София Волгина

Век Екатерины Великой

Я желаю и хочу лишь блага той стране, в кою привел меня Господь; Он мне в том свидетель. Слава страны – создает мою славу. Вот мое правило: я буду счастлива, если мои мысли могут тому способствовать.

Тот, кто не уважает заслуг, не имеет их сам; кто не ищет заслуг и кто их не открывает, недостоин и не способен царствовать.

Екатерина Вторая

Российская императрица, Елизавета Петровна, покойно сидела на узком диване, обитом штофом с золотыми набивными разводами, вместе со своим племянником, наследником престола. Они внимательно разглядывали портрет французского художника Пэна, изобразившего юную прусскую принцессу с длинным именем – София-Фредерика Августа. Елизавета раздумывала над кандидатурой будущей невесты Великого князя Петра Федоровича, обсудила ее со своим фаворитом, Алексеем Григорьевичем Разумовским и своей близкой подругой, Маврой Егоровной Шуваловой. Шустрая и умная, та быстро все расставила на свои места, толково рассудив, что к чему, и Елизавета еще накануне легко приняла единственно верное решение. Без всякого сомнения, принцесса Цербстская более других подошла бы в жены ее племяннику, Чертушке – как она его называла вслед за своей двоюродной сестрой, покойной императрицей Анной Иоанновной. Та же прозвала его так, поскольку считала его, еще ребенка, главным своим соперником в престолонаследии – его, но не Елизавету, дщерь Петра Великого. И очень просчиталась!

Вопреки желанию тетки-императрицы, цесаревна Елизавета Петровна заполучила корону своего великого отца, свергнув с престола младенца-императора Иоанна Антоновича. Будучи бездетной, она вызвала из Голштинии Чертушку, сына своей покойной сестры, Анны Петровны, внука Петра Великого, и провозгласила его наследником. Более никто не станет строить козни и искать пути свергнуть ее – в пользу хотя бы и Чертушки. К сожалению, внук Великого Петра ничем не блистал: ни внешностью, ни знаниями, ни обхождением. Обучением его теперь занимался приставленный к нему профессор, Якоб Штелин, считавший пятнадцатилетнего Петра вполне способным учеником. Профессор пенял на прежнего воспитателя, шведа Брюммера, он держал принца в ежовых рукавицах, был груб и не скупился на наказания – вплоть до стояния на коленях на горохе. Елизавете же не верилось, что таковая строгость могла привести к разительной необразованности племянника. Впрочем, он вполне прилично играет на скрипке – в подражание своему идолу, прусскому королю Фридриху, любителю музыки Генделя. Говорят, сидя в своем великолепном дворце Сан-Суси, он сам сочиняет и исполняет на флейте сонаты.

Императрица представила себе немолодого прусского короля, плотного, ростом чуть выше ее плеча, наигрывающего романтическую мелодию – как он глядит через окно отрешенным взглядом на фонтаны и лужайки, притом зорко видит все, что происходит в парке с геометрической строгостью рядов часто посаженных деревьев его, остриженных в виде шаров, кубов и пирамид, где в аллеях можно заблудиться, как в лабиринтах. Интересно, о чем думает в такие моменты любитель музыки, воинственный горбоносый Фриц? Слава Богу, себя Елизавета не обременяла подобными музыкальными упражнениями. Ей хватало того, что она не сводила глаз с самой себя, самой красивой, на ее взгляд, монархини всех времен и народов.

Ах, как любит она все красивое! Все восторгаются дворцом Фридриха. Она же построит во сто крат лучше! Не подобает властительнице земель от Балтийского моря до Тихого океана кому-то хоть в чем-то уступать. Его Сан-Суси близко не сравнится с творением, кое выстроят в Петербурге – так, по крайней мере, клятвенно обещал архитектор, итальянец Растрелли. Елизавета пристально всмотрелась в зеркало в ажурном серебряном обрамлении. Вздохнула и отвела взгляд, вспомнив, что, к сожалению, племянник и лицом не красавец, и здоровьем слаб. Так что все другие невесты, и французская, и саксонская принцессы, и дочь польского и сестра прусского королей, не подошли бы внуку Петра Великого. Ему надобна попроще и не из богатых. Не мешало бы, пожалуй, поблагодарить прусского посла Мардефельда, французского дипломата Шетарди и ее приближенного, лейб-доктора Лестока, что они подсуетились с кандидатурой юной Цербстской принцессы. Кто и был бы против, но только не она, государыня Елизавета Петровна. Девица, на ее вкус, и в самом деле, была хороша по всем статьям, тем паче, что родная племянница милому ее сердцу покойному жениху Карлу-Августу Голштинскому. Вестимо, шестнадцатилетняя саксонская принцесса такожде бы подошла. Брак с ней, как говорит канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, объединил бы с Россией пол-Европы. Но слишком многие противятся оному союзу, и особенно прусский король Фридрих Второй – а то с какой бы стати он так быстро сообразил прислать портрет принцессы Ангальт-Цербстской? Специально отправил дядю принцессы, принца Голштинского, с портретом. Надо отдать Фридриху должное – своей выгоды он никогда не упустит. Да и его посланник Мардефельд не из тех, кто дремлет, когда дело того требует. Непонятно, почему ее канцлер Алексей Бестужев так его недолюбливает? Вот и дело с выбором принцессы пришлось провести без его ведома, напрямую через воспитателя наследника, Брюммера, он хорошо был знаком с матерью принцессы Софии, герцогиней Иоганной-Елизаветой.

Государыня снова и снова вглядывалась в черты лица четырнадцатилетней немецкой принцессы, племянницы незабвенного Карла, покойного своего жениха. Нет, принцесса Цербстская совсем не похожа на своего дядю. Но лицо вполне приятное, не надменное. Скорее ангельское. Глаза смотрят открыто и скромно.

– Ну как она тебе, Петя? – осторожно спросила племянника.

Великий князь отставил портрет подальше от себя. Прищурился, молча посмотрел с минуту, затем передал его назад тетке, ответил с еле скрываемым безразличием:

– Кажется, милое лицо, коли художник, конечно, не приукрасил. Немки обычно не блистают красотой.

Императрица облегченно вздохнула.

– Портрет прислал сам король Фридрих, твой кумир. Не думаю, что он станет хитрить с портретом. Тем паче, что сие легко выяснить.

– Согласен. Он не из тех людей. Человек он благородный, прямой и честный.

Петр разговаривал, перемежая русский и немецкий, понеже за два года пребывания в России с трудом говорил на новом и трудном для него языке.

Елизавета обняла его за плечи.

– Ну, так что, вызываем принцессу сюда, в Петербург? Здесь ты с ней познакомишься, посмотришь, какова она. А коли не понравится она нам – отправим назад. Попытка не пытка.

– Делайте, тетушка, как сочтете нужным, – с деланной беспечностью согласился Великий князь, поигрывая эфесом шпаги и рассматривая, как под переменчивым светом солнечных лучей играют драгоценные камни. – Как всегда, полагаюсь на ваше усмотрение, – добавил он, демонстрируя почтительность.

– Правильно, Петруша, сегодня же прикажу обер-гофмаршалу Брюммеру отправить приглашение семейству герцога Ангальт-Цербстского, – обрадовалась тетка, прижав его к себе крепкой рукой. – Плохого я тебе не желаю, сам, чаю, изволил уж понять. Ты ж моя родная кровь, а своя рубашка всегда ближе к телу. А то ужели стал бы ты наследником огромного государства Российского?

– Премного благодарен, матушка – государыня!

Петр склонился, поцеловал протянутую ему пухлую ручку. Государыня ласково погладила его голову, покрытую белым пудренным париком.

На следующее же утро в Пруссию, в город Штеттин, был отправлен гонец с секретной эстафетой.

* * *

Генерал от инфантерии, герцог Христиан-Август Ангальт-Цербстский, заложив руки за спину, взволнованно вымерял по комнате шаги, наставляя старшую дочь. Тупей – косичка пышного парика, повязанная бантом из черной атласной ленты – нервно дергалась при каждом его развороте в обратную сторону. Ему не нравилась поспешность, с коей его жена и дочь должны были отбыть в Россию, хотя бы и по указанию его обожаемого короля Фридриха, и по приглашению российской императрицы Елизаветы Первой, что более напоминало приказ. Он не верил в успешность предприятия, которым так рьяно и увлеченно занималась его взбалмошная жена, посчитавшая, что сия поездка – прекрасный шанс удачно выдать замуж их совсем еще юную дочь, Софию-Фредерику Августу.

– Ты едешь в полудикую страну, – говорил он дочери, – где крестьяне – это рабы господ – помещиков. Понимаешь, что такое рабы? – остановившись рядом с ней, вопросил генерал, постаравшись скрыть непрошенный внутренний гнев. На что Софикхен бодро и без запинки, как на экзамене, ответила:

– Это когда одни люди зависят от других людей. Они не могут ничего без их разрешения.

Отец выжидающе посмотрел на дочь – дескать, ну, продолжай… Дочь не замедлила дополнить свои умозаключения:

– Рабы работают на других, а сами очень бедные, потому как на себя работать не остается сил и времени.

– Сие главное: рабы работают не на себя, а на хозяев, владельцев земель. И сие очень-очень плохо, потому как несправедливо, – отец осуждающе покачал головой и снова принялся вымерять помещение.

Софикхен (кратко ласкательно – Фикхен, или еще проще – Фике), следила за ним внимательными быстрыми глазами, поворачиваясь на месте вслед за ним.

– Но, – Христиан-Август паки остановился, поднял указательный палец вверх, – се огромная страна, пусть населения не так уж и много, кажется, около восемнадцати миллионов – как во Франции, которая во много раз меньше Русланда.

– Во сколько раз? – полюбопытствовала Фикхен.

– Ну, возможно, в десять раз, – неуверенно ответил отец.

– Сие значит, что ежели сложить десять Франций, то получится одна Россия, – удивленно подняв брови, заключила дочь.

– Примерно так.

Прекратив свое гулкое хождение около дочери, Христиан-Август сел в кресло, ласково погладил голову подсевшей рядом Фике.

– Очень большая страна! Как же можно управлять такой громадиной? – искренне удивилась Софикхен.

– Я сам не понимаю, – удрученно ответил отец.

Ему не нравилось, что ему строго запретили сопровождать жену и дочь за пределы страны, понеже само прибытие их в Россию не должно было афишироваться.

– Ну, что тебе еще сказать, Фике? – Немного помешкав, Христиан – Август обнял дочь за плечи, спрятав глаза. – Голштинский принц Карл Петер Ульрих, ныне наследник Российской короны – вероятный будущий твой супруг.

Отец отстранился и бросил быстрый взгляд на дочь, пытаясь уловить ее реакцию на известие. Но выражение ее лица, казалось, совершенно не изменилась. Генерал отвел глаза и продолжил:

– У него были хорошие родители. Отец его закончил Рыцарскую академию в Берлине. Бабушка, мать отца, очень родовита. К сожалению, мать свою, Анну Петровну, дочь русского императора Петра Первого, принц Петер Ульрих потерял спустя два месяца после рождения.

Фикхен широко раскрыла глаза.

– Почему? Что случилось?

– Она простудилась, разглядывая на балконе фейерверки в честь рождения сына. Была зима – он родился в феврале, почти на год раньше тебя. Я, кстати, видел герцогиню Анну сам на том балконе в первый и, как оказалось, в последний раз.

– Бедная-бедная мама Петера! – опечалилась София и плотнее прижалась к отцу. – А она красивая была?

Отец помолчал, глядя в пространство прямо перед собой, словно бы восстанавливая образ однажды увиденной им герцогини. Беспристрастно, но смягчившимся голосом он продолжил:

– Красивая брюнетка, похожа на отца. Говорят, была она очень добра, и герцог Голштейн-Готторпский Карл Фридрих, двоюродный брат твоей матушки, почитал свою супругу Анну Петровну, любимую дочь русского императора Петра, хоть и отличался герцог характером ревнивым и неуравновешенным. Говорили, что жена его очень тосковала по своим родителям и сестре, нынешней российской императрице. – Отец выдержал выразительную паузу, как бы давая Фикхен время воспринять всю значимость сказанного. Кашлянув, он продолжил:

– После смерти супруги Карл Фридрих даже учредил в ее честь орден Святой Анны трех степеней. Сам орден был назван по имени праведной Анны, матери Святой Марии. К сожалению, Карл Голштинский пережил жену всего лишь на десять лет. Теперь орденом Святой Анны может награждать его сын, Ульрих Петер. Он принял православие, и в России его именуют Великим князем Петром Федоровичем.

– Так Петер сирота?

– Круглый сирота. Единственная родственница его – тетка, императрица России Елизавета Петровна.

Генерал, замешкавшись, вновь замолчал и просительно посмотрел на дочь:

– Ежели тетка наследника, императрица Елизавета, будет требовать сменить наше лютеранство на православие, Фике, я тебе еще раз напоминаю наш последний разговор: не соглашайся, очень тебя прошу. Коли ты нужна им, то и без православной веры согласятся заключить брак.

София согласно кивнула головой. Ей очень хотелось обнять и поцеловать отца, но не решилась: слишком был серьезен и расстроен.

– Даже Петр Великий разрешил жене своего сына, Шарлотте, остаться лютеранкой.

– Конечно, папочка, ни за что не поменяю нашу веру… Как жаль, что вы не едете с нами!.. Как бы я сего хотела.

– Да, жаль, – рассеянно проговорил отец. – Фикхен, я очень надеюсь на твое благоразумие. Ты должна почтительнейшим образом относиться и к императрице, и Великому князю, и к царедворцам. Держать себя осторожно и с достоинством, уклоняться от участия в политических делах, не заступаться ни за кого, действовать осмотрительно. Я очень надеюсь, дочь!

София не удержалась: крепко обняла отца.

– Не беспокойся, папа, я сделаю все как надо. Не беспокойся.

Отец погладил ее по спине и, неловко чмокнув Фике где-то около виска, поднялся, сухо кашлянув, и быстро вышел из комнаты.

Мрачные мысли одолевали его: он раздумывал о возможных последствиях неожиданной поездки дочери и жены инкогнито под фамилией Рейнбек, графини Рейнбек. Не давала покоя мысль: почему именно его дочери надо ехать Бог весть куда? Почему не принцесса Мекленбург-Шверинская, или Шлезвиг-Гольштейнская, или Саксен-Готская, к примеру. Все они тоже были на выданье. Бедная-бедная дочь! Одна, без семьи, в чужих краях, почти без денег.

Дабы не привлекать внимания, русская императрица пожаловала им лишь десять тысяч талеров на путевые расходы до Риги, а там, как им обещали, они уже ни в чем не будут нуждаться. Что ж, и на том спасибо!

* * *

После утомительной проповеди домашнего пастора с наставлениями в добрый путь София-Фредерика как-то легко распрощалась со всеми близкими, даже с младшим братом и двухлетней сестренкой. С удовольствием и облегчением попрощалась с французом Лораном, учителем чистописания, учителем музыки Рэлигом, танцмейстером Пэраром и другими. Единственной, с кем не хотелось расставаться, была ее строгая, но добрая гувернантка, француженка Элизабет Кардель. Mutter Иоганна часто пеняла дочери на ее якобы некрасивость, и София в слезах жаловалась на сие гувернантке. Mademoiselle Кардель уверила воспитанницу, что у нее вполне приятная внешность, но, главное, убедила ее в том, что, конечно, красота обращает на себя внимание – однако еще более привлекает людей обаяние и внутреннее богатство души. Только над ее совершенствованием надобно много работать.

– У тебя все получится, – говорила гувернантка, ласково поглаживая склоненную на ее колени голову Фике. – Недаром тебе монах предсказал стать монархиней. И ты станешь ею, не сомневайся: в тебе нет главного зла – зависти и лени. А терпение и труд всегда приносят большие дивиденды. Ничего не бойся, ничего не проси, не доверяй всем подряд – и все у тебя будет хорошо.

После порывистых взаимных объятий она отстранилась от юной фройляйн со словами:

– Прощай, родная моя. Надеюсь, ты меня не забудешь.

Как можно забыть Бабетту Кардель! София зябко повела плечами, укуталась плотнее в мягкую пуховую шаль. Никогда, никогда она ее не забудет. Во многом именно благодаря ей София научилась искусству обаяния. Прощаясь с гувернанткой в ее комнате, принцесса перебрала все книги, которые та разрешала читать без ведома родителей. Огромное ей спасибо за то, что она ввела ее в книжный мир Мольера, Расина, Корнеля, где она смогла узнать так много о жизни, о любви и ненависти, добре и зле, счастье и несчастье, красоте и уродстве – и многом другом. Еще она была обязана Баббете тем, что та искренне ее любила. София чувствовала сие всем своим детским сердцем. Она еще раз крепко прижалась к своей гувернантке. Заметив в глазах мадемуазель Кардель слезы, София громко расплакалась и выбежала из комнаты. Mutter требовала поторопиться: пора было ехать. Утирая глаза, унимая всхлипывания, София приняла решение при первой же возможности отослать своей любимой гувернантке какой-нибудь стоящий подарок. Обнявшись со всеми провожающими в последний раз, особенно крепко – с любимым дядей Людвигом, братом отца, София-Фредерика чинно села в карету вслед за отцом и матерью. За ними ехали еще три повозки с сопровождающими их лицами и, конечно же, необходимой поклажей.

Выехали в ночь на десятое января. На дворе начинался 1744 год, столь судьбоносный не только для маленькой немецкой принцессы, но, как оказалось, и для огромной, пока неизвестной ей России. Ехала София туда с удивительно огромным для юной девочки желанием. Немудрено! Ей часто приходилось разъезжать вместе с непоседливой матерью по городам и весям Пруссии, навещая родственников, таких же бедных, но гордых, как и ее семья Ангальт-Цербстских. Теперь же, по словам матери, они ехали к веселой и доброй императрице Эльзе, двор коей соперничает с французским Версалем! Ее, возможно, будущую супругу наследника престола российского, ожидает роскошь: и собольи шубы, и золото, и бриллианты, и все на свете. Есть будет, как говорит Mutter, с серебряных и даже золотых блюд! Россия! Хоть се и варварская страна, но там проживают сотни и тысячи переехавших туда немцев! Ах, колико всего интересного ее ждет впереди! Надобно денно и нощно благодарить Бога за такую милость. Сердце Софии билось чаще, когда она задумывалась о своих перспективах.

Король Фридрих ждал их в Потсдаме. Они прибыли туда вечером одиннадцатого января. Их встретил первый министр короля, граф Подевильс, и отвел в кабинет Фридриха. Король удостоил их двухчасовой беседой, где, в основном, наставлял юную фройляйн в том, как правильно вести себя при русском дворе, дабы суметь завоевать расположение царственных особ. Монарх вполне прозрачно намекнул принцессе, что от ее разумности зависит процветание ее родины, благополучие семьи, ее собственное счастье и его к ней благоволение. Он обещал пристально следить за ее успехами и в случае надобности связаться с ней. Когда Софикхен с отцом отправились спать, король продолжил беседу с герцогиней.

– Императрица Елизавета очень хорошо относится к вашей семье. Мы знаем, что она до сих пор помнит своего жениха, вашего брата. Вот почему я предложил кандидатуру вашей дочери, герцогиня.

– Но ведь Софикхен так молода…

– Я слышал, что дочь ваша, несмотря на юный возраст, имеет достойный, стойкий характер, умна и находчива. Надеюсь, она сумеет понравиться наследнику русского престола и в будущем сможет влиять на него с наибольшей пользой для нашей любимой Пруссии.

Герцогиня кивнула головой.

– Она постарается, Ваше Величество. Я буду ей помогать во всем.

Король одарил ее довольным взглядом и продолжил свою мысль:

– Поверьте, уважаемая герцогиня, мы сделали все возможное, дабы русский двор заинтересовался Софией-Августой. Уж очень сей ненавистник Пруссии, канцлер Бестужев, настаивал на кандидатуре польской принцессы. Чего не хватало! – король бросил недовольный взгляд в окно, выходившую на южную сторону, по направлению враждебной страны. – Нам Польша как комок в горле! Из-за нее мы не можем двигаться на восток.

– Я знаю, Ваше Величество, у вас великие планы по объединению германских земель!

Король сделал вид, что не расслышал реплики, но вновь посмотрел на герцогиню весьма благосклонно.

– Я рекомендую вам оставаться при дочери как можно дольше, – назидательно произнес он, – дабы помочь ей привыкнуть к новой обстановке среди незнакомых людей. И вы, герцогиня, должны суметь переломить ход политики в России. Россия должна стать нашей союзницей в объединении разрозненных земель наших княжеств, королевств и герцогств. Кроме того, нам нужны солдаты царицы Елизаветы. Для сего в первую очередь необходимо убрать канцлера Бестужева. В конце концов нужно будет добиться раздела Польши. Ещё мой дед предлагал Петру Первому, но он сослался на то, что сие было бы противно Богу. – Король коротко хохотнул. – Слава Богу, для меня подобное препятствием не является. Надеюсь, герцогиня, с вашей помощью, с вашим умом, – он пристально и со значением посмотрел ей прямо в глаза, – сей вопрос наконец разрешится.

Король встал из-за своего рабочего стола красного дерева. Протянул руку. Герцогиня хотела поцеловать ее, но Фридрих, опередив ее, коснулся холодными губами дрожащей от волнения руки Иоганны-Елизаветы.

Трепетно попрощавшись с королем, герцогиня счастливо улыбалась сама себе, направляясь к мужу в спальню. Еще бы! Ей поручили задание государственной важности. Нет, она непременно прославится – и ежели не на весь мир, то, во всяком случае, на все немецкие земли!

В Шведте – на – Одере Иоганна и София попрощалась с Христианом-Августом. Улыбающаяся Фикхен выглянула из окна, но увидев сурово сжатые губы отца и неожиданно выступившие на его глазах слезы, замерла. Собственные слезы затушили вспыхнувшую было радость, больно кольнуло в сердце. Когда еще придется увидеться?

Дочь и мать продолжили свое утомительное путешествие к самому северному немецкому городу, Мемелю. Стояли морозы, снега почти не было на всем их пути. Графиню Рейнбек с дочерью встречали на почтовых станциях как обычных путешественников, что означало – часами сидеть вместе со всеми на станции и ждать лошадей. После Мемеля стало еще хуже, не было даже почтовых дворов. Приходилось обращаться к крестьянам, дабы достать лошадей для четырех тяжелых дорожных карет, везших принцесс и их свиту. На случай большого снегопада к каретам были привязаны сани. Двигались очень медленно. В столицу Курляндии, Митаву, приехали в самом конце января, крайне уставшими. Там стоял русский гарнизон, командир коего сделал все возможное, дабы высокие гости могли хорошо отдохнуть. Графиню Рейнбек с дочерью обогрели, накормили, поменяли лошадей и отправили в Ригу. На следующий день их встретили вице-губернатор князь Долгоруков и князь Нарышкин, привезший из Санкт-Петербурга парадную карету для важных гостей. В момент пересечения русской границы, когда проезжали через реку Двину, прогремели пушечные выстрелы. В городскую ратушу въехали под звуки литавр и труб. Лицо Иоганны озарилось сияющей улыбкой, которая не сходила с ее лица на протяжении всей встречи с губернатором города князем Долгоруковым, камергером князем Семеном Нарышкиным и другими представителями города. Герцогиня, восхищаясь окружающей обстановкой, успевала перекинуться парой слов с встречавшими их военными и гражданскими лицами и поминутно обращалась шепотом к дочери:

– Я готова забыть сии три недели ужасной поездки без всяких удобств, они стоили того, чтобы увидеть, как нас встречают! Видишь, часовые у всех дверей, курьеры на всех лестницах, барабанный бой во дворе!

Войдя в отведенные покои в доме губернатора, она воскликнула:

– Какие великолепные меблированные комнаты! Где еще таковое можно встретить? Разве что во Франции… – Иоганна переключилась на воспоминания молодых лет: – Ах, Франция! Вот где я бы хотела жить! Будет у тебя возможность, Фикхен, обязательно побывай в сей очаровательной стране. Какие там красоты, какие кавалеры!

По лицу герцогини блуждала блаженная улыбка, но после последних своих слов она стряхнула ее и строго взглянула на дочь. Та с любопытством посматривала в окно предоставленной им комнаты на втором этаже. Иоганна тоже выглянула, желая узнать, что происходит внизу. У парадного подъезда гарцевали на справных лошадях лейб-кирасиры Его Императорского Высочества, Великого князя Петра Федоровича, которые встречали их у ворот города.

– Мой Бог, колико народу! Какая иллюминация, какая кругом красота, а уж какой почет и уважение! – восторженно восклицала герцогиня. – Ах, Фикхен, ежели тебе удастся стать женой Великого князя, все сие будет сопутствовать всю твою жизнь. Так что постарайся быть умницей во всем, насколько сие возможно. – Она покровительственно посмотрела на дочь и пафосно завершила: – Коли есть у тебя хоть капля материнского ума, сможешь в будущем стать императрицей. А я уж постараюсь тебе помочь. Знай, дочь, ты не одна. Я всегда рядом!

София согласно кивала головой, но не особенно радовалась перспективе пребывания матери около нее. Ладно, полгода, год – но не более. Никак не больше! Да и не должно быть иначе. Mutter уедет: оставлять надолго семью неприлично. У нее есть дом, муж, дети. Так что сильно переживать на сей счет не стоит. Всему свое время. А пока, Mutter, в самом деле, ей нужна – как ребенку, коему много еще надо узнать в новом для него мире.

Князь Долгоруков устроил для них прием в городской ратуше. Ярко освещенные залы заполнились шумной пестрой публикой. Стража, звуки труб, барабанов, придворный этикет, целование рук, великолепие мундиров, дамских туалетов – все сие, конечно, поразило никогда не видевшую подобного принцессу Цербстскую, то и дело вызывая у нее смущенную улыбку. Мать же ее, Иоанна-Елизавета, ощущала некоторое головокружение, потому как все казалось ей волшебным сном. Она часто оглядывалась на дочь – та тоже явно находилась под большим впечатлением. Иногда они встречались глазами и улыбались друг другу. Иоганна всем своим видом выказывала довольство и восхищение, что с ней случалось, по наблюдениям дочери, крайне редко. За роскошным праздничным столом Иоганне стало не до восторгов: она увлеченно занялась стерлядью, ананасами и другими деликатесами. Покончив наконец с десертом, Иоганна, чуть склонив голову к дочери, горячо зашептала:

– Вот она, Фике, Россия. Великая и необычная! Я бы сказала – таинственная. Просто чудо, как нас встречают. И все сие для нас, в честь нас! То ли еще будет! Вставай, подойдем поблагодарим губернатора и его супругу.

Опустив глаза, принцесса София Цербстская поднялась со своего места:

– Ах, маменька, мне даже не по себе! – сдержанно промолвила она.

– Не забывай, Фике, ты принцесса. Возможно, будущая супруга наследника. Так что ты достойна еще и не такого приема. Держись, как королевна. Сие очень важно!

Прямая тонкая фигурка дочери стала еще прямее. София чуть приподняла подбородок.

– Вот! Вот такая поза тебе очень к лицу! – прокомментировала мать. – Мы не богатые, но знатные и гордые. Помни сие, дочь!

Не забыв выпрямить и свою, довольно плотную фигуру, герцогиня вместе с дочерью проследовала к князю Долгорукому.

После короткого отдыха принцессы Ангальт-Цербстские снова пустились в путь. Перед поездкой им преподнесли легкие шубы из роскошных соболей. Посадили их в императорские красные сани, обитые мехом, так что они могли ехать в них лежа во весь рост. Улегшись, счастливые от такого приема, мать и дочь проспали половину дороги из Риги до Санкт-Петербурга. Впереди кортежа их сопровождали конногвардейцы, среди коих выделялся высокий и сухощавый барон Иеронимус Мюнхгаузен, весельчак и правдоискатель. Он немало позабавил высокородных государственных гостей. Позади них следовал отряд Лифляндского полка.

Ехали быстро, по ночной дороге, освещенной бочками с зажженной смолой.

* * *

В начале февраля они прибыли в столицу, где им надлежало провести неделю, дабы за то время принцесса могла сшить себе платья, соответствующие тогдашней русской придворной моде – при дворе носили узорчатые шелка с золотыми и серебряными цветами на светлом фоне. Они изготавливались в Англии и на родине принцессы Софии – в прусском Цербсте, занимавшем второе место в Европе по производству ткани. Двор русской императрицы славился роскошью, достойной Востока. Было известно, что сама государыня имела тысячи платьев и чуть меньше – башмаков! В сие время Елизавета Петровна с придворными находилась в своей любимой Москве. Отъезд государыни перемещал до сотни тысяч человек, но все же в Санкт-Петербурге оставалось еще много придворных и часть дипломатического корпуса. Конечно же посланники – французский маркиз де ла Шетарди и прусский барон Мардефельд – поспешили показаться перед новыми, возможно, в будущем влиятельными, лицами. Оба направились к ним почти одновременно.

Герцогиня Иоганна-Елизавета оказалась среди людей, выказывающих ей почтение и открытую лесть. Два дипломата незаметно соперничали друг перед другом, желая обворожить новоприбывших дам. Герцогиня любезно беседовала, рассыпая остроумные замечания. Она обожала подобную атмосферу – таковую, где она могла и пококетничать, и показать свой блестящий, как ей казалось, ум. Не теряя времени, в отпущенные на отдых часы она принялась устраивать приемы, встречаясь со знатью и высокопоставленными придворными. Через день герцогиня уже отлично была осведомлена, что русский двор разделен на две партии. Во главе одной из них стоял вицеканцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, глава Коллегии иностранных дел, к врагам был непримирим, обладал характером твердым и смелым, никогда не отказывал своим друзьям в помощи. Он стоял за союз Австрии, Саксонии и Англии. Ему противодействовала партия, мечтавшая о союзе Франции и Швеции, возглавляемая французским дипломатом, маркизом Жаком Шетарди, очаровательным кавалером, отличавшимся острым умом, красотой и любезными манерами.

Между делом герцогиня Иоганна давала возможность дочери наблюдать и делать выводы о том, как надобно себя вести, в каких кругах она будет вращаться, какое блестящее положение она сможет занять, ежели станет членом императорской фамилии.

* * *

В Москву, где во дворце графа Головина их ждала императрица, они гнали во весь опор. Принцессу Цербстскую и ее мать сопровождала огромная свита, включавшая отряд лейб-кирасир Его Императорского Высочества, шталмейстеров, офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, метрдотелей, кондитеров, поваров и их помощников, фурьеров и конюхов. Сани, которые им предоставили на сей раз, и от коих принцесса-мать осталась в восторге, принадлежавшие самой императрице, были ярко-красного цвета, украшены серебром, опушены куньим мехом, устланы шелковыми матрасами и такими же одеялами. Принцессы мать и дочь Цербстские, разодетые в преподнесенные им в Петербурге роскошные шубы, ехали весьма быстро и комфортно. Последние версты с последней заставы они летели, как на крыльях, в повозке, запряженной шестнадцатью лошадьми. Придумал такие санные упряжки Петр Первый: любил русский царь быструю езду! В Санкт-Петербурге им объявили, что надобно им успеть ко дню рождения Великого князя Петра Федоровича. Посему ехали день и ночь на такой скорости, что дух захватывало – спешили успеть к десятому февраля. Не обошлось без приключения: по дороге на одном из поворотов зацепили угол крестьянской избы. Один из сопровождавших был сбит и оставлен тамошним лекарям. Сама повозка чудом не перевернулась – при сем принцесса Цербстская даже не проснулась, а герцогиня изрядно ушиблась. Однако к дому графа Головина, где пребывала Ея Величество императрица Елизавета, прибыли к установленному времени. Вечерело. Москву изрядно замело снегом. Принцессы еле успевали вертеть головой, разглядывая золоченые купола церквей, деревянные дома, бородатых прохожих в длиннополых шубах и полушубках, высоких шапках, – все совсем не такое, как в их родной Пруссии. Иоганна успела выведать у прусского посланника, барона Акселя фон Мардефельда, что императрица предпочитала Петербургу Москву, а паче всего обожала свое родное село Коломенское.

Принцесса София-Фредерика Августа с матерью еще не успели по приезду сбросить с себя тяжелые шубы, как пред ними предстал наследник трона, Петр Федорович, в парадном мундире со шпагой, эфес коей украшали драгоценные камни. Прибывшая вероятная невеста украдкой оглядела жениха снизу доверху. Отметила, что все в нем вполне прилично – кроме, пожалуй, слишком бледного лица.

Великий князь поведал, что был в таком нетерпении увидеть их, что не удержался – и вот он перед ними. Он любезно поцеловал обеим руки.

– Весьма, весьма рад вас видеть, – воскликнул он на родном немецком, щелкнув каблуками и бряцнув шпагой.

– Вы крайне любезны, Ваше Высочество, – почему-то на французском ответила ему польщенная герцогиня. – Мы тоже рады вас видеть.

Учтиво сделав реверанс, София сказала, сдерживая волнение:

– Рада вас видеть, Ваше Высочество, и поздравляю с днем рождения!

Иоганна тут же поправила дочь, мило улыбаясь:

– Мы обе поздравляем вас, Ваше Высочество, и пусть Господь поможет вам во всем!

Петр Федорович даже зарумянился, вежливо и с благодарностью поклонился.

– Как хорошо, что вы успели! Будет дан отменный обед и бал.

Глаза наследника оживленно и довольно бесцеремонно разглядывали юную принцессу. Расхаживая около прибывших, он не переставал радостно рассказывать о предстоящем празднике и встрече с императрицей. Наконец он остановился перед Софией.

– Вы так похожи на ваше изображение, сделанное французом Пэном! Очень милый портрет.

– Спасибо, Ваше Высочество. А я вас помню еще со встречи в городе Эйтине.

Петр Федорович наклонил голову, соображая, когда сие было.

– Тогда наши родственники собрались по поводу…

Иоганна мило перебила ее:

– Сие имело место в 1739 году. Мы встречались там с нашими дорогими родственниками, и вас там впервые нам всем представили. Софикхен было десять лет, а вам одиннадцать.

– Ах да, – наследник картинно хлопнул себя по лбу, – Эйтин! Как я мог забыть ту встречу! Помню-помню: там присутствовала какая-то девочка. Это были вы?

София весело кивнула головой.

Иоганна не преминула отметить:

– Ваше Высочество, вы ведь знаете, в каком мы родстве. Вы, Петер Карл Ульрих Голштинский – сын двоюродного брата моей покойной матушки. А я – урожденная принцесса Иоганна-Елизавета Голштейн-Готторпская – ваша двоюродная тетка. Так что вы с Софикхен – троюродные брат и сестра.

Петр Федорович широко улыбнулся:

– Вот видите, постепенно все мы, родственники, соберемся сюда, под крылышко моей родной тети Эльзы.

– Какая у вас, князь, необычная судьба! Вы, можно сказать, единственный внук двух великих полководцев, правителей сильнейших государств, когда-то воевавших друг против друга. Карл и Петр!

– Да, и вот он я, их единственный внук, вы правы. Ношу их имена: я и Карл, я и Петер. А ведь мог стать королем Швеции. Но, как известно, когда матушка моя, Анна Петровна, – он многозначительно посмотрел на своих слушательниц, – выходила замуж за моего отца, Карла-Фридриха Голштейн-Готторпского, одним из требований моего деда Петра стало то, что первый же внук должон будет вернуться в Россию как наследник трона. Я здесь уже около двух лет. Большой двор – вокруг тетушки государыни Елизаветы, а мой же – Малый – находится в Ораниенбауме, недалеко от Санкт-Петербурга. Надеюсь вам, принцесса, там понравится, – обратился он к Софии. – И вы, тетушка, тоже полюбуетесь на него.

Уже почти освоившаяся, герцогиня, согревшись, поправляла оборки рукавов и тщательно разбирала складки своего парадного бледнозеленого платья. Бегло взглянув на дочь, велела ей оправить прическу. София-Фредерика встала перед зеркалом.

– Конечно, принц, конечно, с превеликим удовольствием осмотрим все ваши любимые места, – пообещала герцогиня. Она еще раз придирчиво оглядела себя и дочь и, решив, что все в порядке, спросила:

– Ваше Высочество, не пора ли нам встретиться с императрицей? Я вижу – в дверях нас ждут, и довольно нетерпеливо.

Петр, оглянувшись на дверь, заторопился.

– Принцесса, ваша прическа выглядит прекрасно, – сказал он. – Давайте уже пойдем, я вас провожу к государыне.

Они вошли в залу, где с двух сторон, в виде живого коридора, стояли в два ряда в роскошных платьях фрейлины императрицы, а за ними, словно бы спрятавшись, наблюдала за гостьями сама государыня Елизавета. Обе принцессы, мать и дочь, склонились в поклоне. Фрейлины расступились, и императрица Елизавета быстрым легким шагом приблизилась к ним. Обе гостьи завороженно смотрели на приближающуюся красавицу-императрицу, одетую в платье изысканного покроя, подобного коему принцессы никогда не видели прежде. Поприветствовав и сердечно обняв, императрица поцеловала их в щеки троекратно. Несколько пристально взглянув на герцогиню, она слегка побледнела и, пригласив явиться через полчаса на обед, удалилась скорым шагом.

Иоганна, склонив голову к дочери, гордо зашептала:

– Вот видишь, я предупреждала тебя, что увидев, как я похожа на брата, императрица расчувствуется. Заметила? Она чуть не расплакалась. Видно, вспомнила Карла, своего жениха.

Иоганна все нашептывала и нашептывала дочери, не переставая, но не забывала и мило улыбаться фрейлинам. С дюжиной из них она уже успела познакомиться, не забывая тихо наставлять свою дочь:

– Запоминай имена фрейлин, се немаловажная деталь для твоей успешной будущей жизни.

София смущенно кланялась и, стараясь запомнить их имена, повторяла про себя: «Балк Мария Павловна, Балк Матрена Павловна, Гендрикова Марфа Симоновна, Гендрикова Варвара Ивановна, Гендрикова Екатерина Ивановна, Ефимовская Елизавета Осиповна, Каро Екатерина Алексеевна, Менгден Мария Аврора, Разумовская Авдотья Даниловна, Репнина Прасковья Васильевна, Салтыкова Анна Васильевна, Татищева Анна Алексеевна, Шувалова Мавра Егоровна, Скавронская Анна Карловна, Нарышкина Анастасия Михайловна.

Боже! Разве возможно запомнить эти имена и фамилии. Язык можно сломать! Какие они все разные, как на подбор красивые, и, кажется, добросердечные».

* * *

Как было намечено, на следующий день после первого приема при дворе императрицы Елизаветы, по просьбе Великого князя принцессу Ангальт-Цербстскую и ее мать произвели в кавалерственные дамы ордена Святой Екатерины. Наследник надел на принцессу широкую голубую ленту через правое плечо, так что сама звезда оказалась на левой стороне груди. Обе дамы сразу похорошели. Глаза Софии-Фредерики Августы засияли ослепительно, она с трудом сдерживала счастливую улыбку и желание расцеловать Великого князя, а лучше саму императрицу. Коль скоро внешне наследник произвел на принцессу Ангальт-Цербстскую не самое приятное впечатление, то совсем по-другому она смотрела на императрицу Елизавету. Точнее сказать, она в нее сразу по-девичьи влюбилась. И дело было не в ее величии, хотя сие тоже производило впечатление, но именно внешность государыни стала предметом ее обожания.

Как позже выяснила вездесущая и всеведущая мать принцессы, Иоганна-Елизавета, после смерти своего желанного жениха Карла цесаревна Елизавета завела себе фаворита, Алексея Разумовского, который был человеком из народа, точнее – свинопасом из Украйны. Он обладал сильным музыкальным голосом, пел в церкви на клиросе, где его и заметила тогда еще цесаревна Елизавета. Но видимо, прежнего жениха – своего покойного принца Карла-Августа Голштинского – Елизавета не забывала. Герцогиня Иоганна, сестра принца Карла Голштинского и мать принцессы Цербстской, при любом возможном случае обращала внимание на то, что выбор императрицы Елизаветы пал на ее дочь исключительно потому, что русская государыня никак не могла забыть ее старшего брата, Карла.

По дороге в Россию, кроме бесконечных нравоучений по поводу того, как надо себя держать с императрицей и наследником, принцесса-мать рассказала своей дочери и кое-что из биографии русской государыни. Она поведала, что незаконно отстраненная от трона, дочь Петра ждала своей короны шестнадцать лет. Теперь она правила уже третий год. Больше всего удивило принцессу то, что Елизавета Петровна взошла на трон не как положено по закону наследования, а благодаря гвардейским частям армии, которые помнили любимого императора Петра Первого, ее отца. София не слышала, чтоб в других странах троном мог завладеть незаконный наследник.

Она искренне пожалела русскую императрицу, кою столько лет держали вдали от престола. Как непросто было дочери столь великого отца жить в ожидании, сомнениях, страхе…

Русская монархиня показалась ей верхом совершенства, почти божеством, учитывая, с каким величием она держала себя, какие туалеты надевала, и какие царедворцы ее окружали. Блеск одежд сановников и мундиров высокопоставленных офицеров мог ослепить любого, тем более молоденькую принцессу захудалого немецкого княжества. Юная принцесса сразу отметила очень живые серые глаза Елизаветы, пухлые губы и ровные зубы, а главное, сердечную улыбку и звонкий беззаботный смех. И высокий рост, и царственную осанку!.. Софии во что бы то ни стало захотелось стать такой же. Даже лучше – ежели получится. После встречи с царицей оставшись наедине с собой, она долго разглядывала себя в зеркало и пришла к заключению, что ей не стать такой красавицей, но она может стать другой, не менее привлекательной. Но как? Оное «как» не давало ей покоя несколько дней. Ведь фигура у нее не столь пышная, а рост не такой высокий. С другой стороны, быть может, сие не так уж и плохо: она держится еще прямее, чем императрица, спасибо железному корсажу, который ей пришлось носить целый год после ушиба спины. Сейчас она тонка, но со временем и у нее появятся формы, не вечно же ей ходить в девицах. Коли будет похожа на мать, то лучшей фигуры ей и не надобно. Прекрасные волосы императрицы были пепельного цвета, а у нее же – темно-каштанового, но тоже густые и послушные. Чем недовольна осталась юная принцесса, так это своими губами. На ее взгляд, они были недостаточно пухлыми по сравнению с Елизаветинскими. Но и здесь Элизабет Кардель убедила ее когда-то, что губки бантиком – далеко не всё для девушки, и учила красиво улыбаться – точнее, умению обаять улыбкой, одновременно улыбаясь и глазами, излучая внутренний свет. Глаза на лице – главное. Тем паче, что Бог наградил ее глазами крупными, серо-голубыми. Благодаря своей гувернантке к своим четырнадцати годам София овладела искусством улыбки. Самое главное, что из ее глаз никогда не пропадал блеск, и от сего они казались чуть влажными, обворожительными. Блестящие искры в ее глазах словно бы зажигали свет в глазах собеседников. Они не могли не ответить ей улыбкой, в каком бы плохом настроении ни находились.

* * *

Принцесса была вне себя от радости, когда императрица подарила ей отрезы материи для новых платьев и изумительные украшения, о коих она даже и не помышляла. Иоганна-Елизавета тоже получила подарки, но она, как часто сие случалось, осталась ими не совсем довольна. Ей показалось, что дочери досталось намного больше. София, как могла, успокоила ее, отдав колье, понравившееся матери паче других. Оно и Софикхен весьма нравилось, но что поделаешь: Mutter иначе не успокоишь. Через несколько дней, надев на себя роскошное новое платье, София почувствовала себя принцессой в полной мере. С трудом отрываясь от зеркала, она вновь принималась разглядывать свои украшения. В голове носились новые покрои двух других платьев, которые она собиралась заказать на следующей неделе, в то время как уже через день ей будет готово еще одно. Принцесса счастливо жмурила глаза, кружилась по комнате, прижав к сердцу руки. Будущее рисовалось ей в самых радужных цветах. Как ей все здесь нравилось! Как хороши и обходительны были фрейлины, пажи, дежурившие во дворце офицеры. Бал в честь дня рождения наследника стал для нее настоящим восторгом. Музыка, танцующие пары, оголенные прекрасные плечи дам, великолепные кавалеры, отблеск свечей на канделябрах в огромных зеркалах залов. Сказка, воплощенная в жизнь!

Самое главное, что давление матери уменьшилось заметно. Принцессе едва верилось, что когда-нибудь она избавится от ее назойливых поучений и станет самостоятельной. Ради одного этого она готова была выйти замуж даже за самого уродливого принца на свете! Софии хотелось скорее освоиться на новом месте, привыкнуть к Великому князю, государыне. Как же плохо не понимать чужую речь и как жаль, что не все знают немецкий язык…

Оказавшись среди незнакомой ей обстановки, без подруг и друзей, без своей гувернантки, не имея привычки делиться своими переживаниями с матерью, София решила взять себе за правило излагать свои мысли на бумаге, словно бы разговаривая с кем-то, поверяя ему свои чувства и размышления. Она села за стол, придвинула свою заветную тетрадь, куда она уже записала некоторые свои мысли и главные события новой жизни. Сдвинув высокие брови, она сосредоточенно задумалась о том, что ей надобно сделать, дабы остаться в России. Взяв перо, вывела своим ровным почерком:

«1. Понравиться Елизавете;

2. Понравиться Петру;

3. Понравиться народу».

Отложив перо, она принялась размышлять, что же надобно делать, дабы достичь цель из оных трех пунктов. Первое, что пришло ей в голову – выучить в короткий срок русский язык, второе – наперекор отцу принять православную веру (уж очень императрица набожна), стараться угодить во всем Петру, наблюдая его нрав и привычки, а такожде изучать народные обычаи.

* * *

Герцогиня Иоганна-Елизавета пока всем оставалась довольна. Их везде встречали, как королев. Она быстро разобралась, кто есть кто при дворе. Старый ее знакомый, гофмейстер Брюммер, занимал здесь довольно видное место, как и Мардефельд, нынешний посланник Фридриха Второго. Конечно, самым влиятельным из них был выходец из Франции, императорский лейб-медик Иоганн-Герман Лесток. Императрица Елизавета переименовала его в Ивана Ивановича. Он, как говорили, был главным среди тех, кто привел Елизавету Петровну к трону. Герцогиня прознала, что Лесток тайно получает гонорары от Людовика XV через французского дипломата герцога де ла Шетарди. Впрочем, Брюммер утверждал, что тот получает их такожде из Швеции и Пруссии. Правители сих государств мечтали сами вместо австрияков и англичан влиять на политику России. Француз Лесток ненавидел канцлера Алексея Петровича Бестужева, поскольку тот мешал ему влиять на государыню Елизавету Петровну. Понятное дело, деньги, получаемые от друзей-дипломатов, необходимо было отработать: во что бы то ни стало развалить союз Австрии и Англии с Россией. Брюммер доложил Иоганне, что в качестве оппозиции канцлеру личный лекарь государыни выдвигает графа Михаила Воронцова, который такожде помогал цесаревне Елизавете три года назад взойти на престол. Конечно, герцогиня Иоганна сразу согласилась помочь устранить Бестужева, как рекомендовал горячо любимый король Фридрих. Слава Богу, судьба Бестужева оказалась решена и без нее. Двор здесь разделился на два лагеря: канцлер Бестужев держался венского, саксонского и английского союза. Оппозиция же – с Иваном Лестоком, Михаилом Воронцовым, графом Александром Румянцевым, генерал-прокурором Никитой Трубецким, принцем Гессен-Гомбургским, возглавляемая французским посланником маркизом де ла Шетарди – не на шутку взялась за канцлера. Герцогине даже не пришлось организовывать заговора для его свержения. И без нее он зрел не по дням, а по часам. Остальные приближенные императрицы: Шуваловы, колебавшиеся на каждом шагу, в том числе обер-егермейстер Алексей Разумовский, фаворит императрицы, всегда придерживался нейтральной стороны. Умнейший граф Бестужев, однако, умел извлечь из всех них пользу, когда ему было необходимо. На самом деле, его единственной серьезной опорой оставался барон Черкасов, непременный секретарь Кабинета императрицы, служивший ещё у Петра Первого. Сей грубый и упрямый человек всегда требовал порядка и справедливости. Императрица Елизавета его очень уважала. Остальные придворные меняли стороны в зависимости от своих интересов.

Герцогиня понимала, что спешить не следует, надобно лавировать и ждать своего часа. Всему свое время. Она успеет внести свой вклад в такое праведное дело! Ведь дождалась же своего часа сама императрица Елизавета Петровна. Никто ее, рожденную вне брака, всерьез и не воспринимал в строгом православном государстве. Однако пришло время для дщери Петра, и она, ранее не верившая в свою звезду, вняла увещеваниям смелого медикуса Лестока, решилась и учинила переворот в свою пользу! Теперь законный император – трехлетний Иоанн Антонович, вместе с матерью, Анной Леопольдовной и ее семьей, в тюрьме, а Елизавета Петровна на троне. Вот что значит отвага, смелость и хорошие друзья!

* * *

Однажды вечером, спустя несколько дней пребывания в России, разговаривая за ужином со всеми на немецком, принцесса Цербстская обратилась к императрице Елизавете Петровне:

– Ваше Величество, мне хотелось бы как можно скорее заговорить на вашем родном языке. Нельзя ли мне дать учителя русского? Я буду прилежной ученицей.

Государыня с удивлением и интересом посмотрела на принцессу. Иоганна-Елизавета слегка поперхнулась от неожиданной просьбы дочери. Все вежливо подождали, пока она откашляется.

– Так прямо сразу быка за рога? – спросила государыня. – Ну-ну… Язык-то наш не легкий. Однако ты молодец, не успела приехать, недели не прошло, а уже захотела на нашем языке заговорить. Весьма похвально с твоей стороны.

– Да, мне нравится, как он звучит. Думаю, мне удастся выучить его, – смущаясь, ответила ей принцесса.

Елизавета недоверчиво усмехнулась, заметив:

– Великий князь двух слов не может связать. Никак не может наш почтенный ученый муж, Исаак Павлович Веселовский, научить его разговаривать на русском.

Великий князь насупился, посмотрел на принцессу исподлобья.

– Не о том ли Веселовском вы изволите говорить, Ваше Величество, коего вы отправляете с грамотой к моему супругу в Штетин о нашем благополучном прибытии? – поинтересовалась герцогиня.

– Нет, то его младший брат, Федор Павлович. Кстати, Исаак Павлович на редкость умный иудей. Он действительный член Коллегии иностранных дел. Обучал меня и мою сестру Анну, твою мать, Петруша, – она весело кивнула племяннику, – французскому языку. Видишь, меня смог научить. В память о его заслугах в своем деле я не отправила его, как всех евреев, за пределы России. Им разрешено селиться токмо в Малороссии. Не хочу видеть убивцев Христа. – Елизавета многозначительно замолчала, посмотрела на племянника. – Вот я легко говорю на чужом языке, а ты, Петр Федорович, никак не заговоришь на языке матери и великого деда.

Наследник невесело отвел глаза.

– Я постараюсь, государыня-тетушка.

– То-то же! Не забывай: без муки нет науки, – сказала она назидательно и снова повернулась к принцессе. – Ну что ж, – она благосклонно кивнула ей, – устремлению твоему я токмо рада. Будет тебе учитель. Посмотрим, как ты сумеешь одолеть русский язык и колико времени тебе понадобится на сие.

София скромно поклонилась, подошла к ручке, поцеловала.

– Благодарю вас, Ваше Величество.

– Не за что пока. Надобно выделить тебе хорошего учителя. Есть у меня один на примете, Ададуров его фамилия. Он совсем недавно издал свою новую книгу по грамматике русского языка, вот как раз и посмотрим на качество его учебника.

* * *

Императрица направила ей в учителя академика Василия Евдокимовича Ададурова. Чуть позже позаботилась и о религиозном воспитании, приказав заняться оным отцу Симеону Теодорскому, дабы подробно ознакомил принцессу с азами православия. Направила ей и учителя танцев, француза Ланге.

Ежедневные уроки с Ададуровым давали свои результаты. Василий Евдокимович неустанно нахваливал принцессу, да и сама София-Фредерика была весьма довольна. Учитель русского языка запрещал ей говорить на немецком и французском – то есть, ей пришлось выражать свои мысли со всеми ошибками на ломаном, но русском языке. На немецком Ададуров не ленился рассказывать недавнюю русскую историю. Она с удовольствием слушала о жизни и деятельности деда Великого князя, российского императора Петра Первого. Через две недели, с помощью Василия Евдокимовича, с интересом читала по слогам маленькую книжицу царя, изданную в 1717 году, «Юности честное зерцало», некоторые пункты коей весьма ее удивили: «Странно, сам царь учит народ не ковырять в носу. Ужели до сей книжицы они сами сего не знали?». Спасибо учителю – он на все ее вопросы давал вполне исчерпывающие ответы, используя немецкий и французский языки. Русская заковыристая грамматика, изложенная в новом учебнике, который издал ее учитель четыре года назад, давалась Софии с большим трудом, что весьма ее расстраивало. Дабы хоть как-то ускорить процесс изучения, она занималась чуть ли не круглосуточно. Даже императрица Елизавета выразила недовольство тем, что та заморила себя неумеренной учебой. Принцесса Цербстская оказалась и в самом деле необычайно прилежной, а главное, очень способной ученицей. Упорство ее поражало преподавателей. Ададуров докладывал государыне, что его ученица уже изрядно понимает и говорит по-русски, а уроки выполняет основательно и ко времени. Императрица ее при случае похвалила. Наследник первые десять дней был очень занят новоприбывшей принцессой, но затем потерял к ней интерес – сразу после той первой похвалы, кою принцесса получила от государыни. Софикхен сразу заметила, что он довольно безразличен к русскому народу, не любит приближенных и ведет себя по-детски. Оказалось, ему нравилось, что она ему троюродная сестра, и, как с родственницей, он может говорить с ней по душам. Тут же Петр поведал ей о своей влюбленности в одну из фрейлин. Принцессу удивило его неразумие и странное рассуждение о многих простых истинах.

Случилось так, что София, начав занятия в середине февраля, к концу марта чуть было не умерла, подхватив воспаление легких после того, как прошлась ночью по холодному полу взять со стола учебник русского языка и повторить урок к предстоящему занятию. Принцесса лежала с температурой в горячке несколько дней, пребывая между жизнью и смертью. Герцогиня Иоганна-Елизавета страшно испугалась, посчитав, что дочь заболела оспой, как когда-то ее старший брат, жених Елизаветы Петровны. Герцогиня кричала на окружающих, особливо на медику сов, которые ничего не могли сделать. Определили, что принцесса хворала воспалением легких или, возможно, плевритом. Хотели пустить кровь, но мать категорически запретила, тем самым вызвав неприязнь у всех, кто хоть что-то пытался сделать, дабы ослабить страдания принцессы. Как на беду, самой императрицы, Елизаветы Петровны, в столице не было – уехала на богомолье в Троицкий монастырь. Появилась она, вместе со своим личным доктором Лестоком, токмо через пять дней, когда больная уже лежала в полном беспамятстве, стоная из-за боли в боку. Герцогине Иоганне не нравилось, что дочь не имела терпения сносить боль. Императрица кинулась к принцессе, но взглянув на сильно похудевшее бледное лицо, с обметанными губами, она в ужасе отпрянула.

– Что с ней? Как вы могли допустить ее до такого состояния? – грозно вопрошала она, оглядывая присутствующих.

Лекари, заикаясь, пояснили, что самое верное средство – пустить кровь, но мать больной не позволяет сделать оное.

Метнув на Иоганну гневный взгляд, императрица коротко бросила Лестоку:

– Сейчас же займитесь.

Не мешкая, он вместе с другими медикусами засуетился у постели. Елизавета Петровна не спускала напряженного взгляда с принцессы. Лесток чуть коснулся ланцетом ее предплечья. Стремительно потекла темная кровь. Через мгновение тело больной обмякло, и принцесса потеряла сознание. Императрица кинулась к ней, прижала к себе, приказав срочно остановить кровотечение. Когда почти прозрачные веки Софии-Фредерики, подрагивая, открылись, она обнаружила себя в объятьях государыни. Елизавета Петровна прижимала ее к себе, приговаривая:

– Девонька моя, умница, глазки открыла. Значит, все будет хорошо, скоро выздоровеешь, моя хорошая. Прикажу в твоей спальне день и ночь жарко топить, на пол под ноги постелить по два толстых ковра, чтоб моя нежная принцесса более никогда не застудилась.

Причитая в таком духе, она осторожно уложила ее, подоткнула со всех сторон одеяло. София, с закрытыми глазами, едва дышала.

– Сейчас я ненадолго отлучусь, приду и сама посижу у твоей постели, Софьюшка. – Императрица нежно поправила ей волосы и, отойдя от постели, приказала Лестоку следить внимательно за больной и докладывать о процедурах и течении болезни каждые три часа.

Иван Иванович Лесток распорядился удалиться всем, кроме уважаемых им медикусов, грека Кондоиди и португальца Санхеца.

Почти месяц принцесса находилась между жизнью и смертью. Герцогине Иоганне, Елизавете и Великому князю Петру Федоровичу разрешалось навещать ее дважды в день по получасу, не более. Особое внимание было уделено частому кровопусканию и щадящему кормлению бульонами и фруктовыми соками. Государыня приставила ухаживать за больной графиню Марию Андреевну Румянцеву с несколькими фрейлинами.

Когда принцессе стало получше, государыня Елизавета, дабы еще более показать принцессе свою привязанность и искреннее соболезнование, подарила ей весьма изысканное колье – и к нему серьги. Показал свое небезразличие и наследник, вручив часы, усыпанные бриллиантами.

Зато мать принцессы Цербстской повела себя совершенно странно, попросив у дочери подаренный ей отрез голубой ткани с серебряным кантом. София лежала еще очень слабая, но уже без жара, когда вошла мать и почти с места в карьер спросила:

– Фике, не могла бы ты отдать мне свою голубую материю? Я купила красивые подвески и платье в тон к ним очень подойдет.

София не сразу поняла, о чем говорит ее мать. Хрипловатым слабым голосом переспросила:

– Голубую ткань? С серебряным кантом, подаренную мне дядей Людвигом?

Естественно, все, кто находился у постели принцессы, замерли в ожидании реакции герцогини. Та не замедлила с ответом:

– Материя же все равно лежит. Ты, как выздоровеешь, купишь себе еще лучше, а мне так хочется надеть новые подвески.

Все посмотрели на дежурившую статс-даму Мавру Егоровну Шувалову, острую на язык правдолюбку. Немецкий язык та знала через пень-колоду, но поняла, о чем идет речь. Ближайшая подруга Елизаветы Петровны, она не церемонилась ни с кем, когда желала высказать свое мнение. Мавра переглянулась с постоянно дежурившей при принцессе обер-гофмейстериной Румянцевой. Густо покраснев, она вмешалась в разговор – в тот самый момент, когда София открыла рот и сказала:

– Конечно, маменька, возьмите…

– Да как вам, сударыня, не стыдно! – загремел голос Шуваловой половину на русском, половину на немецком. – Как вы себя ведете при хворающем дите, что вы себе позволяете! Наша добрая государыня и Великий князь одаривают бедную девочку, а вы норовите забрать, и забрать что? Подарок дяди! Где эдакое видано?

– Господа, – она наклонилась поцеловать больной дочери лоб, – почему вы вмешиваетесь в наши дела? Мы с Софией уже обговаривали сей вопрос. Я просто лишний раз спросила, и она, как видите, не против.

Мавра Егоровна, сузив глаза и смерив презрительным взглядом неприятельницу, резко вышла. Герцогиня, понимая, что случай получит огласку, не потеряла самообладания, поговорила с дочерью как ни в чем ни бывало и вскоре ушла. Не прошло и получаса, как уже весь двор обсуждал неприглядное поведение вредной прусской герцогини, недостойной своей дочери.

Почти каждый чуть ли не со слезами на глазах вспоминал другой достойный поступок принцессы Цербстской, когда она, находясь на пороге смерти, отказалась собороваться со священником-лютеранином, а попросила позвать своего православного наставника Симеона Теодорского – чем умилила весь елизаветинский двор вкупе с самой императрицей, которая еще больше полюбила принцессу. И было за что!

На следующий день, к огромной радости Софии, императрица Елизавета прислала больной несколько отрезов дорогих материй – и среди них, между прочим, кусок голубой ткани с серебром. Одно печалило юную принцессу – репутация матери среди окружающих все более ухудшалась.

* * *

К началу апреля София-Фредерика почувствовала себя гораздо лучше. Сильный организм преодолел болезнь, но подниматься с постели первое время было небезопасно: прозрачно-худая, София несколько раз падала от головокружения. Елизавета Петровна запретила ей вставать самостоятельно. Специально приставленная к ней новая служанка поднимала и укладывала ее, придерживая за руки. В течение месяца, пока болела принцесса, гофмейстерина, графиня Мария Андреевна Румянцева умело ухаживала за ней, стараясь предугадать все ее пожелания заранее, и не жалела сил, пытаясь удовлетворить их – чего бы ей оное не стоило.

Принцессе нравилось, что фрейлины разговаривали вполголоса, безостановочно болтая о последних событиях двора и всей столицы. Утомленная своей болезнью, София порой не хотела глаза открывать, дабы не смотреть на свет. Делая вид, что спит, она слышала разговоры о немаловажных придворных интригах, мнения фрейлин и строгой ко всем обер-гофмейстерины Румянцевой обо всем происходящем, и, что особливо интересно – их мнение о самой больной. Принцессе было приятно, что оно оказалось вполне лестным со стороны не токмо тех, кто шептался у ее кровати, но и всех тех придворных, коих они обсуждали. В основном же разговор шел о туалетах и прическах, красоте и веселости государыни Елизаветы Петровны, ее близких подругах Мавре Егоровне Шуваловой, Анне Карловне Воронцовой и Елизавете Ивановне Головкиной. Хвалили разумную политику Петра Шувалова, ругали неприятную внешность и скупость его брата – управляющего Тайной канцелярией Александра Шувалова, ругали мелочность его жены, а такожде отмечали твердость и благоразумие канцлера Бестужева-Рюмина, борющегося с набирающими силу Шуваловыми. Обсуждали, кроме всего прочего, весь дипломатический корпус – особливо высокого и статного красавца, французского посланника маркиза де ла Шетарди. Не обошли и фаворита государыни – недавно возведенного в графство Алексея Григорьевича Разумовского, щедрого и гостеприимного великана. Открытием такожде стало услышать, что императрица Елизавета, боясь неожиданного ночного визита врагов, часто меняет место для сна, по большей части не спит до утра и, дабы бодрствовать, требует, дабы прислужницы чесали ей пятки и вели беседу. Фрейлины сочувствовали ей: был же случай, обнаружили в туалете императрицы мужика с топором. И как ни пытали, ни поднимали на дыбу, не дождались от него и слова – почему и как он оказался во дворце императрицы. Так и сгинул. Узнала принцесса много и об амурных делах августейшей монархини – о Шубине, о покойном племяннике государыни Елизаветы Петровны, императоре Петре Втором, ухаживаниях за ней, а потом преследованиях Биронов (отца и сына), о дружбе Елизаветы Петровны с последней императрицей Анной Леопольдовной и тайной вражде с Анной Иоанновной, о странных отношениях Анны Леопольдовны с ее фрейлиной Юлией Менгден и саксонским посланником Морицем Карлом Линаром… и многое другое. Но самым приятным во всех разговорах для принцессы Цербстской стало то, что она начинала понимать, о чем идет речь. Стало быть – изучение русского языка сдвинулось с мертвой точки.

* * *

Государыне Елизавете Петровне, как и ее любимой подруге, Мавре Егоровне Шуваловой, и фавориту Алексею Разумовскому, в самом деле понравилась нежная и, как им показалось, вполне разумная немецкая принцесса. Императрица решила, что сделала правильный выбор среди французских, австрийских и прусских невест: не из богатых, не разэдакая красавица, и скорее всего будет знать свое место. Государыня Елизавета чаяла, что для оболтуса Чертушки женитьба станет возможностью хоть немного остепениться. А то бегает вприпрыжку, как малец, уроки, как говорит его учитель профессор Штелин, совершенно не хочет делать, даже русский язык не считает нужным учить. По оному поводу очень возмущались ее наиболее приближенные фрейлины – Елизавета Воронцова, сестра Петра Шувалова, и Мавра Шувалова, его жена. Елизавета сама не получила хорошего образования, но то, как мало знаком с науками племянник, поразило и ее. Пусть воспитатель его и утверждал, что тот сведущ в математике, географии, фортификации, интересуется военным делом – возможно! Однако его странное поведение, глупые выходки, леность и беспечность часто свидетельствовали об обратном. Хотя что с него взять: он и в самом деле был еще мальчиком – по крайней мере, так полагали его два старых любимых камердинера – Крамер и Румберг. Но ведь он не простой смертный, а наследник. Стало быть, следует ему раньше других мужать. Вестимо: женится, и все изменится, станет он пуще понимать требования жизни. А то как можно часами играть со своими игрушечными солдатиками и распивать любимое им немецкое пиво? Для нее, как для тетки Петра, важно было остепенить своего племянника быстрее, и как можно скорее получить наследника во втором поколении, дабы головушка ее освободилась от такой серьезной заботы, как продолжение рода Романовых, рода благословенного и великого её отца. Болезнь принцессы напугала ее изрядно. Не хватало токмо похоронить чужеродную принцессу в своих пенатах, а паче всего, жалко было девицу. Не дал ей Господь такой дочери!

Обеспокоенная императрица пристрастно следила за лечением Софии-Фредерики, сама сиживала у ее постели часами. Ее приватный медикус Иван Лесток токмо и успевал докладывать – колико было сделано кровопусканий, которые порошки изволила употребить принцесса, какова температура с утра и к вечеру. Надобно сказать, и наследник забеспокоился. Приходил, лично осведомлялся о состоянии больной.

* * *

К середине весны София Цербстская, наконец, выздоровела. Оставалась всего неделя до дня ее пятнадцатилетия, и императрица выразила желание отпраздновать его в Царском Селе. Графине Румянцевой был отдан приказ не отходить от принцессы ни на минуту и кормить ее каждый час чуть ли не насильно: уж слишком принцесса отощала. Прислуга, безмерно радуясь ее выздоровлению, с благоговением наблюдала посещения герцогини Иоганны и особливо государыни Елизаветы, которая всякий раз щедро обнимала, целовала и одаривала иноземную принцессу, как ежели бы та была ее родной дочерью. Великий князь Петр такожде старался вести себя обходительно и любезно. София радовалась разговорчивости своего жениха, сидящего у ее ног на кровати. Но, к ее безграничному удивлению, его доверчивость доходила до безрассудства: теперь он рассказал ей историю своей любви к юной Лопухиной, мать коей сослали недавно в Сибирь, вследствие чего дочери пришлось последовать за ней. Петр хотел на ней жениться, но подчинился воле императрицы. София, слушая историю любви наследника и размышляя о будущем думала о том, что Великий князь, должно быть, многое в отношениях людей не понимает и, видно, понимать не хочет.

Весь двор уже переехал в Царское село. Принцесса с матерью такожде собрались отправиться туда. Они были наслышаны о необыкновенной красоте царской резиденции и с нетерпением ждали отъезда.

Еще перед болезнью, почти с самого своего прибытия, принцесса Цербстская подружилась с фаворитом государыни, Алексеем Разумовским. Он с удовольствием рассказывал ей о Москве, ее жителях, Петербурге, других городах и, особенно, о Царском Селе. Рассказывал, что с приходом к власти государыни Елизаветы Петровны любимое Царское Село, когда-то принадлежавшее ее матери, императрице Екатерине Первой, перестроили. Теперь, благодаря архитектору Бартоломео Растрелли, оно преобразилось совершенно: перед подъезжающими посетителями представал волшебной красоты дворец.

И вот София с матерью, Великим князем и его любимцами – Андреем Чернышевым и Федором Барятинским – выехали по направлению к Царскому Селу. По дороге Иоганна и Елизавета беспрестанно восхищалась то бесконечными полями, то небесной синевой, то промелькнувшими прозрачными, токмо начинающими зеленеть, лесами, то быстрым бегом лошадей. Завидев же громадный, бесконечной длины голубой дворец, она, казалось, вовсе потеряла дар речи. Ожидания не обманули ни мать, ни дочь.

– Mein Gott, какая красота! – воскликнула юная принцесса после затянувшегося молчания.

Иоганна, обретя наконец дар речи, растерянно отозвалась на французском языке:

– Какое-то бело-голубое волшебство, дворец в стиле барокко! Посмотри, Фике, как красиво он сливается с чистым прозрачным небом!

Обе запрокинули головы, разглядывая витиеватые украшения дворца. Фасад поражал воображение своим грандиозным резным убором. А крыша дворца! Казалось, будто она покрыта золотом.

– Вам, принцесса, нравится здесь? – спросил Андрей Чернышев, камер-лакей наследника.

– Очень! – страстно вырвалось из груди принцессы Софии.

Петр довольно улыбнулся, и, указывая на ворота, сказал:

– Сделаны не где-нибудь в Европе, а здесь же, недалеко, на Сестрорецком заводе.

Принцессе Цербстской непременно захотелось посетить завод, дабы посмотреть, какие еще красоты делаются там.

– Непременно, князь! С большим удовольствием!

– Токмо нескоро еще. Вам сперва надо как следует окрепнуть после болезни, – предупредил строго, но с улыбкой Андрей Чернышев. – Поедем в Сестрорецк ближе к лету, как вы смотрите на сие, Ваше Высочество? – обратился он к Великому князю.

– Разумеется, я и сам давно собирался туда.

Великий князь предложил прогуляться вокруг дворца. В тот день они довольно поверхностно осмотрели часть территории дворца с ее тенистыми аллеями и живописными прудами, потратив на сие около часа. Пленительная в своей весенней красе природа звала их остаться здесь, но, уже изрядно уставши, все прошли во дворец.

Парадные анфилады, простирающиеся вдоль всего огромного дворца, принцессы прошли молча, занятые лицезрением великолепия расписных стен, золоченой резьбы, декоративных украшений из бронзы, мрамора, великолепных картин, огромных зеркал и окон. Они потрясли воображение Софии и Иоганны. Краем глаза юная принцесса заметила, как гордо Великий князь поглядывал, желая видеть производимое впечатление. Не восторгаться было невозможно! А ведь они еще не заглядывали в просторные покои. Но осмотреть Большой зал было необходимо, как сказал Петр Федорович, дабы составить себе представление о грандиозности и красоте дворца.

– Видите, – махнул он рукой в конец зала, – какой он огромный! Ежели стоять здесь у дверей, то знакомых людей на противоположной стороне отсюда не узнаете. Все сие освещает около семисот свечей, и ночью светло как днем.

– Здесь, конечно, императрица проводит празднества и церемонии, – уверенно прошептала Mutter на ухо Фике.

– И балы, и приемы, и маскерады, – громко возвестил услышавший ее Великий князь. – Здесь тетушка Эльза принимает своих сановников, зарубежных дипломатов и посланников. Но пуще всего сей огромный зал и примыкающие к ним помещения пригодны для проведения маскерадов. Кстати, не далее, как в сию субботу у нас состоится очередной карневал с переодеванием. Вам непременно должно принять в нем участие.

– Благодарю, Ваше Высочество! – радостно поблагодарила герцогиня. – Мы обязательно будем!

– Наверное, даже Версаль уступает сему дворцу, – робко предположила принцесса София. – Вы же бывали там, матушка. Можно сравнить их?

– Можно, но здесь, по всему видно, больше прямо-таки восточной роскоши. Ах, молодец, Елизавета! – восхищалась герцогиня.

– Я не был в Версале, – заметил Великий князь, – но ведаю, что у французского короля нет китайского зала, голубой гостиной, зеленой столовой и многого другого. – Великий князь сдвинул брови, стараясь вспомнить еще что-нибудь, дабы поразить принцесс. – Да, а опочивальня императрицы! Все вы увидите своими глазами и оцените, – воскликнул он не без восторга и гордости.

– Да, царица наша, Елизавета Петровна, любит, когда все сверкает и блестит, – вставил свое слово молчаливый Андрей Чернышев. – И вы еще не видели Эрмитаж и Монбижу.

– Монбижу? Эрмитаж? Так давайте осмотрим их, – тут же воскликнула герцогиня.

Уже порядком утомленный и заскучавший от долгой экскурсии Петр Федорович возразил:

– Мне кажется, что принцесса София-Фредерика устала.

Иоганна понимающе кивнула головой.

– Да, Фике, я думаю, тебе непременно надо сегодня пораньше лечь в постель, дабы завтра, в день своего рождения, ты могла иметь побольше сил для встречи с императрицей.

Великий князь почтительно обратился к ним обеим:

– Ежели вы не против, завтрева я буду у вас сразу после полудня, дабы сопроводить к тетушке. Мы будем обедать вчетвером.

– Конечно, мы будем ждать, – опередила свою дочь с ответом герцогиня.

Кавалеры, почтительно поклонившись, удалились.

* * *

В первое же их посещение Царского Села императрица Елизавета повела принцессу в Знаменскую церковь, которую выстроили в те времена, когда она была еще цесаревной. Строила она ее десять лет и назвала Знаменской, понеже отдала икону Знаменской Божьей матери, коей перед смертью благословил ее отец, – император Петр Первый. Икона сия досталась Петру от его отца, а тот получил ее от греческого патриарха Афанасия – почти сто лет назад. Императрица поведала, что оная икона помогла ей заполучить отцовский трон. Великий князь Петр Федорович вполголоса коротко рассказал, что перед государыней Елизаветой Россией правила ее двоюродная сестра, Анна Иоанновна, крайне жестокая правительница. Одно то ее описывает, что ежели монета с ее изображением падала у кого-то на землю, то у сего человека вырывали ноздри, били его палками и высылали в Сибирь как преступника, выказавшего неуважение к образу императрицы. Полюбовник ее, курляндский герцог Эрнест Бирон, был сильно влюблен в Елизавету, но не мог показать своих чувств. Подсматривал за ней, переодевшись в ремесленника али еще в кого.

Однажды его чуть было не схватили разбойники, он сумел сбежать, но его людей схватили и хорошенько помяли им бока. Разбойники же сии, выйдя из близлежащих лесов, хотели схватить жителей дворца, но когда к ним вышла сама цесаревна Елизавета и представилась им, то атаман их, низко поклонившись, сказал, что дщерь Петра они, наоборот, всегда готовы защитить.

– А разве не Анна Леопольдовна Брауншвейгская правила перед вашей тетушкой? – спросила принцесса.

– Она совсем недолго на троне просидела. Всего-то полгода. Анна Леопольдовна доброй была, не то что ее тетка, Анна Иоанновна. Елизавета Петровна с ней в теплых отношениях была, дружили они.

– Значит, императрица Анна Леопольдовна оказалась слишком доверчивой?

Петр Федорович громко рассмеялся.

– Тише, – герцогиня Иоганна приложила палец к губам, – не мешайте молиться императрице.

Все трое склонили головы, наблюдая за опустившейся на колени и усердно молящейся Елизаветой Петровной. Каждый мысленно обратился к Всевышнему со своей молитвой.

Принцессу и ее мать восхитили петербуржские белые ночи, начавшиеся в конце мая. Белые ночи! Божественное ночное великолепие! Хотелось жить и радоваться. По мнению Софии, лучшего места для молодой девицы трудно было себе представить, особливо, когда предоставлялась возможность видеться с императрицей Елизаветой Петровной. Будучи совсем еще девочкой, София все же понимала, что забыть ее красоту, манеру обращения и разговора с людьми, ее искренность и доброту она не сможет никогда.

Что особенно поразило юную Софикхен здесь, в России – так это обычай русских обниматься и троекратно целоваться при встрече. В их холодной и чопорной Пруссии принято было в таких случаях кавалерам кланяться, а дамам делать реверанс. Сама императрица обняла и расцеловала ее при первой встрече. Целовала, когда болела, целовала, когда выздоравливала. Сначала Софии казалось, что она просто купается в любви. Любви, возможно, не самой искренней, но все же весьма приятной. Хотя отчего же неискренней? У кого бы не закружилась голова от такого теплого отношения государыни? На своей родине даже в доме своих родителей принцесса никогда не ощущала каких-то особых признаков любви к себе. Баловать своих детей было не в правилах Ангальт-Цербстского дома. Даже любимая бабушка Альбертина редко себе позволяла какие-либо нежности. Что до Mutter, то ей никогда не приходило в голову приласкать дочь – напротив, при малейшей оплошности она могла надавать пощечин и оплеух. Более того, она неоднократно высказывалась по поводу внешности Софии: «Фуй, как у меня могла родиться столь некрасивая дочь!». Разве что в последний год перед отъездом в Россию она прекратила разговоры подобного рода. И то, видно, по той причине, что дочь ее заметно похорошела. Нет, принцесса София не могла припомнить, когда ее целовала родная мать. Может быть, в самом раннем детстве? Как все-таки приятно, когда тебя любят, целуют, обнимают! Как сие делает государыня Елизавета: искренне, с чувством! София решила для себя, что и она станет такой же сердечной и любящей и обязательно будет целовать своих детей.

Довольно быстро она поняла, что балы и маскерады поражали не токмо ее с матерью, но даже и законодателей подобных празднеств – французских посланников, до сего почитавших, что превзойти балы в их Версале – невозможно. Особливо незабываемым оказался самый первый увиденный ею маскерад, в Царском Селе в конце мая. Дамы и кавалеры, участвовавшие на нем, выглядели, на взгляд принцессы, как на подбор восхитительно, и имели на себе костюмы столь изысканные, что невозможно было глаз отвесть, но всех ждало еще более великолепное зрелище: шторы огромного зала были единовременно опущены, и дневной свет внезапно подменили светом множества, около тысячи, свечей, которые отразились со всех сторон в многочисленных зеркалах. Загремел оркестр из полусотни музыкантов. Великий князь с еще довольно слабою после болезни Великой княгиней вышли танцевать в первой паре. Вдруг все увидели отворившуюся настежь дверь и вошедшую с Алексеем Разумовским императрицу, окруженную царедворцами. Музыка прекратилась. Воцарилась всеобщая тишина. Елизавета со своим кавалером встала рядом с великокняжеской парой и подала знак. Вновь загремела музыка, и начался контрданс. Весь зал, затаив дыхание, наблюдал за магией движений довольно грузной государыни. Как ей удавалось так непринужденно и легко танцевать сложные элементы и даже нередко выдумывать в процессе новые изящные движения, постичь было невозможно. Станцевав подряд три танца с разными кавалерами и явно еще не устав, Елизавета, поклонившись своему последнему кавалеру, прошла по залу к своему столу. Дамы и кавалеры образовали своеобразные кружки, переговариваясь в основном на французском языке. Вокруг матери Софикхен быстро слетелись дипломаты, знакомые, среди них фон Мардефельд, маркиз де ла Шетарди со своим секретарем, Брюммер, Бецкой и другие. Как позже поведала ей Mutter, на балах, маскерадах и других празднествах зачастую решались государственные вопросы. Сие весьма удивило принцессу Цербстскую.

Ей казалось, подобные вопросы могли решаться только за закрытыми дверями в строгих государственных кабинетах, как скорее всего происходило у прусского короля Фридриха.

На маскерадах веселились представители самых разных сословий. Каждый желающий мог получить билет в придворной конторе, причем, хотя для купечества и отводился отдельный зал, не возбранялось переходить из одной гостиной в другую и вливаться в танец. На всех приглашенных должны были быть маскерадные костюмы, маски – по желанию.

Жизнь представлялась принцессе и ее матери удивительно веселой. Герцогиня Иоганна вволю натанцевалась – пожалуй, за всю свою жизнь не приходилось ей столько танцевать за столь короткий срок – София больше наблюдала. Начинался пост, и София решила непременно держать его, однако императрица запретила ей.

– Зачем тебе, голубушка, постничать? Сие не так легко, как ты думаешь, – ласково обратилась она к Софии за обедом.

– Мне токмо хотелось попробовать, Ваше Величество…

– Еще успеешь. Вся жизнь у тебя впереди. Тем паче, ты еще не крещена. Думаю, летом ты у нас уже будешь православной. Учишь «Отче наш»?

– Уже выучила.

– Ну, расскажи, коль скоро готова.

София запнулась лишь раз.

Довольная государыня улыбнулась, обняла, прижала ее к груди.

К лету София Цербстская совершенно выздоровела и выпросила к себе ежедневные посещения отца Симеона, с коим много беседовала об Отце, Сыне и Святом Духе, об ангелах и святых угодниках.

«Отче наш» она заучила быстро, повторяя его за своим наставником. Он повторял его с ней десятки раз в день, не забывая исправлять произношение. С «Символом веры» понадобилось поработать подольше. Здесь пришлось серьезно вникнуть в смысл содержания. Она понимала слова: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, иже от Отца рожденного прежде всех век». А вот что такое «И воскресшаго в третий день по Писанием» – ей неясно. Как понимать слово «Писанием»? И Теодорский добросовестно объяснял ей:

– Страдания, смерть, погребение Спасителя были предсказаны где? В писаниях пророков Ветхого Завета.

– Кем?

– Пророками Иоанном Крестителем, Захарией и… другими.

– «…и восшедшаго на небеса», – сие понятно, – «и седяща одесную Отца». А что такое «одесную Отца»?

– Вознесение Господне свершилось через сорок дней после воскрешения Его, – вдохновенно объяснял отец Симеон, – Он вознесся на небеса человечеством своим, то есть плотию и душою, а божеством своим он всегда пребывал с Отцом, сидя одесную, то есть справа от него.

София-Фредерика кивала головой.

– А как понимать: «И в Духа Святаго, Господа Животворящаго… глаголавшаго пророки»?

– Видишь ли, Дух Святой есть третье лицо Святой Троицы. Первое, как ты знаешь, Бог-Отец, второе – Бог-Сын. Так вот, Святой Дух – такой же истинный Бог, как и Отец, и Сын. Животворящий – вместе с Отцом и Сыном дает всему жизнь, особливо духовным людям. «Глаголавшего пророки» означает говорившего чрез пророков, ведь они предсказывали будущее и писали священные книги по внушению Духа Святого. Он открылся людям видимым образом: при крещении Господа Он явился в виде голубя, а в день Пятидесятницы Он сошел на апостолов в виде огненных языков над их головами.

– Да, сие мне известно. Все апостолы заговорили на разных языках и разошлись по миру исповедовать слово Христа.

– Правильно, дочь моя. – Теодорский посмотрел на нее с удивлением. – А ведомо ли тебе, кто из них дошел до земли русской?

– Апостол Андрей.

– Паки верно, дочь моя, – подтвердил с еще большим удивлением священник.

– Потому и государственный российский флаг называется Андреевским, – добавила ученица, гордая своими познаниями.

Отец Теодорский удовлетворенно кивнул, кротко посмотрел на нее:

– И отчего Иисус Христос назвал его Первозванным, знаешь?

Принцесса молчала.

– Понеже он был первым среди учеников, кого Господь позвал за собой.

София понятливо кивнула головой.

– Есть еще у тебя вопросы, принцесса?

– Да. «Чаю воскресения мертвых…». Разве возможно, чтобы они, мертвые, воскресли?

Отец Симеон крепко зажал свою бороду, дивясь дотошности юной принцессы.

– Вот слушай, – начал он, – пророку Иезекилю приснился сон, где ему представилось поле из сухих костей человеческих. По Божьему Слову, изрекаемому Сыном Человеческим, образовались составы человеческие, потом они связались жилами, облеклись плотию, покрылись кожей, и, наконец, по второму таковому же гласу Божию, произнесенному Сыном Человеческим, вошел в них Дух жизни, и все ожили.

Теодорский пожевал губами, видимо, читая короткую молитву.

– Чудны воистину дела твои, Господи, – сказал он, тяжело поднимаясь, показывая, что урок закончен.

Ученица его все еще была свежа, без признаков усталости.

– Как все интересно, святой отец, – сказала она благодарно, – мне никто так подробно не объяснял о Духе Святом. Думаю, я плохо, невнимательно слушала.

– Теперь ты знаешь, София. Чаю, запомнишь на всю жизнь.

Принцесса согласно кивнула: таковые вещи надобно держать в голове крепко, особливо главным лицам такого государства, где церкви на каждом шагу, а сама императрица столь богомольна. Она, София-Фредерика, должна показать государыне свою богобоязненность. Тем паче, что сие – одна из прямых дорог в жены наследнику.

– А правду говорят, что токмо в одной Москве сорок сороков православных церквей? – спросила она напоследок.

Отец Симеон с довольным видом глянул на свою прилежную ученицу.

– Не менее. И все еще строят. И каждая по-своему хороша.

– Да, – вздохнула Фикхен. – Одни золоченые купола чего стоят…

* * *

Весь следующий после Пасхи месяц прошел в балах. Немецкая принцесса танцевала еще мало, хотя весьма хотелось – государыня Елизавета Петровна строго следила за ее здоровьем и не позволяла переутомляться. Mutter не отказывала себе в сем удовольствии, поскольку полагала, что именно на балах легче всего завязываются новые связи и плетутся интриги. Дочь же ее большую часть своего времени проводила за изучением языка и чтением. Ко всему прочему, ей трудно было веселиться, особливо после того как Великий князь по секрету сообщал ей, что влюблен то в одну, то в другую фрейлину. Выслушивая его доверительные признания, Екатерина впадала в некое оцепенение, переваривая сказанное, но умела взять себя в руки и вежливо поблагодарить царевича за душевное доверие. Всякий раз, раздумывая перед сном о событиях дня, она думала о том, что мало того, что принц лицом не вышел, так еще и ведет себя самым странным образом. Что такое отталкивающая внешность в сравнении с сумасбродством, кое проявлялось во всех его поступках чуть ли не с первого дня их знакомства! Сможет ли она выносить Великого князя всю жизнь? Страшно представить. Надобно быть сильной и терпеливой, а иначе не осуществить желания стать законной супругой будущего императора – со всеми вытекающими оттуда последствиями. Принцесса стала серьезно задумываться над своей судьбой, понеже вопрос быть или не быть браку с наследником престола мог решиться двояко. Она осознавала его незаинтересованность ею, как будущей женой – тот и не скрывал, что относится к ней лишь как к родственнице. Порой ей даже казалось, что ему просто нравится по-мальчишески играть чужими чувствами. После откровенных признаний о его влюбленностях принцесса Цербстская стала подозревать, что у него начисто отсутствуют некоторые основные понятия об отношениях между людьми. Поразмыслив, она поняла, что с сим ничего не поделать. Он наследник. Не могла же она пойти к императрице и сказать, что племянник ее – с серьезными причудами, как говорит русская поговорка, без царя в голове. Она бы от сего ничего не выиграла, а токмо потеряла. Потерять безразличного к ней Петра ничего для нее не значило, а вот потерять то, о чем она мечтала – российскую корону – она себе позволить не могла. Остаться же в России у нее получилось бы, токмо ежели она вышла замуж за Великого князя. Сие было главным ее желанием. Так что ей, наоборот, надобно было, по возможности, скрывать все его странности и изъяны. Принцесса пригорюнилась: оная задача отнюдь не из легких, но кто сказал, что мечту легко осуществить? За все надо бороться и, как говорила Бабетта Кардель, не сдаваться до конца. Но как? Что надобно ей сделать? Влюбить его в себя? Ведь она бы пересилила себя и полюбила его, но о любви к ней с его стороны не могло быть и речи. Чем дальше, тем больше он не хотел видеть ее. В первую очередь, как понимала принцесса, таковое отношение к ней наследника происходило из зависти. Он сознавал, насколько она интереснее для окружающих, чем он, наследник престола огромного государства. Как известно, ревность – плохая помощница в отношениях. София давно сделала вывод, что не стоит высовываться со своим умом и познаниями, но перестать быть обаятельной она не могла. Странно, что ее мать, герцогиня Иоганна, совершенно не замечала нарастающей неприязни между наследником и ее дочерью.

Так что же делать? Сей вопрос мучил Софию-Фредерику постоянно, но она не находила на него хоть сколько-нибудь определенного ответа. Прошло время, и Софии пришлось задуматься не токмо о том, каковое впечатление она производит на государыню, но и о поведении матери, кое могло разрушить все ее далеко идущие планы. Оказывается, Mutter возомнила себя способной шпионить и интриговать за спиной императрицы. Когда только она успевала заниматься такими непотребными делами? Принцесса-дочь даже и не подозревала, как проводит время ее Mutter. Открылось сие в самом начале лета, когда императрица с Великим князем и огромной свитой отправилась пешком в Москву в Троицкую лавру. Она делала оное ежегодно в память о своем отце, который укрылся там во время Стрелецкого бунта. Принцесса хотела идти вместе с ними, но Елизавета не позволила: та еще недостаточно окрепла. Через несколько дней герцогиня получила письмо от императрицы с пожеланием явиться им обоим в Москву и присутствовать при торжественном вхождении в Троицкую лавру. Мать и дочь прибыли в указанное место, не подозревая, что впереди ждал неприятный разговор с императрицей. Когда они прибыли, взволнованная государыня вместе со своим медикусом Лестоком вошла в их келью и пригласила Иоганну-Елизавету следовать за ней. София-Фредерика, просидев в одиночестве некоторое время, вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Великим князем. Тот как раз направлялся ее навестить. Усевшись на низкий и широкий подоконник в узком закутке, они вели разговор о всяких пустяках, смеялись и шутили, не замечая, как летит время. София уже немного приноровилась к характеру Петра и держала себя с ним свободнее. Прошло около часа, появились государыня с Лестоком, а следом – заплаканная мать принцессы. Лицо императрицы выражало гнев и раздражение. Увидев беззаботно беседующих племянника и принцессу, спрыгнувших с подоконника, государыня невольно смягчилась и даже улыбнулась им обоим. Поцеловала каждого, спросила, каковы их дела и, не дожидаясь ответа, нервно удалилась. Герцогиня, вытерев слезы, молча прошла в келью. Великий князь и принцесса недоуменно переглянулись. София, попрощавшись, отправилась к себе. Она подошла к шмыгающей носом Иоганне.

– Что-то случилось? – испуганно поинтересовалась дочь.

Мать молчала. Больше задавать вопросы София не решилась. Она знала характер матери: взорвется, накричит…

К вечеру Иоганна все-таки поведала в общих чертах о разговоре с императрицей. По словам матери, ее оговорили. Вовсе у нее не было никаких сношений с французским дипломатом Шетарди, не шпионила она в пользу Франции, ничего не имела против канцлера Алексея Бестужева.

Однако через Великого князя Петра Федоровича принцесса вскоре узнала немаловажную новость. Оказывается, красавец и умница маркиз Шетарди, кавалер ордена Андрея Первозванного, близкий друг государыни, осыпанный ее щедротами, немало поспособствовавший ее восшествию на престол, был бесславно выслан из страны через две недели после того знаменательного разговора в келье Троицкой лавры. Славясь своей изысканной любезностью в разговорах со всеми, особливо с государыней, он, тем не менее, весьма нелестно о ней отзывался в письмах к своему королю, называя ее ленивой, глупой и коварной. Бестужеву удалось найти ключ к его посланиям, и с великим удовольствием он вручил расшифровки императрице. Из некоторых его писем стали известны и подробности бесед маркиза с герцогиней Иоганной.

Постольку во второй свой приезд маркиз Шетарди так и не вручил свои верительные грамоты императрице, придерживая их в ожидании отставки канцлера Бестужева, то его выставили из страны в один день, отобрав у него орден Андрея Первозванного и портрет императрицы.

София ежедневно просила Бога, чтоб императрица Елизавета простила ее мать и, самое главное, не прогневалась на нее саму. Неодолимый страх быть высланной за пределы России поселился в сердце юной принцессы Цербстской.

* * *

Вернувшись в Санкт-Петербург, герцогиня с дочерью стали жить более замкнутой жизнью. Отношение императрицы к герцогине крайне охладилось. Но их не трогали, пуще того, ускорилась подготовка Софии к переходу в православие. В конце июня, к моменту крещения, принцесса Цербстская все еще была бледна и худа. Елизавета требовала увеличения рациона ее питания и дабы та чаще выходила прогуливаться на воздухе, меньше сидела за книгами. Принцесса придерживалась ее рекомендаций, но токмо не в отношении чтения. Готовясь к крещению, София продолжала прилежно учить «Символ веры», который она должна была произнести во время крещения, переходя из лютеранства в православие. Она прекрасно осознавала, что сие станет ее первым шагом в будущую взрослую жизнь в России. Она наконец получила разрешение креститься от отца Христиана-Августа, который посчитал сие «перстом Божьим», указующим на то, что Христос един и в православии, и в лютеранстве. От родных она такожде получила несколько писем поддержки.

В дверь без стука вошел наследник. Толстая нижняя губа растянулась в улыбке, глаза смотрели холодно.

– Как вы себя чувствуете, принцесса?

– Спасибо, хорошо, Ваше Высочество.

Петр прошелся по комнате, остановился, как всегда, у окна. Отвернув штору, с минуту следил за происходящим у дворца. Наконец, полуобернувшись, небрежно бросил:

– Тетушка моя изволила пригласить нас к себе. Как вы на сие смотрите?

– Я буду готова через пять минут, Ваше Высочество, – ответила с готовностью принцесса.

Она не стала звать прислужниц помочь привести себя в порядок. Взглянув в большое круглое, обрамленное золочеными амурами зеркало, она провела гребнем по густым послушным волосам. Решив, что с ее внешним видом все в порядке, она подошла к двери. Петр опередил ее и, распахнув перед ней дверь, нарочито галантным широким жестом пригласил ее на выход – но руки не предложил. Так и шли два подростка рядком – она, глядя прямо перед собой, и он, вовсе отвернувшись от нее.

«И что ему от меня надо, чем я ему не угодила?» – нервничала София, украдкой поглядывая на Петра, стараясь не споткнуться, а то, того и гляди, нарвется на его презрительный смех.

Вдруг, чуть откашлявшись, наследник заговорил:

– Я так расстроен, принцесса…

Удивленная таковым заявлением, София остановилась.

– Что же случилось, Петр Федорович?

– Тетка моя, Елизавета Петровна, некоторое время назад обнаружила государственную измену, связанную с австрийским дипломатом Bottom. Многих пытали. Я вам рассказывал ужо, что княгиню Евдокию Лопухину били плетьми и отрезали ей язык.

– Да! Какой ужас!

Как и в прошлый их разговор, София схватилась руками за щеки.

– Ужели такое возможно?

– Здесь все возможно, принцесса! Россия – дикая страна. Но не сие главное, теперь ее дочь вместе с ней в ссылке.

У Софии пересохли губы. «Паки о том же! Ужели он, бедняга, так в нее влюблен, что говорит о сем со мной, своей вероятной невестой? Ужели он до такой степени прост – что на уме, то и на языке? Как верно говорят русские: простота – хуже воровства!»

– Я очень вам сочувствую, – сказала она и на сей раз.

Наследник благодарно поклонился и, чуть ссутулившись, продолжил свой путь в покои государыни. Смущенная принцесса молча проследовала за ним.

Высокие белые, с окрашенными позолотой пилястрами двери распахнулись, и великокняжеская пара услышала ласковое журчание голоса государыни.

– Ах, вот они, детки, и прибыли!

– Да, наконец-то. Долго же вас пришлось ожидать, – в голосе принцессы Иоганны-Елизаветы сквозило подобострастие.

София и Петр удивились, увидев их вдвоем. За все время пребывания принцесс при русском дворе встретить герцогиню вместе с императрицей случалось весьма редко.

Ласково заглянув им в глаза, Елизавета Петровна сказала:

– Рада вас видеть. Чаю, здоровы, и ничего не омрачает вашу юную жизнь.

– Благодарствуем, Ваше Величество, – сбивчиво ответили они.

– Не поведаете ли нам, чем занимаетесь?

Елизавета пытливо смотрела на племянника. Тот молчал. Прикусив губу, хмурил брови в поисках ответа.

– Я… мы, – никак он не мог собраться с мыслями, – да так.

Императрица разочарованно перевела взгляд на принцессу.

– Я, Ваше Величество, по большей части занята изучением русского языка и Слова Божьего.

Императрица радостно заулыбалась.

– То ведаю, ты молодец! Отец Симеон хвалит тебя. Кроме того, ты и в танцах преуспеваешь, господин Ланге тобой весьма доволен.

София поклонилась и, осмелев, продолжила:

– И еще читаю разные книги. Очень интересно, что Алеша Попович и Илья Муромец, оказывается, жили и совершали свои подвиги при князе Владимире Красное Солнышко – а я почитала их за выдуманных героев. И что слово «князь», как мне объяснил отец Симеон, произошло от слова «конь», поскольку князья верховодили токмо на конях, а остальное войско было пешим.

Все оные свои познания принцесса Цербстская выдавала вперемешку на двух языках.

– Милая моя, – потрепала ее за щечку царица. – Умница! И я того не ведала, что ты уже узнала за такой короткий срок. А ты что ж отстаешь? – обратилась она к племяннику. – Али ничто тебя не интересует? Время летит скорехонько, придет твой час – наденешь шапку Мономаха. Ведаешь ли, откуда она взялась?

Задав вопрос, Елизавета Петровна прошла к своему креслу, села, расправила переливающиеся складки платья с широкими фижмами и жестом пригласила всех вслед за ней устроиться в соседних креслах.

– Ну, Петр, что же ты мне скажешь?

Наследник, помявшись, неуверенно ответил:

– Как помнится мне, князь Владимир получил сию шапку в подарок от греческого царя Константина.

– Верно, Петр. Еще что знаешь?

Видя, что у принцессы заблестели глаза от нетерпения, так ей хотелось что-то сказать, Елизавета спросила:

– Может, ты, София, присовокупишь что-нибудь?

Принцесса, радостно улыбнувшись, быстро заговорила, боясь, что ее перебьют:

– Князь Владимир положил воевать с Царьградом, то есть, с Константинополем, и послал туда большое войско. Но греки не желали воевать. Патриарх греческий от лица царя просил у князя Владимира мира и подарил ему императорскую шапку.

Елизавета паки ласково потрепала Софию-Фредерику по щеке.

– Весьма хорошо!

Она повернулась к племяннику.

– Да, Петр Федорович, надлежит тебе знать, что Владимир Мономах по матери приходился внуком самому императору Константину, который к тому времени уже умер. И тебя будут венчать на царство сей драгоценной шапкой. И тебя, и всех твоих потомков. Видел, какими камнями она украшена?

– Видел, – ответил наследник, ковыряя носком сапога мягкий ковер.

– Еще, – не унималась София, опустив сияющие глаза, – отец Симеон сказывал, будто князю Владимиру тогда преподнесли крест из животворящего древа, золотую цепь и чашу сердоликовую Римского императора Августа.

«Вот тебе, – мстительно думала принцесса, – получай, скучный дурачина!»

– Душечка моя! – просияла государыня, обняв ее. – Да ты и в самом деле умница-разумница! Как приятно иметь дело с толковым человеком! – На сих словах она бросила взгляд на Петра. Тот сидел темнее тучи.

– Я просто с охотою слушаю своего учителя, – скромно пробормотала принцесса.

– Похвально, весьма похвально, принцесса! Продолжай учебу! Придет время, будете с Петром править огромным государством. Оно нуждается в умных, ученых правителях. Я вот вам со своей стороны расскажу о моем великом отце, твоем деде, Петр, в честь коего назвала тебя моя сестра. Хотите послушать, стало быть, из первых рук?

– С превеликим удовольствием, Ваше Величество! – радостно откликнулась София-Фредерика.

– Охотно, тетушка! – чуть запоздало откликнулся наследник. – Мне бы хотелось узнать поболее о своем деде.

– Эх, велик был твой дед по всем статьям, начиная со своего двухметрового роста!

Она приобняла Петра Федоровича за плечи.

– Слава Богу, что у Петра Великого есть внук, мой племянник. Дети мои, порешила я вас оженить.

Петр дерзко вздернул брови, но стальной взгляд серо-голубых глаз императрицы заставил его опустить глаза. Приняв вид обиженного мальчика, наследник затарабанил пальцами по своему колену.

– Полагаю, дорогой племянник, – здесь государыня подняла голос тоном выше, – принцесса Цербстская станет тебе достойной женой. Мы с графом Алексеем Разумовским и графом Петром Шуваловым посоветовались и постановили не откладывать свадьбу. Сначала проведем обряд крещения, затем обряд обручения – а там и свадьбу учиним. Дай Бог, чтоб все прошло гладко и ничего бы не воспрепятствовало, – сказала она.

Лица юной пары сию минуту были серьезны. Императрица, находясь в приподнятом расположении духа от проделанной работы, не обратила внимания на то, что не вспыхнуло в них никакой особливой радости от такого известия. Правда, лицо герцогини просияло, и она ласково посмотрела на улыбнувшуюся дочь.

Императрица встала, герцогиня и молодые – вслед за ней.

– Так что, принцесса, будьте готовы к крещению 28-го июня. Всей подготовкой будем заниматься лично я и граф Разумовский.

Она резко позвонила в золотой колокольчик.

– Теперь, дети мои, ступайте. Завтрева увидимся.

Принцесса София-Фредерика Августа, вышагивая рядом с Петром Федоровичем, мысленно ликовала: «Ужели второй пункт моего плана полностью осуществился, и императрица женит своего племянника на мне, бедной прусской принцессе? Господи Боже, спасибо Тебе!».

В своей спальне принцесса перекрестилась по-новому, по православному. Она глубоко выдохнула. Коль скоро все обернулось подобным образом, то пропала необходимость в первом пункте – угождать Великому князю. Тем паче, здесь ее усилия бесполезны: наследник всем своим отношением к ней показывал, что она ему совершенно безразлична. Что ж, весьма жаль, но, возможно, все еще переменится: она будет стараться изо всех сил… Зато как сработал второй пункт! И насколько он оказался важнее первого! И как здорово она нынче блеснула своими познаниями! Нет, книги, положительно, – кладезь, который поможет ей добиться всех высот. София решила заняться чтением литературы, прибывшей из Франции. Она слышала, будто сочинения Вольтера произвели фурор в его стране, и ей стало интересно, чем же он взял соотечественников. Лишь бы матушка уже оставила ее в покое – та завела привычку тащить ее на скучные приемы с льстивыми дипломатами.

* * *

Крестили пятнадцатилетнюю немецкую принцессу двадцать восьмого июня, в дворцовой церкви, где уже собрались Сенат, генералитет, дипломаты и посланники многих государств. Сама императрица Елизавета Петровна в сияющей короне и в роскошном шуршащем платье с набивным рисунком из золотых нитей изволила присутствовать на сем крещении. Все взоры, однако, были обращены не токмо к ней, но и к молоденькой, хрупкой немецкой принцессе, в простом платье выглядевшей бледной, но счастливой. «Символ веры» она прочитала сосредоточенно и четко, с небольшим акцентом и без единой ошибки, затем толково ответила на несколько вопросов архиепископа Амвросия Новгородского. При крещении государыня пожелала назвать свою будущую невестку полным именем своей матери – Екатериной Алексеевной. Многие присутствующие прослезились.

Само крещение София-Фредерика, отныне Екатерина Алексеевна, совершенно не запомнила. Все прошло для нее как в тумане. Но все остальное она сохранила в памяти весьма отчетливо. Помнила, как свадебная процессия двигалась к церкви: впереди всех величаво шествовала императрица Елизавета, за ней и по бокам по двое шли знатнейшие придворные, среди них – оба брата Шуваловых, граф Алексей Разумовский, канцлер Алексей Бестужев – Рюмин. Следом за ними шел Великий князь Петр Федорович, на шаг впереди принцессы и в таком же знатном сопровождении. Наконец, сама крещаемая, и мать – герцогиня Иоганна-Елизавета, на шаг позади нее, с фрейлинами. Многоголосый церковный хор звучал мощно и торжественно, в полной мере напоминая всем о важности происходящего. При входе от громкого пения хора принцесса вздрогнула, ноги ее с трудом слушались, во рту пересохло (во время прочтения «Символа» все боялась, что голос сорвется), кровь схлынула с лица, хотелось остановиться. На какое-то мгновение ей показалось, будто она покачнулась и сейчас упадет, но ей тут же представилось, что выйдет, ежели она и правда окажется на полу. Нет, она должна держать себя в руках! София крепко, до боли сжала пальцы в кулак, вонзив ногти в ладонь, и, когда процессия остановилась, уже пришла в себя. Она взглянула перед собой, но вместо лиц увидела бестелесную и безликую разноцветную массу, и тогда она решила смотреть токмо на священника и повторять про себя «Символ веры». Лишь бы не забыть ни слова, лишь бы не запнуться, лишь бы оправдать доверие императрицы. Наконец, по кивку своего духовника, отца Теодорского, она озвучила заученную молитву. Все слышали наступившую звенящую тишину, и вздох, и выдох свидетелей крещения, когда она безукоризненно выдержала свой первый экзамен перед русским народом. Толпа в храме ожила, зашевелилась и заволновалась, тихонько перешептываясь. Государыня благосклонно улыбнулась, а новоиспеченная Великая княжна Екатерина Алексеевна скромно стояла рядом и не верила своему счастью, ведь она назвала ее полным именем своей любимой матери. В тот же день во время литургии на ектиньи упоминалось имя благоверной Екатерины Алексеевны, бывшей лютеранки, принцессы Ангальт-Цербстской.

Императрица подарила ей в знак своего благорасположения бриллиантовое колье и корсет, расшитый жемчугами.

Обручение имело место в Успенском соборе на следующий же день, совпавший с днем тезоименитства Великого князя Петра Федоровича. Императрица сама у амвона надела кольца на пальцы Екатерины Алексеевны и ее будущего супруга, Петра Федоровича. Наметанным глазом герцогиня Иоганна определила, что сии кольца стоят баснословных денег.

После всех оных животрепещущих событий юная принцесса Цербстская продолжала приводить всех в восторг собственной грацией и тактом. Согласно требованиям своего нового положения, Великая княжна на приемах должна была идти впереди своей матери, и чувствительная дочь всякий раз краснела от смущения. Однако герцогиня Иоганна не могла не заметить и того, что ее Фике намеревалась воспользоваться своим новым положением, дабы избавиться от ее материнского влияния.

Великая княжна видела, что в обществе, где ей приходилось вращаться, недолюбливали ее мать. О ней много сплетничали, особливо старалась гофмейстерина Мария Андреевна Румянцева. Екатерина Алексеевна подружилась с ее дочерью Прасковьей, оказавшейся ей ровесницей. Она-то и поведала Великой княжне о нелестных словах своей матери касательно герцогини.

Принцесса, теперь носящая имя Екатерина Алексеевна, первый раз в жизни имела карманные деньги: государыня Елизавета прислала ей тридцать тысяч рублев. Екатерина объявила, что принимает на себя расходы по содержанию младшего брата. Слабого здоровьем Фридриха-Августа недавно отправили в Гамбург на лечение.

* * *

Герцогиня Иоганна забрала б у дочери корсет, расшитый жемчугом, как и делала всегда, ежели ей что-то нравилось из подарков императрицы, но на сей раз не подошел размер. И почему дочь такая тощая! Как бы ей хотелось оказаться на месте глупой и несимпатичной Фике. В сию секунду она подумала, что Фике все-таки неплохо выглядит, особливо в новом, шитом в Париже платье. Но сути оное не меняет. Чего бы токмо она не достигла, будь на ее месте! Мир бы перевернула! Нет, не в то время и не в той стране ее угораздило родиться. У Иоганны даже слезы иногда наворачивались от таких безотрадных мыслей. Но не все было потеряно; и она кое-чего стоит в сем мире. О ней еще заговорят. По крайней мере, король Фридрих оценит ее по достоинству. Еще бы! Разве не она смогла завязать секретные отношения со всем дипломатическим корпусом при царском дворе? Кто может плести интриги подобно ей? Как она умеет обольстить любого мужчину! Князь Голицын без ума от нее, а барон Сименс и барон Мардефельд ее попросту обожают. А Бецкой? Все они влюблены в нее. В конце концов, ей тридцать три года!

Ах, мужчины, они как дети: глупы и безрассудны! Особливо мнивший из себя невесть кого импозантный брюнет, маркиз де ла Шетарди.

Конечно, ей пришлось выслушать выговор от императрицы, но та и вполовину не догадывается о степени ее проникновения в политическую жизнь государства. Что ж, на сей раз канцлер Бестужев смог упредить удар, выяснил каким-то образом, что она шпионит в пользу прусского двора. Герцогиня мечтательно подперла голову рукой, мысли полетели дальше: теперь – и Мардефельд, и Листок, и даже Брюммер шарахаются ее… Ну, ладно, ладно… Посмотрим, как они себя поведут, когда ее дочь станет Великой княгиней, а потом императрицей. Ах, как они будут перед ней на коленях стоять, руки целовать… Затуманенное лицо герцогини Иоганны-Елизаветы немного просветлело. Резко встав с места, она взволнованно прошлась по комнате, раскрывая и складывая веер из страусиных перьев, подарок старого ее поклонника Ивана Бецкого. Она с неудовольствием размышляла о событиях последних дней, связанных с крещением дочери. Новгородский митрополит вдруг выступил против брака, мотивируя близостью родства. Боже, какие страсти! Ее родная мать Альбертина-Фредерика и отец, Кристиан-Август, вовсе приходились друг другу двоюродными братом и сестрой – и ничего, все у них было в порядке, народили сыновей и дочерей. Петр же и София троюродные. Митрополит – странный человек, утверждает, что жениться можно, токмо ежели нет родства до седьмого колена. Все монархи Европы женаты на своих близких родственницах. Колико писем пришлось ей отправить мужу, дабы тот согласился на смену вероисповедания! Кого токмо она не подключала к уговорам строптивого супруга, генерал-фельдмаршала Христиана Ангальт-Цербстского! За приличную сумму один из отцов лютеранской церкви сумел-таки убедить его, что не стоит придавать слишком большое значение перемене веры: православные такие же христиане, что и лютеране. Иоганна вздохнула. Слава Богу, теперь все позади. Уже и обручение состоялось. Осталось токмо дождаться свадьбы, и тогда основная цель ее поездки будет достигнута. Императрица Елизавета, собственно, могла бы и ей преподнести какой-нибудь подарок, не обеднела бы… В благодарность за дочь. Да разве ж та способна к добросердечию! Недаром говорят, что сия государыня позволяет себе напиться, как мужик, да и еще собственноручно бьет слуг.

Вечером, перед сном, как положено, Великая княжна зашла к матери пожелать спокойной ночи.

– Я очень довольна тобой, Фике, – сказала Иоганна. – Ты была так добра, выделив из подаренных тебе денег часть на лечение своему брату. Думаю, он оценит твой поступок по достоинству. Ему нелегко там одному, без семьи, в Гамбурге. Я горжусь тобой.

София-Екатерина думала, что Mutter хотя бы слегка обнимет ее, но нет. Спасибо и за благосклонную улыбку.

Поклонившись и поцеловав матери руку, дочь ответила:

– Я рада ему помочь всем, чем могу.

– Смотри, не расходуй свои деньги на всякие пустяки.

– Хорошо, матушка.

– Кстати, знаешь, дочь, хочу я с тобой поговорить насчет легковерности. Вот взять императрицу. Она крайне недоверчива. Знаешь, как она печется о безопасности трона своего?

– Не знаю… Но, думаю, она относится к оному серьезно.

– Мне вот что сегодня рассказал наш друг, Иоганн Лесток. Оказывается, уже некоторое время ведутся розыски дипломата Ботты.

– Ботты? Нет, не знала и даже не слышала.

– Сей Ботта, будучи дипломатом при русском дворе, посланцем австрийской королевы Марии-Терезии, стал поддерживать разговоры, дескать, Россией правит баба, и что надобно ее сместить в пользу младенца, Иоанна Антоновича Брауншвейгского.

Екатерина удивленно распахнула глаза:

– Младенца?

– Младенцу нынче около четырех лет. Он сейчас живет под арестом с родителями в Риге. Мать сего младенца – родственница австрийской королевы, коей сей Ботта служил. Видно, он решил, что коль скоро они обе из Брауншвейгской фамилии, то значит и надо им обеим послужить, не жалея живота своего. Он до того заболтался с чиновниками и офицерами Ея Императорского Величества, что дошло сие до нашего друга доктора Лестока, а тот доложил императрице. Не мешкая, она учинила следствие. Я знаю, что в оном деле были замешаны Румянцевы, Лопухины, Ягужинские и многие другие. Евдокии Лопухиной язык отрезали и отправили в Сибирь.

– Да, я знаю, что Лопухины в опале, что Евдокия Лопухина чуть не лишилась головы, что была бита кнутом принародно. Мне о том рассказал Великий князь.

– Что? Пожалел князь ее?

– Пожалел. Особливо ее дочь, с коей был очень дружен.

Мать пытливо посмотрела на нее.

– Она ведь красавица, как и мать. Говорят, что императрица всегда ненавидела ее как соперницу. Нет ей теперь соперниц. Хотя, чем я, к примеру, хуже? Прежде всего, я моложе, свежее… Единственно, что ростом чуть пониже. Ну, так что из того? Она одна такая рослая выдалась на всю Европу.

Екатерина молчала. Герцогиня знала за дочерью сию черту: коли та сразу не отвечала на вопрос, расспрашивать было бесполезно, Ботта к тому времени скрылся в своей Австрии, туда направили ноту на его счет. В ответ здесь была получена нота от австрийского резидента Николауса Гогенгольца, мол, королева не будет бездоказательно судить своего подданного. Тогда императрица Елизавета так развернула дело, что во всех газетах европейских стран напечатали показания следствия, и токмо тогда, испугавшись международного скандала, в коем она могла прослыть покровительницей преступника, Мария-Терезия посадила его в тюрьму. Теперь все мы: и Мардефельд, и Лесток, и Брюммер – ждем последствий. Неизвестно, как все закончится. Посему, прошу тебя, держи язык за зубами, ни с кем не разговаривай ни на какие политические темы. Не думай, что раз императрица так распложена к тебе, то можно ничего и не бояться.

Мать помолчала, собираясь с мыслями.

– Кстати, – добавила она, – не стоит доверять и Брюммеру, и Берхгольцу. Я недавно узнала: ты умирала от воспаления легких, а они уже делали ставку на новую невесту для Великого князя – принцессу Дармштадскую. Думали, я не узнаю!

Она наклонилась к дочери и громким шепотом повторила:

– Никому нельзя доверять. Никому! Ты поняла меня, дочь?

– Поняла, конечно, поняла.

Пожелав матери спокойной ночи, Екатерина вдруг спросила:

– А сей невинный четырехлетний мальчик, принц Брауншвейгский, долго еще будет под арестом? – Великая княжна посмотрела на мать испуганными глазами.

Герцогиня недовольно пожала плечами.

– Неизвестно, колико он еще пробудет в заключении. Я тебе рассказала сей случай, дабы ты знала о возможных последствиях неправильных поступков или глупых разговоров.

Принцесса опустила глаза.

– Я стараюсь вести себя достойно.

– Вот и правильно. Знаю, ты у меня умница. Не разговаривай ни с кем о политике… хотя что ты можешь знать? У тебя не может быть никаких предпочтений ни о чем и ни о ком, ты токмо начинаешь жить. И все-таки: следи за собой, не наживай себе врагов. Особливо будь ласковой с Великим князем. С императрицей, на мой взгляд, ты находишь общий язык. Она постоянно всем рассказывает, как ты ей нравишься.

– И она мне нравится тоже, – сказала Екатерина и споткнулась о взгляд матери. Иоганна усмехнулась.

– Ну, хорошо. Иди спать. Мне надобно успеть написать в Париж подруге, госпоже Бьельке. И не забывай, назойливая любовь – самая противная.

– Хорошо, матушка. Спокойной ночи!

Поцеловав руку матери, принцесса быстренько выскользнула из ее спальни. В сию ночь она долго не могла заснуть, размышляя о своем будущем поведении при дворе.

* * *

Постепенно юная Великая княжна Екатерина Алексеевна познакомилась ближе с окружением императрицы. Поджарый, высокий, носатый, в длинном белом парике, недавно получивший титул канцлера, Алексей Петрович Бестужев-Рюмин наводил на нее некоторый страх. Он редко улыбался, озабоченность не сходила с его лица, и пронзительный взгляд его, казалось, видит все, что происходит внутри человека. Неудивительно, что он быстро распознал происки ее матери Иоганны. Екатерине казалось, что и в ней самой он видит нечто предосудительное, за что ей когда-нибудь придется расплатиться. Он часто появлялся в компании убеленного сединой вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова, а такожде очень пожилого, круглолицего, с выпуклыми глазами, генерал-прокурора Сената Никиты Юрьевича Трубецкого. Сказывали, что лучший друг его – фельдмаршал Степан Апраксин, но его она не видела еще ни разу.

Не так уж ей страшен оказался и инквизитор Тайной канцелярии императрицы, Александр Иванович Шувалов, недавно заменивший прежнего, состарившегося главного инквизитора государства, Федора Александровича Ушакова. Не страшен был и его брат, как говорят, стремительно поднимающийся по служебной лестнице, генерал-лейтенант и сенатор Петр Иванович Шувалов. Последний был мужем Мавры Егоровны Шуваловой, еще смолоду самой близкой подруги государыни.

Все они участвовали в перевороте при возведении цесаревны Елизаветы на престол. Великая княжна полюбила императрицу всей душой и все, кто как-то помог когда-то Елизавете Петровне, безо всякого сомнения вызывали в ней симпатию. Екатерина часто замечала, как Петр Шувалов стоит за спиной государыни и беспрестанно что-то ей нашептывает. Елизавета Петровна весьма благосклонно относилась к нему и его брату. Шуваловых при дворе находилось трое или более – по крайней мере, на глаза часто попадался смазливый паж Ея Величества, Иван Шувалов, двоюродный брат Александра и Петра. Говорят, все прожекты генерал-лейтенанта, сенатора Петра Ивановича Шувалова, императрица одобряла и приводила к исполнению, в большей степени даже, чем оные у канцлера Бестужева. Шувалов был всемогущ и баснословно богат, понеже прибрал к рукам все что смог, включая солевые прииски.

Великая княжна намеренно держалась со всеми ними очень обходительно, была приветлива и любезна, разумно поддерживала разговор, когда они удостаивали ее какой-нибудь серьезной беседой. Со временем она заметила, что люди с желанием и удовольствием обращают на нее свое внимание, интересуются ее мнением. Ей импонировал весьма образованный ум канцлера Бестужева. Он легко разговаривал на французском и немецком языке, цитировал мысли великих классиков, был галантен в обращении с женщинами – и, в частности, с ней, молоденькой Великой княжной. Недаром, как говорят, он учился в Европе и много лет служил там в разных посольствах. И как мужчина, большеголовый и большеглазый канцлер, был очень внушителен.

Екатерина решила поскорее прочесть больше умных книг, дабы стать более интересным для них собеседником. Она уже начала читать произведение на немецком языке в нескольких томах, под названием «История Германии». Множество интересного она открыла там для себя. Екатерина постановила себе потом найти нечто подобное и об истории России: «Надобно попросить у отца Симеона и своего учителя, профессора Ададурова, рекомендаций на сей счет. Возможно, есть что-то на немецком или французском языках».

В августе императрица Елизавета Петровна вдруг решила ехать на богомолье в Киев, мать русских городов. Фаворит ее (или, как говорили, тайный венчаный муж), Алексей Григорьевич Разумовский, постоянно нашептывал государыне о красотах родной Украйны, закармливал ее своими любимыми блюдами, особливо жирным, на свином мясе, украинским борщом. Благодаря всяким подобным деликатесам Елизавета Петровна стала непомерно полнеть, на что не раз пеняла своему фавориту. На самом деле Разумовский, не любивший принимать участия ни в каких политических интригах, преследовал лишь одну цель: вернуть Украйне гетманское управление. Дабы добиться вожделенной цели, надобно было заманить государыню в их столицу, отменно встретить ее, показать ей свою любовь и преданность, а уж потом попытаться упросить о гетмане. Елизавете Петровне же страсть как захотелось непременно помолиться в киевском Софийском соборе, по пути осмотреть свои города и веси, а заодно показать племяннику и его невесте пределы своего государства на юго-западе страны. Да, и решить, не стоит ли, в самом деле, перенести столицу на юг, в Киев, дабы легче стало держать связь с армией во время очередной войны с Турцией.

Как всегда, с нею ехала половина штата придворных. Граф Алексей Григорьевич сообщил, что всего лошадей нужно двадцать три тысячи, стало быть, во время проезда они будут принуждены собирать их с окрестных жителей. Великий князь с невестой, будущей тещей и своим двором выехали раньше и ожидали прибытия императрицы в назначенных ею городах Козельце и Глухове. Императрице хотелось забыть о разговоре с матерью Великой княжны Екатерины, кою она уже считала родной. Продолжало беспокоить и незаконченное дело Ботты: пришлось заниматься им на протяжении всего начала пути, так что курьеры постоянно подъезжали и отъезжали от кареты государыни с донесениями и распоряжениями кого-то арестовать, кого-то опросить с пристрастием, и тому подобное. Императрица пребывала не в духе около недели, но сопровождающие ее фаворит Алексей Разумовский, фрейлины и ее подруги Елизавета Воронцова и Мавра Шувалова сумели ее отвлечь, и все встало на свои места. К собственному удивлению и радости, она получила очень приятное письмо из Глухова от Великой княжны, где та писала о своей безмерной верноподданнической любви к императрице. Фактически же сие было признанием в любви лично к ней, Елизавете. Императрица удивилась, как юная принцесса смогла так складно составить письмо на русском языке, пусть и с ошибками. Понятно, ей никто не помогал, сама написала. Выучиться так писать всего за полгода – уму непостижимо! Ясно, что дитя имеет редкий разум и настойчивость, и, по всему видно, не имеет ничего общего со своей вздорной матерью.

Прием, оказанный императрице в Толстодубове, под Глуховом, на самом рубеже Украйны, оказался отменным. В нем принимали участие двенадцать полков и несколько отрядов из надворной гетманской хоругви. Полки выстроились одним фронтом, в два ряда. Первый полк, отсалютовав царице знаменами и саблями, скакал вдоль всей линии до других полков и останавливался за последним, второй повторял то же самое, и, таким образом, государыня видела вытянувшуюся вплоть до Глухова неразрывную цепь скачущих полков. Доехав до городских ворот, государыня, довольная приемом, вышла из кареты и направилась со своей свитой пешком в Девичий монастырь, где отслушала обедню. Из монастыря государыня поехала в карете на монастырский двор и дала аудиенцию всем старшинам. Потом был обед, а вечером танцы. На следующий день через Разумовского подали прошение о гетмане. Милостиво приняв прошение, в тот же день Елизавета Петровна поехала далее. Подобные встречи произошли в Кролевце, Нежине и Козельце. Из Киевской академии выписали вертеп, в коем певчие пели, а семинаристы представляли божественные зрелища в лицах и пели поздравительные кантаты.

В деревне неподалеку от города Козелец государыня остановилась погостить у матери своего тайного мужа, Алексея Разумовского. Предупрежденная, Наталья Демьяновна встречала их по-простому, вместе со всем своим многочисленным семейством: дочками, внуками, племянниками. Встреча матери с сыном, коего она давно не видела, была знаменательна: она не признала подошедшего к ней Алексея, и, приложив к глазам ладошку, всматривалась в каждого, кто приближался к ней. Да и как узнать в холеном разодетом царедворце своего сына! Алексей Григорьевич даже растерялся, но сняв шляпу, приблизился к матери, что-то сказал на украинском языке. У матери округлились глаза, и она, растерянно всплеснув руками, вскрикнула:

– Алексей Григорьвеич, ты ли это, сынок мой?

– Я, мамо, я! – радостно обнял мать граф.

Наталья Демьяновна и Елизавета Петровна прослезилась.

– Се наша императрица, Елизавета Петровна, – представил Алексей свою государыню. – И статс-дама Мавра Егоровна Шувалова, подруга ее.

– Царица! – уставила на Елизавету совершенно изумленные глаза старая Разумиха.

– Царица, царица, – засмеялся Алексей Григорьевич.

Елизавета Петровна сердечно обняла ее. Из глаз Натальи Демьяновны паки полился поток беззвучных слез, и пока все шли к ее недавно отстроенному новому дому, она украдкой недоверчиво посматривала то на своего сына, то на государыню.

Императрица со старой Разумихой весьма быстро сошлась, она искренне полюбила мать Алексея Григорьевича, такожде, как и Наталья Демьяновна государыню. Свекровь осыпала ее ласками, заботливо кормила, холила и беспрестанно благодарила за все благодеяния, сыпавшиеся от государыни на ее семью. Особливо благодарила за младшенького сыночка Кирилла, посланного в чужие страны на обучение. Да не одного, а то бы дитя потерялось бы, а с добрым попечителем, Григорием Тепловым. Дай Бог здоровья ему и его семье!

Императрица с большим удовольствием провела в ее доме не одну неделю, прежде чем двинуться дальше, к Киеву.

Великий князь ехал с обер-гофмаршалом Брюммером, обер-камергером Берхольцем и Дуккером. Екатерина Алексеевна путешествовала в другой карете, с матерью, фрейлинами и обер-гофмейстериной Марией Андреевной Румянцевой, которая всю дорогу поминутно выглядывала в окошко и дивилась переменчивой красоте природы и встречающимся на дороге крестьянам.

– Ах, какой запах прекрасный, лесной, – говорила графиня, когда проезжали березовые леса. – Как я люблю наши русские березоньки! Как они стройны и красивы!

– Как, однако, уже пожелтели листья, – заметила Иоганна.

– Да, скоро осень. Наступят холода, – грустно согласилась одна из фрейлин.

Герцогиня попыталась отвлечь ее от печальных мыслей:

– Вы не печальтесь. Холодно будет на улице, а у нас шубы, а дома и во дворце печи топятся.

– О себе не печалюсь, – ответила та. – Вот народ тяжко переживает зиму. Одним одеться не во что, другим нечем топить…

– Я вижу, им и летом особенно не во что одеться, вон, колико на нашем пути оборванных встретили, – заметила Екатерина.

– Права, права ты, матушка! Все правильно примечаешь. Беден у нас народ. А все потому, что бесправен. Закрепощен.

– А почему так? Ужели по-другому не может быть? У нас в Пруссии такой страшной нищеты не увидишь. Почему же у вас иначе?

– Не знаю. Испокон веков так.

– Бедные… Кланяются, на колени становятся, крестят наши повозки…

– Кланяются, ибо любят нашу государыню-матушку.

– Ведь она – помазанница Божья, к тому же Петрова дщерь.

Сердце юной принцессы сжималось при виде суровых лиц простого народа, вышедшего приветствовать свою царицу.

– Ой, смотри, матушка, какой страшный дядька бородатый стоит с синей холщевой котомкой. Видишь?

– Похож на разбойника. Немолодой…

– Он улыбнулся! Смотри, какой же он разбойник, когда у него улыбка ангельская?

И в самом деле, страшный на вид мужик в мгновенье изменился. Глаза засветились неиссякаемой кротостью, обнажились крепкие белые зубы. Он махал рукой и что-то говорил.

Екатерина выглянула из открытого окна.

– Наверное, говорит что-то доброе, – заметила она.

– Они все что-то говорят, нешто расслышишь. Да и колеса тарахтят, лошади ржут, рессоры скрипят, – ответила раздосадовано Румянцева. – А хотелось бы послушать того дядьку.

– Интересно, выйдет он к нам, когда будем возвращаться в Петербург?

– Я его обязательно узнаю, – заявила без обиняков гофмейстерина Румянцева. – Да, и ты, моя голубушка глазастенькая, тоже узнаешь его. От твоего пытливого глаза никто не ускользнет.

Великая княжна заметила, что украинские крестьяне выглядели справнее. Одежда на них не была рваной и грязной, и держались они повеселей. На вопрос ее, мол, откуда же взялась такая разница, Румянцева ответила, что на Украйне нет крепостных крестьян. Что зарабатывают, то и имеют. Кстати, были здесь и исконно русские города, как Сумы и Харьков, куда бежали христиане, преследуемые польскими католиками. Их основал русский царь, Алексей Михайлович – батюшка Петра Первого. Город Чернигов, русский с незапамятных времен, был когда-то разрушен поляками, но потом отвоеван назад.

Ожидая приезда императрицы в селе Лемешево, что близ Козельска, энергичная Mutter, злившаяся, что в поездку не взяли ее друзей, Бецкого и князя Трубецкого, не долго думая, приказала приспособить скамейки вокруг открытой повозки, дабы в ней разместилось как можно больше людей. Герцогиня распорядилась разложить постельные одеяла на все сиденья и пригласила графа Захара Чернышева, князя Голицына, Великого князя и двух дам помоложе к себе в повозку. Таким образом, ее повозка, разговаривавшая на немецком и французском, веселилась всю дорогу, вызывая зависть и недовольство Румянцевой, Брюммера, Бергхольца и других из ехавших не с ними.

Проделав изрядный путь, путешественники, усталые и голодные, решили подкрепиться, отдохнуть и дождаться императрицы. Великий князь велел сделать последнюю остановку у украинской столицы. На сей раз недолго пришлось ждать: на следующее же утро прибыла государыня Елизавета Петровна. Проехав последние несколько сот верст, объединившиеся кортежи Большого и Малого двора наконец въехали в Киев. Встреча русской царицы в самом Киеве была чрезвычайно торжественна. В ней участвовало все население города. Воспитанники духовной академии ожидали государыню Елизавету Петровну, обрядившись греческими богами. Были произведены разные удивительные явления. Так, на подъезде к городу их встретил седовласый старик в богатой одежде, с короной на голове и жезлом в руках. Он представился киевским князем Владимиром Мономахом, приветствовал государыню как свою наследницу, пригласил в Киев вместе с ее кортежем… Сидел он на колеснице, названной «Божественный фаэтон», в кою были запряжены два коня, с приделанными по бокам крыльями из гусиных перьев.

Государыня в Киеве оставалась две недели. Она осталась в восторге и от приема, оказанного ей, и от самого города. Посещая церкви и монастыри, она оставляла богатые пожертвования. Восьмого сентября при императрице заложили Андреевскую церковь, и она собственноручно позолотила купол церковной колокольни. Помимо сего, государыня пожаловала лично лаврскому архимандриту Тимофею Щербацкому три тысячи рублев, на братию десять тысяч и тысячу на Малосеевскую пустынь. Кроме того, в киевском Царском саду заложили дворец по ее указу, проект в стиле барокко, который должен был разработать ее придворный архитектор Бартоломео Растрелли. Немало подарков получил город от щедрот императрицы Елизаветы Петровны! Киевляне были потрясены: до приезда императрицы они не видели подобных празднеств. Великий князь, Великая княжна и герцогиня Иоганна-Елизавета, присутствовавшие при всех церемониях, токмо успевали дивиться широким жестам государыни. Петр Федорович постоянно насмешничал по оному поводу, дескать, казна безразмерная, чего мелочиться. Екатерина Алексеевна же внутренне восторгалась природным величием и поистине царственными поступками императрицы. Мимо внимания Ея Высочества Екатерины Алексеевны не проходила ни одна встреча со знатью и с народом, ни одно событие, связанное с участием в закладке новых зданий по указанию государыни, ни одна литургия. Всюду юная Великая княжна не упускала из виду взгляды Елизаветы Петровны, ее жесты, манеры разговора и улыбки. Она училась величию и великолепию императрицы, которые она хотела в будущем воспитать и воплотить в себе.

Радость нахождения в Киеве подпортил нелепый инцидент между Великим князем и герцогиней Иоганной, от коего пострадала в первую очередь Екатерина Алексеевна. Случилось так, что герцогиня открыла шкатулку со своими драгоценностями, дабы выбрать себе подходящее к платью украшение на следующий день. Зашедший перед сном Великий князь, заглянув в шкатулку, хотел было запустить туда руку. Герцогиня попросила его ничего не трогать. Петр сделал свою обычную гримасу и начал скакать по комнате. Прыгая то туда, то сюда, он задел крышку открытой шкатулки, и та упала. Герцогиня рассердилась, и они стали крупно браниться. Герцогиня полагала, что он нарочно опрокинул шкатулку, а он отпирался. Екатерина сказала матери, что навряд ли Великий князь учинил сие намеренно. Тогда мать набросилась на нее с бранью. Екатерина замолчала и заплакала. Хлопнув дверью, Великий князь вышел из комнаты. Он откровенно невзлюбил герцогиню и долго потом не мог забыть сей ссоры. Их отношения стали предельно натянутыми. Великий князь даже стал мягче относиться к Екатерине, понеже видел, что неуравновешенная герцогиня часто нападала на дочь, особенно когда не могла придраться к Великому князю.

* * *

Из малороссийского похода вернулись в сентябре. Большой и Малый дворы остановились на некоторое время в Первопрестольной. Государыня-царица нервничала из-за необходимости заниматься неотложными делами, как, например, все тем же нескончаемым делом Ботты. Приехавший в Белокаменную от Марии-Терезии посланник, австрийский дипломат Розенберг, подал вице-канцлеру Бестужеву-Рюмину официальную ноту два месяца назад, когда двор выехал на Украйну, и все сие время ожидал приезда императрицы Елизаветы Петровны для получения официального ответа. Австрийский посол наконец получил резолюцию, что принятые Марией-Терезией меры в отношении дела Ботты Елизавету Петровну удовлетворили.

Завершив сие злосчастное дело, государыня-царица принялась активнейшим образом за подготовку свадьбы племянника, стараясь проникнуть во все сферы, касающиеся сего события, доводя и без того безумную роскошь двора до неслыханных пределов. Всем придворным чинам выдали жалованье за год вперед, дабы они пристойно подготовились к свадьбе. Именным указом повелели знатным персонам обоего пола изготовить богатые платья, кареты цугом и прочее. Из Парижа выписали подробное описание всех церемоний празднеств и банкетов, бывших при свадьбе дофина с инфантою гишпанскою, а из Дрездена – все рисунки, программы да объявления тех торжеств, коими во время правления польского короля Августа Второго сопровождалось бракосочетание его сына. Свадьбу решили играть в конце лета, на французский манер. Государыня страстно любила празднества. Пока же при московском дворе постоянно давали банкеты, куртаги, балы, комедии французские и русские, а такожде итальянскую оперу. Два раза в неделю устраивали маскерады – один для двора и для тех лиц, коих государыня удостаивала приглашениями, другой – для шести первых классов и знатного шляхетства.

Окромя того, часто бывали публичные праздники для дворянства. Иногда на них допускалось и купечество, и всякого звания люди. На сии маскерады дамы должны были являться в платьях с самыми маленькими фижмами, дабы одежда не занимала много места. Строго воспрещалось привозить с собою малолетних и употреблять в убранстве хрусталь и мишуру. Дозволялось являться и в приличных костюмах, не позволяя никаких непристойностей.

Иностранные посольства не могли надивиться роскоши русского двора, искренне восторгаясь императрицей.

Танцуя, государыня Елизавета Петровна во всяком наряде умела придавать своим движениям особенную прелесть. Все признавали, что она танцевала превосходно и отличалась особливо в менуэтах и русской пляске. Кокетство было в большом ходу при дворе. Все дамы токмо и думали о том, как бы перещеголять одна другую. Императрица первая подавала тому пример, но при том никто не смел одеваться и причесываться так, как она.

Что и говорить, свадьба наследника – прекрасная возможность блеснуть во всей красе, показать не токмо себя, но и то, чем богато вверенное ей Богом российское государство.

С началом зимы, перед возвращением в Санкт-Петербург, все предвкушали праздник, объявленный Ея Величеством Елизаветой Петровной: она решила отпраздновать свои именины в сорока верстах от Москвы, недалеко от Твери, в Гостилицах – усадьбе, отобранной у фельдмаршала Миниха два года назад и недавно пожалованной ее фавориту, графу Алексею Разумовскому. Мария Андреевна Румянцева, Мавра Егоровна Шувалова и другие ее подруги-фрейлины были при ней. Приехали к графу Разумовскому восемнадцатого декабря. Столы ломились от яств. Пир был горой. Танцевали до самой последней устали. Задавали тон именинница и Мария Андреевна Румянцева. Графиню Румянцеву, гофмейстерину их Малого двора, Екатерина Алексеевна недолюбливала, понеже была она из тех, кто постоянно нашептывал императрице всякие гадости о ее матери, Иоганне-Елизавете. Марии Андреевне палец в рот не клади – откусит. Поговаривали, она имела смелость дерзить Петру Великому, при коем состояла в полюбовницах. Все знали, что последний ее сын, Петр, рожден был от императора через полгода после его смерти. Потому и чтит Румянцеву государыня Елизавета, как-никак – мать ее единокровного брата.

Герцогиня Иоганна с дочерью вернулись с именин в свои покои под утро. Утомленная танцами, Екатерина Алексеевна полулежала в постели и раздумывала о последних событиях придворной жизни, улыбаясь самой себе. Она делала записи и пометки в своей тетради. На самом деле, время текло не так уж и грустно. Взять хотя бы нынешние именины: весело и радостно! Одни танцы чего стоили! Окромя того, жизнь разнообразили балы и частые карневалы, устраиваемые государыней. Чаще всего на них все обязаны были переодеваться в одежды противоположного пола. Женщинам не нравились такие переодевания – мужские рейтузы некрасиво обтягивали их тяжеловатые зады, а мужчины попросту ненавидели женские неудобные наряды. Все подобные неприятности совершенно не касались государыни Елизаветы с ее прекрасной фигурой. Впрочем, Великая княжна тоже чувствовала себя одинаково хорошо в любом костюме – с ее тонкой фигурой в мужских одеждах было даже комфортнее. Она со смехом отвергала любовные признания кавалеров в женских платьях, картинно обмахивающимися веерами. Колико раз ей предлагали встречи в укромных местах, колико страстных поцелуев руки – и нескромных пожатий оных! Нет, она должна была блюсти себя. Мать ей постоянно напоминала: кругом шпионы, доносящие Елизавете каждый ее шаг. Одна ошибка – и Auf Wiedersehen, поезжай обратно в свой паршивый Штеттин. Так легко потерять привязанность царицы Елизаветы Екатерина не желала. Нет, ни за что на свете не вернется она в скучный нищий отчий дом. Ни за что! Она выйдет замуж за наследника российского трона несмотря ни на что – в том числе, несмотря на то, что он был неприятен ей во всех отношениях. Иногда Екатерина представляла, как его некрасивое лицо приближается к ней, чтобы поцеловать, и на нее накатывала сосущая, приторная где-то внутри тошнота. В такие минуты она уговаривала себя, что человек способен преодолеть чувство брезгливости. Ей не привыкать. По крайней мере, положение в будущем законной жены императора стоило того. Сказывают, государыня Елизавета ждала своей короны шестнадцать лет. Что ж, она, Екатерина, согласна подождать и подольше, но пусть все же оное случится быстрее.

Екатерина ругала себя, что не все у нее получается, как хотелось бы. Все старания приносили не самые лучшие плоды. Недавно она навлекла на себя гнев императрицы тем, что наделала долгов. Что она пережила, пока ей выговаривала Елизавета Петровна, один Бог ведает! Весьма неприятно было и присутствие при сем разговоре личного медикуса императрицы Лестока, преследовавшего ее своим злорадным взглядом. Отповедь Екатерина Алексеевна выслушивала в комедии, стоя перед государыней в ее ложе. Принцессе казалось, что вся публика смотрела на нее. Что ж, денег ей и в самом деле не хватало. Ей приходилось даже заимствовать у своей матери, которая сама спускала деньги, стоило им токмо у нее появиться.

Принцесса заметила, что при русском, как и при цербстском дворе, дружба подогревалась маленькими подарками. Екатерина научилась пользоваться сим приемом, дабы поддерживать хорошие отношения с окружающими. Среди них и Великий князь обожал принимать подарки от невесты, и сие весьма помогало ей сохранять с ним терпимые отношения. К тому же, ее гофмейстерина Румянцева, выступала для принцессы плохим примером. Она и сама была в крайней степени небрежна с деньгами, бесконечно играла в азартные игры и проигрывала, занимала и снова проигрывала. Постепенно она научила расточительности и Екатерину. Выговор императрицы пришелся весьма кстати, и Екатерина пересмотрела свои подарочные подношения, особенно касательно своего жениха. Их взаимные отношения не отличались сердечностью, стоит ли метать бисер, занимать деньги, страшиться не суметь отдать долг? Екатерина Алексеевна быстро научилась тратить деньги, а заново учиться экономить оказалось крайне сложно. Все же медленно, но верно она шла к сей цели. Весь следующий месяц она не позволяла себе ничего лишнего. Результат ошеломил ее – она сумела не превысить суммы, назначенной на растраты. Екатерина с удовольствием похвалила себя, отметив в тетрадке о своей победе, уверенно дописав в конце: «Все в руцех человека, все можно достичь, когда есть воля к достижению желаемого».

* * *

Екатерина Алексеевна внимательно просматривала свои недавние записи. Как у нее продвинулись дела с намеченными пунктами? С третьим пунктом она, кажется, на правильном пути: постоянно получает комплименты от придворных дам и сановных господ, утверждающих, что в ней масса обаяния и им так приятно встречаться, говорить и проводить с ней время. Сказывают, и народу она тоже по душе: очень уж угодила им, когда во время своего крещения без запинки прочла «Символ веры» на русском языке. Да, можно сказать, что третий пункт выполняется. Надо токмо усерднее учиться разговаривать. Особое внимание, как говорит Ададуров, надобно обратить на народные пословицы и поговорки. Как сие будет по-русски? Екатерина заломила правую бровь, как делала, задумавшись, государыня Елизавета Петровна. Ах, да: «Нет худа без добра», «Без труда не вынешь и рыбки из пруда», «Сколько волка не корми, он все в лес смотрит», «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет». Екатерина, довольная собой, улыбнулась сама себе. Так, стало быть, надобно еще и еще выучить. Не надо токмо лениться. Что еще? Не пропускать церковные службы, чаще ходить туда вместе с государыней: пусть народ видит, как набожна она и какие замечательные у нее отношения с императрицей Елизаветой Петровной.

И что еще? Пожалуй, не мешает периодически наряжаться в русские народные одежды, к примеру, в сарафан. Тем паче, что богато украшенные сарафаны ей очень к лицу. Екатерина задумалась. Да, и последнее – надобно ей начать брать уроки российской истории и литературы. Она обхватила голову руками: ох, как много ей еще надобно потрудиться и колико на оное уйдет времени! Ну так что же теперь? Ничего не делать? Нет, не в ее правилах опускать руки. Русские сказывают: терпение и труд все перетрут. Прекрасные слова!

Она выпрямила спину, строго сдвинула брови, сделала несколько новых пометок в тетради.

Великий князь Петр Федорович… второй пункт: с ним сложнее всего.

Он не хотел учить русский язык, не хотел ходить в церковь, не хотел соблюдать правила приличия. Ничто русское его не привлекало, напротив, все раздражало. К тому же, понимая, что рядом с ней он смотрится совсем невыгодно, он явно ревновал ее, Екатерину, к тетке и ко всему окружению. Она чувствовала, что тяготила его; ему не нравились окружающие ее люди, окромя, пожалуй, совсем немногих. И как бы она не старалась приноровиться к его характеру, все напрасно. Он намеренно игнорировал ее, избегал встреч.

С одной стороны, таковое положение вещей ее радовало: надоел он ей своими глупыми разговорами, замечаниями и особенно играми в оловянные солдатики, где она должна была воевать с ним, голштинцем, на стороне противоположной, русской. Вестимо, все оловянные победы одерживали пруссаки во главе с гл авнокоман дующим, Великим князем Петром Федоровичем.

Теперь ей реже приходится слушать его скрипучую скрипку, он обожал её токмо лишь потому, на взгляд Екатерины, что его идол, прусский король Фридрих, паки любил музыку и играл на флейте. На самом деле, как ни удивительно сие было для Екатерины, но многие почитали Великого князя за хорошего музыканта.

Все чаще принцесса отмечала, насколько они разные. Разительнее не бывает. А уж в отношении музыки… Он мог часами пиликать на скрипке, а ей хотелось зажать уши и бежать, куда глаза глядят.

На следующий день после своих именин Елизавета Петровна приказала собираться ехать в Санкт-Петербург, где ее давно ожидали неотложные государственные дела. Царский кортеж двинулся дальше. К вечеру наследник и сопровождающие его лица достигли Хотилова Яма, где и остановились на ночлег. Ночью великому князю стало плохо. У него поднялась температура, начался сильный жар, а к утру выступили характерные пятна. Послали гонца за Елизаветой Петровной, кортеж коей уже выехал. Иван Иванович Лесток сразу определил страшную болезнь – оспу. Весь двор вынужденно остановился в городке Хотилове. Елизавета Петровна была сама не своя. Бледная, с опухшими после бессонной ночи глазами, она потребовала к себе Екатерину и герцогиню Иоганну. Обе они предстали перед императрицей. Она сидела в кресле, за ней стояла гофмейстерина Великой княжны, Мария Андреевна Румянцева, другие кресла заняли граф Алексей Григорьевич Разумовкий и медикус Лесток.

Прервав приветствия, Елизавета устало махнула рукой, приглашая устроиться напротив.

– Вы уже знаете, что Великий князь тяжело заболел. Оспа безжалостно забрала в мир иной моего жениха, вашего брата.

– Да, сия болезнь весьма опасна, Ваше Величество, – тихо проговорила герцогиня, со страхом оглядываясь на дочь.

Елизавета с участием посмотрела на Екатерину.

– Вот посему я и мои приближенные решили, дабы не подвергать опасности Екатерину Алексеевну с матушкой, отправить вас отселе безотлагательно. Вы проследуете дальше по намеченному пути в столицу, а уж мы здесь будем учинять все возможное, дабы спасти Петра. Прошлую зиму, – сказала она печально, – хворала невеста Петрова, теперь хворает сам жених. Какие испытания дает мне Всевышний! Но, чаю, велика Его милость, и Петр Федорович одолеет сию напасть. Не может Господь Бог так дважды меня наказать – забрать к себе моего любезного жениха, а теперь моего племянника, не дав жениться на любящей его принцессе.

Глаза Елизаветы наполнились слезами, и она, судорожно смяв платок, вытерла их. Разумовский и остальные беспокойно задвигались. Разумовский взял ее за руку.

– Матушка-государыня, успокойтесь, – попросил он, кивая в сторону Лестока. – Иван Иванович учиняет все возможное. Ты же знаешь, он толковый лекарь. Все, кого он лечит – выздоравливают.

Елизавета Петровна благосклонно посмотрела на своего лекаря.

– Вся надежда на Бога и на тебя, Иван Иванович. Иди к нему и не отходи, я приду сию минуту.

Лесток мигом исчез. Елизавета Петровна, всхлипнув, молвила:

– Снова испытывает меня Господь! Ежели Петруша одолеет хворь, велю в благодарность Господу поставить здесь церковь Архангела Михаила. – Государыня снова прижала платок к глазам и встала. – Буду ему сама сиделкой, он – моя родная кровинушка, сын моей сестры, внук моего отца. А вы езжайте. Через час вас не должно быть здесь. С вами едет половина свиты. – Императрица взыскательно посмотрела на Екатерину. – Ни в коем случае, принцесса, не вздумайте заходить попрощаться с Петром Федоровичем.

Екатерина кинулась к ней в ноги и срывающимся голосом попросила:

– Ваше Величество, позвольте мне остаться, дабы помогла я вам ухаживать за Петром Федоровичем!

Елизавета даже не посмотрела на нее. Не поворачивая головы в ее сторону, сказала голосом, не допускающим возражения:

– Сие рискованно. Отправляйтесь, не мешкая.

Взяв под руку своего фаворита, крайне расстроенная императрица удалилась. Гофмейстерина Мария Андреевна Румянцева настоятельно потребовала срочно собраться. Кареты и повозки должны были подать через час.

Целый месяц петербургский двор жил ожиданием новостей о состоянии здоровья наследника.

Для Екатерины наступили тяжелые дни. Судьба ее висела на волоске: со смертью Петра менялись все ее планы. Вернее сказать, рушилась вся ее жизнь. По утрам и вечерам она неизменно на коленях молилась перед образами, прося выздоровления своему жениху.

Холодный мрачный декабрь особенно давил на самочувствие Екатерины. Не хотелось ни вставать из постели, ни есть, ни пить. Воображение рисовало ей больного умирающего цесаревича, лежащего без движения, памяти, намека на жизнь. Ей казалось, ежели б она была рядом, разговаривала с ним, заботилась о нем, то он бы смог прийти в себя, поправиться, одолеть жуткую болезнь. Но нет, ей не позволяют и думать даже об оном, хотя она со слезами просила дать ей съездить повидаться с больным. Господи, хоть бы Петр не умер от сей ужасной оспы!

Новогодние праздники прошли серо и незаметно. На третью неделю, когда было получено известие, что здоровье Великого князя пошло на поправку, Екатерина, посоветовавшись с Ададуровым, с его помощью написала Великому князю письмо на русском языке. Конечно, к расчетом на то, что читать ему оное послание станет не кто иной, как сама государыня. Теперь через каждые день-два она снова будет отписывать ему: и ей практика, и жениху приятно, точнее – императрица будет весьма довольна. Сие было маленькой уловкой юной Екатерины: пусть императрица, помимо ее небезразличия к положению Великого князя, лишний раз увидит и ее успехи в русском языке.

На фоне безрадостных перспектив в жизнь принцессы все-таки была привнесена и некоторая приятная новость. В Санкт-Петербург приехал граф Гюлленборг – специально сообщить русскому двору о свадьбе недавно избранного шведами наследником престола ее дяди, Адольфа Фридриха. Какой же счастливчик ее дядя, старший брат Mutter, будущий шведский король! Какая фортуна: женился на сестре прусского короля Фридриха Второго! Луиза-Ульрика такая красивая… А вот ей, Екатерине, видимо не придется испытать счастья с Петром-Ульрихом. Принцесса видела графа Гюлленборга еще четыре года назад, в Гамбурге. Он тогда уже делал ей комплименты об ее особом философском складе ума. И на сей раз он долго расспрашивал, как идут ее занятия, что читает, чем увлекается. Екатерине весьма пришлось по душе его внимание к ней, и через день она преподнесла ему на листке бумаги изложение под названием «Портрет философа в 15 лет», в коем описала свое восприятие себя и окружающего ее мира. Прочитав его и сделав комментарии, окромя всего прочего, граф высказал приятные комплименты ее уму, обаянию и осанке, и посоветовал ей почитать «Жизнь знаменитых мужей» Плутарха, «Жизнь Цицерона» и «Причины величия и упадка Римской республики» Монтескье.

Екатерина сознавала, что не блещет красотой, но притом понимала, что людей привлекает в ней нечто большее, чем красота. Сие становилось все более заметно ей. Вот даже и немолодой граф Гюлленборг заметно волновался, беседуя с ней. Екатерина решила прислушаться к совету графа, поскольку тосковала от одиночества невероятно. Романы все были перечитаны, и она подумывала попробовать почитать из предложенного Гюлленборгом.

Больше месяца, пока судьба Петра Федоровича колебалась между жизнью и смертью, государыня неотлучно находилась подле него. В Санкт-Петербург Елизавета Петровна вернулась из Хотилова в начале февраля, вместе с Великим князем. Наследник вырос, но лицом стал неузнаваем: все черты его огрубели, лицо распухло, было видно, что оно останется с заметными рябинками. Но и распухшее лицо, и огрубевшие черты, и заметные следы оспы, – было такой мелочью, ведь наследник был жив и здоров.

Наконец он предстал пред Екатериной в полный рост, в парадном мундире и со шпагой, с широкой победной улыбкой на лице. Екатерина, все сие время переживавшая за него, выбежала встретить его у порога и на радостях с разбегу крепко обняла его. Разомкнув объятья, чуть отстранившись, она заметила, что он сильно вырос, и все в нем стало вполне прилично, кроме лица. Стоя в шаге от него, она разглядела, что сделала болезнь. Распухшее лицо в огромном парике выглядело отталкивающе. Кажется, Петр понял чувства свой невесты. Проведя вместе еще немного времени и ответив друг другу на несколько вопросов, они разошлись, каждый по своим делам. Вернувшись к себе после встречи с ним, Екатерина упала без сознания, и ее долго не могли привести в себя. Никто не мог понять, в чем дело. Что явилось причиной глубокого обморока Великой княжны?

Екатерина уговаривала себя, что к некрасивости можно привыкнуть. Не станет же она всякий раз падать в обморок при виде него. Размышляя так, она не переставала лить слезы: сможет ли она выносить Великого князя всю жизнь? Страшно подумать… Надобно быть очень сильной и терпеливой, а иначе… Господи! Скорее бы решился вопрос с ее браком. У Екатерины впервые появились мысли о возможном возвращении домой. И ежели случится такое, она не станет сильно сожалеть: уж слишком нареченный стал ей неприятен.

На следующий день, перед самым завтраком, пересилив себя, она прошла в половину наследника. Он стоял в дверях, на выходе. Екатерина с трудом заставила себя мельком взглянуть ему в распухшее лицо.

– О, принцесса! С добрым утром! – весело воскликнул Петр, целуя ей руку. – Никак вы решили меня навестить в столь раннее время? А что за обморок случился с вами намедни? Не мое ли по-страшневшее лицо так вас напугало?

– Доброе утро, Петр Федорович! Отнюдь. Сама не ведаю, как сие могло случиться. Как спалось в первую ночь после возвращения?

– Спалось прекрасно! И самочувствие неплохое. Еще немного, и я полностью «оклемаюсь», как говорит моя любимая тетушка.

– Весьма радостно слышать сие. Вы изволите идти на завтрак? Тогда пойдемте вместе, ежели вы не против.

– Конечно, не против. Хотел поблагодарить за письма, которые вы слали мне во время моей хвори.

– Слава Богу, вы победили ее! – Екатерина слегка пожала ему руку.

Великий князь насмешливо проследил за ее жестом, но сам никак на него не ответил.

– Победил – благодаря моей тетке. Она и мертвого бы заставила ожить!

– Слышала, она приказала поставить в Хотилово каменную церковь в честь вашего выздоровления.

– Церковь Михаила Архангела. Отпустила значительные средства…

– Как Ея Величество Елизавета Петровна щедра!

Петр хмыкнул, потоптался на месте, и, протянув ей руку, бодро предложил:

– Что ж, пойдемте. Государыня уже, верно, завтракает. Не будем заставлять ее ждать.

Елизавета Петровна и в самом деле уже сидела за столом с герцогиней Иоганной-Елизаветой и своими близкими подругами-фрейлинами. Все они переглянулись, когда увидели молодую пару, вошедшую, держась за руки.

* * *

Екатерина Алексеевна, немецкая принцесса, невеста наследника российского престола, прожила в России необычайно насыщенный и трудный, но незабываемый год. Впервые она увидела своего нареченного в день его рождения, который, к удивлению принцессы и ее матери, чрезвычайно пышно отпраздновали. На сей раз, после его болезни, празднование семнадцатилетия племянника императрицы прошло очень скромно. Елизавета Петровна изволила обедать токмо вдвоем с Екатериной. Великий князь из-за недавно перенесенной болезни не появлялся на публике ни в оный день, ни еще долго спустя. Во время обеда императрица ласково разговаривала с невесткой о ее будущей жизни в России, о свадьбе. Изволила признаться, что русские письма, которые Екатерина Алексеевна писала в Хотилово, доставили ей большое удовольствие, и что она ведает, как принцесса старается научиться хорошо говорить по-русски. Елизавета Петровна перешла с французского на родной язык, и Великая княжна отвечала ей на нем весьма неплохо. Императрица похвалила ее за хорошее произношение. Потом намекнула, что в последнее время Екатерина похорошела. Коротко говоря, во время всего обеда она токмо тем и была занята, что оказывала своей будущей невестке знаки своего доброго расположения.

– Как у вас с Великим князем складываются отношения? – спросила она между прочим, заглядывая ей в глаза.

Екатерина Алексеевна, смутившись, слегка пожала плечами.

– Я к нему отношусь с почтением. Мы с ним беседуем… – но дальше более нечего было сказать, и княжна беспомощно замолчала.

Императрица ободряюще кивнула ей.

– После оспы Петр Федорович, понятное дело, не похорошел. Но ничего, у нас на Руси говорят: стерпится – слюбится. А ты девица, ведаю, терпеливая. – Елизавета улыбнулась доброй улыбкой. – Паче того, сумеешь сделать из него что-нибудь путное.

У Екатерины выступили непрошенные слезы: слава Богу, хоть императрица прямо говорит о том, что знает о наследнике каждый.

Елизавета Петровна подняла свой бокал красного вина.

– Сейчас, милая Екатерина Алексеевна, давай выпьем за день рождения Петра Федоровича, и твоего будущего мужа.

Прощаясь, она привлекла к себе Екатерину, крепко обняла и, поцеловав в лоб, сказала:

– Не бойся, я тебя никогда не оставлю.

Екатерина вернулась домой весьма довольная и счастливая обедом с Ея Величеством Елизаветой Петровной. Все видевшие, как они обедали у трона государыни, поздравляли ее. Императрица велела снести к ней портрет Екатерины Алексеевны, начатый художником Луи Караваком, и оставила его у себя в комнате. Об оном факте милостивого отношения к ней императрицы Екатерине поведали на утро следующего дня.

Шел февраль, впереди был Великий пост, который императрица, как всегда, соблюдала и велела говеть первую неделю племяннику и княжне. Дабы ходить к обедне али к императрице, Екатерина с матерью проходили через покои Великого князя, находившимися рядом с комнатами Великой княжны, так что виделись они часто. А понеже виделись днем, то Петр Федорович приходил по вечерам к своей невесте всего на несколько минут и всегда был рад найти какой-нибудь предлог, дабы отделаться от визита и исчезнуть. Екатерина видела, что Великому князю было все равно, есть или нет на белом свете девица по имени Екатерина Алексеевна. Подобное отношение весьма задевало ее самолюбие, и она делала все возможное, дабы нравиться другим. Великая княжна обходилась с людьми доброжелательно, старалась помочь всем, кому была в силах помочь. Она никому не выказывала предпочтения, не допускала фамильярности, ни во что не вмешивалась, вела себя уравновешенно, была обходительной и вежливой, имела веселый и даже задорный нрав, поелику ей было приятно видеть, как окружающие ее люди все больше проникаются к ней симпатией и считают ее занимательной и умной особой. Все видели, что Екатерина всегда относилась к своей капризной матери с почтением. Императрице с легкостью выражала свою безграничную любовь и покорность, а Великому князю – глубокое уважение.

Немного времени спустя, после возвращения вместе с выздоровевшим наследником в Петербург, императрица направила Великой княжне русских девушек-фрейлин: двух сестер, княжон Анастасию и Дарью Гагариных, и девицу Марию Кошелеву, дабы, как она говорила, помочь ей выучиться разговорному языку. Екатерина осталась весьма довольна: все они были молодыми и резвыми девицами, старшей было около двадцати лет. Девушки обладали веселым нравом, потому целыми днями до ужина пели, танцевали и вели задушевные беседы, а после ужина Екатерина впускала их к себе, и они играли в жмурки и в разные другие соответствующие их возрасту игры. Они настолько сдружились, что через три месяца принцесса могла свободно – пусть с заметным акцентом – говорить на русском языке.

* * *

К началу весны Великий князь Петр Федорович полностью выздоровел и вернулся к прежней жизни, развлекаясь со своими слугами и гвардейцами, стоявшими у него в карауле. Среди знати чаще других у него можно было увидеть серьезного князя Федора Барятинского, веселого и находчивого князя Льва Нарышкина и молодых камер-лакеев братьев Чернышевых, коих Петр Федорович обожал. Государыня Елизавета видела все прегрешения своего племянника и никак не могла дождаться его свадьбы, назначенной на конец августа. Ей к тому же очень хотелось избавиться от легкомысленной матери Великой княжны, полагавшей, будто никто не видит ее попыток проникнуть в российские государственные дела.

Вскоре после выздоровления Великого князя начались приготовления к свадьбе. Императрица готовилась к ней с большой страстью, как то случалось, когда она в очередной раз хотела блеснуть на весь мир. Пусть монархи других стран посмотрят, как пышно она обставит свадьбу. Пусть мир полюбуется, насколько сильна она как императрица, и как мощна ее империя. В России не бывало еще церемонии подобного рода. Брак царевича Алексея, сына Петра Первого, совершился в Саксонии, а до него наследники московского престола не являлись будущими императорами. Теперь же готовилась свадьба будущего императора всея Руси! Пусть почувствуют все тщедушные и нищие европейцы, что такое Россия и русский дух. Государыня развернула огромную деятельность: заказанная мебель, экипажи, тканная узорчатым серебром и золотом материя, ливреи, посуда и многое другое прибывало из Англии, Швеции, Германии и других стран.

К сожалению, имело место упущение – Петр Федорович на долгое время остался без присмотра и опеки. В ожидании свадьбы он пил водку и слушал от своих лакеев, камердинеров и слуг разные сальности на тему обращения с женщинами.

Приближался шестнадцатый день рождения принцессы. Императрица решила отпраздновать его со всей возможной пышностью, как репетицию будущей свадьбы.

Шились новые роскошные наряды, примерялись украшения, готовились столы. Позаботились такожде и о музыке, и о фейерверках. Наконец наступила знаменательная дата.

Половину дня герцогиня Иоганна-Елизавета и Великая княжна Екатерина Алексеевна собирались к долгожданному событию: едва позавтракав, отправились в мыльню, затем с пристрастием примеряли наряды и украшения. Потом пудрились. Государыня прислала Екатерине Алексеевне баночку румян. Тоненькая, почти прозрачная принцесса надела на себя розовое набивное с серебром платье с глубоким вырезом. Украсила грудь бриллиантовым ожерельем, подаренным государыней Елизаветой. Естественно, надела звезду Святой Екатерины с лентой через плечо. Уложила завитый напудренный парик, чуть прикрывший ее высокий лоб. Принцесса знала, что является обладательницей необычайно бархатной, мраморно-белой кожи, оттого темные ресницы, длинные черные брови и темно-каштановые волосы так хорошо оттеняли черты ее выразительного лица. Она старалась поддерживать его свежесть, умывая лицо кусочками льда.

Мать ее облачилась в платье из светло-лилового шелка, тоже с низким вырезом на груди. На шее и в ушах – красивый гарнитур с бриллиантовыми подвесками, тоже подарок от императрицы. На голову надела пышный, с множеством завитушек, парик. На щеку не забыла прикрепить, по последней моде, маленькую черную мушку. Наконец они вместе с Великим князем вошли в огромную залу, заполненную множеством дам и кавалеров. С таким размахом день рождения княжны праздновался впервые. Екатерина Алексеевна была так признательна императрице и всем окружающим, что непроизвольно сияла всем своим существом, не подозревая, что ее искренность и прелестная красота значительно смиряли высокомерие надменных гостей. Придворные были рады видеть выздоровевшую Великую княжну, о выдержке коей так много говорили во время ее болезни. На самом деле, невозможно было остаться недоброжелательным к открытости и искренности юной умницы с осиной талией. Екатерина притягивала взгляды решительно всех и с радостью понимала, что нравится им, что ее рады видеть. Как можно было ей не ощутить восторга и не почувствовать себя окрыленной!

В прошлое лето, после болезни, ей пришлось лишь раза два танцевать в огромном паркетном зале Царскосельского дворца. Она с восхищением оглядывала блеск и красоту зала. Ей даже пришлось опустить глаза, дабы не показаться слишком уж восторженной. Было чем восхищаться: не говоря уже о том, что сам зал, с высокими окнами в два яруса, являл собой потрясающее великолепие, так он еще был наполнен, как ей казалось, токмо красивыми лицами, разодетыми в богатые одежды. К Великому князю сразу присоединился князь Левушка Нарышкин. Они шли на шаг позади герцогини и принцессы, свободно влившихся в сию волнующую массу гостей.

– Какие красивые костюмы у офицеров-гвардейцев! Такое разнообразие! Как тебе вон те усачи? – Герцогиня незаметно показала глазами на группу смеющихся молодых повес в красной шнурованной форме и в начищенных высоких черных ботфортах.

Дочь неопределенно пожала плечами. Герцогиня, оглядев всех вокруг себя наметанным глазом, вдруг заявила:

– Фике, где токмо мне не приходилось побывать на балах, но поверь мне, здешняя публика – самая блестящая и роскошная.

– Даже в Париже нет такого блеска? – удивилась Фикхен.

– Ну, примерно, как в Париже. Не знаю, как ныне, но при дворе Людовика Пятнадцатого тоже было на что глаз положить – особливо на парадные костюмы офицеров. Их камзолы, в зависимости от рода войск – бывают и синие, и зеленые, и красные и желтые, не говоря уже о золотых окантовках, аксельбантах и эполетах на плечах. Не то, что у нас в Пруссии – вся армия одета в сугубо темные тона.

– А на балах, как вы говорили, все мужчины непременно в черном – за редким исключением.

Mutter согласно кивнула головой, не отрывая взгляда от молодой женщины в пышном белом парике с диадемой.

– Однако, – сказала она, – на мой взгляд, женщины здесь весьма красивы, я бы сказала, даже утончены. Вон, посмотри на даму слева. В бархатном бордовом платье. Я ее раньше не видела. И рядом с ней фройляйн твоего возраста – тоже хороша. Хотя… твое платье, пожалуй, самое изысканное из всех. – Иоганна чуть отстранилась, оценивающе взглянула на дочь. – Ты сегодня выглядишь лучше, чем всегда.

Дочь от такой похвалы порозовела от шеи до кончиков волос. Мать же, картинно поправив парик, спросила:

– А как выгляжу я, Фикхен, неплохо?

– Очень хорошо! Не сомневайтесь! Подвески вам весьма к лицу.

Герцогиня незаметно обернулась к зеркалам в стене, остановившись как раз напротив них. Чуть повернув голову, она осмотрела себя. Осталась, видимо, довольной – и с улыбкой, взяв под руку дочь, прошествовала дальше, раскланиваясь со знакомыми лицами и незаметно оглядывая всех, насколько хватало ее наметанному глазу.

– Некоторые русские мужчины настоящие исполины, – отметила она. – Что и говорить, Иван Бецкой мне нравится исключительно из-за высокого роста. – Она оглянулась на подходившего к ним князя Барятинского и, понизив голос, быстро прошептала на ухо дочери: – И Федор Барятинский прямо-таки гренадер. Жаль, что Великий князь всего лишь средненького роста. Не удался в деда.

Подошли князь Александр Голицын и князь Сергей Салтыков. Расшаркались, приветствуя герцогиню и Великую княжну. Поздравили с днем рождения. Петр Федорович, извинившись перед своими дамами, отвел друзей в сторону.

Звуки музыки (гремел придворный оркестр, состоящий из большого количества музыкантов, руководимых композитором итальянцем Франческо Арайя), вездесущая красота, высокопоставленные сановники, предвкушение появления самой императрицы Елизаветы, дрожание света и теней в многочисленных зеркалах явно завораживали всех присутствующих. Великой княжне хотелось, дабы все сие длилось как можно дольше. Вдруг наступила тишина, послышались легкие шаги. Высокие двери растворились, и вошла императрица Елизавета Петровна в роскошном модном платье из тяжелой, затканной золотом ткани, с Алексеем Григорьевичем Разумовским в сине-голубом камзоле, с лентой Андрея Первозванного через плечо. Великая княжна Екатерина Алексеевна не могла отвести от них глаз. Начался бал.

Сказать, что бал произвел на принцессу большое впечатление – ничего не сказать. Во-первых, она своими глазами смогла наблюдать, как необыкновенно изящно танцевала сама императрица. Первый раз ей удалось увидеть государыню Елизавету на балу в прошлом году, в самом начале своего приезда. В тот вечер государыня Елизавета покинула бал, станцевав всего один танец. С тех пор на балах принцесса не сводила с нее глаз. И тогда, и нынче, и всегда Екатерине Алексеевне казалось, что среди танцующих равной императрице никого нет. Во-вторых, роскошь дам и кавалеров, легкость и изящество танцующих просто кружили голову. Обеих – и мать, и ее дочь – пригласили галантные кавалеры: юную Екатерину – наследник, а мать ее – Иван Бецкой, резво подскочивший, дабы опередить князя Михаила Голицына. Бал длился около четырех часов. Великой княжне страшно хотелось танцевать и танцевать. Но Петр пригласил ее лишь три раза, предпочитая больше разговаривать с ней и князем Львом Нарышкиным о всякой чепухе. Один раз ее осмелился пригласить на танец австрийский посол Эстергази, чему принцесса так обрадовалась, что не смогла скрыть свои чувства, тем паче, что граф сделал комплимент ее светящимся радостью глазам.

Столы накрыли на четыреста человек и заставили тонкой фарфоровой посудой с российских императорских заводов, огромными серебряными вазами, заполненными кондитерскими изделиями и разнообразными фруктами.

В тот праздничный вечер подносилось около пятидесяти самых разных изысканных блюд. Шампанское лилось рекой. Слуги только успевали подносить и убирать блюда. Ужин под оркестровую музыку продолжался более четырех часов. Тосты в честь принцессы Екатерины Алексеевны сыпались как из рога изобилия. Естественно, первой пример «О здравии и многия лета» подала государыня Елизавета Петровна. В честь сего тоста прозвучало три пушечных салюта. Польщенная принцесса не знала, как спрятать свои сияющие глаза. Императрица подошла и поцеловала ее. Все зааплодировали. Герцогиня гордо оглядывала свою дочь, стоявшую рядом с императрицей, и с трудом удерживалась от того, чтобы подойти и присоединиться к ним.

Герцогиня Иоганна, и ее дочь были поражены заключительной частью бала – фейерверком. Красивые огненные цветы распускались на темно-синем, почти черном небе во всем множестве и разнообразии, вызывая восхищенные крики публики. Юная шестнадцатилетняя Великая княжна не могла оторвать глаз от внезапно вспыхнувшего вензеля «Е. А». Близстоящие молодые князья, графы и Великий князь, дружно закричали «Ура!». А уж когда на небе возникли вензеля самой Елизаветы, все восторженно и слаженно закричали «Виват, виват, Елизавета!».

Перед уходом императрица Елизавета Петровна расцеловала Великую княжну и подарила необычайной красоты бриллиантовые подвески, совершенно осчастливив будущую невестку.

Герцогиня и принцесса Екатерина, перевозбужденные после необыкновенно длинного дня рождения, совершенно не желали ложиться спать. Екатерина, как всегда перед сном, зашла в половину матери пожелать ей спокойной ночи.

– Довольна нынешним днем? – спросила ее Иоганна.

– Конечно, матушка!

– Да, все было шикарно, по-царски, – согласилась довольная Mutter и деловито добавила: – В обычные дни здесь может находиться до тысячи человек, а во время приемов – до пяти тысяч.

– Кругом такой блеск, чистота…

– А все потому, что здесь серьезно подходят к оному вопросу. Убранством дворца и парка тут ведают отдельные службы: Придворная контора и Гофмаршальская часть. Немало людей, думаю, трудится здесь. Окромя того, разнообразными и, как ты видела, обильными обедами ведают Тафельдекерская служба, напитками – Мундшенская, а сервировкой кофе и чая – Кофишенская служба. Кондитерская же занимается десертами. Всем хозяйством и устроением праздников во дворце заведует гофмаршал. Ты же знаешь, кто сейчас служит обер-гофмаршалом?

Екатерина знала.

– Генерал-аншеф Шепелев Дмитрий Андреевич. Говорят, честный и благочестивый человек.

– Да, он весьма хорошо справляется со своей работой.

Екатерина знала и то, что гофмаршал отвечал за содержание царского стола, равно как и стола придворных чинов и служителей, делившихся на классы. К первому классу относились гофмаршал, гофмейстерины, начальники кавалергардских рот, кои, к тому же, имели право приглашать гостей. Ко второму классу – офицеры, секретари, адъютанты, камер-пажи, пажи и другие лица, несшие службу при дворе. К третьему классу – старшие служители двора.

Обо всем оном поведала ей гофмейстерина Мария Андреевна Румянцева после того, как Великая княжна полюбопытствовала, как и что происходит в летней резиденции императрицы.

Герцогиня Иоганна не оставляла затеи внедрить дочь в политическую жизнь. Она неустанно и целенаправленно порывалась познакомить ее то с одним, то с другим высокопоставленным вельможей, а такожде с разными дипломатами и посланниками. Совсем недавно они были на приеме в доме принца и принцессы Гессенских. В последнее время мать весьма сблизилась с ними, и еще паче – с братом принцессы, камергером Иваном Бецким. Сия связь не нравилась графине Румянцевой, гофмаршалу Брюммеру и всем остальным, понеже в то время как герцогиня была с ними в своей комнате, Великая княжна с Великим князем, которые были предостаточно резвы, возились в передней с фрейлинами и камер-юнкерами, предоставленные сами себе. Само собой, их воспитателям не нравились самовольные шумные игры, недостойные, по их мнению, жениха и невесты.

На сей раз дошла очередь до французского посланника Далиона, заменившего опального маркиза де ла Шетарди. Он пригласил герцогиню Иоганну-Елизавету с дочерью в свое посольство на бал.

– Кстати, Фике, забыла тебя предупредить, – начала как-то раз утром герцогиня, – французский посланник пригласил нас с тобой сегодня на бал, так что будь готова – и надень то голубое платье, с низким вырезом.

Да, у матушки вкус был отменный. Оное платье было не самое дорогое, но весьма шло к глазам дочери.

– Матушка, право, идти к твоему другу совсем не хочется. Лучше бы я книгу почитала.

Mutter посмотрела на нее с укором.

– Ах, Фике! Успеешь начитаться. И колико можно глаза портить? Скоро ты будешь ученее всех русских умников… Колико можно читать, учить? Оставь! Со временем ты и так постепенно овладеешь русским языком – и всем остальным.

– Последнее время я читаю модных французских авторов в оригинале. Очень интересно. Они пишут, как лучше устроить управление государством и как надобно им руководить.

– Кто? Монтескье, Вольтер?

Екатерина кивнула, не без удивления. Mutter у нее еще та: ничего не ускользнет с ее поля зрения.

– Ты их тоже читала?

– И не думала. Книги лежали на твоем столе, я их пролистала. Слишком много философии. Зачем тебе вникать в подобные дебри? Тратить столько времени, когда здесь, при дворе, так много происходит событий, в коих можно участвовать и, коли обладаешь умом и привлекательностью, ты сможешь здесь даже блистать – и, возможно, войти в историю.

Екатерина опустила глаза. Да, она хотела бы, но… еще не время.

– Да, мама, я понимаю, что мне стоит чаще быть среди интересных людей, но нынче нет, пожалуйста. У меня с утра болит в груди, я пока не могу развлекаться. Отложим визит на следующий раз.

Герцогиня отвернула недовольное лицо. Принцесса поцеловала вялую руки матери, поклонилась, и, опустив голову, удалилась.

Вечером следующего дня, навестив перед сном мать, принцесса услышала от нее неприятную для той новость: младший брат герцогини, Август Голштейн-Готторпский, просил ее упросить императрицу разрешить ему приехать в Россию. Просьба его была уже удовлетворена, понеже письма шли через канцлера Бестужева.

Екатерина плохо помнила дядю, понеже видела его совсем редко. Mutter же была явно в бешенстве токмо от мысли, что ей придется иметь с ним дело.

– Мало того, что он внешне неказист, он, к тому же, глуп до крайности. И что мне с ним делать?

– Отчего ему вздумалось ехать сюда?

– Как же! – возмущенно ответила мать. – Хочет прибрать себе Голштинское герцогство. Старший двоюродный брат умер, вот он и обеспокоился, вдруг в другие руки оно попадет. Родной брат Адольф стал королем Швеции, он прекрасно вел дела Голштинии. Нет, Август считает, что Адольф должон уступить ему опеку над герцогством, просит ускорить свое совершеннолетие через императрицу Елизавету. Ея Величество может походатайствовать за него через императора Римского, Карла Седьмого. Но и здесь, – мать подняла расширенные злые глаза к небу, – Август настолько невезуч, что, пока он в дороге, Карл уже неделю как умер.

Екатерина уже знала о смерти монарха: государыня Елизавета вызывала к себе Иоганну, и долго беседовали по сему поводу.

– Говорят, следующим римским императором станет тосканский герцог Франц, муж Марии-Терезии, – заметила Екатерина.

Сию новость преподнес ей ее жених не далее как час тому назад. Он был заинтересован оным вопросом, так как в противовес герцогине Иоганне страстно хотел видеть двоюродного дядю Августа, радевшего за его любимую Голштинию.

– Да! – воскликнула Иоганна. – Но когда его изберут? Сие займет немало времени, а Август, следовательно, все то время будет находиться здесь… – Она обессилено опустилась в кресло, помолчала и снова с еще большим раздражением продолжила: – В письме он написал, что мечтает побывать на твоей свадьбе. Идиот! Лучше б пошел в армию и достойно бы погиб за короля Фридриха, чем интриговать против брата и иметь дело с врагами сестры! Но разве он на такое способен! – Герцогиня подскочила и в раздражении прошлась по комнате, поминутно сжимая кулаки. – Бестужев знает, что делает. Знает, что я не хочу его видеть. Бесстыдно читает все письма подряд. Прочел и его письмо, получил разрешение от императрицы – и вот, скоро братец будет здесь. Будет на твоей свадьбе… Страшилище!

Екатерине хотелось успокоить ее, напомнить, что принц Голштинский, Август, – ее родной младший брат, но не решилась.

Как бы ни хотела герцогиня Иоганна больше не видеть своего брата, но в начале марта тот все-таки явился пред ее очи. И, как всегда, Иоганна-Елизавета не потрудилась скрыть свою неприязнь. Августу, вестимо, было неприятно, но он не слишком переживал: его хорошо принял канцлер Бестужев, сама Елизавета (по просьбе канцлера), и совсем радостно встретил его Великий князь Петр Федорович. Оные два родственника-голштинца как-то даже походили друг на друга – с той разницей, что Петр был худощавым и повыше ростом. К тому же, как выяснилось, они оба по многим причинам ненавидели Брюммера и Бергхольца; конечно же, обожали короля Фридриха Второго; и ни во что не ставили герцогиню Иоганну, хотя у них хватало ума оное не демонстрировать. Пригласив Августа Готторпского, граф Бестужев убил сразу несколько зайцев, в том числе и в лице герцогини, которая продолжала тайно интриговать против него за прусскую и французскую партии при дворе. Императрица же Елизавета Петровна все еще колебалась между союзом с королем Пруссии и с Австрийским домом, однако у нее были свои причины не доверять никому из них. Совсем недавно, например, вскрылся заговор австрияка Ботты, а француз де ла Шетарди показал себя далеко не с лучшей стороны. До сих пор Елизавета Петровна нет-нет, да и вспоминала злосчастное письмо французского дипломата, в коем тот так нелицеприятно отзывался о ней. В такие минуты она высказывалась то фавориту Алексею Разумовскому, то своей правой руке Петру Ивановичу Шувалову, то канцлеру Алексею Петровичу Бестужеву.

– Презренный, низкий человек! – искренне возмущалась она. – Как смел сей французишка, маркиз Шетарди, писать своему монарху такие подлости обо мне? Я якобы ленивая, не занимаюсь делами государственными, а токмо увеселением себя… Ничтожный человек! Поди, он забыл, что сам потворствовал мне занять трон моего Великого отца! А теперь он обвиняет, что я подписываю бумаги, не читая их, что меняю платья на дню несколько раз.

Быстрыми нервными шагами она мерила комнату, иногда натыкаясь на кресло или гнутые инкрустированные стулья.

– И бумаги у меня есть кому читать!.. И врет он, негодный, – говорила она запальчиво, – бумаги заглавные я завсегда читаю!

В такие минуты канцлер Алексей Петрович Бестужев, внимательно слушая Елизавету Петровну, всегда вспоминал один из ее трудовых дней и с усилием сдерживал улыбку. А дело было пустяковое: года два назад императрице надобно было подписать важную бумагу, кою он поднес ей после долгой кропотливой работы. Елизавета уже написала первую букву своего имени, как вдруг на кончик ее пера села оса. Императрица, отпрянув, бросила перо и бумагу с начальной буквой «Е» и удосужилась дописать свое имя токмо через полгода, после долгих уговоров. Однако он отдавал должное дщери Петра: она не перетруждала себя государственными заботами, но коли вдруг на нее находило желание что-нибудь сделать на пользу государства, тут ей равных не находилось. Час ее работы равнялся месячному труду любого другого вельможного чиновника.

* * *

После Пасхи, когда весна установилась, Екатерина выразила своей гофмейстерине, графине Марии Андреевне Румянцевой желание учиться ездить верхом, и та получила для нее разрешение императрицы, коей, однако, сия затея не пришлась по нраву из-за худобы Великой княжны. Сначала она должна была поправиться, так что по совету лекарей княжна стала пить каждое утро молоко с сельтерской водой. Первый урок верховой езды Екатерина Алексеевна взяла на даче графини Румянцевой. В Москве первые проезды верхом в сопровождении старого егеря прошли очень плохо, но Великая княжна не хотела оставлять свою затею и настойчиво продолжала учиться.

В мае месяце императрица с Великим князем переехали в Летний дворец. Великой княжне с матерью отвели для житья каменное здание, вытянувшееся вдоль Фонтанки. Иоганна жила на одной стороне здания, Екатерина – на другой. Mutter осталась крайне недовольна доставшимися ей комнатами, сочтя, что у дочери они лучше. Свое, с каждым днем растущее недовольство, Иоганна вымещала в первую очередь на своей дочери. Великая княжна терпеливо сносила унизительное к себе отношение. Мать продолжала обращаться ней, как с чужой, однако, несмотря ни на что, Екатерина Алексеевна продолжала навещать ее ежевечерне.

Посещения Великого князя фактически прекратились. Он передал через слугу, что живет весьма далеко от нее, посему часто наносить визиты не может. Княжна прекрасно понимала, как мало он имеет склонности к ней. Точнее сказать, что она совсем им нелюбима. Самолюбие и тщеславие ее страдали, но втайне. Екатерина была слишком горда и положила себе никогда не плакаться и не роптать. Она сочла бы унижением, ежели кто соблаговолил ее пожалеть. Оставаясь наедине сама с собой, она плакала от жалости к себе, но потом, утерев слезы, выходила к фрейлинам, и начинался их обычный день. Несмотря на то, что на душе у нее было скребли кошки, она все-таки остерегалась говорить кому-либо о своем состоянии. Однажды ее любимая фрейлина, Жукова, заметив ее слезы, спросила, в чем дело, но Екатерина сумела убедить ее, что ничего серьезного не случилась.

Обида начала душить ее особенно сильно, когда наступило время непосредственной подготовки к свадьбе.

Двор оставил Летний дворец и переехал в Петергоф, где двор собрать было проще, нежели в Петербурге. Императрица и Великий князь жили в верхней части дворца, а Великая княжна с матерью на нижнем этаже. Придворные, зная о скорой свадьбе, беспрестанно поздравляли Екатерину Алексеевну, заговаривали о прелестях семейной жизни – словом, не спускали восторженных взглядов с будущей Великой княгини. Петр Федорович, иногда появляясь, тоже многозначительно посматривал на свою будущую жену. Более того – отпускал на сей счет всякую чепуху. Постольку держать свои мысли в секрете для него было так же легко, по мнению Екатерины, как пушке скрыть свой выстрел, то тот доложил ей, что окружающие почитают необходимым учить его, как надобно вести себя с женой, дабы она была покорной и не смела слова сказать поперек. Особливо старался его старый слуга, понеже был уверен, что будущая жена Великого князя захочет взять верх над мужем. На обидные признания наследника Екатерина внешне никак не реагировала, и паче чем когда-либо старалась завоевать привязанность и благорасположение всех окружающих ее людей – чего с каждым днем она все более добивалась, окромя свой родной матери и будущего супруга.

Настойчиво пытаясь овладеть искусством езды, Екатерина полюбила скачки на лошади. Она оказалась весьма способной наездницей. За ежедневными тренировками с егерем Цуккерманом, обожавшим ее как хорошую наездницу, и чтением по вечерам пробежали весна и часть лета. В июле все внимание было устремлено токмо на предстоящую свадьбу.

Роскошное белое затканное серебром и усыпанное бриллиантами платье оказалось довольно тяжелым. Принцессе пришлось мерять его не менее десяти раз. Герцогиня тоже нервничала, примеряя специально к свадьбе шитое платье: то ей одно не нравилось, то другое. С украшениями для себя и дочери она устроила целый консилиум. Много времени уходило на чтение бумаг и на подписание некоторых из них – все по поводу бракосочетания. Государыня императрица Елизавета Петровна постоянно выступала консультантом, объясняла некоторые свадебные обычаи и обхождения. Надо было думать о списке приглашенных родственников, среди коих никак не фигурировал отец Великой княжны. Словом, беспокойство и переполох с каждым днем все более усиливались, пока, наконец, 21-го августа, к шести часам утра, приглашенные не стали съезжаться в Зимний дворец.

Несколько раз откладываемая свадьба началась. Она продолжалась десять дней, и весь Петербург принял в ней участие. Город украсился арками и гирляндами, из дворцового фонтана било вино. Жареные быки, горы хлеба, столы, уставленные яствами, возвышались на площади перед дворцом, предоставляя каждому, кто захочет, возможность поесть, выпить и повеселиться.

Екатерина запомнила каждое мгновение сего судьбоносного для нее дня. В одиннадцать утра свадебная процессия двинулась к Казанскому собору, где состоялось венчание. Одетая в свадебное платье с очень длинным шлейфом, в сопровождении матери, тоже постаравшейся нарядиться по всем статьям, брата матери, неказистого, Фридриха-Августа Голштейн-Готторпского, гофмейстрины, статс-дамы, камер-фрейлин, фрейлин и других царедворцев невеста, Екатерина Алексеевна, направилась к главному собору столицы. Высыпавшие на улицу люди – и простой народ, и дворянство – с восхищением наблюдали движение великолепного кортежа. Императрица с наследником и свитой встречали их в соборе. Екатерина отметила, сколь выгодно смотрелась государыня в новом парчовом платье. Украдкой бросив взгляд на жениха, невеста быстро опустила глаза: слава Богу, парик на нем был хорош и, кажется, сам он держался скромно. Да и понятно: не станет же он гримасничать в день своей свадьбы, тем паче около тетки-императрицы.

Церковный обряд закончился лишь в четыре часа пополудни. Свадебный пир днем проходил под орудийные залпы, а вечером – под сияющие вспышки праздничного фейерверка. Екатерину просто усыпали подарками – сапфирами, бриллиантами и изумрудами. На верфях Адмиралтейства произвели спуск на воду 60-пушечного корабля. Десять дней в Петербурге звонили во все колокола, а с Невы палили десятки корабельных пушек.

Веселье занимало всех, окромя Екатерины. Печалили ее безрадостные мысли о жизни с непредсказуемым странным человеком, коего она обязана ежели не любить, то, хотя бы и для посторонних глаз, почитать. Как утаить совершенно противоположные оному чувства – она не знала. Скрытность, понятно, необходима в ее положении, но как же сие было трудно, почти невыносимо!

В продолжение последующих десяти дней празднества шли непрерывной чередой. Обеды, ужины, итальянская опера, французская комедия, балы, иллюминации, фейерверки – программа была полная. В день свадьбы после венчания бал продолжался не более полутора часов – дабы сохранить молодоженам силы. Затем Ея Императорское Величество направилась в брачные покои. Впереди нее шли церемониймейстеры, обер-гофмейстер ее двора, обер-гофмаршал и обер-камергер Двора Великого князя. За государыней шли новобрачные, взявшись за руки. За ними – мать Екатерины со своим братом Августом, затем гофмейстерина Румянцева, несколько статс-дам, камер-фрейлин и фрейлины. Они надели на невесту брачную ночную рубашку и верхний халат тончайшего атласа.

К свадебным торжествам мебель во всех покоях поменяли на новую, заморскую. Поменяли ее и в покоях молодой четы, состоящих из четырех просторных комнат. Матери невесты особенно понравился кабинет, обтянутый затканной серебром материей с великолепной шелковой вышивкой разных цветов. Всю меблировку подобрали под один тон: стулья, шторы, занавеси. Мебель в спальне была столь изящна и величественна, что глаза присутствующих попеременно смотрели то на виновников торжества, то на необычайную красоту обстановки. Стены обтянули пунцовым, отливающим алым бархатом, вышитым серебряным узором. Окна были задернуты шторами из бархата с выбитыми выпуклыми столбиками и гирляндами, сама кровать была покрыта такой же тканью.

Великого князя переодевали обер-егермейстер граф Кирилл Разумовский и дядя Великой княгини, Август Гольштейн-Готторпский. Когда же переодели Екатерину, императрица отправилась в спальню племянника и привела его к молодой супруге. Их халаты были разного покроя, но одного цвета. С иконой в руках Ея Императорское Величество благословила их. После всех приготовлений для первой брачной ночи толпа придворных дам наконец покинула спальню, и Екатерина мышкой юркнула в постель. Зажмурила глаза, пытаясь представить, что сейчас произойдет. Страшновато становиться женщиной, женой мужчины, тем более – такого. Открыв глаза, она увидела Петра в дверях. Он быстро скользнул в свою комнату. Екатерина подумала, что супруг ее что-то там забыл и сию минуту вернется. Она коротко помолилась, прося Господа Бога помочь ей. Петр не шел. Слышны были за стенками пьяный смех, топот, хлопанье. По-видимому, Великий князь никак не мог расстаться со своими выпившими друзьями. Екатерина представила, как будет ей противно от запаха винного перегара. Представила, как он будет касаться ее, и содрогнулась.

Свечи на высоком подсвечнике прекрасно освещали спальню. Екатерина в который раз обвела глазами шторы, резную мебель, в который раз потрогала на бархатном покрывале выпуклую серебряную вышивку. Невыносимо запиликала скрипка. Екатерина зажала уши. Так, под самую разнородную какофонию звуков, ее одолел сон. Супруг пришел далеко за полночь, сбросил одежду, тяжело завалился на кровать и моментально заснул, по-детски посапывая. Разбуженная Екатерина подняла голову и несколько минут рассматривала его. Момент сей она запомнила на всю жизнь, момент, когда она так остро пожалела себя! Потекли горячие обидные слезы и, заплакав, она уткнулась в подушку. Так и заснула уже под утро.

Великий князь поднялся с постели в полдень. Екатерина, уже позавтракав, вышла с фрейлинами на поклон к императрице Елизавете Петровне. Через час, когда она вернулась в свои покои, Петр Федорович весело вбежал к ней с коробкой, перевязанной бархатной лентой. Се был его свадебный подарок – драгоценный комплект сапфировых украшений. Великий князь всенепременно хотел, дабы сегодня же на балу его законная жена надела именно сей гарнитур. Екатерина не могла долго держать обиду: ввечеру на балу на ней сияли новые драгоценности.

Свадебные празднества продолжались. Один из последних маскерадов особенно запомнился юной Великой княгине. Он целиком выстроен был на исполнении четырех кадрилей. Сие означало, что четыре группы гостей, по двенадцать пар каждая, в пестрых платьях танцевали в той части зала, кою заранее отвели для каждой из групп. Кадрили не могут смешиваться, о чем танцоров предупреждали при входе в зал. Каждая кадриль отличалась от других цветом бальных туалетов, тоже определенным заранее. Первую группу танцующих возглавлял Великий князь Петр Федорович; цвет сей группы был розовый и серебряный. Вторую кадриль открывала Екатерина Алексеевна с знаменитым маршалом Ласси, героем недавней войны, их цвета – белый и золотой. Во главе третьей группы шествовала мать Великой княгини – герцогиня Иоганна-Елизавета в бледно-голубом с серебром. Четвертая кадриль – дяди Екатерины Алексеевны, Адольфа-Фридриха Голштейн-Готторпского, епископа Любекского – в желтом с серебром. На сем карневале Екатерине пришлось танцевать поочередно с тремя рослыми красавцами Чернышевыми. Двое из них, Иван и Захар, были родными братьями. Как же хороши, умны и веселы были они! Все они оказывали ей знаки внимания. Так бы и осталась навек в их компании!

Заключительной частью празднества, как и всегда в подобных случаях, стали вечерние фейерверки и иллюминации, являвшие собой подлинное искусство, почти театральное действо: искусные пиротехники и инженеры из разноцветных и белых огней создали несчетное число движущихся разнообразных фигур и аллегорий. Оные небесные картины сопровождали музыка, салюты и иллюминация; зрелище они представляли собой совершенно невероятное, почти сказочное. Обыкновенно Андрей Чернышев, как близкий друг Великого князя, находился с ним рядом, но на сей раз совсем близко к Великокняжеской чете оказались и братья Захар с Петром. Все пятеро, задрав головы, комментировали каждый выстрел фейерверка необычайно живо и смешно. От смеха Великий князь Петр Федорович хватался за живот, прыгал на месте, хватал всех за руки, обнимал и радостно выкрикивал свои восторги. Екатерина держалась, как положено Ея Императорскому Высочеству.

Захар Чернышев паче смотрел не на небо, а на нее.

* * *

Через месяц, едва утихли торжества по поводу бракосочетания, Екатерине пришлось распрощаться с матерью. Герцогиня Иоганна-Елизавета, собравшись к отъезду, вышла из своих покоев. Нос у нее распух, глаза покраснели. Прощаясь с императрицей, она со слезами бросилась к ее ногам:

– Я умоляю вас, Ваше Величество, простить причиненные мною неприятности.

Елизавета Петровна немного отстранилась, поправила платье там, где касались его руки герцогини, и сказала надменно:

– Что уж об оном теперь, герцогиня, говорить? Раньше надо было проявлять благоразумие. Нынче-то уж поздно просить. Поднимайтесь. Отправляйтесь домой. Дай Бог вам счастливо добраться в родной дом! Вас, поди, там заждались.

Иоганна не успела еще подняться, как Елизавета твердой поступью направилась к своему экипажу, шурша тяжелым платьем.

Сердце Великой княгини Екатерины сжалось. Она заплакала, обнявшись с матерью на прощанье: сколь бы вздорным характером та не обладала, но она была здесь единственным родным человеком и все-таки по-своему любила дочь. Экипаж удалялся все дальше, а сердце Екатерины щемило все сильнее, лицо побледнело, ноги отяжелели. С головной болью, с чувством покинутости и отчаяния она улеглась в кровать и оставалась там до самого вечера, все же поднявшись к ужину – понеже не желала огорчать императрицу. Но, как оказалось, не закончились на сем печали Великой Княгини. В довершение ко всему, после ужина, уже стоя на пороге, императрица сообщила, что по желанию ее матери фрейлина Мария Жукова удалена со двора, так как герцогиня сочла ее недостойной внимания дочери. Екатерина опешила: Mutter не могла такого сказать, понеже никогда не разговаривала с оной девушкой – Жукова говорила токмо на русском языке, коего Mutter не понимала. В чем же дело? Почему отстранили девушку, единственной виной коей можно было счесть особливое к ней отношение самой Екатерины? Ужели доложили об оном императрице, а той сие не понравилось? Ужели государыня приревновала и поелику учинила сию расправу? Ужели ей хотелось, дабы невестка любила токмо ее, Елизавету, ее племянника и боле никого? Великая княгиня плакала: с кем она оставалась, кому она сможет доверять в новой своей жизни? Хотелось понимания, любви, счастья. Будет ли сие в ее судьбе? Но нет, наперекор всему она станет счастливой! По крайней мере, она упорно будет делать для оного все, буквально стиснув зубы, шаг за шагом, терпеливо и настойчиво.

Через неделю она получила письма от мадемуазель Кардель и отца с поздравлениями. Христиан-Август не преминул в который раз обратиться к ней со своими советами – слушаться императрицу, стараться нравиться мужу, не болтать попусту с окружающими…

Екатерина горько улыбнулась. Знали бы они, как она счастлива! Муж в ее сторону даже не смотрит.

После первой брачной ночи Екатерина не знала, что и думать. Весь следующий вечер она разглядывала себя в зеркале, осмотрела себя с ног до головы и не нашла такого изъяна, который бы так отвратил мужчину от нее. Может статься, она глупа? Непривлекательна, как женщина, не умеющая встретить мужа в постели? Что же в ней такое, что так отталкивающе действует на Петра? Боже мой, и не с кем даже посоветоваться да поговорить. Что же делать?

Сильно болела голова (с некоторых пор голова стала беспокоить Екатерину всякий раз, когда случались в ее жизни тяжелые события). Она взялась за свою любимую тетрадь.

Вскоре Великая княгиня получила письмо от матери. Та писала, что, еще не выехав из пределов России, получила письмо императрицы, поручавшей ей просить Берлинский двор о немедленном отозвании посланника Мардефельда. Се явилось окончательным крушеньем надежд, возложенных Фридрихом на посредничество Иоганны. Через Великого князя Екатерина Алексеевна выяснила, что в день отъезда матери из Петербурга, десятого октября, Бестужев обнаружил, что Фридрих Второй подговаривал супруга своей сестры, Луизы-Ульрики, брата герцогини Иоганны Цербстской, Адольфа-Фридриха Шведского, предъявить свои права на Голштинское герцогство. Фридрих считал, что раз Великий князь Петр Федорович – будущий русский монарх, то ему незачем владеть Голштинским герцогством. Тем самым он возмутил русскую императрицу Елизавету Петровну и ее двор.

Одновременно с оным пришли вести об удаче прусского оружия на саксонской границе. Немедленно собрали Государственный Совет во главе с Бестужевым. Он постановил послать корпус на подмогу королю польскому Фридриху-Августу, коему угрожало вторжение в его владения со стороны Фридриха Второго. Присутствие в Петербурге прусского посла Мардефельда, друга и политического союзника герцогини Иоганны-Елизаветы, становилось невозможным. Барон Мардефельд, такожде друг и советник Екатерины Алексеевны, не мешкая, в июне, почти спустя девять месяцев (однако медленно решались подобные дела) после отъезда герцогини, уехал из невзлюбившей его страны. Впрочем, императрица пребывала в благостном настроении. А почему бы и нет? Со всеми врагами, обнаруженными в последнее время, она будто бы разобралась. В Польше, она не сомневалась, ее солдаты поставят пруссаков на место. Несколько месяцев назад свадебные празднества прошли великолепно, всему миру на зависть. Мать невестки и ее соратники в лице прусского посланника Мардефельда и его помощников выдворены из пределов империи. А с другими делами все в порядке, слава Богу! И как хорошо, что она не пригласила отца Великой княгини на свадьбу: Бог знает, что из себя представляет сей фельдмаршал. И как хорошо, что она, пусть и бесцеремонно, но весьма вовремя избавилась от сей взбалмошной интриганки, герцогини Иоганны. Надо же, возмечтала своего мужа сделать курляндским герцогом за счет России! Еще один барон Бирон? Нет уж, матушка, слишком многого хочешь. Скажи спасибо, что дочь пристроила! Нет, брат легкомысленной герцогини, покойный ее, Елизаветы, жених, Карл Готторпский, был совсем другим человеком. Его племянница, Великая княгиня Екатерина, поближе к нему характером. И хорошо, что отказалась она от всяких прав на Ангальт-Цербстское княжество, пусть ее младший брат Фридрих занимается сим крохотным хозяйством. А у разумницы Екатерины другая судьба, у нее с мужем хозяйство будет в тысячу крат поболе. Императрица вздохнула с глубоким облегчением: теперь можно спокойно ждать, авось народится у нее внук. Ах, скорее бы! Она его заберет и воспитает сама. Как хочется прижать к себе человечка родной крови! Наконец она хоть наполовину осуществит свою женскую мечту. Скорее бы! Однако уже прошло два месяца, а намеков на радостное известие все не было. Видно, оным надобно заняться ей самой. Вопрос-то деликатный.

* * *

Прошло еще шесть месяцев, а молодая жена так и не понесла. И дело было не в ней, а в ее супруге. Екатерина, в силу своего воспитания, знала свои обязанности и смогла бы полюбить своего мужа, коли бы он захотел. Но Петр Федорович, не обращая внимания на молодую жену, через две недели после свадьбы, не мешкая, стал волочиться за одной из фрейлин государыни Елизаветы, некоей Карр. Причем он сам и рассказал жене, что влюблен в оную девицу. Кроме того, Великий князь поведал своему любимцу, камергеру Девиеру, что Великая княгиня ни в какое сравнение не шла с той фрейлиной. Екатерина случайно услышала сей разговор, тем паче, что Петр никогда не заботился, слышит ли кто его размышления вслух или нет. Прекратив волочиться за оной Карр, он принялся ухаживать за другой девицей, затем почти за всякой придворной дамой, которая проявляла к нему интерес.

Поскольку Екатерина не беременела, через неполные девять месяцев после свадьбы канцлер Бестужев, по требованию государыни, представил Екатерине на подпись два документа, касавшиеся Великокняжеской семьи, по коим, в сущности, к Екатерине Алексеевне и ее супругу приставляли воспитателей, призванных укрепить их семейные узы. Бестужев сформулировал три главных обвинения против Великой княгини: отсутствие усердия к православной вере, несоблюдение запрета на вмешательство в государственные дела империи и чрезмерная фамильярность с молодыми вельможами, посещающими двор. Последний пункт представлялся наиболее важным – в нем явно подразумевались братья Чернышевы.

Посему за самой Великой княгиней была призвана присматривать камер-фрау Мария Крузе, теща обер-гофмаршала при дворе Елизаветы Петровны, генерал-аншефа барона Карла Ефимовича Сиверса. Великая княгиня же, обязанная состоять при своем супруге, должна была исправить некоторые непристойные привычки его, как, например, манеру выливать содержимое стакана на головы прислуги, говорить грубости и неприличные шутки лицам, имеющим честь быть приближенными к нему – и даже иностранцам, допущенным ко двору.

Да, Великий князь грешил подобными делами. Совсем недавно он так напился, что у него случилась горячка с сильнейшей головной болью. Испуганная Екатерина, подумав, что он умирает, вызвала лекарей. Сама императрица вместе с медикусом Лестоком появилась в их покоях. Ему пустили кровь. Видя слезы на глазах невестки, Елизавета Петровна обняла ее:

– Не плачь, Петр Федорович поправится. Все будет хорошо.

Екатерина, с надеждой взглянув на императрицу, всхлипнула:

– Боюсь, ему совсем плохо. Он все время стонет.

Елизавета положила свою руку ей на плечо, погладила, желая успокоить. Екатерина безотчетно прижалась к ней. Слезы полились еще быстрей.

– Не бойся, я тебя не оставлю, даже если случится худшее, – вдруг сказала императрица и мягко погладила по спине.

Великая княгиня поняла, что Елизавета знает, чего на самом деле она пуще всего боится: вернуться в Пруссию. Екатерина кинулась ей в ноги, поцеловала руку, и тут же Елизавета снова привлекла ее к себе, забрала из ее рук Евангелие. Перевернула страницу, покачала укоризненно головой:

– Читаешь Святую книгу… похвально, весьма похвально. Но уж очень мелкий шрифт, испортишь свои глазки, тем паче, – она оглядела комнату, – в темноте, перед единственной-то свечой.

Екатерина не нашлась с ответом.

Через час ей передали от государыни Евангелие с крупным шрифтом.

Как и полагала государыня Елизавета Петровна, через день Великий князь оправился, стоял на ногах и шутил со своими задушевными друзьями Чернышевыми. Петр Федорович очень любил своих камер-лакеев. Они служили ему еще до приезда будущей его жены в Россию. Старший из них, Андрей, был двоюродным для двух других – Петра и Захара. Как на подбор, братья были высокого роста, хорошо сложены и красивы. Все трое являлись сыновьями гренадеров лейб-компании императрицы, которые находились некогда в числе тех, кто возвел ее на престол, что и послужило для их сыновей протекцией на должность при наследнике престола.

Петр Федорович постоянно пользовался их услугами. Без них он был как без рук. Екатерина, познакомившись с ними, тоже прикипела к ним душой. Андрей, любимец наследника, быстро сдружился с камердинером Екатерины Алексеевны, Тимофеем Евреиновым. Через них Екатерина узнавала очень многое, чего другими путями ей узнать было бы невозможно. Их отношения с Андреем были настолько просты и хороши, что Екатерина называла его «сынком», а он ее – «матушкой», и ничего двусмысленного в оном не имелось. Однако со стороны их отношения казались не совсем невинными. Придворные полагали, что между ними зреет роман. Петр Федорович не токмо допускал, но даже поощрял их дружбу, нередко забывая о самых элементарных приличиях. Он мог оставить Андрея наедине с Екатериной и отлучиться на час и более. Он во всем любил крайность, и его не смущала ни непристойность собственного поведения, ни недостойное поведение других. Однажды в разговоре Андрею Чернышеву как-то пришлось напомнить ему, что ей суждено быть российской Великой княгиней, а не госпожой Чернышевой. Петра весьма позабавило сие замечание.

Дело дошло до того, что камердинер Екатерины Алексеевны, Тимофей Евреинов, решился предупредить ее об опасности. Однажды, причесывая ее, он, отложив гребенку, взволнованно сказал:

– Вы знаете, Ваше Высочество, в последнее время вы весьма рискованно себя ведете.

Екатерина с удивлением оглянулась:

– Что вы имеете в виду?

– Не токмо я, но другие любящие вас слуги заметили, что вы много времени проводите с Чернышевыми, особливо с Андреем, токмо о нем и говорите…

– Что же необычного в наших отношениях, коли они дружеские? Мы оба, и я, и Великий князь, любим и ценим его как человека.

Доводы Екатерины звучали настолько искренно и невинно, что камердинер не осмелился настаивать на своем.

Во время придворного бала, в конце мая следующего после свадьбы года, камергер Великого князя граф Дивьер застал Екатерину разговаривающей с Андреем через полуотворенную дверь своей спальни. На следующий день все братья Чернышевы были арестованы по распоряжению Елизаветы Петровны. Последовало строгое следствие. Подверглись допросу и Екатерина с мужем. В начале августа Великокняжеской чете было приказано говеть, и Симеон Теодорский, ныне уже епископ Псковский, много расспрашивал каждого о том, что происходило между Великой княгиней и Чернышевыми. Поскольку между ними не происходило абсолютно ничего, епископ с удивлением задался вопросом, откуда же взялся сей навет на юную Екатерину. Весьма быстро она наладила переписку с Чернышевыми через своего камердинера Евреинова и несколько раз делала им передачи, о коих те просили. Через некоторое время братьев произвели в поручики и отправили служить в Оренбургский гарнизон.

* * *

После отъезда матери Екатерины и всех последовавших событий при дворе в жизни Великокняжеской семьи произошло немало перемен. Ея Высочеству полагался придворный штат. По повелению государыни, гофмейстерину графиню Марию Андреевну Румянцеву, кою Екатерина Алексеевна недолюбливала еще со времен, когда та направо и налево сплетничала о ее матери, сразу же после свадьбы отослали к мужу и детям.

Патриот своей страны, канцлер Бестужев – Рюмин старался избавиться от засилья иностранцев во всех сферах деятельности, в том числе и от тех из них, кто состоял при особах Великого князя и Великой княгини. Весной, по рекомендации Бестужева и последовавшему приказу императрицы Елизаветы Петровны, из России отбыли в Германию Бредаль, обер-егермейстер Великого князя, герцог Голштинский Дюлешинкер, его камергер, племянник Брюммера, Краме, его камердинер, состоявший при его высочестве с малолетства, Штелин, учитель истории, и Бастьен, его егерь. Из иностранцев оставались при дворе лишь фельдмаршал Христофор Миних, давно не имевший никакого влияния, и личный лекарь государыни, Иоганн Лесток. У Петра Федоровича вместо бессменных с детства воспитателей, Брюммера и Берхгольца, появился новый обер-гофмаршал – Василий Никитич Репнин. Новый воспитатель не довлел над Великим князем, а находился при нем более как старший товарищ. Великая княгиня же получила от Елизаветы Петровны надзирательницу нравственности, Марию Симоновну Чоглокову, дабы та способствовала выполнению главного долга Великой княгини – родить наследника престола. Обоим – и Петру, и Екатерине – рекомендовалось не вести праздную жизнь, а заниматься устройством своей семьи. Чоглокова слыла добродетельной женой и прекрасной матерью четверых на то время детей. Она обожала своего никчемного, как позже выяснилось, мужа, обер-церемониймейстера Николая Наумовича Чоглокова. Образцовая жена и мать, Мария Симоновна, по представлению государыни, должна была стать примером для Екатерины Алексеевны. Вестимо, сия новость не порадовала Екатерину, а напротив, весьма расстроила, понеже Чоглокова была известна как злая и недалекая женщина. Окромя того, она преклонялась перед Бестужевым, коего Екатерина с трудом переносила, зная, что тот первый настаивал на высылке ее матери. Великая княгиня понимала Бестужева: он хотел окружить ее своими верными людьми, готовыми шпионить за неугодной ему Екатериной, возможно, в качестве мести за то, что невесту для наследника выбрали без его одобрения. Понимала она и государыню: та желала скорейшего рождения внука, хотела видеть в Малом дворе настоящую семью, а не праздную пару, в коей оба живут своей жизнью. Бестужев даже прислал бумагу, где по пунктам было расписано, как должно вести им супружескую жизнь. Екатерина Алексеевна пеняла на инквизиторство канцлера, не зная, что наказ писался буквально под диктовку Елизаветы Петровны, коя, как известно, обретала необыкновенную плодотворную работоспособность, когда у нее возникало желание чего-то добиться.

Между тем, себя Великая княгиня к бездельникам не причисляла: она много занималась языком, чтением серьезных книг, ездой на лошади, охотой и многими другими делами. Другое дело – Великий князь. Подражая жене, он такожде накупил себе книг. Се были лютеранские молитвенники, истории о пиратах и разбойниках на немецком языке. Читал же он их в свободное время, когда не играл на скрипке, а на скрипке он играл постоянно. Были у него и другие развлечения – например, он велел сделать театр марионеток прямо в своей комнате. Петр Федорович любил проводить время в обществе лакеев. Он составил полк из свиты: придворные лакеи, егеря, садовники – всем он вручил мушкеты. Широкий коридор служил им кордегардией. Коли б не обеды и приемы, где он должон был присутствовать, он бы сутками проводил время в оном коридоре.

Великая княгиня не пропускала церковные службы. Петр Федорович, сам намеренно презирая православие, бранил жену за чрезвычайную, по его мнению, набожность.

* * *

В июне императрица поехала в Ревель посмотреть морские маневры; племянник и невестка сопутствовали ей. Екатерина Алексеевна с Петром Федоровичем путешествовали в четырехместной карете, принц Август и Чоглокова ехали вместе с ними. Дорога выдалась не из приятных: почтовые дома или станции занимала императрица, остальным же оставались палатки или служебные помещения. Окромя того, все были измучены в отношении обедов, потому как у императрицы не было определенного часа ни для еды, ни для отдыха. Приехав в имение графа Стенбока, что располагалось неподалеку от Ревеля, императрица выехала оттуда на следующее утро с большою торжественностью, желая прибыть днем в Екатериненталь. Во все время путешествия из Петербурга в Ревель Мария Симоновна Чоглокова придиралась к молодому двору со своими церберскими замечаниями на все их высказывания, выговаривая каждый раз, что «подобный разговор не был бы угоден Ея Величеству», и «что оное не было бы одобрено императрицей».

Екатерина, зная нрав своей надзирательницы, всю дорогу спала.

С приездом в Екатериненталь возобновился обычный образ жизни: с утра до поздней ночи все сидели в передней императрицы за азартными играми. Чоглокова была на редкость увлекающимся игроком, посему посоветовала княгине «фараон», в который играли все приближенные подруги государыни. Князь и княгиня Репнины, участвовавшие в поездке и уже познакомившиеся с несносным поведением Чоглоковой в дороге, посоветовали Великой княгине поговорить о ней с графиней Шуваловой и Измайловой, самыми близкими императрице дамами, которые недолюбливали Чоглокову и уже были осведомлены о ее назойливой придирчивости. Большая любительница перемыть чьи-нибудь косточки, графиня Шувалова, усевшись за игрою рядом с Екатериной Алексеевной, сама повела разговор о Чоглоковой. Она сумела так преподнести ее зловредное поведение, что гофмейстерина стала, что называется, всеобщим посмешищем.

Спустя несколько дней после прибытия двора, в Екатериненталь приехал Великий канцлер граф Бестужев вместе с австрийским имперским послом, бароном Бретлахом. Тощий австриец, поправив ленту через плечо, выступил с приветствием, из коего следовало, что его императрица Мария-Терезия счастлива будет заключить союзный договор с российской императрицей. На следующее утро Елизавета Петровна со свитой отправилась смотреть маневры флота, но кроме пушечного дыма никто ничего не увидел. К обеду стало так жарко, что все уже токмо и мечтали об отдыхе в прохладном месте. Вернулись с маневров; к вечеру был дан бал в палатках императрицы, раскинувшихся на террасе. После бала, едва токмо приступили к ужину вокруг бассейна на открытом воздухе, густой стеной хлынул дождь. Промокшие, все весело разбежались кто куда, понеже после такового жаркого дня освежающий дождь оказался весьма кстати.

Через несколько дней императрица с наследником, невесткой и свитой поехала в Рогервик на очередные маневры флотилии, но окромя дыма ничего не было видно. Императрица гневалась, свита тоже была разочарована, а Екатерина скучала и чувствовала себя совершенно одинокой. У Великого князя случилось там новое увлечение, о коем он, как всегда, радостно поведал своей жене. Великая княгиня чувствовала себя плохо: болело сердце и даже раз кровь пошла горлом. Гофмейстерина Мария Симоновна, застав ее в слезах, предложила пройтись по саду, дабы развеять плохое настроение. Ночью у Екатерины, видимо, от переживаний, сильно заболел живот, и гофмейстерина срочно отправила в Ригу за лекарем. Доктор Адам Кунце приготовил из трав и кореньев снадобье, называемое черным бальзамом, после коего Великая княгиня почувствовала облегчение. Великому князю было все едино хорошо: зайдя на минуту к жене и высказав пару слов соболезнования, он с утра отправился на охоту с обер-егермейстером Алексеем Григорьевичем Разумовским.

На обратном пути имела место любопытная встреча: во время ужина к императрице привели ветхую и весьма худую – кожа да кости – старушку ста тридцати лет. Императрица велела дать ей кушаний со своего стола и денег. По возвращении в Екатериненталь токмо и было разговоров, что о возможности человека прожить хотя бы до ста. Много говорили о внезапно подобревшей Чоглоковой. На следующий день выяснилось, что ее муж, командированный надолго в Вену, благополучно вернулся, и они наконец счастливо встретились.

Возвращались в Санкт-Петербург через Ригу. Некоторые придворные экипажи уже были в пути, как вдруг, ко всеобщему удивлению, императрица решила ехать в Петербург, не заезжая в столицу Ливонии. Оказалось, некий лютеранский священник передал Чоглокову записку, в которой он предупреждал императрицу не предпринимать оного путешествия, предвещая некую опасность.

* * *

Великая княгиня Екатерина Алексеевна, выйдя замуж совсем еще юной девицей, пусть и слыла весьма умной и трезвомыслящей, но фактически была совсем еще неопытна в семейной и придворной жизни. Да, она была Великой княгиней православного вероисповедания, что имело большое значение, дабы восприниматься народом своей, но все же она была нерусской, а, стало быть, неродной. Собственно, как и ее законный супруг, Петр Федорович, – пусть в жилах его и текла кровь Романовых. Народ бы с радостью счел его родным, но уж слишком вызывающе вел себя наследник: не почитал православные церкви, в коих он мог громко разговаривать, гримасничать и зевать, не удосуживался говорить на русском языке, часто утверждал, что предпочел бы шведскую корону. Словом, презрение к русской жизни прослеживалась с его стороны во всех отношениях. Великая княгиня видела все огрехи супруга и прекрасно понимала, что и ей еще много надобно поработать, дабы стать достойной предначертанной ей судьбы, кою она отчетливо предчувствовала внутри себя. И прежде всего ей надобно бы стать матерью Романова. Она так мечтала о ребенке, по рождению коего положение в России стало бы гораздо прочней для нее, но давно поняла – сие токмо мечта: Великий князь и не думал заглядывать в ее спальню. В своем дневнике она скрупулезно выписывала, как ей следует действовать, дабы медленно, но верно приблизиться к своей цели, и методично претворяла свои решения в жизнь. В какой-то из прочитанных книг Екатерине встретился метод, с коей героиня добивалась признания общества, которая на всевозможных собраниях подходила к старушкам, садилась рядом, заботливо расспрашивала об их здоровье, давала советы, как можно излечиться, ежели узнавала об их болезнях, терпеливо выслушивала истории о их далекой молодости, о теперешних их заботах, сама испрашивала их совета, от всего сердца благодаря за доброе к ней отношение. Екатерина решила воспользоваться сим методом. Она пошла дальше: интересовалась именами их любимых собачек, попугаев, расспрашивала об их поведении, и старушки рассказывали о своих животных с большим восторгом и увлечением. Окромя всего, в день их именин посылала своего камердинера Тимофея Евреинова с поздравлениями и цветами от своего имени. Изо дня в день она следовала оному методу и по истечению чуть более года получила ответ на свой титанический труд: все просто обожали ее! Поскольку старушки, коим она дарила свое внимание, отзывались о сердце и уме Екатерины Алексеевны в своих семьях токмо в самых приятных для нее тонах, то их дети и внуки, а такожде прочие родственники получали самое хорошее впечатление о молодой Великой княгине. Вот уж поистине: терпение и труд все перетрут! Екатерина продолжала работать в том же направлении. Пусть часто сей труд и становился весьма утомительным, но она стойко держалась своей линии. Иногда она сама удивлялась, как ей все удавалось – но токмо не по отношению к мужу. Оставаясь наедине, она чувствовала неодолимую неприязнь к нему, и, как она ясно видела – взаимную. Неприязнь разрасталась и углублялась. Иначе не могло и быть: Великий князь словно и не помнил о существовании своей жены. Он волочился за фрейлинами своей тетки, такожде проводил время с лакеями, то занимаясь с ними шагистикой и фрунтом в своей комнате, то играя с оловянными солдатиками, то меняя на дню по двадцати разных мундиров, то занимаясь дрессировкой своры охотничьих собак тут же, в общих покоях. От их визга и неприятного запаха у Великой княгини часто болела голова. Спасибо Чоглоковой, та нашла сносное средство от мигрени: достаточно было токмо понюхать щепотку табака, как боль почти сразу уходила (Чоглокова же посоветовала брать табак левой рукой, понеже правую она подавала для целования). Подобное сосуществование с мужем становилось невыносимым. Екатерина зевала и не знала, куда деваться со скуки. Так тянулись один за одним дни, недели, месяцы… Казалось, в супружеской жизни ничего никогда не изменится. Все так же неуемно глупо вел себя муж Екатерины Алексеевны, все так же всегда и всюду Великая княгиня Екатерина Алексеевна принуждена была быть очень осмотрительной и осторожной. Все так же много времени она просиживала над книгами, которые приносили ей знания и удовольствие. По рекомендации Гюлленборга она прочитала некоторые сочинения Цицерона, Плутарха и Монтескье. Весной, сразу как отпраздновали восемнадцатилетие Великой княгини, ее с Петром Федоровичем поместили наверху, в старой постройке Петра Первого. Здесь от скуки Великий князь стал играть вдвоем с Екатериной каждый день после обеда в «ломбер». Когда она выигрывала, он сердился, а когда проигрывала – требовал немедленной уплаты. У Великой княгини не было ни гроша, и, за неимением денег, он принимался играть с нею в азартные игры, ставя на кон что-нибудь из своих вещей, к примеру, ночной колпак.

Все так же императорский двор ждал, когда она забеременеет и родит, наконец, наследника. Екатерина задавалась часто вопросом: неужто никто не догадывается, что Великий князь по какой-то неведомой причине не спит с ней – откуда же взяться ребенку? Сама об этом сказать императрице она не решалась: неизвестно, как бы та отреагировала. Возможно, просто отправила бы ее назад в Пруссию, мотивировав тем, что Великий князь её не любит и не хочет видеть рядом с собой. А между тем цветущая, остроумная и веселая Екатерина, конечно же, имела успех у окружающих мужчин. Однажды под настроение она с удовольствием записала в тетради: «Я получила от природы великую чувствительность и наружность если не прекрасную, то, во всяком случае, привлекательную. Я нравлюсь с первого взгляда и не употребляю для сего никакого искусства и прикрас. Душа моя от природы до такой степени общительна, что всегда, стоит кому-нибудь пробыть со мною четверть часа, чтобы чувствовать себя совершенно свободным и вести со мною разговор, как будто мы с давних пор были знакомы. По природной снисходительности своей я внушаю к себе доверие тем, кто имеет со мною дело, понеже всем известно, что для меня нет ничего приятнее, нежели действовать с доброжелательством и самою строгою честностью. Смею сказать (если только позволительно так выразиться о самой себе), что я похожа на рыцаря свободы и законности и имею скорее мужскую, чем женскую душу, но в том нет ничего отталкивающего, понеже с умом и характером мужским соединилась во мне привлекательность весьма любезной женщины». Разве се слова не настоящей женщины, любующейся собой? Да, Екатерина гордилась собой! Было чем. Разве она не разговаривает на чистом русском языке? Разве не достойно держит себя везде и всюду – не в пример мужу, Петру Федоровичу? Разве она не образовывает сама себя, читая серьезную литературу, разве она плохая жена, раз терпит необузданного мужа? Наконец – ужели не хороша она, не привлекательна?

Наступила осень. Екатерина любила сие время года. Природа, особенно в Царском Селе, просто покоряла своей красотой. Дни стояли яркие, солнечные и теплые. Одно удовольствие ощущать утреннюю и вечернюю прохладу в еще легком платье; днем же можно было погреться на балконной скамейке под солнечными лучами; дождей почти не было. Но пришло время переезжать в ставший родным двухэтажный Зимний дворец на Мойке, крытый зеленой крышей. От центра фасада с правой стороны, в комнатах на одиннадцать окон разместилась императрица, а левую часть покоев заняла Великокняжеская чета. Покои оказались очень удобны; когда-то они принадлежали императрице Анне Леопольдовне. Каждый вечер весь Малый двор собирался там, играли в разные игры или давали концерты. Два раза в неделю давали представление в Большом театре, который располагался напротив Казанской церкви. Одним словом, конец сей осени и начало зимы оказались одними из самых удачных в жизни Малого двора. Петр и Екатерина вместе со своими придворными веселились буквально целыми днями.

В середине зимы императрица приказала следовать за ней на богомолье в Тихвин, но в последнюю минуты поездку отложили, так как у обер-егермейстера Разумовского разыгралась подагра, а императрица ехать без него не захотела. Но стоило болезни фаворита утихнуть, как двор отправился на богомолье. Гофмейстер Петра Федоровича, князь Василий Никитич Репнин не участвовал в поездке – сообщили, что у него каменная болезнь. Муж Чоглоковой был назначен исполнять обязанности князя Василия Репнина во время оной поездки, что никому не доставило большого удовольствия. Был он человеком недалеким, грубым и заносчивым, все ужасно боялись его, как и его жену, и с грустью вспоминали прекрасную чету Репниных. Однако вскоре оказалось, что Чоглоковых просто надобно задабривать. Великий князь изыскал и еще одно средство супротив них – игру в «фараон»: оба супруга играли очень азартно.

Зима сорок седьмого года завершилась большой печалью для Великой княгини и ее окружения: неожиданно подхватила горячку ее любимая фрейлина, княжна Анастасия Алексеевна Гагарина. Екатерина Алексеевна очень ее жалела и во время болезни часто навещала, несмотря на возражения Чоглоковой. Гагарина умерла перед самой своей свадьбой с камергером князем Голицыным. Императрица вызвала из Москвы на ее место ее старшую сестру Анну.

Не успела Великая княгиня пережить сию потерю, как вскоре пришло известие о смерти ее отца, Христиана Августа Ангальт-Цербстского. Великая княгиня к тому времени уже три года была в разлуке с семьей.

Свое горе Екатерина Алексеевна переносила крайне тяжело. Как она мечтала о том моменте, когда встретит своего доброго отца, как он обрадуется, увидев ее – ныне замужнюю Великую княгиню, как он будет гордиться ею, как они будут счастливы провести время вместе… Но отныне тому никогда – никогда не суждено случиться.

– Теперь он на небесах. Он наблюдает за вами, – говорил ей участливо епископ Псковский Симеон Теодорский. – Не надо слез: ему там намного лучше, чем здесь, на грешной земле.

Ничто не могло утешить Екатерину. Она безутешно прорыдала несколько дней.

Государыня и Великий князь выразили свои соболезнования. Елизавета долго обнимала ее, повторяла, что та ей здесь за дочку, что такова жизнь, что она тоже рано потеряла отца. Петр Федорович же отделался двумя-тремя словами, сказав, что он вообще вырос без родителей.

Когда Чоглокова донесла, что Екатерина Алексеевна плачет уже неделю, императрица передала, что пора бы Великой княгине и успокоиться, дескать, ее отец отнюдь не король, дабы так убиваться о нем. Такое замечание совершенно ошеломило Екатерину, наведя на мысли о недалекости и бездушии императрицы.

Почти все остальное окружение высказало искреннее сочувствие. У многих на лицах было написано участие и сожаление о быстрой кончине отца Великой княгини. При встрече даже суровый канцлер, поцеловав руку, сказал ей грустным голосом:

– Приношу свои соболезнования, Ваше Высочество.

Екатерина, посмотрев благодарно на канцлера, опустила глаза, сразу наполнившиеся слезами.

– Спасибо, Алексей Петрович, – сказала она дрогнувшим голосом, – мой отец был очень добрым христианином. Я так мечтала его увидеть, обнять, поговорить.

Слезы потекли по щекам.

– Ну, ну, Екатерина Алексеевна… – движимый отеческими чувствами, граф взял ее за руку. – Не надо так печалиться. Он сейчас в лучшем мире. А у вас здесь есть друзья, верные друзья… которые относятся к вам по-дружески – или по-отечески, – сказал он с намеком на себя.

Екатерина подняла взгляд, горько улыбнулась.

– Благодарю вас, Алексей Петрович! Я всегда чувствовала ваше расположение. Как хорошо, что вы так много и успешно служите Российской короне.

Склонившись, Бестужев ответил с большим достоинством:

– Служу с превеликим удовольствием. Пока жив и здоров, еще послужу, княгиня. А вы поберегите себя, вы нужны России.

* * *

С трудом придя в себя после смерти отца, Екатерина вернулась к своей обыденной жизни. От отчаянной скуки и тоски спасали книги. На третий год после свадьбы все так же по весне императрица с племянником и невесткой переехала в Летний дворец, оттуда в свое любимое Царское Село. Зимой, как всегда, отправились в Москву, взяв с собой мебель, посуду да утварь (тогда еще не было постоянной обстановки в каждом государынином дворце), которая по дороге билась и ломалась, приходила в негодность. Однажды весь двор гостил у графа Алексея Григорьевича Разумовского в его поместье – Гостилицах. Екатерину с камер-фрау Марией Крузе и фрейлинами поселили в доме, который среди ночи развалился. Екатерина, как говорится, родилась в рубашке, ее успели спасти, она отделалась немногими синяками, а некоторым фрейлинами и работным людям пришлось вовсе поплатиться жизнью. С тех пор перед вселением дом тщательно осматривали, ремонтировали и токмо тогда въезжали.

Мужа своего Великая княгиня видела по большей части тогда, когда нужна была ее помощь или совет.

Увлекшись охотой, Петр Федорович принялся дрессировать своих легавых, коих держал в своей половине дома. Дрессировал он их крайне жестоко, так, что собаки постоянно жалобно скулили и визжали. Однажды, не выдержав визга, Екатерина открыла дверь на его половину и увидела, что Великий князь держит собаку за ошейник на весу, а мальчик-калмык – за хвост. При том Петр бил ее кнутом. Ничего не сказав, расстроенная Екатерина вышла. Говорить было бесполезно – сие лишь разозлило бы его. Великая княгиня давно заметила: у наследника отсутствует грань предела жестокости. Многие примеры указывали на то, особливо ежели вспомнить недавнюю его выходку с крысой, кою он изловчился убить, а потом еще и повесить на маленькой виселице, сработанной его же руками. Преодолевая отвращение, Екатерина спросила тогда, зачем же он учинил таковое с крысой. Великий князь ответил, что тварь несет заслуженную кару за то, что погрызла его крахмальных солдатиков.

Полюбив охоту, теперь он прилежно занимался воспитанием охотничьих собак. Завел себе друзей среди охотников, которые однажды передали ему, что, мол, некий поручик Бутырского полка, Иосаф Батурин, хотел бы с ним поговорить, но о чем – они не знали. Поручик же не хотел никому открывать сего. Однажды на охоте возле Мытищ Великий князь из любопытства встретился с ним. При виде Великого князя пав на колени, Батурин поклялся не признавать никакого другого государя, окромя него, и делать все, что Великий князь прикажет. Напуганный сим признанием, Петр Федорович пришпорил лошадь и умчался. На следующий день он побежал за советом к жене. Он так и называл ее – «Madam de la Resource», то есть запасная советчица, помощница. По заведенному им обыкновению, он, чуть что, по-мальчишески вприпрыжку бежал к ней за помощью, и, получив ее, бегом удалялся. На сей раз его обеспокоило сообщение охотников, что поручик Батурин арестован и переведен в Преображенское, где находилась Тайная канцелярия. Петр, так преданно любивший своих новых друзей, весьма испугался оказаться замешанным в заговоре. Его опасения оправдались, ибо через несколько дней он узнал, что они тоже арестованы и отвезены в Преображенское.

Выслушав сбивчивый рассказ Петра, Екатерина Алексеевна принялась успокаивать его. Прошло несколько дней, и Великий князь сообщил Екатерине, что приятели его выпущены на свободу, но с условием высылки за границу, и что они велели передать Его Высочеству – они не назвали его имени. Получив сие известие, Петр Федорович запрыгал от радости и долго не мог успокоиться. Что ни говори, а императрица весьма жалела своего племянника и сделала вид, будто он здесь совсем ни при чем. Что касается Иосафа Батурина, то его нашли виновным, ибо у него имелись далеко идущие замыслы: убить императрицу, поджечь дворец, создать переполох и оным преступным способом возвести Великого князя на престол. Поручика Батурина осудили на заключение в Шлиссельбурге до конца жизни.

В течение лета девятнадцатилетняя Великая княгиня – за неимением лучшего и, понеже скука при дворе росла, – пуще всего пристрастилась к верховой езде, остальное же время читала у себя все, что попадалось под руку. Прочитала она некоторые сочинения Готфрида Лейбница, Христиана Вольфа, Жан-Жака Руссо, даже новоявленного немецкого философа – Иммануила Канта. Что касается Великого князя, то, поскольку он лишился своих обожаемых охотников, теперь он выбрал новых любимцев среди камер-лакеев. На даче он продолжал дрессировать свору собак, а когда уставал их мучить, принимался за свою скрипку. Петр не знал ни одной ноты, но имел отличный слух, и для него красота звука заключалась в силе и страстности, которые он и старался извлечь из своей скрипки при помощи смычка. Однако слушатели его темпераментной игры с большим удовольствием избегали бы его концертов, понеже слушать громкий скрип было выше всяких сил. Пуще других мучилась его супруга.

Мария Крузе, продолжавшая наравне с Чоглоковыми быть надсмотрщиком Великокняжеской семьи, настолько смягчилась, что все чаще соглашалась обманывать Чоглоковых, коих все уже возненавидели. Окромя того, Крузе пособничала Великому князю, доставляя по его просьбе разнообразные игрушки, по большей части – оловянных солдатиков, коими он с большим удовольствием забавлялся. Играл он ночью, а днем их прятали в кровать и под нее. Великий князь ложился после ужина первым, и, токмо они оба оказывались в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда, встав с постели, Великий князь играл до часу или двух ночи. Волей-неволей Великая княгиня должна была принимать участие в его ночных упражнениях. Размышляя о странностях жизни, Екатерина думала и о своем невыносимом положении, когда она вынуждена спать в нижнем белье в одной постели, под одним одеялом с незрелым мужчиной, который с каждым днем становился для нее все более отвратительным и мерзким. Изменить же таковое положение у нее не имелось никакой возможности. Запасы терпения таяли, Екатерина молилась и просила Николая Угодника о чуде.

Однажды, видимо, проведав о сих ночных забавах, Чоглокова постучала в дверь около полуночи. Ей не сразу открыли, понеже Великий князь, Крузе и Екатерина спешно прятали игрушки. Разъяренная Чоглокова вошла и, не заметив игрушек, стала выговаривать им за то, что заставили ее ждать. Она предупредила, что императрице не понравится, когда та узнает, что они не спали в такой поздний час. После ее ухода Великий князь преспокойно продолжил играть, пока не захотел спать. Екатерина, как всегда, была принуждена дожидаться, пока он не угомонится.

* * *

Великая княгиня крайне удивилась любвеобильности Николая Чоглокова, когда через полгода после его возвращения из Вены выяснились его похождения. Глава большого семейства, отец шестерых детей, неожиданно воспылал любовью к одной из фрейлин.

В период пребывания в Петергофе все фрейлины Екатерины увидели в окна, которые выходили в сад у моря, что супруги Чоглоковы постоянно ходят из верхнего дворца во дворец в Монплезире, на берегу моря, где жила тогда императрица. Дабы узнать причину оных участившихся хождений туда и обратно, камер-фрау Мария Крузе наведалась к своей сестре, старшей камер-фрау самой императрицы. Вернувшись, она радостно сообщила, что все хождения супругов связаны с тем, что у Чоглокова связь с фрейлиной Екатерины Алексеевны, Марией Кошелевой, и что та была в тягости от него. Узнав об оных отношениях, императрица велела позвать Марию Симоновну и сообщила ей, что муж ее обманывает. Государыня Елизавета Петровна не понимала, как могла ее любимая двоюродная сестра не заметить, что любовники встречались у нее под носом. Она настолько возмутилась случившимся, что настаивала на ее разводе с мужем. Мария Симоновна, носившая под сердцем седьмого ребенка, не поверила, посчитав сие наветом и клеветой. Послали за девицей. Ея Императорское Величество сурово взглянула на виновницу и учинила допрос, в ходе коего Мария Кошелева чистосердечно призналась в своем грехе. Ярости Марии Симоновны не было предела! Она напомнила мужу о своей чистой любви к нему, об их детях, о постоянном труде во благо семьи в то самое время, как он, неблагодарный, оказывается, изменял ей. И Кошелева, вестимо, не первая подобная связь у подлого мужа!

Чоглоков ползал на коленях перед женой и императрицей жалкий, весь в слезах. Никто не сочувствовал ему, более того, все надеялись на отставку обоих. Но прошла неделя, и все более-менее успокоилось. Удалили токмо девицу к ее дяде, обер-гофмаршалу Шепелеву, а Чоглоковы остались. Им обоим пришлось пережить тайные презрительные взгляды тех, кто ранее их почитал. Вскоре Малый двор переехал в Ораниенбаум – но без несчастной фрейлины Кошелевой.

В Ораниенбауме императрица поселилась во дворце, а племянник с женой заняли флигель неподалеку от дворцового корпуса. Дабы не предаваться унынию, Великая княгиня вставала в три часа утра, сама одевалась в мужское платье. Старый егерь ждал уже ее с ружьями, затем они шли с легавой к берегу моря, где стояла наготове лодка. Они отправлялись стрелять уток в тростниках, что окаймляли море с обеих сторон Ораниенбаумского канала, уходящего в море на две версты.

Великий князь приезжал позже. Коли он встречал лодку жены, то отправлялся вместе с ней охотиться, коли нет, то каждый из них ездил и охотился порознь. Обычно к десяти часам Екатерина возвращалась и одевалась к обеду. После обеда она отдыхала, а вечером надобно было присутствовать на концерте Великого князя. Изредка катались верхом. Конечно же, основным занятием Великой княгини было чтение. Сей весной в Ораниенбауме она успела прочитать весьма заинтересовавшие ее повествования под названием «Жизнь Генриха IV» Перефикса и «Записки» Брантома, которые очень ее позабавили. С увлечением прочла она и богатую любовными приключениями историю жизни королевы Иоанны Неаполитанской, которая жила почти четыреста лет назад, и по чьему приказу был задушен ее муж, носивший русское имя Андрей, Андрей Венгерский.

Осенью двор вернулся в Санкт-Петербург. К зиме же императрица пожелала ехать в Москву. Камер-фрау Крузе решила, что Екатерине Алексеевне необходимо прибавить белья для сей поездки. Она полагала, оное занятие будет интересно Великой княгине. Распорядившись кроить белье в ее комнате, она намеревалась вместе с ней выяснить, колико может выйти рубашек из куска полотна. За раскроем ткани застала их гофмейстерина и, судя по всему, оное ей не понравилось. Чоглокова, пребывавшая в самом дурном расположении духа с тех пор, как открылась измена мужа, рвала и метала, все ее раздражало, все было ей не по душе. Неизвестно, что она поведала императрице, токмо на следующий же день государыня Елизавета Петровна сообщила Великой княгине об увольнении камер-фрау Крузе и назначении на ее место некой Владиславовой Прасковьи Никитичны. Екатерина поинтересовалась у своего камердинера Тимофея Евреинова о новой камер-фрау. Он отозвался о ней вполне положительно, но советовал ей не очень-то доверяться.

Владиславова оказалась женщиной высокого роста, с умным приятным лицом и хорошими манерами.

* * *

В начале зимы при императорском дворе неожиданно объявилась принцесса Курляндская. Великий князь Петр Федорович рассказал жене, что та – дочь знаменитого фаворита покойной императрицы Анны Иоанновны, опального герцога Эрнста Бирона. Через некоторое время Екатерина заметила какую-то особливую привязанность своего супруга к горбатенькой принцессе. Она решила узнать подробнее о семействе Биронов у своей всезнающей камер-фрау Владиславововой.

– А что, Никитична, помнишь барона Бирона? – вопрошала Екатерина Алексеевна.

– Как такого не помнить? – ответствовала Никитична. – Мне было лет семь-восемь, и все плевались в сторону его имени.

– Говорят, он был влюблен в нашу государыню Елизавету…

– Так и было. Недаром же она его пожалела, вызволив из Сибири, куда отправила его Анна Леопольдовна. Сослали-то его не куда-нибудь, а в Березово. Туда еще раньше сам Светлейший князь Меньшиков с семьей был сослан. Теперь же Бирон живет рядом со столицей.

– В самом деле? Я проведала, что дочь Бирона на днях прибыла из Ярославля, где теперь живет их семья. Она сбежала от них.

– Сбежала? – Владиславова удивленно расширила глаза. – Что, так плохо ей жилось?

– Сказывает, мол, ее отец и мать и два брата не очень ее любили и постоянно дурно с ней обращались.

– Видела ее намедни. Удивилась, что такая маленькая – видать, из-за того, что горбатенькая.

– Да… Но, надобно сказать, глаза у нее очень красивые, – отметила Екатерина.

– Уж не красивше ваших, – сказала, выразительно взглянув на нее, Никитична. – Как она сумела сюда добраться? Одна?

– Привезла ее жена ярославского воеводы, которая представила ее Шуваловой Марии Егоровне.

– А та уж, надобно полагать, сообщила о ней самой государыне Елизавете Петровне.

Екатерина сделала насмешливую гримасу.

– И бегство принцессы Курляндской из родительского дома та объяснила преследованиями, которые она терпела от родителей за то, что выразила желание перейти в православие.

– Вот как! Да, она же не православная, я и забыла…

– Представь себе, сказывают, будто императрица сама хочет стать ее крестной матерью.

Владиславова перестала складывать вещи Екатерины. Широко распахнув глаза, она с интересом посмотрела на свою хозяйку.

– Вот так чудеса! Сама императрица, надо же! Как так она смогла завоевать сердце государыни?

– Не знаю. Но, кажется, намедни, пятого декабря государыня сделала ее своей фрейлиной, она уже получила шифр. Да и Великий князь, я замечаю, подпадает под ее влияние.

Владиславова, принявшаяся было снова за дело, паки остановилась.

– Так-так-так, – сказала она задумчиво. – Ну, неудивительно: чем безобразнее предмет, тем ему он более притягателен. Все здесь, матушка, заметили, что Великий князь Петр Федорович предпочитает некрасивых девиц.

– Сия принцесса Курляндская, – заметила Екатерина, – должно быть, вовсе неглупа в свои двадцать пять лет. Я, Никитична, проследила за ее поведением. Она на удивление вкрадчива, и ум ее заставляет забыть, что у нее есть что-то неприятное в наружности – особенно когда она сидит. Принцесса говорит каждому токмо то, что тому приятно. Кроме того, я думаю, она имеет в глазах Великого князя немаловажное достоинство: она своего рода иностранная принцесса, следовательно, они разговаривают токмо по-немецки. Сие придает ей прелести в его глазах.

– Ах ты, Боже мой, прелестница! – съехидничала Никитична и положила руки в боки.

– Кстати, – вспомнила Екатерина, – в городе говорят, что она уже получила предложение от Петра Салтыкова.

Владиславова осуждающе покачала головой.

– Смотрите, какая скорая!

Екатерина, весело глянув на Никитичну, с долей иронии дополнила:

– Пусть Петр Салтыков и происходит из старинного рода, но сам дурен собой, я видела его: курнос, с вечно открытым ртом.

Великая княгиня пожала плечами.

– Но ведь и она не без изъяна. Между прочим, представь себе, какую картину видела я намедни… – начала Екатерина Алексеевна таким наигранно-трагическим тоном, что Никитична развела руками.

– Не пугайте меня, матушка. Чаю, ничего страшного?

Великая княгиня грустно рассмеялась.

– Обычное дело. Представь, во время обеда мой дорогой муж послал ей со своего стола свои любимые блюда.

– Да… Не было печали, да черти накачали, – покачала головой Никитична. – Чем же все закончится? – встревоженно посмотрела она на Екатерину.

Екатерина Алексеевна намеренно безразлично махнула рукой.

– Подобное увлечение у моего супруга не первое и не последнее. Посмотрим.

* * *

Посланник Фридриха, друг и советник матери Великой княгини, барон Аксель Мардефельд, прослуживши четверть века при русском дворе, был принужден уехать из России еще три года назад. Екатерине нравился сей умный и обходительный немец-дипломат. Сказанные им на прощанье слова о том, что она обязательно будет царствовать и вернет расположение России к Пруссии, прочно засели у нее в голове. Что ж, жизнь покажет… А пока из всей плеяды немцев, имевших доступ к императрице Елизавете, остался на своем месте токмо небезызвестный доктор Иван Иванович Лесток, коему императрица безусловно доверяла. Медикус Лесток в свое время оказался чуть ли не наипервейшим лицом в возведении дочери Петра Великого на престол: через него велись переговоры с французом Жаком де ла Шетарди и шведским посланником Эриком Нольккеном, он руководил действиями Елизаветы и влиял на приближенных цесаревны. По восшествии Елизаветы на престол Лесток стал одним из самых близких к ней лиц и пользовался большим влиянием на государственные дела. Вице-канцлер Бестужев, зная, какую роль удалось сыграть оному человеку при восшествии на трон дщери Великого Петра, первое время поддерживал с ним дружеские отношения. Позже между ними возникла вражда из-за явного пристрастия Лестока к Франции, от коей он тайно получал пенсию в пятнадцать тысяч ливров, и к Пруссии, откуда денег он от скупого Фридриха не получал, но по ходатайству коего император Карл Седьмой даровал Лестоку графское достоинство. Когда в 1745 году Бестужеву удалось перехватить тайную переписку Лестока и Шетарди, то последний в двадцать четыре часа был выслан из России, а медикус Лесток лишился прежнего влияния на императрицу, но из ее окружения его не удалили. Прошло еще два года. В ноябре вся столица вновь заговорила о Лестоке, директоре Медицинской канцелярии Ея Императорского Величества: после смерти супруги, скончавшейся пять лет назад, он наконец собрался жениться. Его избранницей стала красавица Мария Аврора фон Менгден, сестра Юлии Менгден, – любимицы бывшей императрицы Анны Леопольдовны.

Однажды морозным утром, войдя в покои Великой княгини, раскрасневшаяся с улицы камер-фрау Владиславова заявила:

– Вы слышали новость?

– Новость? Что-то неприятное? – спросила фрейлина Анна Гагарина.

– Отнюдь! Ужели свадьба может быть неприятностью?

– Тогда говори уже, Прасковья Никитична! – весело и нетерпеливо попросила Дарья Гагарина.

– Можете себе вообразить, лекарь императрицы, Лесток Иван Иванович, женится! Вы, Ваше Высочество, рассказывали, что он вас с того света вернул, когда вы заболели в первый год своего приезда.

– Мне казалось, что он в годах, под шестьдесят… – спросила с большим удивлением Великая княгиня.

– А вот женится! – подтвердила Владиславова. – Лучше спросите, кто у него в невестах.

Все нетерпеливо задергали ее за рукава.

– Говори скорей, не тяни!

– Умираю от любопытства, – простонала Анна Гагарина. – Чаю, не молоденькая же…

– Ее зовут… приготовьтесь, присядьте, – Никитична намеренно держала интригу.

Все замерли с полуоткрытыми ртами.

– Мария Менгден! – прошептала она наконец.

– Мария Менгден?!

– Сестра Юлии Менгден? Сосланной из-за Анны Леопольдовны? – воскликнула Екатерина, запомнившая сие имя и историю еще со времени своей тяжелой болезни. Девушки ничего о Юлии не слышали и уговорили Екатерину Алексеевну поведать о ней.

– Я ведаю токмо одно: императрица Анна Леопольдовна жить без нее не могла.

Все с удивлением переглянулись.

– Каково же им пришлось в разлуке? – спросила с состраданием княжна Дарья.

– Сказывают, Юлия умерла в прошлом году от чахотки. А Анна Леопольдовна со своей семьей живет в Сибири, родила еще детей, – ответила Екатерина Алексеевна.

– Ей легче, – заметила грустно Дарья, – а Юлия не смогла, стало быть, зачахла.

Все помолчали. Анна Гагарина, старшая среди них, попросила:

– Ваше Высочество, вас непременно пригласят на свадьбу. А вы нам потом расскажете про Аврору. Она ж молодая совсем, стало быть, на богатство Лестока позарилась.

– Иван Иванович, между прочим, выглядит еще орлом, – защитила его сестра Анны. – Сказывают, уж зело он богат!

Свадьба императорского лекаря и в самом деле была на редкость богатой. Пятидесятишестилетний статный, крепкий, с остатками былой красоты жених светился радостью: рядом с ним сидела невеста вдвое моложе его. На свадьбе присутствовала и сама императрица Елизавета Петровна, Большой и Малый дворы. Екатерина, несмотря на то, что он ее вынул из когтей смерти, придворного лекаря недолюбливала, через мать свою знала о его интригах и происках. Знала она его как человека, ухитрявшегося служить не одному, а сразу нескольким королям, имевшего баснословные вознаграждения. Она такожде знала, что подобная неразборчивость – чревата. Как говорят русские: сколько веревочке не виться, конец рано или поздно будет обнаружен. Так и случилось. На балу спустя два месяца после той знаменитой свадьбы Екатерина хотела подойти за советом к Лестоку, но тот уклонился от разговора с ней. Он был красен, глаза его блуждали, но Екатерине успел шепнуть, что ей не следует подходить к нему: за ним следят. Как выяснилось, на прошедшей неделе был арестован один француз, родственник Иоганна Лестока, и некий капитан Ингерманландского полка. Через два месяца подобная же участь постигла и самого Лестока. Он был арестован за новые интриги против канцлера Бестужева. Дело вел Александр Шувалов, старший брат всесильного сенатора Петра Ивановича Шувалова. Невзирая на особую приближенность к императрице и его перед ней заслуги, Лестока пытали в Тайной канцелярии. Он держался мужественно, никого не выдавал, чем удивлял и восхищал многих.

В середине декабря императрица приказала отправиться в Москву. Малый двор ехал день и ночь в большом открытом возке. Стоял мороз, у Великой княгини паки заболели зубы, которые мучали ее уже месяца четыре. И как она ни просила мужа закрыть возок, чтоб хоть как-то защититься от холодного ветра, он не согласился, понеже был занят разговором с камергером, князем Александром Юрьевичем Трубецким, сидевшим на передке. Трубецкой в основном рассказывал о последних событиях, связанных с заключенным в крепость графом Иоганном Лестоком, коего обвинили в том, что он взял десять тысяч рублев от прусского короля, дабы защищать его интересы, и отравил некоего Этингера, который мог свидетельствовать против него. В первые одиннадцать дней следствия подследственный не ел, пытаясь заморить себя голодом, но его все же заставили принимать пищу. Медикус Лесток уже несколько месяцев находился в тюрьме, и ему грозил смертный приговор или по меньшей мере Сибирь. Позже граф Кирилл Григорьевич Разумовский рассказывал, что государыня Елизавета Петровна рвала и метала: как она могла не замечать такого монстра в течение многих лет! Как можно после сего хоть сколько-нибудь доверять людям? Она никого не хотела видеть, в том числе своего последнего фаворита, Ивана Шувалова. У нее даже случилась истерика, прийти в себя ей не помогли даже знаменитые, изобретенные самим канцлером, «капли Бестужева». Тут же она велела поставить директором Медицинской коллегии Германа Бургава-Каау, тоже, как и Лесток, закончившего Лейденский университет. Выбор Елизаветы, по словам Трубецкого, пал на сего ученого мужа в большей степени потому, что она уважала его грудной чай, неизменно спасавший ее от простуды и кашля.

Обыкновенно предельно терпеливая, Екатерина Алексеевна на сей раз с трудом выдержала поездку до Царского Села, где уже находилась обогнавшая их императрица. Великая княгиня послала за Бургавом и просила вырвать ей зуб. Он поначалу не соглашался на сие, но Екатерина настаивала. Наконец он послал за ее хирургом, старым Гюйоном. Екатерина Алексеевна села на пол, ее держали – Бургав с одной стороны, Чоглоков – с другой, Гюйон же рвал зуб. В ту минуту, как он его наконец вырвал, глаза несчастной княгини, нос и рот превратились в фонтан: изо рта хлестала кровь, из носу и глаз – вода. Бургав отчитал Гюйиона: тот, удаляя зуб, умудрился оторвать кусок нижней челюсти. Императрица подошла к дверям комнаты Великой княгини в тот момент, когда сие происходило. На следующий день Екатерине сказали, что государыня расстроилась до слез. Великой княгине пришлось оставаться в своих комнатах не токмо из-за зуба: в один день у нее на лице высыпало множество прыщей. Она смертельно испугалась остаться угреватой. Бургав дал ей успокоительные средства и всякие лекарства, дабы согнать прыщи с лица. Камер-фрау Владиславова заботливо следила за ней, вовремя делала примочки. Весьма помогло тальковое масло, очистившее лицо княгини дней через десять. Когда через несколько дней выехали в Санкт-Петербург, императрица Елизавета строго наказала Екатерине Алексеевне ехать в закрытом возке.

* * *

Весной Петербург обезлюдел. Екатерина с интересом узнала, что множество оставшихся там лиц жили в Петербурге по обязанности, а не по желанию. Когда двор, побывав в Москве, возвращался в столицу, все придворные спешили брать отпуска на год, полгода или хоть на несколько недель, дабы еще остаться в Москве. Чиновники, сенаторы и прочие делали то же самое и, когда боялись не получить отпуска, пускали в ход настоящие или притворные болезни мужей, жен, отцов, матерей, братьев, детей или же деловые и неотложные хлопоты, – словом, требовалось несколько месяцев, прежде чем город и двор становились тем, чем были до отъезда. В отсутствие же двора петербургские улицы зарастали травой, понеже в городе почти не было карет. При таком положении вещей нельзя было рассчитывать на большое общество – особливо для Великокняжеской семьи, кою держали взаперти. Потому Чоглоков от скуки вздумал всех развлечь, приглашая ежедневно после обеда играть у него в придворных покоях, которые состояли из пяти небольших комнат. Он звал туда дежурных кавалеров, дам и Екатерину Бирон, принцессу Курляндскую.

Замену прежней камер-фрау Великая княгиня оценила не сразу. Владиславова, теща некоего Пуговишникова, камердинера канцлера Бестужева (понятно, откуда ветер дул) не сразу пришлась ей по душе. Она показалась нерасторопной и глуповатой. Однако Прасковья заботливо прислуживала ей, что называется, не сводя глаз. Она сразу начала называть ее «матушкой». Екатерине выговаривать ее имя было не под силу, потому называла по отчеству – Никитичной, при этом звук «ч» звучал много мягче и дольше. Сей звук, так же как и «ш» и «щ», делали ее акцент в разговоре приятным для русского уха. Никитична была в меру весела, в меру разговорчива, трудолюбива и от природы весьма умна и проницательна. Она оказалась как раз тем человеком, который мог развлекать Великую княгиню просто своими умными и содержательными разговорами. Посему сии беседы с ней Екатерина предпочитала играм в покоях Чоглокова.

Обер-гофмейстер князь Василий Репнин, любимый камергер Великого князя, под предлогом слабого здоровья получил позволение и далее находиться в своем доме. Чоглоков продолжал исполнять его обязанности. Сия перемена сразу же сказалась на камергере графа Дивьера, коего отставили от Малого двора и послали бригадиром в армию, и камер-юнкере Вильбуа, отправленного туда же полковником, по представлению Чоглокова, косившегося на них из-за благоволения к ним Великого князя и Екатерины. Так как принц Август, дядя Екатерины Алексеевны, получил все, что хотел, то ему от имени императрицы приказали отправляться назад в Пруссию. Сие тоже было дело рук Чоглоковых. Екатерина Алексеевна видела: Елизавета Петровна не желала, дабы вокруг нее с супругом находились преданные им люди. С чем сие связано – понять было трудно. Возможно, императрица подозревала, что Малый двор может объединиться с кем-то и строить козни за-ради императорского трона? Канцлеру такожде все были подозрительны, поелику окружающие его недолюбливали.

С наступлением осени Малый двор снова перешел в покои в Зимнем дворце на берегу Фонтанки. Здесь через Чоглокову вышло строгое запрещение от императрицы, дабы никто не смел входить в покои Великого князя и его жены без особого разрешения Чоглоковых, и такожде приказание дамам и кавалерам Малого двора находиться в передней, не переступая порога комнаты. То же приказание – под страхом увольнения – вышло и слугам. Петр и Екатерина, часто находясь наедине друг с другом, оба были недовольны своим положением. Дабы больше развлечься, Великий князь выписал из деревни восемь или десять охотничьих собак и поместил их за деревянной перегородкой, которая отделяла спальню Екатерины Алексеевны от огромной прихожей, находившейся позади их покоев. Поелику запах псарни проникал повсюду, супруги спали в сей вони. Когда Екатерина жаловалась, Петр пенял на то, что ничего другого он придумать не может, понеже псарня была большим секретом. Екатерине оставалось токмо безропотно переносить сие неудобство, хранить тайну, не выдавая мужа.

В январе нового, сорок восьмого года Екатерина подхватила сильную лихорадку с сыпью. Когда болезнь прошла, и понеже не было при дворе никаких развлечений в течение масленицы, то Великий князь придумал устраивать маскерады в комнате жены, заставляя рядиться своих и ее слуг и фрейлин. Играя на своей скрипке и пританцовывая, он принуждал их плясать до поздней ночи. Изможденная до крайности Екатерина под предлогами головной боли ложилась на канапе, всегда ряженая, и до смерти скучала от нелепости подобных маскерадов, которые Петра изрядно потешали.

В феврале все узнали, что бывший обер – гофмейстер Великого князя, Василий Никитич Репнин, пусть и будучи больным, получил приказ командовать корпусом, который отсылали в Богемию на помощь австрийской императрице-королеве Марии-Терезии. Оттуда он уже не возвратился.

Смерть его стала большой неожиданностью для Елизаветы Петровны. Она тяжело переживала утрату такого достойного человека как князь Репнин. В один из вечеров она медленно ходила по кабинету, прижимая к груди руки, и в большом расстройстве вела беседу с ближним своим окружением.

– Бог знает, как могло так случиться, ведь не старый еще был, мог бы еще послужить отечеству своему. Каков был служака! Помнишь, Алексей Петрович, – обратилась она к канцлеру, – каким он был в сорок четвертом главноначальствующим в Санкт-Петербурге, колико сделал для города! В том памятном году я его пожаловала в генерал-адъютанты, а следом назначила директором Шляхетного Сухопутного Корпуса и генерал – фельдцейхмейстером.

– Как же не помнить, – живо ответствовал канцлер, – достойный был начальник!

Старый генерал-прокурор Трубецкой, моргнув крупными глазами и наморщив лоб, глубокомысленно добавил:

– То время, государыня, отмечено особым вашим расположением к Репнину, ведь именно тогда вы допустили его к важнейшим из происходивших в Зимнем Дворце совещаний.

Императрица радостно подхватила:

– Помню, помню. Как тут забудешь: он принимал весьма толковое участие в декабрьских совещаниях – о мерах, необходимых… дай Бог памяти, – императрица приложила руку ко лбу и, вспомнив, бойко проговорила: – «…для возвращения королю польскому наследственной его земли, удержания его на Польском Престоле и обуздании прусского короля».

– Память у вас, Ваше Величество, отменная, – проговорил канцлер Бестужев.

Граф Разумовский тоже подал голос:

– Самое главное, на мой взгляд, Ваше Величество, то, как он отличился, когда был назначен вами обер-гофмейстером двора Великого Князя. Ведь сей пост особо ответственный, при сложных-то отношениях дворов. Он находил общий язык с наследником и его женой.

Елизавета Петровна, внимательно выслушав любимца, согласно кивнула головой, подумав при том, что ежели бы Репнин так открыто и прямодушно не держал сторону Великих княгини и князя, с коими слишком сблизился, то, возможно, не потерял бы ее благоволение. А то придумал – принимать самому участие в военных забавах наследника в Ораниенбауме! Мало того, заменяя ее, императрицу, взял на себя роль посредника в семейных несогласиях Великокняжеской четы.

– Стоит отметить, – паки заговорил Бестужев, – что, будучи сам человеком на редкость благородным, он начал понемногу удалять от него старых друзей-лакеев, меняя общество вокруг Великого князя на более изысканное. Да и сама Великая княгиня отметила, как благотворно он повлиял на воспитание и поведение Петра Федоровича. При Репнине жизнь Малого двора стала куда как веселей и радостней. Сие полезно, ведь уныние – не самое хорошее чувство для молодой семьи…

Императрица паки согласно кивнула. Уже присев, она медленно расправляла рюши на своих рукавах, думая о своем. В голове носились самые разные мысли о человеке, служившем ей верой и правдой. Она ругала свою подозрительность, с коей ничего не смогла поделать. У нее вызывало недоверие к Репнину его слишком уж хорошее отношение к Чертушке, да и к невестке, тем паче, что установлен был факт переписки Репнина с герцогиней Иоганной-Елизаветой Ангальт-Цербстской. Ну как он мог позволить себе таковое, зная ее недоверие к оной шпионке Фридриха? Потому она была вынуждена отдалить его от двора, заменив Чоглоковым. Под предлогом каменной болезни ему разрешили переехать из Зимнего Дворца в собственный дом. Хотя, понятное дело, сие было опалой.

Бестужев снова встрепенулся, вспомнив еще одно достойное дело покойного:

– А как не оценить его работу, – сказал он, обращаясь ко всем, – когда под его наблюдением была построена на Тереке крепость Кизляр, которая стала оплотом против набегов горцев! Ведь она уже столько лет служит России – и наверняка прослужит еще долго.

Все согласно переглянулись. Помолчали. Императрица нарушила паузу:

– Когда я в прошлом году отправила Репнина на западную нашу границу – для приведения в совершенное устройство Ивангорода, Риги, Ревеля, Выборга, Вильманстранда и Пернау – я находилась в полной уверенности, что он справится с заданием. Так оно и случилось – ведь он был прекрасным инженером по землеустройству. Где теперь мне искать такого мастера? – Она снова оглядела всех и грустно молвила: – Да, жаль… Верный человек, не то, что Иоганн Лесток, – и отвернула лицо, дабы скрыть выступившие слезы.

Елизавета понимала, что назначение князя являлось очевидной опалой в глазах всех, кто знал Репнина, тем паче, что он просил своей отставки по состоянию здоровья. Но что ей оставалось делать? Она не могла пожалеть его во избежание проволочки, понеже придавала большое значение быстрому выступлению корпуса. Причиной являлось то, что из перехваченных писем стало известно: король прусский по просьбе Франции выделил сто тысяч талеров на подкуп старших начальников, назначенных в поход войск. Терять время было неможно – промедление могли счесть результатом удачного подкупа. О сем императрица частным письмом уведомила Репнина. Что она могла поделать, когда всюду предатели?

Императрица устроилась за столом в кресле. Склонив опечаленную голову, она некоторое время помолчала, потом тяжело поднялась.

– Что ж, – сказала она, истово крестясь, – пусть земля ему будет пухом, и пусть Господь вознаградит его по заслугам там, на небесах! Пусть он пребудет в лучах славы Господней!

Все, склонившись, молча перекрестились.

– Даст Бог, у нас более не будет подобных потерь, – холодно сказал Бестужев.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна узнала о смерти всеми любимого князя Репнина от Гагариной. Фрейлина Екатерины первая передала сие известие, несмотря на все запрещения доводить до четы малейшее слово о том, что происходило в городе или при дворе. Отсюда Екатерина Алексеевна сделала себе вывод о том, что значат подобные запреты: они никогда во всей строгости не исполняются, понеже слишком много лиц занято тем, дабы их нарушать. «Вот каким образом, – писала в своей тетради наблюдательная Великая княгиня, – сводятся к нулю и мудрость государственных мужей и мощь императрицы, когда они не считаются с другой мощью, именуемой молодостью, и с другой мудростью, предостерегающей от злоупотребления властью!».

Нет, властью надо уметь пользоваться с максимальной пользой для всех. И она научится сему, лишь дайте срок!

Все, окружавшие Великокняжескую семью, вплоть до ближайших родственников Чоглоковых, старались облегчить печальное положение оторванности от всех, в коем пытались держать Екатерину Алексеевну и Петра Федоровича. Даже собственный брат Чоглоковой, граф Гендриков, и тот часто вскользь давал им полезные и необходимые сведения. Он смеялся над глупыми грубостями своей сестры и зятя, тем самым поддерживая молодую чету. Те чувствовали себя с ним хорошо и уверенно, понеже граф никогда их не выдавал и не обманывал.

В декабре Великая княгиня писала в дневнике, что год окончился печальным известием о смерти князя Репнина. За весь год была лишь одна большая радость – женитьба камергера Голицына на младшей Гагариной. Скорее всего тот выбрал ее, понеже княжна была весьма похожа на свою преждевременно умершую от горячки сестру Анастасию, прежнюю его невесту.

* * *

Наступил Великий пост. Екатерина говела на первой неделе. Из-за своего полного одиночества и совершенно несчастливого брака она много молилась. Обращаясь к Всевышнему, Великая княгиня говорила ему и себе, что с наследником она непременно будет несчастлива. Она с горечью писала в своем дневнике: «ежели и поддаться чувству любви к нему, за кое он так плохо платит, то будет с чего умереть» и, что ежели бы «он хотел быть любимым, сие было бы для нее нетрудно, так как, от природы она была склонна исполнять свои обязанности, но для того ей нужно было бы иметь мужа со здравым смыслом», а сие качество у Петра Федоровича полностью отсутствовало. В каждой своей молитве Великая княгиня просила Господа вразумить, как ей относиться к своему супругу.

В комнату Великого князя Екатерина Алексеевна входила токмо тогда, когда не считала себя лишней, зная, что мужу нет дела до того, рядом ли она или нет. Он предпочитал оставаться со своими приближенными, коих непривыкшая еще к мужскому обществу Великая княгиня недолюбливала.

Екатерина постилась первую неделю Великого поста и по просьбе государыни хотела продолжить поститься и вторую неделю. Гофмаршал императрицы, Карл Сивере, сообщил ей, что императрица весьма довольна ею. Однако Великий князь, узнав, что жена так много постничает, паки выразил свое недовольство.

После Пасхи Петр Федорович устроил театр марионеток в своей комнате и приглашал туда друзей. Спектаклей глупее представить себе было трудно, но Великий князь их обожал. В комнате, где находился театр, одна дверь была заколочена, понеже она выходила в комнату, составлявшую часть покоев императрицы Елизаветы. Там находился стол с подъемной машиной, кою можно было поднимать и опускать, дабы обедать без прислуги. Однажды Петр, готовясь в своей комнате к своему так называемому спектаклю, услышал разговор в соседней комнате. Полюбопытствовав, кто там, он, недолго думая, взял плотничий инструмент и высверлил несколько отверстий в заколоченной двери, так что смог увидеть все, что в той комнате происходило: как обедала императрица со своим фаворитом Разумовским, одетым в парчовый шлафрок, и еще несколькими приближенными. Налюбовавшись вдоволь, наследник нестерпимо захотел поделиться сим зрелищем. Он быстро созвал всех, кто оказался поблизости. Собравшиеся его дружки по очереди смотрели и давились хохотом.

– Ой, картина та самая, знаменитая, кою никто не видел, где она голая маленькая девочка. Вы видели? – спросил, смеясь, Федор Барятинский, оборачивая возбужденное лицо к остальным. – Ее, наверное, написал тот самый Караваки, который и царя Петра рисовал.

– Какая картина? Я ее не заметил, – ответствовал наследник. – Ну-ка дай посмотреть, – двинул он локтем князя. Выпучив глаза, он пристально вглядывался в отверстие, но ничего толком не увидел. – Врешь ты, – сказал он Барятинскому, – ничего там нет!

Удивленный Барятинский снова прильнул к отверстию.

– Любимец ее, Разумовский, расселся так, что закрыл картину. Потому и не видно, – ответственно заявил он через минуту.

– Ну и Бог с ней! – махнул рукой Петр. – В следующий раз рассмотрю.

Великая княгиня чем-то была занята в своих покоях и не спешила на зов Петра, но когда пришла, решительно отказалась подсматривать, несмотря на настойчивые уговоры мужа.

– Я слишком хорошо усвоила уроки твоего великого деда, – не поддавалась Екатерина, отвернувшись.

Наследник сделал постное лицо.

– Что вы имеете в виду, сударыня? – спросил он, оглядываясь на своих друзей.

– Надо бы вам почитать «Юности честное зерцало», кое написал царь Петр самолично, – сказала громким шепотом Екатерина, оглядывая остальных с сожалением. У многих с лица сошла улыбка. Они явно почувствовали себя виноватыми.

– Что там еще за зерцало? – не без язвительной ужимки спросил Великий князь.

– Там в самом конце написано рукой императора, что подслушивать и подсматривать – невежество.

Великий князь переглянулся со стоявшим рядом Левушкой Нарышкиным. Тот отвел глаза.

– А я читал Петра Великого «О достоинстве гостевом на ассамблеях быть имеющим», – сказал Барятинский. – Читали ли вы ее, княгиня?

– Не читала. Почему же вы интересуетесь?

Барятинский пожал плечами.

– Да так. В ней он изволил давать советы, как надобно себя вести, и всякое такое, да… И как надо пить вино. – Барятинский был изрядно пьян, как, впрочем, и остальные.

– Давайте-ка лучше выпьем еще, – предложил князь Голицын тихим заговорщическим тоном.

– Правильно! – весело поддержал его весельчак Левушка Нарышкин. – А то ведь мы еще не в кондиции, как говаривал сам царь Петр.

Все с готовностью ринулись в соседнюю комнату.

Екатерина смотрела на сие представление с отвращением. Нет, подсматривать и подслушивать было тем, чего она никогда бы себе не позволила. Оному первым делом ее научила мадемуазель Кардель. И как можно подглядывать за человеком, коего столь глубоко уважаешь? Екатерине всегда казалось, что невозможно не обожать императрицу Елизавету. Тем паче, что Екатерина всегда чувствовала к себе искренне благоволение государыни.

Недовольный тем, что жена его не захотела подглядывать за теткой, и даже раскритиковала его, наследник выговаривал ей на следующий день:

– Кстати, намедни государыня тетушка моя изволила выразить недовольство вами.

Екатерина удивленно повела бровью, мучительно пытаясь вспомнить, чем же могла провиниться.

– Нехорошо, княгиня, делать такие растраты! – отчитывал жену Петр Федорович, важно расхаживая перед ней. – Тетушка недовольна: денег в казне нет, одна токмо строящаяся сейчас Темерницская таможня съедает столько денег, а вы себе позволяете лишнее!

«Что еще за таможня?», – удивилась про себя Великая княгиня, но расспрашивать не стала.

– Я готова представить список своих затрат, коли она спросит, – сказала она и, открыв бюро, сделала вид, будто разыскивает нужную бумагу.

Постояв с минуту, Великий князь спросил насмешливо:

– Что, потерялся листочек? Ну, ищите-ищите, Ваше Высочество. А я пойду развлекусь немного. Кстати, Темерлицкая таможня – таможня, основанная на нашей территории в низовьях Дона. Там основывается новый город. Сие, княгиня, к вашему сведению.

Намеренно четко чеканя шаг, он вышел из комнаты. Злорадная улыбка не сходила с его лица.

* * *

До воскресенья Великая княгиня не слышала никаких разговоров по поводу просверленной двери, хотя знала, что они обязательно будут иметь место. На следующей неделе, в середу, Великая княгиня Екатерина пришла к обедне позже обыкновенного. Вернувшись к себе, она уже намеревалась снять свое придворное платье, как вдруг увидела направляющуюся к ней императрицу. Понеже Елизавета Петровна не была за обедней в придворной церкви, а присутствовала при богослужении в своей малой домашней церкви, то Екатерина Алексеевна, как токмо ее увидела, пошла к ней навстречу, дабы поцеловать руку. Государыня в ответ коснулась губами ее щеки и приказала позвать Великого князя. Токмо Никитична вышла за дверь, императрица села в кресло и обратила на Екатерину недовольный взгляд.

– Нехорошо, Ваше Высочество, опаздывать к обедне, разве сие вам не известно?

Екатерина смиренно склонилась в поклоне, с удивлением подметив, как быстро докладываются императрице ее промахи.

– Сие случилось впервые, Ваше Императорское Величество. Камердинер задержался с моей прической.

Императрица потянулась за колокольчиком и позвонила. Явилась камер-фрау Владиславова.

– Где Великий князь?

– Уже идет, Ваше Величество!

– Позвать камердинера Екатерины Алексеевны, – приказала она недовольным тоном.

Испуганный Евреинов явился тут же.

– Я полагала, сударь, вы здесь, дабы служить Великой княгине отменно. Ежели вы еще хоть раз задержитесь с ее прической, из-за коей она нынче опоздала к обедне, придется нам с вами расстаться, – сказала императрица, не глядя на него.

Пунцовый камердинер, заикаясь, пообещал более не оплошать.

– То-то же, не допускайте подобного впредь, – смягчилась государыня и, бегло оглядев нарядное платье невестки, сказала: – Я еще во времена Анны Иоанновны, будучи цесаревной, не оказывала предпочтение нарядам перед Господом Богом.

Екатерина стояла перед ней, виновато опустив голову.

– Хоть я и не жила при дворе, – продолжала императрица, – но в своем доме, довольно отдаленном от дворца, никогда не нарушала своих обязанностей. Часто для того вставала при свечах.

Поняв, что теперь императрицу остановить будет трудно, Екатерина произнесла волшебные слова, коим ее научила когда-то камер-фрау Мария Крузе:

– Виновата, матушка!

Елизавета замолчала, взгляд ее потеплел.

Послышались шаги. Великий князь, который уже разделся в своей комнате, пришел в шлафроке и с ночным колпаком в руке. С веселым и развязным видом он подбежал к руке императрицы. Елизавета Петровна в ответ поцеловала его в лоб и начала тем, что спросила:

– Откуда у тебя, сударь, хватило смелости подглядывать за мной, императрицей Российской?

Вся развязность племянника мгновенно улетучилась, побледнев, он оглянулся на жену, ища у ней спасение. Разгневанный голос тетки повысился на тон:

– Захожу я в твою комнату, и что же вижу? Дверь, всю просверленную, и дырки направлены к тому месту, где обыкновенно сижу я! Изволь объяснить, что все сие значит!

Императрица озлобленно смотрела в лицо наследника, но тот, отступив на шаг, потерянно вертел в руках свой ночной колпак. Императрица ждала ответа, Петр молчал. Тогда она продолжила еще громче:

– Не позабыл ли ты, сударь, чем мне обязан? После оного твоего поступка я не могу смотреть на тебя инако как на неблагодарного. Видишь ли, – продолжала распаляться императрица, – отец мой, Великий Петр, тоже имел неблагодарного сына и наказал его в назидание другим!

На сих словах Петр, вздрогнув, выронил ночной колпак и судорожно сцепил пальцы. Елизавета Петровна, не глядя на племянника, продолжала:

– Во времена императрицы Анны я всегда выказывала ей уважение, подобающее венчанной главе и помазаннице Божией, а сия императрица шутить не любила и сажала в крепость тех, кто уважения ей не оказывал. – Лицо Елизаветы Петровны исказилось, и она встала. – Учти на будущее: я всегда сумею найти способ проучить дерзкого мальчишку.

Великий князь наконец еле слышно промямлил:

– Ужели я какой преступник? Сие всего лишь неудачная шутка…

Шея императрицы от оных слов пошла пятнами.

– Ты вздумал шутить с императрицей, с теткой, коей всем обязан!

Она так разошлась, что не знала уже меры своему гневу, что с ней обыкновенно случалось редко. Рассердившись свыше всякой меры, она наговорила ему много обидных и оскорбительных вещей, выказывая ему свое полное презрение.

Смертельно напуганные, Петр и Екатерина остолбенели. Доселе не приходились им видеть до такой степени разгневанной императрицы. Слезы выступили на глазах Великой княгини.

Заметив их, императрица все еще в запале, сказала:

– То, что я говорю, к вам, княгиня, не относится. Я знаю, что вы не принимали участия в том, до чего он додумался, что вы не подсматривали и делать оного не желали.

– Виноваты, матушка! – паки вырвалось у Екатерины.

Елизавета, услышав ее слова, как отрезвев, замолчала. После чего, резко развернувшись, направилась к двери и удалилась, не сказав более ни слова.

Великий князь в большом смущении пошел к себе, а Екатерина стала молча снимать платье, раздумывая обо всем услышанном. Когда она уже разделась, вошел Великий князь и сказал тоном наполовину смущенным, наполовину насмешливым:

– Хорошо, что ты сообразила сказать «виноваты, матушка!».

– Что ж ты промолчал? Ведь дитя родителям оказывает благодарность покорностью и почтением.

– Да, вестимо. Но у меня все вылетело из головы. Мне казалось, она готова меня убить. К тому же, она вовсе не мать мне, – сказал он пренебрежительно, оттопырив нижнюю губу.

– Она родная и любимая сестра твоей матери, – мягко напомнила ему Екатерина.

Они еще некоторое время перебирали разнос, устроенный им государыней, затем отобедали вдвоем в комнате Екатерины.

Когда Великий князь ушел к себе, княгиня легла в постель и долго еще не могла уснуть, пересматривая в уме события вечера. Екатерина похвалила себя за свою мудрость. Ведь был момент, когда она чуть было не уступила настойчивым предложениям мужа понаблюдать в отверстие. Себе она положила впредь быть крайне осторожной. Уж она бы никогда не позволила кому-то подсмотреть за собой. Она бы нашла, как подобного избежать – по крайней мере, занавесила бы злосчастную дверь, чтоб таковые уродцы, как ее супруг, не имели никакой возможности учинять подлости по отношению к ее особе. Все равно рано или поздно она станет царицей наравне с наследником. Она сумеет так повернуть дело, что вся власть – или хотя бы половина оной – перейдет в ее руки. Вот тогда все увидят, какая она умница. Народ оценит ее по достоинству и полюбит больше, чем внука Великого Петра.

Вскоре после сего случая, 25-го ноября, Великая княгиня с мужем в очередной раз присутствовала при впечатляющем парадном обеде, коим каждый год отмечался день вступления на престол дочери Петра Великого. Таким образом императрица Елизавета Петровна отдавала дань благодарности гвардейцам, приведшим ее на престол.

Великой княгине вдруг пришло в голову: а сумела бы она, Екатерина, отблагодарить тех людей, окажись на месте императрицы Елизаветы?

С удалением медикуса Лестока Екатерина потеряла возможность узнавать, что происходит дома. Но и здесь Господь был к ней снисходителен: из Италии приехала театральная труппа, и один из итальянцев, по фамилии Сакромозо, незаметно подкинул Екатерине письмо от матери. С тех пор он стал ей передавать почту через графа Михаила Воронцова, большого поклонника Франции, где нынче, после смерти мужа, проживала ее мать, герцогиня Иоганна-Елизавета. Некрасивая высылка матери Екатерины и всего круга людей, состоявших с ней в связи, показали Екатерине цену политических интриг, коим Mutter так надеялась обучить дочь. Екатерина давно уяснила для себя, к чему может привести жизнь на грани, когда человек ради наживы легко может предать. Пример Иоганна Лестока, когда-то доверенного приближенного Елизаветы Петровны, а ныне опального, не выходил у нее из головы. Великая княгиня Екатерина Алексеевна продолжала держать себя осторожно и осмотрительно. Первое время новое окружение зело удручало Великую княгиню. Тимофея Евреинова, верного помощника и советчика, изгнали после того, как в гардеробной Великой княгини он поссорился с лакеем, подававшим кофе. Об оном случае было доложено Чоглокову, тот сообщил государыне, и вскоре Евреинов лишился места. Вместо него поставили Василия Григорьевича Шкурина, высокого человека приятной наружности, возрастом чуть более тридцати лет. Поначалу Екатерина Алексеевна его игнорировала, никак не желая видеть его вместо любезного Евреинова. Однако со временем привыкла к нему и даже сблизилась так, что ко дню сорокалетия императрицы Екатерина показала ему только что полученные из Парижа от матери отрезы ткани. Василий Григорьевич пришел в восторг от набивной ткани с золотой нитью. Он любовался ею и цокал языком.

– Надо же, Ваше Высочество, красота каковая! Как токмо люди додумались такое диво соткать, – искренно удивлялся он.

– Сделали сие китайцы, – ответствовала княгиня. – Весьма дорогой материал. Я купила его государыне Елизавете Петровне ко дню рождения. Хочу устроить ей сюрприз, она любит золотые тона. Представляю, каковой красоты платье будет сшито! Думаю, государыня обрадуется подарку. Как ты полагаешь?

– Конечно, Ваше Высочество! Кому может таковое не понравиться? – он паки осторожно потрогал ткань. – Вестимо, платье будет отменное! Сказывают, у государыни-матушки бессчетное количество платьев. К гостям всякий раз выходить в новом изволят…

– Что ж, императрица молода и красива, недаром же мой родной дядя полюбил ее когда-то.

– Красива! Ваша правда, Ваше Высочество.

Шкурин переминался с ноги на ногу, не зная, что уж в таких случаях надобно говорить. Заметив его душевное смятение, Екатерина отпустила его.

Каково же было ее удивление, что сюрприза с тканью не получилось. Елизавета встретила подарок спокойно, будто знала, что именно преподнесет ей невестка.

Екатерина допросила Никитичну. Та о покупке ничего не говорила. Выяснилось, что о сюрпризе государыне поведала гофмейстерина Мария Чоглокова, коей доверил тайну простодушный Шкурин. Или стоит сказать – малодушный? Впервые Великая княгиня разозлилась так сильно. Она вышла в гардеробную, где он обыкновенно находился, и изо всей силы дала ему пощечину, прибавив, что велит его высечь. Сия пощечина была ее первым чисто русским поступком. Можно добавить, что и последним: Екатерина считала недостойным таковое отношение к подчиненным.

– Негодник! – воскликнула она в сердцах. – Как ты мог! Я собиралась сделать достойный подарок! Накопила денег, купила изысканную вещь, и вдруг оказывается, что об оном знает вся дворцовая челядь! Кому я доверяла, кому?

Великая княгиня была не похожа на себя. Она наступала на Шкурина, ее горящие злые глаза буквально скрутили его.

– Чего ты молчишь? Воды в рот набрал? Мне такой слуга не надобен, и не попадайся мне на глаза. Убирайся!

Шкурин при сих словах покачнулся и упал на колени. Протягивая к ней руки, он, заикаясь и коротко всхлипывая, повторял:

– Простите меня, Ваше Высочество, не губите мою семью. Такого никогда более не случится. Никто никогда более не услышит от меня и слова о вас. Я буду самым преданным слугой на всем свете. Прошу, поверьте мне и простите!

Столько горести и чистосердечия было в его словах, а плечи его столь жалко содрогались от беззвучного плача, что сердце Великой княгини сжалось, все ее недовольство улетучилось.

– Встань, – приказала она ему смягчившимся голосом.

Тот с трудом поднялся.

– Я верю тебе, ты никогда более меня не подведешь. Я прослежу за тобой некоторое время. А теперь иди с Богом.

Затем она вышла из гардеробной, оставив его переваривать свалившееся на него счастье.

Тоска разъедала Великую княгиню. Сидя целыми днями в своей половине за беспрерывным чтением, Екатерина ждала хоть каких-то перемен. Хотелось любви, ласки, объятий… Но не было рядом ни одной родной души, коей она могла бы довериться, раскрыть свою душу. Необходимо было быть осторожной и скрывать свое состояние. «Никому не доверять» стало ее девизом, от коего хотелось иногда взвыть. Одиночество – страшное состояние. Слава Богу, что была у нее преданная камер-фрау Владиславова!

Екатерина продолжала развлекать себя охотой. Ей нравилось стрелять, и в теплое время года она организовывала себе охоту на уток. Вставала рано утром, когда еще все спали, садилась с егерем в лодку, подплывала к камышам и метко разряжала свое ружье. Иногда ее сопровождал Василий Шкурин.

Алексей Григорьевич Разумовский как-то рассказал ей, что Анна Иоанновна, предыдущая императрица, была большой любительницей пострелять. Она держала ружье прямо в своей спальне. Утром имела привычку выглянуть в окно и, ежели летела какая злосчастная птица, то обыкновенно бывала убита метким выстрелом русской государыни. Екатерина Алексеевна постановила себе такожде научиться мастерски стрелять – и пристрастилась к оному занятию. От скачек же на лошади она получала настоящее удовольствие. Граф Алексей Григорьевич Разумовский с гордостью говорил об императрице Елизавете как о прекрасной наезднице и охотнице. Как было не подражать ей? Великая княгиня садилась верхом по-мужски и скакала несколько верст, наслаждаясь своим умением. Увидев как-то, как она спрыгивает с жеребца, императрица запретила ей подобные скачки, намекнув, что оное может являться причиной ее женского нездоровья. Государыне не нравилось такожде ее мужская посадка на коне. Дабы не навлекать гнева государыни, Екатерина Алексеевна придумала сиденье, на коем можно было сидеть, свесив ноги в одну сторону. Как токмо она исчезала с поля зрения императрицы, то садилась как обычные наездники. Дабы легче было перекидывать ногу по-мужски, она нашла простейшее решение: разрезала по бокам юбку.

– Ну что, Шкурин, лошадь готова? – спрашивала она спешащего к ней слугу.

– Готова, Ваше Высочество, сейчас выведут, – кланялся ей Шкурин и бегом бежал к воротам конюшни.

– Осторожно, Екатерина Алексеевна, будьте осторожны. Кругом кочки, колдобины…

– Не бойся, Шкурин, – весело улыбалась Екатерина, трепля гриву лошади, – чай, не первый раз.

– Так-то оно так, но дорогу смотрите всегда, лошадь может споткнуться, не дай Господи, – взволнованно крестился слуга.

Екатерина уже летела с ветерком. Шкурин быстро осенял ее крестом и не сводил с нее глаз, пока та не скрывалась за поворотом.

Верховой езде он предпочитал охоту на уток вместе с ней. Здесь тоже всякое могло случиться. Но от того, что он находился в тот момент рядом с ней, ему становилось спокойнее. Провожая хозяйку глазами, он мысленно молился, прося Бога уберечь ее от опасности, и жалел, что не может скакать рядом, дабы помочь ей, ежели вдруг случится какая беда. Шкурин был не токмо предан своей хозяйке, но и любил ее всей своей душой.

Екатерина была благодарна императрице за свою новую прислугу. Василий Шкурин оказался преданным и скромным слугой, а за Прасковью Никитичну Екатерина до конца своих дней не раз с благодарностью вспоминала государыню. Мало того, что лишенная семьи и родственников Великая княгиня получала от Никитичны поистине родительскую любовь, каковой она не видела от родной матери, так Екатерина еще и, ко всему прочему, нашла в ней бесценный источник знаний о русском быте, обычаях, истории – словом, обо всем русском. А главное, Никитична своим собственным поведением и отношением к ней и окружающим их людям сумела открыть ей, немке от рождения, что же из себя представляет русская душа, посеяв в ней, в конечном итоге, душу, подобную своей. К своим двадцати годам Екатерина поняла, что лучше русского человека на свете никого нет, понеже чувствовала сие сердцем. Вестимо: все национальности имеют свои достоинства, но дороже и ближе ее сердцу – русский народ. Знающая прошлое и настоящее своей страны, непостижимым образом бывшая всегда в курсе всех событий, именно скромная русская женщина, Прасковья Никитична Владиславова способствовала перерождению немецкой принцессы в настоящую русскую Великую княгиню, русскую и душой, и сердцем.

* * *

Великий князь Петр Федорович стал большим любителем театра и маскерадов. В оном он мог бы соперничать с самой теткой, императрицей Елизаветой. В канун нового, пятидесятого года наследник влетел в половину своей жены и возбужденно предложил:

– Давай мы с тобой просто обменяемся платьями. Ты наденешь мой зеленый камзол, тем паче, что я давно его уже не носил, а ты дай мне свое голубое с белой отделкой.

– Конечно, я пришлю его вам, Ваше Высочество. Токмо… фрейлина Голицына сказывала мне, что в мое платье никто кроме меня не втиснется.

Наследник подошел к большому зеркалу, привлек к себе Екатерину, оглядел себя и ее.

– Ничего! Я тоже не из толстяков, а Левушка Нарышкин поможет натянуть любое платье. Он мастер на все руки.

– Мне даже нравится переодеваться, а вот, как я знаю, фрейлины, особливо немолодые, сие ненавидят. Пошто так? – спросила Екатерина.

Великий князь весело и беспечно рассмеялся, задрав голову и обнажая крупные неровные зубы.

– Лосины уж слишком некрасиво обтягивают их телеса!

Он обошел вокруг Екатерины, оценивающе рассматривая ее фигуру. Екатерина, смутившись, села в кресло.

– Отчего вы так смотрите?

– А вот вам идет мужская одежда. Фигура у вас тонкая, стройная, – сказал он как-то двусмысленно.

– Спасибо, Ваше Высочество.

Петр заулыбался своим мыслям и снова рассмеялся.

– Зато уж пощиплю я зады наших толстух! Особливо Лизку Волконскую. Она так заливисто визжит.

– Лучше не надо никого щипать, – робко предложила Екатерина Алексеевна.

– Ну, что вы! Вся радость в оном. Напротив… Ах, не дождусь карневала! До встречи!

Князь, подпрыгивая, спустился вниз по ступенькам. Екатерина смотрела ему вслед и думала, что наследник навряд ли когда-нибудь из мальчишки вырастет в зрелого мужчину.

В шкафу со своим гардеробом принцесса вынула полюбившееся голубое платье, приложила его к себе, представила его на Петре и рассмеялась.

«Ну что ж, – подумала она, – посмотрим, на кого вы, сударь, будете похожи. Жалко платья – после вас, конечно, я уже не надену».

Дернув колокольчик и вызвав фрейлину, она отправила платье мужу. Усевшись в кресло, она паки задумалась над своею жизнью с Петром. Разве ж он супруг? Недоросль, не более того! Сплошная тоска и сухота. Ежели б она сама себя не умела развлекать… Но не может же нормальный человек целыми днями токмо и делать, что читать! Ну, как нынче: поиграла в бильярд с князем Нарышкиным, вечером, видимо, придется поиграть в «фараона», который она не любит, понеже оная игра – новая растрата денег. Чем же еще, в самом деле, ей занять себя? Нынче нет возможности поохотиться или поездить верхом: зима – неподходящее для оного время года.

Размышляя, Екатерина задержалась у зеркала, но отвернулась, не захотев смотреть в свои тоскующие глаза. Прошлась по комнатам, сжимая и разжимая пальцы. Села, наконец-таки, в кресло и, позвонив в колокольчик, вызвала к себе Никитичну. Тяжкое одиночество, на кое обрекало Екатерину Алексеевну равнодушие ее мужа, а в последнее время и безразличие самой императрицы, скрашивала токмо ее камер-фрау. Екатерина с улыбкой вспомнила, как на первых порах недооценивала ее. Да, насчет незамысловатости Владиславовой она сильно ошиблась. Коли разобраться, то ведь Никитична ей была теперь вместо матери. Паче того, она стала для Екатерины преданной служанкой, ограждая ее от скрытых опасностей придворной жизни. Обладая глубоким, что называется, русским умом, она ежедневно передавала Екатерине все знания о жизни не токмо придворных, но и простого люда. Благодаря неутомимой, много помнящей Никитичне Великая княгиня постепенно узнавала даже скрытые стороны взаимоотношений русского народа. Нынче утром она начала рассказывать историю знакомых ей Зиминых, но пришлось прерваться: неожиданно к ним заглянул Великий князь за платьем на карневал. Теперь же, когда он ушел, Екатерина попросила Никитичну продолжить, что та с превеликим удовольствием и сделала.

– И откуда ты знаешь сих Зиминых так подробно? – удивлялась княгиня осведомленности служанки.

– Не токмо сих Зиминых я знаю подробно, но и всех их родных до пятого колена. И не токмо их, но и их друзей, служащих здесь. Волковых знаю, и повара Анискина знаю, и дьякона Иллариона знаю. Да поди всех из нашего московского захолустья знаю, – говорила Никитична, с улыбкой заглядывая ей в глаза.

– Жаль, что ты не умеешь писать, а то б я засадила тебя про все оное описание учинить. Целую книгу б составила обо всех сословиях. Прикажу тебя научить писать и читать!

– И-и-и, матушка, – махнула Никитична рукой, – пока суд да дело, пока научат, да пока стану писать – много воды утечет, а кто ж за тобой ходить будет? Тебе во всем помогать? – Все лицо служанки зарумянилось, она подалась к Екатерине, словно прося отбросить сию затею. – Лучше я вам все буду рассказывать, а вы запоминайте или сами записывайте, коль надобно будет.

Екатерина смотрела на нее с укором.

– Напрасно боишься, с твоим умом быстро могла бы выучиться грамоте. – Екатерина глянула в преданные глаза своей служанки, сказала примирительно: – Ладно! Рассказывай тогда мне и впредь все в подробностях, ничего не упускай, Никитична. Тебя мне сам Бог послал: столько от тебя узнала о русской жизни! Кто бы еще мне так интересно поведал о народе, коим ныне управляет дочь Великого Петра? В свое время править станет и внук его, мой муж.

– Насчет вашего мужа, матушка, не знаю… Много вам придется ему помогать, пока он дозреет править русским-то народом.

– Пошто так думаешь, Никитична?

– Так голштинец же он! Фридрих у него все на уме. Деда своего разве вспоминал когда?

Екатерина отвела глаза. Да, умна служанка Владиславова, все примечает. Интересно, а как другие? Тоже, знать, не слепые.

– Все ты знаешь, все видишь, – заметила ей Екатерина.

– Вестимо! Давеча слышала разговор трех фрейлин…

– Коих?

– Княжны Воронцовы говорили с Екатериной Эрнестовной.

Екатериной Бирон? Странно.

– Мария Романовна Воронцова как раз рассказывала про своего двоюродного брата, который с Петром Федоровичем за одним столом сидел. Тот говорит, что Великий-то князь много пьет и все болтает, прости Господи, про немытую, тупую Россеюшку. Дескать, куда русским до пруссаков!

Екатерина насторожилась.

– Об нем сказывали токмо оные фрейлины?

– Што ж, матушка, и другие, бывало, удивлялись тому. Вот и Шкурин говорит…

– Ладно, голубушка Никитична, пора мне. Оставим пока сей разговор. Пойди займись чем-нибудь.

Отослав ее, Екатерина задумалась. Плохи ее дела с таким супругом. Ничего не боится! Что от него ожидать? Как все сложится? И как на все сие посмотрит императрица? Долго ли она и ее вельможи станут терпеть подобное? Самое же главное, они все ждут рождения дитя. А у нее с Петром так и нет супружеских отношений. Откуда же взяться ребенку? Никитична говорит, у Петра мужская болячка. Дескать, его надо лечить. А кому об оном скажешь? Сам Петр прикидывается, что отношения у них вполне нормальные, просто у него другие привязанности. Совсем недавно, в начале февраля, признался, что ему нравится фрейлина императрицы, девица Балк Матрена Павловна…

* * *

Боже мой! Какая тоска. Какая скука! Никого кругом, с кем бы можно было словом обмолвиться. Ко всему прибавилась еще напасть: муж Чоглоковой влюбился в нее и надоедал своим вниманием. От такой назойливой любви хотелось спрятаться куда-нибудь, дабы никогда не видеть преследователя. А куда тут спрячешься? Спасибо, намедни уехала на целый день вместе с Великим князем и императрицей на день рождения их крестницы, семилетней Катеньки Воронцовой. Настоящее счастье – отдохнуть от назойливых вздохов и взглядов Чоглокова. Племянница вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова, дочь его брата Романа, была девочкой очень резвой и любопытной и надоела всем изрядно, потому к концу дня была отправлена спать. Екатерине тем не менее понравилось в гостях у Воронцовых. Все же лучше, чем дома взаперти! Беседа с ними и государыней текла неторопливо, но весело. Елизавета Петровна много смеялась над шутками своего фаворита Алексея Разумовского и его брата, красавца столь же исполинского роста. Кирилл женился на троюродной сестре императрицы, прелестной Екатерине Нарышкиной.

Екатерина видела, что за столом мужчины посматривали на нее, а женщины засматривались на графа Кирилла Григорьевича. Даже императрица, лукаво поглядывая на брата фаворита, подшучивала и посмеивалась над ним, ожидая его добродушной остроумной реакции, а потом весело хохотала вместе со всеми. Сам же граф Кирилл не сводил глаз с Великой княгини Екатерины, пусть и старался делать сие скрытно.

Затем беседовали об обучении малых детей, об учебе маленькой Катеньки, заговорили об образовании во всей стране, поскольку Кирилл Разумовский возглавлял столичную Академию наук.

– Тяжело было, Кирюша, учиться наукам на германской стороне? – весело расспрашивала Елизавета Петровна, склонившись над столом и глядя в упор на сидящего напротив Кирилла Григорьевича.

– Сначала было трудно из-за немецкого языка, а потом легче стало, – честно ответил тот, опустив выразительные синие глаза.

– Поведай, как тебе жилось в доме математика, – предложил ему старший брат.

– Не просто математика, – спрятав улыбку, серьезно сказал Кирилл. – Обратите внимание: великого математика Эйлера, коего знает и почитает весь мир!

Елизавета Петровна посерьезнела, но взгляд выдавал ее: она хотела еще посмеяться.

– Расскажи, как ты в свои осьмнадцать лет заявился в Академию президентом.

– Как, – воскликнула Великая княгиня, – ужели вы стали президентом совсем юношей! Мне всегда казалось, что вы старше.

Кирилл Григорьевич засмеялся.

– Понеже я такого великого размера, то и люди почитают меня старше.

– И весьма хорошо! – заговорила его жена. – Надобно иметь грозный вид, почитать будут паче. В Академии всяк себя большим умником полагает, да и на них должна быть управа.

– Работать в Академии интересно. Один Михайло Васильевич Ломоносов чего стоит, – отметил граф Кирилл Разумовский. – Да и директора мне помогают в деле руководства.

– Что же академик Шумахер? – спросила императрица.

Граф Кирилл осудительно качнул головой:

– Еще тот пройдоха, наседает на Михайло Васильевича беспричинно.

– А ты его осаждай, Кирюша! Нечего немцу портить жизнь нашему великому ученому, – посоветовал Алексей Григорьевич.

Гости и хозяева принялись обсуждать Ломоносова, рассказывать о нем анекдоты, шутить и почтительно посмеиваться, а Екатерина все прислушивалась к молодому Разумовскому. Он всего лишь на год старше ее… Вот кому она завидовала! Немудрено. Жаль, что она не мужчина, она бы преуспела в ученом мире и еще не так бы шокировала всех. Как же ей не хватало достойного круга общения! Не с кем разговаривать! Среди всех шумных увеселений и празднеств молодая Екатерина оставалась в полном одиночестве. Какое счастье, что есть на свете книги. Читая их, она словно бы беседовала с их авторами. Совсем недавно под руки ей попалась «Письма госпожи Севиньи», которые она прочла с большим удовольствием, а следом – сочинения Вольтера, показавшиеся бесценным кладом для расширения ее кругозора. Однако живой разговор с живыми людьми – совсем другое дело. Когда же у нее появится задушевная подруга? Есть же таковые у императрицы, даже три. Екатерине более других нравилась ее фрейлина Измайлова, добрейшей души человек! Чоглокова тоже вполне разумная собеседница, но надоедливая вместе со своим умом… Можно ли ей во всем открыться? Среди своих фрейлин Екатерина выделяла еще умную Анну Голицыну, а такожде веселую и находчивую девушку-финку Майю, толстушку-хохотушку, которая могла легко передразнивать манеры окружающих, особливо Чоглоковой. Сестры Гагарины тоже были прекрасными фрейлинами, готовыми всегда и во всем помочь своей хозяйке. Недавно появились новые фрейлины, несуразные сестры Шафировы, одну из коих уже избрал себе для ухаживаний наследник. Нет, решиться кому-нибудь открыть свою душу, свои печали Екатерина не могла. Она могла бы довериться Елизавете Петровне, но тогда слишком много ей пришлось бы поведать о своих отношениях с Петром. Мадемуазель Кардель советовала доверять токмо самой себе. Но как же грустно быть столь одинокой…

Вяло побродив по своим покоям, Великая княгиня снова взялась за книгу француза Монтескье и углубилась в чтение.

Отвлеклась часа через два, когда пришел придворный балетмейстер Ланге. Екатерина брала уроки не первый год, мечтая непременно научиться танцевать столь же изящно, как и государыня Елизавета.

* * *

В зиму с пятидесятого на пятьдесят первый год, когда двор находился в Москве, князь Юсупов, любитель всего прекрасного и покровитель людей искусства, сенатор и директор Кадетского корпуса, оставался главным руководителем города Санкт-Петербурга в отсутствие двора. Любитель театральных постановок, он сумел увлечь и организовать своих кадетов разыграть некоторые пиесы Сумарокова и Вольтера. Юсупов обожал все подготовительные репетиции, как и ажиотаж перед выходом пиесы на сцену перед теми немногими зрителями, которые оставались в столице по выезду двора в Москву. Юные студенты без должной режиссуры играли, мягко говоря, с натяжкой, но тем не менее петербуржцы полюбили оное развлечение. Все хотели узнать, кто же есть сей симпатичный кадет, игравший роли молоденьких девиц. Вернувшись весной в столицу, государыня Елизавета услыхала об оных новых постановках и с большим удовольствием просмотрела каждую из них. После Пасхи Малый двор, по обыкновению, переехал в Летний дворец, а оттуда – в Петергоф. Пребывание там с каждым годом становилось короче.

Государыня Елизавета Петровна в свою сорок вторую весну особенно увлеклась театром. Причиной сего, как всем было известно, явился не кто иной, как корнет Бекетов, игравший женские роли в театре князя Юсупова. Дело дошло до того, что императрица сама приезжала наряжать его в театральные костюмы. И в самом деле – Бекетов был хорош в своих ролях. Теперь же, зная о внимании императрицы, он старался как мог. Елизавета Петровна способствовала его быстрому продвижению в чинах: теперь он стал полковником. Она настолько прониклась к кадетскому театру, что изъявила желание устроить свой театр во внутренних покоях одного из залов дворца. Князь Юсупов считал себя самым большим театралом, но императрица превзошла его. Теперь она паче его проводила время среди актеров почти на всех репетициях, тихо присев в зале. Близкое окружение замечало, как их государыня оживлялась, когда на сцене появлялся кадет Никита Бекетов. Наблюдательная Екатерина Алексеевна такожде заметила особое отношение императрицы к нему. Из всех актеров теперь он выделялся самыми изысканными платьями. Елизавета Петровна не жалела денег для него на дорогое белье и новые костюмы, усыпанные бриллиантами. Не забывала она и продвигать его по службе. По окончанию учебы в Шляхетском сухопутном корпусе, Никиту Афанасьевича Бекетова взял к себе в адъютанты граф Алексей Разумовский. На глазах у всего двора развернулась нешуточная борьба за право стать первейшим фаворитом государыни. У Никиты Бекетова во дворце имелось три соперника: камер-юнкер Иван Шувалов, Алексей Разумовский и некий Иван Каченовский. Целый год двадцатидвухлетний Бекетов купался в роскоши и любви императрицы. Но, как говорится, побеждает сильнейший.

– Боже, – говорила Никитична, крестясь и поднимая глаза к небесам, – какие токмо чудеса и совпадения не происходят в нашей грешной жизни!

– Что такое? – заполошно спросила одна из фрейлин, впившись любопытными глазами в камер-фрау.

Екатерина Алексеевна тоже отложила в сторону книгу.

– Да ничего особенного. Токмо надо же такому случиться, что наша умница, старшая Гагарина, уже во второй раз попадает впросак.

– Как так? – удивилась Великая княгиня.

– А вот так, матушка! Фрейлина-то наша давно в возрасте, давно замуж пора, но у нее губа не дура – второй раз влюбляется в того же человека, что и императрица. Мыслимо ли ей, бедняге, тягаться с самой Елизаветой Петровной?

– О ком вы говорите, Никитична? Шувалов – про то я знаю. А второй кто?

– Бекетов, вестимо! Кого еще в последнее время пуще всех привечает императрица.

«Боже мой, – рассуждала про себя Екатерина, – в самом деле, фрейлина княжна Анна Гагарина уже немолода, бедная, а все ищет себе партию по вкусу. Она некрасива, но очень умна и ловка. Имеет хорошее состояние и вот уже второй раз останавливается на том же кавалере, который становится фаворитом императрицы».

Первым был Бекетов, коего так благополучно прибрала к своим рукам государыня Елизавета Петровна. Вторым был Шувалов. И паки та же самая история! Княжна Гагарина не блистала красотой, но была известной умницей и имела много подруг. Её многочисленная родня, обвиняла Ивана Шувалова в том, что он послужил невольной причиной тех постоянных выговоров, которые ревнивая императрица учиняла княжне Гагариной относительно ее нарядов и других мелочей. Гагарина и ее подруги ополчились против Шувалова. И поделом! Он и его братья коварно погубили Никиту Бекетова, который искренне полюбил императрицу. Шуваловы раздобыли где-то отраву и поднесли ему, рекомендуя ее как хорошее притирание для сохранения свежести кожи. Доверчивый Бекетов на свою беду испробовал ее, и все лицо его покрылось гнойными угрями и сыпью. Елизавета, узнав о несчастье своего любимца, даже не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо: малейший изъян был дня нее отвратителен.

Императрица уехала в Царское Село на два дня и потом вернулась в Петергоф, а Бекетов получил приказание там остаться под предлогом болезни. Он остался со своим другом – Иваном Елагиным, схватил там горячку, в бреду же говорил токмо об императрице, звал ее и заливался слезами. Вскоре он поправился, вернув себе прежнюю красоту, но остался в немилости, поскольку другой – Шувалов – сумел за то время полностью завладеть сердцем государыни. Вскоре Никита Бекетов отправился на службу в армию.

С каждым днем все пуще влюбляясь в нового фаворита, своенравная императрица Елизавета Петровна задумала удалить со двора Наталью Нарышкину, коя, она знала, совсем недавно нравилась Ивану Шувалову. Брат Натальи, Левушка, обладал яркой харизмой. Помимо его стати, красоты и хорошего образования, он еще имел редкой остроты ум, слыл весельчаком и балагуром. Там, где находился Левушка Нарышкин, сразу становилось легко, весело и радостно. И малые, и старые стремились находиться в его обществе. Что бы он ни говорил, на какую бы тему ни шутил, конец всегда был един: все безудержно хохотали.

Токмо Лев Нарышкин прибыл ко двору, императрица не замедлила передать через него приказание его старшей сестре выйти замуж за никому неизвестного камер-юнкера Сенявина. Нарышкина была потрясена таким поворотом судьбы. Менее всего она ожидала выйти замуж по указу императрицы за человека совершенно ей непривлекательного. Из-за чего? Токмо ради того лишь, чтоб фаворит поскорее забыл ее образ! Никто не ожидал от императрицы подобного преследования. Совсем не по-божески! При дворе и в городах и весях государства около года продолжались пересуды об оном случае. Великая княгиня Екатерина Алексеевна дала себе зарок никогда не поступать подобным образом, понеже злосчастная Нарышкина, выйдя за Сенявина замуж, очень страдала.

Между тем, в период всех оных событий касательно фаворитов императрицы Великий князь подарил Екатерине маленького английского пуделя, коего она давно мечтала иметь. У Екатерины в комнате был истопник, Иван Иванович Ушаков, и ему поручили ходить за оным пуделем. Посему остальные слуги придумали дать собаке имя истопника. Пудель сей сам по себе был забавным животным. Иван Иванович ходил на задних лапках, садился со всеми за стол, где ему надевали салфетку, и очень чисто ел со своей тарелки. В течение дня он никого не беспокоил своим присутствием. Пудель забавлял Великую княгиню и царедворцев в течение полугода. Фрейлины Екатерины Алексеевны токмо и делали, что шили Ивану Ивановичу одежки. Летом Екатерина, вестимо, забрала его с собой в Ораниенбаум. Назначенный камергером Сергей Салтыков, совсем недавно женившийся приятель Великого князя, приехал ко двору с женой, которая полюбила пса так, что и он особливо к ней привязался. Когда она уезжала, ни пудель не хотел от нее уходить, ни она от него. Словом, выпросила Матрена Павловна пуделя Ивана Ивановича, и Великая княгиня не смогла отказать ей. Графиня отправилась вместе с ним в деревню к своей свекрови. Через несколько дней до императрицы донесли слух, что все молодые женщины, враги Шувалова, имеют каждая по белому пуделю по кличке Иван Иванович – в насмешку над ее фаворитом. Государыня сочла оное поведение недопустимым. Ничего не оставалось сделать, как токмо изменить клички собачек, ибо даже с доброй императрицей шутки плохи. Хотя причем тут Шувалов, когда первый пудель был назван в честь истопника?

* * *

В начале того же года при дворе появился посланник венского двора, граф Берни. Великий князь полюбил его и постоянно говорил с ним о своих голштинских делах, о долгах, коими его родина обременена, и о начатых графом переговорах с Данией. Петр Федорович, видя, что далее разговоров дела не движутся, обратился к жене с просьбой поговорить с графом. Великая княгиня решила попробовать, пусть и мало смыслила в голштинских делах. На первом же маскера-де она подошла к графу Берни и заговорила с ним на французском.

– Добрый вечер, граф! Извините, что я вас отвлекаю, но супруг мой Великий князь приказал мне побеседовать с вами о делах Голштинии, касательно обмена ее на Ольденбург.

Граф Берни с готовностью ответил на приветствие и обратился в слух.

Екатерина откровенно сказала:

– Знаете, граф, я молода, и мне не с кем посоветоваться о делах, но мне кажется, что, как наследнику престола, ему должон быть дорог и важен интерес Российской империи. Буде для оного интереса необходимо, дабы Великий князь отделался от Голштинии, и прекратить нескончаемый разлад с Данией, то и тогда дело лишь в том, понеже, сохраняя пока Голштинию, выбрать наиболее благоприятный момент, когда бы Великий князь согласился на оное.

Граф Берни, с интересом слушавший Великую княгиню, тут же согласился:

– Конечно же, для такого решения необходимо прежде всего согласие Великого князя.

Екатерина Алексеевна кивнула головой и с улыбкой продолжила:

– В настоящее время, думаю, как раз такой момент, который сделал бы сей акт и более важным, и более славным для него, и, может быть, более выгодным для самой Российской империи, не настал. Паче того, сейчас он скорее имеет вид явной интриги.

– Интриги? – поднял бровь австрийский дипломат.

– Видите ли, я полагаю, что на самом деле голштинские дела не в таком отчаянном положении, как хотят их представить…

Екатерина многозначительно посмотрела на графа Берни, – тот что-то хотел сказать, но замешкался, и Екатерина заполнила небольшую паузу сентенцией о том, что обмен герцогствами мог бы оказаться, возможно, полезнее для России, чем лично для Великого князя, который так любит свою родину. Разговор подходил к концу, и ежели в начале разговора граф Берни просто с интересом смотрел на Екатерину, то теперь в его глазах возникло уважение, смешанное с восхищением – особливо после последних слов Великой княгини.

– Вы ведь сами, граф, отлично понимаете, что один токмо Кильский порт в руках Великого князя может иметь важное значение для русского мореплавания.

Австрийскому дипломату ничего не оставалось, кроме как вежливо сказать:

– Как посланник на оное я не имею инструкций, но как граф Берни я думаю, что вы правы.

Великий князь, выслушав Берни позже, передал Екатерине слова имперского посланника: «Все, что я могу сказать вам об оном деле, есть то, что, по моему мнению, ваша жена права, и что вы очень хорошо сделаете, коли ее послушаете». Великий князь, недолго думая, переложил все управление Голштинией на плечи своей жены.

* * *

В последние зимние месяцы во время частых придворных балов и маскерадов при дворе снова появились два прежних камер-юнкера Великой княгини, коих когда-то назначили полковниками в армию – Александр Вильбуа и граф Захар Чернышев. Понеже они искренне были к ней привязаны, то Екатерина была рада их видеть и сообразно с оным приняла их. Они, со своей стороны, пользовались каждым случаем проявить свое расположение.

Екатерина Алексеевна очень любила танцы. На публичных балах она, не желая отставать от императрицы, обыкновенно до трех раз меняла платья. В своей заветной тетрадке Екатерина писала, что наряд ее всегда отличался редкостной изысканностью, и ежели выбранный ею маскерадный костюм вызывал всеобщее одобрение, то она ни разу более его не надевала, понеже поставила себе за правило: раз платье произвело однажды большой эффект, то вторично оный произвести неможно. На придворных же балах, где публика не присутствовала, княгиня одевалась так просто, как могла, и тем немало угождала императрице, не любившей, когда на балах появлялись в слишком нарядных туалетах: не нравились государыне Елизавете модные щеголихи-соперницы. Однако, когда дамам приказывали являться в мужских платьях, то княгиня Екатерина являлась в роскошных костюмах, расшитых по всем швам, и оное сходило ей с рук, напротив, наряды ее нравились императрице. Кокетки императорского двора постоянно соперничали, всякий раз ухищряясь придумать в своем наряде что-либо новое. Однажды, зная, что придворные модницы, как всегда, заняты изобретением новых нарядов, Великая княгиня положила на очередном публичном маскераде блеснуть самой что ни на есть простотой. Обладая тончайшей талией, она придумала надеть гродетуровый белый корсаж и такую же юбку на маленьких фижмах. Она велела убрать свои темно-каштановые волосы спереди, а сзади сделать длинные локоны, которые обвязала белой лентой и приколола к ним токмо одну розу с бутонами и листьями, выглядевшими совершенно как настоящие. В довершение она надела на шею брыжжи из белого газу, рукавчики и маленький газовый же передник и отправилась на бал. Войдя, Екатерина, не глядя ни на кого, но ощущая всеобщее внимание, не останавливаясь прошла своей легкой походкой через всю галерею и вошла в покои, где находилась императрица вместе со своим новым фаворитом Иваном Шуваловым. Увидев ее, Елизавета Петровна всплеснула руками и с некоторой завистью воскликнула:

– Боже мой, какая простота! Как! Даже ни одной мушки?

– Ах, сие для того, Ваше Величество, дабы одеться полегче.

Государыня, будучи в прекрасном расположении духа, возразила:

– Ну уж нет! Будет вам от меня одна мушка, но самая хорошенькая! Вот тогда вы будете не-от-ра-зи-мы, – последнее слово она буквально пропела по слогам.

Государыня милостиво вынула из своего кармана коробочку с мушками и, выбрав из них одну, самолично прилепила Екатерине на лицо. Поцеловав ей руку и оставив ее, Екатерина вернулась в галерею, где показала мушку близким друзьям. Так как на душе у нее царило веселье, то в сей вечер она танцевала больше обыкновенного с Захаром Чернышевым и Александром Вильбоа. Великая княгиня никогда в жизни не получала столько ото всех похвал, как в тот вечер. Говорили, как она поразительно хороша. Екатерина продолжала считать себя некрасивой, но в тот день она показалась себе и в самом деле неотразимой. Тем паче, что в сей вечер Захар Чернышев был особливо внимателен к ней. При встрече он сразу сказал ей, как она похорошела. Понеже таких слов Великая княгиня ни от кого из мужчин еще не слышала, услышать их ей было весьма приятно. В середине бала он прислал ей открытку с приятным чувствительным стихом и записку, где писал, что имеет тысячу вещей, которые он хотел бы ей сказать, но для того надобно им встретиться в укромном месте – хотя бы на минутку. Екатерина выбрала такожде подходящую открытку и отослала вместе с запиской со словами о том, что встретиться с ним наедине нет никакой возможности. Она видела издалека, как он читал ее послание и как его красивое лицо помрачнело. Захар искал ее глазами, но она спряталась за колонну. Вильбуа нашел ее довольно быстро, и, протанцевав с ним, они вместе подошли к улыбающемуся Чернышеву. Никаких объяснений не произошло: граф, несмотря на свою молодость, человеком был вполне разумным.

В тот вечер в своей тетради она записала, что с сего дня положила себе всегда оставаться неотразимой. Она хотела оного, и, стало быть, будет таковой! В сем она не раз смогла убедить окружающих, включая императрицу. Случаев тому бывало немало. Один из них имел место в начале осени, когда приехал итальянский посланник, господин Арним с женой, коей вздумалось поехать вместе с Великой княгиней на прогулку верхом. Екатерина оделась с большим вкусом: надела английскую амазонку из очень богатой ткани – палевой с серебром, отделанной хрустальными пуговицами. Голову украшала черная шапочка, обшитая ниткой из бриллиантов. Императрица смотрела чрез окно на двух наездниц и наблюдала, как мгновенно вскочила на лошадь тонкая и гибкая невестка – и как не обошлась без помощи егеря госпожа Арни. Самой лошадью она управляла явно неумеючи. Вечером же на балу итальянка предложила пари, кто из них двоих скорее устанет. Оказалось – она сама: плюхнувшись на стул, первой призналась, что изнемогает, между тем как Екатерина все танцевала. Впрочем, соперницу можно понять: у нее не было таковых кавалеров, как Вильбоа и Чернышев.

* * *

В сентябре погода изрядно испортилась. Несколько дней продолжались проливные дожди. Но ранняя осень, кажется, наконец-то смилостивившись, позволила снова прогреться воздуху по-летнему. Уже три дня стояли солнечные дни, и народу по городу, особливо на набережной, сновало премножество. Все хотели перед долгим ненастьем порадоваться теплу и солнцу.

Великий князь Петр Федорович, стоя в небрежной позе у окна, выходящего в сад, подпиливал ногти.

– Тетушка, в ознаменование пятидесятилетия основания Санкт-Петербурга, соблаговолила отдать приказ со следующего года начать строить новый Зимний дворец, – сообщил он между прочим.

– В самом деле, в ознаменование пятидесятилетия? Стало быть, сей год будут вести подготовительные работы. И что за архитектор будет строить? – поинтересовалась Екатерина Алексеевна.

– Кто его знает. Кажется, какой-то итальяшка.

Великая княгиня кивнула своим мыслям:

– Скорее всего, Растрелли. Елизавета Петровна упоминала итальянскую фамилию среди других русских архитекторов.

– Растрелли так Растрелли, – безразлично отреагировал супруг. – Лишь бы построили что-нибудь приличное: попросторнее и без щелей, а то сквозняки замучили.

Сквозняки беспокоили Великую княгиню тоже. Перспектива жить в новом добротном дворце, вестимо, радовала.

– Посмотреть бы проект дворца… Любопытно, колико этажей там будет?

Петр Федорович взглянул на нее с усмешкой, словно бы говоря: «И зачем тебе проект? Без тебя разберутся», но довольно вежливо ответил:

– Ну, думаю, не меньше двух, и размером раза в два больше нынешнего.

– Раза в два?

– А что? Много или мало? – едко спросил Петр.

Она подумала, что ежели бы управляла таковым огромным государством, то построила бы огромнейший дворец. Не на два, а на все четыре этажа. Надо же! Сему городу всего-то пятьдесят лет, значит, царь Петр основал его в 1703 году. За один сей город она б ему поставила памятник.

– Строить будут лет сто, не меньше. Скорее всего, достраивать его придется мне, – паки съехидничал Петр Федорович.

Великая княгиня не ответила, она раздумывала над тем, как бы ей посмотреть на проект и на того архитектора, который будет руководить строительством. Строить надобно добротно, на века. Поелику важно, дабы архитектор был лучший из лучших. Никак иначе!

Она подошла к окну, выходящему на набережную.

– Не знаешь, где будут строить?

– Где? – Петр бросил на нее раздраженный взгляд и ответил: – Где-то на Неве. Где ж еще?

Он переместился со своего окна и, бряцнув шпагой, встал рядом с ней в той же небрежной позе. Екатерина же, не обратив внимания на тон Петра, воскликнула:

– Ах, как будет приятно смотреть из окон нового дворца на корабли, идущие по Неве! Особенно ночью, когда зажгут огни.

– Да, ничего себе будет картина, – отозвался после затянувшейся паузы смягчившимся голосом Петр Федорович.

Так, наполненная событиями, подобными и не только, текла жизнь Великой княгини не один год.

Однажды, проходя мимо невестки, недовольная отсутствием хотя бы намека на ее беременность, государыня Елизавета бросила ей:

– Хватит заниматься чепухой. На уме токмо книги. А мне нужен наследник. Иначе что же за брак у вас с Петром? Кому он нужен?

Екатерина, поклонившись, ответила, сдерживая запальчивость:

– Ваше Величество, я была бы счастлива выносить ребенка. Но для оного нужен не один, а два человека.

Елизавета Петровна и раньше догадывалась, в чем дело, но не могла поверить, что невестка, ночуя в одной постели с наследником, фактически уже несколько лет одна. Уму непостижимо! После оного короткого разговора с Великой княгиней опешившая императрица велела докторам срочно обследовать наследника. Они быстро сделали свое дело и определили, что близости с женщиной у него не может быть из-за проблемы с крайней плотью. От простейшего хирургического вмешательства Петр трусливо отказался.

* * *

Прошел еще один год… Чем же был заполнен день молодой здоровой девицы? Не имея фактически супруга, мужского внимания, друзей и возможности вращаться среди людей вне двора, оставшись в полном душевном одиночестве, Екатерине оставалось одно – заниматься чтением. Теперь она читала труды европейских ученых и философов. Она пользовалась библиотекой Академии наук, а такожде библиотекой молодого графа Александра Сергеевича Строганова. Кроме того, она постоянно выписывала себе книги из Франции, Англии и Пруссии, откуда ей поставляли их нарочными. Скакать на лошадях ей снова запретили доктора и сама императрица, сие было не на пользу женщине, которая желает забеременеть. Хотя от кого?

Екатерине шел двадцать четвертый год. Прошли новогодние и рождественские праздники. Все так же время уходило на карневалы, балы, где случались мимолетные встречи с разными знакомыми и незнакомыми придворными лицами.

К концу масленой недели императрица вернулась в город. На первой неделе Поста Великокняжеская чета начала говеть. В среду вечером Екатерина должна была пойти в баню, но накануне Чоглокова вошла в ее комнату, где находился и Великий князь, и передала ему от императрицы приказание тоже пойти в мыльню. Петр Федорович сразу же набычился.

– Ни в какую баню я не пойду, – отказался он наотрез и отвернулся.

– Сие есть повеление императрицы.

– А я все равно не пойду, – настаивал Великий князь в великом раздражении.

Чоглокова начала терять терпение.

– Вы не собираетесь повиноваться Ея Императорскому Величеству?

– Я всегда повинуюсь императрице, но не надобно учинять насилие и требовать от меня противного моей натуре!

– Вы всегда стараетесь обойти наши обычаи, но почему бы вам все-таки не сходить и не помыться перед святым праздником?

Петр Федорович вскинул голову и повысил голос:

– Сказал, не пойду, стало быть – не пойду!

– В таком случае, я слово в слово передам наш разговор государыне. Думаю, она сумеет наказать вас за сопротивление.

Великий князь вскочил на ноги и паки крикнул:

– Увидим, что она мне сделает, я не ребенок!

Чоглокова начала угрожать, что императрица посадит его в крепость. Великий князь вдруг горько заплакал и наговорил Чоглоковой много оскорбительного. Та такожде за словом в карман не полезла.

Круто развернувшись, Мария Симоновна ушла жаловаться императрице. Вернувшись, она стала говорить о том, как императрица недовольна тем, что у них еще нет детей, и что она бы хотела знать, кто из них двоих в том на самом деле виноват. В качестве наказания она освобождает их от говения на первой неделе, понеже Великий князь не желает идти в баню. Во все время их разговоров Великая княгиня молчала, понеже разговаривали оба на таких тонах и с такой озлобленностью, что и слова невозможно было вставить.

Токмо закончилась первая половина поста, императрица вместе с Иваном Шуваловым поехала в Гостилицы к графу Разумовскому, дабы отпраздновать там его именины, а племянника с невесткой с фрейлинами и остальной их обычной свитой отправила в Царское Село. Погода стояла необыкновенно мягкая и даже жаркая, так что в середине марта дорога вовсю пылила. Приехав в Царское Село, Великий князь и Чоглоков занялись охотой. Великая княгиня Екатерина Алексеевна и дамы как можно больше гуляли то пешком, то в экипажах. Вечерами играли в различные игры. Здесь Великий князь начал после долгого перерыва паки волочиться за принцессой Курляндской. Худой, разодетый в светлый нарядный камзол, выпивши после ужина, Петр Федорович настойчиво ухаживал за Екатериной Эрнестовной. Он преследовал ее везде и всюду на глазах у всех, что задевало самолюбие Великой княгини. Естественно, ее оскорбляло, что ей предпочитают маленькую горбунью. Не было рядом никого, кто защитил бы ее от такого оскорбительного отношения: ни матери, ни отца, ни брата, никакого другого высокого лица их ранга, кто бы мог указать на вызывающее и непотребное поведение Великого князя.

Однажды, не удержавшись, Никитична сказала Екатерине, что все возмущены преследованиями Екатерины Бирон Великим князем. На что Великой княгине нечего было ответить, окромя как навернувшимися слезами. Тяжелые мысли не давали ей покоя ни днем, ни ночью. В одну из подобных ночей явился Великий князь – как всегда, пьяным. Екатерина притворилась спящей, дабы он скорее лег спать и угомонился. Но Петру хотелось говорить о достоинствах Курляндской принцессы. Поняв, что жена спит, Петр заговорил громко, шумно расхаживая по комнате. Екатерина никак не отреагировала, и тогда он, ругая ее крепкий сон, больно ткнул ее несколько раз кулаком в бок, затем завалился на постель и тут же заснул. Екатерина же долго не могла сомкнуть глаз, проплакав до утра.

На следующий день Петр вел себя смирно, казалось, он был смущен своим поведением намедни. Екатерина ничем не показала, что помнит происшедшее. Через два дня они вернулись в Петербург, где говели последнюю неделю. Неугомонный Великий князь придумал себе размахивать и щелкать громадным кучерским кнутом, который был изготовлен по его отдельному заказу. Ему нравилось, помахивая им, носиться по комнате и заставлять своих камер-лакеев бегать из угла в угол, понеже кнут сей был весьма увесистый. Словом, в результате он домахался до того, что сам себя сильно хватил по щеке, оставив на ней хороший рубец. Петр Федорович весьма испугался, что императрица, узнав причину его окровавленной щеки, паки запретит ему говеть, и даже на Пасхе ему нельзя будет выходить. Как всегда в минуты, когда ему нужен был дельный совет, он побежал к Екатерине. Увидев его окровавленное лицо, Екатерина Алексеевна воскликнула:

– Боже мой, что с вами случилось?

Он сбивчиво поведал, в чем дело. Осмотрев рану, Екатерина успокоила его:

– Думаю, оному можно помочь. Идите к себе и постарайтесь, чтобы вашу щеку никто не увидел. Я приду к вам, когда достану то, что мне нужно, и надеюсь, что никто ничего не заметит.

Он ушел. Екатерина помнила, что несколько лет назад, когда она упала в Петергофском саду и расцарапала щеку до крови, ее хирург Гюйон дал ей мазь из свинцовых белил. Екатерина, используя сию мазь, не прекратила выходы в свет, и никто даже не заметил, что у нее было оцарапано лицо. Она сейчас же послала за мазью и, когда ее принесли, замазала Петру щеку так, что он даже сам ничего не заметил в зеркало.

В четверг они причащались с императрицей в большой придворной церкви. Чоглоков оказался тут как тут. В оную минуту свет упал на щеку Петра, и граф Николай Наумович, взглянув на него, заметил:

– Вытрите щеку, на ней мазь.

Как всегда в подобных случаях, Великий князь растерялся. Но нашлась Екатерина. Она сказала Великому князю, словно бы шутя:

– А я, ваша жена, запрещаю вам вытирать ее.

Тогда и Великий князь с наигранной иронией заметил Чоглокову:

– Видите, как женщины с нами обращаются! Мы не смеем даже вытереться, когда им неугодно!

Чоглоков, засмеявшись, пристально взглянул на Великую княгиню и сказал:

– Вот уж настоящий женский каприз!

Словом, о существовании рубца никто и не заподозрил. Петр Федорович был благодарен Екатерине за спасение от неприятностей. Однако участие ее не прибавило в нем ни капельки чуткости к своей супруге. Через неделю, в ночь на Пасху, Екатерина Алексеевна легла около пяти часов дня, дабы выдержать всенощную. Не успела она улечься, как прибежал муж с приглашением немедленно отведать токмо привезенные из Голштинии совсем свежие устрицы. Он обожал их, тем паче, что прибыли они с его любимой родины. В канун Пасхи Екатерине Алексеевне зело хотелось спать, но не встать – значило было обидеть супруга, что привело бы к очередной размолвке, потому Великая княгиня встала и пошла к нему, пусть и была измучена исполнением всех обрядов говения в течение Страстной недели. Она съела дюжину, не более, зная, что муж ее жаден до устриц. Позволив ей удалиться, он остался доканчивать любимое блюдо. В двенадцать часов ночи Екатерина встала к пасхальной заутрене и обедне, но не смогла остаться до конца службы из-за сильных колик, которые случились с ней явно из-за устриц. Фрейлина Гагарина помогла ей раздеться, послали за доктором, и первые два дня праздника Екатерина провела в постели.

Было раннее пасхальное утро. Солнце сияло сквозь чистые намытые окна, озаряя спальню княгини, отражаясь в зеркалах. Екатерина открыла глаза, но тут же зажмурилась обратно. Она слышала, как тихо снуют по комнате фрейлины, и их приглушенный разговор. Говорили о графе Линаре, посланнике датского короля, коего направили в Россию для ведения переговоров об обмене Голштинии, принадлежавшей великому князю, на графство Ольденбургское. Он был представлен Великой княгине тремя днями раньше Пасхи. Граф обладал необычайной красотой: блондин с белоснежным женоподобным лицом.

Екатерина прислушалась к разговору своих фрейлин.

– Говорят, сей Линар весьма знатен, учен и занимает высокий пост при короле, – послышался голос княжны Гагариной.

– Я его не видела, – сказала Никитична, – но слушала, как он хвастается, что имеет восемнадцать детей, и уверяет, что всех кормилиц своих детей приводит в положение, в коем они могут вторично кормить.

– Что вы говорите? Такое возможно? Восемнадцать детей своих и столько же от кормилиц!

– Все возможно, когда человек бессовестно хвастает, – безапелляционно ответила камер-фрау.

Княжна Гагарина тихонько хихикнула.

– Вспомнила, как маменька говорила, мол, он так холит свою кожу, что ложится спать не иначе, нежели намазав лицо и руки помадой, и надевает на ночь перчатки и маску.

– Боже мой! И се мужчина? Наш бы русский дворянин, хоть самый плохонький, до такого бы не додумался, – искренне возмутилась Никитична. – Чего токмо не услышишь на белом свете!

«А может, он вовсе и не мужчина, – подумала Екатерина. – За все те три дня, что граф Линар носил датский Белый орден, на нем ни разу не было другого платья, окромя самых светлых цветов – голубого, абрикосового, сиреневого и телесного, в то время как остальные мужчины предпочитают одежду темных тонов».

Фрейлины хихикали и продолжали острить по поводу манер и привычек графа Линара. Екатерина открыла глаза и, потянувшись всем телом, весело сказала:

– И вовсе он не мужчина. Скорее всего, переодетая шпионка. Говорят же, мол, завелся у нас какой-то шпион-французишка, переодетый женщиной. А сей Линар, напротив, может статься, переодетая женщина.

Фрейлины встрепенулись.

– Мы вас разбудили, коль скоро вы слышали наш разговор…

Екатерина снова потянулась, благодушно ответила:

– Токмо последнюю фразу, – успокоила она их, потягиваясь в постели.

– Вы в самом деле думаете, что он женщина? – серьезно переспросила княжна Гагарина.

Екатерина рассмеялась:

– Ежели б у него не было восемнадцать детей, то я бы не сомневалась.

– А может, он токмо хвастает.

– Может. Однако у нас такожде есть шпионы. Доложат, полагаю, императрице, тогда и мы узнаем.

– Странные сии Линары, – заявила Никитична. – Что-то у них не так. У него, у оного Линара, есть старший брат, как мне рассказывал мой зять, Пуговишников. Зять-то мой при Бестужеве служит, – уточнила она для тех, кто не ведал о том. – Так вот, он сказывал, что предыдущая царица Анна Леопольдовна пуще всего на свете любила не своего мужа или новорожденного сыночка, а Юлию Менгден, сестру жены ныне опального доктора Лестока. Но и сие не все: они обе обожали того Линара. Говорили, он был их общим полюбовником.

У фрейлин глаза округлились.

– Что делается… Вот ведь как бывает! И Бога не боятся!

Екатерина Алексеевна такожде удивилась такому сообщению. Что ж, скорее всего так и было. Никитична весьма проницательна и говорит токмо тогда, когда знает наверняка. Странные, однако, мужчины и женщины населяют сию Данию…

Фрейлины немного успокоились и принялись за утренний туалет Великой княгини.

* * *

Императрица Елизавета Петровна сильно заболела. Придворные забеспокоились, не спали ночами и собирались вместе, обсуждая течение болезни государыни. Чоглоковы забросили дела Малого двора; к ним присоединились канцлер Бестужев и Степан Апраксин. Лица их были нахмурены. Они почти ни с кем не разговаривали. Говорить о болезни императрицы строго воспрещалось, дабы не сеять панику среди придворных и народа. Великий князь и его жена боялись даже выразить соболезнование, ибо никто официально им не сообщил о недуге государыни. Через десять дней, когда ей полегчало, та передала через Чоглокову свое недовольство тем, что ни Петр, ни Екатерина не навестили ее в такой болезни.

– Но нам никто даже не намекнул, что императрица больна, – ответила Великая княгиня.

– Вы, Мария Симоновна, сами знали, а нам ничего не сообщили, – поддержал жену Петр Федорович. Чоглокова не нашлась, что толком ответить.

– Я думала, – оправдывалась она, – что за десять дней можно было и догадаться, что здесь что-то не так.

Чоглокова ушла, ворча себе под нос, а Никитична как всегда резонно заметила:

– Странно сердиться на людей за то, чего они не знают. Чоглоковы одни имели право сказать вам, что государыня хворая, ежели они оного не сделали, се их вина, а не ваша. Ясно же, что вы не выказали участия государыне по неведению.

Петр Федорович раздраженно махнул рукой:

– Теперь императрица будет долго сердиться на нас.

Великая княгиня, чуть подумав, деловито предложила:

– Надобно ей сказать, как все было на самом деле.

Великая княгиня задалась целью обязательно поведать об оном императрице. Вскоре такой случай представился на куртаге. Императрица оказалась рядом с ней, и Екатерина, воспользовавшись моментом, рассказала ей, что Чоглоковы не посчитали нужным сообщить о ее болезни, и поелику они попросту не имели возможности выразить ей участие.

Вредная чета Чоглоковых продолжала служить при дворе злыми надсмотрщиками. Великокняжеская чета называла их Аргусами. На первой неделе Поста Чоглоков хотел говеть. Он исповедался, но духовник императрицы в который раз по ее приказу запретил ему причащаться – скорее всего, из-за его приключения с Кошелевой.

Весь двор недолюбливал Чоглокова. Одно время он, казалось, состоял в весьма тесной дружбе с канцлером графом Бестужевым и с его закадычным другом, фельдмаршалом Степаном Апраксиным. Он был постоянно у них или с ними и постоянно хвастался оной дружбой, представляя себя чуть ли не советником графа Бестужева, что являлось нонсенсом: никогда бы канцлер, человек большого ума, не стал бы принимать советы от заносчивого глупца, коим был граф Николай Чоглоков. Видимо, по оной причине сия чрезвычайная дружба вдруг резко прекратилась.

Зимой, вскоре после переезда в Москву, Великая княгиня начала со скуки читать многотомную «Историю Германии» отца Барра, каноника собора Святой Женевьевы. Обыкновенно в неделю она прочитывала по книге; закончив же оную, принялась за произведения Платона.

Ее комнаты выходили на улицу. Великий князь жил на противоположной стороне, окна коей выходили на маленький двор. Великая княгиня читала у себя в комнате. Одна из ее фрейлин входила к ней и стояла, колико хотела, а потом выходила, и другая занимала ее место. Екатерина намекнула Никитичне, что подобное присутствие токмо беспокоит ее. Ей и без того приходилось страдать от близости псарни Петра. Никитична согласилась освободить девушек от оного своего рода этикета. Все было бы сносно, коли бы не Великий князь, который с редкой настойчивостью днем и ночью дрессировал свою свору собак. Он заставлял их мчаться из одного конца своих двух комнат в другую сильными ударами бича и криком, каким кричат охотники. Екатерина Алексеевна просила Чоглокова уговорить Великого князя прекратить подобные пытки над животными, но тот сам недавно приобрел прекрасную английскую борзую, кою тоже пытался дрессировать. От людей Екатерина узнала, что Чоглоков служил посмешищем для всех других охотников, что он воображал, и его в том уверяли, будто его борзая по кличке Цирцея брала всех зайцев, коих ловили на охоте. Чоглоков вообще считал, будто все, что ему принадлежало: жена, дети, слуги, дом, стол, лошади, собаки, все оное – было лучшим из лучших. Таковое восприятие необычайно тешило его самолюбие, пусть на самом деле все оное и было весьма обыкновенным. Вероятно, и себя он считал красавцем, хотя был толстоватым тугодумом с неприятным лицом и белокурой лысоватой головой.

* * *

После очередной, восьмой для Великой княгини, Пасхи Малый двор переехал в Летний дворец. Великая княгиня уже некоторое время замечала, что камергер граф Сергей Салтыков чаще обыкновенного бывал при дворе. Он водил дружбу с Львом Нарышкиным, и они всегда приходили вместе.

Екатерина ко всем относилась с ровным вниманием, в то время как Анна Гагарина, кою она любила и коей даже доверяла в известной степени, совершенно презирала Салтыкова и всю его семью, памятуя, что мать его была развратной женщиной. Льва Нарышкина она, как и все, терпела, считая его безвредным, благодушным и, ко всему прочему, оригинальным человеком. Впрочем, по ее мнению, ему такожде не следовало доверять. Великая княгиня давно поняла, что их частые посещения Чоглоковых имеют какую-то под собой причину, понеже оба супруга не отличались ни умом, ни обхождением, ни хлебосольством, дабы возыметь желание так часто их видеть. Окромя того, Чоглокова была паки беременна и часто нездорова. Поскольку она уверяла, что Великая княгиня ее развлекает своими посещениями, то Екатерина ее иногда навещала. Сергей Салтыков, Лев Нарышкин, княжна Гагарина и некоторые другие бывали обыкновенно у нее, когда не было концерта у Великого князя или представления при дворе. Беременной Чоглоковой было не до концертов, а подобострастный и льстивый камергер и обер-гофмейстер Чоглоков никогда их не пропускал. Хитроумный Сергей Салтыков придумал, как усыплять бдительность наставника Великого князя, когда он бывал дома. Каким-то токмо ему известным способом Салтыков сумел найти уязвимую пяту в сем недалеком, лишенном всякого воображения и ума человеке. Николай Наумович с некоторых пор возымел страстную склонность к сочинению песен – совершенно плохоньких, но, на его взгляд, вполне удачных. Токмо обнаружилась сия склонность, молодые люди, дабы отделаться от Чоглокова, всякий раз начинали просить его сочинить новую песню. Не мешкая, гофмейстер садился в угол комнаты к изразцовой печи и с удовольствием принимался за сочинительство – в то время как молодые люди разговаривали между собой без всякого стеснения. Потом все находили песню прелестной, что поощряло его на новое сочинительство. Лев Нарышкин талантливо клал их на музыку и пел вместе с Чоглоковым. Во время одного из подобных домашних концертов Сергей Салтыков признался Великой княгине, что же служило причиной его частых посещений. Сидя рядом с ней, когда все остальные распевали новую песню, он неожиданно положил свою руку на ее. Ладонь его была настолько горячей, что словно бы обжигала. Екатерина убрала свою руку и недоуменно взглянула на него. Тот смотрел на нее и не отводил взгляда. Губы его громко прошептали:

– Я люблю вас, Екатерина Алексеевна.

Лицо Великой княгини порозовело, она ничего не сказала в ответ. Таких слов ей еще никто говорил, хотя она так о них мечтала! Как раз закончилась нескончаемая песня, и все стали подниматься со своих мест. Но Левушка, оглянувшись на них двоих, без труда всех чем-то рассмешил и принялся громко о чем-то рассказывать. Не теряя времени, Салтыков, не сводя с нее глаз, продолжил вполголоса:

– Екатерина Алексеевна, я с ума схожу, день и ночь мысли заняты вами. Ничем толком не могу заняться, все валится из рук.

Кровь уже отлила от лица, и Екатерина взяла себя в руки.

– На что же вы надеетесь? – сухо спросила она.

Здесь ее жаркий поклонник чуть смутился, но остановиться со своим признаньем решительно не мог. Вид у Салтыкова был взволнованный, лицо побледнело, но глаза он не опустил. Бросив быстрый взгляд в угол, занятый Чоглоковым и остальными, он продолжил:

– Я буду дышать токмо вами, все радости жизни, которые возможны, я принесу к вашим ногам. Целыми днями я лобызал бы и обнимал вас, сделался бы хоть рабом, токмо бы находиться рядом с вами. Я не знаю, что еще сказать… словом, я готов отдать за вас жизнь.

– А ваша жена, Матрена Павловна, на коей вы женились по любви два года назад? Сказывают, вы были влюблены, она, я видела сама, все еще любит вас до безумия, – что же она скажет?

Он, не сводя с нее горящих глаз, закусил губу, потом на миг отвернулся, приводя, видимо, свои мысли в порядок. Снова бегло оглядев всех в дальнем углу, он заговорил о том, что не все то золото, что блестит, и что он дорого расплачивается за миг ослепления.

– Вы видите, что все видят нас счастливыми и говорят о том? – вопрошал он. – Но вы ведь понимаете, что можно притворяться счастливым, как бы трудно се ни было. Я не хочу унижать жену, она меня любит, но, к сожалению, к ней у меня подобного чувства нет. А так хочется любить самому! И люблю я токмо вас. Давно, с первого взгляда. Ведь я догадываюсь, даже знаю наверняка, что вы не любите и даже не уважаете своего мужа.

Смущенная, Екатерина смотрела прямо перед собой. Такие речи ей еще не приходилось выслушивать. Были, вестимо, какие-то попытки у Андрея и Захара Чернышевых, но они не смели открыто выговорить слова любви – по крайней мере, такого напора, как у Салтыкова, у них и близко не было. Теперь Сергей смотрел жалобным взглядом и ждал ответа. Мельком взглянув на него, Екатерина промолчала, в душе надеясь, что он перестанет докучать ей своими признаниями, отойдет, а она получит передышку, возможность подумать. Но он и не думал оставить ее одну. Видимо, заранее решил: нынче или никогда. Екатерина, чуть наклонившись, слушала его, беспокойно складывая и раскрывая свой китайский веер. О чем же она думала в тот момент? Думала, что Сергей ей и в самом деле приятен, никто не мог с ним сравняться среди придворных.

– Я обожаю вас всю от кончиков пальцев до всего остального, вы просто красавица – никто не может с вами сравниться.

– Послушайте, Сергей, вы же понимаете, что то, о чем вы мечтаете, неосуществимо. Понимаете ли вы, что подобная связь не просто опасна? Мы можем потерять все, что имеем. Даже жизни.

Салтыков грустно улыбнулся.

– Я знаю, что вы очень умны и дальновидны. Но доверьтесь мне! Я не допущу несчастья. У меня есть для того сила, воля, а главное, любовь к вам. Я все обдумал.

Екатерина пристально взглянула ему в лицо. Кажется, Салтыков говорил искренне.

Завидев Левушку Нарышкина, направляющегося в их сторону, она встала.

– Мы с вами засиделись. Мне пора.

Салтыков тоже подскочил.

– Поговорим завтра.

Подошла Анна Гагарина и, немного выждав паузу, спросила:

– О чем здесь князь Салтыков так страстно с вами разговаривал?

– А вы не слышали?

Гагарина с иронией взглянула на Екатерину Алексеевну.

– Он хитер, сей Салтыков, говорил-то вполголоса.

Екатерина притворно-безразлично ответила:

– Предлагал принять участие в охоте вместе с Великим князем в Подмосковье. Я там ни разу не была, да и не хочется.

– Знаю, вас увлекает токмо скачка на лошади, – заулыбалась младшая Гагарина.

– Ну, так что? Поскачете? – спросила старшая.

– Еще не знаю. Но он так уговаривал, что может статься и соберусь.

Анна Гагарина, не спуская внимательных глаз с Екатерины Алексеевны, проговорила:

– Я вспомнила, как матушка нам с Дашей рассказывала, какая распутная была у него мать, первая подруга нашей императрицы Елизаветы Петровны. До того дошла, что приходила к гвардейцам в казармы. Оные гвардейцы благодаря ей очень помогли императрице при восшествии на трон. Поелику государыня ее крепко любит, поелику и сын ее Сергей так легко стал камергером Великого князя.

– Вот как оно все связано! – удивилась Великая княгиня.

Вечером, перед сном, она перебрала весь разговор со своим нечаянным обожателем.

Да, у него не имелось недостатка ни в уме, ни в манерах, ни в стати. Ему было двадцать шесть лет. И по рождению, пусть и от распутной матери, и по некоторым другим качествам, он мог считаться вполне притягательным кавалером.

С того памятного дня князь Сергей Салтыков постоянно преследовал ее. Встречаясь с ним почти каждый день, Великая княгиня не поддавалась всю весну и часть лета. Она не меняла вовсе своего обращения с ним, была такая же, как всегда и со всеми, видела его токмо в присутствии двора или некоторой его части. Друг Сергея, Левушка Нарышкин сослужил ему не один раз, дабы он мог увидеться с предметом своей страсти.

Князь Салтыков, вестимо, искал уединения с ней, предлагал совместные прогулки. Не упускал возможности подойти, коли вдруг никого не оказывалось рядом с ней. Екатерина играла его чувствами, и как-то раз, якобы желая отделаться от него, сказала:

– Граф, вам давно пора понять, что вы не туда и не к той обращаетесь.

– Отчего вы так полагаете, Ваше Высочество?

– А отчего вы полагаете, что сердце моего Высочества не занято в другом месте?

Но, как она и надеялась, оные и многие другие отказные слова никак не отбили у него желания преследовать ее, а наоборот, ухаживания его стали еще жарче. Вестимо, ей было приятно знать, что в нее влюблен первый красавец императорского двора. Екатерина задавалась вопросом, любил ли ее камергер Салтыков на самом деле. Определить оное ее неопытной и чистой душе было трудно. Но любезности и восторженное его отношение к ней весьма льстили.

Законный муж ее не вел себя любезно даже с теми, в кого он влюблен, а влюблен он был постоянно и ухаживал, так сказать, за всеми женщинами. Лишь та, которая являлась его законной женой, абсолютно его не интересовала.

Между тем Чоглоков пригласил Малый двор на охоту на свой остров. Вся молодежь во главе с Великим князем с удовольствием туда отправилась на лодках. Лошадей выслали вперед. Охота началась. Екатерина на своем сером коне вместе со всеми поскакала за собаками, краем глаза видя рядом своего поклонника. Сергей Салтыков, улучив минуту, когда все были заняты погоней за зайцами, подъехал к ней. Говорил, как всегда, о своей великой к ней любви. Екатерина на сей раз слушала его терпеливее обыкновенного, благо обстановка располагала.

Осенний прозрачный лес с перелесками и полянками во всей своей красе расстилался перед их взором. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь оставшиеся листья, играли бликами. Таинственное дыхание деревьев и шорох листвы навевали необычное, приятное настроение.

Салтыков принялся рисовать картину придуманного им плана касательно того, как скрыть их отношения глубокой тайной, говорил о том счастье, коим они оба могли бы наслаждаться. Екатерина молча слушала, тем самым вызывая все новые и новые страстные признания поклонника.

– Милая Екатерина Алексеевна, я прошу вас позволить хотя бы надеяться на то, что вы, по крайней мере, ко мне неравнодушны.

Екатерина неопределенно повела бровью, затем молвила:

– Разве я могу помешать игре вашего воображения?

Салтыков, бросив на нее обиженный взгляд, спросил:

– Екатерина Алексеевна! Одно ваше слово… Согласитесь, я не самый захудалый человек, среди тех, кто вас окружает, не так ли?

– Так ли, – засмеявшись, повторила его слова Екатерина.

Лицо Салтыкова просияло.

– Ну вот видите!

Великая княгиня расслабила удила коня, готовая тронуться с места.

– Уже много времени прошло, граф. Наверное, больше часа. Нас могут хватиться.

Салтыков не хотел уезжать.

– Да, хорошо, – медлил он, – сейчас поеду, но токмо скажите, что вы ко мне неравнодушны.

Екатериной и в самом деле овладело беспокойство, ей показалось, что их беседа длится бесконечно долго.

– Да! Да, но токмо убирайтесь! – вырвалось у нее.

Напряженное доселе лицо Салтыкова паки просветлело.

– Я запомню сие, – сказал он с улыбкой и пришпорил лошадь.

– Нет, нет, – крикнула ему вслед Великая княгиня.

И услышала в ответ торжествующее:

– Да, да!

Екатерина тронула поводья и медленно направилась в сторону трубящих рожков охотников, ругая себя за опрометчивость.

Вернувшись вечером в дом, находившийся на острове, уставшие охотники поужинали. Во время ужина поднялся сильный ветер с моря, вздыбивший волны столь сильно, что они поднялись до ступеней лестницы. Весь остров покрылся водою на несколько футов над уровнем моря. Все были принуждены оставаться у Чоглокова, пока не утихнет буря и не спадет вода, что продолжалось часов до двух или трех утра. В то время Сергей Салтыков нашептывал Екатерине Алексеевне, что нынче само небо благоприятствует ему, доставляя возможность дольше любоваться ею, и наговорил еще множество подобных вещей. Он и в самом деле выглядел счастливым. Она думала, что сможет управлять и его и своей головой и направлять их, а тут поняла, что и то, и другое весьма трудно, коли вообще возможно. Так, собственно, и оказалось: той же ночью Салтыков через окно проник в комнату Екатерины, благо ни фрейлин, ни Никитичны рядом не было, и сумел взять дотоле неприступную Великую княгиню.

Происшедшее поразило Екатерину. Фактически, она пришла в себя примерно дней через десять, все те дни размышляя, как она могла так легко сдаться Салтыкову. Легко ли? Думая об отношениях с Салтыковым, который жил в ее мыслях теперь и день и ночь, она записала в своей заветной тетради свои сокровенные мысли, среди коих были и такие: «я нравлюсь, стало быть, половина искушения заключалась уже в том самом. Вторая половина в подобных случаях естественно следует из самого существа человеческой природы, понеже идти на искушение и подвергаться ему – очень близко одно от другого. Хотя в голове и запечатлены самые лучшие правила нравственности, но как скоро примешивается и является чувствительность, то непременно очутишься неизмеримо дальше, нежели думаешь. Я, по крайней мере, не знаю до сих пор, как можно предотвратить сие. Может быть, скажут, что есть одно средство – избегать, но бывают случаи, положения, обстоятельства, где избегать невозможно; в самом деле, куда бежать, где найти убежище, как отворачиваться посреди двора, который перетолковывает малейший твой поступок. Итак, коли не бежать, то, по-моему, нет ничего труднее, как уклониться от того, что вам существенно нравится. Поверьте, все, что вам будут говорить против оного, есть лицемерие и основано на незнании человеческого сердца. Человек не властен в своем сердце; он не может по произволу сжимать его в кулак и потом опять давать ему свободу». Перечитав свою запись, Екатерина подумала, что не все отразила в сих строчках касательно своих чувств. Как возможно описать то, что Сергей стал для нее целым миром, наполненным сладким воздухом, без коего ей до боли трудно дышать?

Через короткое время каким-то невообразимым образом Великий князь заподозрил или даже догадался об их отношениях. По-видимому, Екатерина, несмотря на свою скрытность и осторожность, не смогла на сей раз спрятать то, что бывает написано на лице у любой счастливой женщины. Великий князь не нашел ничего лучшего, нежели поведать все Чоглокову, когда тот навестил подопечного в его покоях. Не мешкая, Петр Федорович предложил ему присесть в кресло и приступил к изложению своих догадок.

– Вы знаете, Николай Наумович, мне кажется, вы неправильно выбираете себе друзей. Вы предпочитаете графа Сергея Салтыкова, в то время как именно я – ваш настоящий друг, а не он.

Чоглоков даже опешил от такового поворота дел.

– С чего вы взяли, Ваше Императорское Высочество?

Петр хитро усмехнулся.

– Я давно знаю о вашем пристрастии, я бы даже сказал, влюбленности в мою жену.

Чоглоков даже привскочил на кресле и собирался встать, но Великий князь похлопал его по плечу, усадив назад.

– Я вас прекрасно понимаю, камергер, сердцу не прикажешь! Я тоже влюблен теперь в Марфу Исаевну Шафирову и ничего с оным не могу поделать. Моя супруга имеет другого в своем сердце – Сергея Салтыкова, и они оба обманывают вас и смеются над вашими чувствами.

Покрасневший как рак Чоглоков молчал и недоверчиво исподлобья смотрел на Великого князя. Тот говорил спокойно, словно бы о постороннем для него случае.

– Ввиду оного, стало быть, я говорю вам исключительно ради того, чтобы вас не одурачили. За сим я вас более не задерживаю.

Чоглоков вышел от князя сам не свой, что сразу отметили фрейлины Великой княгини Марфа и Анна Шафировы. Как поняла Екатерина Алексеевна, Сергей Салтыков, не имел себе равных в умении интриговать. Он легко втерся в доверие к двум ее новым фрейлинам, дабы те пересказывали ему разговоры, которые вел на его счет Великий князь. Оные сестры, бедные, глупые и очень корыстные, действительно стали с ним очень откровенны в весьма короткий срок. Марфа Шафирова скоренько и выведала от своего поклонника, Великого князя, истинную причину кручины обер-гофмейстера Николая Чоглокова – у него появился недруг в лице Салтыкова.

Салтыков, обнаружив, что Великая княгиня совершенно невинна и коли учинится зачатие ребенка, то ему так или иначе придется держать ответ, предпринял все возможное, дабы оградить себя от неприятных последствий. Он методично узнавал мнения вокруг него и у Великого князя, и у Чоглокова с женой, и у Бестужева, и у самой императрицы. По ходу своих дел, он такожде сумел выведать, что Бестужев заинтересован в хороших отношениях с Великой княгиней.

* * *

Елизавета Петровна последнее время все чаще болела, и канцлер подумывал, с кем можно будет в дальнейшем вести государственные дела и с кем строить отношения против своих врагов при дворе, коими являлись в первую очередь Шуваловы. Великий князь Петр Федорович никак для такой роли не подходил. Оставалась Великая княгиня с ее умом и умением владеть собой. Зная о неожиданно зародившемся пристрастии Великой княгини к графу Салтыкову, канцлер с радостью принял его у себя. Он встретил Салтыкова чуть ли не с распростертыми объятьями, повел его вглубь своего просторного кабинета, с порога заведя беседу. Быстро и коротко расспросив о семье и родственниках, он перешел на дела придворные.

– Я знаю, вы немало вращаетесь при Малом дворе, где менторами при Великокняжеской чете служат Чоглоковы.

– Да, я бываю там постоянно, Ваше Сиятельство, – сдержанно ответил Салтыков.

Канцлер зорко посмотрел ему в глаза.

– Уверен, хотя вы очень к ним близки, но судите о них так же, как я, понеже вы неглупый молодой человек.

Салтыкову очень польстило то, что канцлер так полагает. Шаркнув ногой, он поклонился.

Сергей впервые разговаривал с графом и исподволь разглядывал его сутуловатую фигуру, избегая смотреть в пронзительные прозрачно-голубые глаза: правильно сказывали, от его взгляда ничего не ускользало. Канцлер любезно предложил ему занять кресло и сам устроился поудобнее.

– Ну, как поживают Великий князь и его княгиня? – спросил он с улыбкой и уточнил: – Хотя о Петре Федоровиче я все знаю в подробностях. Интереснее узнать, чем занимается Екатерина Алексеевна.

Сие был как раз момент, от коего зависело будущее расположение к нему Бестужева. Сергей не оплошал:

– Вы ведь сами знаете, Алексей Петрович, как она умна. Она никогда не бывает в плохом расположении духа, всегда приветлива, открыта для разговора, всякий раз готова помочь, поддержать…

– О да! Сего у нее не отнять, – согласился канцлер, доброжелательно кивнув головой в белом парике с такими же, как у Сергея, крупными локонами до плеч.

– Единое, что ей, право, не нравится, – вдруг добавил граф Салтыков, – что она с супругом своим всю ночь занимается экзерцицией ружьем. Они стоят попеременно на часах у дверей. Думаю, оное занятие весьма наскучило ей, да и руки и плечи от ружья болят.

Бестужев от неожиданной сентенции графа сидел как громом пораженный, с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом. Салтыков молчал, ожидая, что же скажет канцлер. Тот, придя в себя, обхватил голову руками, затем обратил к графу недоверчивый взгляд.

– Как же она может терпеть таковое обращение? Отчего же не обратится к императрице?

– Она не смеет доложить о том императрице, страшась тем прогневить государыню…

Салтыков поспешил завершить свою тираду главной мыслью:

– Зная, что я буду у вас, Великая княгиня просила меня передать вам, Ваше Сиятельство, о своем наипачем к вам благорасположении.

Малоподвижное лицо канцлера ожило, глаза заблестели. Он, словно приняв некое внутреннее решение, приветливо обратился к графу:

– Что ж, в благодарность за благоволение, кое Великой княгине угодно мне передать, я отплачу ей маленькой услугой, за кою она останется, я думаю, признательна мне: я сделаю Чоглокову кроткой, как овечка, и Великая княгиня сможет творить все, что ей заблагорассудится, не боясь доноса императрице.

– В самом деле, Ваше Сиятельство, сие возможно?

– Отчего нет? Нынче же через моего секретаря велю передать сей церберше во всем способствовать Ея Высочеству.

– Да, но там есть еще ее муж…

– С ним сложнее, но и на него можно найти управу. Чоглоков, как вы сами понимаете, глуп. Постарайтесь втереться к нему в доверие, подарите что-нибудь, а наипаче всего найдите в нем что-то, чему можно будет потакать. Ну, я думаю, вы с вашим умом разберетесь, граф.

В дверь постучали, и вошел один из секретарей с бумагами. Канцлер велел ему немного обождать в приемной.

– Да, – вдруг понизив голос, сказал канцлер, склонившись к нему, – вы бы позаботились и о Великом князе.

Прозрачно-голубые глаза смотрели, проникая туда, куда Салтыков никого не допускал – в его мысли, из чего он понял, что хитрый лис Бестужев знает о том, что происходит в спальне Великой княгини.

– Чего вам стоит, – продолжал Бестужев, – споить его хорошенько, дабы лекари смогли сделать ему пустяшную операцию. Вы знаете, о чем я говорю. Петру необходимо помочь, он попросту трусит, но надобно ж ему когда-то стать мужчиной. Оное всем пойдет на пользу, в том числе вам с Великой княгиней.

Бестужев и Салтыков понимающе переглянулись.

Канцлер поднялся, показывая, что разговор окончен. Салтыков встал следом, поклонился. Бестужев проводил его до двери, сказав напоследок:

– Очень скоро Великая княгиня увидит, что я не такой бука, каким меня рисовали в ее глазах.

Сергей Салтыков вернулся в полном восторге от канцлера Бестужева, лично давшего ему полезные советы. Все сие очень сблизило Салтыкова и Великую княгиню со всемогущим помощником императрицы. Однако им пришлось призадуматься: прежде им казалось, что они так ловко и незаметно для посторонних встречаются, что окромя них двоих ни одна живая душа не ведает об их связи.

Прошло всего лишь несколько дней, как вдруг Чоглокова отвела Великую княгиню в сторону и сказала:

– Послушайте, я должна поговорить с вами очень серьезно.

Екатерина, вестимо, вся обратилась в слух. Чоглокова в обыкновенной своей манере начала вещать о своей, сохранившейся несмотря ни на что, любви к мужу, о том, как она умно ведет семейную жизнь, как важно женщине иметь детей, и все в подобном духе. Завершила она свою длинную речь совершенно неожиданным утверждением:

– Вы знаете, бывают иногда положения высшего порядка, которые вынуждают нас делать исключения из правил.

Чоглокова выдержала многозначительную паузу. Екатерина сделала внимательное лицо.

– Вы увидите, как я люблю свое отечество и насколько я искренна, – вдруг с большим достоинством заявила Чоголокова.

С каждым ее последующим словом Великая княгиня все более изумлялась, не зная, что и думать – было ли сие коварной ловушкой, или она говорила искренне:

– Я уверена, вы кому-нибудь отдали бы предпочтение: предоставляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Ежели не ошибаюсь, то избранник ваш Нарышкин.

От неожиданности Екатерина невольно воскликнула:

– Нет, нет, отнюдь нет!

Поняв, что выдает себя, Екатерина Алексеевна порешила молчать. Опустив глаза, она, стараясь скрыть смущение, как ученица на уроке, внимательно слушала свою воспитательницу.

Та спокойно предположила:

– Ну, коли не он, так другой.

Великая княгиня не возразила более ни словом, и Чоглокова продолжила:

– Вы увидите, что я не буду вам помехой.

Чоглоковой было совершенно невдомек, что она весьма опоздала со своим предложением.

Екатерина и Сергей не могли поверить ничему, что давало им свободу в их близких отношениях.

– Скорее всего такие наставления ей дал канцлер Бестужев, – предположил граф Салтыков, – коего Чоглокова просто обожает и слушает каждое его слово.

– Возможно, она просто мстит Петру Федоровичу, у них непростые отношения.

– Что-то не поделили? – заинтересовался граф.

– Ах, не будем об том, Сережа, – попросила Екатерина. – Меня интересует, ужели канцлер поставил в известность императрицу?

– Не думаю. Хотя кто знает: раз вопрос стоит – быть наследнику или нет, то скорее всего он предложил, а она согласилась на оное.

– Поверить в оное неможно. Ей весьма важно, дабы ребенок был романовской, Петра Великого, крови.

Неожиданно императрица подарила Великому князю имение Люберцы, верстах в пятнадцати от Москвы. Но прежде, чем переехать туда, супруги должны были присутствовать на празднике: двадцать пятого апреля императрица праздновала десятилетнюю годовщину своего коронования в Москве. Она объявила, что церемониал будет в точности соблюден сообразно с тем, как был установлен в день самой коронации. Великая княгиня и Великий князь заинтересовались, как сие будет происходить.

Они получили приказание явиться к обедне в собор. Накануне императрица ночевала в Кремле. Екатерина и Петр выехали в девять часов утра из Летнего дворца в парадных экипажах и проехали всю Москву. Камер-лакеи шли пешком. Великий князь с женой вышли из экипажей у церкви. Чуть позже подъехала туда и императрица со своим кортежем, в малой короне на голове. Плечи ее укрывала тяжелая императорская мантия, кою, как всегда, несли камергеры. Государыня Елизавета Петровна встала в церкви на свое место, и во всем нынешнем действе, на взгляд Великокняжеской четы, не было ничего нового и необычного, чего не совершалось бы во все большие праздники. Так что юбилейный год восшествия государыни не произвел на них никакого особливого впечатления. Случившееся в те дни событие с Захаром Чернышевым озаботило Петра и Екатерину, как и весь Санкт-Петербург, гораздо сильнее. Оказалось, что Захар Чернышев и полковник Николай Леонтьев поссорились между собою из-за игры в карты у Романа Илларионовича Воронцова, что закончилось дракой на шпагах. Граф Захар Чернышев получил настолько тяжелую рану в голову, что его не могли вывезти из дома графа Воронцова, настолько он был плох. Чернышева вынуждено оставили в доме вице-канцлера. Оное известие весьма расстроило Великую княгиню, понеже она очень любила Захара. Леонтьева по приказу императрицы посадили под арест. Их поединок продолжительное время обсуждал весь город, понеже и у одного и другого дуэлянта имелось множество друзей и многочисленная родня. Леонтьев был зятем графини Румянцевой и весьма близким родственником Паниных и Куракиных. Граф Чернышев такожде имел родственников, друзей и покровителей. Сам Роман Воронцов, в доме коего случилась ссора, приходился отцом крестнице императрицы и Великого князя. К счастью, после долгих треволнений и опасений за жизнь Чернышева сильный организм оного пошел на поправку. Дело сумели замять – тем все и завершилось.

* * *

Екатерина сильно простудилась. Пролежала она с температурой около недели, а по выздоровлению с мужем отправилась не в Люберцы, а в Ораниенбаум, где снова целый день проводила на лошади и в мужском костюме. Чоглоков и его жена, доселе грубоватые в обращении, стали намного обходительнее – видимо, получив соответствующий указ от Бестужева. Окромя всего, Екатерина много времени проводила с четырехлетним сыном Чоглоковой, Наумом, и заслужила за то прямо-таки любовь матери малыша. Сергей Салтыков, убедив Николая Наумовича, что не стоит слушать глупости Великого князя о его, Салтыкова, недружелюбии к нему, стал близким поверенным и советчиком Чоглоковых. Сия дружба весьма заинтересовала придворных, понеже ни один человек, обладающий здравым умом, не стал бы просто так водиться с людьми, подобными Чоглоковым, тем паче – хитроумный граф Сергей Салтыков. Недолго пришлось присматриваться: уж слишком с завидным постоянством Екатерина встречалась со своим любимцем. Слух о сей связи дошел до ушей императрицы, находившейся тогда в Петергофе.

Гневаясь на что-то, государыня, не называя причину оного, имела привычку придраться совершенно к иному, к чему другой человек придраться бы и не додумался. На сей раз, узнав об отношениях невестки с Салтыковым, императрица, всегда благосклонная к привычке Екатерины одеваться в мужскую одежду, теперь вдруг выразила неприятие оному. Она заявила Чоглоковой, что манера Екатерины Алексеевны ездить верхом мешает ей иметь детей, и что костюм ее попросту неприличен.

По поводу отсутствия детей Чоглокова паки прозрачно намекнула государыне, что вина в отсутствии беременности лежит не на Великой княгине, и что, хотя Их Императорские Высочества живут вместе, а между тем возможности зачатия не происходило. Ответ сей совершенно вывел императрицу из равновесия, и она принялась отчитывать гофмейстерину за плохую работу. Елизавета Петровна напомнила ей, что та поставлена смотреть за ее племянником и невесткой, дабы направить их отношения в нужную сторону. Напоследок, дабы больнее уколоть гофмейстерину, разгневанная государыня заявила, что ее презренный муж Чоглоков настолько глуп, что позволяет водить себя за нос всем, кому не лень.

Сей разговор весьма расстроил Марию Симоновну, и она пересказала его Салтыкову, продолжавшему ходить в друзьях одновременно и у наследника, и у Чоглокова.

После встречи и доверительной беседы с Бестужевым Сергей сговорился с некоторыми своими приятелями споить Великого князя Петра Федоровича до бесчувствия, что было совершенно нетрудно сделать, понеже наследник любил приложиться к горячительному питью. После жалобы Чоглоковой на пристрастный разговор с государыней Салтыков положил действовать быстрее. На одной из очередных вечеринок друзья под его руководством не забывали подливать Петру крепкого вина, затем его, заснувшего прямо на стуле, завалили на стол и прооперировали – придворные лекари дожидались тут же, за дверьми. После оного маленького события Петр Федорович совершенно забыл своих оловянных солдатиков, особливо после того, как Чоглокова нашла для него хорошенькую вдовушку, дабы обучить его становлению мужчиной. Петр Федорович на радостях даже несколько раз являлся в спальню к своей законной супруге, чем привел ее в крайнее изумление.

Однако императрица явно гневалась на распространившиеся слухи. Испуганные полюбовники понимали, что надобно срочно что-либо предпринять для пресечения оных. В очень секретном совещании, устроенном Екатериной с Салтыковым и Нарышкиным, было решено, что Сергей с Левушкой под предлогом болезни родителей поедут к себе домой на месяц. На следующий же день они покинули двор. Болезнь и смерть матери Сергея Салтыкова продлила его отсутствие, во время коего императрица велела – к неудовольствию Великой княгини, да и наследника – приехать из Ораниенбаума к ней в Кронштадт, куда она отправилась для открытия канала Петра Первого, начатого по его приказанию и теперь законченного. Императрица хотела остаться в Кронштадте, дабы видеть, как снова выпустят воду из канала, но, разгневанная, уехала на третий день, понеже спуск не удался из-за инженерной ошибки. Из Кронштадта каждый вернулся к себе. Императрица Елизавета поехала в Петергоф, а Петр и Екатерина – в Ораниенбаум. Екатерина скорее рвалась домой, понеже чаяла, что Сергей сумеет извернуться приехать повидаться с ней, но, увы, надежды ее оказались напрасны.

Только весной следующего года Малый двор наконец выехал в Люберцы. Бывший там каменный дом, выстроенный еще сподвижником Петра Великого, светлейшим князем Александром Меншиковым, развалился, и жить в нем стало совершенно невозможно, а потому во дворе разбили палатки. Екатерина была в тягости, и совсем некстати: ей приходилось спать в кибитке. Утром с трех или четырех часов сон ее прерывался ударами топора и шумом, производимым на постройке деревянного флигеля, который спешили поставить в двух шагах от их палаток. Про скачки и охоту ей следовало забыть.

К Петрову дню двор вернулся в Москву. Екатерину одолела необычайная сонливость, поелику она спала по целым дням до двенадцати часов и ее с трудом будили к обеду. Но радость материнства, к большому сожалению, отложилась. Через два месяца плод сорвался при нестерпимых муках. Императрица навестила ее в тот самый день, когда она захворала, и крайне огорчилась состоянию невестки. В течение шести недель, оставаясь больной в своей комнате, Екатерина смертельно скучала, тоскуя и плача по Салтыкову.

Великий князь почти не навещал ее. Он предпочитал оставаться в своей комнате. Без ведома Чоглокова он забавлялся с камердинером и несколькими калмыками-лакеями, а такожде развлекался вином и другими крепкими напитками. Часто случалось, что люди Великого князя не слушались и плохо ему служили, ибо забывали, кто он такой, будучи пьяны. Оскорбленный Великий князь хватался за палку или обнажал шпагу, но не мог заставить их повиноваться. Разобиженный Великий князь в таких случаях спешил за помощью к жене. Больная Екатерина Алексеевна шла в его комнаты и наводила порядок.

Чоглоков, расстроившись, что его подопечный стал супругом Екатерины в полном смысле сего слова, просил и получил разрешение поехать в одно из своих имений на месяц, чему весьма порадовалась Великая княгиня. Но Сергея не было рядом, и Екатерина тосковала. Спасали голштинские дела Великого князя. Она подготовила бумаги и передала одному из тамошних министров, что переговоры с Данией прерываются на неопределенное время.

После недолгого пребывания в Летнем дворце Малый двор перебрался в Зимний. Приехал долгожданный Салтыков, но Великой княгине показалось, что он стал меньше за нею ухаживать, что он стал совершенно невнимательным, надменным и рассеянным. Отношение таковое сердило ее, и она часто пеняла ему на то. Граф Сергей приводил ей свои хитроумные доводы и уверял, что Екатерина просто не понимает, как ловко ему удается устраивать их встречи. Он был, по-видимому, прав, понеже она находила его поведение довольно странным.

Первого ноября, в три часа пополудни, кавалеры Нарышкин, Салтыков, Великий князь и другие прошли в покои Ивана Шувалова поздравить с днем его рождения. Екатерина с фрейлинами и камер-фрау Владиславовой оставалась в покоях приболевшей Чоглоковой.

– Бедная государыня, как она, думаю, испугалась, когда молния ударила прямо в церковь Вознесенского монастыря, – сочувственно говорила Мария Симоновна.

– Тем паче, что оное случилось прямо в день ее именин. Как же повезло ей, что она в то время находилась в приделе церкви, разговаривала с настоятелем монастыря, – добавила Екатерина Алексеевна.

Никитична, покачав головой, грустно молвила:

– Раньше старые люди говорили, мол, в таких случаях надобно думать, что не все хорошо в том монастыре. Перст Господний указывает на то самой императрице.

Все посмотрели на камер-фрау, примолкнув, переваривая сказанное.

– Но сие не я утверждаю, – пояснила Никитична, – так считали люди в старину.

– А вы слышали, – вдруг вспомнив, поспешила поделиться Чоглокова, – что у нашего первого лейб-медика Бургавы прибавился еще один умалишенный?

– Колико их уже там? – поинтересовалась одна из сестер Шафировых.

– Теперь у нас при дворе целая больница для безумцев. То их вообще не было, а то, как императрица поместила сошедшего с ума камер-лакея Березовского в комнату рядом с лейб-медиком, так набралось уже человек пять, – сказала фрейлина Гагарина и начала считать, загибая пальцы: – Подполковник Лейтрум, майор Чоглоков, монах Воскресенского монастыря, срезавший бритвой причинное место.

– А майор Чоглоков, родственник Николаю Наумовичу? – спросила Владиславова.

– Да, очень дальний, – неохотно ответила гофмейстерина.

– Тот первый камер-лакей, сказывают, буйный, – отметила Анна Голицына.

– Нет, новый – не буйный. Оный майор гвардии Семеновского полка, Чаадаев, выглядит вполне нормальным. Я его видела, да и муж мой говорит, что его прежние друзья приходят к нему за советами, а он им дает вполне здравые рекомендации.

– Странно… А в чем же его безумие?

Чоглокова наморщила лоб.

– Николай Наумович говорил, что Чаадаев считает Господом Богом шаха Надира, иначе Тахмаспа-Кули хана, узурпатора Персии и ее тирана. Когда врачи не смогли излечить его от сей мании, его поручили попам. Они убедили Елизавету Петровну приказать изгнать из него беса. Она сама присутствовала при том обряде.

– И что же? Исцелился? – полюбопытствовала Дарья Гагарина.

– Не могу сказать, не ведаю того.

Великая княгиня знала из разговоров Великого князя с камер-лакеями и Чоглоковым, что майор, скорее всего, замешан в грязном деле касательно взяточничества в податной ревизии, куда он был ранее назначен. Ему грозил суд, от коего он отделался сей хитростью. Токмо Екатерина Алексеевна хотела поведать им сию версию, как послышался шум и громкий топот. Вбежали кавалеры, вернувшиеся от камергера Шувалова.

– Горим! – крикнул Салтыков, глядя на Великую княгиню.

Близко подбежав к ней, он как будто хотел схватить ее за руку, дабы скорее вывести. В последнюю секунду Никитична сама ухватила рукав растерявшейся подопечной и потащила из комнаты. Люди выскакивали на улицу. Горела угловая балюстрада большого зала. Солдаты и слуги выносили мебель и все, что могли. Екатерину, впрочем, как и остальных, поразила одна странная вещь: удивительное количество крыс и мышей, которые спускались по лестнице гуськом, не слишком и торопясь. Через несколько минут все объяло пламенем. Великий князь с капельмейстером Арайи, который явился к нему на концерт, стояли в безопасном месте, не сводя с огня глаз. Все произошло в двадцати шагах от флигеля, где несколько минут назад находилась Великая княгиня с фрейлинами. Нельзя было оказать никакой помощи сему обширному деревянному дому – за недостатком инструментов, понеже те немногие инструменты, которые имелись, находились как раз под горящим залом, в центре строений. Через три часа все здание сгорело. От огня несло таким жаром, что всем пришлось отойти на значительное расстояние.

Из своего огромного гардероба императрица потеряла в том пожаре все, что привезла в Москву. Она лишилась четырех тысяч платьев. Великой княгине было приятно узнать, что из всех она пуще всего пожалела платье, шитое из материи, когда-то подаренной Екатериной. Она лишилась и других ценных вещей – среди них таз, осыпанный драгоценными каменьями, который граф Румянцев купил для своей государыни в Константинополе и выложил за него восемь тысяч дукатов. Все сии вещи помещались в гардеробной, находившейся под залом, где начался пожар.

Причиной же возгорания оказалась неисправность печи.

Приказав отстроить новый дворец в шесть недель, императрица отправилась к себе в Покровское, а Малый двор на некоторое время переехал в очень маленький и неудобный дом Чоглоковых на Слободской улице. Потом их перевели в большой архиерейский дом, который тоже загорался раза два, но огонь всякий раз успевали затушить. Сергей Салтыков такожде не очень-то стремился встретиться лишний раз с Великой княгиней, а потому она злилась и часто плакала.

– Отчего ты обещал улизнуть с обеда у Чоглокова, а сам пришел вместе с ним? – спрашивала она в раздражении.

– Катенька, – оправдывался Сергей, нежно целуя ее в уста, – нешто ты думаешь, будто я не хотел?

Он уселся за столом подле нее и ни минуту не оставлял в покое со своими нежностями. Великая княгиня делала вид, что они ей неприятны.

– Так уж я и поверила, – Екатерина косилась на него недоверчивым взглядом.

– Спроси кого хочешь, – горячо возражал Салтыков, обнимая ее плечи. – Спроси хоть у…

Екатерина, заметив, как он отводит взгляд, резко перебила:

– Не собираюсь никого спрашивать!

Передернув плечами и сбросив его руки, она подумала про себя, что все-таки не мешало бы и проверить.

Салтыков терпеливо продолжал объясняться:

– Не виноват я, душа моя. Скоро двор отправят в новый дом в Люберцах, вот там нам будет проще встречаться. А в сей тесноте, где все как на ладони – согласись, встречи слишком опасны.

Крепко взяв ее за обе руки и притянув к себе, он страстно осыпал ее лицо и шею поцелуями.

Через минуту Великая княгиня была уже не такой колкой. Да, умел князь Салтыков убеждать.

Однако на почве любовных переживаний вторая беременность Великой княгини такожде сорвалась.

* * *

Императрица велела готовиться к поездке в Москву в середине декабря, дабы новый, пятьдесят четвертый год встретить в Первопрестольной. Сергей Салтыков остался в Санкт-Петербурге и приехал лишь спустя несколько недель. Прибыла в Москву и Чоглокова, оправившись от последних, седьмых по счету, родов. Так как Москва велика необыкновенно, и до двора добираться долго, Сергей Салтыков прикрывался оным, вольно или невольно, из боязни попасть в немилость императрицы – али, возможно, из желания помучить Екатерину. Он сократил свои посещения императорского двора. Великая княгиня страдала в его отсутствие, однако он приводил ей такие основательные и серьезные причины, что после разговора с ним ее ревнивые (и близкие к правде) догадки исчезали.

Новые покои императрицы выстроили, и она въехала в них к концу декабря. Екатерина Алексеевна и Петр Федорович имели честь обедать в новогодний вечер с императрицей публично, под балдахином. За столом Ея Императорское Величество казалась очень веселой и разговорчивой.

У подножия трона расставили столы для нескольких сотен людей первых классов. Во время обеда императрица спросила:

– Что там за особа сидит, – она указала, – такая тощая, невзрачная и с журавлиной шеей?

Екатерина, Петр и сидящие рядом с императрицей любимые подруги-фрейлины посмотрели в ту сторону.

– Как же, Ваше Величество, – удивилась Мавра Егоровна Шувалова, – не признали вы Марфу Исаевну Шафирову? Она уж второй год служит у Великой княгини.

Императрица расхохоталась и, обращаясь к Екатерине Алексеевне, с насмешкой подметила:

– Однако же! Не узнала! Но оная шея напомнило мне русскую пословицу: шейка долга – на виселицу годна.

Великий князь нахмурился, а Великая княгиня не могла не улыбнуться сей колкости. Придворные передавали ее из уст в уста, и к вечеру, к своему удовольствию, Екатерина Алексеевна поняла, что уже весь двор знает об оной. После сей насмешки наследник перестал волочиться за Шафировой, найдя себе другой предмет для обожания. Кстати, принцесса Курляндская, прежняя его фаворитка, расставшись с графом Петром Салтыковым, уже испросила благословения у императрицы для другого жениха – Георгия Хованского. Между всем прочим, в тот вечер императрица порадовала Екатерину, сообщив, что имела длительный разговор с генеральшей Матюшкиной, не хотевшей женить сына на княжне Гагариной. Однако императрица убедила ее, и княжна, коей лет было уже под сорок, получила разрешение выйти замуж за красавца Дмитрия Матюшкина. Гагарина сияла: оный брак состоялся по обоюдной склонности. Радуясь за свою фрейлину, Екатерина Алексеевна печалилась за свою судьбу. Ей хотелось хорошей семьи, любви и счастья. С Сергеем же Салтыковым отношения были слишком зыбкими. Чем они закончатся? Казалось, чем пуще она его любила и ближе подпускала к своему сердцу, тем менее привязанности к ней он выказывал, тем паче отстраненной становилась его любовь, тем более причин он находил не появляться пред ее очи.

* * *

Все вокруг дышало любовными отношениями. Императрица обожала своего Ивана Шувалова, Гагарина счастливо выходила замуж, а тут еще и выяснилось, что, возненавидев мужа, Чоглокова воспылала страстью к князю Петру Репнину. Она испытывала необходимость с кем-то поделиться нахлынувшими новыми чувствами, и Великая княгиня показалась ей самым надежным для сего человеком. Она показывала ей все письма, которые получала от своего возлюбленного. Екатерина Алексеевна хранила ее тайну. Чоглокова виделась с князем в большом секрете, но кто-то донес ее мужу об их встречах. Однажды Чоглоков попытался намекнуть Великой княгине об измене жены, но Екатерина сделала вид, будто ничего не поняла. Вестимо, наблюдать сию семейную драму было делом совсем не из приятных. Великая княгиня паки была в тягости, и ей не хотелось думать о плохом, напротив, хотелось покоя и всеобщего благорасположения. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Ментор Великого князя, Чоглоков, захворал на самую Пасху. Ему давали сильные лекарства, но болезнь лишь усиливалась. На Святой неделе ее любимец, Сергей Салтыков, вместе с Великим князем и другими кавалерами Малого двора отправился кататься верхом.

Екатерина Алексеевна оставалась дома, понеже ее боялись выпускать из-за ее положения. Она находилась одна в своей комнате, когда Чоглоков прислал посыльного с просьбой навестить его. Екатерина застала его в постели. Обрадовавшись ее приходу, Николай Наумович с трудом поднял голову поприветствовать ее – и тут же стал жаловаться на свою жену.

– Вы, княгиня, не представляете, что выделывает со мной моя жена! У нее свидания с князем Петром Ивановичем Репниным. Что вы думаете? – вопрошал он обиженным, плаксивым голосом. – Репнин ходит к ней пешком. На масленой, в один из дней придворного бала, он пришел к ней переодетый и в маске, думал, никто его не узнает, а мой слуга его и выследил. Вы можете себе представить: мать семерых детей так себя ведет! Особливо теперь, когда ее муж в болезни!

Екатерина Алексеевна с сочувствием смотрела на него. И в самом деле, он был весьма слаб, трудно дышал. Лицо от волнения побледнело, а губы пересохли так, что он поминутно их облизывал. Однако он продолжал гневно обвинять свою жену и не заметил, как она вошла. Но, увидев ее, пуще прежнего принялся осыпать ее упреками, говоря, что она покидает его, больного.

Оба они были людьми недалекими, и потому Екатерина боялась, что Мария Симоновна могла заподозрить, будто она, беседуя с ее супругом, выдала некоторые детали ее тайны, которые Николай Наумович упомянул относительно ее свиданий с Репниным.

Чоглокова даже не хотела смотреть в его сторону. Она, глядя на Великую княгиню, словно бы все время обращалась к ней.

– Было бы странным, Ваше Высочество, – говорила она, едва сдерживая гнев, – ежели бы после истории с Кошелевой, у коей он был полюбовником, я б не наказала его. Однако он, как и никто другой, не может упрекнуть меня в том, что я пренебрегала им до сих пор в чем бы то ни было.

Николай Наумович молча слушал, закрыв глаза и жалобно скривив губы. Когда она замолчала, он тихо прошелестел:

– Но, душенька моя, я ведь на коленях молил у тебя прощения. Ты ведь простила меня. Почто же ты так мучаешь меня теперь? Скажите, Екатерина Алексеевна, разве можно так?

Екатерина молчала, боясь кого-нибудь из них обидеть. Положение у нее было теперь весьма двусмысленное. К счастию, в самом начале сей беседы пришла Никитична с сообщением о том, что государыня пожаловала в ее покои. Великая княгиня, распрощавшись, удалилась.

Екатерина быстро вошла в свою комнату, еле переводя дыхание, и действительно застала там императрицу. Видя ее в таковом состоянии, государыня спросила:

– Где же вы, Екатерина Алексеевна, пребывали? Далеко? Так запыхались, однако.

– Была я при больном Чоглокове. Узнав, что Ваше Величество изволили ко мне пожаловать, я скорее отправилась сюда.

Выслушав ее, императрица помолчала, потом заметила:

– Я вижу, и медикусы мне докладывали, вы, слава Богу, здоровы.

– Да, все хорошо, Ваше Величество.

Императрица обратилась к Владиславовой:

– Как спит и ест Великая княгиня?

– И ест весьма хорошо, и спит много, – бойко отвечала та, безотчетно боязливо поглядывая на государыню.

– Что ж, рада. Очень рада. Берегите ее, Прасковья Никитична. Империя нуждается в крепком наследнике.

Владиславова склонилась перед государыней.

– Всенепременно, Ваше Величество! Я смотрю за ней, чтобы и пылинка не села на Великую княгиню.

– Да, в виду тягости не стоит тебе, Екатерина Алексеевна, появляться перед публикой на празднествах в день своего рождения и в день моей коронации.

– Как прикажете, Ваше Величество, – склонилась в поклоне Великая княгиня.

Через минуту, поцеловав невестку, императрица вышла.

Она не спросила, где Великий князь, понеже ей было известно, что он выехал. Ни он, ни Великая княгиня во все царствование императрицы не смели выезжать в город или выходить из дому, не послав испросить у нее на оное позволение. Никто такожде не мог обратиться к Великому князю и княгине напрямую, а токмо через чету Чоглоковых.

Минут пять, как бывало всегда после свиданий с императрицей, Екатерина приходила в себя, потом обратилась к камер-фрау.

– Любопытно, Никитична, отчего же не должна я являться в обществе, коли в тягости всего-то три с небольшим месяца?

– Сама удивляюсь. Никто бы и не подумал, что вы брюхаты.

Екатерина подошла к большому зеркалу, осмотрела себя. Едва заметно, и то – наметанному глазу. Хотя, без сомнения, весь двор знает.

«Боже, вновь интриги», – подумала она и решила в дальнейшем гнать от себя ненужные мысли. Вспомнив сцену у Чоглоковых, она обратилась к Никитичне:

– Я удивлена, что Чоглокова не последовала за мною. Что с нею приключилось?

– Не знаю, матушка. Я видела, что она вышла вместе с вами, но после уселась на лестнице и там плакала.

«Понятное дело, – подумала Екатерина, – оплакивает неудавшуюся свою жизнь с мужем».

Как только вернулся с верховой прогулки Великий князь, явился и Сергей Салтыков. Екатерина рассказала ему о посещении Чоглокова и о разговоре с Елизаветой Петровной.

Сергей опустился в кресло, задумался, затем высказал вполне рассудительное предположение:

– Ежели сие обстоит так, то, я думаю, императрица приходила посмотреть, что вы делаете в отсутствие вашего мужа. – Он встал, сказал решительно: – Дабы все видели, что вы были совершенно одни и у себя, и у Чоглокова.

Подумав с минуту, он сказал:

– Пойду и захвачу всех моих товарищей – так как есть, с ног до головы в грязи, – сказал он. – Вместе отправимся к ее любимцу, Ивану Шувалову.

Действительно, Сергей пошел со всеми, кто ездил верхом с Великим князем, к Ивану Шувалову, жившему в покоях при дворе. Фаворит Елизаветы Петровны подробно и с интересом расспрашивал о прогулке.

* * *

Великая княгиня часто посылала узнать о состоянии Чоглокова. Доктора нашли, что на излечение надежды нет. Об оном сообщили императрице. По ее приказу, понеже она боялась покойников, Чоглокова перевезли в его собственный дом, дабы он не скончался, будучи при дворе. Великая княгиня очень огорчилась вердикту докторов.

Николай Наумович значительно поменялся после многих лет рядом с Великой княгиней, сумевшей смягчить его, сделать менее упрямым и неуступчивым. Что касается жены, то она искренне полюбила Екатерину, и из черствого цербера стала другом надежным и преданным.

В день коронации и восшествия на престол Елизаветы Петровны, двадцать пятого апреля, Великая княгиня, Сергей Салтыков и Лев Нарышкин навестили супругов. Чоглокова тоже лежала в постели в последние дни болезни мужа. Он был в одной части своего дома, она – в другой. Сергей Салтыков и Лев Нарышкин находились в комнате жены в минуту смерти ее супруга. Окна комнаты были открыты, птица влетела в нее и села на карниз против постели Чоглоковой. Увидев птицу, она прошептала:

– Я убеждена, что муж мой сию минуту отдал Богу душу. Пошлите… узнать.

Все принялись отговаривать ее, но она настаивала на своем: посмотреть, как там ее муж. Послали слугу, который, вернувшись, сообщил, что Чоглоков действительно умер.

Чоглокова разразилась слезами и, всхлипывая, говорила:

– Боже мой, Боже мой, птица сия была душой моего мужа, он пришел попрощаться со мной!

– Мария Симоновна, – с жалостью пытался переубедить ее Левушка, – сие обыкновенная ласточка, забудьте о ней.

– Лева, не надобно мне говорить, я душой почувствовала, – настаивала она, – что он… так хотел со мной проститься. А я тут разлеглась! Господи, прости меня, грешную!

Чоглокова заливалась слезами, что-то лопотала о муже. Остановить ее никто не смог, и все потихоньку вышли, оставив ее на попечение слуг.

Токмо похороны Чоглокова окончились, как вдова его захотела побывать у Великой княгини – видимо, поделиться последними печальными событиями. Императрица, заметив ее на длинном Яузском мосту, послала ей навстречу сказать, что она увольняет ее с места гофмейстерины при невестке. Государыня сочла неуместным столь скорое появление овдовевшей гофмейстерины при дворе. Сие, конечно же, было лишь предлогом. Елизавета Петровна давно заприметила восторженное отношение Чоглоковой к Великой княгине.

Расправившись с Марией Симоновной, в тот же день государыня назначила Александра Ивановича Шувалова исполнять при Великом князе должность покойного Чоглокова. Всем известный Александр Шувалов, занимал должность начальника Тайной канцелярии, Государственного инквизиционного суда, и был грозою для всего двора, города и империи. Род занятий повлиял на мимику его лица, уродуя ее каждый раз, как его наполняла радость, гнев или страх, вызывая нервный тик на всей правой стороне лица, от глаза до подбородка, когда глаз застывал, не имея возможности моргнуть.

Прасковья Никитична ворчала:

– Диво дивное! Как выбрали человека со столь омерзительной гримасой, чтоб держать его постоянно лицом к лицу с барышней на сносях?

– А что такое? – в недоумении поинтересовалась фрейлина Шафирова.

Никитична продолжительно посмотрела на нее с укоризной. Шафирова поняла, что сказала что-то не то, и принялась оправдываться:

– Нет, я, вестимо, понимаю: не самое большое удовольствие лицезреть графа Шувалова с его оловянными глазами…

Никитична ее прервала:

– А ежели княгиня Екатерина Алексеевна разродится ребенком с таким тиком? Думаю, что императрица была бы таковым поворотом событий чрезвычайно разгневана.

– Так разве оное возможно?

– Сие может случиться, когда постоянно наблюдаешь человека с подобной ужимкой перед собой. Тем паче, я же вижу, каковое отвращение внушает он Екатерине Алексеевне.

Присутствующая при разговоре Великая княгиня молчала, а к последним словам Никитичны прибавила с досадой:

– Не токмо его лицо, но и его личные свойства. Его родные и его служба, понятное дело, не могут мне увеличить удовольствия от его общества.

– Шкурин сообщил мне вчера, матушка, – обратилась к Екатерине Никитична, – что вместо Чоглоковой императрица сюда к вам хочет направить бывшую вашу гофмейстерину, графиню Румянцеву.

При сем известии Великая княгиня онемела на мгновенье. Побледнев, она смотрела на Никитичну в ужасе, словно бы перед ней выползла змея. Румянцева была заклятым врагом Сергею Салтыкову и недолюбливала такожде княжну Гагарину. Слезы градом покатились из глаз Екатерины, и она бросилась в свою постель. Зарывшись в подушки, она горько заплакала. Никитична кинулась за ней. Гладила по вздрагивающим плечам, но с Екатериной приключился настоящий припадок. С некоторыми интервалами она истошно выкрикивала одно и тоже, переходя на фальцет:

– Не хочу никакой Румянцевой! Оставьте все меня в покое! Лучше я умру!

Как раз в сей момент в покоях Великого князя находился его новый ментор, Александр Шувалов. Услышав плач и крики, он зашел на половину Великой княгини, которая начала выговаривать ему, всхлипывая:

– Ежели ко мне приставят графиню Румянцеву, то я сочту сие за несчастье для меня! Сия женщина прежде повредила моей матери, она очернила ее в глазах императрицы, и теперь она сделает то же самое и со мной. Ее боялись все мои фрейлины пуще всего на свете!

Оловянные глаза Шувалова округлились, правый дернулся, лицо перекосилось, и он открыл рот:

– Не переживайте так, Ваше Высочество, – молвил он, – я попрошу императрицу.

Поклонившись всхлипывающей и обиженной, словно ребенок, Великой княгине, он спешно удалился.

* * *

Проведя почти весь пятьдесят третий год в Москве и Подмосковье, в мае двор паки отправился в столицу. Тысячи телег и экипажей двинулись из Первопрестольной в Петербург. На сей раз ради здоровья невестки Елизавета Петровна изволила не спешить, приказав проезжать каждые сутки только от одной станции до другой. Между столицами было тридцать станций, и потому дорога должна была занять ровно месяц. С отъездом в столицу разговоры о Румянцевой смолкли, чему Екатерина не могла нарадоваться. С другой стороны, ее весьма обеспокоило, как бы Сергея Салтыкова и Льва Нарышкина не оставили в Москве. Но, к великой ее радости, их вновь соблаговолили записать в свиту Великого князя. Великий князь ехал со своей компанией и всю дорогу почти не заглядывал к супруге. Екатерина Алексеевна путешествовала в карете с женою графа Александра Шувалова – самой пресной дамой, кою токмо возможно себе вообразить, а такожде с Владиславовой и с акушеркой. Екатерине было до тошноты тоскливо в карете, и она то и дело ударялась в слезы. Фрейлины, княжна Гагарина и Владиславова, видя ее состояние, помогли устроить так, что Екатерина и Сергей могли обмениваться хотя бы парой слов каждодневно. Спустя месяц наконец окончился скучнейший переезд, и Великокняжеская чета въехала в Летний дворец. Великий князь возобновил там, прежде всего, свои концерты, благодаря чему Екатерина имела немного времени встречаться с предметом своей любви. Однако в состоянии она находилась не лучшем. Она понимала, что недолго будет длиться ее счастье с любимым, потому как все клонится к его удалению.

Через месяц двор переехал в Петергоф. Екатерина Алексеевна там много прогуливалась, но все же ее преследовали постоянные огорчения. Единственным счастьем было то, что собственный ее супруг, Петр Федорович, не досаждал своим присутствием. Свидания с Сергеем становились все реже и реже. Чем чаще Екатерина хотела видеть Сергея, тем реже он появлялся, уверяя, что имеет для сего крайне уважительные причины. Великой княгине ничего не оставалось делать, кроме как ждать и плакать, терпеть и надеяться.

Александр Шувалов показал покои во дворце Елизаветы Петровны, где для Великой княгини готовили родильную постель. Комната ей не понравилась: узкая, с одним окном, она примыкала вплотную к покоям императрицы. На почве недовольства, из-за духа противления, а скорее всего, из-за отсутствия желанного внимания со стороны Салтыкова, у Екатерины начались резкие боли, и она разрешилась сыном раньше положенного срока, не успев перейти в приготовленную родильную комнату. Великая княгиня разродилась двадцатого сентября. Шуваловы оповестили Великого князя и государыню, и они тотчас, среди ночи, пришли. Едва младенца спеленали, императрица ввела в комнату своего духовника, который нарек ребенка Павлом. После сего императрица велела акушерке взять младенца и следовать за ней. Великая княгиня оставалась на родильной постели, помещавшейся против двери, сквозь кою она видела свет. Сзади нее было два больших, плохо затворявшихся окна, с двух сторон ее постели – две двери, из коих одна выходила в уборную, а другая – в комнату Владиславовой. Сквозняк был пронизывающим.

Как токмо удалилась императрица, Великий князь тоже пошел к себе. Удалились и Шуваловы. Екатерина никого не видела ровно до трех часов ночи. Перепотевшая роженица просила Владиславову сменить ей белье, помочь перейти на свою кровать. Однако Никитична сказала, что ей строго приказано не подходить к ней, и понеже она не смеет даже дать Екатерине пить. Она посылала несколько раз за акушеркой, но та не приходила. Наконец, после трех часов пришла нарядно одетая графиня Шувалова. Увидев, в каковом состоянии находится роженица, она вскрикнула и, сказав, что княгиню так можно и уморить, ушла. Вероятно, она послала за акушеркой, понеже последняя явилась полчаса спустя. Оправдываясь, она сказала, что императрица была так занята ребенком, что не отпускала ее ни на минуту. О роженице забыли. Такового пренебрежения к себе Екатерина не ожидала. Обида давила, слезы не высыхали. Уставшей и изможденной молодой матери с трудом удалось забыться тревожным и коротким сном. Утром кое-как ее переложили в постель, и паки во весь день никто не появился. Его Императорское Высочество, со своей стороны, токмо и делал, что пил с друзьями, императрица же занималась ребенком. Весь двор, включая слуг, праздновал рождение княжича. Последовал новый день, в который ее паки не вспомнили: никого не волновало ее здоровье. Великий князь для приличия зашел и тут же удалился, сославшись на дела. Екатерина была рада не видеть его лишний раз, но отсутствие графа Салтыкова ее ранило. Только в нем она нуждалась, но ему, понятно, появляться в ее спальне было неможно. Екатерине оставалось токмо горько плакать. Любимая Никитична, оставаясь вместе с ней в комнате, жалела ее, но не могла ничем помочь. В четвертый день Великий князь, заскучавший без развлекавших его фрейлин Великой княгини, за коими он попеременно ухаживал, выразил желание провести вечер у нее в комнате. Екатерина знала, что в последнее время он приблизил к себе самую некрасивую из ее фрейлин, графиню Елизавету Романовну Воронцову, толстушку и хохотушку, родную сестру своей одиннадцатилетней крестницы. Сославшись на нездоровье, Екатерина отказалась.

На шестой день новорожденного сына Великого княжича Павла окрестили. Великая княгиня могла узнавать о нем токмо украдкой, понеже спрашивать о его здоровье – значило бы сомневаться в заботе, коей окружила его императрица, а сие могло быть принято дурно. Елизавета Петровна, сказывали, и без того взяла его в свою комнату, и, как скоро он кричал, сама к нему подбегала. В день крестин императрица после обряда пришла в комнату невестки и принесла ей на золотом блюде указ своему Кабинету выдать ей сто тысяч рублев. К оному она прибавила небольшой ларчик. Деньги пришлись Екатерине Алексеевне весьма кстати, содержание же ларчика оказалось таковым, что Великой княгине совестно было бы подарить его камер-фрау. Узнав, что жене пожаловали толико денег, Великий князь возмутился, что его обошли подарком, а он ведь отец новорожденного дитяти! Чуть позже государыня Елизавета и ему пожаловала сто тысяч.

Позже до Екатерины донеслись слухи по поводу рождения сына. Одни говорили, что Павел – сын императрицы Елизаветы от Разумовского, а беременность Великой княгини была подложной, другие говорили, что он – сын Сергея Салтыкова, третьи – Льва Нарышкина, четвертые – Захара Чернышева, пятые – Великого князя.

* * *

Еще не оправившись от тяжелых родов, Екатерина прознала, что Сергей Салтыков беззастенчиво хвастался, будто он отец ребенка, и посему по приказу императрицы его отправили в Швецию, дабы он официально объявил там о рождении внука императрицы. Се была опала. Императрица не хотела видеть графа в столице. Ей не нужны были разговоры о возможном отцовстве Салтыкова: царевич Павел должон быть Романовым, законным сыном Петра Федоровича, и никак иначе. Случилось то, что Екатерина Алексеевна давно предвидела: опала могла напрямую коснуться и ее самой. Екатерина не могла ни спать, ни есть, и встала с постели совершенно истощенной.

Через две недели после крестин императрица милостиво разрешила ей посетить сына.

Младенца Павла Петровича держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленавши во фланелевую ткань и уложив в колыбель, обитую мехом черно-бурой лисицы. Покрывали цесаревича стеганным на вате атласным одеялом, положив сверху еще другое, бархатное, подбитое мехом черно-бурой лисицы.

Екатерине претила манера, с коей обхаживали ее сына. Она кожей чувствовала, как душно, жарко и совершенно неудобно ее новорожденному дитяти лежать в люльке, уложенной соболиными мехами. На ее робкие предложения укладывать его на жесткую постель и убрать меха из люльки, дабы свободнее поступал свежий воздух, никто не обратил никакого внимания.

Осень была на исходе, шли частые дожди. Настроение было подавленное. Екатерина Алексеевна смотрела через окно на быстро текущие темные воды Фонтанки и тосковала по сыну. Ее попытки упросить Елизавету Петровну чаще видеться с Павлом не увенчались успехом. Она могла видеться с ним лишь раз в неделю.

Великий князь поехал навестить ребенка вместе с ней токмо раз.

Постепенно, спустя несколько месяцев, она смирилась с таковым положением дел – тайно надеясь, что так будет не всегда. Она свое еще наверстает: ее ребенок будет любить свою родную мать.

Отрешенная от сына, покинутая мужем, разделенная с любимым Салтыковым, обретавшимся ныне в Швеции, деятельная, умная и энергичная Великая княгиня не могла ограничиться чтением, записками в своей тетради и скачками на лошади. Она понимала, что главное ее призвание – управление и политика. Она желала стать не просто политиком, а блестящим дипломатом, не имеющим себе равных. Она видела, как реагировали на ее умные разговоры те немногие дипломаты, с кем ей приходилось встречаться, стоит хотя бы взять последнего – австрийского дипломата, графа Берни. Весьма кстати пришлось, что Петр Федорович, будучи наследником российского престола, оставался и герцогом Голштинским. Управление Голштинией требовало знания дел в герцогстве, вникания во внешнеполитические отношения, ясного понимания проблем взаимоотношения европейских стран. На все сие, вестимо, Петр Федорович не имел ни устремлений, ни способностей. Мало-помалу Екатерина прибрала голштинские дела к своим рукам – к вящему удовольствию своего супруга. Для нее занятия Голштинией оказались полезны, ибо они помогли ей приобрести опыт в управлении государством. Пусть Голштиния и была маленьким герцогством, но и оно требовало разумного руководства, где надобно было заниматься и внутренней, и внешней политикой.

Через год после рождения сына Петр Федорович официально передал ей управление своими делами.

* * *

Наступил десятый, юбилейный, год супружеской жизни Великокняжеской семьи. Все сии годы отношения между супругами постепенно охлаждались. За десять лет у императрицы Елизаветы Петровны и Великой княгини Екатерины Алексеевны поменялось немало фрейлин, коих Великая княгиня помнила наперечет. Она перебрала их в памяти: Балк Матрена, Будакова Екатерина, Воронцова Елизавета, Гендрикова Марфа, Ефимовская Елизавета, Закревская Мария, Куракина Аграфена, Шафировы Анна и Марфа и некоторые другие. По меньшей мере за половиной из них в разное время волочился ее муж, наследник престола. Теперь он приударил за Елизаветой Воронцовой. Появилась она еще пять лет назад, когда императрица взяла ко двору двух сестер-сирот, племянниц вицеканцлера Михаила Илларионовича Воронцова. Самая младшая, третья их сестра, малолетняя Екатерина, оставалась в доме вицеканцлера. Старшая, Мария, стала фрейлиной императрицы, а средняя, Елизавета, одиннадцати лет, стала фрейлиной Великой княгини. Некрасивая смуглянка, в крайней степени неопрятная, она сразу подцепила оспу, и лицо ее покрылось рябинками и рубцами. За пять лет она мало изменилась. Петр, ухаживая за очередной дамой сердца, всегда делал признания своей жене. То он говорил о принцессе Курляндской, то о Шафировой, то о Тепловой, – и так о многих других. Теперь заговорил о самой некрасивой из них – шестнадцатилетней Елизавете Воронцовой.

– Как мне нравится графиня Эльза Воронцова, – говорил он как-то, забежав к ней в спальню вечером, – она просто прелестное создание!

Екатерина переодевалась, готовясь ко сну, и на его признание никак не отреагировала.

– Ты не смотри, что она дородна, – продолжал расхваливать ее Петр. – Впрочем, я не люблю тощих. Сам таков. А, как вам известно, нам всем нравятся противоположности. Она такая штучка, я вам скажу! А как она целуется! А как поет, как играет на клавесине! Нет, я без ума от нее! Но вот вчера мы с ней повздорили. Не всегда она понимает меня. Теперь не хочет видеться со мной. Однако сие ж ненадолго, как вы думаете? – вопрошал он, поминутно беспокойно поглядывая на жену.

Екатерина сверкнула глазами, отвернула голову и, помедлив, сказала со скрытой издевкой в голосе:

– Ненадолго, Ваше Высочество. Как может ваша фаворит-султанша мучать подобную тонкую душу, как у вас!

Петр скорчил недовольную мину.

– Пошто ты называешь ее фаворит-султаншей?

– А что, ужели не так? Ужели она не самая любимая вами фрейлина? Стало быть, можно назвать любимой султаншей. У нее же власть над вами… Сказывают, в минуты недовольства она может даже и поколотить вас.

– Ну уж хватила! – добродушно зарумянился Петр. – Так ты думаешь, уже нынче будет примирение? – ухватился он за благую мысль.

– А вы подойдите к ней на балу и пригласите на менуэт. Уж точно не откажет в присутствии придворных. Как можно, самому Великому князю…

Петр, подскочив с кресла, взволнованно заходил взад-вперед перед Екатериной, довольно потирая руки.

– И точно! Завтрева же будет примирение. Точно! Завтрева же!

Продолжая что-то бормотать себе под нос, он стремительно вышел из покоев жены.

Екатерина даже не посмотрела ему вслед. Для нее подобные выходки наследника были не новы. Сие ничто по сравнению с тем, как безобразно он себя вел за столом, где мог сказать все, что ему вздумается. Мог вылить недопитое вино на голову соседа, выругаться. Ах, как часто ей хотелось высказать ему все, все что она о нем думает! Как хотелось ударить его изо всех сил, дабы он свалился, ушибся и, может быть, поразмыслил о своем отношении к ней. Боже мой, ведь придет время, когда отольются кошке мышкины слезки!

Время шло, и Екатерина, размышляя о своей одинокой судьбе, все же не отчаивалась и ждала того чуда, кое ей предрекали. Оное предчувствие помогало ей в самые тяжелые минуты ее жизни. Екатерина чувствовала, что у нее все получится, должно получиться. Особливо у нее засели в голове слова посланника Фридриха, барона фон Мардефельда, слывшего умным и проницательным человеком: «Вы будете царствовать, или я совсем глупец».

Многие говорили об ее уме, о том, что она сможет стать властительной императрицей. И сама в себе она видела силу человека, способного управлять не токмо лишь маленькой Голштинией, а огромнейшим государством.

Через год после рождения Павла канцлер Алексей Петрович Бестужев – Рюмин немало поспособствовал сближению Великой княгини с недавно появившимся на брегах Невы немолодым, высоким и грузным английским дипломатом, Чарльзом Эмберли Уильямсом. Впервые встретив ее в своем посольстве, беседующую с канцлером Бестужевым, он остался буквально очарован молодой Великой княгиней. В следующий раз Великий канцлер устроил так, что сэр Эмберли сел рядом с ней во время обеда после приема у императрицы. С тех пор он так или иначе находил возможность встретиться с необычайно обаятельной Великой княгиней. Полюбив княгиню то ли отеческой любовью, то ли любовью потерявшего голову поклонника, он готов был часами беседовать с ней, токмо появлялась таковая возможность. Прекрасный танцор, он стал чуть ли не постоянным партнером Великой княгини, бесконечно беседуя с ней между менуэтами и контрдансами на самые разнообразные темы. Он постоянно и последовательно знакомил ее с представителями дипломатических служб, всякими посланниками и атташе, подробно расписывая их характер, биографии, связи, дела и политические настроения да устремления по отношению к окружающим и, главным образом, к императрице Елизавете и России. Более того, он учил ее, как себя вести с оными, что ожидать от тех или иных обретенных знакомств и, что интересно, не жалел на нее никаких денег: кредитовал все ее расходы, стоило ей однажды пожаловаться на нехватку денег на самое необходимое. Дипломат, понятное дело, преследовал прежде всего свои цели: через Екатерину Алексеевну, жену самого наследника, можно было иметь немало сведений о жизни при дворе и в стране. Он догадывался, что она обладала недюжинным умом, и ему очень хотелось понять степень его глубины – и привнести, коли получится, свою лепту в дальнейшее его развитие, конечно, не без пользы для себя. Он учил ее, что люди часто, любезничая, на самом деле ненавидят друг друга.

– Ах, господин дипломат, – ответила она на сию его сентенцию, – За годы жизни здесь я кое-чему научилась. Одну русскую поговорку, «не всегда говори, что знаешь, но всегда знай, что говоришь», я хорошо запомнила.

– Да, Ваше Высочество, – говорил искренно и озабоченно сэр Уильямс, – далеко ходить не надо: и ваш муж, его окружение, и даже сама императрица… Вам надобно всегда взвешивать свои слова.

– Однако, слава Богу, есть и преданные люди, которые помогают верить и в добро, и в справедливость, и в существование бескорыстной любви, – говорила Екатерина с улыбкой.

Уильямс заинтересованно взглянул на Великую княгиню.

– Да вы счастливица! Кто ж у вас такие преданные друзья?

– Один из них мой камердинер, Шкурин Василий Григорьевич. Не сомневаюсь в нем, жизнь может отдать не задумываясь.

Сэр Уильямс засмеялся.

– Верю! Сие очень по-русски! И не удивляюсь: за таковую, как вы, многие все бы отдали! Значит, чрез него всегда можно передать вам записку посыльным.

– Шкурин передаст не токмо записки, но и деньги, которые я вынуждена вновь просить у вас, – ответила княгиня, заметно покраснев. – Ведь, я, по вашему совету, не забываю давать деньги окружающей прислуге, особливо самым верным из них.

Все поняв, Чарльз Уильямс поднялся, прошел к секретеру, вынул пакет и с поклоном подал Великой княгине.

– Не надобно Шкурина на сей раз беспокоить, Екатерина Алексеевна. Здесь десять тысяч.

Екатерина встала со своего кресла и, стараясь скрыть свое смущение, с достоинством ответила:

– Примите мою благодарность, сэр Чарльз. При первой же возможности я возвращу вам долг.

Уильямс, слегка откинув голову и смежив густые рыжие ресницы, улыбнулся.

– Прошу вас, Ваше Высочество, не беспокойтесь. Поверьте, мне не к спеху. Напротив, коли понадобится еще подобная или любая другая помощь, я всегда в вашем распоряжении.

Екатерина никак не среагировала на его намек. Скользнув невнимательным взглядом по его улыбающемуся любезному лицу, она подала ему руку и, наскоро попрощавшись, удалилась, довольная таким приятным уловом: будет чем расплатиться с срочными долгами и, наконец, появились средства на необходимые маленькие подарки близким друзьям и прислуге.

Однажды во время очередной встречи с ней сэр Чарльз, взяв со стола колокольчик, позвонил.

Из передней кабинета английского дипломата вышел молодой человек приятной наружности, в форме офицера Британской короны.

Шаркнув ногой, сэр Уильямс широко повел рукой:

– Давно хотел, Ваше Высочество, представить вам моего молодого секретаря, графа Станислава-Августа Понятовского. Он высокого польского происхождения, так сказать, королевских кровей…

Секретарь склонился в глубоком поклоне. Екатерина протянула ему руку. Понятовский приблизился и почтительно коснулся ее руки горячими губами. Они встретились взглядами, и Екатерина увидела его выразительные, зеленого цвета глаза. Отметила его учтивость и предупредительность. Помощник дипломата был высок и строен.

– Не подумайте, княгиня, Станислав прекрасный собеседник и блестящий кавалер. Он вам не наскучит. Граф хорошо образован, учился в Париже, где жил среди французской золотой молодежи. Большой любитель литературы и философии.

Екатерина заинтересованно взглянула на секретаря. Станислав почтительно склонился.

Погода в тот июньский день стояла отменная, и узнав, что Великая княгиня собирается ехать в парк, сэр Чарльз предложил ей своего секретаря для сопровождения, попеняв, что сам бы хотел, но не мог: слишком много неотложных дел.

– Время послеобеденное, праздничное, – сказал он, – погода хорошая, народу кругом много. Вам нужен провожатый, вот пан Понятовский и составит вам компанию.

Словом, из посольства Екатерина Алексеевна вышла в хорошем расположении духа и в сопровождении блестящего кавалера.

Галантно усадив Великую княгиню в карету, он сел не рядом, а напротив ее.

– А я вас видела несколько раз, – заявила Великая княгиня. – Как сейчас помню, первый раз – на Троицын день.

– И я вас много раз видел, Екатерина Алексеевна, и полагал, что меня вы не замечаете.

Екатерина Алексеевна все время улыбалась.

– Что имел в виду сэр Чарльз, утверждая, что вы, пан Станислав, непростых кровей? – перевела тему разговора Екатерина, задорно окинув спутника блестящими глазами.

Кавалер не смутился, токмо скромно склонил голову.

– Не знаю, княгиня, что имел в виду мой покровитель, но во мне и в самом деле есть какое-то количество королевской крови – совсем немного, к сожалению.

– Почему же «к сожалению»? – настойчиво спросила Великая княгиня, постукивая сложенным веером по своей руке.

Станислав вновь пожал плечами.

– Ну как вам сказать, – он на мгновенье опустил голову. – Будь я таким же высокородным, – наконец собрался он с духом, – возможно, имел бы честь бывать там, где бываете вы.

– Ах вот как! – Екатерина перестала играть веером.

Глаза их встретились. Екатерина снисходительно отвела взгляд.

– Отныне, Станислав, я приглашаю вас на все мероприятия, где бы я ни была. Наипаче того, вы будете сопровождать меня на прогулки подобной той, кою мы имеем нынче. Как вы на сие смотрите?

Станислав только не подпрыгнул от восторга. Просияв лицом, он склонился к ее руке. Благоговейно поцеловав, повеселел и принялся развлекать Екатерину. Он рассказывал истории из книг и собственной жизни, цитировал великих философов, читал стихи – словом, показал себя во всей красе.

В тот памятный летний день и начался их длительный роман. Станислав ухаживал галантно. Всегда ухоженный, надушенный, с подарком в руках и с влюбленным взглядом, он преследовал ее всегда и везде. Вскоре встречи с Понятовским приняли интимный характер. Он обожал ее. Степень своей очарованности Великой княгиней он выразил в одном из писем к другу: «Она брюнетка ослепительной белизны. Брови у нее черные и очень длинные, нос греческий, рот, как бы зовущий для поцелуя, рост скорей высокий, тонкая талия, легкая походка, мелодичный голос и смех, веселый, как и характер. Она легко переходит от шаловливой игры к серьезной таблице цифр, которые ее нисколько не пугают». Что ж, граф дал точную характеристику предмету своей любви, окромя, пожалуй, цвета волос: Екатерина была шатенкой.

* * *

Дабы чаще встречаться со своей любимицей Романовной, как Петр Федорович изволил называть Воронцову, он устраивал в их покоях по четвергам балы, а по вторникам – свои концерты. На них бывали токмо фрейлины и кавалеры Малого двора. Балы были весьма занятными, поскольку на них обыкновенно присутствовало семейство Нарышкиных. Великая княгиня любила их всех, понеже они были общительнее других, и с ними невозможно было заскучать. Сумасбродный же Левушка, вообще, казалось, создан был для того, чтоб делать жизнь Великой княгини веселее. Последнее время он взял привычку перебегать постоянно из комнаты Великого князя в ее покои, прежде мяукнув кошкой у двери. Получив разрешение, он входил.

В первое же свое посещение он передал ей приветствия от своей невестки Анны Никитичны, добавив с грустью:

– Она сказала, что скучает по вам.

– Что же ее не было вчера на балу?

– Она не могла, понеже нездорова. Но вы должны были бы ее навестить, Ваше Высочество.

Екатерина Алексеевна пожала плечами, и, сделав скучное лицо, сказала:

– Я бы с большой охотой, но вы знаете, что я не могу выходить без позволения и что мне никогда не разрешат пойти к ней.

Левушка, свободно бродивший по комнате, остановился и, сделав таинственное лицо, сказал:

– Я сведу вас туда!

Екатерина засмеялась.

– Как так?

Нарышкин пожал плечами. Сделав небольшую паузу, сказал с важностью:

– Я зайду за вами через час или два. Великий князь будет ужинать, вы же, я знаю, давно не ужинаете с ним. Он проведет за столом часть ночи, встанет токмо когда будет весьма пьян и тут же пойдет спать. Все как всегда!

Екатерина слушала и смотрела на него, как на умалишенного. Левушка же невозмутимо продолжал:

– Для пущей безопасности оденьтесь мужчиной, и мы пойдем вместе к Анне Никитичне.

Весьма безрассудное, но соблазнительное предложение сначала испугало Екатерину, но обдумав его, она положила: отчего же нет? Всегда находиться одной в своей комнате, со своими книгами, без всякого общества – невелика радость.

– Вот именно, отчего же нет? – безмятежно повторил за ней Нарышкин. – И представьте себе, как вы немножечко повеселитесь – назло врагам, на радость себе…

Под предлогом, что у нее болит голова, она легла спать пораньше. Токмо Никитична удалилась, она поднялась и оделась с головы до ног в мужской костюм. В назначенный час Лев Нарышкин, пройдя через покои Великого князя, мяукнул у двери. Вместе они вышли через маленькую переднюю в сени и сели в его карету, никем не замеченные. Смеясь как сумасшедшие над своей проделкой, они приехали к Анне Никитичне. У нее они нашли графа Понятовского.

Лев, шутя, представил молодого офицера как своего друга, коего просил принять ласково и с должным почитанием. Словом, вечер прошел необычайно весело. Такового Екатерина не могла себе даже и вообразить. Пробыв полтора часа в гостях, она ушла, по дороге домой не встретив ни души.

На другой день, на утреннем куртаге и вечером на балу все ее друзья, сохраняя общий секрет, не могли смотреть друг на друга, не расхохотавшись при воспоминании о вчерашнем вечере. Несколько дней спустя хитроумный Лев Нарышкин предложил ответный визит, который должон был иметь место в спальне Великой княгини. Он провел гостей в ее комнату так удачно, что никто ничего не заметил.

Весь пятьдесят шестой год так и проходил. Друзья Великой княгини и она сама были весьма благодарны Левушке Нарышкину за удовольствие тайных встреч. Горазд, был на выдумки придворный арлекин! Но и Ея Высочество Великая княгиня оказалась на редкость отчаянной и храброй искательницей приключений.

* * *

Великий канцлер Алексей Петрович Бестужев, возглавляющий Коллегию иностранных дел, имел привычку периодически проверять положение собственных дел. Он анализировал свою позицию среди сановников императрицы, положение сих сановников, количество оппонентов, а такожде друзей; как идут дела в политическом направлении и успешны ли они по отношению к той цели, кою он преследовал сам. В последнее время ему сильно мешала партия Шуваловых. Мало того, что их было трое братьев, так еще к ним приросла и сама императрица, имея в фаворитах молодого Ивана Ивановича Шувалова, человека образованного, но как политика, на взгляд канцлера, – недальновидного. Бестужев держался союза с Англией и Австрией, а фаворит императрицы, Иван Шувалов, страстно любил Францию, ее историю, ее столицу, ее народ, и в оном его полностью поддерживал вице-канцлер Михаил Илларионович Воронцов.

Канцлер, шевеля густыми поседевшими бровями, размышлял, как могло так случиться, что накануне, после аудиенции Уильямса с императрицей, Россия подписала договор с Англией, но нынче же утром государыня все переиграла: ему, российскому канцлеру, пришлось вручить растерявшемуся сэру Уильямсу ноту о присоединении России к конвенции между Францией и Австрией. Сия новость громом поразила английского посла, который был обманут Великим канцлером. Сэру Уильямсу, по крайней мере, так казалось, поскольку граф Бестужев сам уже не волен был делать то, чего хотел. Его противники в лице Шуваловых добились своего. Видимо, с превеликим удовольствием помог им и граф Михаил Воронцов, вечный его соперник.

Бестужев хмурился и думал том, каковые шаги ему придется в дальнейшем совершить, дабы повергнуть своего завистника Воронцова и остудить прыть Шуваловых. В голову приходили разнообразнейшие идеи, но ни одна из них пока не подходила для решительных действий. Усталый канцлер откинулся в кресле и, закрыв глаза, словно бы задремал. На самом же деле он продолжал размышлять о своих сторонниках, в ряду коих на первом месте стояла Великая княгиня Екатерина с близкими ей людьми. Такожде он мог опереться на старого друга фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина и на сохранявшего с канцлером дружественные отношения сэра Уильямса, английского дипломата.

Окромя того, среди сторонников канцлера находился человек, который был близок и Бестужеву, и Екатерине, и английскому послу – граф Станислав-Август Понятовский. Он появился в Петербурге менее двух лет назад, но за сие время значение его в столице и при дворе возросло. Понятовский прибыл в Петербург вместе с английским посланником сэром Чарльзом Уильямсом, в свите коего и находился. С ним он работал около года, после чего его отозвали в Польшу. Через несколько месяцев, когда Станислава-Августа назначили посланником Польши в России, он сам, канцлер, был против его возвращения, желая видеть на сем посту своего протеже. Но Великая княгиня Екатерина Алексеевна выказала настоятельное пожелание видеть Понятовского в Санкт-Петербурге, тем самым решив вопрос о его назначении. Бестужев согласился, исходя такожде из того, что мать двадцатишестилетнего Понятовского – урожденная Чарторыйская – являлась решительной сторонницей России, а ее родственники составляли основу русской партии в Польше, что имело немалое значение для интересов российского государства. Родители Понятовского с самого начала поручили Станислава-Августа сэру Чарльзу Уильямсу, дабы он воспитал их сына в чувствах любви и преданности России. Желание было вполне обычным, ибо английский посланник хотел видеть Россию союзницей своей страны, и дружественные отношения с Польшей хорошо бы укрепили ее.

Но как же быть с Англией теперь? Что ей остается? Броситься в объятья прежних своих врагов – пруссаков? Скорее всего, английский король Георг так и сделает. Ведь он теперь воюет с Соединенными Штатами, которые не хотят более оставаться колонией Англии. Да-а, какие произошли резкие изменения в международной обстановке! Ныне на первый план выдвинулись англо-французские противоречия, и России надлежало либо сохранять нейтралитет, чего она не сделала, либо принять чью-либо сторону.

Около двух лет назад, в пятьдесят четвертом году, произошли вооруженные столкновения между англичанами и французами в Канаде, а ныне военные действия перенеслись на территорию Европы. В результате возникло две коалиции: англо-прусская, кою поддержал ряд северогерманских государств, и франко-австрийская, коей держались Саксония и Швеция. Россия все еще сохраняла нейтралитет, ибо в правительстве Елизаветы Петровны не было единства, и сей вопрос сначала передали на усмотрение его самого, канцлера Российской империи – сторонника англо-русского союза. Подвела же его Конференция при высочайшем дворе, кою сам он и создал. Воистину – благими намерениями вымощена дорога в Ад! Ведь он, как патриот своей страны, хотел решать глобальные вопросы коллегиально вместе с видными деятелями государства, дабы добиться наибольшего блага для родного отечества. В состав Конференции при Высочайшем дворе входили: он сам, его старший брат Михаил Бестужев, генерал-прокурор Сената Никита Трубецкой, вице-канцлер Михаил Воронцов, начальник Тайной канцелярии Александр Шувалов, фельдмаршалы Александр Бутурлин и Степан Апраксин, сенаторы Петр Шувалов и Михаил Голицын, а такожде Великий князь Петр Федорович (сие было первое его приобщение к государственным делам). Секретарем Конференции был друг наследника, Дмитрий Волков. Однако большинство членов Конференции, как оказалось, были противниками Бестужева, особенно братья Шуваловы и Михаил Воронцов. Конференция при Высочайшем дворе являлась советом по внешнеполитическим делам при императрице, она-то и приняла совершенно другое, противоположное Бестужескому, решение: Россия отказывалась от только что подписанного союзного договора с Англией. Она присоединилась к Австрии и Франции, подписав с ними весной пятьдесят шестого года в Версале Конвенцию о совместной борьбе с общими противниками.

Бестужев поднял тяжелые набрякшие веки, после своего анализа так толком и не выяснив положения дел. Что же явилось все-таки настоящей причиной резкой перемены решения императрицы, прежде всегда доверявшей решениям своего канцлера? Бестужев встал с кресла, прошелся по длинному кабинету. Нужно было понять, в чем причина столь крутого разворота курса. Бестужев вызвал секретаря, чтобы отдать соответствующие распоряжения. Предстояло тщательно перлюстрировать письма – особливо дипломатов: кто-нибудь да прольет свет на оное дело.

* * *

Приветливая и веселая, особливо по утрам, Великая княгиня всех одаривала улыбкой, а нередко – еще подарками и деньгами. С Понятовским Екатерина не скучала, но тоска по сыну одолевала изрядно. Все такожде Павел пребывал у государыни Елизаветы Петровны, несмотря на то, что она постоянно и тяжело болела. Ей же, его матери, разрешено было видеть ребенка лишь по воскресениям. Целыми днями Екатерина читала. Среди прочих прочла романы Лакальпренеда, мадемуазель де Скюдери, «Les amours pastorales de Daphnis es Chloe». Чувственные описания, которые Екатерина нашла в них, и некоторые непристойности живо отражались в ее воображении. Ей ярко рисовались любовные отношения Дафниса и Хлои. Она и раньше читала романтические повествования под руководством Бабетты Кардель, но не подобные откровенные вещи, ставшие для нее открытием. Любовь красавца Станислава Понятовского стала ее спасением. В ее глазах он был всем тем, что, как она воображала, долженствовало быть между двумя любящими. Представить себе Петра Федоровича в сей роли у нее не имелось никакой возможности и желания. По счастию, муж ее был занят своими любовными увлечениями с разными странными и некрасивыми дамами. И она радовалась тому, что его нет рядом – настолько он стал ей неприятен.

Всю последнюю зиму Петр нудно говорил о своем намерении выстроить то похожий на капуцинский монастырь дом рядом со своей дачей в Ораниенбауме, то некую особенную крепость со всякими пристройками в Мытищах. Бесконечно чертил план будущего строения, постоянно привлекая Екатерину к его обсуждению.

– Нет-нет, – набрасывался он на жену, выхватывая у нее карандаш и линейку. – Ты не там прочертила линию, здесь нет никакой стены, здесь дверной проем. Двойные широкие двери, – он потрепал подбежавшую любимицу-легавую, оглядел остальную свору. – Мои любимые собачки, а им нужно пространство.

– Не будет никакого покоя: они визжат, скулят, лают. Кроме того, от них неприятный запах.

Петр, с удивлением взглянув на жену, сказал с заметным раздражением:

– Я не замечаю оного, а ежели кого не устраивает – так того я не держу рядом с собой, достопочтенная княгиня.

Екатерина встала из-за стола и молча удалилась в спальню. К счастью, Петр не пошел следом за ней. Она слышала, как хлопнула дверь и взвизгнули две собаки, слышала шум удаляющихся шагов. Слава Богу, оставил ее в покое. Екатерина могла спокойно лечь в постель и помечтать о скорой встрече со своим полюбовником.

Станислав все более покорял ее сердце, вытеснив из него князя Сергея Салтыкова. Ее уже мало беспокоило, что, по донесениям, Сергей в Швеции и Саксонии не пропускал ни одной юбки, пусть иногда от сего и щемило сердце. Наипачей обидой к нему оставалась сцена, кою Сергей устроил ей на прощанье, мол, из-за нее он вынужден ехать в ссылку в холодную чужую страну. Просил помочь ему выпросить разрешение у Елизаветы Петровны остаться в столице. Выяснение отношений привело к большой ссоре.

Летом пятьдесят шестого года Петр Федорович всерьез рассорился с Елизаветой Воронцовой и тут же стал волочиться за племянницей Разумовского, женой Григория Николаевича Теплова. Наследник явно не скучал. Окромя оной дамы, приводили еще по вечерам ужинать с ним немецкую певичку. Петр Федорович до того был бестактен, что подробно рассказывал о своих интрижках и победах Екатерине.

Одной из неразрешимых проблем в отношениях с Тепловой стала невозможность видеться открыто. Оное стесняло Великого князя, привыкшего к отсутствию любых затруднений. Его Императорское Высочество так же сильно не любил любые препоны, как и отвечать на письма, которые он получал. Однажды Великий князь явился к Екатерине, комкая в руке письмо от Тепловой на четыре страницы. С места в карьер он начал выговаривать свое недовольство на длинное письмо, на кое он мало того, что должон потратить время, дабы прочитать, но на кое еще и необходимо ответить – а у него, мол, и свободной минуты на то не имеется. Тут он перечислил все дела, которые ему предстояло учинить. Получалось, что и в самом деле на Теплову у него времени не оставалось.

Не прошло и дня, как он снова возобновил свои отношения с Елизаветой Воронцовой: с незамужней фавориткой не имелось надобности от кого-то таиться и, тем паче, писать письма.

* * *

Так или иначе, но отношения Петра Федоровича и его жены Екатерины Алексеевны нельзя было окрестить иначе, нежели сумасшествием. Их можно было назвать самыми неподходящими супругами во всей империи, ежели не во всем мире. Единственное, что в какой-то степени их объединяло – любовь к театру. В Ораниенбауме он немного перестроил свой дворец, дабы расширить зрительский зал с красивыми ложами, занимающий пространство высотой в два этажа. Премьера первого представления прошла под его личным руководством, сопровождаясь музыкой, кою играл на скрипке сам наследник. Петр так увлекся театром, что в своем Ораниенбауме открыл школу актерского мастерства. Принимались в основном крепостные с пригожим лицом, с двенадцати лет. Великий князь серьезно занялся обустройством своих владений – особливо Ораниенбаума. Во всю строился новый дворец со всеми прилегающими к нему постройками. Петерштадт должон был явить собой миниатюрную крепость, расположившуюся на двух гектарах принадлежавшей Петру земли.

Проект, представленный итальянцем Ринальди, Петр Федорович значительно откорректировал и начал строительство каменного двухэтажного дворца в год своего тридцатилетия. Весь комплекс крепости представлял собой двенадцатиугольную звезду, окруженную земляным валом и рвом с водой. Через ров были перекинуты три подъемных моста. На пяти бастионах размещалось двенадцать чугунных пушек. На крепостном плацу возвели Почетные ворота, а на Арсенальном дворе разместили деревянные здания арсенала, гауптвахты и казармы для гарнизона голштинских солдат, коих государыня Елизавета после долгих и настойчивых его просьб разрешила выписать. Перед дворцом разбили парк и оградили место для зверинца. Так у Петра все дни были заняты его детищем-дворцом, зверинцем, театром, фавориткой, а самое главное, муштрой своих голштинцев, перед коими он выходил в форме полковника прусской армии. Он обожал свое обиталище в Ориенбауме, вдали от тяготившей его тетки с ее двором. Государыня же Елизавета Петровна, само собой, воспринимала его образ жизни с нескрываемым раздражением.

– Отчего мой Чертушка последнее время пропадает в своем Ораниенбауме и носа не показывает?

– Наследник занят, – подал голос Александр, мигнув правым глазом, – строительством Петерштадта, военной крепостью. Вернее, там все уже с месяц как построено, заканчивают с отделкой.

– Сие мне известно, но интересно – все оное время что он там делает? Неужто сам на стройке трудится?

Главный начальник Тайной канцелярии четко ответствовал:

– Его Высочество ревностно отнесся к строительству, контролировал все, что возможно. Думаю, Ринальди сие не пришлось по сердцу. Но там Его Высочество еще стоял в стороне, а вот когда перешли к отделке, занялись мебелью, картинами – вот тогда он стоял, как говорит архитектор, над душой.

Явно заинтересовавшись сообщением, императрица слушала с всевозрастающим вниманием.

– Ну и как, Александр Иванович, есть ли там, на что посмотреть? Он здесь мне изрядно хвастался, приглашает скоро взглянуть на творение итальянца Ринальди. Как показал себя сей начинающий архитектор? Я слышала, Великой княгине нравится внутреннее убранство.

– Я видел его с самого начала строительства. Внешний стиль Великий князь спланировал сам.

Вмешался Иван Шувалов:

– Я побывал там совсем недавно. По словам Петра Федоровича, он несколько раз просил Ринальди исправить проект. Сам же каменный дворец по форме довольно оригинален: квадрат со срезанным по вогнутой линии углом, где и сделан парадный вход. Благодаря оному миниатюрный дворец кажется намного значительней и массивней.

– В самом деле? На двух гектарах можно построить что-то внушительное? – удивилась Елизавета Петровна.

– Такому восприятию способствует балюстрада, венчающая здание, – высказался фаворит императрицы.

– Этот балкончик будет служить трибуной, – едва слышно произнес главный инквизитор.

Императрица, бросив на него полный иронии взгляд, промолчала.

Иван Иванович продолжил высказывать свое мнение:

– Великий князь не лишен вкуса. Изнутри весь интерьер выглядит весьма фешенебельно. Сей Ринальди с большим искусством использовал лепку, лаковые росписи, живописные плафоны и паркеты дорогих пород дерева.

– Сие второй этаж, а что на первом?

– Первый этаж занят служебными и складскими помещениями, а на втором, не знаю точно, но, думаю, около десяти богато убранных просторных комнат.

От долгого разговора государыня Елизавета заметно устала.

– Стало быть, у него все уже укомплектовано. Пора и съездить осмотреть, – насмешливо заметила она, поднимаясь. Иван Шувалов проворно подошел к ней и, взяв под локоть, сопроводил императрицу в ее покои.

Александр Шувалов рассказал о сей беседе жене, а та, между прочим разговором, поведала о нем Великой княгине.

«Понятно теперь, почему он так занят своим Петерштадтом, – подумалось Екатерине, – ведь там он может говорить со своими солдатами на родном языке, вспоминать с ними родные места, шутить, пить немецкое пиво, курить и философствовать. Им всем тоже не по нраву Россия, ее уклад жизни, отношения между людьми и их культура. Ничего им здесь не нравится. Все токмо и мечтают о времени, когда Петр Федорович станет императором, дабы получить обещанные льготы, богатство и чины».

Болтливая жена Александра Шувалова, сообщив об изысканной обстановке в Петерштадте, не забыла поведать Великой княгине и о мебели, кою вице-канцлер Воронцов получил из Франции и коей обставил свой недавно отстроенный дом.

– Вы не представляете, как он доволен, – захлебываясь от восторга, говорила Шувалова. – Оная мебель стояла в покоях фаворитки короля Людовика, мадам Помпадур.

Когда в приватной беседе с Бестужевым Екатерина Алексеевна упомянула сей разговор, канцлер, хитро поглядев на княгиню, неожиданно громко рассмеялся. Успокоившись, он сказал:

– Хм. Когда Шуваловы и Воронцов стали наступать мне на пятки своими французскими происками против Англии, я провел быстрое расследование и наткнулся на след сей любовницы французского короля.

– Что ж, пусть Михаил Воронцов благодарит маркизу де Помпадур и с наслаждением пользуется ее старой мебелью, рассчитывая на новые благодеяния. Не все, слава Богу, так легко продаются.

Канцлер усмехнулся.

– Может, и саму Помпадур король Людовик отправит в объятья мерзкому Шувалову, – произнес канцлер с большой долей желчи.

– Уж не знаю, что и думать о семье Шуваловых, – задумчиво сказала Великая княгиня. – Они сумели так поставить дело, что Елизавета Петровна, которая ненавидит пруссаков, позволила ему выписать себе из Голштинии тысячу солдат. Можете себе представить! Окромя места для жилья, их ведь надобно и кормить трижды в день.

Бестужев саркастически улыбнулся и кивнул головой.

– Не стоит так расстраиваться, граф. Зато их все презирают. А вас, истинного патриота отечества, уважают бесконечно.

Бестужев поднял тяжелые веки.

– Разве я об оном думаю? За державу обидно! Обидно, что губят ее всякие Шуваловы, Воронцовы и иже подобные. Представляете, каков был резон у Шуваловых переметнуться к французам?

Великая княгиня подняла правую бровь. Делала она сие в подражание Елизавете Петровне: та всегда делала так, когда хотела показать свой интерес к чему-либо.

– Представляю, Алексей Петрович! Неужто дело не токмо в мебели мадам де Помпадур? – спросила она с легкой иронией.

Но канцлера сей вопрос беспокоил изрядно.

– Петр Иванович, как всем известно, – заговорил он горячо, – один из крупнейших предпринимателей России. Он не пропустил пока ни одного случая нажиться за счет казны. Совсем недавно он успешно добился откупа на табачную монополию и рассчитывает, что именно Франция станет его заграничным рынком сбыта, – Бестужев развел руками. – Вот и весь сказ.

Бестужев и Екатерина переглянулись, сосредоточенно погрузились в свои мысли. Каждый думал о том, что над канцлером, а значит, и его друзьями, сгущаются тучи царской немилости, и надобно было предпринять собственные контрмеры. Мало кого волновала судьба отечества, но в Бестужеве невозможно было убить неистребимое желание служить своей стране.

Великая княгиня, наконец, молвила:

– Остается надеяться, что синдром Помпадурши более не повторится… Алексей Петрович, вы глыба! Не так-то просто выбить вас из седла. А я – ваш преданный друг, располагайте мной, я всегда рада помочь, чем смогу.

Попрощались они в довольно грустном расположении духа.

* * *

Императрица России Елизавета Петровна, с болезненным выражением лица, кругами под глазами и прочими следами тревожной и бессонной ночи, сидела на заседании Конфедерации среди своих министров. Здесь же находился и генерал-фельдмаршал, тучный Степан Федорович Апраксин. Занятая своими мыслями, она слушала вполуха их разговор, размышляя о воюющих между собой Англии и Франции. Все им неймется! Победила союзница России – Франция. Ее флот одержал победу у Балеарских островов, французы оккупировали Ганновер. Фридрих вторгся в Саксонию и осадил Прагу.

Прервав свои размышления, она обратилась к Степану Апраксину с вопросом, который сильно досаждал ей:

– Степан Федорович, доколе сей пруссак, Фридрих, будет нас донимать нападками на наших союзников?

Задавая вопрос, Елизавета оглянулась на Петра Шувалова, затем задержала свой взгляд на своем любимце.

– А что ему, Ваше Величество? – отвечал фельдмаршал. – Его все боятся. У него в армии бессчетное количество солдат. Каждый двадцатый пруссак под ружьем. Обученная, вымуштрованная армия. Вот он и захватил между делом часть Богемии в прошлом году, а ныне подошел вплотную к границам Австрии.

Елизавета усмехнулась:

– Что же разумница королева Терезия? Ничего не могла учинить противу оных пруссаков? Что скажете, граф? – она посмотрела на Бестужева.

Тяжело вздохнув, канцлер доложил:

– Она согласилась на союз с Польшей и Саксонией, чая вернуть Силезию, но ничего у нее не вышло. Фридрих завоевал уже почти всю Саксонию. Терезия Австрийская и поляки ждут нашей помощи.

– Жаль их! – Елизавета Петровна вновь посмотрела на молодого красавца Ивана Шувалова. Фаворит смотрел серьезно, не моргая. Улыбка чуть тронула губы императрицы, но отвернувшись, она паки нахмурилась. Поднялась со своего места, и, обогнув маленький круглый столик, пересела в кресло рядом с ним.

– Надобно Фридриха как-то усмирить, – сказал князь Трубецкой. – Зело борзо он земли чужие отнимает. Так-то и нашей землицы ему захочется. Коли он к рукам приберет Австрийское королевство, то сила у него прибавится и в самом деле нешутошная.

– Союзники просят подмоги. Мы пошлем войска, – сказала императрица, – но спешить туда нам не надобно.

Пожевав губы и наморщив лоб, сделав важный вид, высказался и Петр Шувалов:

– Правильно! Как бы мы не болели за них, особливо за Польшу, наших солдат надобно пожалеть.

– Надобно показать Фридриху, что все сие нам не нравится, и мы ждем подписания мирного договора, – спокойно вмешался Бестужев.

– А как ты, Алексей Петрович, советуешь учинить сие? – спросила Елизавета Петровна, обратив все внимание на него.

Канцлер не замедлил с ответом:

– Ваше Величество, ваше высочайшее пожалование ордена Святого Апостола Андрея Первозванного молодому наследному принцу Саксонии и Польши Фридриху Христиану Людвигу, сыну Августа Третьего, станет прозрачным намеком на наши пожелания.

Елизавета мельком обернулась на Ивана и Петра Шуваловых. Успела перехватить их взгляды.

– Быть посему. Готовьте орден Святого Андрея Первозванного молодому Людвигу. А наши войска поведет генерал-фельдмаршал Степан Федорович Апраксин, – повелела Елизавета Петровна, повернувши к нему раскрасневшееся лицо. – Ты, старый вояка, сумеешь проучить прыткого Фрица.

Громадного роста генерал-фельдмаршал, покряхтывая, встал, затем преклонил перед императрицей колени – получить благословение.

Перекрестив его и подав руку для целования, Елизавета Петровна с потеплевшим взглядом сказала ему:

– Дай Бог тебе удачи, Степан Федорович, учинить расправу прусскому Фридриху!

– Счастлив служить Вашему Величеству и отечеству! – ответствовал граф Апраксин.

– Чаю, – обратилась государыня к остальным, – все вы поможете фельдмаршалу собрать рекрутов для войска.

Почетное назначение командовать армией Апраксину пришлось не по душе: воевать против Фридриха, кумира наследника, означало заиметь врага в лице последнего; а ведь не за горами его царствование.

Фельдмаршал Степан Апраксин засобирался со своей армией к западным границам государства. Со всей России набирали рекрутов. Пока же в его богатом и гостеприимном просторном деревянном доме часто собирался народ, и у них всегда шла игра, понеже хозяева любили сие дело. Друг Бестужева, он давно являлся другом и Екатерины Алексеевны. Нежно полюбив ее как дочь, много раз бывал он в ее маленьком тайном кружке. Готовясь отбыть с армией, он просил ее хоть иногда отписывать письмецо, что Екатерина обещала всенепременно исполнить. Однажды Степан Федорович пригласил кружок Великой княгини собраться у него, и для того выбрал три комнаты на первом этаже. У него как всегда, много гостей, но Великокняжеская чета пряталась от всех, понеже ни Екатерина, ни Петр не смели выходить без позволения императрицы, к фельдмаршалу они отправились тайно. В доме одновременно собралось три или четыре кружка, и фельдмаршал ходил от одного к другому; токмо лишь кружок Великой княгини знал все, что происходило, между тем, как другие даже не представляли, что в доме находился наследник с супругой.

Все обожали гостить у фельдмаршала: стол его всегда был богат и разнообразен, подавали же на фаянсе и серебре. Говорили, что он на собственные деньги заказал себе огромный серебряный сервиз в несколько пудов. Наряжаться граф Степан Федорович тоже любил. Числом дорогих костюмов он побил бы любого франта, перещеголяв в сем даже фаворита государыни, Ивана Ивановича Шувалова.

В один из четвергов, к концу масленой, когда в Малом дворе был бал, граф Апраксин, разодетый в пух и прах, явился туда, по приглашению Великого князя, вместе со своей женой и дочерью Еленой Куракиной, полюбовницей всесильного сенатора Петра Ивановича Шувалова. Двор сразу повеселел. Молодые ловеласы кинулись ухаживать за веселой красавицей Еленой Степановной, а фельдмаршал постоянно приглашал танцевать Великую княгиню, которая не уставала смеяться от его шуток и смешных замечаний по разным поводам.

– Степан Федорович, я устала смеяться, дайте мне немного отдохнуть, – взмолилась Екатерина и уселась между невесткой Льва Нарышкина и ее сестрой Сенявиной, с коими последние месяцы проводила много времени.

– Хорошо, – согласился граф, – пойду, повеселю собственных красавиц, жену и дочь.

Поцеловав руку Великой княгини, он направился к ним. Они стояли в кругу молодых мужчин и о чем-то бойко рассуждали. Токмо туда подошел граф, послышался взрыв хохота, и затем он повторялся с завидным постоянством.

– Как сия Куракина все-таки красива, – завистливо проговорила русоволосая невестка Нарышкина.

– Да ну ее, – махнула пренебрежительно Сенявина, – зато она чья-то полюбовница. Чего хорошего? Лучше обратите внимание, – показала она глазами, – как грациозно танцует менуэт Марина Осиповна Закревская, фрейлина императрицы. Ах, хороша!

Все устремили свои глаза на хорошенькую фрейлину.

– Как хорошо на ней сидит платье, не правда ли? – обратилась к приятельницам Екатерина.

– Говорят, граф Горн в нее сильно влюблен.

– Он всегда влюблен в трех женщин сразу, – заметила с насмешкой Сенявина. – То он ухаживал за графиней Марией Романовной Воронцовой, то за Анной Алексеевной Хитрово, тоже фрейлиной Ея Императорского Величества, теперь вот за Закревской.

Приятельницы нашли, что Марина Осиповна танцует отменно и довольно мила собой. Она шла в паре со Львом Нарышкиным.

– Маменька собралась женить его на Анне Хитрово, – сообщила его сестра. – А влюблен он в Марию Воронцову.

– В старшую сестру фаворит-султанши Петра Федоровича? – удивленно переспросила Екатерина Алексеевна.

Великая княгиня до того не терпела всех Воронцовых, что решила – не бывать браку ненавистной Марии с прекрасным Левушкой. Поговорив с приятельницами, они решили учинить все, дабы он женился на племяннице Разумовских, миловидной и грациозной Марине Закревской. Дядя ее, граф Кирилл Разумовский, окромя того, был весьма любим оными двумя дамами и всегда бывал у них в доме.

К концу бала план был продуман окончательно.

Последними уходило семейство Апраксиных. Жена и дочь, распрощавшись, пошли к карете, а фельдмаршал задержался.

– Видимся сей год в последний раз, – говорил он с сожалением, – иду на войну с пруссаками. Ежели что, Петр Федорович и вы, Екатерина Алексеевна, не поминайте меня лихом.

– Да что вы, Степан Федорович, ей-Богу, каким лихом? Ждем вас с победой, – укорила его Великая княгиня.

– Не забывайте писать старику о вашем житье-бытье, – с грустью в голосе сказал граф в дверях и махнул на прощанье рукой.

На следующий же день семья Разумовских отправилась к матери Льва, и там все сложилось так удачно, что они сумели убедить ее согласиться оженить сына на Марине Закревской, хотя та собиралась сватать девицу Хитрово. Левушка Нарышкин вынужденно согласился на оное: хотя и любил он другую девицу, но та уже была помолвлена с графом Бутурлиным. Получив согласие матери Льва, фельдмаршал, наконец, поговорил с племянницей, и Марина, после недолгого раздумья, согласилась, полагая, что оная партия для нее весьма хороша. На другой день, в воскресенье, оба графа Разумовских просили у императрицы позволения на сей брак, кое она тотчас и дала. Грядущий брак Льва Нарышкина сдружил Екатерину еще крепче с графами Разумовскими, всегда желавшими ей добра. Самое же главное, Великая княгиня лишний раз преподнесла семейству Шуваловых знак своего особливого внимания.

* * *

Война, начавшись в 1754 году в колониальных владениях Англии и Франции в Канаде, перешла в Европу лишь через два года, когда в конце мая прусский король Фридрих II вторгся в Саксонию с армией в девяносто пять тысяч человек. Победоносный Фридрих разбил в двух сражениях саксонские и союзные им австрийские войска, заняв Силезию и часть Богемии. Россия не могла оставаться в стороне. К оному ее обязывали как союзные договоры с Францией и Австрией, так и реальная угроза ее владениям в Ливонии, Лифляндии, Лапландии и Эстландии.

В 1756 году армия Степана Апраксина была готова идти на помощь Австрии и Польше. В Риге находилась значительная часть артиллерии и другого оружия, из Москвы же везли 30 полевых гаубиц. Зимой следующего года Россия наконец вступила в войну. В мае семидесятитысячная русская армия под командованием фельдмаршала Апраксина двинулась к реке Неман, по коей проходила граница с Пруссией. Несмотря на промедление войск, Мемель взяли практически без боя. Лишь в конце лета была одержана первая действительно крупная победа: при деревне Гросс-Егерсдорф русские части разгромили корпус фельдмаршала Левальда. Россия праздновала успех. По указу императрицы колокольни московских церквей звонили в честь сего победного события несколько дней.

Шла война, но образ жизни в Большом и Малом дворах оставался тем же, что и прежде: те же концерты, те же балы, те же кружки, та же бесконечная борьба партий. Великая княгиня заметила вскоре после их возвращения в Санкт-Петербург, что Брокдорф, новоявленный любимец Великого князя, при помощи интриг все более входит к нему в доверие. Скопление большого количества голштинских офицеров, коих Его Императорское Высочество расквартировал на зиму в Петербурге, немало способствовало сему. Число же офицеров, постоянно находившихся вместе с Великим князем и около него, достигало, по меньшей мере, двух десятков, не считая голштинских солдат, которые несли в его покоях службу рассыльных и камер-лакеев. Все они, вестимо, служили шпионами Брокдорфу. Екатерина, заметив, насколько Петр Федорович подвержен их влиянию, выжидала момента, дабы серьезно поговорить с Великим князем и искренне высказать ему свое мнение о том, что его окружает, и об интригах, которые беззастенчиво вели голштинцы.

Однажды Великий князь обратился к ней за помощью.

– Екатерина Алексеевна, – сказал он с самым серьезным лицом, – есть необходимость послать тайный приказ в Голштинию. Надобно арестовать одно из важных должностных лиц в стране.

Сделав таковое заявление, Великий князь замялся, не зная, как повести разговор дальше.

– И кто же он такой?

– Некий Элендсгейм. Сей человек, мещанин по происхождению, благодаря своим способностям и познаниям достиг высокого поста.

Петр уселся в кресло напротив жены, закинув ногу на ногу.

Заинтересовавшись, Екатерина продолжила расспросы:

– Каковые же имеются жалобы на оного Элендсгейма, и что же такого он учинил, за что решено посадить его в крепость?

Великий князь, покачивая ногой, дал на сей вопрос совершенно простой ответ:

– Люди сказывают о его лихоимстве.

Екатерина Алексеевна поинтересовалась, кто его обвинители. На сие у Петра Федоровича паки нашелся простой ответ:

– Обвинителей нет, ибо все там его боятся и уважают. По сей причине надобен мой приказ об аресте.

Глянув на него в недоумении, Екатерина заметила:

– Но коли так приниматься за дело, то не останется более невинных на свете. Один завистник распустит в обществе угодный ему неясный слух, по коему арестуют кого вздумается, говоря: обвинители и преступления найдутся после. Поступать так, Петр Федорович, неможно!

Великий князь перестал раскачивать ногой, уставившись в лицо жены с немым вопросом: «Что же делать?».

Екатерина, хотя и догадывалась, откуда ветер дует, поинтересовалась:

– Позвольте спросить, кто же дает вам такие плохие советы?

Великий князь, немного растерявшись от неожиданности вопроса, сказал:

– Ну, вы тоже… всегда хотите быть умнее других.

Екатерина укоризненно посмотрела на мужа.

– Я говорю не для умничанья, а понеже ненавижу несправедливость.

Услышав сие, Петр Федорович взволновался: подскочив с места, походил по комнате и вышел в непонятном настроении.

Некоторое время спустя он вернулся.

– Пойдемте ко мне, – позвал он, – Брокдорф скажет вам о деле Элендсгейма, и вы убедитесь, что оный чиновник стоит ареста.

– Что ж, коли вам сие угодно, я выслушаю его доводы, – согласилась Екатерина Алексеевна.

В комнате Великого князя перед Екатериной предстал знакомый ей высокий, тощий человек с длинной шеей и плосковатой головой.

– Говорите с Великой княгиней, – приказал ему Петр Федорович.

Брокдорф растерянно захлопал рыжими ресницами маленьких, глубоко посаженных глаз и, смущенно поклонившись, сказал:

– Раз Ваше Императорское Высочество мне приказывает, я буду говорить с Великой княгиней. – Тут он опустил уголки рта, и, сделав глубокомысленную паузу, заявил: – Сие дело требует, дабы его вели с большой тайной и осторожностью… Все герцогство полнится слухом о лихоимстве и вымогательстве Элендсгейма. Правда, нет обвинителей, понеже его боятся, но когда его арестуют, можно будет иметь их колико угодно.

– Хорошо. Расскажите же подробнее об его лихоимстве и вымогательстве.

Фаворит Петра молчал, не зная, что сказать. Он казался вконец растерявшимся.

– Крал ли он деньги из казны? – настоятельно вопрошала Екатерина, теряя терпение.

Тощий Брокдорф, склонив длинную шею, ответил, отнюдь не смущаясь:

– Нет, он работает во главе департамента юстиции, и в его руках нет денег Великого князя. Но, сказывают, берет деньги от ответчиков и истцов.

– Есть тому доказательства?

– К сожалению, нет.

После каждой своей фразы Брокдорф опускал углы рта к подбородку, придавая лицу жалобный и недовольный вид.

«Мерзкий тип», – злилась Великая княгиня, но вид сохраняла беспристрастный.

Брокдорф пытался показать себя человеком, глубоко знающим положение дел. Он использовал все свое красноречие, дабы доказать виновность чиновника, но цели своей так и не достиг. Екатерина держалась мнения, что он пытается сподвигнуть Великого князя на неправедное решение, тем паче, что не имелось в наличии официальной жалобы и обвинения. Несмотря на ясные доводы Екатерины Алексеевны, Брокдорф упрямо стоял на своем. Он убеждал Петра Федоровича, что женщины своим ограниченным умом не в силах ничего понять, у них одно умение – все портить, одно желание – властвовать. Вестимо, Петру приятнее было прислушаться к своему новому фавориту. Великая княгиня, узнав, что он все-таки подписал указ на арест злосчастного чиновника, решила оного дела не оставлять. Она велела передать министру по делам Голштинии, Пехлину и его секретарю Цейцу, что ничтожество, подобное Брокдорфу, следует удалить от Великого князя, и что она предпримет для оного все усилия. Помимо сего, она решила рассказать обо всем графу Александру Шувалову. Тем паче, что вскоре вскрылось еще одно постыдное дело, коим сей Брокдорф заправлял. Он научил Великого князя за деньги продавать голштинские ордена и титулы. Все сии вопиющие поступки, свершаемые под руководством нового фаворита, Екатерина описала управляющему Тайной канцелярии, графу Александру Шувалову. Граф, помаргивая своим глазом и подергивая щекой, слушал ее весьма внимательно – но не из тех он был людей, которые действуют, не посоветовавшись со своим братьями. Великой княгине пришлось весьма долго ждать, прежде чем ей сообщили, что, возможно, императрица захочет с ней говорить.

Екатерина как-то раз поинтересовалась у Великого князя о деле чиновника, но Петра мало волновало, что в тюрьме томился невинный человек. Не волновали его даже голштинские дела. Однажды утром он вбежал в ее комнату, а следом за ним влетел его секретарь Цейц с бумагами в руке. В поисках сочувствия Великий князь пожаловался Екатерине:

– Намедни я много выпил, и нынче голова болит нестерпимо, а Цейц даже в вашей комнате преследует меня со списком дел, которые он хочет нынче закончить.

Цейц, поклонившись Великой княгине, возразил:

– Ваше Высочество, Екатерина Алексеевна, все, что я держу тут, требует простого «да» или «нет», и дел-то всего на четверть часа.

Екатерина, заметив несчастное выражение глаз секретаря, сказала:

– Ну, что ж, читайте. Посмотрим, быть может, справитесь скорее, нежели полагаете.

Цейц принялся читать, и, по мере того как он читал, Великая княгиня говорила: «да» или «нет». Довольный быстро проделанной работой, Цейц сказал Великому князю:

– Вот, Ваше Высочество, ежели бы вы согласились два раза в неделю так делать, то ваши дела не стояли бы. Они пустяковые, но надобно давать им ход. Сами изволите видеть: Ея Высочество покончила с сим за несколько минут.

С того дня Его Императорское Высочество посылал Цейца к своей жене каждый раз, как тому нужно было решить какие-то вопросы. Великая княгиня, видя, что муж ее никак не хочет заниматься делами родного герцогства, предложила ему выдать ей подписанный указ о том, что она решать может и чего не может без его указаний – что он и сделал. Токмо министр Пехлин, Цейц, Великий князь и она сама знали об оном распоряжении. Великий князь подписывал то, что постановляла Великая княгиня Екатерина Алексеевна. Дело Элендсгейма, однако, оставалось в руках Брокдорфа. Он не спешил с его окончанием, ибо, понятное дело, весь смысл затеи с арестом был в том, что он хотел показать свое влияние на Великого князя.

Совершенно неожиданно умер Пехлин, министр Великого князя по голштинским делам. Великий канцлер граф Бестужев, зная о его болезни и предвидя его смерть, посоветовал Екатерине Алексеевне просить у Великого князя выписать на его место некоего Штамбке. Великий князь дал ему подписанный приказ работать вместе Великой княгиней. Благодаря оному распоряжению княгиня Екатерина могла свободно сноситься с канцлером, который Штамбке доверял.

Тем временем военное наступление русской армии продолжалось. Прусский фельдмаршал Левальд был разбит, и открылась возможность идти на расположенную недалеко столицу Восточной Пруссии – Кенигсберг. Однако фельдмаршал Апраксин, напротив, отдал приказ возвращаться в Прибалтику, объясняя свои действия недостатком продовольствия, большими потерями и болезнями в войсках. Сей маневр породил в армии и в Петербурге слухи о его измене.

– Не знаю, что и думать по поводу его отступлений, – говорил Екатерине Бестужев, напряженно всматриваясь в переплетенные пальцы рук. Он то их сжимал, то разжимал и долго рассматривал свои ногти. – Я вижу, он более заботится о своих удобствах. На что ему нужны были несколько приватных обозов с кухней, постелью, посудой, прислугой? Таков разве должон быть генерал армии?

– Может быть, не поздно еще что-то предпринять?

Екатерина сидела в глубоком кресле кабинета канцлера и наблюдала за обеспокоенным Бестужевым.

– А что тут сделаешь? Императрица в гневе! – вспыхнул канцлер. Вскочив с кресла, он зашагал по кабинету, размахивая руками. – Мне трудно понять ход мыслей Степана Федоровича! Мне кажется, он обезумел! Намедни беседовал с его дочерью, княгиней Куракиной. Елена Степановна сказала, что, возможно, он опирался на ее письма, где она говорила ему о постоянных тяжелых конвульсиях императрицы. Мол, Степан Федорович решил, что императрица при смерти, и буде она отойдет в мир иной, то его военные успехи заработают против него – на его голову падет ненависть Петра.

– Алексей Петрович, вы через Штамбке просили меня написать ему дружеское письмо и усовестить его предпринять достойное наступление. Мы, конечно, с ним в весьма хороших отношениях, но в свете последних событий я не могу предсказать, как он себя поведет. Не думаю, что мое послание хоть как-то сможет на него повлиять.

Екатерина подала письмо в руки Бестужева. Канцлер вяло принял его и сел за стол.

– И я не знаю, Ваше Высочество, как и кто на него может подействовать. Я послал ему не одно письмо. Но все напрасно! Может, ваше все-таки подтолкнет его к правильным решениям. Хотя теперь, пожалуй, уже поздно. Императрица рвет и мечет, она совершенно не слушает увещевания Петра Шувалова, который по просьбе своей любимицы Куракиной делает все возможное, дабы как-то обелить фельдмаршала. Иван и Александр Шуваловы, Бутурлин и Воронцов требуют всенепременного и скорого расследования.

Видя побледневшее лицо Великой княгини, канцлер сказал виновато:

– Простите, Ваше Высочество, что я вас побеспокоил в вашем положении. Вам надобно себя особенно беречь теперь.

Лицо Великого канцлера было чернее тучи, и Великая княгиня поспешила распрощаться с ним, дабы не мешать ему заниматься нагрянувшими неотложными делами.

Как раз в тот период времени здоровье императрицы Елизаветы Петровны сильно пошатнулось за сравнительно небольшой срок. Лицо ее стало землистого цвета, глаза заметно потускнели, совсем исчезла ее обычная веселость. В Перове после литургии в церкви с императрицей случился новый приступ колик. Она велела перевезти себя в Москву, и двор поехал шагом во дворец, находившийся всего в четырех верстах оттуда. Сей приступ, к счастью, не получил никаких последствий, и вскоре императрица отправилась на богомолье в Троицкий монастырь.

Спустя некоторое время весь Санкт-Петербург узнал, что фельдмаршал Степан Апраксин не воспользовался своими успехами взятия Мемеля и выигранного под Гросс-Егерсдорфом сражения, понеже не пошел далее в наступление, а, напротив, отступал. Отступление сие своей спешкой больше напоминало бегство – побросав свои экипажи, он жег их и заклепывал пушки. Его действий никто не понимал. Даже его друзья не ведали, на что пенять: в поисках оправданий для фельдмаршала, они изыскивали скрытые его намерения на пользу отечества. Великий канцлер растерялся окончательно. Через несколько дней, через Штамбке, Екатерина узнала, что фельдмаршал Апраксин арестован и находится в Нарве под следствием. Место его занял обрусевший англичанин, генерал-аншеф граф Вилим Вилимович Фермор, успешно командовавший русскими частями в войнах со Швецией и Турцией. Он повернул армию на Пруссию. Кенигсберг он заполучил сразу же – горожане сами вынесли ему ключ. Впрочем, сие оказалось маневром прусского короля: русские, обрадовавшись долгожданному успеху, отправились на зимние квартиры. Фридрих же не растерялся, и к новому году занял крепости Пиллау, Тильзит, Мариенвердер, Диршау и Торн.

Пристрастное следствие обнаружило некие письма, по коим открылась связь Малого двора и находившегося в Нарве генерал-фельдмаршала Апраксина. Фельдмаршал отрицал враждебный умысел в своем отступлении за Неман и утверждал, что «молодому двору никаких обещаний не делал и от него никаких замечаний в пользу прусского короля не получал». Его обвинили в государственной измене, и всех, заподозренных в преступной с ним связи, арестовали и отвезли на допросы в Тайную канцелярию.

* * *

Беременность пуще прежнего сблизила Екатерину с графом Понятовским, который постоянно говорил ей о своих нежных чувствах так, что казалось, будто он и дня без нее прожить не может. В то лето Понятовский жил в Петергофе, а Екатерина неподалеку от него – в Ораниенбауме. Однажды, в конце июня, Понятовский, два дня не видев Великой княгини, переодевшись для конспирации в портного, поехал к ней. Когда карета проезжала мимо опушки леса, Понятовский заметил там пьяного Петра с неизменной Елизаветой Воронцовой и всей его свитой. Карету остановили, спросили кучера, кого везет. Тот ответствовал, что везет портного. Елизавета Воронцова узнала Понятовского, но не выдала его. Коль скоро карета уехала, Воронцова, насмехаясь, прозрачно намекнула Великому князю, кто же на самом деле там сидел. Петр поначалу ничего не понял. Тогда Елизавета Романовна сказала прямо:

– Ты, небось, страдаешь от того, что мучаешь свою праведную жену, а она рога наставляет тебе – будь здоров!

– О чем ты, Романовна? – помотал головой Петр Федорович.

– Как о чем? Ты, хоть и пьян, но неужто не заметил, куда едет карета с портным? Я, между прочим, своими глазами внутри увидела вовсе не портного, а твоего друга Станислава Понятовского.

Петр пьяно повел глазами.

– Понятовский? – до него не сразу дошла суть разговора. Поняв же, в чем дело, он, выругавшись, подскочил с пня.

– Вот-вот! Ехал он не иначе, чем в Ораниенбаум, к твоей женушке. Зачем он может туда ехать в вечернее время?

– Не может быть! – не хотел верить Петр. – Там был портной!

– Ну, родной мой, хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Не такая уж она смелая, под моим носом изменять мне, – бормотал пьяный Великий князь.

– Может, она мстит. Ведь и ты ей изменяешь.

– Лизанька, ну ты сама знаешь, кто я – и кто она. К тому же я давно подозреваю ее… И сына родила не от меня. Не мой сын, – капризным пьяным голосом стал жалиться Петр.

– Уж сынок зело на тебя похож, – такожде пьяно возразила фаворитка.

– Не хочу я от нее сына, вот ты бы, душечка, родила мне, – Петр притянул Романовну, поцеловал мокрым от вина ртом.

Елизавета охотно прильнула к нему всем своим дородным телом.

– Ты, Петенька, все-таки послал бы солдат выловить поляка в ее спальне, и, прошу тебя, не пей более…

Петру не хотелось верить в открытую измену жены, тем паче под самым его носом. Но, поддавшись на уговоры Воронцовой, через несколько часов он послал трех кавалеристов к павильону, где жила Екатерина Алексеевна. Понятовкого схватили как раз на выходе, когда он уже возвращался. Его притащили в покои Великого князя, где тот обвинил его в связи с Екатериной Алексеевной. Граф Понятовский все отрицал. Петр велел задержать его и отправить к Великому инквизитору, Александру Шувалову. Но и перед ним граф не растерялся, намекнув, что для чести русского двора дело сие надобно замять. Шувалов, согласившись, отвез польского посланника домой в Петергоф. На следующее утро граф Шувалов самолично, с заметным подобострастием, подробно поведал Великой княгине о случившемся. Поблагодарив его за новость и отказавшись от обвинений, Екатерина, недолго думая, пошла к мужу.

Он сидел перед зеркалом, поправляя пышный парик.

– С чем пожаловали? – спросил Петр, бросив на нее гневный взгляд. Лицо его после вчерашних возлияний было помятым, нездорового цвета.

– Пришла сказать вам правду.

Наследник криво ухмыльнулся.

– Правда от лживой жены? Ужели сие возможно?

– Правда в том, что граф Понятовский – мой любовник.

Петр, бросив заниматься париком (он у него тут же некрасиво съехал набок), схватился за поручни кресла, пытаясь подняться. Ухмылка так и застыла на губах Великого князя. Брови поползли вверх, увеличивая округлившиеся глаза. Не дав ему сказать и слова, Екатерина Алексеевна продолжила:

– Бог видит, вы сами делали все возможное, дабы обидеть меня как жену. У вас всегда были любовницы, а я ждала, когда вы образумитесь. Но дождаться я так и не могу уже более десяти лет. Что ж, разве я не человек, разве я не хочу любить и быть любимой? Али я уродина какая? Али на меня не смотрят кавалеры?

С каждым ее словом Петр все ниже склонял спину, будто пригвожденный.

– Понятовский появился в моей спальне после того, как вы приблизили к себе свою фаворит-султаншу Воронцову, – говорила Екатерина, все более распаляясь, – об чем знает весь Петербург. Отчего бы нет? Вам наплевать, как при том чувствует себя ваша законная жена. Теперь, вообразите, настала и моя очередь. Ведь не станете же вы трубить о польском посланнике на весь город? Ведь буде кто-нибудь узнает о произошедшем казусе, то наследник русского престола прослывет рогоносцем по всей Европе. Не так ли, Ваше Императорское Высочество?

Екатерина перевела дыхание и, хотя сердце колотилось, нарочито спокойно продолжила:

– Раз волей небес мы муж и жена, но совершенно безразличны друг другу, то нам стоит заключить договор. Предлагаю не разглашать наши побочные связи. Я, со своей стороны, обещаю переменить свое отношение к вашей Романовне на более любезное. Окромя того, согласна давать ей из своих средств ежегодную пенсию. Вы, я ведаю, расходуете на нее чрезмерно много, и денег вам постоянно не хватает. Вот мое предложение. Как вы на оное смотрите?

Екатерина Алексеевна стояла перед Великим князем с гордо поднятой головой.

Пораженный ее смелостью, Петр Федорович уже давно не сидел, а нервно шагал из угла в угол, с удивлением и даже некоторой оторопью поглядывая на свою разошедшуюся супругу. На ее вопрос токмо и сказал в замешательстве:

– Вот так анекдотец!

Пристально и недоверчиво посмотрев на свою супругу, он расхохотался:

– А что! Меня сие вполне устраивает, Madame de la Ressourse!

Петр Федорович согласился молчать и пошел на все ее условия. А что ему оставалось учинить? Убить ее?

Вернувшись в свои покои, тут же, через своего камердинера Василия Шкурина, Екатерина передала записку Станиславу-Августу с сообщением о происшедшем разговоре. В ней Великая княгиня советовала своему фавориту собрать все свое актерское мастерство и повиниться перед Великим князем. Как раз в самом конце июня в Петергофе устроили бал в честь именин наследника и Петра Великого. Понятовский, сговорившись там с Елизаветой Воронцовой, пришел в «Монплезир», где были апартаменты Великого князя и его жены, и во всем сознался. Каково же было его удивление, когда в ответ он услышал лишь смех:

– Ну, не большой ли ты дурак, что не открылся мне вовремя! Коли бы ты повинился, не произошла бы вся сия распря!

Понятовский согласно кивнул головой, подумав про себя, что после именин князь не в себе – скорее всего, как всегда, перебрал крепкого вина. Видно, так оно и было, понеже тут же Петр Федорович пошел в спальню своей жены, вытащил ее из кровати, – шел второй час ночи, – и привел ее в одной рубашке к Понятовскому и Воронцовой.

Собственноручно всех ласково усадив, он потребовал, перемежая каждое свое слово смешками:

– Ну, рыцарь, расскажи нам всем еще раз, как ты попался в руки нашему Тайному государственному деятелю, Александру Шувалову.

Понятовский, находившийся, как и Екатерина, в большом напряжении, смутился и, вынужденно смеясь, рассказал и как допытывался признания инквизитор, и как он не хотел признаваться, с кем на самом деле провел время, и как в конце концов признался.

– Что ж, – сказал Петр, – раз так случилось, что поделаешь… А все Романовна! Она заставила меня преследовать вас. А зачем?

– Вот и хорошо, что все так закончилось! – захлопала в ладоши Воронцова и звучно поцеловала Петра.

Вчетвером они стали болтать, смеяться, играть друг с другом. Разошлись токмо к утру.

С тех пор Понятовский приезжал вечером и поднимался по потайной лестнице в комнату Великой княгини, где уже находились Петр Федорович с Елизаветой Романовной. Они ужинали вместе, после чего Великий князь, уводя свою фаворитку, Елизавету Романовну, говорил им:

– Итак, дети мои, думаю, я вам более не нужен.

Дверь за ними закрывалась, и каждый раз Екатерина, и Станислав несколько минут приходили в себя, говоря что-то наподобие:

– Ну не сумасшедший ли он?

– Не странный ли сон снится нам?

Великая княгиня сама не могла понять, как она решилась на такое откровенное признание связи с Понятовским. Пожалуй, сыграли свою роль отчаяние, отвратительное обхождение мужа да открытая демонстрация любовных отношений с Воронцовой. Много лет подряд, в бессонные ночи, она обдумывала положение своих дел с Петром, словно бы разговаривая с кем-то вторым в себе. Сия вторая Екатерина советовала первой, в пику Великому князю, тоже завести полюбовника. На возражение Екатерины, мол, ее могут навечно сослать за сие в монастырь, вторая Екатерина подсказала, что у Петра Федоровича характер некрепкий, трусоватый, пусть и гневливый, но отходчивый. Стало быть, правильно выстроенный разговор смутит его и заставит прийти к нужному ей решению. Так и случилось в отношении Понятовского, чему Екатерина несказанно обрадовалась. Она похвалила себя за умение продуманно действовать и побеждать. Таким образом, связь, могущая погубить ее, напротив, дала ей больше свободы во встречах со своим фаворитом.

* * *

Роман Великой княгини с графом Понятовским все крепче привязывал их друг к другу. Красивый, с необычайно породистым лицом, высокородный поляк, с недавних пор – дипломат-министр, преследовал Великую княгиню, где токмо мог. Скажи она ему пройти ради нее полмира, он бы без сомнений сделал оное. Единственно, в чем не была уверена Екатерина – сможет ли жизнь положить ради нее.

«Навряд ли, – думала она, поглаживая свой увеличившийся живот. – Слишком Станислав мягок и добр».

Новая беременность не радовала ее. Екатерина вздохнула: «Такие жертвы, ради графа Понятовкого…» Но вспомнив, как он отреагировал на известие о беременности, смягчилась.

Новость сия оказалось для графа нежданной. Он округлил глаза и опустился перед Екатериной на колени. Обнял, расцеловал ей живот. Поднявшись, посадил ее на колени и, виновато улыбнувшись, возбужденно зашептал ей всякие глупости:

– Я такого счастья не ожидал! Ты родишь мне сына!

– Дочку, сын у меня есть уже.

– Конечно, дочку! – мгновенно согласился пан Станислав. – Ах, как я ее буду лелеять!

– Коли ее не заберут от меня, как Павла, – саркастически заметила Екатерина. – Тогда увидеть дитя можно будет токмо раз в неделю.

Станислав тут же отрезвел от своего счастья. Озадаченно посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, не шутит ли, и смущенно спросил:

– И нельзя ничего учинить?

Он опустил голову. Голос его прозвучал так жалобно и просительно, что Екатерина пожалела его.

– Даже не знаю, – она помолчала, потом, тряхнув головой, сказала: – Боже мой, граф! Дайте мне сначала выносить дитя, а уж тогда посмотрим. Я еще не ведаю, как законный муж на оное посмотрит. Может быть, он сошлет меня, неверную жену, в далекий сибирский монастырь.

Виноватая улыбка снова осветила лицо фаворита. Он склонился к руке, поцеловал.

– Я поеду за тобой и в Сибирь. Прости, прости меня, моя единственная, что я приношу тебе столько неприятностей.

– Ах, оставь, Станислав! Меня и так тошнит. Хочу соленых огурцов. И чтоб хрустящих.

Станислав метнулся к дверям.

– Сейчас-сейчас, родная, будут тебе огурцы.

Екатерина уныло посмотрела ему вслед. Нет, не рада она ребенку, коего вынашивает. Что ждать ей от законного супруга? Неизвестно, как Петр, а она сама уж и забыла, когда он последний раз ночевал в ее спальне. Хотя они и заключили негласный договор жить каждому своей жизнью и не мешать друг другу, но родить чужого ребенка – сие уж слишком! Недавно где-то за ужином Великий князь высказался по сему поводу весьма зло. «Бог знает, откуда взялась сия беременность и нужно ли мне ее принимать на свой счет», – произнес он в своей маленькой компании, среди коей был и Левушка Нарышкин. Не мешкая, тот прибежал к Екатерине Алексеевне и дословно передал слова ее мужа.

– Каков дурак! – возмущенно воскликнула Екатерина. – В таком случае, Левушка, сейчас же возвращайтесь и заставьте его поклясться, что он на самом деле не спал со своей супругой в течение четырех месяцев. И скажите ему, мол, коли так обстоят дела, то вы обратитесь к Великому инквизитору Шувалову.

Нарышкин паки не заставил себя ждать, умчавшись назад в компанию наследника и, не замедлив, во всеуслышание испросил таковую клятву.

Великий князь настолько поразился бесцеремонности Нарышкина, что не сразу нашелся с ответом. Он намеренно наклонился к своей Воронцовой и, гримасничая, что-то принялся ей нашептывать. Однако не таков был Нарышкин, чтоб не заполучить желаемое. Он паки громко повторил вопрос, и все устремили свои взгляды на Великого князя.

– Оставьте меня в покое, – прошипел он вполголоса раздраженно. – Меня нынче оное менее всего волнует.

Когда князь Нарышкин донес ответ, Екатерина Алексеева ничего не сказала, но улыбнулась своим мыслям: трусливый Петр, боясь Великого инквизитора как огня, никогда бы не решился лишний раз иметь с ним дело.

Существовала еще одна причина такового отношения Петра к ней: по настойчивому наущению своего окружения, – в первую очередь, Брокдорфа, – он считал, что цесаревич Павел не его сын.

Екатерина лишний раз убедилась, что мужчину, подобного Великому князю, поставить на место проще пареной репы. Тем паче, что он постоянно был пьян. Куда токмо смотрела его тетушка Елизавета? Однако, записывая свои мысли в тот вечер в тетради и обдумывая нежелание мужа принимать ее будущего дитя на свой счет, Екатерина пришла к выводу, что «мне предоставляются по жизни на выбор три дороги: во-первых, делить участь Его Императорского Высочества, как бы она не сложилась; во-вторых, подвергаться ежечасно тому, что ему угодно будет затеять за или против меня; в-третьих, избрать путь, независимый от всяких событий».

Стало быть, вопрос стоял так: погибнуть с ним или же спасать себя и детей от гибели, к коей мог привести сумасбродный супруг.

Отношение к ней мужа было Екатерине понятно, но она старалась не обращать внимания на его холодный взгляд и презрительные гримасы. Собственно говоря, в подобной манере он обращался ко всем, кто находился у него в немилости, тем паче к ней, жене, открыто изменявшей ему – впрочем, как и он ей.

* * *

В начале весны пятьдесят восьмого года пошел слух, что принц Карл Саксонский, сын польского короля Августа Третьего, приедет в Петербург. Сия новость не обрадовала Великого князя по нескольким причинам. Он не хотел из-за кого-то хоть как-то менять свой образ жизни, тем паче из-за принца Саксонского, венценосная семья коего была против короля Фридриха.

Принц Карл Саксонский действительно приехал в середине весны в Петербург, где его встретили торжественно, с большим парадом. Свита принца была многочисленна: его сопровождали множество поляков и саксонцев, между коими были паны Любомирский, Потоцкий, коронный писарь, граф Ржевуский, прозванный Красивым, двое князей Сулковских, граф Сапега, граф Броницкий, граф Эйнзидель и другие важные лица. Принца Саксонского поместили в только что отстроенном доме камергера Ивана Шувалова, в который хозяин вложил весь свой отменный вкус. Граф Иван Чернышев назначен был состоять при принце Карле. Содержание его и услуги шли за счет двора.

В конце апреля Малый двор уехал в Ораниенбаум. До отъезда Великая княгиня узнала через Ивана Чернышева, что принц Карл отправляется добровольцем в русскую армию. Прежде чем уехать в армию, он ездил с императрицей в Петергоф, и его чествовали там такожде. Великой княгине Екатерине Алексеевне в те дни нездоровилось, так что она не присутствовала на тех празднествах. Тем не менее, дабы продемонстрировать ей свое уважение, принц Саксонский приехал в Ораниенбаум проститься с ней и уехал четвертого июля.

В Ораниенбауме образ жизни сохранялся тот же, что и в прошлые годы, с тою лишь разницею, что число голштинского войска и офицеров-авантюристов увеличивалось из года в год. Понеже для такого количества не могли найти квартир в ораниенбаумской деревушке, где вначале насчитывалось всего двадцать восемь изб, голштинцев расположили лагерем. Число же их никогда не превышало тысячу триста человек. Офицеры обедали и ужинали при дворе. Петр Федорович допускал к оным ужинам не токмо певиц и танцовщиц, но и множество мещанок весьма дурного толка, посему Екатерина предпочитала избегать сих обедов. На маскерадах, задававшихся Великим князем в Ораниенбауме, она являлась всегда одетой просто, без украшений и уборов. Великая княгиня преследовала своей целью произвести надлежащее впечатление на императрицу. Та не любила пиршества, устраиваемые племянником, ибо те превращались, по ее монаршему мнению, в сущее непотребство. Однако государыня по непонятным причинам их терпела – по крайней мере, не запрещала. Екатерина узнала, что Ея Императорское Величество сказывала, будто маскерады в Ораниенбауме доставляют Великой княгине столь же мало удовольствия, как и ей, императрице, и что Екатерина Алексеевна появляется на них в простых нарядах и никогда не ужинает со всем тамошним сбродом.

Пытаясь занять себя чем-то полезным, Екатерина Алексеевна принялась за разбивку сада в Ораниенбауме. Предвидя, что муж не даст ей и клочка своей земли, она попросила князя Голицына, хозяина прилегающих земель, продать ей часть, так как они свою землю никак не использовали. Купчая была сделана без промедления. В остальное время Великая княгиня совершала прогулки пешком, верхом или в кабриолете, и, когда бывала у себя в комнате, читала, делала записи в тетрадь, но более всего размышляла о событиях, связанных с арестом фельдмаршала Апраксина, кожей предчувствуя, что впереди ее ждут не самые лучшие времена.

В Ораниенбауме стало известно, что 14-го августа произошло сражение при Цорндорфе – одно из самых кровопролитных не то, что за войну, но и за весь век, понеже потери каждой из сторон насчитывали свыше двадцати тысяч человек – убитыми и пропавшими. Поговаривали, что сам принц Август Саксонский бежал с поля боя без оглядки. Убитых токмо русских офицеров насчитали более тысячи двести. В обществе говорили о победе русского оружия, но все тайно перешептывались, что потери обе стороны понесли равные, так что в течение трех дней после битвы ни одна из двух армий не смела приписать себе выигрыша. Лишь на третий день прусский король велел служить молебствие в своем лагере, а российский генерал Фермор – прямо на поле сражения.

Горе императрицы Елизаветы Петровны и ее подданных было безмерно. Всех столь впечатлили детали сей битвы, что еще спустя долгое время повсюду слышались сожаления о произошедшем. Многие плакали о погибших близких друзьях и знакомых. Несколько дней гулко звонил колокол по убитым солдатам, генералам и тем, кого ранило или кого взяли в плен. Через некоторое время, после расследования военных действий, было признано, что военные действия генерала Фермора велись неразумно и недальновидно. Войско его ненавидело и не имело к нему никакого доверия. Двор его отозвал и назначил генералом графа Петра Салтыкова, коего направили из Украйны, а пока тот добирался до армии, отдали командование генералу Фролову-Багрееву, но с секретным предписанием ничего не делать без генерал-лейтенантов графа Петра Румянцева и князя Александра Голицына, шурина Румянцева. Румянцева обвинили в том, что, когда он с корпусом в десять тысяч человек находился на высотах, откуда слышно было канонаду близкого сражения, он не пришел на помощь. Графу Румянцеву не понравилось, когда его шурин, князь Голицын, придя после сражения к нему в лагерь, поведал ему о страшной бойне. Намек Голицына он воспринял как навет, нахамил ему и отказался его видеть, назвав самого Голицына трусом, каковым тот никогда не являлся. Вся армия знала о неустрашимости князя Голицына паче, нежели о храбрости графа Румянцева, человека безответственного, ленивого и безалаберного. Однако бесполезно было что-либо доказывать – ему все сходило с рук. Все знали тайну его рождения: он был побочным сыном самого Петра Первого, родным братом императрицы Елизаветы.

* * *

Екатерина попросила Станислава некоторое время не показываться при дворе, объяснив ему, что его постоянное присутствие раздражает Петра Федоровича. Граф Понятовский сознавал, что Екатерине, пять месяцев носившей под сердцем ребенка, хотелось как-то снять тяготившее ее напряжение, и две недели, изнывая от тоски по ней, он не появлялся.

Зная, что всякое празднество приятно Петру, Великой княгине вздумалось дать в честь Его Императорского Высочества праздник в ее новом ораниенбаумском саду. Для сего предприятия Екатерина Алексеевна велела архитектору Антонио Ринальди выстроить в одном укромном месте большую колесницу, вмещавшую в себя оркестр в шестьдесят человек музыкантов и певцов. Такожде велела придворному итальянскому поэту сочинить стихи, а музыку поручила капельмейстеру Арайе. В саду, на главной аллее, поставили иллюминированную декорацию с занавесом, против коей накрыли столы для ужина. В середине июля, под вечер, Его Императорское Высочество со всеми, кто находился тогда в Ораниенбауме, а такожде с множеством гостей, приехавших из Кронштадта и из Петербурга, отправились в освещенный для них сад. Гости расселись за столом; после первого блюда поднялся занавес, скрывавший главную аллею. Зрители увидели приближающийся издалека оркестр, который везли двадцать быков, убранные гирляндами. Их окружали множество пританцовывающих на ходу людей. Великая княгиня позаботилась, дабы аллея была так ярко освещена, словно действо происходило днем.

В тот самый миг, когда колесница остановилась, луна очутилась как раз над ней, создав необычайно красивую картину. Кроме того, погода стояла прекрасная, было тепло, воздух дышал свежестью. Все, радостно восклицая, выскочили из-за стола, дабы ближе насладиться красотой. Когда представление завершилось, занавес опустили, и зрители паки расселись. Подали второе блюдо. Когда его заканчивали, послышались звуки труб и литавр. Вперед вышел скоморох, выкрикивая:

– Милостивые государи и милостивые государыни, заходите, заходите ко мне, вы найдете в моих лавочках даровую лотерею!

За столами радостно загудели.

С двух сторон декорации подняли занавеси, и гости увидели две ярко освещенные лавочки, в одной из коих раздавались бесплатно лотерейные номера для фарфора, находившегося в ней, а в другой – для цветов, лент, вееров, гребенок, кошельков, перчаток, темляков и тому подобных безделушек.

Среди гостей произошло нешуточное оживление. Не мешкая, они бросились к лавочкам. Когда они опустели, всех пригласили поесть сладкое, после чего начались танцы, продлившиеся до самого утра. На сей раз никакая интрига, никакая злоба не выдержали Екатерининского праздника. Его Императорское Высочество и все прочие находились в полном восхищении от него и то и дело хвалили Великую княгиню и ее праздник. Екатерина ни на что не поскупилась: и вино, и ужин, и десерт нашли великолепными. На праздник она потратила половину своего годового дохода, но не сожалела о такой растрате: ей необходимо было выиграть время, не портить паче отношения с Великим князем, дабы муж не сделал достоянием света, что ребенок, коего она родит, не от него. К счастью, Великий князь, как и все окружающие его голштинцы, в том числе и ее непримиримый враг Брокдорф, в течение нескольких дней не переставали восхвалять праздник. В тот день Екатерина записала в своей тетради: «Понеже на сем празднике было множество народа из всех слоев общества, и общество в саду было смешанное, и, между прочим, находилось много женщин, которые обыкновенно не появлялись совсем при дворе, то все хвастались подарками, выигранными в лото, и выставляли их. Хотя, в сущности, они были неважными, не дороже ста Рублев. Но они их получили от Великой княгини, и всем было приятно сказать: «Сие у меня от Ея Императорского Высочества, Великой княгини. Она сама доброта, она всем сделала подарки, она прелестна; она смотрела на меня с веселым любезным видом, она находила удовольствие заставлять нас танцевать, угощаться, гулять; она рассаживала тех, у кого не было места, она хотела, дабы все видели то, на что было посмотреть, она была весела»».

Словом, тот день Екатерина Алексеевна показала качества, коих прежде за нею не знали, и обезоружила тем своих врагов – что и было ее главной целью при устройстве сего праздника.

19-го августа, в день молебна по поводу сражения при Цорндорфе, Великая княгиня вновь дала большой обед Великому князю и его приближенным в своем саду в Ораниенбауме. Великий князь и вся его компания казались столь же веселыми, сколь и довольными, что уменьшило на время огорчение, испытываемое Великим князем от войны, развязавшейся между Россией и Пруссией. Всеобщая радость от успехов русского оружия заставляла его скрывать то, что жило в глубине его души: ему было больно оттого, что прусское войско, кое он почитал непобедимым, терпело поражение. Окромя того, Екатерина Алексеевна велела подать в тот же день жареного быка ораниенбаумским рабочим, достраивающим дворец для Великого князя. Но в день молебна Петр Федорович остался весьма доволен: он был любитель хорошо поесть в большой компании.

* * *

Несколько дней спустя после памятного обеда Малый двор вернулся в город, где занял Летний дворец. Здесь граф Александр Шувалов пришел однажды вечером сказать Екатерине Алексеевне, что императрица находится в комнате у его жены, и что она велела Екатерине прийти туда. Великая княгиня отправилась тотчас же в покои графа и графини Шуваловых, которые располагались подле ее комнат. Императрица находилась там совсем одна. Екатерина поцеловала ей руку, а государыня поцеловала невестку в ответ. По своему обыкновению, спросила:

– Как здоровье? Как ты себя чувствуешь в своем положении?

– Очень хорошо, Ваше Величество. Очень хорошо, благодарствую, – ответствовала Великая княгиня как можно жизнерадостнее. На душе же у нее кошки скребли, понеже она боялась: проницательная государыня спросит, на самом ли деле ее дитя под сердцем зачато от Великого князя. Елизавета Петровна могла задать такой вопрос без обиняков, но, тяжело сев в кресло, она пригласила ее устроиться напротив. Наконец удостоив ее своим милостивым взглядом, императрица повела разговор:

– Узнав, что ты желаешь со мной говорить, я пришла нынче проведать, чего же моя невестка желает от меня.

Екатерина сразу поняла, что речь идет о просьбе, кою она передавала через Александра Шувалова более полугода назад, о Брокдорфе.

– Да, Ваше Величество, прошлой еще зимой, видя непотребное поведение Брокдорфа, любимца Великого князя, я сочла необходимым поговорить об оном с графом Александром Шуваловым, дабы он мог предупредить вас, Ваше Императорское Величество. Граф спросил меня, может ли он на меня сослаться, и я ему сказала, что буде Ее Императорское Величество сего пожелает, то я повторю ей самой все, что я сказала, и все, что знаю.

– И что же ты знаешь? – устало спросила императрица с некоторым сарказмом.

– Сия история связана с высокопоставленным голштинцем, теперь безвинно заключенным, Элендсгеймом. Его посадили в тюрьму токмо по подозрению, без всяких доказательств его вины…

Рассказывая детали оного дела, Великая княгиня отметила про себя, что императрица едва слушала, теребя кружевные рукава своего платья. Государыня подробно расспросила об образе жизни Великого князя, о его приближенных, о Степане Апраксине. Екатерина правдиво рассказала все, что ей было ведомо. Разговор зашел о голштинских делах. Из некоторых подробностей Екатерина показала императрице, что знает их достаточно хорошо.

Слушающая раньше вполуха, Елизавета Петровна тут насторожилась, заметив:

– Вы, кажется, хорошо осведомлены об оной стране.

На что Екатерина простодушно ответила:

– Сие не было трудно, Ваше Величество, понеже Великий князь приказал мне ознакомиться с ее делами.

Изменившееся лицо императрицы показало, что признание сие произвело на нее неприятное впечатление. Сама беседа с государыней продолжилась на редкость сухо и холодно и состояла из вопросов и ответов, словно императрица вершила допрос. Прощание было такожде ледяным – настолько, что Екатерина Алексеевна почувствовала дрожь в коленях. Вернувшись к себе и хорошенько поразмыслив, она приписала холодность антипатии, кою Шуваловы, зная приверженность Екатерины к Бестужеву, внушили императрице Елизавете против нее. Очень скоро Екатерина убедилась, что сие оказалось началом больших неприятностей. Одно радовало: ни императрица, ни наследник не были озабочены вопросом, чьего же ребенка она носит. Пуще того, когда в начале зимы пятьдесят седьмого родилась дочь, Великий князь высказал радость. Ему понравилось, что девочку назвали Анной, и она стала полной тезкой его матери – Анной Петровной. Кроме того, наравне с женой он получил шестьдесят тысяч Рублев из казны – в качестве подарка за рождение Великой княжны. На сей счет Екатерина могла выдохнуть с облегчением. Однако, как и в прошлый раз, сразу же после родов ее оставили в родильной комнате, и ни императрица, ни муж к ней не подходили. Екатерина вновь оказалась в одиночестве. Правда, на сей раз у ее постели находились близкие ей придворные дамы – Мария Александровна Измайлова, Анна Никитична Нарышкина, Наталья Александровна Сенявина и единственный мужчина – граф Станислав-Август Понятовский. На сей раз Великая княгиня не удивилась, когда новорожденную Великую княжну немедленно забрала в свои покои императрица – так же, как и четыре года назад Великого княжича. В городе начались балы и фейерверки. Страна пышно праздновала рождение дочери в Великокняжеской семье.

Холодность Ея Величества по отношению к невестке возникла, понеже Петр и Александр Шуваловы поведали ей о дружеских отношениях между канцлером Бестужевым и Великой княгиней. Подозрительная императрица полагала, что за ее спиной ведутся неизвестно какие разговоры, а стало быть, объединяются с неведомой целью – возможно, и супротив нее самой. Посему императрица решила хотя бы внешне выказать свое неудовольствие ей и после беседы о Брокдорфе перестала принимать ее, что, естественно, повлекло охлаждение к ней и значительной части Большого двора.

Черная полоса началась для Великой княгини еще в октябре, когда она получила от графа Бестужева извещение о том, что польский король прислал графу Понятовскому отзывную грамоту. Канцлер разузнал, что дело с отзывом Понятовского затеяли братья Шуваловы через саксонского резидента Прассе, всегда обо всем знавшего раньше всех. Как позже выяснилось, он был тайным любовником жены вице-канцлера Михаила Воронцова. Граф Станислав упирался, не желая и слышать ничего об отъезде – во всяком случае, до родов Великой княгини. По просьбе Великой княгини канцлер Бестужев велел подать себе отзывные грамоты, и, найдя некоторые ошибки и несоблюдение формальностей, вернул их в Саксонию. Стало быть, благодаря ему Понятовский официально получил возможность продлить свое проживание в Санкт-Петербурге. Екатерина и Станислав, менее всего ожидавшие подобного поворота судьбы, новости об отсрочке отъезда весьма обрадовались.

* * *

Сидя за обеденным столом с Шуваловыми, государыня Елизавета Петровна находилась в самом хорошем расположении духа. Благодаря доброму настроению государыни, с губ ее любимца, Ивана Ивановича, не сходила радостная улыбка. Государыня много говорила о последней битве русских войск с пруссаками. Иван лишь поддакивал и согласно кивал головой. Было, в самом деле, чему императрице быть довольной.

– Не нарадуюсь я на нашего героя Петра Александровича Румянцева, – говорила восторженно императрица. – Ну герой, настоящий герой! Кто бы мог подумать? Никто. Одна я с самого начала видела в нем настоящего полководца.

– Да, трудно было вообразить, что прежний шалун и бездельник станет прорываться через лес, дабы нанести пруссакам решающий удар.

– Непостижимо! – закатила глаза Елизавета Петровна. – Помнишь, Петр Иванович, – обратилась она к своему камергеру, – как он так отличился мотовством и забиячеством во время учебы в Берлине, что его пришлось оттуда отозвать?

– А потом его выгнали как бездельника из Кадетского шляхетского корпуса после нескольких месяцев учебы, – с улыбкой дополнил сенатор. Он одобрительно мотнул головой. – Но вы и в самом деле далеко смотрели, Ваше Величество: сделали его командиром полка в девятнадцать лет, потом полковником прямо из подпоручиков.

Петр Иванович не сводил восхищенных глаз с императрицы.

– Все тогда удивлялись, почему же ему все сходило с рук, несмотря на его всяческие проделки, – вступил в разговор молчаливый Великий инквизитор Шувалов.

– А пусть себе удивляются! – беззаботно махнула рукой императрица. – Люблю я его и все! Двухметровый рост, красавец, повеса! Настоящий мужчина! Герой! Горжусь им… И вы гордитесь. И вся Россия должна им гордиться!

Ей так и хотелось сказать: «Вот она, кровь Великого Петра!», но нет, неможно говорить вслух подобные вещи.

* * *

Екатерина размышляла о событиях последнего времени. Мысли, связанные с Понятовским, путались. Девочку он успел увидеть в день ее рождения, находясь рядом во время родов. Более, как ни желал он, нельзя было ее увидеть еще хотя бы раз. Подходило уже время ехать ему в Польшу. Никто не мог помочь ему остаться, даже канцлер Бестужев, понеже пошли слухи, что под давлением Шуваловых и вице-канцлера Михаила Воронцова он потерял доверие императрицы. Масло в огонь подливали французский посол маркиз де Лопиталь и австрийский – граф Эстергази. Канцлера постоянно поддерживал Алексей Григорьевич Разумовский, но с усилением фавора Шуваловых он старался более ни во что не вмешиваться. А чем может сейчас помочь ему она, Великая княгиня Екатерина Алексеевна? Ничем. Только лишь советом и сочувствием.

Вошла возбужденная Никитична. Быстрыми руками принялась убирать постель, бросая на Екатерину взгляды, словно бы спрашивая, в каком она настроении.

– Что ты, голубушка, все поглядываешь на меня? Что не так? Али новости принесла? Говори, – потребовала догадливая Екатерина Алексеевна.

– Ох, даже и не знаю, как и сказывать вам, голубка моя, штой-то странные вещи говорят люди.

У Екатерины екнуло сердце. Неужто о ней что болтают?

– Не тяни, рассказывай, что приключилось! – поторопила она.

Никитична не заставила просить себя вторично. Приблизилась к ней и полушепотом доложила:

– Сказывают, ходит по Петербургу некая блаженная, вся оборванная, в мужицкой одежде, отзывается на мужеское имя Андрей и, главное, мол, всем предсказывает судьбу.

– Какую судьбу? Ужели так и говорит, так и так, завтра ты умрешь или… – Великая княгиня запнулась —…станешь царем? Или фавор Шуваловых закончится, а Бестужев восторжествует?

Никитична покачала головой.

– Не знаю, матушка моя, не знаю об том, – сказала виноватым тоном Никитична, – слыхала, якобы предсказывала, что много русской крови прольется. Притчами какими-то говорит, а люди догадываются. Рассказывали один случай…

– Никитична, – перебила ее Екатерина, – потом уберешь постель. Сядь, успокойся и рассказывай.

Владиславова повиновалась. Усевшись напротив Екатерины Алексеевны, она вполголоса продолжила:

– Так вот, матушка Екатерина Алексеевна, якобы шли мать с дочерью незамужней, и она им навстречу. Сравнялась с ними и вдруг говорит: «Что вы здесь прохлаждаетесь! Идите на кладбище, там твоей дочки муж жену хоронит». И пошла дальше. Те опешили, пожали плечами, нечего не поняли, однако взяли извозчика и поехали на кладбище. А там токмо все разошлись с похорон. Молодой доктор остался у могилы жены, к их приезду от переживаний потерял сознание и упал. Они его привели в чувство, отвезли домой, ухаживали за ним некоторое время, а через год он женился на оной девице.

Екатерина переглянулась с Никитичной. Понятно было, что та была целиком под впечатлением от своей истории. Глаза ее округлились, и она, быстро несколько раз перекрестившись, поднялась. Екатерина последовала ее примеру.

– Вот как бывает, – проговорила удрученно Никитична, взбивая подушки.

– И что, веришь ты оной болтовне? – спросила Екатерина, помогая ей прибирать постель.

– Да и рада была бы не поверить, но весь город говорит, что блаженненькая Ксения ведает все на свете.

– Так Ксенией ее кличут али Андреем?

– Точно не ведаю. То ли Ксенией, то ли Андреем…

Екатерина подошла к зеркалу подправить прическу.

Камер-фрау проворно закончила с постелью и теперь разглядывала свою любимицу.

– Никитична, ты можешь толком рассказать кто она, откуда взялась… Старая, молодая?

Екатерина облокотилась на свое любимое высокое кресло, обитое красным с золотым рисунком штофом, и приготовилась слушать.

Никитична осторожно присела на такой же обивки пуфик у ночного стола. Паки расширила глаза и в недоумении развела руками.

– Да как тут скажешь, голубушка, не видела я ее вовсе, так бы с охотной радостью все о ней рассказала. Вот, сказывают, зело она сокрушалась по усопшему молодому мужу Андрею. Якобы весьма любили они друг друга. И порешила она стать Андреем вместо него. Оделась в его портки и все остальное, и стала бродить по городу, представляясь всем его именем.

Владиславова смотрела в лицо своей госпожи, но оно ничего не выражало. Екатерина смотрела перед собой и о чем-то раздумывала. Постучала гребешком по своим пальцам.

– Так-так-так, – произнесла она наконец. – Бедная, бедная Ксения. Чудеса, да и только. Ксения, Андрей… Видно, любила его. Крови море, сказывает. Правильно – война идет, колико солдат сгинуло. Хотелось бы мне ее увидеть ее, да разве пригласишь ее во дворец… – размышляла она вслух, обернувшись к Никитичне.

Та удивленно смотрела на нее, явно не одобряя эдакую затею.

– Что вы, матушка – голубушка, зачем? Она в тряпье, странная, непонятная. Понравится ли ее появление здесь государыне? Да и наследнику вдруг не по душе придется…

Екатерина наморщила лоб и молчала, вертя в руках костяную гребенку.

– И где ж ее искать? – продолжала отговаривать княгиню верная служанка.

– Да я так, подумала – хорошо б знать свою судьбу заранее…

– Да нешто сие возможно? – вскинула крутые брови Никитична.

– Понятно, что невозможно. А как бы хотелось!

Екатерина выпорхнула из кресла, возбужденно улыбаясь. Подошла к зеркалу, мельком глянула на себя и направилась к окну. За слегка примороженными стеклами валил густой снег, но по дороге скакали конногвардейцы, сновали кареты и санные повозки.

– Небось, холодно на улице, – заметила Никитична. – Никуда не едете нынче вечером?

– Еще не решила. Уж больно густой снег валит. Повременим.

Великая княгиня глазами завороженно наблюдала снегопад, в уме же размышляла о словах нового садовника, нынешней весной помогавшего ей заниматься садом. Он несколько раз ей говорил, будто он – провидец и предсказывает ей корону Российскую. Он-де здесь теперь потому в садовниках, понеже государыне Елизавете Петровне, глубоко религиозной православной христианке, не понравились его предсказания.

Никитична не могла видеть Великую княгиню грустной. Подойдя к окну, она сказала первое, что пришло в голову и что давно хотела поведать Екатерине:

– Вы тут стоите, печалитесь, а не знаете, что народ про вас песню сложил.

Екатерина сразу очнулась от своих дум.

– Народ? Песню? Шутить изволишь, Никитична?

– Вовсе нет. Токмо она печальственная.

Великая княгиня недоверчиво усмехнулась.

– Что ж, какова жизнь, такова и песня.

Никитична отругала себя за то, что так неосторожно завела сей разговор.

– Прости, матушка, глупую твою Никитичну: не к месту болтаю.

– Отчего же? Напротив, давай! Чаю, наизусть ее знаешь. Давай – ты же у нас еще ко всем своим талантам и певунья.

Отпираться и отнекиваться было бесполезно.

– Я тихонько, токмо для вас, матушка.

Опустив глаза, подперев подбородок рукой, чистым девичьим голосом она повела песню:

Мимо рощи шла одинеханька, одинеханька, маладехонька.

Никого в рощи не боялася я, ни вора, ни разбойничка,

ни сера волка – зверя лютова,

Я боялася друга милова, своево мужа законнова,

Что гуляет мой сердешный друг в зеленом саду, в полусадничке,

Ни с князьями, мой друг, ни с боярами, ни с дворцовыми генералами,

Что гуляет мой сердешной друг со любимою своею фрейлиной,

с Лизаветою Воронцовою,

Он и водит за праву руку, они думают крепку думушку,

крепку думушку, за единое,

Что не так у них дума зделалась, что хотят они меня срубить, сгубить…

На глаза Великой княгини слезы накатили со второй строчки, и теперь капали, дробно падая на пышный подол атласного платья.

* * *

Еще в пятидесятом году Петербург разорвал дипломатические отношения с Пруссией – но не с Англией. Англия, недолго думая, вступила в союз с Пруссией, не порывая с Россией, и держала короля Фридриха в курсе всех событий в Российской империи. Часто курьер английский не ехал дальше Берлина. Зачем? Он оставлял донесения Фридриху, а тот, изучив их, слал своим союзникам, англичанам. Как раз тогда Бестужев плотно сошелся с Малым двором, благодаря чему в Пруссии знали каждый шаг правительства.

Сэр Чарльз Уильямс не забывал блюсти интересы своего государства и неоднократно использовал в своих целях Великого князя Петра Федоровича, как и свою любимицу, Великую княгиню Екатерину Алексеевну. Теперь же, после ареста генерала Апраксина, он стал много осторожнее, ведь случись, что об его неправедном союзе с Великокняжеской четой прознает государыня, наследника бы скорее всего пощадили, а вот Великую княгиню, нередко помогавшую мужу, неминуемо ждал бы конец – вплоть до смертной казни. Да и ему самому, английскому посланнику, не поздоровилось бы. Екатерина, обозлившись на непонятно холодное отношение императрицы, в разговорах с сэром Уильямсом не уклонялась от его каверзных вопросов, полагая, что ничего особливо вредного для государства она не выдает. Серьезных тайн она не открывала, в большинстве случаев просто не имея о них никаких сведений. Муж же ее, являвшийся членом Конференции, знал о важных государственных делах.

Послы Версальского и Венского дворов настоятельно требовали судебного процесса против фельдмаршала Апраксина. Началось следствие, и в Нарву приехал сам всемогущий начальник Тайной канцелярии, Александр Иванович Шувалов. Ему не терпелось постращать друга своего врага, канцлера Бестужева. Великий инквизитор, приехав в Нарву, незамедлительно учинил опальному фельдмаршалу строгий допрос, касающийся главным образом его переписки с Екатериной и Бестужевым. Шувалов добивался доказательств того, что Екатерина и Бестужев склоняли Апраксина к измене с тем, дабы всячески облегчить положение прусского короля.

Допросив Апраксина, Шувалов арестовал его и перевез в урочище «Четыре Руки», что неподалеку от Петербурга. Допрос, очевидно, принес свои плоды, понеже утром 15-го февраля Екатерина получила от Понятовского записку о том, что арестованы Бестужев, Ададуров, ювелир Бернарди и адъютант Разумовского Елагин.

Через своего учителя русского языка, Ададурова, и Бернарди, торговца золотыми изделиями, вхожему во все богатые дома, а стало быть, имевшему возможность передать письмо или записку, Великая княгиня держала связь с канцлером и сэром Уильямсом.

Бестужева вызвали на заседание Верховной военной конференции. При выходе из кареты у него отобрали шпагу, арестовали и отправили домой, приставив крепкую стражу. Но ловкий дипломат сумел передать записку через своего домашнего музыканта, а тот – Понятовскому. В записке он писал Екатерине держаться смело, понеже одними подозрениями доказать ничего нельзя. Но на оном не закончились неприятные известия: Великий князь, испугавшись поворота дела против Степана Апраксина и ареста Великого канцлера Бестужева, по совету Брокдорфа, явился к императрице с повинной. Он солгал ей, что сам передавал некоторые сведения королю Фридриху, не зная, что они могут серьезно повлиять на ход военных действий, и что помогала ему и даже его к оному понуждала жена, Екатерина Алексеевна.

Императрица была вне себя. Ей и раньше всюду мерещилась измена, предательство, интриги и все тому подобное, теперь же ей показалось, будто она окружена ими так, что ни правды, ни чести нигде не сыскать. Сие она особливо прочувствовала после слезного раскаяния племянника. Оно просто обезоружило ее. Участие Великой княгини в измене ей казалось делом очевидным, раз уж она связана с Бестужевым и сэром Уильямсом, но как уничтожить свою невестку, она не знала. Государыне, как и ее приближенным, было ясно, что в петербургском правительстве находились уши Фридриха, короля прусского, уши, навострившиеся благодаря сэру Уильямсу. Как несколько лет назад прусскому посланнику барону Мардефельду приказали покинуть пределы страны, то же самое теперь предложили и английскому посланнику, Чарльзу Уильямсу.

Место графа Бестужева заменил его вечный завистник – вицеканцлер Михаил Илларионович Воронцов. Наконец назначили следователей, дабы рассмотреть обширное дело фельдмаршала Апраксина, но после первого допроса у графа Степана Федоровича сделался апоплексический удар, от коего через сутки он скончался.

В один день вдруг Великая княгиня почувствовала, что находится в некоем пространственном отчуждении. Какой-то пустоте, где куда б она ни направилась, ни обратила свой взгляд, никого не оказывалось рядом. Ежели кто и попадался навстречу, то под любым предлогом удалялся, словно перед ним стоял чумной больной. Отовсюду веяло ледяным холодом. Великий князь становился все грубее с ней, а государыня Елизавета вовсе перестала замечать ее. Екатерина знала, откуда тянет сим холодом. Подтверждением ее догадок, вестимо, стал арест канцлера Бестужева в середине февраля, когда поздним вечером того же дня верный Шкурин принес ей записку от канцлера с просьбой сжечь все бумаги, касающиеся известного лица. Срочно! С побелевшим лицом Великая княгиня бросилась к бюро, выгребла все бумаги, среди коих были записи о прочитанных книгах, грамматические упражнения, дневниковые записи, письма, и все оное без разбора сожгла.

На следующий день давали бал по поводу помолвки Левушки Нарышкина. Ощущая, что называется, нож в спине, Екатерина, собрав всю свою волю, держалась весело и непринужденно и исподволь наблюдала за тремя чинами – графом Бутурлиным, графом Шуваловым и генерал-прокурором князем Трубецким, коим было поручено вести дело о государственной измене. Понятовский не отходил от нее и советовал быть крайне осторожной, но Великая княгиня все же решилась поговорить с князем Трубецким. Улучшив минуту, она подошла к нему.

– Князь, я слышала о странных событиях, происшедшим в нашем государстве. Есть ли серьезные обвинения? Много ли преступников?

Стоявший рядом фельдмаршал граф Александр Бутурлин ответил:

– Мы пока ничего точно не знаем.

Поздно вечером, во время чтения «Истории путешествий», она получила еще одну записку от заключенного под стражу Бестужева, в коей опальный канцлер просил не беспокоиться: все бумаги он успел сжечь. Екатерина смогла, наконец, вздохнуть свободнее. Стало быть, доказать ничего не смогут. Надобно просто суметь продержаться, доказывая свою невиновность.

Поздно ночью к ней наведался генерал-прокурор Никита Юрьевич Трубецкой со своими помощниками и учинил полную проверку содержимого ее покоев. Слава Богу, той ночью Станислав Понятовский отсутствовал. Екатерина стояла ни жива, ни мертва, твердя про себя молитву, обращенную к Богородице. Внешне же держала себя достойно и даже надменно.

– Чем же, позвольте узнать, князь, я так провинилась, что вы пришли ко мне ночью и учиняете обыск, перетряхивая все мои вещи. Может, я обвиняюсь в воровстве?

В подобном духе она несколько раз обращалась к прокурору, но тот молчал. Оглядываясь на проворно снующих людей из его ведомства, она морщила губы и все выше поднимала свой подбородок.

Трубецкой удосужился, наконец, обратиться к ней скрипучим голосом:

– Вам сообщат, когда государыня изволит принять вас.

Великая княгиня почувствовала себя совсем худо. Дело оборачивалось против нее самым опасным образом.

Что же делать? Как и в прежние, наиболее сложные периоды своей жизни, Екатерина написала государыне письмо, уверяя ее в своей полной преданности и любви. Но ответа не последовало. Оставалось токмо одно – сыграть роль, и Екатерина, сказавшись больной, не выходила, ожидая ответа императрицы. На первой неделе Поста она решила говеть, лишний раз показывая первой во всей империи православной христианке, Елизавете Петровне, свою приверженность к православной вере. На второй или на третьей неделе ее постигло новое горе. Встав однажды утром, она узнала от своего камердинера, что граф Александр Шувалов велел позвать Прасковью Никитичну. Оное показалось Екатерине довольно странным, и она с беспокойством ждала, когда камер-фрау вернется, но напрасно. Около часу дня граф Александр Шувалов пришел сообщить ей, что императрица нашла нужным удалить Владиславову. Сердце Великой княгини оборвалось: вот она, откровенная немилость императрицы! И что она сулит – понятно всем. Никитична для Екатерины была надежным тылом, другом, можно сказать – матерью. Все помыслы Никитичны были направлены на нее, Великую княгиню, кою та искренне любила всем сердцем, пользуясь полной взаимностью Екатерины. Великая княгиня залилась слезами. Плача и всхлипывая, она причитала:

– Конечно, Ея Императорское Величество вольна брать от меня и назначать ко мне кого ей угодно, но мне тяжело все более и более убеждаться в том, что все близкие мне люди становятся жертвами немилости ее… Дабы было меньше несчастных, я молю вас, Александр Иванович, и заклинаю упросить Ея Императорское Величество отослать меня к моим родным, покончить поскорее с положением, до коего я доведена, и в коем делаю всех токмо несчастными.

На что, как всегда неприятно мигая глазами, Шувалов ответил:

– Ничуть Владиславова не несчастна, она вернется в свою семью. Таков приказ государыни Елизаветы Петровны.

Екатерина взглянула на него залитыми слезами глазами и отчаянно, тонким голосом продолжила:

– Никитична любила меня и свою работу, она не могла давать какое-либо разъяснение в чем бы то ни было, понеже ни она, ни кто-либо другой не пользуется моим полным доверием. Зачем было убирать человека, к коему я привыкла и привязалась?

Граф Шувалов хотел ответить, но, видя ее рыдания, сам неожиданно прослезился. В конце концов, уходя, он пообещал, что императрица сама поговорит с невесткой. Екатерина вернулась в спальню, куда тут же явились фрейлины и камердинер. Не переставая плакать, Великая княгиня рассказала им, что случилось.

– Что же теперь будет? – спросила одна из опечаленных фрейлин.

– Теперь пришлют какую-нибудь другую камер-фрау, – печально молвил Шкурин.

– Ежели ко мне приставят на место Никитичны какую-нибудь дуэнью, которая мне не понравится, то пусть она приготовится с моей стороны к самому дурному обращению, кое можно себе представить, включая и побои. Никитичну мне никто и никогда не заменит.

Василий Шкурин удрученно заметил:

– Да, подобную Прасковье Никитичне трудно сыскать в целом царстве.

Екатерина расплакалась еще сильней.

– Да, – говорила она, захлебываясь слезами. – Передайте сие всем тем, у кого появится охота принять оное место, кого захотят назначить ко мне, понеже я устала страдать, и вижу, что моя кротость и терпение ни к чему не ведут, а токмо вредят всему, что меня касается. С сего дня я намерена совершенно переменить свое поведение.

Екатеринино явное желание распространить при дворе сей разговор было исполнено ее людьми молниеносно. Весь остаток дня Великая княгиня плакала и, едва дотронувшись до еды, взволнованно расхаживала взад и вперед по комнате, закатывая и раскатывая рукава (признак самого плохого расположения духа) в полном одиночестве, раздумывая над своей судьбой. Вечером неожиданно к ней вошла одна из ее камер-юнгфер, Екатерина Ивановна Шаргородская. Плача и с искренним сочувствием, она обратилась к Великой княгине со словами:

– Мы все боимся, как бы вы с вами ничего не случилось от того состояния, в коем мы вас видим. Позвольте мне пойти нынче к моему дяде.

Дядей же ей приходился общий Екатерины с императрицей духовник, Кирилл Тарловский.

Тронутая участием хоть одного человека в ее теперешнем тяжелом положении, Великая княгиня вновь заплакала, но быстро взяла себя в руки.

– Ничего мне теперь не поможет, Екатерина Ивановна.

Но камер-юнгфера со слезами на глазах настаивала:

– Я с ним поговорю, передам ему все, что вы мне прикажете, и обещаю вам, что он сумеет так поговорить с императрицей, что вы оным будете довольны.

Екатерина Алексеевна, видя ее доброе расположение, подробно рассказала положение вещей – о том, как она написала императрице, и обо всем остальном. Взволнованная, но решительная Шаргородская ушла и вернулась к ночи.

Отец Кирилл, как она сообщила, советовал Великой княгине сказаться весьма больной ночью и просить исповеди, а для того велеть позвать духовника, дабы он мог передать императрице все, что он услышит из собственных ее уст. Екатерина вполне одобрила оную мысль. Отблагодарив и отослав камер-юнгферу Екатерину Шаргородскую, она принялась обдумывать свое последующее поведение. Между двумя и тремя часами утра она позвонила и слабым, задыхающимся голосом поведала вошедшей дежурной фрейлине о крайне плохом самочувствии и желании исповедоваться. Вместо духовника прибежал сам граф Александр Шувалов, коему она такожде слабым прерывающимся голосом повторила свою просьбу позвать ее духовника. Он послал за медикусами. Раздраженная Екатерина сказала им, что она нуждается в духовной помощи, поелику в опасности ее душа, а не тело. Наконец, духовник пришел, и их оставили одних. Великая княгиня подробно рассказала отцу Кириллу о всей своей жизни в России, о поведении Великого князя по отношению к ней, о ссылках и увольнениях ее людей, о происках Шуваловых, об изменившемся вследствие оных отношении к ней императрицы и о письме к государыне с просьбою отослать ее на родину.

Кирилл Тарловский внимательно слушал ее более часа с заметным сочувствием. Он уверил Екатерину, что она поступила правильно, отправив письмо императрице. Елизавета Петровна не бессердечна, она выслушает ее. Токмо Екатерина должна настаивать на выезде из страны. Императрица же на сие никогда не решится, понеже трудно будет объяснить сию ссылку перед соседними государствами, Духовник весьма посочувствовал Великой княгине в том, что императрица оставила ее без своей поддержки, зная, что она здесь не имеет родных, которые бы защитили ее от врагов. Такожде он согласился, что государыня слишком много дала воли Шуваловым, которые богатеют за счет народа, заставляя его роптать на несправедливость. Ярким примером оного является дело графа Бестужева, в виновность коего никто не верит. Закончив беседу, Кирилл Тарловский сразу отправился к императрице, дабы уже утром поговорить с ней. После встречи с Ея Величеством он передал через Шаргородскую, что императрица будет говорить с нею в тот же вечер.

Днем Екатерина Алексеевна получила предупреждение из Тайной канцелярии, что вечером будет принята государыней. Около двух часов ночи за ней пришел начальник Тайной канцелярии Шувалов. Идя за ним по гулким ночным коридорам, освещаемых редкими кенкетами, Екатерина Алексеевна желала одного – не споткнуться и не упасть. Гордая ее прямая фигурка так и норовила согнуться и даже сгорбиться, до таковой степени Екатерину обуял страх. Она и раньше обдумывала свое поведение в случае какой-либо немилости со стороны императрицы, но нынче как будто все ее планы и намерения вылетели из головы, в коей отчетливо пульсировала разгоряченная кровь. Уже на подходе к покоям Елизаветы Петровны она решила: во-первых, все отрицать, во-вторых, умолять Елизавету отпустить ее домой на родину.

Императрица была не совсем здорова и принимала ее в своей спальне, ярко освещенной множеством свечей в тяжелых серебряных канделябрах. Она нервно расхаживала по комнате с раскрасневшимся, негодующим лицом. Здесь же находились, тихо переговариваясь между собой, Петр Иванович Шувалов, новый канцлер Михаил Илларионович Воронцов, генеральный прокурор Трубецкой и Бекетов. С приходом Екатерины все глаза устремились на нее. Екатерина низко поклонилась и поцеловала руку государыни. Сев в кресло и выдержав недолгую паузу, Елизавета Петровна, едва взглянув на невестку, спросила уничтожающим тоном:

– Что же вы, милочка, себе позволяете? Не даром говорят, яблоко от яблони недалеко падает. То ваша матушка здесь плетет интриги и козни против нашего государства – и я еле дождалась вашей свадьбы, дабы вышвырнуть ее из страны. Теперь же вы взялись за оное противоугодное нам дело!

Глаза императрицы сверкали, взгляд ее уничтожал наповал. Слезы брызнули из глаз Великой княгини, она встала перед ней на колени.

– Простите меня, Ваше Величество, коли я чем прогневила вас, или я в чем виновата, но, поверьте, все мои устремления, желания и дела с моей стороны были направлены на службу Вашему Величеству. Коли я где-то совершила проступок, ошибку, то токмо по неведению, доверчивости и молодости своей.

Слезы, дрожащий голос невестки, ее коленопреклонность в какое-то мгновение привели императрицу в замешательство. Она не могла ничего сказать, кроме как:

– Будьте любезны, Ваше Высочество, встать!

Екатерина продолжала стоять в той же позе, но слезы уже лились потоком.

– Умоляю вас, Ваше Величество! Отпустите меня в родительский дом, и я более никогда не огорчу вас.

Зоркие, пусть и залитые испуганными и, в какой-то степени, наигранными слезами, глаза не сразу, но заметили странное движение оконной портьеры. Кто-то там прятался. И в самом деле, вдруг чья-то рука отодвинула ее край, и появился Великий князь. Парик немного съехал, и разъяренное лицо его выглядело неприглядно.

– Врет она, матушка, врет! – злобно закричал он. – Я знаю, что она под шумок вершила свои предательские делишки с английским послом и арестованным Бестужевым. Пусть покажут неопровержимые доказательства, ее письма.

Елизавета кивнула начальнику Тайной канцелярии. Шувалов велел показать бумаги с ее росписью. Бутурлин резво подбежал и представил ей пред очи два письма, отправленных ею фельдмаршалу Степану Апраксину.

Великая княгиня, стоя на коленях, смотрела на документ невидящими глазами.

– Что сие? – спросила она дрожащим невинным голосом.

– Ваши письма, Ваше Высочество, фельдмаршалу, где вы указываете ему отступать там, где ему государыня, наша Елизавета Петровна, приказывала наступать, – пояснил Бекетов.

– Сие ли не измена, – прогремел голос императрицы. – И с какой стати вы писали письма старику? Как вы намерены объяснить сие безобразие? И извольте сию минуту же встать!

Екатерина не вставала.

– Я писала ему письмо, увещевая не делать непродуманных шагов, потому как здесь все были недовольны его отступлением. Было еще письмо, где я поздравляла его с именинами. А все остальное – не мои письма, под ними не моя подпись, их специально подделали, дабы уничтожить меня, понеже у меня нет никакой защиты, – исступленно твердила Екатерина как во сне. – И я думаю, что сие дело рук Великого князя, понеже он, не знаю почему, невзлюбил меня. Не я, а он поклонник короля Фридриха! Фельдмаршала я токмо поздравила в одном письме, в другом писала, что о нем говорят в Петербурге! Разве сие преступление?

– От бывшего канцлера Бестужева мы узнали, что были еще письма.

– Ложь! Канцлер выгораживает себя! Прошу, Ваше Величество, отпустите меня к родным!

– Отец твой умер, мать скрывается во Франции, куда ты поедешь? – спросила устало Елизавета Петровна.

– Да, моя бедная мать скрывается от прусского короля, понеже любит Россию и Францию. Но у меня есть брат и другие родственники…

Императрица хмыкнула:

– А как же дети? Уедешь без них?

– Им будет лучше рядом с их бабушкой-императрицей.

– Не слушайте ее, Ваше Величество, она злая, противная лгунья, – вновь раздался голос супруга.

Екатерину Алексеевну передернуло. Она вспомнила, как тот унижал и оскорблял ее, получая в ответ лишь ее терпеливое молчание. Ее вдруг прорвало. С исказившимся лицом, сжав кулаки, она срывающимся голосом прокричала:

– Да, я бываю злой, как и все люди. Я бываю злой, когда меня незаслуженно оскорбляют и унижают. Меня постоянно унижает мой муж, Великий князь, хотя всякий скажет, что я оного не заслуживаю. Пусть он скажет здесь, при Вас, Ваше Величество, за что он меня так ненавидит.

С оными словами Екатерина лишилась чувств. Она так и не поняла, произошла ли потеря сознания естественно, или она сумела так мастерски сыграть убитую несправедливыми подозрениями слабую женщину.

Очнулась она от поднесенной соли. Сама государыня поддерживала ее, усаживая в кресло.

Все расступились перед ней, кроме Великого князя. Он стоял за спинами других и, увидев, что она пришла в себя, выкрикнул:

– Не обращайте внимания, она притворщица, я ее знаю!

Императрица молча посмотрела на племянника, переглянулась со своим фаворитом Иваном Шуваловым и отвела глаза. Тяжело, при помощи Трубецкого, поднявшись, она выпрямилась и строго сказала:

– Сейчас я отпускаю тебя, я вижу, ты плохо себя чувствуешь. Увидимся на днях наедине. До свидания.

Не помня себя от радости, Екатерина кинулась к руке, глубоко склонилась перед государыней, после чего сделала три шага к двери в той же позе. Затем выпрямилась и, не глядя ни на кого, вышла из спальни. Сие было победой!

* * *

Еще большим торжеством для Екатерины обернулся день ее рождения 21-го апреля, когда за обедом государыня Елизавета Петровна изволила передать через начальника Тайной канцелярии Александра Шувалова, что пьет за ее здоровье. Великой княгине особливо было важно, что государыня вспомнила о ней в день ее тридцатилетия, довольно солидного возраста, дабы его проигнорировать. К ее немалому удивлению, в сей день она получила поздравление и от своего мужа, который решился на оное, узнав о пожелании государыни. Великая княгиня выразила им обоим благодарность. Она все еще не выходила из своих покоев под видом нездоровья, в ожидании обещанной второй аудиенции с императрицей. Но узнав от Станислава Понятовского, что французский посол маркиз де Лопиталь нахваливает ее за то, что она отсиживается в своих покоях – дескать, подобная линия поведения поможет ей добиться своей цели, – Екатерина почувствовала подвох. Она все же оделась и вышла в помещение, где находились придворные Малого двора. От нежданного ее появления все замерли. Тут же появился Великий князь, такожде не ожидавший увидеть свою супругу. Он-то мечтал о скором ее отъезде, чтоб получить возможность наконец жениться на своей фаворитке. Не замедлив вмешаться в разговор, который вела его жена с фрейлинами, он даже перекинулся с ней парой слов. Екатерина в высшей степени вежливо, с победной улыбкой ответила ему. Потоптавшись, не зная, как себя вести далее, наследник удалился. «То-то же, – подумала Великая княгиня, – смеется тот, кто смеется последним!».

Между тем, в середине весны принц Карл Саксонский вторично приехал в Петербург. Великий князь довольно пренебрежительно принял его, поелику не было секретом, что при Цорндорфском сражении принц Карл Саксонский бежал одним из первых. Говорили даже, что он продолжал бежать безостановочно до Ландсберга. Узнав об оном бегстве, Его Императорское Высочество решил, что, понеже принц Саксонский труслив, то он не станет с ним встречаться – тем паче, сему немало содействовала принцесса Курляндская, дочь Бирона. При дворе шли разговоры о планах сделать герцогом Курляндии принца Карла Саксонского, и оное обеспокоило принцессу, отец коей все еще проживал в Ярославле. Сия горбатенькая принцесса, распрощавшаяся со вторым женихом и нынче бывшая невестой третьего, барона Александра Черкасова, пожаловалась Великому князю, на коего она все еще имела влияние.

Выйдя токмо один раз из своих покоев, в ожидании вызова к императрице Екатерина положила себе продолжать не выходить под тем же предлогом нездоровья. Она с увлечением читала пятитомник «Истории путешествий». В качестве отдыха она перелистывала токмо выпущенные во Франции первые тома Энциклопедии. Она никого не хотела видеть. На то время у нее было одно желание: дабы судьба ее, наконец, решилась. Посему она время от времени напоминала о том Великому инквизитору.

О муже своем она намеренно никого не спрашивала. Она не знала, чем он занимается, но ведала, что тот все еще чает сочетаться вторым браком на Елизавете Воронцовой, в последнее время постоянно находившейся при нем.

Однажды весенним утром к Великой княгине прибыл вицеканцлер граф Михаил Илларионович Воронцов, прося позволения поговорить с нею от имени императрицы. Весьма удивившись, Екатерина приняла его. В комнате за тяжелым занавесом затаился граф Станислав Понятовский. После целования руки Воронцов, прослезившись и вытерев платочком глаза, стал уговаривать ее переменить свое решение удалиться на свою родину, настойчиво убеждая княгиню в том, что она нужна России, что народ будет гневаться ее отъезду и что сама Елизавета Петровна против оного ее решения. Весь разговор вице-канцлер путался, говорил одни и те же слова и перескакивал с одного на другое, словом, ничего толкового так и не сказал. Он не понимал, что Великую княгиню трудно провести: она прекрасно видела, что все происходящее его отнюдь не волнует, он лишь зарабатывал себе выгодное мнение Екатерины, на случай, ежели она когда-либо станет императрицей.

Вместе с графом Станиславом, токмо вице-канцлер ушел, Екатерина немало посмеялась, дивясь лицемерию оного человека, и пришла к заключению, что все Воронцовы одним миром мазаны.

Назавтра Станислав Понятовский, тянувший с отъездом до последнего, под давлением Шуваловых был вынужден отбыть в Польшу. В настроении он пребывал настолько подавленном, что с трудом мог говорить, не спускал с Екатерины покрасневших глаз (предыдущую ночь не мог заснуть), молил ее сделать все возможное, дабы он снова мог вернуться, ибо не сможет жить без нее, и токмо надежда встретиться вновь будет его поддерживать. Расстроенная Екатерина напоминала ему, что сумела же она его заполучить при помощи Бестужева в прошлый раз, в следующий раз паки найдет выход, и, паче всего, ей будет легко сие сделать, коли Бестужев будет оправдан. Ибо не может патриот страны, толико сил отдавший во славу отечества, ни за что, ни про что попасть в острог. Бесконечные слезы и обещания длились всю ночь. Наутро, оба едва живые, Станислав и Екатерина расстались.

* * *

До Екатерины доходили слова императрицы Елизаветы касательно ее ума и любви к справедливости, такожде, как и ее мнение о племяннике – мол, Петр, напротив, глуп до невозможности. Дескать, потому он и на ножах с супругой, понеже «у глупого умный, как бельмо на глазу». Сии слухи радовали Великую княгиню; тем не менее она все еще находилась в неведении по поводу будущей своей судьбы. Уже к лету Великий инквизитор, появившись как-то поздно вечером в ее покоях, заявил от имени императрицы, что ей следует через него просить разрешения увидеться с сыном и дочерью, а по выходу от них она будет иметь аудиенцию с Ея Величеством государыней Елизаветой Петровной. Екатерина сделала все, как было велено. Она провела с детьми около часа, когда за ней пришел граф Александр Шувалов, дабы сопроводить ее к императрице. Великая княгиня застала ее одну. Великая княгиня, поцеловав руку, склонилась в глубоком поклоне. Она обратила внимание – императрица не поцеловала ее в ответ, что обычно делала всегда. «Что ж, – подумала про себя Екатерина, – кто стоек бывает, тот достигнет того, что желает».

– Благодарю Вас, Ваше Величество, – начала она, – за милостивое свидание, кое вы соизволили дать мне, возвратив меня назад к жизни.

Елизавета Петровна, мельком глянув, отвела глаза и без церемоний строго повелела:

– Я требую, дабы вы мне сказали правду обо всем, что я у вас спрошу.

Великая княгиня, паки склонившись, взволнованно ответила:

– Уверяю вас, Ваше Величество, что вы услышите из моих уст сущую правду, и что я ничего не желаю, окромя как сказать ее.

Елизавета Петровна остановила на ней свой пристальный взгляд.

– Ничего не утаишь? – спросила она паки строго.

Екатерина ответила как можно искренне:

– Я не желаю иного, кроме как открыть вам свое сердце безо всякой утайки.

Тогда Елизавета Петровна спросила:

– Действительно ли было токмо два письма, написанных Апраксину?

Великая княгиня прижала руку к сердцу, сказав с возможной правдивостью:

– Клянусь вам в оном с величайшей искренностью – сие и было на самом деле.

Елизавета Петровна, круто повернувшись к столу, бережно взяла икону в золотом окладе, благоговейно поцеловала лик Богородицы и поднесла к Екатерине.

– Вот тебе икона Божьей Матери. Клянись пред Нею.

Встав на колени, Великая княгиня поклялась пред иконой, что у нее не было никаких интриг за спиной императрицы и что она предана императрице всей душой и телом.

Весь сей короткий разговор императрица не спускала с нее пытливых глаз. Услышав желанную клятву, она, вздохнув, отвела взгляд. Сказала серьезно:

– Я верю тебе. Но должна была проверить. Не обессудь!

Екатерина, не вставая с колен, благодарно и со слезами поцеловала руку государыни. Елизавета Петровна подняла ее, обняла и поцеловала, затем пустилась в расспросы о подробностях жизненного уклада Великого князя.

Последовавшее из всего оного мучительного дела заключение государыни было полностью в пользу Великой княгини. Ей токмо следовало соблюдать запрет на всякую переписку и встречи с дипломатическими лицами да поменьше читать. Императрица возвратила к невестке свою благосклонность. Как приятно было Екатерине проходить мимо наследника и ненавистной Воронцовой, всем своим видом словно говоря – не рой другому яму, сам в нее попадешь! Вскоре, к немалому удивлению, до нее дошли слухи, мол, сам Великий князь стал просить государыню отрешить его от наследования империи и отпустить его в любимую Голштинию.

После всех тех событий, в радости и веселье Великая княгиня не заметила, как вихрем пронеслось лето. Началось любимое время года. Осень! Но на сей раз почему-то ничего не радовало. Хотелось рядом с собой милого друга. В отсутствие Понятовского Екатерина чувствовала себя предельно одиноко. Ее попытки вернуть его ни к чему пока не привели. Спасали в какой-то степени его письма, которые шли беспрерывным потоком.

Царское Село окутала тихая сентябрьская красота. Екатерина вместе с детьми и их нянями прохаживалась по аллеям осеннего Царскосельского сада. Под ногами шуршали листья. Маленький Павел собирал самые необычные, подбегал к матери и радостно показывал свои находки. Малютка Анечка улыбалась своим беззубым ртом. Она сидела на ее руках, обвив шею млеющей от счастья матери. Екатерина обожала свою дочурку. Как ей не хотелось расставаться с ними! Колико раз она молила государыню о дозволении ей видеть своих детей чаще, но та всякий раз отказывала. Павел и Анечка обыкновенно плакали, когда мать, сев в карету, махала им на прощанье рукой. Всякий раз в такие моменты сердце Великой княгини ныло и болело.

В апреле 1759 года Екатерина потеряла свою почти двухлетнюю дочь – недоглядели многочисленные и бестолковые няньки. Хорошо хоть, сын еще выдерживал их тепличное воспитание.

* * *

Дело окончилось тем, что Бестужева выслали из Санкт-Петербурга в одну из его деревень. Поскольку вины его в измене следствие так и не сыскало, то вердикт был самый прозаический: канцлеру вменили преступление в том, что он сеял раздор между Большим и Малым дворами. В ходе следствия подозрения пали такожде на ювелира Бернарди, Понятовского, бывшего фаворита Елизаветы Петровны генерал-поручика Бекетова, учителя Екатерины Ададурова и некоторых других. Все сии люди были связаны с Екатериной, Бестужевым и английским посланником Уильямсом. Из них всех лишь Екатерина как Великая княгиня и Понятовский с Уильямсом как иностранные послы сумели избежать наказания.

Впрочем, у подобного преследования имелись свои причины: в последний год в качестве канцлера Бестужев, наблюдая постоянные болезни Елизаветы, не терял времени и составил несколько манифестов на грядущую смерть императрицы. Один из последних вариантов представлял собой таковой план действий: токмо Елизавета Петровна скончается, Петр Федорович становится императором по праву, а Екатерина его соправительницей. Себе же Бестужев предусмотрел председательство в трех важнейших коллегиях – Иностранной, Военной и Адмиралтейской. Окромя того, канцлер желал иметь звание подполковника во всех четырех лейб-гвардейских полках – Преображенском, Семеновском, Измайловском и Конном. К счастью и для себя, и для Екатерины, Бестужев успел сжечь манифест и все черновики. Таким образом, он лишил следователей серьезнейшей улики в государственной измене. Более того, весьма своевременно он успел передать Екатерине, что все бумаги сожжены, и ей опасаться нечего. Сие сообщение и придало Великой княгине сил не бояться держать ответ перед императрицей Елизаветой и ее советниками. Одержав победу в неравной схватке, Екатерина обрела еще большую уверенность в собственных силах и не преминула тут же использовать ее: она потребовала убрать с ее глаз любимчика Великого князя, Брокдорфа, посмевшего назвать ее «змеей, кою надобно раздавить». Вскоре она отметила, что сей великий муж всякий раз прятался при ее появлении на его пути.

* * *

Следующий год такожде оказался траурным для Великой княгини: нежданно умерла ее мать, герцогиня Иоганна-Елизавета Гольштейн – Готторпская, оставив после себя долги и бумаги, среди коих находились и письма Екатерины, доставленные ей тайными путями. Великая княгиня изрядно опасалась, что они могут попасть в руки императрицы Елизаветы Петровны. Но здесь, благодарение Богу, о ней позаботился сам прусский король Фридрих Второй. Великая княгиня ругала себя за неосторожность и требовала от себя большей предусмотрительности и благоразумия. Письмо с соболезнованиями она получила из Франции от подруги матери, госпожи Бьельке.

От всех переживаний Екатерина изрядно похудела. Навестив, как всегда, в воскресение сына, и паки при прощании испортивши себе настроение, она отправилась к Екатерине Дашковой – в Кирьяново, дабы там у нее на время забыться. Великой княгине стало намного интересней ездить по воскресениям из Ораниенбаума в Петергоф, где находился ее сын. Возвращаясь домой, на полпути Екатерина заезжала к приятельнице, княгине Екатерине Романовне Дашковой, крестнице Великого князя и императрицы. Два года назад, шестнадцати лет от роду, Воронцова вышла замуж за блестящего родовитого подпоручика лейб-гвардии Преображенского полка, князя Михаила Ивановича Дашкова. За два года она родила дочь и сына и ныне поселилась здесь, в двухэтажном доме на даче в Кирьяново, принадлежавшей ее дяде, вице-канцлеру Михаилу Воронцову. Располагалась дача между Петергофом, где жила императрица, и Ораниенбаумом, местом обычного летнего пребывания Великокняжеской семьи. Заезжая на дачу Воронцовых, Екатерина Алексеевна увозила с собой свою молодую подругу и проводила с ней время в своем дворце.

Екатерине нравилось, что в сей юной русской женщине с чисто русским умом она, наконец, нашла подругу. Подругу, равную себе по уму, начитанности и широте воззрений; самостоятельно образовавшей себя на уровне, сравнимым с ее собственным. Сия восемнадцатилетняя особа, успевшая уже прочесть Вольтера и Руссо, стала для Екатерины действительно ценной находкой. С ней она могла обсуждать книги, идеи, философию знаменитых писателей – с тем, дабы в будущем все свои познания они обе могли обернуть на пользу государства. Кроме того, княгиня Дашкова была русской аристократкой, и по происхождению, и по браку принадлежа к двум влиятельным семействам. Наконец, Екатерина видела в своей подруге страстную патриотку, искреннюю душу, всегда готовую действовать и добиваться цели. Екатерина всегда следовала поговорке «говори с другими поменьше, а с собой больше», но ей все-таки хотелось хоть с одним человеком делиться тем, чем наполнена ее голова. Они беседовали о философии, истории и литературе, касались самых важных научных и социальных вопросов. Екатерине нравилось обсуждать с совсем еще молодой подругой прочитанное, слушать ее зачастую необычное мнение, спорить с ней. Словом – развлечься, отдохнуть душой, понеже чувствовала она к себе глубокую привязанность юной подруги, странным образом являвшейся родной сестрой Елизаветы Воронцовой, любовницы ее законного мужа, Петра Федоровича.

– Кстати, княгиня, в каковых нынче вы отношениях с вашей сестрой?

– С Елизаветой?

Великая княгиня утвердительно кивнула. Екатерина Романовна скривила пухлые губы.

– Ни в каких. Я не могу простить ей непристойное поведение с моим восприемником Петром Федоровичем. Что она себе позволяет!

– Она-то что? Сие желание Великого князя. Видно, полюбил ее. Не беспокойтесь, я не против их любви.

Дашкова внимательно, с сочувствием посмотрела на подругу. Вздохнув, сказала:

– Плохо представляю ваши отношения. Сама я обожаю своего мужа, жить без него не могу!

– Такого умницу и красавца? – Великая княгиня понимающе улыбнулась. – Его невозможно не любить. Однако я б любила своего некрасавца, коли б он выказывал ко мне хоть сколько-нибудь человеческое отношение.

– Боже мой! Не представляю, как можно вас не любить! Просто у него к вам зависть, что вы всеми любимы, красивы и умны. «Грудь лебедина, походка павлина, очи сокольи, брови собольи» – сия поговорка про вас, Ваше Высочество, – говорила Дашкова, не сводя с нее глаз.

Екатерина улыбнулась, чуть склонила высокую шею и скромно констатировала:

– Вестимо, не красавица, но, скажем так… не без достоинств.

– Да вы сотканы исключительно из достоинств, Ваше Высочество!

Великая Княгиня усмехнулась. Да… с достоинствами Дашкова весьма погорячилась. Взять хотя бы ее, Екатерины, связи с Салтыковым и Понятовским, о коих ее подруга, скорее всего, пока не знает.

Екатерина Алексеевна исподволь с минуту наблюдала за Дашковой. Подумала с завистью: «Сия малопривлекательная внешне женщина с прямым и грубоватым характером наслаждается семейным счастьем, а мне оное не дано?». Слезы выступили на глазах, до того ей стало себя жаль.

– Ну что вы хотите? Через две недели после свадьбы он сказал мне, что влюблен во фрейлину Карр, а своему камердинеру, графу Дивьеру, поведал, что нет никакого сравнения между ней и мной…

– Боже, какой ужас, – распахнула глаза княгиня Дашкова.

– Вот и судите, как можно было полюбить его. Я боялась допустить его до своего сердца, за кое он так плохо бы отплатил.

– Да я от ревности извелась бы!

– Вот-вот! Не хватало токмо умереть от ревности безо всякой для кого бы то ни было пользы, – иронически заметила Великая княгиня, искоса наблюдая реакцию княгини. – Так что выбор у меня оставался всего один – не любить его.

Взгляд Дашковой выражал сочувствие и неподдельное любопытство.

– А может, он все-таки любит, но скрывает? Ждет вашей любви?

Екатерина засмеялась.

– Ежели б он хотел быть любимым – я бы любила. Но для того супругу моему надобно пойти навстречу мне, а он на подобное не способен.

Дашкова развела руками.

– Правильно! Оставим сию беседу.

– Лучше расскажите, читали ли вы последнее время что-нибудь новое? – спросила Великая княгиня.

– Читала! То, что вы мне последний раз рекомендовали. И Вольтера, и Монтескье. Хочу приняться за Тацита и Бейля.

– Как хотелось бы обсудить с вами их, но, к сожалению, мне надобно ехать готовиться к балу. Надеюсь, увидимся.

Екатерина Романовна прижала руки к груди.

– Всенепременно, Екатерина Алексеевна, душа моя. Одно удовольствие танцевать менуэт и контрданс – и наблюдать, как танцуете вы! Положительно, нет ни у кого подобной грации в движениях.

Екатерина довольно улыбалась, выдерживая паузу, словно бы говоря: да, согласна, в оном я и в самом деле хороша. Княгиня горячо продолжала:

– А как на вас смотрят кавалеры! Бьюсь об заклад, каждый бы оставил свою партнершу ради вас.

Пришло время остановить восторженные тирады, и Екатерина прервала подругу:

– Кстати, княгиня, коль захотите съездить со мной на охоту в конце следующей недели, милости просим! Будем травить зайцев.

В глазах Дашковой появилось изумление:

– Я слышала, что вы увлекаетесь верховой ездой, а тут оказывается – вы еще и охотница. Вот это да! Поеду, охотно поеду. Кто же может отказаться от такого предложения? Жаль, муж сейчас в Москве. Он тоже был бы счастлив поохотиться с вами.

– Вот и ладно! А мужа возьмем в следующий раз, коли вам, Екатерина Романовна, придется по душе подобное развлечение.

Великая княгиня поднялась. Тут же камердинер поднес ей шубу. Через минуту Екатерина уже ехала в сторону Санкт-Петербурга.

* * *

После ссылки Бестужева и отъезда Уильямса и Понятовского Екатерина была разлучена со всеми, кого судьба свела с нею со времени ее приезда в Россию. Захар Чернышев находился при действующей армии. Сергей Салтыков, назначенный резидентом в Гамбурге, жил там, как в изгнании, да и, собственно, был ею забыт, понеже она положила себе не помнить тех, кто однажды изменил ей.

Екатерина страшно боялась одиночества – она знала оное совсем не понаслышке. Окромя того, за короткий промежуток времени имели место немало смертей близких и хорошо знакомых людей, уход коих из жизни напугал ее и заставил задуматься о зыбкости жизни. Умерла ее дочь; в следующем, шестидесятом году, умерла ее мать. Теперь же сильно хворала императрица Елизавета Петровна – близкий ей человек, почти мать, женщина, кою она почитала и на кою равнялась. Правда, с некоторых пор сии чувства весьма притупились. Бывали даже периоды, когда Екатерина ее ненавидела: слишком много в последнее время императрица пренебрегала ею.

Вопреки своим страхам о неизбежном одиночестве, Екатерина недолго пребывала в оном. На сей раз ее избранником оказался один из самых известных гвардейских офицеров, исполинского роста силач и задира, капитан Григорий Григорьевич Орлов. Он происходил из небогатых дворян, имел четверых братьев, двое из коих служили в гвардии в разных петербургских полках. Великая княгиня обратила на него внимание, поелику везде и всюду слышала пересуды о молодом офицере Орлове, не побоявшемся ухаживать за красавицей Еленой Куракиной, любовницей всесильного Петра Ивановича Шувалова, и даже сумевшем сделаться ее постоянным полюбовником.

Великая княгиня помнила о братьях Орловых, нашумевших своими похождениями еще лет семь-восемь назад. Особенно прославились своими подвигами двое – Алексей и Федор. Громкую известность получило их постоянное соперничество с самым сильным человеком в Петербурге, Александром Шванвичем, сыном преподавателя Академической гимназии. Крестной матерью его была сама императрица Елизавета Петровна. Гренадер поручик лейб-компании Александр Шванвич был пьяницей, повесой и задирой, как и братья Орловы, понеже все они были одного поля ягоды. Давно, как раз когда у Екатерины Алексеевны завязывались отношения с Сергеем Салтыковым, произошло одно событие, заставившее заговорить об Орловых и Шванвиче весь светский Петербург. Дело было в том, что бесконечные выяснения, кто же из них троих сильнее, и бесконечные же возникавшие в связи с оными драки заставили их найти мирный выход из создавшейся ситуации. Было постановлено, что ежели Шванвич встретит где-либо одного из братьев, то тот беспрекословно ему подчинится. Коли же Шванвич встретит двоих Орловых вместе, тогда он должон будет во всем повиноваться им. Однажды Шванвич зашел в трактир, где сидел Федор Орлов. Шванвич приказал Федору отойти от бильярда и отдать ему кий, затем велел уступить место за столом, вино и приглянувшуюся ему девицу. Федор, выполняя условия соглашения, повиновался, как вдруг в трактир вошел Алексей Орлов. Братья тут же потребовали вернуть им все – бильярд, вино и девицу. Шванвич заартачился, но Орловы вытолкали его за дверь.

Обозленный Шванвич затаился и, спрятавшись за воротами, стал ждать братьев. Первым вышел Алексей, и Шванвич нанес ему палашом удар по лицу. Орлов упал. Рана, к счастию, оказалась не смертельной. Братья Орловы отказались мстить Шванвичу – кто его знает, как бы он стал хитрить и выворачиваться перед своей крестной-государыней. Так или иначе, все трое они воевали в Пруссии.

Григорий Орлов, пребывая в Кенигсберге, вел жизнь кутилы, забияки и ловеласа. Везде и всюду ему море было по колено. Он появился в Петербурге весной пятьдесят девятого года, вместе с графом Швериным, флигель-адъютантом прусского короля, коего русские взяли в плен в битве при Цорндорфе. Шверина встретили как знатного пленника; в стражники к нему приставили двух офицеров. Одним из них был Григорий Орлов, особливо отличившийся при Цорндорфе. Будучи трижды раненым, истекая кровью, он не покинул поля сражения. Как и его брат, Алексей, одаренный от природы схожей богатырской силой, Григорий выделялся среди всех редкой красотой. Он понравился генерал – фельдцейхмейстеру, графу Петру Ивановичу Шувалову и получил завидное место адъютанта при нем. Благодаря своему новому положению, Григорий Орлов очутился на глазах у всего петербургского света. Ухаживая за княгиней Еленой Куракиной, чьей красотой восхищался весь Петербург, он стал соперником своего всесильного начальника. Из-за своего романа с княгиней Куракиной он потерял должность адъютанта, и его перевели в фузилерный гренадерский полк – впрочем, сие токмо увеличило его популярность в петербургском обществе. Особливо Григорий обращал на себя женское внимание, в том числе и Великой княгини Екатерины Алексеевны. Ей захотелось познакомиться с ним. Их сближению поспособствовало и то, что Орлов случайно занял дом, расположенный напротив Зимнего дворца. Воистину много случайностей и совпадений говорило о том, что Екатерина была настоящей счастливицей: все вело ее к тому, что ей было уготовано свыше.

Екатерина давно заметила в себе чрезмерную приверженность красоте. Она знала о себе, что ее лицо притягательно, и вся она, несомненно, привлекает к себе людей – но не было в ней той классической красоты, коя, как в случае с красавцем Орловым, завораживала с первого взгляда. Имея все, ей не хватало именно оной недостающей в ней красоты, кою она всюду искала. Ничто так не покоряло Екатерину, как мужская красота. Григорий был красивее и Понятовского, и Салтыкова. Веселый и шумный, он вел тот же образ жизни, что и все его товарищи по полку, проводя все свое время в игре, попойках и ухаживаниях за девицами. Всегда готовый к схватке с кем бы то ни было, он не боялся пожертвовать и жизнью. Григорий Орлов не знал устали в поисках приключений и разнообразных наслаждений. Попросту говоря, был он храбрецом и удальцом. Таковым был человек, в нужное время и в нужном месте встретившийся на пути Великой княгини. Не полюбить его было невозможно – слишком много было в нем того, что привлекало ее: она, как и он, обладала отчаянной смелостью, готовая рисковать даже жизнью.

Но прежде всего ее покорила именно его красота.

Окромя всего, Великая княгиня видела, что сей отважный и обаятельный офицер пользуется большим влиянием среди однополчан. Его любили и почитали, и оное было крайне важным для Екатерины: сие говорило о весе, который имел Орлов среди своих товарищей. К слову сказать, и два его брата, Алексей и Федор, пользовались таким же авторитетом у гвардейцев. У Екатерины всегда вызывали уважение люди, имеющие солидное положение среди окружающих. Не так-то просто завоевать оное. Великая княгиня сама стремилась снискать любовь не токмо ближнего и дальнего окружения, но и всего полюбившегося ей русского народа. Она постоянно тревожилась о том, что общество скажет или подумает о ее персоне, с завидным постоянством старалась расположить его к себе, желая, дабы в будущем, когда она станет императрицей, народ знал и любил ее.

Екатерина полюбила Григория Орлова за его красоту, смелость и громадный рост, за его молодецкую удаль и безумные выходки. Орлов не делал тайну из своих отношений с Великой княгиней: стараясь как можно чаще находиться при ней, он стремился выказывать свою страсть к Екатерине Алексеевне. И оное поведение в свой адрес Великая княгиня в душе приветствовала. Далеко заглядывающая Екатерина понимала, что частое упоминание ее имени рядом с именем Орлова, коего обожали офицеры, готовые пойти за ним в огонь и воду, в будущем могло помочь ей: солдаты поддержат ее, когда она взойдет на престол.

После Понятовского новый поклонник казался ей грубоватым и неотесанным, но она обрусела совершенно: ее душа жаждала именно такого кавалера.

* * *

Екатерина Алексеевна паки находилась в тягости. Плод незаконной любви Григория Орлова весьма донимал Великую княгиню Екатерину Алексеевну. Она со страхом думала о времени, когда округлившийся живот уже никак невозможно будет скрыть – тем более, что не обладала она такими тяжелыми телесами, как Лизавета Воронцова, любовница ее супруга. Прошло время частого тошнотворного состояния – слава Богу, на четвертом месяце все недомогания начала беременности прекратились. Выносить и родить дитя для Григория она решила во что бы то ни стало. Екатерина с трудом перенесла смерть своей прелестной дочери. Сын же рос совсем другим, она находила его едва ли не самым некрасивым ребенком во всей империи. Все видели в нем сходство с Великим князем, но Екатерине он скорее напоминал старшего брата Салтыкова.

Они с Григорием не раз, пригорюнившись, думали о том, что же делать им в оном щекотливом положении. Вуде обо всем станет известно наследнику, Великому князю Петру Федоровичу, ее супругу, то может и полететь голова ее любимого, и ей самой такожде несдобровать. Как совершенно некстати слегла с тяжелой и, как поговаривали, смертельной болезнью императрица Елизавета Петровна!

Екатерина трусила. Над нею довлел страх перед тем, что ее беременность может быть обнаружена, а предпринять что-нибудь, пока императрица постоянно в болезни, казалось совершенно невозможным. Императрица оставалась единственной, кто мог защитить ее от сумасбродного неуправляемого супруга. Поелику – слава Богу, что императрица жива, и она может спать спокойно – никто не посмеет убрать ее из дворца! Екатерина в раздражении ходила по спальне, хмуря брови, заламывая руки, закатывая и раскатывая назад рукава своего платья-робы. В голове метались мысли о предстоящих родах, о способах обезопасить себя и дитя, о любимом Орлове, о муже-императоре, о болезни государыни Елизаветы Петровны – и многом другом.

Почувствовав тупую боль в затылке, она легла, в чем была, на постель и забылась тяжелым сном.

* * *

Любовь свою и Великой княгини Екатерины Григорий Орлов называл шальной. Братья его, блестящие гвардейцы Семеновского, Измайловского и Преображенского полков, знали о его связи с Великой княгиней.

– У нас с Екатериной Алексеевной самая что ни на есть настоящая горячая любовь. Вы даже не представляете себе, каковая из нее полюбовница!

Сбросив с себя плащ, Григорий захохотал, блестящие глаза его весело смотрели на братьев. Они же выказывали неподдельный интерес к предмету разговора.

– Ну, что уставились? В подробности не вхожу, неможно сие благородному мужчине.

Федор понимающе покачал головой:

– Что негоже, то негоже.

Но Григорию все же не терпелось похвастать:

– Одно скажу: мы с Катей и с нашей шальной любовью можем шалить часами, случается и всю ночь напролет – и все не надоедаем друг другу!

– Шалят они, – пренебрежительно усмехнулся Алехан. – А коли обрюхатишь? Пойдут разговоры.

– Да, – поддержал его Федор, – ведь головы-то полетят у всех.

Григорий нахмурился.

– Брюхатая она, братцы. Весной родит.

Алехан подскочил со стула, нервно прошелся.

– Шалун ты наш! А я-то вижу – попышнела, округлилась наша Великая княгиня. – Он исподлобья посмотрел на старшего брата. – Берегись бед, пока их нет, дурень! Вуде Великий князь Петр прознает – не миновать нам расправы. А буде государыне Елизавете доложат? – спросил он, строго оглядывая Григория.

Тот, сердито выпятив губу, пробубнил:

– Больна Елизавета, не до невестки ей. Другое меня, братцы, беспокоит.

– Что именно, Гришак? – встревожено спросил Федор.

– Сами роды, Федя, беспокоят. Вдруг не выдержит, закричит.

Братья переглянулись.

– Сама она уехать не может – сразу хватятся, да и неизвестно пока со всей точностью, когда подойдет срок, – продолжал Григорий.

– Надобно что-то учинить, дабы Петра не оказалось во дворце, – твердо заявил Алехан.

Григорий и Федор повернулись к нему, спросили одновременно:

– Что?

Тот пожал плечами.

– Не знаю, что и как, но надобно выманить его из дворца, как токмо шалунья твоя скажет про первые боли.

Григорий оживился, благодарно похлопал брата по плечу.

– А ежели устроить пожар? – вдруг подал голос Федор.

Все застыли на месте. Спустя мгновение Алехан громко расхохотался.

– Верно! – воскликнул он, давясь смехом. – Все очень просто: нашего чудика, Великого князя, хлебом не корми, а дай поглазеть на пожарище. Среди ночи встанет и бегом побежит. Диво-дивное – где бы ни был, как узнает, что где-то горит, так он тут как тут.

– Вот мы и устроим пожар, – радостно подхватил Григорий. Он хлопнул Федора по плечу и молодцевато подкрутил свои усы. Все облегченно вздохнули и, перебивая друг друга, заговорили о деталях. Расставаясь, по очереди обнялись.

– Дай Бог, все получится, как мы тут вместе наметили, – сказал Григорий в дверях, словно бы в напутствие.

* * *

Восьмого сентября, в день Рождества Богородицы императрица Елизавета, решив, что ей стало лучше, отправилась пешком в приходскую церковь. Слушая обедню, она вдруг почувствовала себя нехорошо. Не беспокоя придворных, она вышла из церкви и, спустившись по ступенькам, вдруг упала без чувств. Никто из свиты не последовал за ней, а толпа народа, пришедшая на праздник с окрестных сел, окружила ее, не смея подойти ближе. Довольно быстро приближенные хватились ее и нашли у церковной лестницы. Накрыв императрицу белым платком, тут же первым делом пустили кровь и отправили посыльного за придворным хирургом, французом Фузадье, и лейб-медиком, греком Павлом Захаровичем Кондоиди, который сам хворал уже несколько дней. Государыня пришла в себя через полтора часа. Она с трудом говорила, не понимая, что с ней. Ее перенесли во дворец на канапе. Двор погрузился в великую печаль: раньше они скрывали хворобу императрицы, держали ее в большом секрете. Теперь же, когда свидетелями приступа болезни стало столь много людей из простого народа, случай сей стал общеизвестным, и скрыть его стало совершенно невозможно. Екатерина Алексеевна узнала об оном несчастном случае из записки, присланной Левушкой Нарышкиным.

Петр, с болезнью государыни почувствовав свободу, становился все более несдержанным. Он распоясался до того, что дело доходило до кулачной расправы с лицами из его свиты, даже с высокими сановниками и верными слугами. Позволял он себе оное публично, на глазах у всего двора. Князья Нарышкин, Мельгунов, Гудович и статс-секретарь Волков подвергались поочередно подобным оскорблениям. Екатерина же, напротив, являла собой воплощение доброты и обходительности. Придворные, соприкасавшиеся с ней, оставались в восторге от ее приветливости, ровности нрава и любезности. В противоположность грубости мужа, от коей ей самой постоянно приходилось страдать, Екатерина держала себя с достоинством, пробуждая в окружающих уважение. Она так умела держать себя, что ни у кого не возникало чувства жалости к ней от того, что муж ее ни во что не ставил. Более того, к самому концу года Екатерине удалось создать видимость нормальных отношений с Великим князем. Всем казалось, будто между августейшими супругами все в порядке. Улыбающаяся, со светящимися счастьем глазами (было от чего!), Великая княгиня стала появляться на ужинах Петра, где много пили и курили. Она мужественно переносила запах табака, тяжелое дыхание перепившихся голштинцев и их грубые шутки. Екатерина терпела. Ведь имелась причина: во что бы то ни стало скрыть от всех свое положение, в особенности – от Петра Федоровича. Надобно было, дабы он ежедневно видел ее – и не смог заметить резкой перемены в ее фигуре, как, вестимо, вышло бы, встреть он свою супругу спустя некоторое время.

Как всегда, во время беременности она хорошела не по дням, а по часам, и получала частые восхищенные комплименты.

Но что же ждало ее дальше, в будущем? Сего она сама не представляла себе ясно. Она знала, конечно, что тайная приверженность ее друзей должна будет когда-нибудь выйти на свет и что безумства мужа должны спровоцировать кризис – тогда она сможет начать действовать. И станет действовать, пожалуй, без всякого колебания – оное такожде она за собой знала. Но пока, как она и говорила княгине Дашковой, ей надобно было всецело положиться на Божье Провидение. Собственно говоря, ей ничего другого и не оставалось. Благодаря своему складу характера, Екатерина Алексеевна могла рассчитывать токмо на случай, который смог бы ей помочь. На ее взгляд, Орловы были именно тем самым случаем. Екатерине было нечего терять: и так, и эдак – ничего хорошего ее не ждало, поелику, вручая свою судьбу Орлову, Екатерина отдалась воле судьбы. Пусть та приведет Екатерину к ее цели. Впрочем, она была обязана достижению оной не одному токмо Орлову, а еще и своему безвольному мужу.

«Как странно все складывается, – отмечала она про себя. – Что касается меня – все идет мне навстречу, что касается Петра – все противу него же. Воистину: терпеливый победит сильного».

* * *

На сей раз беременность проходила не слишком гладко. Мучала изжога, и Екатерина избегала лишний раз поесть, хотя поправилась изрядно – аппетит был отменный. День прошел в тревоге за жизнь императрицы, с каждым днем все более угасавшей. Екатерина улеглась пораньше в надежде скорее заснуть, дабы отвлечься от своего голода и не думать обо всех беспокойствах. Она перешла на широкие одежды и старалась как можно реже принимать у себя гостей. К счастью, пока никто не догадывался о беременности – так она считала. Екатерина гладила живот, размышляя о своем Григории; даже в мыслях она произносила его имя с нежностью. Вдруг в дверь постучали. Дежурный офицер сообщил, что прибыла княгиня Дашкова и просит об аудиенции с Ея Высочеством. Екатерина, застигнутая врасплох, в первую минуту даже не знала, что и делать: то ли встать и надеть свои широкие одежды, то ли не принять Дашкову вовсе. Но, испугавшись, что, возможно, подруга ее хочет сообщить что-то важное и не терпящее отлагательств, Екатерина махнула рукой, приглашая сразу же войти. Закутанная в меха, Дашкова кинулась к кровати и с разбегу упала на колени. Заломив руки, вся дрожа, она было заговорила, но Екатерина жестом остановила ее, сказав:

– Ни слова, княгиня. Сначала сбросьте с себя шубу и забирайтесь ко мне под одеяло. Вам надо согреться – а то вы так дрожите, что навряд ли сможете связно говорить сейчас. К тому же, я совсем не желаю, дабы вы заболели.

– Но я уже болею, – печально пролепетали потрескавшиеся от мороза губы.

«О Господи», – подумала Екатерина и настояла все-таки на том, чтоб Дашкова залезла под одеяло.

Скинув шубу, Дашкова вмиг избавилась от верхней одежды и юркнула под одеяло. Екатерина успела подоткнуть под себя нижнее пуховое одеяло, дабы княгиня не могла слишком тесно к ней прильнуть и ненароком обнаружить ее беременность. Обняв гостью на мгновение, она сразу же отодвинулась, так как знала, что сейчас последуют бесконечные поцелуи княгини. Приподняв голову над подушкой, спросила нарочно весело:

– Что же привело вас, дитя мое, в сей неурочный час?

– Ах, Ваше Высочество, любимая моя наставница! Сегодня я получила столько неприятных новостей, которые могут повлиять на жизнь нашей любимой Отчизны, и на вашу жизнь в ней, что я решилась на сей опрометчивый шаг, надеюсь, вы поймете и простите меня.

Горящие глаза посетительницы окончательно обеспокоили и одновременно растрогали Екатерину. Она быстро обняла Дашкову.

– Я готова вас выслушать, милая княгиня.

– Драгоценная моему сердцу, дорогая моя Екатерина Алексеевна! Я думаю о вас денно и нощно! Меня страшит ваше будущее, понеже моя скверная сестрица и ваш, простите, странный супруг распространяют слухи, будто бы после смерти императрицы все изменится – политика внутренняя и внешняя, придворная жизнь. Что особливо печально, будущий император твердит, что отправит вас и вашего сыночка в монастырь, а сам женится на Лизавете.

Слезы брызнули из глаз Дашковой. Великая княгиня молча смотрела прямо перед собой, нахмурив брови. Не дождавшись реакции, молодая княгиня продолжала:

– Я здесь, у вас, Ваше Высочество, умоляю довериться мне, сказать, есть ли у вас какие-нибудь планы али намерения хоть каким-либо образом обезопасить себя и Павла? Ежели нет, то позвольте мне заняться вашим спасением. У меня есть друзья, коим не безразлична ваша судьба, как и судьба России. Токмо дайте знак и, поверьте, все обернется в вашу пользу, уж я постараюсь, клянусь вам!

Искренность маленькой княгини была явно неподдельной. Екатерине в ту минуту хотелось прижать ее к себе, довериться, сказать, что не так все плохо, что есть у нее люди, готовые поддержать, не дать в обиду, и среди них любимый ею Гришенька, но… но нет. Неможно поддаваться чувствам. Неможно впустить ее в круг людей, готовых отдать жизни за нее. Не следует забывать, что она сестра злосчастной Воронцовой. К тому же, ей нет и девятнадцати лет.

Обратив глаза к отважной подруге, Екатерина прервала ее:

– Катенька, помилуйте меня, дорогая! Ну как я могу что-то предпринять, когда кругом даже у стен есть уши? И не стоит верить досужим слухам… Поверьте, в последние дни отношения с супругом моим пошли на лад. Чаю, все изменится к лучшему. Бог милостив, он все направит в нужное русло. Единственное, чего хотелось бы мне – дабы ничто меня не скомпрометировало в глазах Великого князя, поелику в последнее время, когда императрица столь больна, я никуда почти не выхожу и не принимаю. Кроме того, вы ведь знаете: все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.

Дашкова поднялась с подушек, пытливо посмотрела на подругу и кивнула. Вытерев слезы, поднялась с постели.

– Понимаю, вы делаете все правильно! Господь не оставит вас, но и мы, ваши друзья, о вас позаботимся.

Она порывисто обняла подругу.

Спустив ноги, Дашкова принялась обуваться. Великая княгиня заботливо поправила ей пуховый шарф.

– Удачно вам, дорогая, добраться до дома! Пожалуйста, запахнитесь, как следует. Возьмите с собой вот сие одеяло, дабы накрыть ноги: в карете холодно. И спокойной ночи. Будем молиться и надеяться на Провидение.

Облачившись в шубу, княгиня взяла из рук Екатерины одеяло и прижала к себе.

– Спасибо за вашу добрую заботу, Ваше Высочество. Но, в самом деле, жизнь моя мне не дорога, лишь бы вас спасти.

Голос ее дрогнул, она с трудом сдерживала слезы. Екатерина принялась увещевать ее:

– Княгиня, душа моя, я очень вам благодарна, но вовсе не хочу, дабы вы так рисковали из-за меня.

Дашкова благодарно склонилась и, поцеловав на прощание руку, решительно выговорила, отходя к двери:

– Не могу долее компрометировать вас столь поздним рандеву. А вы спите спокойным сном. Я же буду молиться – и действовать, дабы все устроилось как можно лучше для вас.

Екатерина даже вздрогнула: столько силы и несокрушимой преданности прозвучало в ее словах. Паки на секунду захотелось рассказать о том, что предпринимает граф Орлов. Дверь за Дашковой закрылась, и Екатерина облегченно вздохнула. Господи, откуда столько смелости в худенькой молодой женщине?

Вытянувшись в постели, она размышляла над поступком Дашковой и о возможных грядущих событиях в своей жизни, о коих думать ей совершенно не хотелось. Нет, она и в самом деле не могла представить себе, что сулит ей завтрашний день. Как жаль, что Бестужев в опале, – и как хорошо, что воспитатель сына, Никита Панин, на ее стороне! Как славно, что у Гришеньки еще два брата, имеющие вес в армии – и не где-нибудь, а в гвардейских ее частях. И совсем не плохо, что княгиня Дашкова просто обожает ее. «Слава Богу, – думала Екатерина, засыпая, – кажется, в пылу своей заботы княгиня не заметила моей беременности». И как все же печально, что рядом нет графа Алексея Бестужева. Сего многоопытного деятеля и мудрого советника трудно было заменить, и Екатерина решила воспользоваться немалым багажом знаний графа Панина – тем паче, что тот считался учеником бывшего канцлера. Ходил слух, что десять лет тому назад Бестужев даже намечал его в фавориты государыне Елизавете. Панин был тогда красивым молодым человеком двадцати девяти лет от роду, и императрица посматривала на него с интересом. Однако Панин опростоволосился, заснув в дверях ванной императрицы в тот ответственный момент. После сего эпизода его отослали в Копенгаген, затем – в Стокгольм, где он играл довольно важную политическую роль, принимая самое деятельное участие в борьбе против французского влияния. Но со сменой внешней политики, когда Россия и Франция стали в один лагерь против общих врагов, его пришлось отозвать. По его возвращении в прошлом году, государыня Елизавета Петровна решила назначить его на пост воспитателя шестилетнего Великого княжича Павла, который остался свободным после отставки наставника Бехтеева. На сей раз Шуваловы ничего не имели против него.

* * *

Никита Иванович Панин слыл человеком холодного ума и легкого ленивого нрава. Став наставником цесаревича, Панин весьма к нему привязался, и, как обыкновенно бывает, считал, что никто, включая его мать, так не любит Павла, как любит он.

Не прошло и полугода, как Панин понял, что влюблен в Великую княгиню, причем влюблен безответно. Он понимал, что Екатерина Алексеевна токмо рассталась с графом Понятовским. Он чаял, что не все потеряно, надобно лишь подождать – и все сложится. Но тут на пути обозначился бравый молодой красавец Григорий Орлов, коего Никита Иванович сразу же возненавидел всем сердцем, почитая его безродной выскочкой. Екатерина замечала страдания Панина, но сердце ее принадлежало Орлову. Панин оставался ее поклонником, и ей льстило, что он совершенно отличался от остальных восторженных и пылких молодых людей из ее окружения. Ей нравилось, что он, как и она, не разделял прусских симпатий Великого князя. Панин оставался сторонником Австрии, как и Бестужев.

Никита Иванович много беседовал с Екатериной Алексеевной; они обсуждали положение дел в стране, говорили о близкой кончине императрицы, которая многое изменит не токмо в России, но и в других странах.

Великая княгиня ведала, что у графа Панина зрели свои планы на воспитанника, посему всегда держала с ним ухо востро. И сие понятно: ежели б сын Павел стал императором, а Екатерина лишь регентом при нем, то каково же было бы влияние у воспитателя на малолетнего правителя! Нет, такого она допустить не может. Однако Екатерина прощала Панину его амбиции. Бог с ним, пусть мечтает! Тем паче, что ни говори, а голова его стоила многого. Да и маленький Павел Петрович его обожал.

Панин же всерьез задумывался над будущим цесаревича Павла. Пусть и решал его, не учитывая тайные устремления Екатерины, но, во всяком случае, находил нужным защищать ее интересы супротив ее врагов, коих было предостаточно. Например, с Воронцовыми было весьма непросто: они хотели, по меньшей мере, развести Екатерину с Петром и объявить Павла незаконным ребенком, после чего наследник мог бы жениться на фрейлине Воронцовой. К счастью для Екатерины, намерения Воронцовых не пришлись по душе Шуваловым, которые предполагали выслать Петра в Германию и возвести на престол Павла при регентстве Екатерины. Никита Панин занимал среднее положение между ними, высказываясь за законный порядок вещей, рассчитывая обеспечить таким образом и Екатерине, и себе возможность благотворно влиять на правление будущего императора. Екатерина выслушивала его, но ничего не говорила, понеже у нее были собственные планы, связанные с Орловыми.

Планами же умирающей императрицы Елизаветы Петровны никто не интересовался. Великая княгиня знала, что они у нее имелись, и совсем не в пользу племянника. Для Екатерины стало большим сюрпризом, когда почти год назад, воспользовавшись отъездом Великого князя на охоту, императрица Елизавета неожиданно приказала показать русскую пьесу в ее театре и, против обыкновения, не пожелала пригласить туда ни иностранных послов, ни придворных. Императрица явилась в театр токмо с небольшим числом лиц ближайшей свиты. Маленький Великий княжич был вместе с ней, а Великая княгиня, единственная из всего двора, получившая приглашение, уже находилась там. С началом представления хитроумная императрица начала жаловаться на то, что в зале мало зрителей, и велела раскрыть двери для гвардии. Театр наполнился солдатами. Тогда императрица, усадив на колени Великого княжича, словно бы представила им ребенка. Она обратилась к некоторым из тех старых гренадеров, которые помогли ей обрести корону, рассказывая им о всех хороших качествах своего внучатого племянника. Солдаты рассыпались комплиментами на его счет, а императрица с удовольствием слушала их. Государыня нежничала с цесаревичем почти весь спектакль. Екатерине Алексеевне был понятен прозрачный намек императрицы на то, кого бы она хотела видеть на троне, посему она ждала перемен в завещании государыни. Однако доселе та, тяжело больная, так пока ничего и не поменяла.

Императрица Елизавета находилась в тяжелейшем состоянии. Весь мир затаил дыхание, понеже уход ее сулил большие перемены на политической арене. Их ждал прусский король Фридрих Второй: после взятия Кольберга, в декабре сего года, его ожидало полное поражение, ежели бы русские и австрийцы продолжали наступление какой-то месяц или два. Побежденный при Гросс-Егерсдорфе и Кунерсдорфе, король прекрасно сознавал оную неизбежность. Но было ясно, что восшествие на российский престол обожающего его Петра Третьего помогло бы Фридриху удержаться на троне.

* * *

Григорий Орлов жил в доме банкира Кнутсена, неподалеку от Зимнего дворца. Добраться за десять минут к Великой княгине ему не составляло никакого труда.

Довольный полученным от братьев советом касательно родов Екатерины Алексеевны, Григорий Орлов, пробравшись в покои Великой княгини на следующую же ночь, поделился с ней сим планом. Восторженные глаза Екатерины мгновенно посерьезнели.

– Пожар? Как страшно! Как я боюсь, свет мой, Гришенька! И кто согласится на оное?

– Был бы у меня дом, не секунду не задумался бы!

Екатерина нежно повела рукой по его пышным кудрям.

– Любишь меня?

– Люблю!

Она благодарно прижалась к нему.

– Посмотри, – сказала она, – как вырос твой сыночек.

Она положила его ручищи поверх ее живота. Он ласково провел по нему, вдруг резко отдернул ладонь. Удивленно уставился на нее.

– Трепыхается… – прошептал он недоверчиво, снова положив руку на живот.

Екатерина улыбнулась.

– Ему уже там пять месяцев, пора дать о себе знать. Бьет ножками. Ты послушай, что он там вытворяет. Приложи ухо.

Григорий осторожно пристроился к телу. Через минуту, оторвавшись, растерянно посмотрел на княгиню.

– Каковое дитя! Бултыхается в чреве зело шустро!

– Говорю тебе, сынок будет, Гришенька.

– Скорей бы уж!

– Разрешусь через четыре месяца. Одно жаль – приходится скрывать счастие мое. Благо, ношу широкую траурную одежду. Морю ребенка голодом, дабы заметно не прибавлять весу. И то в последнее время стали говорить мне, что похорошела – оттого, вестимо, что телом крупнее стала.

– Похорошела-похорошела, не сомневайся, красавица моя. Терпи, Като. Сильно не перетягивайся, задушишь чадо наше.

– Да уж, колико ради тебя терплю, милый мой. Всем рискую!

– Оба мы с тобой рискуем.

Екатерина нежно обвила его руками, крепко поцеловала.

– Ни о чем не жалею, свет мой, Гришенька. Орел мой! Будь, что будет.

– Будь, что будет, – повторил он за ней.

Перебирая его вьющиеся волосы, она спросила, пытливо заглядывая в глаза:

– Тем паче, что знаю я – ты меня спасешь.

– Жизнь за тебя положу, – без тени сомнения ответил Григорий.

Екатерина в благодарность паки крепко обняла его.

* * *

Идея с пожаром после нескольких ночей раздумий пришлась Великой княгине по душе. Она посоветовалась с Шаргородской. Та, недолго думая, предложила обратиться к Василию Григорьевичу Шкурину.

– Он живота своего не пожалеет, – сказала она. – Ради тебя, матушка, все сделает, и даже собственный дом свой подожжет.

– А не жаль будет ему, Екатерина Ивановна?

– И чего там жалеть? Выведет семью, сам запалит свой домишко, а уж ты, голубушка, опосля поможешь ему паки отстроить достойный дом.

Она поминутно что-то оправляла в одежде Екатерины, оглядывала ее фигуру с пристрастием.

– Что, Екатерина Ивановна, заметно я округлилась?

– Ничего, милая, ничего не видно. И не думайте. Да берегите себя, не ходите скорым шагом, как привыкли. Не приведи Господь, споткнетесь, упадете… Типун мне на язык, – шлепнула камер-фрау себя по губам.

Декабрь выдался суровым, на улицу невозможно было и носа высунуть. Орлов приезжал ночью, еле-еле шептал застуженным голосом. Она просила его не появляться, пока не пройдут сильные холода. Всякий раз он клятвенно обещал; но потом все равно приезжал.

– Ну, как ты нынче выдержала свой пост у постели больной? – спрашивал он.

– Как всегда. Уже который день она, бедняжка, еле дышит. Народу около нее хватает, многие в слезах.

– А что лекари?

– Медикусы пожимают плечами, говорят, возможно самое страшное.

Григорий, разомлев у жаркой керамической печи, едва держал глаза открытыми.

– Да-а, и ведь не так много ей лет…

– Месяц назад исполнилось пятьдесят два.

– Печально… Говорят, наследник буквально не дождется ее смерти? Граф Панин сказывал…

– Да, – перебила его Екатерина. – Безобразная сцена произошла. Мне уже поведали, как он обошелся с Никитой Ивановичем.

– Что Панин! Наш наследничек престола со всеми разговаривает, как ему заблагорассудится.

Орлов положил свою огромную ладонь на маленькую ручку Екатерины, нежно пожал ее.

– Хорошо, душенька, что ты там каждое утро. Люди видят твое доброе отношение к государыне, а сей шут, – Григорий мотнул головой в сторону покоев Великого князя, – скоро дошутится. Не станут русские терпеть царя без царя в голове.

– Не понимаю, о чем говоришь ты? Коли не поздоровится ему, то и мне несладко будет. Меня-то за ним отправят.

– Не отправят, – сердито проговорил Григорий. – Не допущу, дабы мать моего ребенка где-то мыкалась.

Она подошла к нему, села на колени. Дрожащими пальцами принялась гладить его темно-русые кудри, разрумянившееся лицо.

Орлов поднял на нее глаза и вздрогнул.

– Да ты, никак, плачешь!

Крепко обняв ее, он стал уговаривать ее успокоиться.

Екатерина отвернулась, быстро вытерла платком набежавшие слезы, вымученно улыбнулась:

– Гриша, сам понимаешь – положение мое самое что ни на есть безвыходное. Петр Федорович лютует. Слышала, хочет сослать меня в монастырь вместе с сыном. – Она всхлипнула, но, взяв себя в руки, успокоилась. Встала, сцепив руки, и прошла к своему креслу, шурша тяжелым платьем.

Григорий такожде встал, беспокойно прошелся по комнате. Подошел, присел перед ней на корточки.

– Не бойся, ничего плохого с тобой не случится. У тебя есть я – положись на меня! Ты же знаешь, я придумаю, как выйти даже из самого безнадежного положения.

Екатерина слабо улыбнулась.

– Но как? Ужели ты и в самом деле думаешь, что с двумя братьями сумеешь поднять армию? Или хотя бы гвардию?

Орлов выпятил губу, сказал самонадеянно:

– Да и один смогу, без братьев.

Екатерина всплеснула руками:

– Малейшая неувязка – полетят головы. И твоя, и моя, и наших друзей…

Орлов подошел, крепко прижал ее к себе одной рукой. Другой погладил по волосам, успокаивая ее.

– Все будет хорошо. Главное – родим дитя, а там нам и море по колено.

Он паки сел, усадил ее. Екатерина улыбнулась сквозь слезы.

В дверь постучали, и Екатерина, встав с колен Григория, разрешила войти.

Вошел Василий Шкурин.

– Ваше Высочество, будут ли какие-нибудь еще распоряжения?

– Нет, Василий Григорьевич. Благодарю вас. Ступайте домой.

– Как прикажете, Ваше Высочество!

Шкурин склонился в глубоком поклоне перед ними обоими и скрылся за дверью.

– А знаешь, – вспомнив, быстро сказала Екатерина, – Шкурин мой нынче сделал мне прелюбопытнейшее предложение.

Орлов вскинул брови:

– Да-а?

– Ему рассказала моя камер-фрау Шаргородская, с коей я обсудила сию идею. Токмо начнутся схватки – Василий подожжет свой дом. Его сын будет последнюю неделю всегда со мной, он и сообщит отцу. Даст Бог, Петр не изменит своей привычке и помчится смотреть пожар.

С минуту Григорий озадаченно молчал. Покачав головою, сказал:

– Ну, Василий! Ну, молодец! Как надобно боготворить свою императрицу, что собственный дом быть готовым поджечь.

Великая княгиня посмотрела на него исподлобья:

– Ты же сказывал, будто ради меня сам поджег бы жилище свое.

Орлов не смутился, наоборот, крепче прижал ее к себе.

– Что мне дом? Я ради тебя жизни не пожалею. Ради тебя готов царя свергнуть. А ты, стало быть, не доверяешь мне!..

Смутившись, Екатерина Алексеевна уткнулась ему в плечо.

– Прости, прости, милый. Знаю, ты готов на все ради нас с дитем. Просто… страшит меня, вдруг сделаем что не так – тогда все обернется противу нас.

Орлов взял ее лицо в свои руки, сказал с улыбкой:

– Я же говорю – положись на меня, и все будет хорошо. Вспомни, как государыня Елизавета взошла на престол. Что оне могли без гвардии? А теперь каждый год в благодарность приглашает всех их, триста человек, за свой стол отметить сей благословенный для нее день. Не так ли?

Екатерина шмыгнула носом, паки вытерла платочком слезы.

– В том-то и дело, что боюсь – дважды такое не может случиться в одной и той же стране.

– В России все может учиниться, – заверил ее Григорий.

Стараясь успокоить Екатерину, он паки и паки гладил ее по голове.

– Не печалься, все устроится в самом лучшем виде.

Он на минутку погрузился в мысли свои, затем спросил:

– Какие разговоры изволит вести наш общий друг?

– Особливо ничего примечательного. Кроме как, пожалуй, обещания тетушке по ее смерти не трогать Шуваловых и Разумовских.

– Более ничего? – Орлов пытливо смотрел в глаза княгини.

Она отвела взгляд, поведала с насмешкой:

– Такожде молила она его жить со мной в любви и согласии.

Орлов злорадно усмехнулся.

– Он сам себе враг, сам с собой, уродец, не в ладу – каково ему ужиться с умной и красивой супругой? Горбатого токмо могила и исправит!

Распалившись, Орлов вскочил. Екатерина ухватила его за рукав камзола.

– Успокойся, Гришенька! Не стоит сей человек твоих волнений! Заранее ведаю – все сложится наилучшим образом! Нешто у меня не на кого опереться, коли ты у меня есть?

Мгновенно успокоившись, Орлов криво, но улыбнулся.

– И то правда!

Беспокойно пройдясь по комнате, встал перед княгиней.

– Пойду, Катенька. Братья меня ждут ночью.

Екатерина нежно поцеловала его.

– Иди, радость моя! Иди! Токмо поберегись, прошу тебя, от холода. Твое здоровье нынче бесценно для всех нас.

Екатерина что-то хотела еще сказать, но Орлов уже скользнул в коридор и неслышно прошел к следующей двери.

* * *

В Святое Рождество Христово, 25-го декабря 1761-го года пришла печальная весть – императрица Елизавета скончалась. Сказывают, в оный день в Царское село прискакал всадник в черной одежде на черном же коне. Он описал круг перед дворцом, упал наземь перед воротами и исчез – точно так же, как, сказывают, случилось и в день смерти Анны Иоанновны, двадцать один год назад. Подобная мистика покоробила Великую княгиню Екатерину Алексеевну. Ужели отныне перед каждой кончиной монарха будет появляться сей странный мифический всадник?

Буквально день назад еще живая императрица призвала их с Великим князем к себе, попросила их жить в любви и согласии и иметь в виду интересы сына Павла. Указывала никак не преследовать Разумовских и Шуваловых.

В момент смерти они с мужем стояли при государыне Елизавете Петровне. Старший сенатор князь Никита Юрьевич Трубецкой вышел из покоя преставившейся императрицы и объявил о вступлении Петра Третьего на престол. Весь двор оплакивал любимую, веселую даже в болезни и добрую императрицу Елизавету Петровну. В следующие за кончиной императрицы Елизаветы дни Екатерина участвовала во всех обрядах с особливым благоговением. В оном, окромя ее искренней печали, был и некоторый расчет. Она знала, что Петр с небрежностью и насмешливостью относился к вере и ее обрядам, хотя и понимал, что сие никому не нравилось. Наследник никогда не обращал внимания на мнение общества. На следующий день провозгласили, видно, уже давно готовый манифест о воцарении Петра Третьего. В нем не было ни слова о ней, Екатерине, – впрочем, как и о Павле. Вестимо, ее отношения с супругом были весьма натянуты, но все же, прочитав манифест, Екатерина долго не могла прийти в себя, обеспокоившись судьбой, кою готовит ей муж, новый император. Что же будет с ней и ее сыном?

* * *

Еще во время болезни императрицы Елизаветы Петровны – особливо в декабре месяце, когда императрица совсем сдала – Шуваловы заметались, понимая, что без покровительства императрицы им никак не удержаться в нынешнем своем положении. Дабы хоть как-нибудь обеспечить себе достойное будущее, они предприняли шаги, которые должны были, по их разумению, воплотиться в жизнь по смерти государыни. Им весьма не хотелось иметь дело с непредсказуемым наследником, поскольку они ясно понимали – на него полагаться опасно. Окромя того, фаворит императрицы, Иван Иванович, непременно хотел выполнить желание покойной – отрешить от престолонаследия Петра в пользу ее внука Павла, под регентством Екатерины Алексеевны. Но Шуваловы боялись Великой княгини, понимая, что не в чести у нее. Продумав все возможные варианты, они положили, что лучше для них принять сторону Великого князя. Через любимца Петра Федоровича, генерал-майора Алексея Петровича Мельгунова, произошло их примирение – не без денежного подтверждения их симпатий к наследнику. Государыня скончалась без иных распоряжений: Шуваловы постарались. Даже перестарались, понеже через две недели от сих перипетий скончался глава их клана, граф Петр Иванович Шувалов.

Петр Федорович благополучно вступил в императорские права и самозабвенно принялся за управление своим государством. Перво-наперво, в самую ночь своего восшествия на престол, ни на минуту не забывавший о плачевном положении своего кумира, Петр, не мешкая, разослал гонцов в различные корпуса русской армии с приказом прекратить военные действия против прусского короля. Всевышний услышал молитвы прусского короля Тем войскам, что стояли вместе с австрийской армией, был отдан приказ немедля отделиться от нее. Император послал к Фридриху своего любимца, генерал-адъютанта, Андрея Васильевича Гудовича, с письмом, в коем содержались заверения о самых дружеских намерениях. Не оставил Петр без внимания и врагов своего кумира. Франции, Испании и Австрии были переданы декларации, в коих указывалась основная политическая линия русского императора – приверженность прусскому королю. Словом, с самого своего начала правления Петр Третий не замедлил оправдать всеобщие предвидения. Действовал он, как всегда, бесцеремонно. Легко отвернулся от союзников, легко выдворил придворный французский театр, легко сослал всех неугодных чиновников и раздумывал, как бы такожде легко избавиться от своей супруги. Но все-таки надобно было сначала похоронить тетушку, а уж затем приняться за жену. В ее отношении император не спешил: времени у него имелось, на его взгляд, предостаточно. Он не ведал, что токмо стало известно о кончине государыни Елизаветы, только начали читать Евангелие, как через одного из гвардейских капитанов новая императрица Екатерина Алексеевна получила записку от Михаила Ивановича Дашкова со словами: «Вели, и мы тебя взведем на престол».

Екатерина Алексеевна не удивилась, сразу предположив, что инициатива сия скорее всего исходила от его жены. Новоиспеченная императрица приказала передать мужу своей подруги: «Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь» – хотя на самом деле ей нестерпимо хотелось поменять и свою, и государственную жизнь. Князь Дашков дружил с любезным сердцу ее фаворитом Орловым, с его братьями и с десятком других верных людей, но имелось немало и врагов: окромя Шуваловых, к примеру, Елизавета Воронцова, фаворитка императора, ее брат Семен Воронцов, весьма привязанный к сестре и к ее любовнику, императору Петру Федоровичу.

Такожде очень удивило придворных (и особливо Екатерину Алексеевну), что вместо панихиды по императрице служили благодарственный молебен в честь нового императора. Новгородский митрополит, Дмитрий Сеченов, почти выпрыгивал из своих одежд от радости, вещая о счастье восшествия на престол Петра Федоровича. Екатерина Алексеевна, новая императрица, наблюдая за ним, поражалась тому, что священник такого ранга, немало гримасничая, произносит совершенно не соответствующие его сану речи. Расстроенная всем увиденным, после молебна императрица пошла в свои покои, где до самого ужина горько плакала о покойной государыне, которая всегда была, не смотря ни на что, столь милостива к ней. Ближе к вечеру того дня ей принесли приглашение на ужин в куртажной галерее. Стол накрыли на человек более полутора сотни. Галерея всех не вместила, и многие, оставшись без места, ходили около стола. Екатерина Алексеевна сидела возле нового императора, а рядом с ней – князь Никита Юрьевич Трубецкой, который бесконечно твердил о великом счастии того, что Петр Федорович отныне русский государь. Были люди, которые радовались, но за столом было такожде и множество дам и кавалеров с заплаканными глазами. Среди придворных Екатерина Алексеевна заметила бывшего фаворита покойной государыни – Ивана Шувалова. С помятым лицом, заплаканными глазами, он стоял, разговаривая с генерал – майором Мельгуновым, рассыпался шутками и смеялся. Екатерина побыстрее отвела от него глаза, подумав – вот как бедному «не спится, не лежится, все про милую грустится».

Две ночи без сна императрица Екатерина провела у тела покойной императрицы. На третью ночь Екатерина легла в постель, но не могла заснуть до утра. Не давали покоя мысли о событиях последних дней, о действиях ее мужа, об его указах и политике – как внутренней, так и с соседними государствами. Император Петр, на удивление, вставал спозаранку и неустанно занимался государственными делами. Екатерина Алексеевна поставила себе ни во что не вмешиваться, окромя похорон покойной государыни, по коим ей было велено докладываться траурной комиссии – что Екатерина и делала, используя советы старых дам, графини Марьи Андреевны Румянцевой, графини Анны Карловны Воронцовой, графини Аграфены Леонтьевны Апраксиной.

К вечеру четвертого дня императрица Екатерина подивилась, как скоро Петр распорядился послать курьеров для освобождения и возвращения в Петербург Эрнста Бирона, Христофора Миниха, Иоганна Лестока и Лопухиных. Императрица на сие саркастически заметила подруге своей Екатерине Дашковой: «Дела весьма поспешно идут».

Проведши в очередной раз час у изголовья почившей императрицы, горестно размышляя о ранней ее смерти, Екатерина направилась в покои графа Алексея Григорьевича Разумовского. Она застала его всего больного от горя. Граф хотел встать на колени перед ней как пред новой императрицей, но Екатерина не допустила сего. Они обнялись и заплакали. Несколько минут оба не могли произнести и слова. Каждый из них прощался с удивительной женщиной, которая когда-то избрала их, приблизила к себе и к трону и любила их всем своим щедрым сердцем.

Великолепная Елизавета была достойной дочерью своего отца, Великого Петра Первого. Доказательством тому стала верноподданническая любовь к ней всего русского народа, ибо весь народ оплакивал безвременно ушедшую государыню.

Весь вечер, расставшись с графом Разумовским, императрица Екатерина находилась в подавленном состоянии, кое еще усугубило сообщение Екатерины Шаргородской о том, что император приказал приготовить рядом с ее покоями покои для Елизаветы Воронцовой. Екатерина была близка к обморочному состоянию от гнева и от бессилия. Она совершенно ничего не могла поделать со сложившимся положением. Может быть, кто-то на ее месте попытался бы отравить кого-нибудь из них, Петра или Воронцову. Да, ей казалось, что кто-то бы именно так и поступил, но оное – не для нее. Что ж, будет и у нее когда-нибудь праздник, и лишь от нее зависит, как скоро сей праздник, наконец, состоится. Все в ее руках, и день сей она могла бы устроить себе. Но еще не подошло время. Пока же император Петр Третий разъезжает в городе по гостям, празднуя Святки.

Парадные покои Екатерины Алексеевны обили черным сукном. Император принимал там посетителей, а по вечерам ездил в гости к знатным сановникам, которые были рады встретить его за своими изобильными столами.

Император, занятый питием и празднованием, завел себе новых фаворитов среди доселе малоизвестных офицеров, как, например, капитан – поручика Преображенского полка, князя Ивана Голицына, коего император вдруг наградил орденом Святой Анны. Такожде взял в кабинет секретарем Дмитрия Волкова.

Через две недели двор узнал, что умер граф Петр Иванович Шувалов. При дворе шептали, что императрице скучно на том свете и она, пожалев молодого своего фаворита Ивана Ивановича, забрала себе его брата.

Несмотря на то, что указ покойной государыни запретил пышные похороны, все же господа Шуваловы выпросили у императора Петра отменного погребения для графа Петра Ивановича Шувалова: сам император обещался быть. В день похорон его долго ждали; он появился к полудню. Было весьма холодно, но народ стоял с самого утра. Ожидая похороны, вспоминали табачный откуп Шувалова, в шутку сетуя, что не везут его так долго, потому как табаком осыпают. Другие возражали, что осыпают солью, понеже по его проекту последовала накладка на соль. Иные утверждали, что его кладут в моржовое сало, понеже у него имелся откуп на моржовое сало и ловлю трески. Вспомнили, что в ту зиму треску из-за него невозможно было купить. Потихоньку начали Шувалова бранить и всячески ругать. Наконец, тело его повезли из его дома на Мойке в Невский монастырь. Генерал – полицеймейстер Николай Андреевич Корф ехал верхом пред толпой, и, слыша против покойника всяческую ругань, вышел из себя и велел схватить некоторых из толпы, но народ не позволил, отбив их.

Полмесяца спустя после кончины императрицы Елизаветы Петровны Екатерина почти не выходила, чувствуя себя неважно. Панихиды у тела покойной старалась не пропускать. Как-то, проходя чрез переднюю, она встретила князя Михаила Ивановича Дашкова, плачущего и вне себя от радости. Подбежав к Екатерине, он взволнованно сообщил:

– Государь достоин, дабы ему воздвигли золотую статую, понеже он всему дворянству дал вольность, и нынче едет в Сенат, дабы там объявить.

Екатерина Алексеевна, немного опешив, спросила:

– Разве вы были крепостные?

– Нет.

– Разве вас продавали доныне?

– Нет.

– В чем же тогда сия вольность?

– Теперь мы можем служить или не служить по воле своей, – восторженно ответствовал тот.

– Сие и прежде было, ибо кто хотел, тот шел в отставку. Что тут нового? – настойчиво выспрашивала она.

– Неволя была: всяк должон был служить, а теперь вовсе можно в армию не ходить.

Екатерина Алексеевна подняла брови.

– Не понимаю сего, князь!

Поняв, что Дашков находится в подвешенном состоянии, она положила не продолжать разговор.

– Ну да ладно, – сказала она, – увидимся еще, обсудим с вами и княгиней Екатериной Романовной.

Вернувшись с панихиды к себе, Екатерина увидела, что у заднего крыльца стоит парадная карета с короною, и император в ней отправился в Сенат. Народу сие никак не может понравиться, понеже не должон он ехать под короною: не коронован он и не помазан.

Вечером Екатерина была в доме Дашковых. Вскоре приехал на санной упряжке муж Екатерины Романовны, князь Михаил.

– Ах, вы у нас, Ваше Величество! – воскликнул князь, сбрасывая длиннополую шубу. Резво подбежав, поцеловал ей руку, следом руку жены. – Вот так, дорогие мои, – принялся объяснять он свое веселое настроение, – наступила волюшка нам, военным! Весь Петербург гуляет на радостях!

– Волюшка? – удивилась его жена. – Отчего же волюшка, душа моя?

– Теперь, дорогая, можно не служить в армии. Вернее, как: хочешь – служи, а хочешь – не служи! Вот, – сказал он, усаживаясь в кресло и потирая озябшие руки.

Обе Екатерины переглянулись.

– И что же меняется? – спросила его жена. – Собираешься ли ты со службы уходить?

Князь незамедлительно ответил:

– Нет, душа моя, я пока и не думаю снимать с себя мундир.

– Тогда отчего столь много радости, коли ничего не меняется? – спросила императрица.

– Ну, по крайней мере, теперь я знаю: коли захочу уйти со службы, то смогу совершить оное без разрешения государя. И моему сыну откроется возможность посвятить себя, к примеру, науке, и не думать о военной службе.

– Закон о военной службе работал со времен Петра Великого, и никто будто бы не роптал, – удивилась княгиня.

– В Европе, душенька, давно никто не служит по двадцати пяти лет. Пора уже и нам менять что-то, – возразил князь. – Мне, по крайней мере, по душе подобная перемена!

Весь разговор неудержимая радость светилась на лице Дашкова, улыбка не покидала его губ.

– А есть и другая перемена, – вспомнил князь.

– Другая? – одновременно переспросили обе Екатерины.

Дашков хитро посмотрел на них.

– Слышали об упразднении Тайной канцелярии?

Екатерины ответствовали, что слышали, и такожде радуются сей новости.

– Каков молодец наш император! Сразу видно мужское суждение. Понимает, значит, что содержание подданных в страхе ничего хорошего не приносит. Люди вздохнут свободнее. Слава Богу!

Великая княгиня остудила его пыл, заметив с большой долей иронии:

– Вместо Тайной канцелярии учредили Тайную экспедицию. Не думаю, что будут в оной сильные отличия от канцелярии.

Дашков удивился сей новости, но она не убавила его восторгов.

– Да-а, – говорил он, – у Бога всегда есть, что подать!

* * *

За десять дней до погребения государыни ее тело со всеми регалиями уложили во гроб и вынесли в траурный зал. Народ допускали к телу дважды в день. В гробу государыня лежала, одетая в серебряную глазетовую робу с кружевными рукавами, а голову ей украшала императорская золотая корона, на нижнем обруче имевшая надпись: «Благочестивейшая Самодержавнейшая Великая Государыня Императрица Елизавета Петровна родилась 18 декабря 1709, воцарилась 25 ноября 1741, скончалась 25 декабря 1761 года». Гроб поставили на возвышении под балдахином золотого глазета с горностаевым спуском до земли, позади гроба – золотой государственный герб.

25-го января со всевозможным великолепием и подобающими почестями из дворца повезли тело государыни чрез реку в собор Петропавловской крепости. От дворца до собора шли сам император, за ним императрица, следом Скавронские, за ними – Нарышкины, потом все остальные по рангам. Для императора сей день, вестимо, был отнюдь не траурным, а полностью радостным. Посему он не скрывал своего веселого настроения: нарочно несколько раз отставал от везущего тела одра, пустив оного вперед на некоторое расстояние, потом изо всей силы добегал до него. Старшие камергеры, несущие шлейф епанчи и особливо толстый обер-камергер, граф Шереметев, коему достался ее конец, не могли бежать за ним, поелику для оного принуждены были выпустить из рук епанчу. Холодный ветер раздувал ее, и сие весьма забавило Петра Федоровича. Императрица Екатерина Алексеевна, коей было идти тяжелее других, как и все, идущие за ней, отстали от гроба, пока, наконец, не послали остановить всю церемонию, дабы отставшие дошли. После похорон Екатерина заметила, что пуще прежнего заговорили о непристойном поведении императора Петра, но его сии разговоры совершенно не обеспокоили. По возвращении во дворец он приказал, дабы для него начали убирать покои почившей императрицы.

В один из первых весенних дней Петр Федорович, император Всероссийский, бегал по всему Зимнему дворцу и делился своим счастьем: Фридрих Второй передал через своего новоприбывшего посла Александра фон Гольца уверения в своем дружеском расположении и (главное!) пожаловал ему чин генерал-майора прусской армии и дал ему полк. Императора совершенно не смутила шутка Кирилла Разумовского, посоветовавшего ему пожаловать Фридриху чин русского фельдмаршала.

Посол Австрии де Мерси-Аржанто, француз Бретель и другие посланники такожде передали приветствия от своих монархов, но их Петр Федорович едва дослушал. На Святой неделе император Петр Третий переехал в Зимний дворец, куда так и не успела въехать императрица Елизавета. Новый император поселил возле себя на антресолях теперь уже гофмейстерину Елизавету Романовну Воронцову, а жену отправил подальше, на другой конец дворца, в правое его крыло. Видимо, и Петр, и фаворитка его день и ночь раздумывали о том, как бы избавиться от нее, понеже Петр открыто выказывал ненависть к Екатерине. Узнав, что муж запретил ювелиру Позье появляться у нее, а садовнику носить ей фрукты, Екатерина Алексеевна окончательно потеряла покой. Бесстрашный садовник все равно радовал ее фруктами, пусть и тайно: он никого не боялся, полагая себя провидцем. Екатерине садовник давно предрек – и не уставал напоминать – будто ей суждено стать императрицей, и жизнь ее будет долгой, не менее семидесяти пяти лет. Екатерина понимала: не всегда верны подобные видения будущего, но она положила себе по крайней мере не противиться оному предсказанию. Императрица ничего не могла предпринять, пусть и знала, что у нее много приверженцев. Она донашивала последние месяцы, ей нездоровилось, и она отдала себя на волю судьбы, полагаясь на народную мудрость: горячность мешает, спокойствие помогает. Человек предполагает, а Бог располагает.

Екатерина вела себя, как и запланировала, являясь среди своего окружения, всегда в хорошем расположении духа, продолжая неизменно присутствовать на ужинах Петра, хотя ей было весьма нелегко: ей надобно было во что бы то ни стало утаить от всех беременность и родить. Вопрос сей был наиглавнейшим – от решения оного зависела ее жизнь. Отчаянная Екатерина продолжала видеться с супругом ежедневно, дабы он не заметил резкой перемены в ее облике. Однако последние три недели перед тем, как разрешиться, она не выходила и следила за действиями своего мужа через Шкурина, Дашкову и Орлова. Она видела, что первые правительственные распоряжения нового императора произвели благоприятное впечатление: он обещал следовать по стопам Петра Великого, издал манифесты о возвращении множества ссыльных, об уничтожении Тайной канцелярии, об отмене пыток, о понижении цен на соль, о расширении прав дворянства. Особливо были довольны в военных кругах: там радовались, что, наконец-то, после многих правительниц появился правитель-мужчина. Однако Екатерина Алексеевна видела, что он обращал внимание на пустые мелочи, не затрагивая важных государственных проблем. Нововведения в управлении духовными имениями, грубое обращение с высокопоставленными лицами, сановниками, генералами, покровительство голштинским родственникам, несправедливые награды, пренебрежение к гвардейским полкам, странное намерение немедленно начать войну с Данией – все перечисленное приведет к недовольству. К тому же, у государя почти не имелось своих людей, на коих он мог бы опереться в управлении страной.

Напротив, что касалось ее почитателей и приверженцев, Екатерина с радостью видела, как их число постоянно увеличивалось – не в последнюю очередь благодаря братьям Орловым.

Ко всему, дипломатический корпус в Петербурге стал порицать императора за его оскорбительное требование наносить визиты его дяде, принцу Георгу Голштинскому, прежде чем они могли встретиться с ним самим. Петр поразил английский двор, когда передал новому прусскому дипломату Гольцу конфиденциальное сообщение, сделанное лордом Бьютом русскому послу в Лондоне. Австрийский посол де Мерси-Аржанто вовсе старался избегать императора – так бесцеремонно с ним обращался Петр Федорович.

Канцлер голландского консульства в Санкт-Петербурге Буденер, английский дипломат Кейт, прусские дипломаты Гольц и Шверин, к коим благоволил государь, постоянно передавали ему рекомендации своих монархов соблюдать осторожность с принятием новых законов, советовали считаться с правилами и обычаями страны. Сам король Фридрих в письмах предостерегал Петра и рекомендовал скорей короноваться, не доверять окружающим, не идти на Данию самому, понеже в отсутствие его могут свергнуть с престола, но все советы были тщетны: Петр, увлекшись идеей военного похода, находился в прекрасном расположении духа и не обращал внимания даже на советы своего кумира. Он вел деятельную работу и был счастлив, что дворянство встретило Манифест о даровании свободы в прохождении военной службы с особливым восторгом. Вестимо, мужская половина населения страны радовалась, понеже одна треть его состояла из военных. Отныне они были вольны сами решать – идти им на службу в армию, заниматься своим хозяйством-поместьем или же ехать путешествовать. Стало быть, исчезла их зависимость от решения государя.

* * *

Через два месяца после похорон императрицы Елизаветы, уже на сносях, Екатерина активно содействовала через Великого инквизитора, Александра Шувалова, назначению Григория Орлова цалмейстером Канцелярии артиллерии и фортификации. Екатерина дальновидно полагала, что должность казначея поставит Орлова вне подозрений касательно близости с ней, императрицей, и в то же время даст ему возможность располагать необходимыми денежными средствами для вовлечения нужных людей в задуманный ею переворот. Конечно, император Петр знал или догадывался о связи жены с Григорием Орловым, но не знал, что она брюхата, тем паче – на таком сроке.

Почувствовав приближение родов, Екатерина сообщила об оном своему гардеробмейстеру Шкурину. Он незамедлительно привез во дворец своего двенадцатилетнего сына и сказал:

– Сергея я оставлю здесь, а вы велите постелить ему где-нибудь в соседней комнате. Когда вам станет худо, и почувствуете, что скоро подойдут роды, скажите ему, что он вам более здесь не нужен. Пусть живо скачет домой сообщить мне об оном. Кони стоят у коновязи, возле кордегардии.

Шкурин уехал к себе домой, на окраину Петербурга, где жил в большой избе с женой, сыном и двумя дочерями. Приехав, он велел семье переселиться на несколько дней к родственникам, отправив вместе с ними и весь домашний скарб.

После их отъезда он подготовился к задуманному. Вечером, через два дня, вернулся сын.

– Как государыня? – спросил Шкурин.

– Велели скакать во весь дух и сказать, что более я им не надобен, – выпалил мальчик.

Отец его побледнел: надобно было действовать расторопно.

– Садись на коня и поезжай к матушке и сестрам, – велел Шкурин, а сам пошел на конюшню, оседлал коня, затем разжег огонь и подпалил избу изнутри со всех четырех углов. Сделал он все умело – недаром прежде служил дворцовым истопником.

После того как учинил поджог, поскакал во дворец. Оглянувшись через полверсты, увидел свой горящий дом. Он горел хорошо, вздымая снопы огня ввысь до самого темного неба. Еще через версту ему встретилась запряженная шестериком карета Петра Федоровича. Царь со свитой мчался на предельной скорости, не жалея лошадей.

Шкурин с радостью понял, что расчет оправдался: Петр Федорович понесся на пожар. Все в городе ведали: токмо столичные пожарные выезжали по тревоге, как одновременно с ними выскакивал верхом из пожарной части офицер и летел во дворец извещать о том государя. Ибо более всего на свете Петр Федорович любил глядеть на пожар и строго приказал извещать его о любом таком случае.

…Войдя в опочивальню императрицы, Шкурин услышал крик новорожденного ребенка. Екатерина лежала счастливая и обессиленная, с закрытыми глазами. Рядом с ней сидел Григорий Орлов. Услышав шаги, они обернулись в сторону вошедшего. Встретившись глазами с верным слугою, Екатерина улыбнулась благодарной улыбкой.

– Спасибо тебе, Василий Григорьевич, великое спасибо, – поблагодарила она слабым голосом.

Орлов, в мундире с расстегнутыми верхними пуговицами, широко и радостно улыбаясь, благодарно пожал ему руку. Взял сверток с ребенком в руки и смущенно сказал:

– Мы с государыней, доверяя вам, как близкому другу, решили отдать на время нашего сына Алексея вашей семье. – Орлов гордо приоткрыл одеяльце, показывая сморщенное лицо ребенка. – Просим вас, пронесите его незаметно для стражников.

Орлов положил сверток на свою огромную бобровую шубу и, завернув в нее ребенка, подал Василию Григорьевичу. Шкурин, низко поклонившись, забрал его. На выходе из спальни императрицы он успел бросить взгляд на ее лицо и увидеть дрожащие губы, мокрые ресницы и крестное знамение ее слабой руки им вслед.

* * *

Празднование тридцатитрехлетия императрицы Екатерины Алексеевны вышло не особенно веселым. Отношения с августейшим мужем ухудшались пуще прежнего. Десять дней назад она родила сына, коего назвала в честь брата Григория Орлова – Алексеем. Третьи, на сей раз тайные, роды прошли сравнительно легко, предельно тихо, так, как было задумано. Теперь, сидя среди гостей, мысли матери были обращены к новорожденному, находящемуся в семье Шкурина. Екатерина благодарила Бога за воистину нечеловеческую преданность своего гардеробмейстера. Так мог поступить лишь человек, любивший ее жертвенно. Редко кто способен на таковое чувство. Даже Григорий заметил на его счет: «не по виду суди, а по делам гляди».

Екатерина Алексеевна полюбила Григория Орлова, как ей казалось, так сильно, как только может любить женщина, и чем дальше, тем труднее было ей таить связь с ним. А ведь надобно было скрывать отношения с Орловым так тщательно, как сие токмо можно себе представить – иначе изобличенная императрица могла бы поплатиться жизнью али угодить в дальний Сибирский монастырь.

К счастью, на день рождения приехала ее обожательница, княгиня Екатерина Дашкова, и вела беседу, отвлекая императрицу от грустных мыслей.

– Кто в конце стола сидят, не братья ли Орловы? – спросила она, щуря близорукие глаза. Екатерина безразлично повела глазами в левый край праздничного стола.

– Да, они. Веселые люди, не правда ли?

Дашкова, уплетая стерлядь, еще раз бросила на них оценивающий взгляд.

– Что правда, то правда. Мой муж сказывает – возле них всегда царит оживление, дым коромыслом, попойка, молодецкий кулачный бой, дуэли. Щека-то у Алексея – результат одной из них. Он, Алексей, мне весьма симпатичен!

– Я всегда полагала, что вы любите токмо своего мужа.

– Так оно и есть. Именно супруг мой и сказывает, будто Алексей Орлов шибко умен, а я, как умная женщина, не могу не ценить подобных мужчин. – Княгиня положила в рот кусок пирога. Прожевав, продолжила: – И в силе ему равных нет. Представьте – он яблоко легко двумя пальцами может раздавить, быку одним махом голову снимает палашом и много еще чего умеет. Так полагаю, что сила ума его не уступает силе телесной.

Екатерина восхитилась:

– Вот так богатырь! Но по мне и другой брат не хуже, тем паче, – хитро завела Екатерина разговор о предмете своей страсти, – что в придачу весьма пригож. Полагаю, во всем царстве не найдется человека красивее Григория Орлова.

– Григорий-то? Приятен, сие правда. Однако ужели красивые моего Михаила? – удивилась Дашкова.

Екатерина пожала плечами, подумав сама себе: «Гриша мой – краше, а ростом так и гораздо выше».

Екатерина Романовна увлеченно продолжала рассуждать:

– По всему видно, Григорий Орлов добряк, не то, что Алексей. Но безрассуден, забияка. До сих пор не отказался от ребяческих замашек. А вот Алексей… Ему бы хорошую государственную должность – весьма бы много пользы отечеству принес. Мир мог бы перевернуть. Надо попросить императора за него. Разве он откажет мне? Все-таки приходится мне крестным отцом.

Великая княгиня слушала Дашкову с удивлением. Подруга высказывала вслух то, о чем она сама не раз думала.

– Да-а, – протянула задумчиво Екатерина. – Коль скоро вы так его характеризуете, похоже, он и в самом деле не лыком шит. Глядишь, в будущем обойдет всех братьев своих на государственной службе.

Дашкова, паки оглянувшись на Орловых, согласно кивнула:

– Обойдет. Многого добьется, помяните мое слово.

– Дай-то Бог! Такие люди всегда надобны государству. И Григорий, думаю, не отстанет от него.

Дашкова тут же парировала с неожиданным раздражением:

– Занят он: слишком запутался среди юбок! Да и понятно, как его оставят в покое, с его красотой-то?

Екатерина Романовна, естественно, не знала о связи Екатерины с Григорием. В их отношения были посвящены токмо два человека: гардеробмейстер Шкурин и камер-фрау Екатерина Шаргородская – не считая, конечно, братьев Орловых и Петра Пассека.

– Боже мой, Екатерина Романовна, ужели вы знаете нечто тайное о нем? Есть ли что-либо, что может ускользнуть от вашего острого глаза?

Дашкова, не замечая вдруг прорезавшейся в Екатерине пристрастности, мягко, но с укоризной посмотрела на нее, как на не ведающую всем известную истину, и сказала:

– А что там и знать? С кем именно нынче он – неизвестно мне. Но чуть более полугода назад, знаю точно, любился с княгиней Еленой Степановной Куракиной. Об том весь город говорил. А недавно я его видела – стоял рядом с Лопухиной, а дня два назад любезничал с Натальей Гагариной.

Императрица с лица сменилась. Про Куракину Екатерина слышала. Весь город удивлялся тогда, как Орлов Григорий обхаживал княгиню, не испугавшись ныне покойного Шувалова.

– С Татьяной Лопухиной и Натальей Гагариной? – голос Екатерины едва не дрогнул, но она взяла себя в руки и, наклонившись, принялась оправлять манжетку платья.

– Да, именно с ними. От меня действительно ничего не скроешь, – рассмеялась подруга, весело махнув рукой.

– Зачем же вам подобные новости?

– Не все же время сидеть, уткнувшись в книги. Не люблю скучать. Да и пригодиться может – вот заинтересовала же вас сия история.

– Григорий, оказывается, тот еще ловелас.

– Я и говорю, красавец, гигант, но не чета Алексею! Посмотрите, Ваше Величество, как наш богатырь ест – чинно и благородно, будто бы брезгливо даже. Рядом с ним Федор как с голодной губернии, кусок в рот и тут же быстро глотает. Видно, желудок у него луженый.

Екатерина с любопытством проследила за братьями. И в самом деле, ели они совершенно по-разному. Она взглянула на Григория. Тот весело разговаривал с соседом, не забывая время от времени отправить себе что-нибудь в рот и запить вином.

– Григорий Григорьевич, – отметила княгиня Дашкова, – ест как все нормальные мужчины, с ним, скорее всего, и за едой не соскучишься.

– Странно, Екатерина Романовна, – сказала императрица с легким сарказмом. – Я думала, вы и здесь у него найдете изъян.

Княгиня Екатерина Романовна подумала, что императрица пошутила, и громко рассмеялась.

Разговор о братьях Орловых задел императрицу. Так уж Григорий и хуже Алексея! Но императрица была вынуждена согласиться: про любовные похождения Алехана нигде она не слышала и слова. Екатерина подозревала, что младший брат Григория влюблен в нее. Возможно, оное и служило причиной того, что у него не имелось никаких серьезных связей. Зато у Григория слава сердцееда не утихала. Можно ли подобное терпеть, особливо теперь, когда она токмо родила ему сына?

В следующее их свидание она так и сделала. Растерявшийся в первую минуту Орлов покраснел и согласился, что за ним ухлестывала одна дама, но ни с кем, окромя как с Екатериной, не видится.

Она успокоилась.

– Смотри, Григорий! Я не потерплю измены. Мне легче стерпеть государственную измену, чем предательство за моей спиной.

– Я уже тебе сказал, Катенька, успокойся, мне нужна токмо ты – и никто более.

Хитрый ловелас, зная, как легче всего отвлечь Екатерину, крепко обнял и нежно поцеловал ее. Она сразу вспыхнула и прильнула к нему. Наконец, оторвавшись, она, разрумянившись, подошла к зеркалу поправить прическу. Григорий, проводив ее довольным взглядом, переспросил:

– Однако, как занимательно ты говоришь: даже государственную измену ты можешь простить, но не мне. Так?

– Стало быть, так.

– Кто-то мне рассказывал как-то, будто ты совершила государственную измену, но императрица Елизавета тебе простила.

– Сие не получило доказательств.

– А было?

– Никакой измены не было, – не смогла сдержать раздражение Екатерина. – Денег мне выдавала казна мало, а без них как мне выжить в обществе, где все решают финансы? Чарльз Уильямс, английский посол, снабжал меня ими. Но за оное я должна была платить новостями из придворной жизни.

– Хм, и много платил?

Екатерина, ни секунды не колеблясь, выдала:

– Токмо за один пятьдесят шестой год сэр Уильямс выдал мне около пятидесяти тысяч.

– Пятьдесят! А что взамен?

– Я же сказала: кое-какая конфиденциальная информация.

– Письменно?

– И устно, и письменно, но не под своим именем. Я подписывалась именем некоего господина Шварца.

– И серьезная информация?

– Ничего серьезного. Великий князь передал Уильямсу информацию о плане русского наступления фельдмаршала Апраксина, а я один раз сообщила ему условия будущих русских договоров с иностранными державами. В основном же – все о состоянии здоровья императрицы, всех сие очень волновало. Уильямс передавал сведения своему королю и Фридриху.

– При чем же здесь Фридрих, коли ты держала связь с английским дипломатом?

– У Пруссии в то время не было представительства в России. Пруссия же оставалась союзницей Англии, вот та и помогала ей.

Григорий болезненно поморщился.

– Невозможно себе представить! Сие прямая измена с твоей стороны! – воскликнул он негодующе.

Екатерина вспылила:

– А как иначе я должна была выживать? Открыто против Великого князя пойти?

Екатерина с обидой бросила взгляд на Орлова. Тот недоверчиво смотрел на нее исподлобья.

Она запальчиво продолжила:

– Вот представь – вокруг меня пустота. С матерью переписываться мне запретили, мужа нет, ребенка нет – он при императрице, денег нет. Ничего нет у меня. Сплошные унижения от государыни, ее фаворитов, Великого князя. Мне думалось даже иногда – пусть все на свете провалится, и Россия вместе со всем. – Она помолчала, непроизвольно закатывая и раскатывая рюши своих широких рукавов. – Знаю, что смалодушничала тогда, ругаю теперь себя за оное.

Орлов смотрел серьезно, но видно было – он сочувствовал Екатерине.

– Успокойся. Все давно прошло. Просто… дивлюсь я. Думал, ты на подобное не способна.

– Коли человека до края довести, он может и не таковое учинить, – резко ответила Екатерина.

– Хорошо, ну, а что ж ты делала, когда Уильямса отправили восвояси?

– Его преемник, Кейт, тоже передавал мне деньги.

– Господи, Катя, куда ж ты девала их?!

Екатерина повернула к нему негодующее лицо, спросила:

– Я занимаюсь делами, стоящими немало денег. Кстати, я просила и у французов, но всем известна их скупость. А вот англичане – поверили. Дали десять тысяч фунтов стерлингов. Те деньги и позволили мне вступить в тайное соглашение с некоторыми сановниками, такожде с тобой, милый. Помнишь, колико денег я совсем недавно дала лично тебе для солдат и гвардейцев?

– Да-да, как не помнить! Деньги те и вправду необходимы были. Я вот токмо любопытствую, куда же смотрел наш всемогущий Великий инквизитор? Хотя куда ему! Ты куда толковей будешь. – Григорий поцеловал ее в волосы. – Умная у тебя голова.

– Великий канцлер Бестужев тоже оценил меня по достоинству, – не удержалась похвалиться императрица.

– Чуть было ты с ним не погорела, с оным канцлером, – с сарказмом заметил Орлов.

Екатерина посмотрела на него укоризненно. Затем, сделав смешную гримасу, сказала:

– Да. Страшно вспомнить, но спасибо ему – спасая себя и меня, он успел сжечь всю нашу переписку.

– Как могло такое случиться? Ведь все было законспирировано.

Екатерина пожала плечами.

– Главнокомандующий русской армией, фельдмаршал Семен Апраксин, командовал совершенно неразумно. Я написала письмо по просьбе Бестужева, где рассказала ему, как в Петербурге говорят о его отступлении. По своей глупости давала советы фельдмаршалу, советовала атаковать…

– Так ты фельдмаршал в юбке. Ну и…

Екатерина перебила:

– Апраксин действовал слишком опрометчиво и неумно. Пенял на то, что солдаты больны, не хватает фуража, пропитания, погода плохая и всякое подобное. Насколько известно мне, все к тому же усугублялось тем, что фельдмаршал боялся гнева Петра – все знали, что государыня весьма больна. А Великому князю могло не понравиться, ежели бы Апраксин разбил его кумира Фридриха.

Орлов понимающе кивнул головой, заключил:

– Однако низкий человек сей фельдмаршал Апраксин.

Екатерина, промолчав, отвернулась.

* * *

В мае император Петр отмечал мир с прусским королем Фридрихом, который он заключил в первые же дни своего царствования. Усевшись за столом, накрытым на четыреста кувертов, он предложил тост за здоровье Императорского Величества. Все встали, окромя императрицы Екатерины Алексеевны. Петр со своего конца стола послал к ней своего фаворита, генерал – адъютанта Андрея Гудовича (нового претендента на гетманское звание), узнать, по какой причине она не встала. Екатерина тихонько ответила:

– Понеже императорская фамилия состоит из императора Петра, нашего сына цесаревича Павла и меня, мне нет необходимости вставать.

Гудович еще не дошел до императора доложить ответ Екатерины, как весь стол услышал громкое, произнесенное с ненавистью слова: «folle!», «дура!» в адрес императрицы. Все замерли. Разъяренный Петр Федорович, глядя на нее в упор, заявил:

– Я напомню вам, Ваше Величество, что здесь находятся двое наших дядей, тоже из венценосной семьи, принцы Голштинские.

Звонкая тишина на минуту всех оглушила. Все ждали реакции, ответного выпада остроумной императрицы, но она молчала. Вытерев слезу, она повернулась к обожавшему ее графу Александру Строганову, который дежурил за ее креслом, и попросила его рассказать ей что-нибудь веселое, дабы отвлечь внимание присутствующих, – что граф сию минуту и исполнил. Екатерина Алексеевна сумела замаскировать свои чувства настолько, что всем в оную минуту она показалась снисходительной к нетрезвому супругу. Однако никто не заметил потемневшие от обиды глаза императрицы, положившей с того памятного обеда хорошенько обдумать, как действовать ей дальше.

Петр Федорович сознавал, что, нанеся публично оскорбления жене, перешел все допустимые границы в своем поведении. Однако он ничего не мог с собой поделать: человеком он был взбалмошным, пусть и благодушным, и отходчивым, но так давно затаил жажду мести вечно во всем превосходящей его жене, имевшей всюду и везде обожателей, что совершенно не мог уже себя контролировать. Последнее время ему особливо было тяжело справляться со своими чувствами, понеже в связи с постоянными празднествами он редко бывал трезвым. Петр бил своих приближенных, ругал их последними словами, куражился и никого не хотел слушать. Изрядно разнузданный император наслаждался своим новым положением: ему казалось, будто все в его руках, и он, наконец, научит всех уму-разуму, все сделает, как ему вздумается, и никто не посмеет ему воспротивиться.

Фаворитке его, Елизавете Романовне, хоть пришлось по душе публичное унижение соперницы, но все же было понятно, что обругать прилюдно законную супругу – перебор, и она ругала своего непутевого любовника. Однако в тот же вечер, как обычно пьяный и обозленный, император приказал князю Федору Барятинскому вечером арестовать жену. Барятинский в растерянности отправился выполнять приказ. На его счастье (и счастье императрицы), на пути ему встретился дядя венценосной четы, принц Георг Голштинский, кой, узнав о намерении Петра, бросился в его покои и на коленях вымолил отменить приказ на арест.

С того дня Екатерина стала еще внимательнее вслушиваться в предложения, поступавшие к ней со времени смерти императрицы Елизаветы. План братьев Орловых, людей решительных, служивших в гвардии, которая их обожала, казался Екатерине наиболее подходящим. Они планировали схватить императора в его комнате в Зимнем дворце и заключить, как Анну Леопольдовну, в Шлиссельбургскую крепость. К моменту неожиданного отъезда императора в Ораниенбаум, где он такожде ежедневно пьянствовал, план сей уже существовал около месяца.

Екатерина Алексеевна находилась в Петергофе. Заговорщики, собравшись, положили на случай предательства не ждать его возвращения, собрать гвардейцев и провозгласить Екатерину державной императрицей.

* * *

После шумной попойки в доме брата Ивана Орлова (сам хозяин отсутствовал), сунув руки в карманы расстегнутого камзола, взлохмаченный Григорий Орлов окинул всех сумрачным взглядом и спросил:

– Доколе будем терпеть выкрутасы отца отечества?

Петр Пассек ухмыльнулся.

– Не нашего ли любезнейшего императора ты имеешь в виду?

Алексей Орлов, оскалив зубы, мрачно подтвердил:

– Императора Петра, но не того, коего прозвали по праву Великим, а того, коего все кличут невеликим, а некоторые – просто дурачком.

– И правильно делают, – зло проговорил Григорий Орлов. – Токмо дурак может публично обозвать свою жену дурой.

– И за что он ее так? – поинтересовался Алехан, отставив опустошенный стакан и впившись злыми глазами в Григория. – Сказывают, у плохого мужа жена всегда дура.

Разъяренный Григорий ответил:

– Обругал ее дурой, понеже не встала, когда сей всероссийский батюшка поднял тост за императорскую фамилию, имея в виду родственников, сидящих с ней за одним столом.

– Ну и не встала, ну и что? – не понял Петр Пассек.

– Ему не понравилось, когда она заявила, мол, не встанет, понеже сама из императорской семьи.

Пожав недовольно плечами, в разговор вступил Федор Орлов:

– Сие ладно. Сие дела семейные. Другое дело – наши русские солдаты. Колико они будут выносить насмешки нашего царя?

Пассек настороженно спросил:

– Ты о чем?

Федор, возмущенный недогадливостью друга, ответил:

– Как о чем? Ведь он переодел всю армию во вражескую форму прусского образца, убрав форму Петра Великого. Се прямое оскорбление!

– Так ведь он наш император! Его воля, – вмешался самый младший из них, Владимир Орлов, прибывший на днях из деревни в гости к братьям.

– Какая еще воля? Помолчал бы, малец!

– А как же присяга царю? – не унимался брат, от волнения заливаясь румянцем.

– Как же при-ся-га? – передразнил его Григорий, раздраженно запустив пятерню в свои и без того разлохмаченные кудри.

– Как же верой и правдой не послужить? – сверкнув глазами, с издевкой переспросил Алексей. – Так разве ж он русский батюшка, когда не любит все русское и почитает все прусское? Пусть убирается в свою Голштинию!

– Нет ему прощения за одно то, что отдал пруссакам завоеванные русской кровью земли. Так он ценит нашу кровь? И Семеновский, и Измайловский, и Преображенский полки спрашивают – зачем им такой царь?

Григорий подмигнул Владимиру, коего от таких крамольных разговоров охватила оторопь, и объявил:

– А вместо него посадим на трон его жену. Она благоразумней, даром, что немка – зато Россию любит паче своей Пруссии.

Петр Пассек удивленно переводил взгляд с одного Орлова на другого.

– Вы что, братцы, серьезно так порешили? – спросил он, сглотнув подкативший к горлу комок.

– А у тебя есть предложение лучше? Кого вместо голштинца Петра предлагаешь поставить? Излагай!

Пассек покрутил головой, растерянно пожал плечами.

– Сохрани меня Боже! Ничего крамольного я не предлагаю.

– Крамольного! Где ж ты видишь крамолу? Знаю, что ты можешь предложить – терпеть подобные надругательства и дальше.

– Нет, отчего же? – беспокойно заерзал тот на стуле.

Григорий гнул свое:

– Тем временем он избавится от своей законной жены, кою уже принародно дурой обзывает, женится на Катьке Воронцовой. Она, говорят, уже брюхата от него.

– Интересно, кого родят два уродца? – нехорошо усмехнулся Алексей Орлов. При сем шрам на щеке его густо покраснел.

– Она брюхата? – подскочил на стуле Пассек. – Ну, сие уже слишком! Посмешище на весь мир!

– А я о чем толкую? – воскликнул Григорий. Поднявшись со своего места, он приобнял за плечи Пассека и стоявшего рядом Федора. – Решаемся, ребятушки, – сказал он заговорщическим тоном, пригнувшись и подавшись вперед так, что голова его нависла чуть ли не посередине стола. – Пора скинуть неудачного государя с престола, иначе пропала наша Россея-матушка на долгие лета!

Все переглянулись. Григорий остановил взгляд на младшем брате.

– А ты, юнец, – строго обратился он к совершенно огорошенному Владимиру, – не сиди с открытым ртом. Смотри: нигде не проболтайся. Скоро мы тебя отправим в Брюссель, аль еще куда – учиться.

Алексей подхватил Владимира под локоть и подошел к остальным. Обняв всех своими ручищами, предложил дрогнувшим голосом:

– Давайте поклянемся, что друг друга не предадим, и дело наше святое за-ради отечества родимого доведем до конца.

С секунду они смотрели друг на друга. Клятву за Алексеем повторили в один голос.

* * *

Наступил июнь. В июле Петр хотел уже вести военные действия в Дании. Императрица, как и многие другие, догадывалась: не токмо Дания стояла в планах нового императора. Главной целью Петра Федоровича было сломить строптивость гвардейских полков там, на полях битвы, оставив в то же самое время в столице хозяйничать войска своих голштинцев – сберегая им жизнь с целью потом сделать их своей личной охраной.

Елизавета Романовна, фаворитка императора, токмо получившая из рук государя ленту Святой Екатерины, беззаботно поигрывала веером и, сидя на канапе, рассматривала новую картину, подарок ее брата Семена, недавно получившего от государя новый чин. Петр Федорович находился в ее покоях. Вдруг вспомнив о чем-то, Елизавета отставила веер:

– Ты знаешь, что армия ропщет на тебя? – спросила она жестко.

– Что такое, сердце мое? – весело отозвался Петр Федорович.

Он был в новом щеголеватом камзоле светлого тона, который ему весьма нравился. В сей момент он играл на скрипке музыку из новой пиесы, кою разыгрывали нынче вечером, а потому пребывал в хорошем настроении.

– Ты прекратил войну с Пруссией, приказал войскам вернуться в Россию, заключил мир со своим любимым Фридрихом, отказался от завоеваний недавней войны.

Петр, аккуратно положив на стол скрипку, обнял любовницу за плечи и вкрадчиво, очень четко выговаривая слова, сказал:

– Романовна, дорогая моя, не обращай внимания. Я знаю, что происходит в моем государстве. Кто умеет уживаться с русскими, тот может быть уверен в них, милая моя. Не беспокойся! Многим много чего не нравится, и наипаче – мое желание идти на Данию. А я ни на что не посмотрю, а свое себе возверну. Тебя же, Лизонька, радость моя, нынче хочу порадовать приятным зрелищем.

– И что за приятность ожидает меня, мой государь?

Император выдержал паузу, потом заявил:

– Новая презадорнейшая пиеса. Билеты на сию пиесу я раздаю всем сам. Вот тебе особливый, нумер первый, – сказал император, гордо протягивая своей фаворитке узенький синий билет.

Воронцова с поклоном приняла его, манерно сделав реверанс.

– Я крайне польщена, Ваше Величество. Значит ли, что я буду сидеть рядом с самим императором? – спросила она, с улыбкой разглядывая билет.

– Ужель вы могли усомниться, драгоценная моя?

Петр подошел к ней чуть сбоку, нежно взял ее под пухлый локоток, поцеловал в плечо. Лизавета резво развернулась и, ухватив его ладонь, звучно чмокнула.

– Что же за представление будет?

– Ах, дорогая, не будем опережать события, да и времени нет совсем. Надо поторопиться распространить билеты. Жду вас нынче вечером, в пять.

Скорый на подъем Петр был уже в дверях. Весело махнув рукой, он исчез, пусть фаворитке и не хотелось его отпускать.

Днем 26-го июня Петр Федорович давал большой обед в новой японской зале. Затем все прошли к одному из рукотворных прудов, где началось представление. Ничего особливо интересного – сражались марионетки на двух маленьких галерах, – но император находил в оном огромное удовольствие. Еле высиживали пиесу сию пригнанные сюда гвардейские полки, такожде, как и его голштинцы. Потом все смотрели совершенно постную комедию под музыку неизменной скрипки императора. Ювелир Позье, недавно заменивший опального Бернарди, оказался рядом с грустной императрицей Екатериной Алексеевной, одетой в траурное, но необычайно изысканное платье. Она сказала ювелиру, что принадлежащий ей орден Святой Екатерины сломался, и надобно его подчинить.

– Хорошо, Ваше Величество, я исправлю его, когда пожелаете.

– Я пришлю его вам на днях.

– Но ведь Лизавета Воронцова, Ваше Величество, – Позье кивнул в сторону фаворитки императора, – коей император пожаловал вчера орден Святой Екатерины, завтра должна явиться на прием в голубой ленте, а у вас подобной не будет. Не станет ли сие вызовом?

– Хорошо, – кивнула императрица, – приезжайте за ним завтра утром в Петергоф, я буду там.

– В точности в восемь утра, Ваше Величество, я буду в Петергофе.

* * *

Среди царедворцев, сановников, вельмож и, особливо, гвардейцев было неспокойно. Уже шесть месяцев, как замышлялось восшествие Екатерины на престол. Орловы планомерно вовлекали все больше армейских людей в свой заговор, объясняя солдатам о благе, кое наступит в стране, коли на престоле воцарится Екатерина. Один из солдат, коего переманивал Алексей Орлов, гренадер Стволов, потребовал знака от императрицы, дабы убедиться в действительности заговора. Ему пообещали, что, ежели он будет стоять на ее дороге во время прогулки по парку императорского дворца, то Ея Величество даст ему облобызать свою руку. Екатерина легко согласилась на оное, понеже ничем не рисковала. Алексей Орлов сказывал потом, что солдат остался весьма растроган.

Постепенно заговор ширился.

Государь Петр Федорович находился в непонятном состоянии – сей царь, казалось, на самом деле был без царя в голове. Он словно отказывался пользоваться рассудком, идя во всем напролом: хотел сломить гвардию – и для того вел ее в поход; хотел переменить веру; хотел жениться на Елизавете Воронцовой, а жену заключить в тюрьму. Император стал до такой степени несдержан, что все чаще дело доходило до кулачной расправы с лицами его свиты, даже с высокими сановниками, близкими друзьями и верными слугами. Князь Нарышкин, Мельгунов, статс-секретарь Волков и даже любезный его сердцу Гудович подвергались поочередно оскорблениям, причем неоднократно. Петр полагал свое поведение обычной нормой обращения императора со своими подданными: ну подумаешь, почудил государь, так разве ж можно на него обижаться?

Екатерина в то же самое время, напротив, являла собой образец благоразумия и обходительности. В противоположность грубости мужа, от коей ей самой приходилось страдать, она держала себя с таковым достоинством, что невольно вызывала всеобщее уважение.

После родов значительно потеряв вес, она хорошела не по дням, а по часам, получая частые восхищенные комплименты. Она старалась выглядеть рядом с Григорием Орловым неотразимой, как когда-то решила для себя. Но что же ожидало ее дальше, в будущем? Того она сама доподлинно не представляла, пусть и прекрасно понимала, что Петр Федорович не оставит мысли расправиться с ней. И посему, стало быть, ей надобно было принять решительные контрмеры.

Император Петр не только не скрывал своей связи с Воронцовой, но и, как докладывали Екатерине, не раз высказывал намерение оставить постылую супругу. По столице ползли слухи о секретной подготовке некоей уютной кельи в Шлиссельбургской крепости, неподалеку от тюрьмы Ивана Антоновича. Сие ужасало императрицу. Друзья Екатерины предлагали не сидеть сложа руки, а, пользуясь всеобщей ненавистью к императору Петру, свергнуть его и заточить в каземат, дабы самой править как самодержице али как регентше при малолетнем императоре Павле.

Наступило лето – время, когда армия и гвардия должны были вскоре садиться на суда и отправляться на войну с Данией. Российский император возжелал отомстить датчанам за шестидесятилетней давности аннексию части Голштинского герцогства. Вестимо, оная война не пользовалась популярностью среди солдат, как и прусские мундиры, в которые их облачили. Словом, Екатерина знала, что она не одинока, и верные друзья последуют за ней без колебаний – стоило лишь дать разрешение Орлову и его братьям. Окромя того, отдельно от Орловых Екатерина обсуждала вариант переворота с влиятельнейшими сановниками – командиром Измайловского полка, графом Кириллом Разумовским, а такожде воспитателем наследника – Никитой Паниным. Активно продвигавшая идею переворота, Дашкова открылась графу Никите Панину и его племяннику, генералу князю Репнину. К заговору примкнул возвратившийся в Петербург с театра военных действий генерал князь Михаил Никитич Волконский. После того как на обеде в честь подписания мира с Пруссией император оскорбил ее, Екатерина Алексеевна начала расширять круг заговорщиков. Орловы и Дашковы втянули в заговор еще нескольких гвардейских офицеров: преображенцев капитанов Пассека, Баскакова, Бредихина, Черткова, поручика князя Барятинского, конногвардейца, секунд-ротмистра Хитрово, премьер-майора Рославлева и других.

Многие заговорщики были связаны друг с другом родством – Дашковы, Орловы, Барятинские и Репнины. Кроме военных, в заговор вовлекли директора Академии наук Григория Николаевича Теплова и всеми уважаемого архиепископа Новгородского и Великолуцкого Димитрия.

В то время как заговор зрел и набирал силу, Петр Федорович и в ус не дул, держался по-прежнему легкомысленно и безалаберно. Как говаривала про своего крестного отца княгиня Дашкова: «Поутру, у себя в Ораниенбауме, был первым капралом на вахтпараде, затем плотно обедал, выпивал хорошего бургундского вина, проводил вечер со своей фавориткой, любимым чернокожим мальчиком-прислужником Нарциссом, шутами и несколькими дамами».

Ничего не ведающий и ни о чем не подозревающий император не понимал, насколько обстановка накалилась. Пассек даже просил у Екатерины согласия на убийство Петра. Он и Баскаков хотели подстеречь его, вооружившись кинжалами, около домика Петра Великого в парке на правом берегу Невы, на Петровской набережной, где император любил вечерами прогуливаться с Елизаветой Воронцовой. Часто Петр оставался там ночевать с ней. Однажды ночью Дашкову разбудил ее взволнованный троюродный брат, князь генерал Петр Репнин, сообщивший, что был у императора, и при нем император Петр наградил Елизавету Воронцову орденом Святой Екатерины. До сих пор сим орденом награждались токмо особы императорской фамилии и иностранные принцессы, а поскольку Елизавета Воронцова иностранной принцессой не являлась, то напрашивалось предположение, что она вскоре займет место в императорской фамилии. Поелику князь Репнин немедля, боясь быстрого разворота событий, сообщил об оном своей кузине. Дашкова, не мешкая, собрала у себя Репниных, Разумовского, Панина, дабы обсудить последующие действия.

Все оные люди были готовы поддержать императрицу в любой момент. Но, как бывает в подобных случаях, решиться на такое отчаянное дело как переворот оказалось трудно. Екатерина боялась высоко взлететь, да низко упасть. Она, вестимо, знала, что тайные замыслы ее друзей должны прийти к желаемой цели – к свержению императора, подобного тому, кое привело цесаревну Елизавету Петровну к престолу. Она понимала и то, как оный шаг опасен, и каковые препятствия могут вдруг обнаружиться в самый важный момент. В противовес Григорию Орлову, Екатерина упрямо настаивала: надобно выждать подходящего момента. Григорий же, зная намерение Петра Федоровича расправиться с женой, стоял за арест его в спальне и заключение в Петропавловскую крепость. Екатерина Алексеевна ожидала, когда безумства мужа вызовут уже полное его неприятие и приведут к положению, когда у него не останется достойных сподвижников. Тогда она сможет начать действовать. Но пока Екатерина, как доверительно она делилась с княгиней Дашковой, всецело полагалась на Бога. Ей и не оставалось, впрочем, ничего другого. Однако императрица, еще ничем не решаясь руководить, все же имела намерение рано или поздно обратиться к тем, кто хотел спасти ее. Екатерина понимала, что сильна своей твердой волей, крепким запасом терпения и умением выждать нужного момента.

Император Петр Федорович уехал в Ораниенбаум повеселиться, приказав Екатерине Алексеевне с сыном оставаться в Петергофе. Петр выехал из Петербурга в Ораниенбаум еще за четыре дня до своих именин. За два дня до отъезда из столицы он дал ужин на пятьсот персон, после коего был устроен великолепный фейерверк – вновь в честь мира с Пруссией. На следующий день новые празднества и банкеты продолжались в Ораниенбауме в более интимном кругу. В своей летней резиденции Петр должон был оставаться недолго: вскоре он намеревался отправиться к армии в Померанию, откуда собирался произвести набег на датчан в ожидании более широкого поля битвы, куда бы его призвал его новый союзник, король Фридрих Второй, и где, вестимо, он смог бы прославить свое имя. Петр рассчитывал отбыть из России морем в конце июля. Флот не вполне был готов к плаванию. Болезни сильно сократили наличный состав матросов. Но сие Петра не смущало: он подписал указ о том, дабы больные матросы поскорее выздоровели. Такожде император Петр приказал корпусу Захара Чернышева, который совсем недавно брал Берлин, идти в Австрию и стать там под начало прусского командования для совместной борьбы против австрийцев – вчерашних союзников России. Многие офицеры возмущались подобным положением дел, тем паче, что весь сыр-бор происходил из нелепого желания их императора воевать за кусок болота, крохотный клочок приграничной территории с Шлезвигом.

Воинственные замыслы Петра тревожили тех немногих друзей, коих он имел. На самом деле было совершенно неблагоразумным с его стороны покидать столицу и страну, не успев еще укрепить свой престол и даже короноваться. Фридрих особенно настаивал на последнем, понеже в такой стране, как Россия, коронация имела огромное значение. Но Петр никого не хотел слушать. Он говаривал: «Кто умеет уживаться с русскими, может быть уверен в них». Думая, что обладает сим умением, он не спешил отправляться в Москву возложить на свою голову царский венец.

Такожде он был убежден и в том, что держит в руках всех внутренних врагов и предполагаемых участников заговора, о коем получил сведения в начале июня. Один из близких его людей, поручик Перфильев, указал ему на Орловых и взялся выслеживать троих братьев, дабы уличить их в преступных намерениях, но прозорливые Орловы заподозрили в нем изменника и сумели усыпить его бдительность.

Мир с Пруссией, война с Австрией и Данией, намерение императора Петра отправить в Данию гвардейские полки – все сие возмутило гвардейцев, посему они были готовы свергнуть своего императора.

Главным руководителем готовившегося заговора выступила сама императрица Екатерина. Штаб-квартирой заговорщиков стал дом банкира Кнутцена, находившийся неподалеку от Зимнего дворца, где квартировал Григорий Орлов. К нему часто наведывались Алексей и Федор, служившие в Преображенском и Семеновском полках. Каждый из них тайно агитировал солдат и офицеров своего полка в пользу Екатерины, распространяя слухи, будто благодетельницей России способна стать токмо она, а ее муж – ненавистник гвардии и всего русского народа. Рассказы оные подкреплялись небольшими безвозвратными денежными субсидиями, которые Алексей и Федор давали гвардейцам от имени Екатерины.

О происхождении денег, окромя тех, что Григорий брал из казны, братья ничего не знали. Екатерина же получила их, через своего агента, от английского купца Фельтена. Англичане расщедрились: предоставленный ей кредит составлял сто тысяч рублев.

Наиболее расположенным в пользу Екатерины оказался третий лейб-гвардейский полк – Измайловский, где служили пять офицеров, вовлеченных в заговор с первых его дней.

Активным участником заговора стал капитан гвардии князь Михаил Дашков. За ним стоял его дядя по матери – Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла.

Панин не оставлял увлекавшей его идеи о создании регентского совета во главе с Екатериной для управления государством после свержения императора Петра. Беспокоясь за судьбу своего семилетнего воспитанника, Панин понимал, что ежели Екатерина попадет в крепостной каземат, то рядом с ней окажется и Павел – Петр не считал его своим сыном.

24-го июня Петр осмотрел наконец достроенную потешную крепость Петерштадт и остался доволен. Ему понравилось все: и отделка в картинной галерее внутри дворца крепости, и китайская комната, и его рабочий кабинет. Днем состоялся обед в честь окончания строительства, в коем приняли участие пятнадцать приближенных императора. Петр рвался поскорее отправиться в военный поход в Данию, отвоевывать свою Голштинию, но близились его именины, и Елизавета Романовна непременно хотела их провести вместе с ним. После маскерада в Ораниенбауме, 26-го июня, император, отоспавшись, отправился вместе со своей свитой в Гостилицы, где граф Разумовский Алексей Григорьевич давал в их честь великолепный праздник. Оттуда через два дня Петр Федорович направился в Петергоф, прихватив Разумовских.

Император находился в самом благодушном настроении. В Петергофе, в Монплезире, в день его тезоименитства, 28-го июня, в праздник святых Петра и Павла, его должна была ожидать Екатерина с большим праздничным обедом. По дороге кортеж остановил какой-то дворянин, переодетый крестьянином, и поведал о странных событиях в столице. Петр не поверил, но остальные забеспокоились. Гудович и заметно побледневший Брокдорф забили тревогу, но Петр токмо посмеялся над ними. Каково же было его удивление, когда он нашел дворец, где жила его законная супруга, пустым. Петр не поверил своим глазам. Даже не поленился и заглянул под кровать. Слуги поведали, что императрица потаенно уехала в Петербург еще в шесть часов утра. У Петра тревожно запульсировала в висках кровь, в голове пронеслись тысячи причин ее отсутствия. Верить во что-то серьезное ему не хотелось. Тут же арестовали Алексея Разумовского и дочерей Кирилла Разумовского. Дамы сбились в группку, опасливо оглядываясь, и перешептывались. Елизавета Романовна держалась рядом, но вопросов не задавала. Вид у нее был подавленный и растерянный. Якоб Штелин удрученно посматривал на императора, своего бывшего подопечного. Старый фельдмаршал Миних, герой Полтавской битвы, с тростью в руке, вытянув губы ниточкой, размышлял в сторонке о дальнейших возможных действиях государя. Остальные стояли рядом в напряженном молчании и ждали распоряжений. Петр выглядел смертельно бледным, губы пересохли и стали как будто тоньше.

27-го июня в войсках распространился слух, будто императрица Екатерина Алексеевна арестована. Солдаты заволновались. Один из них сообщил капитану Петру Богдановичу Пассеку, что она погибла. Несмотря на то, что тот уверял его об обратном, обеспокоенный солдат обратился к майору Измайлову, непосвященному в заговор. Майор, недолго думая, велел арестовать капитана Пассека за то, что тот не донес о солдате, обратившемся к нему. В ту же ночь император Петр получил об оном инциденте рапорт в Ораниенбауме. Узнав об аресте Пассека, братья Орловы испугались, но не растерялись, решив, что настал как раз тот самый случай, когда должна решиться судьба России, императрицы и ее сподвижников. Алексея Орлова послали за Екатериной Алексеевной в Петергоф. Григорий же с Федором взялись оповестить остальных заговорщиков о скором прибытии императрицы.

Оный день прошел очень тревожно для Екатерины, так как ей сообщили о волнениях в гвардии. Она ведала, что фаворит ее с братьями основательно подготовили своих товарищей-гвардейцев к перевороту: в тайну было посвящено до сорока офицеров и около десяти тысяч солдат. Доселе не нашлось ни одного предателя во всех четырех отдельных полках, чьи начальники созывались на совещания, коими руководили братья Орловы. Знали обо всем гетман Кирилл Разумовский, Волконский и Никита Панин. Перед сном Екатерина думала о сломанной пряжке, кою надобно было отдать Позье. Долго беспокоили ее и другие тревожные мысли, но к шести утра следующего дня она спокойно спала, когда вдруг ее кто-то настойчиво тряхнул. Открыв мутные от сна глаза, она увидела Алексея Орлова.

– Пора вам вставать, Ваше Величество! Все готово, дабы вас провозгласить.

От неожиданности вздрогнув, Екатерина села в постели.

– Что случилось, Алексей Григорьевич?

– Петр Пассек арестован. Вуде его станут пытать, он не выдержит, выдаст всех, поелику – промедление смерти подобно.

Императрица в одну секунду оценила важность положения.

– Хорошо, через минуту я буду готова, – сказала она мгновенно пересохшими губами.

Орлов понятливо кивнул головой.

– Жду вас у ворот с каретой.

Алексей вышел, а Екатерина, бросив взгляд на нарядное платье, приготовленное для нынешнего праздника, оделась в простую темную робу. Как можно скорее, не делая туалета, скорым шагом прошла к выходу вместе с Шаргородской и Шкуриным. Они сели в карету, кою Алехан Орлов подал почему-то с большой задержкой – так что им пришлось изрядно поволноваться. Впоследствии она так и не узнала, что явилось причиной его опоздания, но догадывалась, что Орлов сам пребывал в растерянности и нерешительности, и сделав первый шаг, он запнулся на втором – но все же решился довершить его. Екатерина токмо лишь попеняла ему, что за потерянное время она успела бы сделать себе туалет и прическу. На ее удачу, через несколько верст им на пути попалась повозка с ее парикмахером. В пяти верстах от города их встретил Григорий Орлов с князем Федором Барятинским. Лошади выбились из сил, и Екатерина пересела в одноколку к Орлову. Сам Барятинский встал на подножку, остальным пришлось остаться.

Прибыв в Измайловский полк, они встретили там всего двенадцать человек и барабанщика, забившего тревогу. Екатерина чувствовала, как дрожат ее ноги и руки, как немеют губы и стянутые парикмахером волосы стягиваются еще сильнее. Пульс на виске отчаянно забил, голову словно объяло пламенем. Дабы скрыть растерянность в глазах, Екатерина слегка прикрыла веки. Иногда поднимала их, оглядывая Орловых и остальных, кто был с нею. Хотелось цепко ухватиться за рукав Григория и никогда не выпускать его. Барабан бил тревогу, и чрез минуту сбежались солдаты. Неожиданно для императрицы они стали ее обнимать, целовать ноги, руки, платье, называя спасительницей и подобными словами. Два офицера скоренько привели под руки полкового священника с крестом. Без промедления солдаты и офицеры принесли ей присягу. Все происходило как в полусне. Екатерина улыбалась, отвечала на вопросы Григория и Алексея, но продолжала ощущать себя в какой-то степени одеревеневшей. Она наблюдала происходящее как бы со стороны. Как будто не с ней все происходило, как будто сие было пиесой, кою она раньше не видела.

Затем Орловы провели ее к карете – ехать в Семеновский полк. По дороге Григорий сумел привести ее в себя, объяснив, что от ее активности и действий ныне зависит, быть или не быть ей императрицей государства Российского. Екатерина пообещала взять себя в руки.

Знаменитый гвардейский полк вышел навстречу императрице с многократными криками «Vivat!». Оттуда все направились в Казанскую церковь, куда уже подошел Преображенский полк, считавшийся любимым полком императора Петра. Они мощно и многоголосно восхваляли ее. Один из офицеров-гвардейцев выкрикнул:

– Прости нас, матушка-государыня, за то, что явились последними: наши офицеры задержали нас! Четверых из них мы приводим к вам арестованными – показать вам наше усердие.

Офицер говорил так искренне и проникновенно, что после его слов Екатерина, наконец, избавилась от своего странного состояния.

Милостиво улыбнувшись ему, она поклонилась преображенцам.

В Преображенском полку под арестом находился Петр Пассек. Он не поверил гвардейцам, пришедшим его освободить, понеже решил, что сие – хитрая инсценировка, а на самом деле его выпускают, чтоб проследить, к кому он пойдет, а затем выявить и других, связанных с ним, участников заговора, так что покидать гауптвахту он отказался.

Конная гвардия (среди коей находился друг Орловых – Федор Хитрово), ненавидевшая своего начальника, принца Георга Голштинского, встала между садом гетмана Разумовского и Казанской церковью. Среди прочих присутствовали адмирал Талызин, генерал-аншеф князь Волконский, графы Разумовский, Брюс, Строганов.

Последними принесли присягу артиллеристы.

К утру Екатерина, окруженная десятитысячной толпой солдат и офицеров, подъехала к Казанскому собору, куда Никита Панин привез ее сына, цесаревича Павла. У собора столпились жители Петербурга – чиновники, духовенство, ремесленники, мещане, купцы. Над толпой витал дух стихийного единения. Народ приветствовал Екатерину. На глазах у всех людей архиепископ Новгородский и Великолуцкий Дмитрий провозгласил Екатерину самодержавной императрицей, а Павла – наследником престола.

По приказу Орловых солдаты окружили собор. Случаев противодействия перевороту почти не было. Один полк – под руководством Семена Воронцова – воспротивился, ибо Семен не хотел последствий для своей сестры, которая находилась при императоре. Его поддержал майор Воейков. Их люди подошли, готовые пойти в рукопашную с остальными войсками. Сердце Екатерины затрепетало. Она переглянулась со стоявшим рядом побледневшим Разумовским. Но в сей день ангел-хранитель не оставлял ее ни на минуту: один из солдат Воронцова крикнул: «Ура! Да здравствует императрица!» – и все солдаты как по мановению руки бросились друг к другу и начали обниматься. Семена Романовича Воронцова арестовали – вместе с некоторыми другим офицерами.

После оной сцены Екатерина возвратилась в Зимний дворец и начала диктовать манифесты. В первом из них, от 28-го июня 1762-го года, говорилось, что Петр Третий поставил под угрозу само существование государства и православной церкви, «унизил честь Отчизны, возведенную на высокую степень своим победоносным оружием».

Однако Кирилл Разумовский и Алексей Орлов настояли на срочной отправке войск к Ораниенбауму, поскольку Петр Федорович оставался там – в окружении любимых им голштинцев. С ним находился верный и храбрый фельдмаршал Христофор Миних. Надобно было прежде всего ликвидировать сию опасность, а затем уже приниматься за государственные дела. Отложив диктовку, императрица Екатерина вышла навстречу духовенству, прибывшему во дворец для совершения обряда миропомазания. Перед тем священники медленно и торжественно прошли по площади, на коей ровными шеренгами уже стояли тысячи солдат и офицеров при оружии и в полной амуниции.

После миропомазания государыня Екатерина Алексеевна вышла на Дворцовую площадь. Гвардейцы с императрицей еще не отправились в дорогу, как в Зимний дворец прибыл канцлер Михаил Воронцов, коему велено было императором Петром испросить императрицу, по какой причине она не в Петергофе. Канцлеру все объяснили, и он, к удивлению Екатерины, без заминки принес ей присягу. То же произошло с прибывшими от императора чуть позже графом Иваном Шуваловым и князем Трубецким. Странно было Екатерине: все они принесли присягу безо всякого сопротивления. Печально известный бывший Великий инквизитор Александр Иванович Шувалов пытался убедить гвардейцев сохранить верность Петру, однако, поняв бесполезность своих попыток, бросился к ногам императрицы, моля ее о милости. Екатерина пожалела ненавистного Шувалова. Разослав курьеров и приняв все меры предосторожности, около десяти часов вечера новопровозглашенная государыня изъявила желание надеть на себя одежду поудобнее. Рядом с ней находился молодой гвардеец Талызин в форме Преображенского полка. Их комплекция была схожа, и он с превеликой радостью предложил Екатерине свой мундир. Вернувшись во дворец, она переоделась, распустила под треуголкой свои длинные локоны. На Дворцовой площади ей подвели под узды ее серого Брильянта под красным седлом, шитым золотым орнаментом. Когда она, в гвардейском мундире с голубой лентой ордена Святого Андрея Первозванного, легко вскочила на коня и, привстав, уперлась на серебряные стремена серебряными же шпорами и приветственно помахала войску, все затаили дыхание. Императрица Екатерина была воистину неотразима. Громогласное «Vivat!» прогремело десятки раз.

Екатерина взялась за поводья. Ей подали шпагу, но на ней не оказалось темляка. Она оглянулась в поисках помощи. В ту же минуту один из гвардейцев подлетел к ней на лошади, снял со своей шпаги темляк и с поклоном подал ей. Императрица, с улыбкой окинув взглядом его мощную фигуру, отметила правильные черты лица и пышную шевелюру, прекрасно заменявшую парик, и сказала:

– Благодарю вас…

– Вахмистр Григорий Потемкин, – представился гвардеец. – Рад служить вам, государыня-матушка!

– Посмотрите, Григорий Григорьевич, какие роскошные волосы у сего вахмистра, лучше даже, чем мои! – весело заметила она подъехавшему Орлову.

Екатерина навесила темляк Потемкина на свою шпагу и пустила коня вперед, но лошадь вахмистра не отходила от коня императрицы, положив голову ему на шею. Потемкин, пришпорив свою лошадь, дал возможность новоиспеченной государыне двинуться вперед. Как раз в тот момент появилась, наконец, ее восторженная подруга – Екатерина Романовна Дашкова. Начало событий оного дня она проспала, пусть и приложила немало усилий в подготовке свержения императора Петра Третьего. Узнав от своих людей о событиях в городе, она примчалась поддержать любимую подругу. Они обнялись. Императрица тут же передала Дашковой орден Святой Екатерины, пожаловав ее в статс-дамы. Екатерина Романовна поздравила императрицу с восшествием на престол. Не мешкая, княгиня Воронцова также переоделась в гвардейский мундир, который для нее снял с себя молодой офицер Пушкин. Сев на его коня, она пристроилась рядом с императрицей. Солдатские и офицерские взгляды сопровождали их обеих всю дорогу.

По совету Кирилла Григорьевича Разумовского, императрица Екатерина велела объявить себя полковником всех четырех полков, что снова вызвало искренний восторг и крики радости среди солдат. Она оглядывала внимательным взглядом солдат и гвардейцев, которые сбрасывали с себя ненавистные прусские мундиры и переодевались в старые, привезенные на подводах со складов, темно-зеленые просторные петровские мундиры. Екатерина объехала выстроившиеся на площади полки и приказала им пройти мимо фасада дворца, сама же вернулась в Зимний дворец. Распахнув окно, она высоко подняла бокал вина. Она даже немного пожалела, что таковой момент в ее жизни более не повторится. Дашкова, стоявшая рядом, сказала, любуясь ею:

– Все в ваших руках, Ваше Величество Екатерина Алексеевна! Смело вперед – и все получится, как вы того желали!

Простояв с бокалом в руке несколько минут, дабы все видели, как она пьет за их успех и здоровье, Екатерина удалилась. Проходящие полки ревели «Ура!» и, весело разворачиваясь и перестраиваясь в походные колонны, направлялись к Петергофу. Екатерина распорядилась оставить несколько человек от каждого полка для охраны сына, оставленного под покровительством пятерых сенаторов в Зимнем дворце.

Площадь еще не опустела, когда Екатерина вновь вскочила на коня и, обогнав колонну, повела ее вперед. В нескольких верстах от города к колонне примкнул трехтысячный казачий полк. К ним присоединялись все новые роты, эскадроны и батальоны. На ночь войска разбили бивак, а изнеможенные императрица с Екатериной Дашковой заночевали в придорожной гостинице «Красный кабачок», улегшись валетом на втором этаже в единственной свободной кровати. Поднялись в пять утра и паки отправились в путь. По всем большим дорогам расставили пикеты, и время от времени императрице приводили лазутчиков. Предусмотрительный Алексей Григорьевич Орлов напомнил о Кронштадте, куда мог податься в случае опасности император. Срочно туда направили адмирала Талызина.

По пути, в Сергиевской пустыне, им встретился князь Александр Голицын с письмом от императора Петра с намерением отречься. Екатерина отпустила его без ответа. Ее беспокоило то, что она была совершенно не в курсе касательно происходящего в Кронштадте. Успел ли адмирал Талызин вовремя предупредить и привести к присяге гарнизон? Она не знала и не могла быть уверена в благополучном исходе.

Позже прибыл генерал Михаил Измайлов со льстивыми письмами от императора Петра. Узнав, что в Петербурге произошел переворот, он заметался между Петергофом, Ораниенбаумом и Кронштадтом, но обнаружил, что все пути перекрыты и решил капитулировать.

Видя, что императрица уже прочла письмо, Измайлов, придержав болтающийся палаш, бросился к ногам Екатерина и обратился к ней, подобострастно заглядывая в глаза:

– Ваше Величество, полагаете ли вы меня честным человеком?

«Странный вопрос», – подумала Екатерина.

– Да, – ответила она.

– Император предлагает отречься. Я вам доставлю самого Петра Федоровича после того, как он отречется – совершенно добровольно. Мне не составит труда избавить отечество от гражданской войны.

Екатерина с недоверием посмотрела ему в лицо.

– Что ж, генерал, возлагаю на вас оное поручение. Надеюсь, удача будет сопутствовать вам.

Измайлов отдал честь.

– Будет исполнено, Ваше Величество!

Вскочив на коня, он быстро скрылся из виду.

«Дай-то Бог обойтись без гражданской войны», – подумала императрица и мысленно перекрестила Измайлова. В висках стучало беспрестанно: «Настанет, настанет еще время, когда на меня все будут смотреть, как на спасительницу страны! Кто сравнится со мной в политическом такте и знании людей? Кто лучше меня сможет действовать последовательно и разумно? Кто? Мне токмо лишь надобно решиться на крайний шаг, последнюю меру. И пусть мне поможет моя решимость, проницательность и всемогущий Бог». Екатерина перекинулась парой слов с Орловым и Разумовским, скакавших рядом. Потом, пришпорив серого Брильянта, обогнала их и снова погрузилась в свои мысли.

«Тем паче, – размышляла она, – Петр остался один, с ним только лишь одна Воронцова и ее брат Семен. У Петра нет друзей, нет партии. Нет никакой программы – даже на шаг вперед. Нет у него и хоть каких-либо идей. А его фавориты Волков, Мельгунов, Глебов – ничтожно маленькая команда, кучка людей, с коими можно обойтись со снисхождением. Нет, не должно случиться гражданской войне, не бывать кровопролитию! Подобное начало царствования будет бесславным».

В Ораниенбаум, следом за генералом Измайловым, она отправила Григория Орлова и Григория Потемкина с отрядом гвардейцев, дабы акт об отречении был подписан в их присутствии.

* * *

Утром, получив ошеломляющее известие о захвате власти, после небольшой заминки старый фельдмаршал Миних посоветовал императору плыть из Петергофа в Кронштадт. Исчезновение императрицы парализовало Петра Федоровича, мгновенно почувствовавшего в оном конец для себя. Он не раз задумывался над чрезмерной терпеливостью своей жены по отношению к нему – с ее-то умом и смелостью. Он кожей ощущал, что рано или поздно она не выдержит и выкинет нечто из ряда вон выходящее, и вот тогда в ответ он рассчитается с ней за все! Разве мог он подумать, что она осмелится на переворот? И как ловко все устроила, шельма! Она недосягаема. Ах, коли б можно было все вернуть назад, хоть на денек!

Усталый, внутренне выпотрошенный, Петр Федорович вяло выслушал Миниха, но предпринимать ничего не захотел. Он плохо себя чувствовал и никак не мог поверить, что жена могла решиться на столь безрассудно смелые действия. Нет, он знал, что она на многое способна, но на предательство? Нет! Для него сие стало огромной неожиданностью. Он приказал своим голштинцам окопаться недалеко от Зверинца и принять бой, буде появятся мятежные войска. Но через время, узнав, что на Петергоф идет больше десятка тысяч гвардейцев, в десять вечера он приказал всем рассесться по шлюпкам и плыть в Кронштадт. Прибыли они туда в час ночи, но кронштадтцы не впустили их, понеже уже принесли присягу верности Екатерине, и грозили пушечной пальбой, ежели шлюпки приблизятся к крепости. Пришлось предельно изнуренным императору и его придворным возвращаться назад. Император валился с ног и желал одного: дабы его оставили в покое, пускай Миних и предлагал теперь двигаться на запад к войскам, ожидавшим императора для нападения на Данию. В три часа ночи Петр и его измученное окружение вернулись в Ораниенбаум, наводненный голштинцами. Петру было жаль своих верных солдат, и он, решив принять удар на себя, отправил их по квартирам. Сам прошел во дворец в свою любимую японскую залу. Там и застал его посланный Екатериной капитан гусарского отряда, Василий Суворов. Он прибыл туда одновременно с генералом Измайловым. Солдаты капитана собрали оружие, арестовали наиболее опасных офицеров, а сам Суворов возглавил работы в Ораниенбаумском дворце, где составлялась точная опись находившихся там денег и драгоценностей.

Суворов разделил солдат и унтер-офицеров-голштинцев на две части – уроженцев России и собственно голштинцев. Первых он привел к присяге, а вторых под конвоем отправил в Кронштадт, где их заключили в бастионы. Офицеров и генералов отпустили на их квартиры под честное слово.

Прежде чем к Петергофу подошли главные силы Екатерины, туда, в пять часов утра, примчался гусарский отряд под командованием Алексея Орлова. Голштинцев перед городом уже не осталось. Гусары Орлова увидели на окраинах Петергофа толпы крестьян, вооруженных вилами и косами, коих пригнали туда по приказу Петра Федоровича для борьбы с узурпаторшей Екатериной. Увидев скачущих на них во весь опор гусар с обнаженными палашами, крестьяне разбежались, и отряд Орлова беспрепятственно вошел в Петергоф.

Чуть позже утром того же дня двадцатитысячная армия Екатерины вступила в Петергоф. Город стоял пустым, понеже голштинцы Петра Третьего загодя отошли к Ораниенбауму.

Большой Петергофский дворец стал военным штабом. Десятки сановников и придворных, множество офицеров и генералов сновали по многочисленным комнатам и залам. Везде у дверей стояли часовые, по коридорам носились посыльные и курьеры. Стройную Екатерину Дашкову в гвардейском мундире узнавали и пропускали везде. Войдя в покои императрицы Екатерины Алексеевны, Екатерина Романовна осталась в крайнем удивлении: на диване лежал Григорий Орлов и вскрывал толстые пакеты. Подобные она видела в кабинете своего дяди канцлера и ведала, что они поступают из кабинета Его Императорского Величества. Дашкова спросила Орлова, чем он изволит заниматься. Тот ответил, что императрица повелела ему вскрыть их. Дашкова выразила сомнение в том, что Орлов что-нибудь поймет в оных бумагах, и подумала про себя, что здесь что-то не так.

Загнанный в угол, напуганный стремительным поворотом своей судьбы, император Петр Федорович, окруженный полуторатысячным гарнизоном голштинцев, и совершенно безразличной к нему свитой, отрекся от престола в Ораниенбауме безо всякого принуждения. Его привезли в Петергоф с Елизаветой Воронцовой, Гудовичем и Измайловым. Екатерина, бывшая там, приказала дать для охраны особы низвергнутого императора шесть офицеров и несколько солдат. В полдень 29-го июня, в день Петра и Павла, был дан обед для солдат, которые вдруг вообразили, что прибывший князь Никита Юрьевич Трубецкой задумал примирить супругов, чего они не желали допустить. Пришлось Екатерине, дабы разубедить их, посадить тучного Трубецкого в карету, а самой идти рядом, пока не обошла все войско.

К четырем часам дня Ораниенбаум был полностью под контролем императрицы. Всем руководил брат Никиты Панина, Петр Иванович Панин, к руке коего, улучшив минуту, бросился отрекшийся император, прося об одном: оставить при нем Елизавету Воронцову.

Низложенного императора Екатерина приказала вывезти в местечко, называемое Ропшей – живописную уединенную мызу в двадцати пяти верстах от Петергофа. Петра конвоировал отряд под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырех офицеров и несколько избранных людей. Они должны были оставаться там, пока ему не приготовят приличные комнаты в Шлиссельбурге и не расставят лошадей для него на всех станциях следования к месту пребывания. Фельдмаршал Миних между делом пошутил, что «ему никогда не приходилось жить при трех царях: один в Ропше, другой в Шлиссельбурге, а третья в Петербурге».

По приезду в Ропшу Петр Федорович почувствовал себя плохо. Страх вызвал у него понос, продолжавшийся три дня. Он чрезмерно напился в тот, оказавшийся последним, день своей жизни, так как понимал, что все кончено. Он получил испрошенную им скрипку и обезьянку, но не дождался ни арапчонка Нарцисса, ни Елизавету Воронцову. Охранники держали себя рядом с ним откровенно презрительно и много пили, стараясь освободиться от напряжения последних дней. Особливо изгалялся бывший его любимец, князь Федор Барятинский, коего он, как и многих других, унижал в последние дни своего царствования. Не отставал от него и Федька Волков. Мог ли Петр когда-либо даже представить, что отвергнув музыкальные вирши оного актеришки, обрел себе столь лютого врага! И Орловы смотрят на него злобным взглядом, особливо Федор Орлов. Кругом одни Федьки…

Император скривил лицо, вспомнив, как безобразно трусливо вел себя Брокдорф, всегда выставлявший себя близким и вернейшим другом, готовым жизнь отдать за своего государя. На поверку оказалось – нет у него друзей, кроме Андрея Гудовича, отказавшегося присягнуть Екатерине. А может, тот просто понадеялся, что все вернется на круги своя и он все-таки дождется для себя вожделенного гетманства? А друг его, Александр Голицын… Отвез письмо для Екатерины и не вернулся – сразу же присягнул ей. Император сидел за столом, безвольно опустив плечи, упершись головой о руку и размышлял. Мысли были отрывочные, бессмысленные. В голове пролетали картины прошлого. Момент, например, когда он дал добро императрице Елизавете на приглашение принцессы Ангальт-Цербстской. Зачем он не отказался тогда от нее? Ведь не лежала душа даже к ее портрету. Смалодушничал, не хотел перечить тетке – императрице.

Зачем он так безобразно к Екатерине относился всю их супружескую жизнь? Ужели токмо за то, что она столь явно превосходила его во всем? Теперь она даже отказывается подпустить его к себе, не хочет видеть его унижения. Из глаз Петра закапали слезы, он резко смахнул их, посмотрел на веселых своих стражей, распивающих красное вино. Перед ним тоже стоял полный кубок. Он опрокинул его в себя. Ему тут же его снова наполнили. Он выпил. Повел пьяными глазами вокруг себя и остановился на Федоре Орлове. Тот презрительно отвернулся. Петр перевел глаза на другого. Им оказался князь Федор Барятинский. Тот ему скорчил рожу. Выбивая под собой стул, поверженный император с трудом встал и, шатаясь, подошел к князю.

* * *

В десять часов вечера того же дня императрица отправилась с армией назад в столицу. На полдороге, устав и обессилев, она удалилась на дачу Куракина, где, скинув высокие ботфорты, бросилась, одетая, в постель. Проспав два с половиной часа, она снова пустились в путь. От Екатериненгофа императрица снова оседлала отдохнувшего Брильянта и двинулась дальше во главе Преображенского полка. Впереди шел один гусарский полк, затем ее конвой, состоявший из конной гвардии, за ним следовала она с Дашковой и некоторыми придворными. За императрицей шли гвардейские полки по старшинству и три полевых полка. В город государыня Екатерина Алексеевна въехала при бесчисленных криках радости, и так ехала до дворца, где ее ждали двор, Синод, ее сын и придворные.

Императрица Екатерина Вторая приказала отслужить молебен. Потом все, один за другим, подошли к ее ручке с поздравлениями. Все сии дни она почти не пила, не ела и не спала. Наконец, в пятницу вечером она легла в постель, но в полночь, токмо Екатерина уснула, капитан Петр Пассек вошел в ее спальню и разбудил ее. Вне себя от гнева, Екатерина спросила, еле сдерживая себя:

– В чем дело, капитан? Что случилось?

Взволнованный Пассек быстро доложил:

– Солдаты страшно напились. Один гусар, такожде пьяный, встал перед остальными и закричал: «К оружию! Тридцать тысяч пруссаков идут, хотят отнять у нас нашу государыню-матушку!».

– О Господи! – воскликнула негодующе императрица. – Ну и что?

– Тут же они схватились за оружие. Нынче идут сюда, дабы узнать о состоянии вашего здоровья. Говорят, мол, три часа они не видели вас, и пойдут спокойно домой, лишь увидев, что вы в благополучии.

– Боже мой! Чем же занято их начальство? Почему не приказали солдатам остановиться?

Петр Пассек, все более волнуясь, сообщил:

– Они не слушают ни своих начальников, ни даже Орловых.

Императрица раздраженно вздохнула, понимая, что необходимо одеться и показаться людям.

– Хорошо, подождите за дверью. Сейчас я выйду.

Снова пришлось Екатерине встать на ноги, одеться в гвардейскую форму, отправиться к солдатам и просить их впредь повиноваться своим офицерам, объясняя, что она такожде человек и не может не спать по три ночи. На сие гвардейцы пожелали государыне спокойной ночи и доброго здоровья и послушно пошли в казармы. Уходя, все оглядывались на ее карету, чем изрядно тронули новую государыню. На следующий день они прислали солдат с повинной, просили у императрицы прощения и очень сожалели, что разбудили ее.

Восемнадцатого июля, императрица, находясь в самом счастливом настроении, поехала в Сенат зачитать Манифест о событиях последних дней, которые привели ее к трону. Получив всяческие поздравления и заверения в верности, Екатерина вместе с Дашковой вернулась во дворец. Впереди у нее была встреча с придворными. Переодевшись, она собиралась уже выйти к поджидавшей ее Дашковой, когда в ее уборную ворвался Федор Барятинский весь в поту, в растрепанном запыленном камзоле. Примчавшись из Ропши в крайне возбужденном состоянии, князь привез императрице письмо от Алексея Орлова. Устное его сообщение о смерти императора Петра Федоровича, как-то не сразу дошло до нее. Отпустив Барятинского, она быстро распечатала письмо. Екатерина читала, и буквы поплыли у нее перед глазами. Тяжело опершись на подлокотник кресла, она присела. Княгиня Екатерина Находящаяся рядом княгиня Дашкова испуганно вскричала:

– Ваше Величество, Екатерина Алексеевна, на вас лица нет! Что случилось?

Екатерина медленно сложила лист. Она совершенно не представляла, как реагировать на известие о том, что император, ее законный супруг, мертв. Слезы текли по щекам сами собой, в то время как ум ее уже лихорадочно обдумывал происшедшее. С одной стороны, постылый супруг исчез из ее жизни, что вовсе неплохо, пусть смерти она ему отнюдь не желала. С другой стороны, ее волновало, как на оное посмотрит народ и дворянство. Окромя того – как сын воспримет сие известие?

Но пуще всего ее беспокоило, как оное отразится на начале ее царствования.

– Он убит! – всхлипнула Екатерина Алексеевна, закрывая руками лицо.

Романовна подскочила к императрице.

– Что? Что случилось?

Екатерина глазами указала на письмо.

Дашкова, схватив бумагу, зачитала вполголоса:

«Матушка, милосердная Государыня… Как мне изъяснить, описать, что случилось; не поверишь, верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка!.. Готов идти на смерть; но сам не знаю, как сия беда случилась. Погибли мы, коли не помилуешь. Матушка, нет его на свете. Но никто сего не думал, да и как нам задумать поднять руки на Государя… Но, Государыня, совершилось беда. Он заспорил за столом с князем Федором: не успели мы разнять их, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единаго виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть ради брата. Повинную тебе принес, и Свет не мил; прогневили тебя и погубили душу навек. По смерть ваш верный раб, Алексей Орлов».

На словах о смерти руки и ноги Екатерины задрожали. Она паки взяла письмо и медленно перечитала. Лицо покрылось смертельной бледностью.

– Императора больше нет… – прошептала Дашкова, глядя на императрицу. Но тут же собравшись с разбегающимися мыслями, спросила: – Что же делать нам?

Екатерина не отвечала.

– Все, – запричитала она вся в слезах, – погибла моя слава! Как я теперь в глаза людям буду смотреть?

– Ваше Величество, вы-то причем тут? Не вижу вашей малейшей вины.

– Ужели сие кому докажешь? – отвечала Екатерина, продолжая заливаться слезами. – Прошу вас, княгиня, ни слова никому о письме.

– Дорогая государыня моя, вестимо, никогда и никому, клянусь вам, – быстро пообещала Дашкова, целуя ей руки.

С горем пополам императрицу в тот день успокоило ее ближнее окружение – Григорий Орлов, Никита Панин, Лев Нарышкин и Александр Строганов.

Однако трудно ей было справиться со своими переживаниями. Вечером того же дня княгиня Дашкова паки приехала к Ея

Величеству. Лицо императрицы приобрело обычный покой, краснота в глазах прошла. Чтобы не начинать с места в карьер и не показать, что вопрос гибели императора столь сильно ее поразил, императрица Екатерина начала разговор с другого.

– Что же делать с твоей сестрицей, Лизаветой Романовной? – спросила Екатерина сразу, как они разместились друг против друга в креслах.

Дашкова смутилась:

– Жалко юную дурочку, – сказала она. – На самом деле она совершенно безвредна. Петр Федорович, покойный, – княгиня перекрестилась, – сбил ее с толку.

Екатерина выдала свое решение:

– Отдадим замуж в Москву, без разрешения выезжать в Петербург. Не желаю ее видеть!

Дашкова радостно кинулась к руке императрицы, самым счастливым голосом поблагодарила:

– Правильно, правильно, дорогая государыня, Екатерина Алексеевна, сие самое лучшее решение. Спасибо за великую милость.

Екатерина улыбнулась:

– Ну, сие решение дано мною токмо благодаря тому, что у нее имеется сестра, Екатерина Дашкова.

Княгиня начала твердить слова благодарности, но Екатерина Алексеевна принимала восторги несколько отстраненно. Глаза смотрели поверх, куда-то в сторону. Дашкова замолкла, затаила дыхание. Она знала Екатерину Алексеевну: в такие моменты отрешенности та решала важные вопросы.

– Екатерина Алексеевна, дорогая моя, не думайте о нем, прошу вас, – страстно принялась она увещевать ее, схватив за руку. – Все позади. Его более нет, что теперь можно изменить?

Екатерина поморщилась:

– Не так все просто, княгиня.

В дверь постучали. Екатерина с раздражением взглянула на нее.

– Войдите, – сказала она приветливым голосом.

Вошел Василий Григорьевич Шкурин. Дашкова отметила, что он уже облачился в новый камзол камергера императрицы. «Как она к нему милостива, – ревниво подумала Дашкова. – Ну, уж нет, я ее никому не отдам».

Камергер поклонился обеим и, подойдя к императрице, что-то прошептал. Екатерина кивнула и отпустила его.

Дашкова проводила его холодным взглядом. Хотела высказаться по поводу Шкурина, но императрица продолжила прерванный разговор.

– Не так-то все просто, Екатерина Романовна! Как его смерть представить народу?

Княгиня задумалась.

– А кто-нибудь знает, как оное произошло?

– Никто ничего не знает. Вся охрана перепилась вместе с императором. Никто ничего не помнит.

– Было вскрытие? – спросила княгиня Екатерина Романовна.

– Доктор Пульсен вскрывал: яда в желудке нет.

– Вы же как-то недавно упоминали, будто он мучился последние дни геморроидальными коликами. Вот вам и причина смерти.

– А что, можно разве умереть от оного? – удивилась Екатерина.

Дашкова глубокомысленно поморщилась.

– Не знаю. От всего можно умереть. Туда ему и дорога! Пусть он и крестный мой, но был препротивнейшим человеком.

Княгиня преданно заглянула в глаза подруги и обняла ее, поднявшись с кресла. Екатерина слегка отстранилась. Слезы потекли по щекам. Она быстро их стерла и сказала ровным голосом:

– Петр Федорович был ужасом для любой женщины. Как он относился ко мне, вы знаете паче других. Стыдно вспоминать его отношение к окружающим, к своему ближнему кругу – не говоря уж о солдатах.

– Да, я слышала, что он дрался даже с Левушкой Нарышкиным и с любимчиком своим, Мельгуновым.

– А его требование беспощадно бить плетьми провинившихся солдат? – Екатерина гневно смотрела перед собой. – И надо ж было додуматься переодеть русских солдат в прусские мундиры!

Екатерина Романовна тоже усмехнулась.

– Да, непостижимо, как ему в голову могло подобное прийти. Мы тут воюем с пруссаками, а он – нате вам, рядитесь в мундиры врага. – Княгиня поджала презрительно нижнюю губу. – Его поведение и действия рано или поздно привели бы к подобному концу.

– Да-а, и все случилось не поздно, а рано, – задумчиво протянула новая государыня. – Всего лишь через полгода его царствования.

Она в раздражении махнула рукой и отвернулась к окну, но тут же продолжила:

– Собрался даже реформировать русскую православную церковь, ее обряды, взяв за образец лютеранство. Мало ему было, что он отнял у монастырей земли!

– Насчет реформ в церкви он явно погорячился, – заметила Дашкова. – Народ тут же бы взбунтовался. Мыслится мне, что он все хотел в России переделать на прусский лад. А вы, Ваше Величество, без русской крови, а ведь паче русская, чем многие мы сами.

Екатерине сии слова были, аки мед. Она милостиво улыбнулась.

– Однако все-таки он умер православным, – сказала она и перекрестилась. – Царство ему небесное!

– Царство небесное, – перекрестившись, повторила за ней, Дашкова.

Тяжело вздохнув и посмотрев на подругу, императрица сказала:

– Надобно написать манифест по поводу его кончины. Что сказать там – не представляю.

Дашкова пристально посмотрела куда-то в пространство, поправила завиток на виске и решительно принялась излагать:

– А ничего и не надо выдумывать. Надо так и сказать народу про то, что желал изменить государственную религию, что хотел мира с Пруссией. Понятно, как народ сие примет – все ненавидят пруссаков. И оного хватит! Народ любит вас, Ваше Величество, а Петра Федоровича никогда не почитал.

– Я поговорю с Паниным, Орловыми, Разумовским и другими. Теплов подготовит текст. Он лучше всех умеет работать со словом. Посмотрим…

– Теплов? А я думала, Федор Волков вам более по душе. Мне сказывали, в Измайловском полку он взял чистый лист бумаги и зачитал ваш первый манифест. Все думали, будто он и вправду его читает.

Глаза Екатерины потеплели.

– О да, ему равных нет. Он феномен!

– Я слышала, будто он отказался от ордена Андрея Первозванного и даже от поста кабинет-министра, лишь бы токмо быть вхожим в ваши покои без доклада.

Екатерина впервые за день рассмеялась. Шлепнув веером по руке подруги, она спросила:

– И откуда вы таковые подробности знаете, Екатерина Романовна?

– Ах, Ваше Величество, чего только я не знаю! – но тут же пресекла себя. – Знаю, но не более вас, Екатерина Алексеевна. Да, кстати, Иван Иванович Шувалов паки прислал мне несколько новых книг.

Императрица отвела свой веселый, но цепкий взгляд.

– Любит тебя сей Шувалов. Книги присылает… Я же после всех наветов, что Шуваловы на ухо императрице Елизавете нашептывали, с трудом переношу их всех.

– Ваше Величество, милая моя, любимая! Он из них самый безобидный. Всем известно, как он Ломоносову покровительствует. Коли не он, Шумахер уже бы съел Михайло Васильевича.

Екатерина промолчала.

Постучав, вошли слуги, скользя по паркету, бесшумно поставили приборы с обедом и удалились. Екатерина пригласила подругу к низкому столику на гнутых ножках. Обе откушали. С минуту они переглядывались, потом императрица сказала с усмешкой:

– Меня теперь волнует, как Федор Григорьевич справится с представлением, кое готовит по программе, составленной Сумароковым и Херасковым.

Княгиня улыбнулась.

– Он умрет, но все сделает для вас, Ваше Величество!

– Ну уж, умрет! Федор Волков мне живой нужен.

– Да, – вспомнила Екатерина Романовна, – я вас хотела поблагодарить за поручика лейб-кирасирского полка, Пушкина Михаила Алексеевича. Он счастлив получить пожалованное вами заведование Мануфактурной коллегией.

Княгиня Дашкова обняла и поцеловала императрицу.

– Да, ваш Пушкин совсем как поручик лейб-гвардии Семеновского полка Александр Талызин, – заметила императрица. – Ни минуты не колеблясь, сняли с себя мундиры и отдали нам.

– Вот и награда за службу: теперь мой спаситель – камер-юнкер!

Императрица, ласково глядя на подругу, вдруг призналась:

– Княгиня, в день для меня и всей России, как я понимаю, судьбоносный, я поняла одно: русские люди – необыкновенный народ! Я приложу все свои усилия и всю свою жизнь положу для его блага.

Последние слова Екатерина Алексеевна произнесла дрогнувшим голосом. Дашкова, видя, как крупные слезы покатились из глаз императрицы, обняла ее и прослезилась сама.

Екатерина приложила пальцы к вискам, виновато посмотрела на подругу.

– Катенька, теперь мне надо прилечь, отдохнуть. Голова словно воспалена, не могу ни о чем думать.

Она поискала глазами на соседнем столе:

– Где же моя табакерка? Не знаю, как вы, но у меня головную боль как рукой снимает, стоит токмо понюхать ароматного табака.

Дашкова поднялась со своего места и легко нашла табакерку.

– Табак, Ваше Величество, многим помогает. Что-то происходит с кровью, видимо.

Она поправила прическу у зеркала.

– Я ухожу, Ваше Величество, вам надобно хорошенько отдохнуть. Прикажите не беспокоить вас, поспите подольше – и ваш ясный ум сумеет решить все первоочередные задачи. Я приеду к вам завтрева, ежели вы не против.

– До свидания, княгиня, – сказала Екатерина, поднимаясь из-за столика. – Буду рада увидеть вас, – произнесла она слабым голосом, – и вы правы, надобно быть сильной.

Дашкова энергично обняла подругу и, ободряюще улыбнувшись ей на прощанье, выскользнула из комнаты.

* * *

Императора Петра Федоровича похоронили десятого июля в Александро-Невской Лавре, там же, где три года назад похоронили их маленькую дочь Анну. Хотя приближенные настойчиво отговаривали, императрица Екатерина Алексеевна, отдавая последний долг законной супруги, тайно присутствовала на погребении. Ее удивило, что, кроме приглашенных на церемонию особ и голштинских офицеров, народу собралось изрядно: они заняли все пространство от монастырской рощи до Благовещенской церкви. Ей донесли, что народ дивится, отчего лицо упокоившегося императора столь черного цвета. Дескать, никак государь был удушен. Императрица уехала назад в столицу в крайне беспокойном состоянии.

Прибыв через день после похорон императора в столицу, Алексей Орлов находился в плохом настроении. Остановившись в Зимнем дворце, в покоях брата Григория, он битый час стоял у окна, углубившись в свои мысли, и ни на кого не смотрел. Как не старался его расшевелить старший брат, тот никак не реагировал. Они поджидали Ея Величество, занятую разговором в соседней комнате, со своей подругой, Дашковой Екатериной Романовной.

– Ты не переживай, – успокаивал брата Григорий, – государыня-матушка наша уже пережила сию новость о Петре, и думаю, найдет выход из положения. Она уже выпустила манифест о смерти императора, сообщила народу причину: умер от геморроидальных колик. Так что поди докажи теперь, кто виноват в его смерти.

Алексей слушал, вздыхал, но головы не поднимал. Он понимал, что сделал то, чего никто, окромя него, не решился бы сделать ради спокойствия императрицы и отечества. Для оного надобно было не токмо радеть за отчизну, но еще и сильно любить и почитать государыню. Посему ему ничего не стоило все взять на себя. Нынче ему станет понятно, правильно ли он понимал императрицу Екатерину.

Однако, он не был полностью уверен, как она воспримет сей его поступок и потому с тяжелым сердцем ждал встречи с ней.

Послышались легкие шаги, и в кабинет вошла улыбающаяся Екатерина Алексеевна. Оба встали. Скользнув глазами по старшему Орлову, она остановилась на Алексее.

С минуту императрица молчала, переводя взгляд с Григория на Алексея. Григорий, вздохнув, пожал плечами. Она прошла к столу, села в кресло, сказала строго:

– Что, Алексей Григорьевич, не смотрите на меня? Переживаете? Правильно делаете. Неугодное мне дело изволили учинить!

Шрам, протянувшийся на всю его щеку, побелел. Невольно Алексей Орлов опустил голову, но сразу паки поднял. Сглотнув, он открыл рот:

– Государыня…

Екатерина сразу же прервала его. Последние дни она долго думала, как ей обойтись с любящим ее, а главное, преданным ей душой и телом – в оном она не сомневалась – человеком.

– Не надо, – сказала она резко. – И слышать не желаю, что там у вас произошло! Потом надобно будет вам все доподлинные детали на бумаге изложить.

Встав, Екатерина прошлась по комнате, повернулась к виновнику, посмотрела на него. Алексей выглядел странно, таким она его никогда не видела. Глаза он опустил, и Екатерина не знала, что именно они выражают. Скорее всего, страх опалы с ее стороны – все остальное ему было нипочем.

– Одно я знаю, – продолжила она, смягчившись, – окромя вашего страшного поступка, во всем остальном вы и ваши братья служили мне верно как никто иной. И я не могу не помнить оного, посему – не имею права наказать вас, Алексей Григорьевич.

Орлов мгновенно склонился перед ней на колено, поцеловал протянутую руку.

– Но сие не все, – помедлив, добавила государыня. – С завтрашнего дня вам недолжно появляться в Петербурге до конца сего года. Для вас найдется работа в Первопрестольной, надобно ее подготовить к моей коронации. Надеюсь, и впредь вы мне послужите на славу.

Слово «славу» она произнесла с нажимом и особой интонацией. С каждым ее словом лицо Алексея Орлова все более оживлялось, казалось, что каждое из них для него звучало как одобрение. Под конец он даже решился поднять глаза. Екатерина сразу же отвела взгляд, сказав:

– Теперь же давайте пройдем обедать. Нас ждет княгиня Дашкова.

* * *

После переворота 28-го июня 1762 года, естественно, последовали: во-первых, манифест о вступлении на престол императрицы Екатерины II (с приложением присяги на верность подданства); во-вторых, сенатский указ в следствие Именного указа – о переделывании государственных печатей в присутственных местах на имя Ея Величества Екатерины II Алексеевны; в-третьих, волею судьбы, императрица Екатерина Алексеевна воссела на трон и началось ее царствование.

С первого дня, пережив опасные дни переворота и сумев довести до конца свой замысел, она обрела уверенность в том, что сможет достойно руководить государством, кое успела достаточно изучить за годы, прожитые в нем. Она хорошо знала его историю, понимала народ. Екатерина не раз с благодарностью вспоминала свою любимую камер-фрау, Прасковью Никитичну Владиславову, которая просветила ее касательно внутренней жизни русских людей. Посему Екатерина начала свое царствование, не держа зла к врагам и достойно вознаградив своих сподвижников. Как всегда, имея всюду искренних почитателей, она, благодаря им, ведала о всех придворных интригах. Быстро и основательно вникнув в суть самых разных сложных внутренних распрей и скандалов, она умело, без лишних громких разговоров, решала их. Дабы войти во все государственные дела и дать им правильный ход, Екатерина с самого начала своего царствования много и упорно работала – порой до двенадцати часов в сутки, а при необходимости и более. Но одолеть самой накопившиеся за многие годы незавершенные государственные дела было выше ее человеческих сил, и она настойчиво подбирала себе достойных, знающих и надежных помощников.

По ее четкому определению, основой роста благосостояния и мощи страны являлись интересы самой России. Узнав на одном из первых заседаний Сената, что в казне мало денег, она отдала собственные средства, считая, что, раз она принадлежит государству сама, то и принадлежащая ей собственность такожде принадлежит ему. Давно впитав русские представления о том, что общественное благо всегда выше индивидуального, она почитала интересы государства выше, чем интересы отдельной личности, и утверждала: «Где общество выигрывает, тут на партикулярный ущерб не смотрят».

«И что за интерес мне быть государыней нищего государства? – думала она себе. – Нет, я учиню все возможное, дабы не токмо дворяне процветали, но и крестьяне имели приличное жилье, не голодали и были бы одеты во все времена года в приличествующую одежду». Перед глазами у нее вставали нищие люди в лохмотьях на пути императорского кортежа, когда она с Малым двором ехала с государыней Елизаветой Петровной в Киев. Еще тогда у пятнадцатилетней девочки появилась мысль, что такая нищета – позор для всего государства.

Екатерина выделила самые важные принципы своей политики, назвав их «Пятью предметами». В своем дневнике она записала: «Ежели государственный человек ошибается, ежели он рассуждает плохо или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия оного. Надобно часто себя спрашивать: справедливо ли сие начинание? полезно ли? Вот пять предметов, которые надобно всенепременно помнить и добиваться:

1. Надобно просвещать нацию, коей должно управлять.

2. Надобно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.

3. Надобно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Надобно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Надобно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям. Каждый гражданин должон быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом, и надобно ему преподать некоторые искусства, без коих он почти не может обойтись в повседневной жизни».

Заботясь о внутреннем управлении государством, Екатерина не забывала продумывать и политику касательно значения России среди соседних стран. Она мечтала приобрести для своей страны больше веса в мировой политике, чем та имела до ее вступления на престол. Ей не терпелось поскорее добиться всех намеченных целей, но достичь оного оказалось, как она и предполагала, совсем нелегко. Приходилось вникать даже в детали обычной канцелярской рутины. Среди оной особливо ее поразило на одном из первых заседаний Сената отсутствие реестра городов империи, хотя во все города воеводы назначались именно Сенатом. Не имелось даже карты России, кою рассерженная государыня велела купить, выдав пять рублев и послав за ней сенатского служителя в Академию наук. Казалось – мелочь, но колико бесчисленных подобных мелочей встречалось в начале пути императрицы. Она приложила немало труда, дабы исправить положение дел во многих правительственных и других присутственных местах.

Все оное съедало время и здоровье как физическое, так и душевное – тем паче, что не обошлось без борьбы с политическими противниками и постоянной угрозой переворотов и заговоров. Следствие и разоблачение преступников было, по строгому указу императрицы Екатерины Алексеевны, последовательным и незаметным – подобным делам почти не давалось огласки. Екатерина хвалила себя за то, что восемнадцать лет жизни в России она прожила недаром, научившись дипломатической выдержке и умению руководить.

* * *

За окнами шел затянувшийся двухдневный дождь. Екатерина любила подобную ненастную погоду. Сидя в теплом кабинете, она иногда, как в сию минуту, поднималась и подходила к окну, прислушивалась к шуму дождя, смотрела на движущиеся кареты, повозки, всадников, спешащих людей. Ей тоже хотелось туда – пусть даже и промокнуть. Было бы так приятно потом прийти, сбросить мокрое платье, сходить в горячую баню, сменить одежду. Дождь ее успокаивал, под его звуки она легко засыпала и хорошо высыпалась. Утром чувствовала себя свежей и помолодевшей.

Григорий Григорьевич Орлов вошел в кабинет императрицы в неурочный час. Вид у него был взволнованный, и Екатерина, увидев его удрученное лицо, обеспокоенно спросила:

– Что-то случилось? В городе? С детьми?

Орлов, приложившись к ее руке и усевшись в кресло, доложил:

– Корабли с петровскими голштинцами затонули. Себе представить невозможно!

– Ах, Боже правый! – ахнула государыня. – Все любимые солдаты Петра!

Орлов угрюмо заметил:

– Видать, скучно ему там, на небесах, без них стало, вот и забрал к себе.

Екатерина подошла, села рядом, взяла его за руку, погладила ее.

– Что же, шторм был?

– Шторм, – нехотя ответил Григорий.

– Никто не спасал?

– С Ревельского берега видна была катастрофа, но комендант вместо мер по спасению послал сюда запрос, мол, что предпринять.

Пораженная известием, Екатерина на мгновенье закрыла глаза рукой.

– В своем ли уме тот комендант? Что подумает о нас весь мир!

Встав, она быстрым шагом прошла в конец комнаты и, повернувшись кругом, подошла к Григорию. На лице проступили пятна – знак большого гнева. Руки ее раскатывали и закатывали кружевные рукава шелкового платья персикового цвета.

Орлов, видя ее состояние, неловко встал, чуть не опрокинув легкий низкий стол из орехового дерева.

– Сей же час отправить приказ уволить сего коменданта, – жестко сказала императрица. – Знать его имени более не желаю.

Орлов позвонил в колокольчик. Вошел статс-секретарь Адам Олсуфьев. Орлов повторил приказ Екатерины и тот незамедлительно бросился его выполнять.

Екатерина долго не могла прийти в себя.

– Ужели никто не спасся?

– Сказывают, человек тридцать доплыли до берега.

Екатерина вдруг горько усмехнулась:

– Знаешь, Гриша, не удивлюсь я, коли среди спасшихся окажется мой любимец Брокдорф.

Орлов мягко притянул ее к себе.

– Коли окажется так, зоренька моя, токмо скажи, и я его одним пальцем пришибу.

– Пусть себе живет! Даже интересно было бы… и довольно об оном! У меня полно других забот.

– Ежели могу помочь, приказывай, – предложил себя фаворит.

– Ты многое можешь сделать для меня, милый, но стать секретарем – дело не для тебя. А вот, кстати, можешь советом помочь, сие тебе не трудно. Ты разбираешься в людях.

Орлов гордо улыбнулся, прижал ее крепче, поцеловал в плечо.

Екатерина никогда не реагировала на нежности, когда голова ее была занята государственной работой.

– Ты ведь знаешь, Гришенька, – говорила императрица, освободившись из его объятий, – дела не терпят разгильдяйства. Мои секретари должны много чего уметь делать: быть исполнительными, точными, грамотными и умными. Работы, сам видишь, – показала она на стол, заваленный бумагами, – непочатый край.

– Да, вижу, что у тебя ее невпроворот! Успеть бы половину сделать к сроку.

– Просто не ведаю, с какого конца начать. Спасибо Господу Богу, что есть у нас Адам Васильевич Олсуфьев. Достался он мне в наследство от государыни Елизаветы Петровны, был ее личным секретарем. Очень умный человек! Образование свое получил, кажется, в Дании, служил в Коллегии иностранных дел под руководством самого канцлера Бестужева. У него веселый, уживчивый характер. К тому же, остроумен! Был среди первых моих сторонников.

Екатерина не стала, понятно, говорить своему любимцу, что тот был родственником Сергея Салтыкова, и именно она, тогда еще Великая княгиня, рекомендовала его канцлеру Бестужеву.

– Он очень помог мне в переписке с матерью, – продолжила она. – Мне ведь было строжайше запрещено иметь с ней связь.

– Как же можно было не разрешать переписываться с родной матерью? – возмутился Григорий.

Екатерина посмотрела на него с укоризной.

– Слишком много кругом завистников, Гриша. Завидуют и ныне нашему с тобой счастью. Ужели ты не убедился?

Орлов, вспомнив ненавистного ему Никиту Панина, вздохнул:

– Как тут не убедиться! На каждый роток не накинешь платок, но кое-кого мы на место поставили.

– Так вот, – не упускала свою мысль Екатерина, – благодаря своему уму и некоторой протекции, Олсуфьев стал быстро подвигаться по службе, и вскоре по рекомендации кабинет-министра барона Черкасова, который по старости лет попросился на покой, и стал исполнять его обязанности. Очень дельный человек. По крайне мере, я смогу не беспокоиться за свои личные доходы и сибирские золотые и серебряные прииски: он оным занимался еще при покойной императрице. Елизавета Петровна ему настолько доверяла, что одного его оставила у своей постели, делая предсмертные распоряжения наследнику, и в его присутствии высказала Великому князю свою последнюю волю. Олсуфьев, между прочим, являлся ее тайным советником и кавалером ордена Александра Невского.

– Ну, что ж! После таковых подробностей я, пожалуй, ознакомился с сим орденоносцем, у него, как у меня – веселый и приятный нрав и весьма тонкий ум.

– Верно, милый, как у тебя, – с улыбкой отметила Екатерина. – Весьма похож, но против тебя он совершенно обыкновенной внешности.

Орлов не любил говорить о том, как выглядит.

– Еще вижу – аки и я, он любит удовольствия, обеды, общество, музыку, театр и все, что к оному относится.

– Главное, он – деловой человек, и я доверю токмо ему управление моей частной канцелярией.

Орлов понимающе кивнул.

– Ты, понятно, чиновников покойной императрицы лучше всех знаешь. Я не могу тебе никого рекомендовать, окромя, может статься, Теплова Николая. Весьма грамотный, и ответствует за свою работу отменно.

– Теплов? – Екатерина немного подумала. – Пожалуй! Григорий Николаевич и в самом деле зело грамотен, закончил Геттингенский университет. Граф Алексей, твой брат, а такожде Кирилл Разумовский почитают его человеком разумным во всех отношениях. Я знаю, в ранней молодости Теплов сопровождал юного Кирилла Григорьевича в Германию, где тот учился год али два. Княгиня Дашкова и Никита Панин с ним в друзьях. – Екатерина, задумавшись, помолчала, потом спросила: – Он уже немолод? Не помнишь, в каком возрасте он нынче?

Орлов наморщил лоб.

– Не знаю, думаю, лет ему сорок али сорок пять.

– Как раз! Пожил, послужил, набрался опыта. Сумел манифест об отречении Петра Федоровича составить в нужный для меня и отечества момент.

– С манифестом он весьма постарался, – заметил с иронией Орлов. – Ненавидел почившего Петра всей душой – понеже, было время, император не давал проходу его молодой красавице-жене… И в Сенате, коли припомнишь, Григорий Николаевич секретарствовал для тебя, когда ты впервые там появилась!

Екатерина живо вспомнила период жаркого увлечения Петра Федоровича Тепловой, ее письмо на четыре страницы – и реакцию покойного императора на оное письмо.

– Согласна, – сказала она задумчиво. – И причины веские для того у него были. Хотя… не внушает он мне отчего-то доверия.

– Не внушает? – озадачился граф Орлов.

Екатерина призадумалась, затем живые глаза ее оборотились на Григория Григорьевича.

– Так. Олсуфьев, Теплов, а третьего я токмо сию минуту припомнила: Елагин!

Григорий поднял высокие брови: он делал так, подражая Екатерине, когда что-то ему было неясно.

– Кто он и чем хорош? Я будто бы слышал таковую фамилию.

– Он – верный человек. Кстати, лет всего лишь на пять старше меня, но уже тогда, когда я токмо приехала в Россию, начал быстро лысеть. Сейчас, думаю, волос и вовсе не осталось на голове. – Екатерина сощурила глаза, видно, вспоминая его. – Мы были в товарищеских отношениях с ним.

Она не стала говорить своему фавориту, что тот был доверенным лицом графа Понятовского.

– Когда канцлер Бестужев был арестован по подозрению в государственной измене, – как раз и меня записали в заговорщицы, – Елагин, служивший при нем, не предал его и был сослан в Казанскую губернию. Вот я его оттуда и извлеку. Пусть еще послужит отечеству. Тем паче, что Алексей Петрович, не успев вернуться из ссылки, протежировал мне его.

– Да, пожалуй, было бы справедливо вернуть верного человека, – паки согласился граф. – Кстати, вспомнил: не он ли известен как поэт, складывающий скабрезные стихи? Кое-какие я слышал, и мне они совсем не пришлись по душе.

Теперь пришла очередь поднять высоко брови Екатерине Алексеевне.

– Не слыхала… хотя сказывали, что пописывает стихи. Ужели и скабрезные писал? – Екатерина скривила пухлые губы, посмотрела выжидающе на фаворита. Тот пожал плечами.

Наведя порядок на столе с бумагами, через минут пять Екатерина вынесла свое решение:

– Итак, Гришенька, в моей канцелярии будут работать: Олсуфьев Адам Васильевич, Елагин Иван Перфильевич и Теплов Григорий Николаевич. Пока хватит мне троих, а потом поглядим – может еще кого привлечем к делам государственным. Знаешь, отчего все-таки Елагин? Сведущ он в делах принятия челобитных. К тому же состоял в дворцовой канцелярии и в комиссии о вине и соли. Я думаю еще поставить его директором по спектаклям и придворной музыке – актерство у него в крови. Пусть они с Федором Волковым займутся нашими театрами.

– А что они будут делать? И где? У тебя в кабинете, вместе с тобой? – ревниво спросил Орлов.

Екатерина улыбнулась.

– Григорий Григорьевич, дорогой, Зимний дворец большой, у каждого будет свой кабинет. А что будут делать? Ну, милый мой… – Екатерина поудобнее устроилась в кресле и принялась объяснять: – Во-первых, будут принимать челобитные на мое имя, будут передавать мне жалобы на волокиту в учреждениях. Во-вторых, будут они дежурить в моей приемной и являться по первому вызову – мало ли срочные дела объявятся? В-третьих, каждый из них ежедневно должон делать мне доклады по своей работе. После моей резолюции по каждому прошению секретари будут рассылать документы в Правительственный Сенат и другие государственные учреждения. Люди они не особо богатые и родовитые, уповаю на их добросовестную работу. Коли будут хорошо работать, стало быть – поднимутся по служебной лестнице. Думаю в будущем обеспечивать государственных работников пенсионом по старости, дабы были у них средства на проживание. Плохо разве?

Орлов всегда с неподдельным восхищением наблюдал, как она работает.

– Ты знаешь свое царское дело так, словно всю жизнь оным занималась, – сказал он с легкой лестью.

– Нет, дорогой, – с грустной улыбкой опровергла она его предположение. – К подобным делам императрица Елизавета меня не допускала. Впрочем, покойный муж просил меня заниматься маленьким Голштинским герцогством. Там я кое-чему научилась. А теперь вот разбираюсь с текущими и запущенными государственными делами здесь. Главный делец, Петр Иванович Шувалов, умер, и не с кого теперь спросить.

Орлов стоял в кабинете императрицы у второго, широкого стола, рассматривал карты. Екатерина сидела за столом поменьше, перебирала бумаги. Через час они должны были ехать к Шкурину, навестить маленького сына Алексея. Екатерина нервничала: на сей раз будет токмо третий случай, когда она увидит малютку. Она не раз размышляла о себе как о безобразной матери, коли может жить, оставив ребенка на чье-то попечение. Но каков же выход? Объявить народу, что у нее сын от Орлова? Навряд ли понравится простым православным людям известие о ребенке, рожденном вне брака.

Она сама здесь на птичьих правах. Когда цесаревна Елизавета учинила переворот, та имела полное право на трон, будучи по крови Романовой, а кто она, Екатерина? Узурпаторша в полном смысле слова. Паки императрица в душе поблагодарила государыню Елизавету. Ежели бы она не отобрала у нее старшего сына, Павла, то вряд ли она теперь смогла бы отдать младшего. А ныне – как будто так и надобно. Тайный ее ребенок спрятан надежно в достойной семье. Навещай его – и все! Конечно, она будет заниматься его судьбой, купит ему состояние, даст фамилию. Дальше же – жизнь покажет.

– Как я устала разбираться со всеми заговорщиками, подпольными моими друзьями! – сказала она раздраженно.

Орлов круто обернулся к ней:

– Заговорщики? Кто таковые?

Екатерина подняла на него усталые глаза:

– Те самые, которые возвели меня на престол. Я и ведать не ведала, колико их вокруг моей особы.

Орлов широко улыбнулся, открывая белоснежные ровные зубы:

– А ты, бедняжка, томилась, страдала от одиночества и страха. Колико раз жалилась, что кругом одна, хоть волчицей вой. – Он со значением посмотрел ей в глаза, сказал нежно, но с нажимом: – А я для тебя – единственный свет в окошке. Твой волк.

– Волчище, а не волк, – мгновенно парировала она.

Екатерина сразу поняла, что он намекал на то, что она никак не решится выйти за него замуж официально, но решила сделать вид, будто не поняла, что он имел в виду.

– Разве не таковое было время? Я с содроганием думала о ссылке в дальний монастырь, подобно Лопухиной, жене Петра Великого. Ведь сие так просто делается в России.

– Ну, у той Лопухиной мужем был Великий Петр, а у тебя какой-то телок. – Последнее слово Григорий Орлов произнес с видимым удовольствием: он никогда не упускал возможности поддеть лишний раз покойного императора.

– О чем ты? Перестань! Я не о том.

– Тогда о чем же, сердце мое?

– О том, что Бецкой, Пассек, Дашков и другие считают, что я недостаточно их отблагодарила. Годовой бюджет почти иссяк, а я все деньги и поместья раздаю, дабы успокоить их. Сам знаешь – токмо твоему брату Алексею Григорьевичу пожаловано пятьдесят тысяч и деревни с восьмью сотнями крестьян. Федору Григорьевичу досталось почти столько же. О тебе я и не говорю. Все трое вы, вестимо, получили оные заслуженно, мне в радость было вас отблагодарить… Да, еще адмирал Иван Лукьянович Талызин! Господи, уж его-то услугу трудно переоценить! А я ему всего-то две тысячи выделила – и доволен.

Григорий согласно кивнул.

– А про орден Андрея Первозванного забыла? – напомнил он.

– Сию награду он заслужил! Он настоящий герой для меня! Страшно подумать: буде он не поехал бы в Кронштадт, не привел всех к присяге, а позже не арестовал бы присланного Петром генерал-аншефа, Петра Антоновича Дивьера… Нет, коли не помощь Талызина, все наше предприятие могло рухнуть. – Екатерина передернула плечами. – Страшно представить. Сам Господь Бог был с нами…

Григорий Орлов усмехнулся.

– Чуть комендант пригрозил пушками, так наш испуганный пострел, Петр Федорович, приказал развернуться назад.

– Господи, за Талызина благодарение Тебе, – занятая своими мыслями, Екатерина перекрестилась. – Вот он стоящий человек, скромен, без непомерных амбиций.

Екатерина помолчала, теребя брильянтовую серьгу в правом ухе. Григорий посмотрел на нее вопросительно.

– Я думаю, надобно скорее возвратить бывшего генерал-прокурора, честнейшего Якова Шаховского, хотя бы в Сенат. Как бы хотелось избавиться от нынешнего прокурора Глебова, однако вернуть Якова Петровича – слишком открытый намек на непригодность Глебова.

Григорий учинил сожалеющую гримасу.

– Стало быть, не надобно накалять между ними сношения. Подождем. Думаю, надобно найти Глебову другую замену.

Теперь Екатерина согласно кивнула. Выпятив губу, она внимательно смотрела на Орлова, на самом же деле не видя его, занятая своими мыслями.

– Что? – спросил Григорий.

Екатерина чуть тряхнула головой, сказала:

– Помнишь, я рассказывала тебе о Марии Симоновне Чоглоковой, моей гофмейстерине?

Орлов кивнул.

– Матери шестерых детей?

– Семерых. Так вот, она вышла замуж за оного Глебова, нынешнего генерал-губернатора. Ныне, сказывают, она весьма часто хворает, ходит с палочкой…

– Да-с.

Екатерина оглянулась на него.

– И что я так часто отвлекаюсь? Дай Бог ей счастья! А меня волнуют мои сподвижники.

Орлов насупился.

– Так-так-так, – он ободряюще глянул на Екатерину. – Вот что: я разберусь с офицерами, а ты со своей Дашковой реши.

Екатерина снова беспокойно зашуршала бумагами:

– А что Екатерина Романовна? Она умна, образована. И оное – ее главное достоинство. Остра на язык. Палец в рот не клади, откусит целую руку. Вот надобно кого-то отправить в Швецию официально сообщить о моем восшествии на трон. Дашкова весьма бы подошла для сей миссии, но она дама. Ан нет, принято посылать мужеский пол. Кого? Кто среди твоих друзей, грамотный, способен быть дипломатом? Посоветуй, свет мой, Гришенька.

Григорий Григорьевич задумался, побарабанил пальцами по крышке золотой табакерки.

– Среди моих друзей, зоренька моя, не припомню, – сказал он. – Хотя, сказывают, приятель и тезка мой, Григорий Потемкин, в университете в Москве учился, зело грамотный.

Екатерина Алексеевна живо вспомнила его.

– Потемкин? Тот самый, который подал мне темляк для шпаги, а потом никак не мог отъехать, понеже его лошадь не хотела отходить от моего Брильянта? И волосы у него весьма красивые.

– Все-то ты приметишь! Все ему нипочем, везде успевает. Ты его немало наградила, уважила чином поручика, кажется…

– Так в чем же дело, Гриша! Пошлем твоего тезку в Швецию. Мой дядя, чаю, будет рад узнать о моем восшествии.

– Эх, хорошо бы иметь родственников по всей Европе!

– Не знаю, милый, про всю Европу, но, полагаю, родственники мои вполне могут быть довольны моим восшествием.

Екатерина подошла, обняла Орлова, отстранилась и посмотрела своим особливым взглядом:

– Ты всегда правильно мыслишь, милый мой. Посоветуй, что же мне делать с княгиней Дашковой? Что-то уж больно много стало ее, везде свой нос сует. Устала я от ее присутствия.

Орлов добродушно рассмеялся:

– Она мне такожде не по душе. Меня ненавидит, будто я ей дорогу перешел. К тебе ревнует. Но вы же близкие подруги, она за тебя в огонь и в воду.

– Тяготит меня сие, Гришенька! Не сестры же мы! Она постоянно требует моего внимания. Как будто я ей что-то должна во всякое время.

Григорий удивленно мотнул головой:

– Трудно понять вас, девицы. У нас все проще!

Екатерина усмехнулась:

– Так уж и просто! Хотя да, у тебя бессчетное количество друзей. У меня же теперь осталась одна моя Брюсша.

– Прасковья Александровна, что ли?

– Она. Токмо с ней я могу говорить обо всем, не опасаясь того, что оное может чем-то для меня обернуться. Вот и с тобой я благодаря ей да Василию Шкурину. – Екатерина намеренно близко склонилась и нежно прошептала ему на ухо: – Они наши верные друзья!

Реакция Орлова была обычной: крепко прижав к себе, он не отпускал ее, пока не зацеловал.

Екатерина оторвалась от него с растрепанной прической. Подошла к зеркалу, встала, дабы видеть и его. Он тоже поправил волосы – своей огромной пятерней, как гребнем.

– Кстати, – вспомнил он, – я могу предложить тебе хорошую подругу, мою двоюродную сестру, Протасову Анечку. Заместо княгини Дашковой. Аня далеко не красавица, но большая умница. Думаю, тебе с ней не придется скучать. Из нее выйдет хорошая фрейлина.

– Так же умна, как и ты, орел мой?

– Я ей в подметки не гожусь – несмотря на то, что она весьма молода.

– Колико ж ей лет?

– Восемнадцать, навроде как.

Екатерина сделала удивленные глаза.

– И умнее тебя, – она обошла любимца вокруг. – Не поверю!

– Завтрева же я ее тебе представлю, сама увидишь.

Орлов сделал просительную физиономию.

– Тетушка просила пристроить ее…

Екатерина подошла, обвила его шею руками.

– Она на год младше Дашковой… Ладно, токмо ради тебя, Гришенька. Приводи, посмотрю на нее.

Розовощекий Григорий довольно улыбнулся, склонился и звучно поцеловал Екатерину в самые губы. Екатерина, тесно прильнув к нему, вернула ему продолжительный поцелуй. Разжав, наконец, руки, она обняла его за шею левой, другой – стала перебирать его мягкие кудри. Григорий щурил глаза, лукаво и многозначительно поглядывая на нее. Помолчав в таком положении некоторое время, Орлов вдруг всполошился:

– Чуть не забыл! Пора, матушка, оставить дела. Не забыла? Дитя наше, Алексея Григорьевича надобно навестить. Карета, чай, уже ждет.

– Пойдем, пойдем, – заторопилась Екатерина, – Василий Григорьевич нынче напомнил мне, что ожидает нас.

Бросив последний взгляд на бумаги, она неохотно встала: столько еще следовало пересмотреть документов, а ей уж надобно уходить!

– Не понимаю, как покойная, блаженной памяти, Елизавета Петровна, не управляя, правила Россией. И страна процветала. Не понимаю! – удрученно молвила она.

Орлов пожал плечами, дескать, сам понять никак не могу, но тут же предположил:

– Полагаю, имя дщери Петра делало свое дело.

Екатерина, глянув в лицо фавориту, согласно кивнула.

– Похоже на то. Имя! – она скорчила сожалеющую мину. – Но у меня пока такового имени нет.

Она взяла со стола пакет, перевязанный яркой лентой.

– Моя Брюсша приготовила кое-какие гостинцы для Алешеньки.

– Я везу ему красивую звонкую погремушку, – он потряс игрушкой.

Раздался хрустальный чистый звон.

В словах Григория вдруг прорвалась обида:

– Ему уж почти полгода, а мы с тобой все смотрим на него издалека. Не нравится мне такое положение с дитятей кровным. Порешить надобно, зоренька, о нашем с тобой венчании.

Не глядя на него, Екатерина сухо возразила:

– К вящему моему сожалению, пока иначе не может быть, дорогой мой Гриша.

Потом повернулась к нему лицом, посмотрела нежным взглядом, сказала просительно:

– Подожди еще немного, душа моя.

Ничего не ответив, Григорий отвернулся. В руке его тренькала погремушка.

* * *

Среди сподвижников, способствовавших ее восшествию на трон, Екатерина как будто навела порядок. Всех одарила деньгами, чинами, поместьями, крестьянами. Но один из них, Иван Бецкой, явно был разочарован должностью, кою она ему пожаловала, пусть у претензий его и не имелось оснований: все знали, что в государственном перевороте он не принимал никакого участия.

– Иван Иванович, дорогой, я знаю, на вас возложена весьма важная обязанность директора канцелярии строений домов для императорской семьи, – говорила ласково Бецкому Екатерина на одном из приемов. – Однако мне видится, что ваши обширные познания и в литературе, и искусстве, и во всех возможных других дисциплинах могут дать паче плодов отечеству нашему, коли вы направите свою деятельность на другое поприще.

Екатерина ободряюще смотрела на генерала. Бецкой склонился перед ней в поклоне. Для почти шестидесятилетнего мужчины он выглядел весьма моложаво. Екатерина знала его еще сорокалетним – с первого года своего появления в Петербурге. Он весьма хорошо относился к ней, делавшей тогда свои первые шаги по русской земле. Был он, в самом деле, очень мил. До Екатерины доходили сплетни – при дворе поговаривали, будто мать ее, герцогиня Иоганна имела с ним связь во Франции, и она, Екатерина, плод их любви. Какая чушь! Однако жаль, что через три года их знакомства Бецкой уехал в Европу из-за столкновений с канцлером Бестужевым, и вернулся лишь через пятнадцать лет – совсем недавно. Объехал, как сказывают, всю Европу. Из него вышел толковый собеседник.

Учтиво шаркнув ногой, Бецкой с подобострастием осведомился:

– Простите, Ваше Величество, угодно ли вам сказать мне, чем или кем бы вы хотели видеть меня на службе вам и отечеству?

Императрица Екатерина Алексеевна не раз задумывалась, куда пристроить его, поелику слегка помедлив, она предложила:

– А как вы посмотрите, генерал, на должность управляющего Академией Художеств?

Бецкой просиял.

– Благодарю вас, Ваше Величество, за такое доверие. Приложу все силы свои, дабы оправдать его.

Он склонился в глубоком поклоне. Екатерина милостиво подала ему ручку.

– Завтрева же издам указ на сей счет.

– Осчастливлен, государыня-матушка, весьма осчастливлен!

Породистое лицо Бецкого мелко задрожало, и он низко опустил голову, дабы скрыть свое волнение.

Екатерина, шагнув прочь, вдруг остановилась и, оглянувшись вполоборота, с улыбкой спросила:

– Окромя того, Иван Иванович, я хотела бы назначить вас моим приватным чтецом. Чаю, не откажете мне в просьбе?

От переизбытка чувств он встал на колено.

– Лицезреть вас и посвятить всю жизнь Вашему Величеству есть единое мое желание.

Повернувшись к нему, Екатерина наклонилась, положила руку ему на плечо.

– Извольте встать, прошу вас! Не заставляйте меня краснеть пред человеком в летах. Встаньте!

Бецкой довольно легко для своих лет встал. Екатерина паки подала ему руку, кою он благоговейно поцеловал.

У Екатерины были еще планы для Бецкого: зная его тонкий вкус, она хотела просить его вместе с ювелиром Позье заняться созданием новой императорской короны ко дню своей коронации в сентябре сего года – стало быть, чрез месяц. Окромя того, она хотела поручить ему проследить за строительством церкви под руководством архитектора Карла Бланка в память святых мучеников, Кира и Иоанна – поелику в день памяти сих святых она вступила на царство.

* * *

– Единственное место, через кое мы можем торговать с портами Черного, Азовского и Средиземного морей, – докладывал сенатор Голицын, – порт около нашей Темерницкой таможни, а потому оное место имеет большое военное значение. По сей причине в прошлом году императрица Елизавета Петровна приказала строить на реке Дон большую крепость святого Дмитрия Ростовского, под руководством опытного инженера Ригельмана.

– Как много рублев было отпущено?

– Шестьсот семьдесят четыре тысячи, Ваше Величество.

– И что мы имеем на сегодняшний день? – спросила императрица в явном нетерпении.

– Крепость почти закончена, – зачастил сенатор. – Уж в следующем году обещались завершить строительство. Торговля идет исправно с греческими, турецкими да болгарскими судами. По сравнению с последними годами, в нынешнем прибыль от торговли уже увеличилась в три раза. Одно плохо, Ваше Величество. Мало населения нашего там проживает.

– Колико?

– Весьма мало. Около тысячи человек.

Екатерина оглянулась на графа Орлова. Тот сосредоточенно то ли что-то чертил, то ли писал.

– Стало быть, следует населять крепость святого Дмитрия Ростовского. Как вы смотрите на оное, Григорий Григорьевич?

– Стало быть, следует населять, – ответил Григорий, оторвавшись от карт.

– Надо обдумать вопрос с поселением и решить его. Прошу вас представить мне сей репорт в циферах. Колико именно выручили денег в нынешнем году, колико в прошлом. Каковые затраты пошли на строительство и колико еще потребуется. Сказываете – живут там, в основном, донские казаки. Возможно, у них есть прошения и потребности. Я желаю ведать все в подробностях, господа сенаторы.

– Будет сделано, матушка-государыня, – князь Голицын поклонился и суетливо стал собирать свои бумаги.

Посоветовавшись с фаворитом, Екатерина решила вовлечь несколько приближенных вельмож в решение важного вопроса о заселении крепости донскими казаками, греками, болгарами и другими народностями.

* * *

Вот уже более месяца императрица Екатерина Алексеевна была полновластной хозяйкой Зимнего дворца. Но дабы воистину стать императрицей России, надобно было свершить коронацию в Первопрестольной. Воцарение Екатерины стало неожиданным, и посему коронация не терпела отлагательств. Организацию всех связанных с нею торжеств в Москве взяли на себя Григорий и Алексей Орловы.

Оставив в Петербурге молодого полковника, Суворова Александра Васильевича, командиром Астраханского пехотного полка, на коего возлагалась задача содержания городских караулов в Петербурге во время коронации в Москве, императрица Екатерина выехала в Первопрестольную первого сентября. Ее сопровождала свита, в первых рядах коей были братья Орловы, камер-юнгфера Екатерина Ивановна Шаргородская, токмо произведенный в камергеры Василий Григорьевич Шкурин, статс-дама княгиня Екатерина Романовна Дашкова, граф Никита Иванович Панин, граф Александр Строганов, Петр Богданович Пассек, секунд – ротмистр Федор Алексеевич Хитрово и другие. Поездка по Петербуржскому шоссе заняла несколько дней. Отдохнуть останавливались в путевых дворцах. В последнем, Петровском дворце, императрица Екатерина Алексеевна сменила дорожное платье на роскошную робу.

В пятницу, 13-го сентября, Екатерина Алексеевна торжественно въехала в Москву. Первопрестольная встретила ее звоном колоколов и грохотом пушек. Окруженная отрядом конногвардейцев, императрица ехала в открытой коляске вдоль стоящих шпалерами десяти полков, одетых в парадные мундиры и сверкающие каски.

Екатерине не терпелось возложить на себя новую императорскую корону. Бецкой поработал над ее созданием на славу. Екатерина паки похвалила себя за то, что поручила ему сие важное дело. Вкус у него оказался отменный: сверкающая корона отличалась красотой необычайной. На ней, как докладывал Бецкой, было четыре тысячи девятьсот тридцать шесть бриллиантов в восемьсот пятьдесят восемь карат, благородный шпинель в триста девяносто восемь карат и семьдесят две крупные индийские жемчужины. Корона Российской Империи обошлась государству в два миллиона рублей.

Государыня мечтала поскорее покончить с коронацией на царство Российское. Ее беспокоило, как встретит ее народ. Не будет ли какого беспорядка? Как посмотрят люди на то, что она, пусть и крещеная в православие, но все-таки немка, и вовсе не имеет никакого отношения к династии Романовых? Сумеет ли ее близкий друг, любимый актер, Федор Григорьевич Волков организовать грандиозное народное гулянье и задуманный ею маскерад под названием «Торжествующая Минерва»? Сказать по правде, она не собиралась так помпезно праздновать свою коронацию, но друзья Орловых – поэты Сумароков и Херасков – убедили их, что подготовленное ими представление обернется незабываемым событием во всем государстве и поразит весь иностранный дипломатический корпус. Екатерина ценила высокое актерское мастерство Волкова. Он, Федор Волков, стал одним из первых, советовавших ей не бояться взять бразды правления государством в свои руки. Он обещал создать партию, совершенно тайную, кою никто никогда не раскроет. Так, собственно, он и сделал. Где бы он ни был, везде высказывался пренебрежительно об императоре, внушая всем, что Петр непригоден к правлению страной, – тем самым помогая Екатерине достичь цели. Сразу после переворота Екатерина Алексеевна с удовольствием пожаловала ему и его брату, Григорию Григорьевичу, дворянство. Федор Григорьевич на веки вечные был очарован императрицей Екатериной Алексеевной – до таковой степени, что все сие замечали. Григорий Орлов посмеивался над ним, зная свое внешнее превосходство, но забеспокоился, когда узнал, что тот отказался от должности кабинет-министра и даже от Андреевской ленты, а лишь попросил разрешение у императрицы появляться в ее кабинете без доклада.

Екатерина Алексеевна осталась весьма довольна торжественным приемом, организованным московским генерал-губернатором, фельдмаршалом князем Александром Борисовичем Бутурлиным, который в дни переворота, узнав о восшествии Екатерины на трон в Петербурге, не мешкая, на следующий же день привел к присяге жителей Москвы. Как было не оценить его приверженность ей, новой императрице?

Коронация была назначена на 22-ое сентября. Прибыв на место, из внутренних покоев императрица вышла в Аудиенц-камеру, где находились приготовленные заранее регалии. Царский путь окропили святой водой, и началось шествие с Красного крыльца к Успенскому собору. С орденом Андрея Первозванного через плечо, в парчовом платье, украшенном золотым позументом и вышитыми двуглавыми орлами, императрица легкой походкой прошествовала под балдахином. Восемь камергеров несли ее шлейф. Во время ее шествия по территории Кремля полки отдавали честь – с музыкою, барабанным боем и уклонением до земли знамен. Народ кричал «Ура!», шествие сопровождалось шумом и радостными криками, звоном, пальбой и салютами. По всему пути в толпу кидали золотые и серебряные монеты. Царица шла с гордо поднятой головой, медленным шагом, ласково оглядывая зрителей с улыбкой на устах. Перед Успенским Собором собралось море народу, который чинно подчинился караулу, пропустив Екатерину со свитой. Наступила такая тишина, что отчетливо слышался перестук ее туфелек, шорох парчового платья и звук шагов сопровождающих ее лиц.

В десять часов утра началась торжественная коронация. После почти шестичасовой службы и миропомазания императрица через Царские Врата иконостаса храма прошла в алтарь к престолу и приобщилась Святых Тайн по царскому чину. Новгородский митрополит Дмитрий наконец собрался венчать ее царской короной, но Екатерина Алексеевна, от волнения забывшись, собственноручно надела ее на себя. В тот момент всем и, прежде всего, самой Екатерине, показалось, будто камни на новой короне Российской Империи засверкали нестерпимо ослепительным светом – и она в ней, отныне законная царица земли русской, выглядела необычайно хорошо. Подтверждали сии ее мысли округлившиеся глаза всех Орловых, Панина, Бецкого, Волконского и многих других, подобострастно целовавших ей руки, упав на колени с поздравлениями и уверениями в бесконечной ей преданности. Екатерина смотрела на оную картину словно бы со стороны – настолько трудно было ей поверить, что сие происходит с ней не во сне, а наяву. Момент был столь трепетный и судьбоносный, столь ей хотелось его запомнить, что она от избытка чувств с трудом нашла несколько слов благодарности для самых близких в своей свите. Остальным и вовсе достались токмо благосклонные и милостивые взгляды новой государыни, которые привели всех в полный восторг и умиление.

Милости и награды объявили в Аудиенц-зале – лицам, выказавшим преданность императрице при восшествии ее на престол, а такожде отличившимся храбростью во время случившейся незадолго прусской войны. После данного в честь Священного коронования императрицы Екатерины II Алексеевны торжественного обеда в Грановитой палате, на коем присутствовали высокопоставленные особы, начался пышный бал. По всему дворцу разливалась волшебная музыка Генделя, Глюка и Гайдна. Императрица Екатерина, без шлейфа и мантии, но в сверкающей короне, несколько раз прошлась в менуэте со своим фаворитом, облаченном в голубой камзол, усыпанный бриллиантами. Распорядитель обеда и всего вечера, Алексей Орлов являл собой полное довольствие происходящим.

Главным же распорядителем коронационных торжеств выступал действительный камергер, генерал-майор и кавалер ордена Александра Невского, Григорий Григорьевич Орлов. Он и его братья были возведены в графское достоинство. Зная, что их ожидает графство, братья еще в Петербурге выбрали для своего герба девиз: «Храбростью и постоянством». Екатерина отметила, что Григорий Орлов справился с делом, ему порученным, весьма похвально.

К концу торжественного бала в Кремлевском дворце колокольню Ивана Великого и весь город осветили яркие вспышки праздничных фейерверков.

* * *

Спустя два дня после коронации, в обычный свой час чтения перед императрицей, Иван Иванович Бецкой развернул газету.

– Ваше Величество, Екатерина Алексеевна, позвольте мне прочитать вам из «Санкт-Петербургских Ведомостей» о священнодействии, происшедшем в Большом Успенском соборе в 22-й день сентября – коронации, миропомазании и причащении императрицы Екатерины Второй Алексеевны. Думаю, вам зело понравится.

Императрица заинтересованно посмотрела на Бецкого.

– Извольте, Иван Иванович! Послушаем, как описали сей незабываемый день, – разрешила она.

Бецкой, откашлявшись, принялся выразительно зачитывать текст:

– «По приближении к церьковным соборным дверям Ея Императорскаго Величества, весь церьковный синклит, а имянно: более дватцати архиереев, множественное число архимандритов и прочих духовных чиноначальствующих встретили, где преосвященный архиепископ новогородский поднес крест к целованию, а преосвященный митрополит московский окропил святою водою путь Ея Величества. И таким образом в предшествии всего духовенства Ея Величество препровождена была к царским вратам, где учиня троекратное поклонение, приложиться изволила к святым иконам, и потом взойти на трон великолепно в церькви устроенной, и сесть на престоле императорском…»

Бецкой читал, Екатерина вязала. Привыкшая к его выразительному, но все равно монотонному чтению, она отвлекалась, занятая мыслями о своей коронации. Вспомнив, как на нее смотрел Григорий, да и все Орловы, она улыбнулась. Назавтра они все приглашены в гости к князьям Волконским. Григорий любил разъезжать по гостям. Что ж, пускай потешится…

Пропустив изрядный кусок из газетного текста, она услышала последние его строчки:

– «…Ея Императорское Величество в порфире и короне, держа скипетр и державу в руках своих, намерение восприяла, по обычаю древнему, предкам Своим поклониться в Архангельском соборе, и святым мощам приложиться в Благовещенском, куда из Успенскаго собора и шествовать процессиею изволила. В сей момент можно было видеть нелицемерное сердце, мысль и дух обнаженные народа безчисленнаго, который, достигши желаемаго, увидел свою Всемилостивейшую Государыню коронованную уже в порфире и короне».

Последние слова, «в порфире и короне», чтец выделил особенно торжественной интонацией.

– Ну, каково, Ваше Величество? – довольный статьей и своим чтением, спросил Бецкой.

Екатерина с улыбкой поблагодарила его.

– Довольно подробно, с чувством любви и уважения к своей императрице, не правда ли, Иван Иванович? – самым серьезным тоном отметила она.

Бецкой страстно кинулся убеждать ее, что статья великолепна, любовь и уважение к ней просвечивают в каждом слове, и он сам присоединяется к оной с глубоким почтением.

– Полно, Иван Иванович, я знаю, как хорошо вы ко мне относитесь. Благодарствуйте.

– Нет, нет, рассказ здесь преизрядный, тут нечего и добавить, – распалялся тот, преданно заглядывая в глаза обожаемой императрицы.

Екатерина в душе посмеивалась над ним, понеже уже получила замечание от новгородского митрополита Димитрия, указавшего на некоторые несоответствия в ритуале коронации, которые еще долго обещали быть притчей во языцех. Вывод из последовавших пересудов получился следующий: императрица самовольно вошла в алтарь, самовольно взяла в руки потир и самовольно приобщилась из него Святых Тайн, и оными действиями нарушила сорок четвертое правило Лаодикийскаго Вселенского собора, коим установлено воспрещение женщинам входить в алтарь.

Коронационные торжества продолжались неделю. В первый же день в Кремле три часа били фонтаны красного вина, а жареные на вертелах туши быков пользовались огромным спросом. Бесплатно угощали и другим жареным мясом, по улицам возили бочки с вином и медом, продолжали бросать серебряные монеты.

Орловы, не забывая свою главную мечту – оказаться как можно ближе к трону, женив брата Григория на императрице Екатерине, обратились к бывшему канцлеру, графу Алексею Петровичу Бестужеву. Момент подвернулся удобный: цесаревич Павел последнее время часто и подолгу болел. Во время коронационных торжеств в Москве Бестужев составил челобитную на имя императрицы, в коей ее «всеподданнейше, всепочтительнейше и всенижайше» просили избрать себе супруга. Несколько вельмож поставили свои подписи под оной челобитной. Когда дело дошло до Михаила Илларионовича Воронцова, он тотчас же поехал к императрице и убедил ее, что народ не пожелает видеть Орлова ее супругом. Выслушав его доводы и обдумав положение дел, Екатерине пришлось объясниться с Григорием Григорьевичем и предложить подождать до лучших времен. К тому же она даже обрадовалась такому повороту событий, понеже видела, что на Григория продолжают заглядываться дамы, и он с ними охотно заигрывает. Императрица начала склоняться к мысли, что вовсе не обязательно связывать себя супружескими узами. То к чему она стремилась – сиречь, короны – она уже добилась, а брак… сие слишком серьезно для нее. Она желает себе счастливой семейной жизни с любимым человеком, который не предаст ее и не изменит ей.

* * *

Официальное празднество сменилось многомесячным приватным празднованием в домах хлебосольной и щедрой московской знати. Екатерина с придворными оставалась в Первопрестольной. Партикулярные балы, парадные обеды, маскерады, фейерверки и прочие увеселения не утихали. За все сие время тысяча сто пудов серебра было роздано народу, гулявшему четвертый месяц. Сама царица не жалела времени, отмечая коронацию со своими приближенными и сподвижниками. Москва любила торжества, и сей праздник оказался всем праздникам праздник!

В конце января планировалось показать народу заключительное гулянье – представление под названием «Торжествующая Минерва», коим руководил любимый всеми, в том числе и императрицей, актер Федор Григорьевич Волков.

За месяц до карневала выпустили афиши, в коих извещалось: «Сего месяца 30-го и февраля 1-го и 2-го, т. е. в четверг, субботу и воскресенье, по улицам: Большой Немецкой, по обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке, от 10-ти часов утра до самого вечера будет ездить большой маскерад, названный «Торжествующая Минерва», в коем изъявится гнусность пороков и слава добродетели. На сделанном для катаний да развлечений театре представят народу разные игралища, пляски, комедии кукольные, фокус-покус и разные телодвижения, станут доставать деньги своим проворством охотники бегаться на лошадях и прочее. Кто оное видеть желает, может туда собираться и кататься с гор во всю неделю масленицы, с утра до ночи, в маске и без маски, кто как похочет, всякого звания люди».

Окромя того, заранее огромным тиражом в типографии Московского университета была издана программа маскерада.

Января 30-го, нового шестьдесят третьего года, около десяти утра, маскерад начал свое движение по московским улицам, собираясь на поле пред Аннинским дворцом или Головинским, напротив Немецкой слободы, за Яузою. Маскерад шел через всю слободу Басманную и возвращался по Старой Басманной, через Елохов и Салтыкова мосты, которые были иллюминированы разноцветными фонарями.

Основная процессия состояла из двухсот огромных колесниц – платформ с запряженными в них волами (от двенадцати до двадцати четырех в каждой), на коих демонстрировались живые картины, выступали хоры и оркестры. По сценарию, данное шествие являло десять композиций, каждая имевшая свою тему. Первые девять из них представляли аллегорическое и прямое осуждение общественных и человеческих пороков.

Первым героем, открывавшим праздничное действие, был Момус, древнегреческий бог насмешки и порицания. Олицетворяли оного пересмешника куклы и колокольчики с надписью «Упражнения малоумных». Другими персонажами шествия стали Забияка и Храбрый Дурак. Замыкали группу двенадцать человек в шутовских платьях, с дудками и погремушками, сопровождающие двух человек, которые вели быка с приделанными на груди рогами. На быке сидел человек с оконницей на груди и держал модель вертящегося кругом дома.

Второе отделение представлял Бахус. Его знаками стали козлиная голова и виноградные кисти, а своеобразным девизом – «смех и бесстыдство». В центре композиции была колесница Бахуса. Здесь же демонстрировалась пещера Пана, окруженная танцующими и поющими нимфами. За ней следовали танцующие сатиры и вакханки с виноградными кольями, тамбуринами, бряцалками и корзинами с виноградом. Кроме того, в шествии участвовали пьяницы, тащившие сидящего на бочке толстого откупщика. В завершении же сцены выступал целый хор пьяниц.

Следующая маскарадная группа была посвящена несогласию. Ее прохождение предварял знак с надписью «Действие злых сердец». Его представили в виде ястреба, терзающего голубя, паука, спускающегося на муху, кошачьей головы с мышью в зубах и лисицы, давящей петуха. Само действо проходило в виде нестройного хора музыки, где музыканты обряжены были в разных животных.

Темой четвертого отделения стал обман. В качестве его символического знака выбрали маску, окруженную змеями, кроющимися в розах, с надписью «Пагубная прелесть». Данный порок олицетворяла процессия различных прожектеров и аферистов, а такожде цыган и цыганок, пьющих, поющих и пляшущих дьяволов, колдунов и ворожей.

Посрамлению невежества, вреда и непотребства была посвящена следующая маскерадная группа. Хор состоял из четырех ведущих друг друга слепых персонажей, держащих и отогревающих замерзших змей. Само Невежество ехало на осле. Его сопровождали Праздность и Злословие в окружении толпы ленивых.

Многочисленные участники шестого отделения – ябедники в сопровождении духов ябеды, стряпчий-крючкотворец, подьячие со знаменами, на коих было крупными буквами написано «Завтра». Несколько человек, замаскированных длинными огромными крючьями, тащили за собой взяточников, обвешанных мелкими крючками. Поверенные и сочинители ябед шли с сетями, опутывая и стравливая окружающих зрителей. Хромая Правда тащилась на костылях с переломленными весами, подгоняемая сутягами и аферистами, которые колотили ее в спину туго набитыми денежными мешками. Два друга, Кривосуд Обиралов и Взятколюб Обдиралов, ехали верхом, беседуя о взятках. При них состояли пакостники, рассыпающие вокруг на пути крапивные семена.

Седьмое отделение изображало мир навыворот, или «Превратный свет». На его знаке виднелось изображение летающих четвероногих зверей и человеческое лицо, обращенное вниз, а такожде надпись – «Непросвещенные разумы». Открывали шествие люди в одеждах, вывернутых наизнанку, два трубача на верблюдах, литаврщик на быке, а такожде четверо актеров, двигающихся задом наперед. За ними слуги в ливреях везли открытую карету, в коей разлеглась лошадь.

Восьмое отделение глумилось над спесью. Его знак украшал павлиний хвост, окруженный нарциссами, под ними же поместили зеркало с отразившеюся в нем надутою рожей, с надписью: «Самолюбие без достоинств». Хор был представлен рабами, с трубачами и литаврщиками, за коими двигались скороходы, лакеи, пажи и гайдуки, предшествуя пышному рыдвану Спеси и окружая его.

Последним, обличаемым в маскерадном шествии пороком, было мотовство и бедность. На его знаке красовался опрокинутый рог изобилия, из коего сыпалось золото, по сторонам – курящиеся кадильницы. Надпись же гласила: «Беспечность о добре». Хор шел в платьях с нашитыми картами, два знамени были составлены из множества сшитых карт. В оном шествии участвовали пиковый валет, король и дама, за ними шли трефовый валет, король и дама, после них – червонные и бубновые фигуры карт. Затем следовала Слепая Фортуна в сопровождении счастливых и несчастных игроков, а такожде двенадцати нищих с котомками и целой толпы картежников.

Процессию замыкали колесница развращенной Венеры с сидящим возле нее Купидоном и Роскошь с мотами – ассистентами. Последним шел хор, состоящий из поющих бедняков, а такожде Скупость с ее последователями – скрягами. Рубежом двух частей маскерада – комической и торжественной – служила композиция, во время коей Вулкан в окружении кузнецов с инструментами вместе с циклопами на горе Этна ковал громовые стрелы и поражал прошедшие ранее пороки.

Десятое отделение представляло собой самую торжественную и великолепную часть маскерада. Оно открывалось дефилированием колесницы Юпитера-громовержца в сопровождении хора пастухов с флейтами и пастушек, а такожде отроков с оливковыми ветвями, прославляющими дни Золотого века и пришествие Астреи на землю. Далее следовали актеры в золотых одеждах, изображавшие двадцать четыре часа, и золотая колесница самой Астреи в окружении стихотворцев, призывающих мир и счастье на землю. После появился целый Парнас с музами и колесница для Аполлона. В другой группе земледельцы с сельскохозяйственными орудиями несли мир в облаках, сжигающий военные орудия.

Последняя сцена долгого шествия была посвящена Торжествующей Минерве. Ей предшествовала колесница с поющими отроками в белых одеждах с зелеными ветвями и венками на головах. Ее спутниками были персонажи, олицетворявшие различные добродетели, науки и художества, герои, прославленные историей, законодатели и философы. Завершалось маскерадное шествие богиней Минервой, озаренною лучезарными светилами.

Крики восторга и радости сопровождали появление богини. Народ бежал за последним шествием до самого конца, когда девица, представляющая Минерву, села в карету и уехала.

Екатерина, замыслив маскерад, намеревалась вложить туда весьма важную для себя идею высмеивания нравственных недостатков людей (с прозрачным намеком на желание императрицы, чтоб ее подданные старались избавиться от оных человеческих пороков). Сама же императрица Екатерина в образе Минервы являла собой добродетельную наставницу, призывающую к перерождению и обновлению российского общества. Маскерад должон был вызвать у людей желание изменить к лучшему общество, погрязшее в пороках. Он обращался, как гласила афиша, ко всем слоям простого народа, а такожде к приближенным Екатерины.

Праздничное действие повторялось трижды, каждый раз продолжаясь по нескольку часов. Его смог увидеть весь город.

В первый день императрица с придворными смотрела «Торжествующую Минерву» из дома Ивана Ивановича Бецкого, сидя за окнами второго этажа.

Когда первый раз развернулось пред очами императрицы и ее свиты продолжительное яркое шествие, все невольно затаили дыхание, прильнув вплотную к оконным стеклам.

– Какое великолепие! – тут же воскликнула молодая фрейлина, Елизавета Бутурлина.

– Боже мой, Федор Григорьевич просто волшебник, – восхитился Иван Иванович Бецкой. Подвижные его глаза загорелись неподдельным интересом, а рот от удивления буквально оставался открытым почти все представление.

Все они, в крайнем восхищении, дружно делились впечатлениями, узнавая персонажей каждого отделения кажущегося бесконечным шествия.

Наконец все просто ахнули, когда появилась сама Минерва – изящная молодая женщина в развевающихся белых одеждах.

– Ваше Величество, смотрите, – воскликнул Строганов, указывая пальцем на богиню Мудрости, – а стервец Волков нашел Минерву, зело похожую на вас!

– Понятное дело – похожа! Минерва, богиня мудрости, символизирует нашу государыню, – сдержанно пояснил Алексей Орлов, тайным быстрым глазом оглядываясь на императрицу.

Григорий Орлов крепче сжал руку Екатерины, безотрывно и с восхищением наблюдавшей происходящее.

По окончании представления все выдохнули, и, продолжая делиться впечатлениями, расселись – кто на диванах, кто в креслах. Разместив свое пухлое изнеженное тело на сиденье, Никита Панин заметил категоричным тоном:

– На мой взгляд, Волков вкупе с Херасковым и Сумароковым поработал отменно, даже гениально! Такое представление никто никогда и нигде не видел. Се совсем новое, необыкновенное зрелище. Такового, полагаю, никогда не видывали не токмо в России, но и ни в одной другой стране.

– Куда им, – согласно закивал граф Строганов. – Для того надобно иметь монархиню, подобную нашей. А у них таковой нет и не будет!

Он характерно развел руками, дескать, ничего тут не поделаешь.

Все украдкой посматривали на императрицу и видели ее великое удовлетворение. Она радовалась и смеялась, говорила и, вспоминая сцены из представления, часто умилялась актерскому мастерству многих участников шествия. Оно ей так полюбилось, что следующие два дня она наблюдала за маскерадом, объезжая улицы Москвы в раззолоченной карете, запряженной восьмеркой неаполитанских лошадей с цветными кокардами на головах. Императрица, в сопровождении двух-трех приближенных, сидела там, в ало-бархатном русском платье, унизанном крупным жемчугом, со звездами на груди и в бриллиантовой диадеме на голове, внимательно разглядывая представление через хрустальные окна кареты. Останавливалась, завидев приближающегося на коне любимого Федора Волкова. Сойдя с коня, бросив слуге поводья, Федор Григорьевич подсаживался в карету, и они увлеченно обсуждали разыгрывающуюся перед ними сцену. Спустя короткое время, рассыпавшись в любезностях и поцеловав ей руку, главный руководитель, не доверяя никому свое детище, снова садился на коня, дабы самому следить за шествием.

Государыня Екатерина рассчитывала, что сие необычное зрелище вдобавок привлечет к ней внимание простого люда. Ей хотелось, дабы как можно больше людей увидели ее и полюбили бы на всю жизнь. И в самом деле: несмотря на холодную погоду, все окна, балконы и крыши домов были покрыты любопытными зрителями. Окромя того, толпы народа провожали саму театрализованную процессию. Но завидев золоченную царскую карету, люди забывали о представлении, кланялись и бежали следом, надеясь хоть краем глаза увидеть новую императрицу.

Народ так оным маскерадом прельстился, что долгое время из уст в уста все рассказывали о нем своим близким и родным.

По просьбе императрицы Федор Волков предстал пред ней в ее покоях сразу же после завершения последнего показа «Торжествующей Минервы». Выглядел он изможденным, но совершенно счастливым. В комнате, окромя троих Орловых и Ивана Елагина, находился и приглашенный императрицей Александр Васильевич Суворов, токмо прибывший из Москвы и получивший от государыни в подарок ее портрет в раме с бриллиантами. И императрица Екатерина Алексеевна, и Григорий, и все остальные встретили любимого актера шумным восторженным приветствием.

Екатерина обняла его, обдавая запахом приятного парфюма, и с чувством трижды расцеловала.

– Дорогой мой Федор Григорьевич, – говорила она глубоким проникновенным голосом, ведя его к креслам, – вы превзошли все мои ожидания! И не токмо мои. Господа, – обратилась она к присутствующим, – каково? Что вы изволите сказать герою последних дней?

Она уселась рядом с Волковым.

Все одновременно разноголосо выразили свое восхищение.

– Господи, скажите же, Федор Григорьевич, как вам удалось, можно сказать, одному подготовить сей шедевр? – вопрошала императрица, не сводя глаз с любимого актера.

Раскрасневшийся и весьма смущенный Федор Григорьевич, глухо кашлянув в руку, ответил:

– Ну, что вы, Ваше Императорское Величество, один бы я не смог учинить сие действо. Над сценариями, текстами и всем остальным работали лучшие литераторы, художники и подмастерья Санкт-Петербурга и Москвы. Огромную помощь оказал ваш статс-секретарь и директор Императорских театров. – Тут Федор с благодарностью указал рукой на Ивана Перфильевича Елагина, тот с достоинством поклонился. – Благодаря ему я мог легко связываться с вами, Екатерина Алексеевна.

Волков повернулся к императрице и нежно поцеловал ей руку. Императрица в ответ поспешно пожала ему руку. Они улыбались друг другу глазами. Наступившую было паузу нарушил Елагин:

– Такожде, – сказал он, – подготовкой маскерада занимались Михаил Матвеевич Херасков, написавший объяснительные стихи к программе, и Александр Петрович Сумароков, сочинивший хоры и песни.

– Да, хоры и песни были просто незабываемы! – восторженно заметил Александр Строганов. – А вот мне любопытно: кто же смог сочинить таковые огромные движущиеся платформы для актеров?

Елагин, опередив Волкова, ответил и на сей вопрос:

– Сие изобретение Бригонция, итальянского театрального механика. Он сам напросился в помощники Федору Григорьевичу и, как все вы увидели, не подвел.

– Как же долго готовили вы сие представление? – обратился Алексей Орлов к Волкову.

Федор Григорьевич, скромно опустив глаза, отвечал:

– Подготовку к маскераду начали за несколько месяцев до представления, тогда, когда после коронации государыня отправилась в Троице-Сергиеву лавру. Думаю, заняло все примерно три месяца. Мы обдумывали с Сумароковым и Херасковым сценарий маскерада с многочисленными аллегориями и символами, которые долженствовали прославить Ея Величество Екатерину Алексеевну.

Произнеся ее имя, Волков паки поднял тяжелые веки. Голубые, чуть покрасневшие воспаленные глаза смотрели на нее с обожанием. Екатерина ответила ему счастливой улыбкой и сияющим взглядом.

– Много трудностей было, дорогой Федор Григорьевич? – ласково спросила императрица.

Волков наморщил лоб, вспоминая. Потом, пожав плечами, ответил:

– Как тут сказать… Много сил направили на приготовление костюмов, декораций и бутафорий, на подготовку актеров и участников представления.

Он закашлялся и смущенно замолк.

– Но сие не все, граф, – напомнил Иван Елагин. – Я знаю, что пришлось дополнительно брать напрокат парики, бороды и платья. Окромя того, десятки оформителей плели сети, цепи, венки и гирлянды из искусственных цветов и ельника, кроили и шили белые епанчи, штаны и камзолы, шелковые платья и платки, а в лавках закупались белые лайковые перчатки, нитяные чулки, башмаки с пряжками и многие другие мелочи.

– Бог мой! Сколько один человек должон держать в голове для одного представления, – не удержался Алехан.

– Одного, но какового, – поднял палец Александр Строганов и обвел всех взглядом. Остановившись на скромно присевшем на край кресла полковнике Суворове, он спросил:

– Как вы полагаете, Александр Васильевич?

Молодой полковник напрягся, покраснел, но выдал:

– Я видел последнее шествие и поражен порядком на улицах, где оно следовало. Просто поражен!

Суворов развел руками, показывая степень своего удивления.

– Да, хорошо поработала московская полицмейстерская канцелярия, – заметил Федор Орлов. – Расставили пикеты по улицам, где проходило шествие, дабы карневалу не могли учинить остановок и препятствий, поставили пикетчиков и близ кабаков, дабы не впускали в кабак находящихся в карневале служителей, наряженных в маскарадные платья, не позабыли посыпать скользкие места, сравнять выбоины. Добрую работу учинили!

Императрица, со вниманием выслушав Федора Орлова, согласно кивнула:

– Позаботьтесь, Иван Перфильевич – надобно будет их всех отблагодарить за хорошую службу, – сказала она и вновь обратила к Федору сияющее лицо.

– Федор Григорьевич, колико же человек участвовало в сем грандиозном шествии?

– Около четырех тысяч людей самого разного рода: актеров, хористов и статистов, студентов и школяров, солдат, работного люда да музыкантов, – последовал незамедлительный ответ Волкова.

Все ахнули.

– Граф, вы не человек! – воскликнул граф Строганов. – Как можно было вести без сучка и задоринки по морозу столько разноликих людей, к тому же три дня подряд?

Видно было, как императрицу все более переполняла гордость за великого актера и благодарность ему.

– Граф, дорогой мой! Мне трудно передать, как я вам благодарна, – воскликнула она и вновь порывисто обняла его.

– Ни одной секунды не сомневаюсь, государыня-матушка, – ответствовал тот, целуя ее в щеку – что другим, окромя графа Григория, было непозволительно.

Екатерина придвинула к себе шкатулку и вынула свой портрет на золотой цепи – такой же, как подарила Суворову. Сама надела его на шею любимому актеру и другу.

Счастливый Волков рассыпался словами благодарности, из коих каждый уяснил, что такой императрицы на земле еще никогда не было, Клеопатра ей не соперница и много еще тому подобного. Словом, он говорил так, как умел токмо великий актер Федор Григорьевич Волков.

– Боже мой, колико ума и таланта у оного человека, – восхищалась Екатерина, когда Волков удалился. – Однако не нравится мне его кашель. Чаю, выздоровление его будет скорым. Распорядитесь, Иван Перфильевич, послать ему наилучших лекарей. Сей же час.

– Будет сделано, Ваше Величество, – сказал Елагин и, поклонившись, вышел за дверь.

Григорий, проводив его глазами, сказал удрученно:

– Видимо, простудился он во время представления.

Федор Орлов, посматривавший в окно, резонно добавил:

– Немудрено – когда человек разъезжает на коне часами, не заботясь, тепло ли ему али холодно. Бедный мой тезка, Федор Григорьевич, счастливый встрече с государыней, и сейчас вышел без головного убора и расстегнутом плаще, словно ему жарко. А на дворе мороз-то лютый, февральский.

Екатерина подошла к окну. Федор Волков усаживался в карету. Он смотрел в сторону ее окон. Императрица, радостно улыбаясь, помахала ему рукой. Сердце ее почему-то дрогнуло, когда она провожала глазами отъезжающую карету.

Больше она его не видела: великий актер, необычайного ума и таланта человек, ее верный добрый друг, и, как она догадывалась, тайный поклонник, умер в Новгороде через два месяца от воспаления легких. Никакие лекарства и снадобья не помогли ему выжить.

* * *

Через месяц после печального известия о смерти любимого Федора Волкова пришло еще одно ужасное сообщение – двенадцатого мая сгорела вся Тверь. Екатерина хорошо знала сей, в основном, деревянный город еще с тех пор, как ездила с императрицей Елизаветой в Москву, останавливаясь там в путевом дворце. Совсем недавно, перед коронацией, она паки останавливалась в прекрасном архиерейском каменном доме. Как же теперь весь город мог сгореть? Где же теперь живут горожане? Надобно было предельно быстро принять решения по застройке города. Бецкой, ответственный за строительство в столице, рекомендовал не восстанавливать старое. Новая Тверь не должна уступать прочим городам в красивости и впредь для перестройки других городов должна стать образцом. Через четыре дня после пожара, по указу Екатерины Алексеевны, в Тверь прибыл главный архитектор Москвы Петр Романович Никитин с командой русских зодчих, приступивший к разработке регулярного плана строительства каменного города с улицами по петербургскому образцу.

Приближалось лето. В кабинете императрицы Екатерины Алексеевны заседали Кирилл Разумовский, Никита Панин, Орловы, Александр Вяземский и Александр Строганов. Панин, рассматривая какие-то бумаги, вдруг вспомнил:

– А что, господа, прошел весьма насыщенный год в нашей жизни и в жизни отечества. Скоро исполнится год со дня восшествия государыни Екатерины Алексеевны! Дату оную надобно отметить, как она того стоит.

– Верно, Никита Иванович! Выносим на повестку дня празднование первого года царствования нашей Торжествующей Минервы, – поддержал, оглянувшись на императрицу, Александр Строганов.

Алексей Орлов сказал, потерев переносицу:

– Да, господа, великие события происходили в прошлое лето.

Он подошел к Панину и благодарно похлопал по плечу – дескать, хорошо, что напомнил об оном событии.

– Надобно обговорить с государыней, как будем праздновать сие важное событие, – обратился ко всем Кирилл Разумовский, посматривая на императрицу, негромко разговаривающую о чем-то с князем Волконским.

– Вестимо, надобно, – согласился Никита Панин.

– Обговорить много чего надо. В том числе то, как узаконить отношения между Екатериной Алексеевной и Григорием Григорьевичем, – сказал вдруг Федор Орлов, подмигнув брату.

– С чего бы это? – удивился Панин.

– А то ты не знаешь, в каковых они отношениях, – ответил Федор.

– Сие желание самой императрицы? – строго спросил граф Строганов.

– Сама хочет идти под венец, – громко подтвердил Григорий. – Спросите сами.

Он подошел к императрице. Она слышала разговор, но подтверждать не спешила.

– И скоро? – спросил граф Кирилл Разумовский то ли Орлова, то ли императрицу.

Государыня Екатерина Алексеевна молчала.

– Скоро, – ответил Григорий. – Обещание надо выполнять, а то мы, братья Орловы, молодцы крутые, как возвели на престол, так и низвергнуть можем.

Екатерина густо покраснела. Все молча переглянулись. Григорий смутился своих слов, но хотел скрыть свое замешательство. Он взял руку Екатерины, поднес к губам.

Наступила пауза, затем прозвучали ставшие знаменитыми слова:

– Кто же тебе позволит, граф, сместить нашу императрицу? – совершенно спокойно спросил, полуобернувшись к нему, огромный, осанистый граф Кирилл Разумовский. – Скорее уж ты сам со своими братьями угодишь в места не столь отдаленные.

– Он думает, что, окромя него с братьями, никто более не мог помочь императрице венчаться на царство, – сказал с насмешкой Никита Панин.

Алексей Орлов, стараясь замять неловкость Григория, сказал:

– Мой брат имеет привычку невпопад пошутить, а потом посмотреть, что скажут. Ну, как Григорий Григорьевич, понравилась тебе твоя шутка? – спросил он брата, не скрывая издевки.

– Зело как понравилась, – отозвался тот вяло, отвернув мрачное лицо.

– За таковые шутки Петр Великий головы отсекал, – резонно заметил граф Строганов и с осуждением посмотрел на Орловых. – Вы, братцы, бросьте сие дело.

Гордая Екатерина, дабы разрядить обстановку, строго сказала:

– Что ж, пошутили и хватит. Праздновать годовщину моего царствования не считаю нужным. Ничего такого я еще не сделала, дабы народ был мне за то благодарен, – сказала она жестким тоном так, что никто не воспротивился.

Екатерина обвела всех взглядом, поправила на виске прядь.

– Посему пора решить важный вопрос касательно строительства Хотиловской церкви, – сказала она, – он не терпит отлагательства. Строят ее уже осьмнадцать лет.

Она паки обвела всех скользящим взглядом, ни на ком не задерживаясь, и продолжила:

– Блаженной памяти императрица Елизавета Петровна отдала распоряжение построить ее в честь выздоровления от оспы племянника своего Петра Федоровича, почившего императора. Сие, как вы понимаете, богоугодное здание церкви строится из камня и требует значительных средств.

Разговор повернул в совсем другое русло, так что к концу совещания сановники позабыли выходку Григория Орлова, погрузившись в решение поставленных задач. Но не Екатерина. Ее задело, что любимый человек так мало ее ценит. Она добивается ему звания князя Римской империи, а он, как ей доносят, все продолжает кутить и проводить время с дамами легкого поведения.

Вечером в своих покоях Григорий обиженно выговаривал ей по поводу ее нежелания обвенчаться. Екатерина же в ответ высказала Григорию все, что она думала о нем и их отношениях. Григорий Григорьевич просил прощения, пеняя на свою глупость. И был, конечно, в конце концов, прощен.

* * *

Коли говорить по правде, первые месяцы своего царствования Екатерина чувствовала себя словно в бурлящем речном потоке. Ей казалось, что все население страны чем-то недовольно, чего-то требует, что ему чего-то не достает. И все их недовольство вот-вот выплеснется из берегов шумной, бурной реки, и тогда ей несдобровать. И в самом деле, многие ждали, что молодая императрица поцарствует немного – и ее сбросят с престола без труда. Кто она такая, в конце концов? Бывшая чужеземная принцесса без роду и племени, без родных и близких… Пускай себе катит восвояси! Так, возможно, и случилось бы, буде императрица не встречала во всеоружии все попытки избавиться от нее. Но не успела новая государыня разобраться с заговором против нее в пользу Иоанна Антоновича, как вслед за ним, сразу же после коронации, обнаружился заговор против Григория Орлова. Теперь объектами готовящихся покушений стали она, императрица, и ее фаворит, граф Орлов. Видно, зависть не давала покоя некоторым из заговорщиков – отчего фаворитом государыни стал именно Орлов, а не другой, более достойный.

Подобная опасность еще сильнее сблизила Екатерину с Григорием. Они решили все-таки обвенчаться, тем паче, что еще до убийства Петра Третьего Екатерина, в самом деле, сулилась заключить брак.

Дабы грядущее бракосочетание не показалось чем-то необычным, Григорий Орлов предложил обнародовать документы о венчании Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Однако, когда к Алексею Григорьевичу приехали братья Алексей и Федор Орловы и попросили показать им просимый документ, Разумовский, известный своим природным умом и гостеприимством, вынул оный из ларца и на их глазах бросил его в камин. Документ сгорел. Бывший фаворит покойной императрицы не пожелал изменить собственного положения, хотя его могли официально объявить законным супругом Елизаветы Петровны, что уравняло бы его в правах с членами императорской фамилии.

Меж тем германский император Франц I Габсбург пожаловал Григорию Орлову титул князя Священной Римской империи, вызвав сим новую волну опасений того, что тот может оказаться на троне. Екатерина решила пока не сообщать ему о новом титуле.

Объявились новые буйные головы, возмутители спокойствия, желающие убрать Григория Орлова вместе с братьями. Возглавлял их камер-юнкер и секунд-ротмистр конной гвардии, Федор Хитрово, коего подруга императрицы, княгиня Дашкова, называла одним из самых бескорыстных заговорщиков, и коего императрица наградила, почитая одним из сорока своих близких сподвижников. Сей Хитрово поделился своими соображениями о замышляемом заговоре с собственным двоюродным братом Ржевским, поведав, что им привлечены еще два офицера – Михаил Ласунский и Александр Рославлев. Они оба совсем недавно такожде принимали участие в государственном перевороте. Он рассказал Ржевскому, что они втроем будут умолять государыню отказаться от брака с Григорием, и, коли она не согласится, то убьют всех братьев Орловых.

Ржевский, сознавая, к чему может привести сообщничество с оными бунтовщиками, сообщил о крамоле Алексею Орлову, умоляя не казнить их, а миловать. Алексей направил депешу императрице.

В конце мая Екатерина находилась вместе с Григорием Орловым на богомолье в Ростове Великом, молитвами благодаря Всевышнего за благополучную коронацию и прося его об упокоении раба Божьего Федора Волкова. Оттуда она направила секретнейшее письмо Василию Суворову, год назад арестовавшему самого императора Петра Федоровича. Суворову было приказано произвести негласное следствие о поступках секунд-ротмистра и камер-юнкера, Федора Алексеевича Хитрово. Она настоятельно рекомендовала учинить осторожное следствие, не тревожа столицу, однако ж таким образом, чтоб досконально узнать самую истину. Екатерина мысленно благодарила Алексея Орлова. Он всегда был рядом, готовый помочь, в нужный час и в нужном месте. Как можно было не ценить и не дорожить таким человеком!

Следствие установило, что Хитрово с небольшим числом сообщников видел главного виновника в Алексее Орлове, ибо «Григорий глуп, а больше все делает Алексей, и он великий плут и всему оному делу причиною». На жизнь Екатерины, как показало следствие, заговорщики посягать не намеревались, а собирались ограничиться устранением братьев Орловых. Григорий Григорьевич Орлов рвал и метал. Первым его желанием было снести голову бывшему дружку али, на худой конец, вызвать его на дуэль, где он, без всякого сомнения, свалил бы противника с первого маха. Братья Орловы, посовещавшись, положили не обращать внимания на Хитрово, как на обыкновенного завистника. В качестве наказания Екатерина сослала главного заговорщика, Федора Хитрово, в свое имение, в село Троицкое Орловского уезда, а его единомышленников – Михаила Ласунского и Александра Рославлевв – уволила с военной и дворцовой службы в чине генерал-поручиков.

По завершению оных событий, Екатерина, под немалым давлением Орловых, склонилась к решению передать вопрос о своем замужестве на усмотрение Сената.

Императрицу весьма беспокоила бывшая ее подруга, княгиня Екатерина Дашкова. Ей совсем не хотелось заканчивать с ней отношения таковыми, какими они теперь стали – ведь княгиня Екатерина всегда искренне ее любила. В августе, перед коронацией она выдала ей двадцать четыре тысячи рублев, паче, чем другим – как подруге и как смелой и отважной женщине. Екатерина Романовна Дашкова ехала в Москву на коронацию императрицы в одном с ней экипаже. Но в Москве отношения между ними сразу же очень натянулись, понеже Орловым казалось, что Дашкова отнимает слишком много внимания со стороны государыни. Императрица понимала свою прямолинейную и неуживчивую подругу: скорее всего, Екатерину Романовну не устраивало доставшееся ей место. Тем паче, что она желала быть первой после государыни и, паче того, возжелала даже заседать в Сенате. Екатерине было жаль свою совсем еще молодую и малоопытную подругу, возомнившую с чего-то, будто в ответ на ее любовь и дружбу она, как государыня, должна сделать ее вторым лицом в стране. Императрица полагала, что у всяких амбиций должны иметься свои разумные пределы.

На годовщину царствования Ея Императорского Величества, государыни Екатерины Алексеевны, которая все-таки, по настоянию близкого круга друзей императрицы, праздновалась в Царском Селе необычайно торжественно и пышно, княгиня Екатерина Романовна Дашкова не явилась.

* * *

Казалось бы: свершилось! Она ныне Екатерина Вторая, императрица. А ей не верилось, что все так легко произошло – не считая смерти императора Петра Третьего, переворот произошел бескровно, пусть все-таки и не столь гладко, как у государыни Елизаветы Петровны. Что ж, оно и понятно: противник Елизаветы был младенческого возраста. Екатерина Алексеевна уже и короновалась в Москве, но уверенность все не приходила. За короткое время ее царствования набралось около двух десятков дел, связанных с не самыми приятными последними событиями: то Хитрово, пожелавший изничтожить Орловых; то законный претендент на престол, сын Павел, коему предлагали поделить всласть с матерью; то доносы о том, что несколько раз подряд появлялись люди, выдающие себя за спасшегося от смерти Петра Третьего; то заговорщики захотели посадить на трон заточенного в крепости цесаревича Иоанна. Нет, ни минуты нельзя забывать об опасности потерять власть. Екатерина приказала систематически перлюстрировать иностранную почту, а такожде иметь везде агентов, шпионов и различных информаторов. Тайная канцелярия была упразднена Петром Третьим, и он расплатился за оное своей жизнью. Буде сия канцелярия не отменена, разве не вскрылся бы заговор гвардейцев Орловых – под ее руководством? Нет, Екатерина не была до такой степени самонадеянной. Всегда и везде существуют внутренние политические враги, посему она должна иметь профессиональный и квалифицированный политический сыск. Необходим был человек, способный к сим делам.

После недолгих поисков людей, могущих руководить расследованием политических преступлений, императрица Екатерина остановила выбор на своем поклоннике, воспитателе своего сына, Панине Никите Ивановиче, а правой его рукой изволила назначить Шешковского Степана Ивановича, который имел большой опыт работы в Тайной канцелярии. Сей Шешковский перешел служить в более либеральную Тайную экспедицию, образованную при императоре Петре Федоровиче. При нем она фактически не работала: на доносы император не реагировал, полагая, что они не стоят его внимания.

Никто бы никогда не подумал, что аристократичный, добрый и образованный Никита Панин может быть замешан в чем-то неправедном, посему одно его имя защищало императрицу Екатерину от возникновения слухов об ужасах Тайной экспедиции.

Подошло время проводить первые реформы, которые Екатерина Алексеевна наметила еще будучи Великой княгиней. Она желала так все учинить, дабы можно было управлять огромным государством, находиться всегда в курсе событий и уметь правильно направлять жизнь подданных. Ей не нравилась работа Сената, да и не хотела она делить с ним власть. Государыня желала все события, происходящие в стране, держать под своим контролем и руководить империей своей собственной головой и силой воли. Посему она поручила Никите Ивановичу Панину продумать, как реформировать работу Сената. Она желала сохранять разумность и последовательность в политике как внутри страны, так и за ее пределами. Прекрасно понимая, как крепостное право тормозит развитие государства, она все же полагала, что супротив оного она ничего учинить не сможет: дворяне не потерпят никаких перемен касательно их прав на крестьян, и могут свергнуть ее с престола, коли она предпримет что-либо для отмены крепостного права. В России русские дворяне не представляли себе свою жизнь без рабского труда крестьян. Им казалось, будто такая форма жизни должна существовать во веки веков, будто так положил им сам Господь Бог. Екатерина Алексеевна не понимала, как могли все сии люди, среди коих имелось немало образованных и повидавших мир, не видеть того, что удержание крестьян в кабале не приносит государству ничего, окромя вреда. Она знала: несмотря на то, что в России хватало патриотов, в ней не набралось бы и полсотни человек, представляющих свою жизнь без крепостных крестьян.

Как внушить всем, что обществу необходимы глубинные перемены? Что делать? На кого опереться? С кем решать назревшую задачу? С единственно верным решением сего вопроса, на ее взгляд, необходимо было повременить, дождаться лучших времен для сего благого дела. А лучшие времена придут, по ее мысли, ежели постепенно и методично просвещать народ. Как утверждал ее любимый Франсуа Вольтер, мир должен быть управляем разумом, который должен кем-то олицетворяться на земле. Императрице нравилось, что сей философ такожде утверждал, что деспотический образ правления может являться наилучшим управлением, допускаемым на земле – при условии, что оно разумно. Что же для оного надобно? Надобно, чтоб оно было просвещенным. Вся политическая доктрина автора «Dictionnaire philosophique» заключалась в оном. Что ж! Екатерина весьма глубоко, на ее взгляд, изучила философию Вольтера. Она чувствовала в себе силу управлять своим просвещенным умом. Она, по сути дела, и есть тот самый разум, который призван управлять сорока миллионами русского народа. Собственно, а кто другой, окромя нее, способен повести к благоденствию огромнейшую страну, коей равной нет во всем мире?

Вестимо, надобно ей будет основательно и упорно поработать на ниве просвещения самой, так как соратников в сем деле у нее среди окружения не имелось. Близкие ей Орловы полностью погрузились в матримониальные заботы, устремившись к своей основной цели – вплотную приблизиться к престолу, женивши Григория на императрице. Они применяли все возможные средства, дабы уговорить ее на сей шаг, но она все не решалась и не давала однозначного ответа, понимая, что далеко не всем сей брак придется по душе.

Главным противником стал наставник Великого князя Павла, Никита Панин. До дворцового переворота он занимался воспитанием цесаревича всего лишь около года и, общаясь с Екатериной о ее сыне Павле, серьезно в нее влюбился. Как вскоре понял – безответно, ибо в сердце у нее был другой. Однако он не оставил преследования своих целей, коих хотел достичь при помощи воспитанника. С самого начала он предполагал, что Павла провозгласят императором при регентстве матери, Екатерине Алексеевне, а он, как его воспитатель, будет соправителем с ней. И, возможно, не токмо соправителем. Но не тут-то было! Екатерина сумела быстро заставить всех присягнуть ей самой. Теперь оставалось ждать совершеннолетия молодого Великого князя.

Несмотря на то, что Панин не отличался особенным изяществом черт, как, впрочем, и красотой фигуры, которая у него была не в меру грузна, женщины считали Никиту Панина неотразимым и искали его внимания. Он с легкостью покорял их своим сладкоречием, любезностью, умением ухаживать. Собеседников же он завоевывал необычайно обширными познаниями во всех сферах жизни и деятельности. Иностранные дипломаты и свои государственные мужи, имевшие с ним дело, высоко ценили его образованность. Добиться таковых познаний, вестимо, мог лишь человек, обладающий необычайным умом. Однако, поскольку в его сорок три года семью ему полностью заменил цесаревич Павел Петрович, занимавший его денно и нощно, то времени обзавестись собственной семьей у Панина не оставалось. Влюблен он был, как и многие в его окружении, в мать своего воспитанника, которая была моложе его больше чем на десять лет. Когда императрица приходила к сыну, Панин сидел в сторонке и небесстрастно наблюдал, как она обходится с Павлом, как ласково разговаривает с ним, о чем ведет беседу. Когда она улыбалась или смеялась, он сам невольно заражался ее веселостью. И пусть она казалась Никите Ивановичу посредственной матерью для его любимого воспитанника, тем не менее, как он не пытался, никак не мог избавиться от своего чувства к ней.

До переворота Панин ненавидел токмо одного человека – супруга ее, Петра Федоровича. Когда сразу после смерти Елизаветы вынашивали планы смещения императора, граф тесно сотрудничал в оном направлении с княгиней Екатериной Дашковой и графом Кириллом Разумовским. В правильности своего решения пойти против наследника он убедился после разговора с ним в канун смерти Елизаветы, можно сказать, у изголовья умирающей.

В тот достопамятный день он стоял у постели Елизаветы Петровны в глубокой задумчивости, размышляя о судьбе цесаревича Павла и России, когда услышал голос наследника, разглагольствовавшего о том, как он после смерти тетки направится с войсками на Данию, как он отвоюет свою Голштинию, как он будет править Россией. Вдруг он заметил, что Панин совершенно не вслушивается в его рассуждения. Замолчав и внимательно поглядев на него, Петр спросил:

– А вы, граф, как смотрите на сие дело?

Панин, чуть повернувшись к нему, ответил:

– Извините, Ваше Высочество, сейчас я думаю о Ея Величестве. Великий князь услышал в сих словах скрытое презрение Панина к его поведению у смертного одра императрицы. Сие моментально вывело наследника из равновесия, тем паче, что вспыльчивость всегда была отличительной чертой характера Петра Федоровича. Указав рукой на умирающую императрицу, он прошипел, выпучив глаза:

– Как только она умрет, я разоткну ваши уши, и тогда, волей-неволей, вы, граф, будете отлично слышать меня!

Обернувшись кругом на своих каблуках, он, чеканя шаг, вышел, нисколько не обращая внимания на вельмож, прячущих глаза. Придворные, стоявшие вокруг постели государыни, давно привыкли к его выходкам. Они лишь переглянулись и с участием посмотрели на Панина: от будущего императора, и в самом деле, можно было ожидать чего угодно.

Однако гневливый император Петр Федорович не принял во внимание, что граф Никита Панин – не лыком шит. Он являл собой человека хитроумного и дальновидного, стало быть, свалить его просто так было невозможно. Не откладывая в долгий ящик, на утро следующего же дня Никита Иванович заручился поддержкой графа Разумовского, князя Волконского и княгини Дашковой. Вместе они решили, как подготовить императрицу и согласовать с ней последующие шаги, а такожде как прослеживать и упреждать действия со стороны императора Петра. Опираясь на их помощь, Никита Иванович, выделяя среди прочих свою племянницу Екатерину Романовну Дашкову, развернул методичную работу в оном направлении. Изо дня в день в своих разговорах, встречаясь в кулуарах с разными высокопоставленными вельможами, а такожде со своими друзьями, родными и близкими, они прямо или завуалированно касались никчемности нынешнего императора и того, что его надобно свергнуть с престола. Нужный день и час настали через полгода, в конце июня. После переворота императрица сполна вознаградила графа Никиту Панина и деньгами, и поместьем, и крестьянами. Он гордился тем, что государыня Екатерина так высоко его оценила, поставив, по сути дела, на должность, кою когда-то занимал, казалось, недосягаемый канцлер Алексей Петрович Бестужев – Рюмин. Того она совсем недавно вернула из ссылки в качестве приватного тайного советника, дав ему звание фельдмаршала. Панин бы обрадовался произошедшим переменам, да токмо не рад был видеть, что место усопшего Петра Третьего занял какой-то выскочка, гвардеец Григорий Орлов, коему, ко всему прочему, Екатерина оказалась обязана своим восхождением на трон. Панин тут же воспылал к нему ревнивой ненавистью. Он не сразу понял ход мыслей императрицы, оставившей его такожде главным наставником цесаревича. Императрица же планировала постепенно отдалить его от Павла Петровича: слишком большим влиянием пользовался Никита Панин у восьмилетнего воспитанника. Теперь же его основным воспитателем стал весьма образованный и весьма молодой Семен Андреевич Порошин, сразу полюбившийся цесаревичу.

Никита Иванович погрузился в государственные дела, где мог использовать всю широту своего недюжинного ума. Он работал над особливым проектом, носившим название «Северный аккорд». В нем Панин желал объединить все договора с соседними странами в один общий. Ко всему прочему, императрица поручила ему составить проект Совета, в который вошли бы наиболее доверенные лица, могущие помочь ей в решении государственных вопросов.

Проект Панина оказался не тем, что желала увидеть государыня Екатерина. Панин, разделял идеи бывшего фаворита императрицы Елизаветы Первой, графа Ивана Шувалова, кой, не выступая открыто против самодержавия, настаивал на необходимости введения в России отдельных законов, необходимых дабы избежать произвола в системе управления – к примеру, фаворитизма, наблюдавшегося в России со времен Петра Первого. Всем были известны имена Александра Меншикова, Эрнста Бирона, Ивана Шувалова и братьев его. В настоящее время на сцену вышла семья Григория Орлова. Словом, предложение Панина создать Императорский совет не пришлось императрице по душе – тем, что он предлагал разделить власть государыни с некоторым числом избранных персон, что позволило бы, как он полагал, «оградить самодержавную власть от произвола». По его идее, императрица имела право подписывать указы лишь после одобрения их Советом.

Ознакомившись с проектом Панина, императрица сперва согласилась подписать Манифест о создании Императорского совета, но, как когда-то императрица Анна Иоанновна, не сделала оного.

Граф Никита Панин не хотел принимать во внимание то, что Екатерина Алексеевна положила весьма много трудов, готовясь занять место царицы. И не того ради она толико лет шла к своей цели, дабы теперь вдруг отказаться стать самодержицей.

Пятнадцатого декабря 1763 года вышел манифест, в коем о Совете не было сказано ни слова. Сенат поделили на шесть департаментов, а в системе управления резко усилили роль доверенного лица императрицы – генерал-прокурора Сената, который видел полномочия Сената так, как хотела видеть их и Екатерина – понеже она полагала Сенат установленным для исполнения законов, которые предписывала ему она, императрица Екатерина Вторая.

Иван Шувалов, зная, что Ея Величество вообще с трудом переносит всех Шуваловых, и видя, что из-за его идей об ограничении монаршей власти государыня смотрит на него, друга Панина, как на собственного врага, в скором времени покинул пределы страны, уехав во Францию.

Императрица Екатерина, вестимо, желала укрепить личную свою власть, понеже ею владело большое желание воплотить в жизнь подвластной ей страны передовые замыслы в отношении власти и общества, которые были популярны среди ученых, писателей и политиков в соседних государствах, но еще не получили реального воплощения. В основе сих идей лежала идеология Просвещения. Екатерина широко использовала его понятия и принципы. Екатерина желала быть первой, кто бы сумел установить оные идеалы в своей стране, и, может быть, тем самым поразить мир.

* * *

Императрица любила заниматься насущными делами. Теперь ей было в удовольствие вместе с Алексеем Орловым, большим любителем лошадей, восстанавливать Кавалергардию, упраздненную Петром.

– Граф, скажите, когда в России появилась лейб-гвардия?

– Она у нас еще со времен Петра Алексеевича. Ему нужны были стоящие телохранители. Вы ведь знаете, что родная сестра его, Софья Алексеевна, хотела его со свету извести, дабы самой править. А вот не рой яму другому!

Екатерина нетерпеливо добавила:

– И стрельцы бунтовали. Среди них, помнится, и ваш дед Иван, коего Петр помиловал за отвагу и смелость.

Алексей улыбнулся, глянул прямым взглядом в лукавые сию минуту глаза императрицы.

– Да. Горжусь моим пращуром!

– И я б гордилась, – ответила Екатерина ласково.

Алексей, помедлив, отвел взгляд.

– А Измайловский и Конные полки, – продолжил он свою мысль, – создала Анна Иоанновна. Она и стала вводить парады. Раньше же никаких подобных парадов не проводили.

– Наверное, Бирон посоветовал ей – такожде, как вы, граф, советуете мне создать собственный конвой и стражу.

Глядя себе под ноги, Орлов строго заметил:

– Доступ в ваш, Ваше Величество, Зимний дворец свободен для всякого прилично одетого человека. И кто знает, что у некоторых на уме. Посему, гвардейцы по-прежнему пусть охраняют дворец снаружи, а кавалергарды будут иметь честь охранять ваши покои.

– Колико же, вы полагаете, их будет?

– Думаю, подразделения из шестидесяти солдат будет достаточно, дабы вашей драгоценной жизни ничто не угрожало ни здесь, ни во время поездок и путешествий. Мало ли разбойников везде околачивается? Охрана ваша должна иметь специальное вооружение и, желательно, одежду поудобнее.

– Поудобнее? У вас есть какие-нибудь предложения?

– Мне думается, подойдут черкески, накинутые на плечи наподобие тех, что носят воины-туземцы к югу от России. Очень уж они удобны.

– Даже не представляю, как они выглядят.

– А я вам нарисую и опишу, Ваше Величество.

– Хорошо. Об уланах, кирасирах и гусарах поговорим в следующий раз. Перейдем все-таки к первоочередному нашему делу – к восстановлению Кавалергардии.

– Полагаю, что там, как и прежде, будут служить состоятельные дворяне.

– Значит, туда направим крепких, под ваш, граф, рост, дворян.

– Правильно. Кроме того, люди там нужны сметливые, поскольку им требуется высокая и строгая подготовка. Прежде в Кавалергардии даже вахмистр полка имел право личного доклада императрице.

– Что ж, сие и ныне пусть будет иметь место. А что касательно формы?

– Я предлагаю оставить прежние синие бархатные мундиры, на голове – серебряные кирасиры.

Орлов серьезно посмотрел на императрицу. Та согласно кивнула.

– Полагаюсь, граф Алексей Григорьевич, на вас. Знаю, лучше никто не распорядится.

Она подала ему руку, что означало конец беседы. Огромный Орлов неловко склонился поцеловать ее.

* * *

По возвращении из Швеции поручик Григорий Александрович Потемкин потешил императрицу рассказом о том, как его там принимали. Особливо впечатлил императрицу один эпизод: когда шведы показывали русской миссии все флаги и штандарты, которые они в прошлом отвоевали у русской армии, король Адольф-Фридрих сказал: «Видите, колико раз шведы одерживали победу над вашим народом?». На что остроумный Потемкин не замедлил ответить: «Не знаю, как насчет ваших знамен у нас, но города, которые мы у вас отобрали, и поныне принадлежат России. А что знамена? Пользуйтесь ими!».

Все сие он говорил в лицах, меняя голос и мимику, чем очень рассмешил всех своих слушателей. Выслушав сей анекдот, Екатерина подумала, что не зря повысила его в чине сразу из вахмистров в подпоручики. Слушая его, она хорошо на сей раз разглядела молодого человека и восхитилась его красотой – особливо шелковистым кудрям. Она помнила, как еще в первую встречу с Потемкиным, обернувшись к Орлову, посетовала, что волосы его гуще и красивее, чем ее собственные. Ее проницательные глаза увидели, что Потемкин, в свою очередь, был очарован ею – да он и не скрывал сего.

Братья Орловы любили его и часто рассказывали Екатерине Алексеевне их совместные приключения. Расхваливали его умение рассмешить, забавно двигая ушами. Однажды они попросили проделать сие в присутствии императрицы. Григорий Потемкин пошевелил ими – и все покатились со смеху. Вдруг он заговорил так, что все опешили: интонации, голос, акцент и даже жесты были самой государыни Екатерины. Наступила пауза, все переглядывались, уверенные, что государыня не простит сей дерзости, как вдруг императрица громко рассмеялась и похвалила умение поручика.

Она отметила его мужественную красоту, могучий вид и смелый взгляд. И что особливо покорило ее – редкий, как ей казалось, ум. Толковые молодые люди необходимы были отечеству – и в армии, и во флоте, и в управлении государством. Она лишний раз порадовалась тому, что у Орловых есть таковой товарищ. Григорий Александрович часто бывал в их обществе. Он сошелся с ними, понеже привносил в их тесный кружок оживление и особое веселье. Такожде, как и они, он был любителем выпить, сыграть в карты, просадить деньги. Веселый и насмешливый Потемкин нравился всем. Чем-то напоминал он Левушку Нарышкина, натурального, по мнению Екатерины, арлекина, – но, в отличие от того, к насмешнику Григорию Александровичу относились с большим уважением и доверием. Даже ее кроткая камер-юнгфера, Марья Саввишна Перекусихина, с некоторых пор новая близкая подруга императрицы и личная прислуга, изрядно напоминающая Екатерине Прасковью Владиславову, весьма была к нему расположена.

По приезду камер-юнкер Григорий Потемкин стал подстерегать императрицу в коридорах Зимнего дворца, падать на колени и признаваться в любви. Сколь неподражаем он был в своей искренности! Екатерина воспринимала его как юнца, токмо начинающего входить во взрослую жизнь, но дерзкого и безрассудного. Невооруженным глазом видно было, что он влюблен сильно и безрассудно. Сие льстило Екатерине. Многие вели себя по отношению к ней, как влюбленные молодые люди, готовые и жизнь за нее отдать, но никто, окромя Потемкина, не дерзнул на публике признаваться в страстной любви, говоря, что не Орлов, а он достоин стать ее кавалером. Юнец, который не желает считаться с Орловыми и мириться с условностями двора!

Екатерине и ее фавориту как-то пришлось со стороны слышать, как он весело расспрашивал Шешковского, намекая на его род занятий:

– Что, Степан Иванович, каково кнутобойничать?

Тот, коего остерегались даже вельможи, степенно и спокойно отвечал любопытствующему юнцу:

– Потихоньку, Григорий Александрович, потихоньку.

Переглянувшись с Орловым, Екатерина заметила, кивнув в его сторону:

– Вестимо, поручик не из робкого десятка!

– Вестимо, – подтвердил Орлов, – сей молодец не имеет привычку считаться ни с кем и ни с чем.

И в самом деле, Григорий Потемкин смолоду не считался с условностями двора и привилегированным положением некоторых царедворцев. А каковые дерзости он себе позволял!

Екатерина особливо запомнила одну из них: однажды, когда он дежурил во дворце как камер-юнкер, за столом она задала ему вопрос на французском языке, а он ответил на русском. Граф Александр Строганов сделал замечание, мол, государыне положено отвечать на том же языке. Потемкин, сверкнув на него дерзкими глазами, ответил:

– А я, напротив, думаю, что подданный должен отвечать на языке, на коем лучше может выразить свою мысль. Русский же я изучаю с лишком двадцать лет. Вот так…

И остроумный Строганов не нашелся с ответом.

Однажды, когда Орлов играл с императрицей в карты, Потемкин нагнулся над столом и стал заглядывать в карты графа. Тому не понравилось подобное поведение, и он собирался выставить Потемкина за дверь, но императрица разрешила ему остаться, сказав фавориту, что тот им не мешает. Разве оное не доказательство того, что императрица к нему благоволит? Потемкин, все больше влюбляясь в нее, по крупицам откладывал в своей памяти все подобные моменты.

Императрице ничего не стоило остановить дерзновенного поручика, но она не делала оного. Для нее он был слишком молод, и она не воспринимала его всерьез – но при том и не скрывала, что он ей приятен. Потемкин видел ее симпатию к себе и делал все, дабы лишний раз увидеться с ней. Видимо, и ей хотелось видеть его чаще, понеже вскоре императрица назначила его камер-юнкером с оставлением в полку в чине поручика, чего обыкновенно не бывало среди офицерского состава. Он такожде получил возможность бывать по вечерам в ее покоях, где она собирала избранный круг друзей, около двадцати человек, – оное стало очередным знаком ее неравнодушия к нему. В кружке государыни часто пели, играли в вист или фараон, в шарады или загадки. Душой сего салонного кружка были балагуры и весельчаки Григории – Орлов и Потемкин. Новоиспеченный камер-юнкер постоянно острил, что всегда приветливо воспринимала Екатерина, окрыляя и придавая уверенность своему молодому поклоннику. Он бывал на ее приемах, и она видела, как он завороженно смотрел на нее, как ловил ее взгляды. Она не противилась его влюбленному настрою. Со стороны все его поведение выглядело безрассудным, и ей сие даже нравилось. Она полагала, что мужчины и призваны терять рассудок при виде нее. Окромя того, она желала, дабы красавец Орлов принял к сведению, что она нравится таким молодцам, каковых вокруг не так уж и много.

Потемкин открыто любовался императрицей, знал многие ее привычки и стиль одежды. Его императрица любила появляться в роскошных платьях с длинными рукавами и небольшим шлейфом, с лентой Андреевского ордена, красного цвета, с серебряной нитью и бриллиантами, али голубой с серебром лентой Святой Екатерины через плечо. Он знал, что она по утрам натирает лицо льдом, дабы сохранять свежесть кожи. Знал, что она прекрасная наездница. Знал, что государыня любит карневалы: переодетую в мужской костюм, ее сразу узнавали, понеже следом за ней всегда шла высокая дама с опущенной головой – вестимо, ее фаворит. Потемкин знал, что она любит Григория Орлова. Но последнее его не останавливало: он был уверен, что Орлов любит ее недостаточно.

* * *

Екатерина Алексеевна постановила себе работать не покладая рук, строго по часам. Придерживаясь строгого распорядка, она вставала в пять или шесть часов утра, читала и составляла свои сочинения. С восьми до одиннадцати часов принимала высокопоставленных чиновников и статс-секретарей, с коими два часа работала над бумагами. Дни и часы каждого должностного лица были постоянными. Олсуфьев ведал документами, они лежали на столе в строго определенном порядке. Определены были такожде часы работы, завтрака, обеда, ужина. После обеда Екатерина принималась за рукоделие и слушала чтение Ивана Бецкого. Окончив чтение, переходила в Эрмитаж, где точила из кости, дерева, янтаря, гравировала, играла в бильярд. При входе в недавно отстроенном новом здании Эрмитажа красовалась надпись: «Хозяйка здешних мест не терпит принуждения» – императрица приглашала всех вести себя просто и естественно, как ежели бы находились у себя дома среди родных. Здесь работали машины, поднимающие заказанные блюда на второй этаж – дабы между друзьями императрицы не ходила прислуга, при коей не всегда можно было свободно разговаривать. Между десятью и одиннадцатью вечера день императрицы заканчивался, и она отходила ко сну.

Очень скоро придворные сановники и чиновники поняли, что императрица вспыльчива, но умеет владеть собой, в пылу гнева вопросы не решает. Являла собой необычайную деликатность и вежливость с прислугой, говорила с ними на «вы» и не приказывала, но просила. Хвалила вслух, а бранила потихоньку. Ела очень умеренно. Любимым блюдом ее была отварная говядина с солеными огурцами.

Императрица не пила спиртного: в ее бокале всегда был сок черной смородины.

В покоях Екатерины появился новый камердинер – Игнатьев Захар. Екатерина выбрала его из-за имени – как у ее любимца, Захара Чернышева.

Вернувшись в свой кабинет за книгой, она случайно услышала голоса. Оказалось, что камергер (получивший чин в первый же год ее царствования) Василий Шкурин, в новом камзоле, подчеркивающим его стать, и скромная камер-фрау Екатерина Шаргородская знакомили новичка с привычками их государыни и порядками в ее покоях. Дверь осталась приоткрытой, и Екатерина видела всех троих. Ей было интересно послушать Василия Григорьевича со стороны: она его очень любила и почитала, он давно стал частью ее семьи и, несмотря на то, что старше был ненамного, случалось, и наставлял ее, как отец.

– Самая главная черта нашей государыни, – говорил камергер Шкурин, строго поглядывая на камердинера, – их необыкновенное рвение к труду. Как сами государыня Екатерина Алексеевна мне говорили, оне имеет привычку начинать с самого трудного и тягостного, с самых сухих предметов, а когда с оным кончено, то остальное для них кажется легким и приятным.

– Сие оне называют – приберечь себе удовольствие, – добавила с ободряющей улыбкой Шаргородская.

– Встают Ея Величество в шесть утра, читают, пишут до восьми, потом приходят с делами сановники поочередно, один за другим, до одиннадцати часов.

Шкурин и Шаргородская переглянулись, Екатерина Ивановна паки приняла эстафету.

– Потом Екатерина Алексеевна одеваются для выхода в приемную, где их ожидает множество людей. Разговаривают оне с ними обыкновенно три четверти часа. По воскресеньям и праздникам идут к обедне.

Камергер и камер-фрау вновь переглянулись. Шкурин кивнул и продолжил:

– Затем государыня садятся за стол откушать. Появляется чтец, президент Академии художеств, Иван Бецкой. Он читает им, а оне занимаются рукоделием.

– Рукоделием? – робко переспросил Игнатьев.

– Да, оне любят вышивание, вязание и шитье по канве, – ответила не без гордости Екатерина Ивановна.

– Чтение сие, – степенно продолжил Шкурин, – ежели его не прерывают пакеты с письмами и другие помехи, длится до пяти часов с половиною.

– Тогда государыня едут в театр, играют в какую-либо игру или разговаривают до ужина.

– Ужин заканчивается, и Ея Величество ложатся спать, – завершил Шкурин.

– У них имеется любимая фрейлина, Анна Протасова. Бывает, оне называют ее Королевой.

– Королевой? – паки робко удивился Захар Игнатьев.

– Протасова очень черна, и государыня изволили прозвать ее Королевой Таити. Там живут черные люди, – пояснил Шкурин.

– Есть у них еще одна всеми почитаемая близкая подруга и наперсница – Мария Саввишна Перекусихина, а такожде в подругах у них Прасковья Алексанровна Брюс. Ее императрица называет то Брюсша, то Параша.

Все время посвящения в камердинеры Захар Игнатьев слушал с превеликим прилежанием, явно стараясь ничего не выпустить из виду. Стоя у двери, императрица улыбалась:

«Молодцы, – думала она, – все правильно преподнесли новому человеку. Как раз колико ему и надобно знать. Но никому, по-видимому, не суждено узнать, каково мне управлять сложным государственным механизмом, быть гибким политиком, взвешенно выбирать решение – при том действовать не спеша, благоразумно и осторожно, предпочитая знать всему причины. Но будут, скорее всего, знать все, что их императрица, когда надобно, умеет быть упрямою и твердою, но никогда злопамятною, и что человеколюбие и снисхождение к человеческой природе предпочитаю строгости».

Взяв книгу и покинув, наконец, кабинет, Екатерина с удовлетворением размышляла о том, что привычка учинила с ней: она отдыхает, когда окончательно устраивается головой на подушке, но и тогда, уже во сне, приходят ей мысли о том, что надобно бы сказать, написать или сделать. К примеру, в последнее время ее голова была занята идеей создания «Воспитательного общества благородных девиц», куда приглашались бы девочки с шести лет на постоянное жительство и обучение в течение двенадцати лет в стенах помещения у Смольного монастыря. Для оного дела решено было пристроить третий этаж. Цель сего предприятия – дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества.

В самом конце весны 1763 года, после богомолья в Ростове, куда она ездила со свитой и с молодым просвещенным архиепископом Платоном, придворным проповедником и законоучителем цесаревича Павла Петровича, являвшимся такожде наместником Троице-Сергиевой Лавры, Екатерина со свитой прибыла в Ярославль. Жители встречали ее на подъезде к городу, чего императрица не ожидала.

Градоначальник в сопровождении дворянства и отряда гусаров встретил ее, преклонив колени. В Ярославле звонили колокола многочисленных церквей и гремели пушки. В Спасском монастыре, при большом стечении люда, государыня Екатерина слушала молебен и приложилась к мощам благоверных ярославских князей. Затем прибыла в Успенский собор, где встретилась с духовенством и горожанами. После молебна она остановилась в архиерейском доме. К обеденному столу пригласили все местное дворянство. Во время застолья тосты провозглашали под аккомпанемент артиллерийской канонады. После обеда императрица вместе с Григорием Орловым и свитой отправилась в Толгский монастырь на другом берегу Волги, в коем слушали молебен, приложились к чудотворной иконе Божией Матери и осмотрели монастырский сад и кедровую рощу. Назад Екатерина Алексеевна и Григорий Орлов с сопровождением возвращались по Волге в богато убранной шлюпке. За ними шло множество мелких судов и лодок, наполненных кричащими «Ура!» людьми.

Вечером императрица отправилась на полотняную фабрику купца Затрапезнова и там остановилась в отдельно приготовленном для нее доме. Утром следующего дня Екатерина принимала там дворян обоего пола, промышленников и купцов. Екатерина видела обращенные к ней сияющие лица; в подобные моменты ей хотелось отдать своим подданным не только награды, чины и подарки, но и саму душу свою.

После обеда императрица осматривала фабрики купцов Гурьевых, Колосовых и других. Сами фабриканты, один другого колоритнее – что бородатой внешностью, что манерой одеваться, что поведением, – просто покорили Екатерину и Григория Орлова. Императрица хвалила их и советовала усовершенствовать их производство, что они с восторгом ей пообещали. На четвертый день, в десять часов утра, в архиерейском доме вновь состоялся прием дворянства и купечества, на коем все были допущены к руке. Императрица благодарила их за гостеприимство, хвалила местные красоты и, к вящей радости жителей города, высказала желание отстроить в Ярославле себе дворец. Изъявила она его сперва Григорию Орлову, и тот, видя, что не разубедит ее, согласился – с надеждой на то, что со временем Екатерина раздумает, все-таки не близкий свет Ярославль от Санкт-Петербурга.

В тот же день кортеж императрицы отправился обратно через Ростов в Москву. Всю дорогу Екатерина беседовала с князем Яковом Шаховским и архиепископом Платоном о чистой незлобивой душе русского православного народа. Проезжая мимо попадающихся им по дороге городов и весей, императрица видела как и обустроенные поселения и города, так и, напротив, неприглядные. Она задавала вопросы митрополиту, Орлову, Шаховскому и остальным о том, что надобно учинить, дабы привести все в порядок. Князь Яков Шаховской посоветовал раз в год направлять по городам генерал-ревизора с проверкой о надлежащем течении всех дел в присутственных местах, полиции, управления, школах, больницах и прочем. Императрице понравился совет Шаховского. Посему она решила принять сие во внимание и учинять подобные проверки ежегодно.

* * *

Екатерина сидела за обеденным столом среди трех братьев Орловых, уже изрядно выпивших и заканчивающих трапезу. Разговор шел размеренно и спокойно. Григорий, вдруг улыбнувшись какой-то своей мысли, вольготно откинулся на спинку сиденья.

– А что, братушки! – воскликнул он. – Семейка то у нас ничего себе учинилась! Как-никак породнились с царским родом, а?

Он крепко хлопнул по плечу рядом сидящего Федора. Тот токмо повел плечом.

– Ну-ну. Осторожней, там рана у меня.

– Кто тебя? Дал сдачи?

– А ты сомневаешься? – рассмеялся Алехан, оглядываясь на Екатерину.

– Со времен Петра Великого никому спуску не даем, – молодецки подкрутив пшеничные усы, ответил Федор.

– И кто же был ваш предок в петровские времена? – живо заинтересовалась Екатерина Алексеевна, хотя от Григория и Алексея знала кое-что о жизни их семьи.

– Кто был наш дед? – удивленно повел глазами Федор.

– Наш дед, – с явным удовольствием подхватил Григорий, – Иван Иванович Орлов в конце прошлого веку служил подполковником в одном из московских стрелецких полков. Во-от там, – протянул он, оглянувшись, – его полк выступил против царя Петра.

– Когда Петр примчался из Вены, – нетерпеливо продолжил Федор – то среди тех, кто был приговорен к смерти, оказался и наш дед, Иван Орлов. Когда его и всех его товарищей на утро стрелецкой казни подвели к эшафоту, царь Петр вдруг сам поднялся и встал около палача.

– А следом за царем, – быстрым своим слогом продолжил повествование Алексей, – на эшафот поднялся Иван Орлов, наш дед. И токмо он поднялся, как под ноги ему покатилась отрубленная стрелецкая голова. Наш дед Орлов засмеялся и пнул ее так, что она слетела с помоста на землю. После подошел к плахе и с улыбкой молвил царю Петру, мол, отодвинься, государь, здесь не твое место – мое. И с улыбкой положил голову на плаху.

Алексей склонил голову на стол, демонстрируя поступок своего деда. Федор, выпивший за столом более других, поднял его за уши и крепко поцеловал.

– Ну вот, Катенька, – продолжил Григорий, – ты же знаешь, каков был Петр. Человечище! Ему бы памятник поставить на века! Так вот, он помиловал нашего деда Ивана Ивановича за бесстрашие и удаль.

Он оглядел всех, одаривая торжествующей улыбкой. Красивое лицо его сияло.

– Родились у нашего деда сыновья, и среди них наш отец, Григорий, – продолжил Федор, не сводя глаз с Екатерины, но его тут же перебил Алексей, пробежал своей быстрой речью по дедовой биографии:

– Он такожде пошел по стезе военной службы и с юных лет стал солдатом, проведя в походах и сражениях все царствование Петра Первого, участвуя и в Северной войне, и в Прутском походе. К концу Северной войны он стал, – Алексей поднял указательный палец, – командиром Ингерманландского полка – между прочим, одного из лучших армейских пехотных полков России. – Взглянув на Екатерину, он гордо завершил: – Первым командиром оного был сам князь Александр Данилович Меншиков. Наш дед его весьма почитал!

Теперь его сменил Федор.

– Григорий Орлов был лично известен Петру Великому и с гордостью носил на золотой цепи его портрет, подаренный самим императором.

Екатерина широко открыла глаза:

– Император, я вижу, умел отблагодарить достойных и верных людей.

Все немного помолчали. Братья выпили еще по бокалу вина.

Императрице хотелось продолжить беседу.

– Ну, а у вашего отца, народилось пять сыновей?

– Шесть! Наша матушка, Лукерья Михайловна, народила нас за восемь лет. Один Михаил во младенчестве умер, а остальные все как на подбор, – Григорий подбоченился и гордо кивнул на братьев, – богатыри!

Он обнял сидевшую рядом Екатерину и крепко прижал, показывая свою силу.

– Боже, Григорий Григорьевич, перестань. Знаю, знаю я твою силу, давно знаю. Убери руку, ослабь, задохнусь сейчас.

Григорий, смеясь, отстал от нее. Федор улыбался, Алексей же нахмурился.

– Не делай так, Григорий Григорьевич, – строго обратилась к фавориту Екатерина.

– Хорошо, хорошо, Екатерина Алексеевна! Душенька, я ведь любя.

– Так любя и задушить можно, – прокомментировал Алексей, холодно глядя перед собой.

Алексей хотел что-то добавить, но Екатерина спросила:

– Что же ваш младший брат, Владимир?

– Володька-то? Он у нас красна девица, – мгновенно ответствовал Федор.

– Красавец еще тот! Живет с маменькой, любит деревню, хозяйство, деревенскую красу, все время что-то читает. Больше ничего ему не надобно.

– Может, он учиться хочет? Так надо его послать, хоть в Данию.

– О! Весьма, весьма хорошая мысль, матушка моя, – подхватил идею Григорий. – Давай отправим парня, пусть поучит науки, выучит языки. А то средь моих братьев один я знаю французский и немецкий, спасибо Сухопутному шляхетскому кадетскому корпусу.

– Он молодец, – пьяно махнул на него рукой Федор. – Год токмо там проучился, а языки успел выучить, не то, что я – и за четыре года учебы мало что знаю, – на себя он тоже махнул недовольным жестом. – И Алехан молодец, самый главный лошадник во всей армии…

– Лошадник?

– Весьма хорошо разбирается в лошадях наш Алехан, – похвастался братом Григорий. – Он у нас и самый умный.

Екатерина посмотрела на Алексея. Тот смотрел в другую сторону, словно бы не слыша, о чем идет речь.

– Да, не знал бы я немецкий, – продолжал изливать душу Григорий, – не поставили бы меня стеречь барона Шверина, и, стало быть, никогда бы наши с тобой пути, радость моя, не пересеклись…

Григорий пьяно поцеловал Екатерину в щеку.

– Большая потеря, – съехидничал Алексей, – не ты, так… – Он вовремя осекся.

Григорий зорко взглянул на брата.

– Ну-ну, ты по легче… Свою душеньку, Екатерину Алексеевну, я никому не отдам, сразу прибью. Никому! Ясно? – он намеренно грозно посмотрел на братьев.

* * *

Смелым и опасным противником Екатерины Алексеевны оказался ростовский митрополит – Арсений Мацеевич. И у прежней власти с ним происходили недоразумения, понеже он не стеснялся резко говорить о законодательстве, когда дело касалось духовных вопросов. С государыней Екатериной Алексеевной он столкнулся, желая сохранить права и привилегии церкви. При всем своем уме и необычайной учености он боролся, главным образом, за сословные права духовенства. Меры, которые Петр Третий принял для секуляризации церковного имущества, привели к недовольству в среде духовенства. Сильнее всех его порицал митрополит Мацеевич.

Духовные лица чаяли, что Екатерина отменит указ Петра, но она не сделала оного, вызвав тем самым их гнев и возмущение. Императрица ведала, что в переписке архиереев между собой сквозило негодование по оному поводу. В начале февраля (в Москве шли праздничные шествия под руководством Федора Волкова) Арсений в Ростове совершал обряд предания анафеме. Все ростовское духовенство присутствовало при сем торжественном обряде. Арсений прилюдно возносил громкую молитву, в коей просил небо отвратить хищников от исполнения их намерений, но ежели они воспротивятся тому, то дабы память их погибла и имя их было истреблено в книге живых.

Через месяц он написал письмо в Синод, в коем указал на противоречия между заявлениями Екатерины сразу после воцарения и ее действиями в последовавшие месяцы. Еще через десять дней он написал токмо вернувшемуся из ссылки Бестужеву с просьбой защитить церковь от гонений. Синод доложил Екатерине об обряде анафемы, кою учинил митрополит Арсений, отмечая, что оно оскорбительно для Императорского Величества. Екатерина нашла в действиях митрополита посягательство на спокойствие подданных и дала указание предать его суду. В середине марта его арестовали, вскоре он уже предстал пред судом Синода. Он ответствовал пред Орловым, Глебовым, Шешковским и императрицей прямо и откровенно – настолько, что Екатерина зажала уши. Он объявил ее безбожной вольтерианкой, раз она переписывается с французским философом – атеистом Вольтером.

Митрополиту закляпили рот. Суд шел семь дней.

– Мацеевич-то наш, оказывается, ясновидец, – изволил съязвить генерал-прокурор Глебов после суда.

– В самом деле? И что же он провидит? – незамедлительно поинтересовался его помощник, проворный Степан Шешковский.

– Поведал нам, что видит он, как двое юношей будут править Россией, и выгонят они турков, и возьмут Царьград.

– Двое юношей? Кто же они? – спросил князь Григорий Орлов.

– Вестимо, Павел Петрович и Иоанн Антонович.

– Странно, – покачал головой князь. – Еще ладно Павел Петрович…

– Во сне ему сие привиделось, – прервала их императрица и обратилась к Шешковскому: – Ну, как идет тайное следствие?

– Доносчиков, Ваше Величество, наградили. Тех, кто слышал крамольные речи и не доложил – наказали.

– Уж не ведаю, как Мацеевич будет себя вести после лишения сана.

– Думаю, посидит в Николо – Корельском монастыре с кормовыми в пятьдесят копеек, поймет, что к чему, – сказал Григорий Орлов, подбрасывая полтинник. Поймав монету, он согнул ее пополам.

Внимательно выслушав его слова, императрица строго заметила:

– Бестужев осмелился просить меня о смягчении его наказания. А я ведаю, что и не за такие преступления головы секли, а иначе как было бы возможно укреплять тишину и благоденствие народа – коли возмутители остались бы не наказаны?

– И чего ему не хватало? – удивлялся генерал-прокурор Глебов.

– Се – благодарность за то, что вступив на престол, приказала я вновь открыть домашние церкви, запечатанные при Петре Федоровиче, запретила в театре играть пьесы языческого и мифологического содержания, приняла цензурные меры, соответствовавшие взглядам духовенства. Крестьянам, подвластным клиру, вменила в обязанность оставаться послушными церкви.

– Ну, что сказать? – развел руками князь Орлов. – Стало быть, чем больше учиняешь во благо, тем меньше благодарности.

– Что ж, другим святым отцам выйдет урок, – заключила государыня Екатерина и, попрощавшись, вышла вместе с Орловым.

Дабы развеяться от встречи с мятежным митрополитом, Екатерина решила выйти из кареты на подъезде к Царскому Селу – подышать свежим весенним воздухом. Редко, но все же императрица находила время прогуляться с Григорием по царскосельским аллеям. Они оба любили подобные мгновения. Усевшись на лавке под липами, они разговаривали обо всем – но токмо не о Мацеевиче.

Григорий вновь заговорил о своей любви к ней, о том, как хочет он, чтоб они зажили семьей вместе с сыном Алексеем.

– Ты бы родила еще сына, зоренька моя! Нас вот – пятеро братьев, и мы сила все вместе. Сулила же, голубушка, что поженимся, – уговаривал он ее, целуя и заглядывая в глаза.

Екатерина ни о чем не хотела думать. «Паки о том же!» – внутренне досадовала она на своего любимца.

– Гришенька, ну давай не будем нынче серьезные вопросы решать. После судебных разбирательств с митрополитом Арсением сие весьма для меня тяжко.

– Не любишь ты меня, Екатерина Алексеевна.

Екатерина не переносила размолвок. Встала, руками повернула его голову к себе.

– Друг мой, родной мой, – сказала она просительно, глядя на него опечаленными глазами, – я люблю тебя, но ежели я обвенчаюсь с тобой, то нам грозит участь моего супруга.

– Пошто ты так думаешь? – сдвинул разгневанные брови Орлов. – А как же Елизавета Петровна с Разумовским? Они были тайно обвенчаны, хотя детей у них и не было. Что нам мешает сделать сие – хотя бы ради нашего Алешки?

– Так ты полагаешь, они обвенчаны были?

– Не сомневаюсь! Все говорили, не сомневались, и ныне не сомневаются. Даром, что документ граф Разумовский сжег.

– Не сомневайся. Лучше скажи, ты доволен моим подарком, Гатчинской мызой?

Орлов, не заметив уловки Екатерины, ответил, порывисто поцеловав ей руку:

– Не токмо доволен! Счастлив твоим вниманием, царица сердца моего.

Екатерина проворно вывернулась из его объятий. Он хотел ее обнять, но она вывернулась.

– А знаешь ли ты, за колико рублев я выкупила сию мызу у князя Бориса Алексеевича Куракина?

Князь Орлов улыбался:

– Скажи. Буду знать.

Екатерина приняла важный вид;

– Сто семьдесят тысяч.

Орлов явно не ожидал услышать таковой цифры. Он сменился с лица и присвистнул:

– Сумасшедшая!

– Согласна, цена безумная! Но сие не все.

– Что же еще? – удивился князь.

– Я отдала распоряжение заказать проект на строительство дворца для тебя. Вот и пригодился твой возвернутый миллион рублев.

Слова про миллион он пропустил мимо ушей. Казалось, будто у князя дыханье на мгновенье пресеклось.

– Заказала… Кому?

– Архитектору Антонио Ринальди. Ты, вестимо, видел его творения у нас, в Санкт-Петербурге.

– Ах да! Тот черный и тщедушный старый итальяшка. Значит, у меня будет свой дворец. И ты туда переедешь жить!

Он ухватил Екатерину за талию и закружил, благо, на перекрестке аллей места хватало.

Императрица завизжала:

– Отпусти меня сию же секунду, неугомонный, неуемный!

Орлов нехотя отпустил ее.

– Завтра же поеду к Разумовскому, расспрошу о его женитьбе на Елизавете Петровне.

– Может и расскажет, – неуверенно согласилась Екатерина, – но весьма сомневаюсь. Больно ему говорить об оном.

* * *

После суда с шестидесятисемилетнего митрополита Арсения сняли архиерейские одежды и знаки сана. Прямо из Крестовой палаты Арсения Мацеевича, облаченного в монашеские одеяния, повезли в Ферапонтов монастырь. Гаврила Державин и Григорий Потемкин знали его и очень сожалели, что священник попал в опалу. Они порешили посетить в ссылке бывшего митрополита, дабы поговорить с ним, выяснить подробнее причины его противоборства с императрицей. Но весьма скоро выяснили, что его отправили не в Феропонтов монастырь, а куда-то на север, под Архангельск.

– Ну что, поэт, – сказал Потемкин, – стало быть, вот такая новость: любезная наша государыня отправила Арсения в Николо-Корельский монастырь.

– Откуда ведомо тебе сие?

– В Синоде все о том говорят. Ты ж не забыл, где я обретаюсь?

– Надобно написать оду о нем.

– Оду? Напиши. Поведай в ней, что императрица дозволила владыке Арсению ходить в церковь и по монастырю лишь в сопровождении конвоя из четырех солдат и приказала три дня в неделю водить монаха Арсения на черные работы.

– Черные работы?

– Наш старец-митрополит рубит дрова, таскает воду, подметает и моет пол, аки святой. Уйду и я в монастырь, – сказал Потемкин, вздохнув, – нет счастья мне в мирской жизни.

– Паки ты о том же, – хмурился Державин. – Я такожде люблю государыню, так что теперь? Вешаться?

– Уйду в монастырь.

– Так ее все любят, что ж всем в монастырь или вешаться?

– Не знаю, как все, а я уйду в монастырь, – твердил тот, поднимая глаза к небу.

– Никуда ты не уйдешь. Она сейчас с Орловым, а там, глядишь, фортуна и к тебе обернется. Ты же у нас вон каковой – колоритный. Полюбит тебя Екатерина и изгонит Орлова от себя.

Потемкин упер взгляд в землю, но после слов друга посмотрел на него испепеляюще.

– Смеешься надо мной? Их пятеро Орловых, а я один.

– А я на что? Нас двое.

Потемкин усмехнулся.

– Ладно, раз нас двое, можно и попытаться. Кто знает…

– Матушка наша, государыня Екатерина Алексеевна и не ведает о твоих страданиях. Ты ей откройся, дай знать…

Григорий Потемкин паки метнул злой взгляд.

– Да признавался уже! И на колени пред ней вставал.

Гаврила не поверил:

– Ты что? В своем уме? Орловы же тебе спуску не дадут!

– Да плевать мне на них!

Державин укоризненно покачал головой.

– Ну, а что императрица? Не прогнала, не пристыдила тебя? Не сказала, что слишком молод?

– Ни то, ни другое. Проходит мимо. Правда, улыбается.

– Улыбается, друг мой, стало быть – есть надежда! Поверь мне, поэту, певцу человеческих душ.

Он молча обошел вокруг опечаленного друга.

– Но все-таки, – сказал он, – след нам, добрым молодцам, навестить нашего святого мученика Арсения. Попросим его, Христа ради, пояснить, что сие означает – когда женщина в таких случаях улыбается. Как на сие смотришь?

– Поедем… когда-нибудь, – рассеянно ответил погрузившийся в свои мысли Григорий Потемкин.

Голова его была занята императрицей. Нынче Григорий Орлов в очередной раз пригласил его в свои покои. Паки будет веселье, радость от свидания с Екатериной, но что ему от той радости, коли он не может остаться с ней наедине хоть на минуту? В последнее время таковое положение стало изрядно его утомлять. Вестимо, у него хватало женщин, с коими он проводил время, но мечтал он лишь о ней. Глупец! Надеяться ему не на что, посему лучше бы удалиться в монастырь… А то что остается делать? Жениться? Граф Кирилл Разумовский, с коим он в большой дружбе, мечтал оженить его на своей дочери. Потемкин перестал появляться в их доме, понеже не хотел подавать надежды на сей брак. Неможно ему ни о ком думать, коли в голове у него токмо она, Екатерина Алексеевна, императрица.

Не хотелось ему видеть никого, особливо Орловых, но пошел, дабы увидеть предмет своих мечтаний. Орловы пригласили его сыграть в бильярд, в коем Григорий был горазд на зависть многим – в том числе Орловым.

Так случилось в тот злосчастный день, что из-за какого-то пустяка в игре Григорий Орлов вдруг взъярился и обругал его. Потемкин ответил ему, понеже никогда за словом в карман не лез. Завязалась драка, в коей Алехан, озлившись, хлопнул его бильярдным кием, попав по лицу. Не соразмерив дикую силищу, он повредил Потемкину глаз. Приглашенный лекарь посоветовал сделать примочку на воспаленный глаз, которая токмо навредила. Потемкин страшно расстроился и удалился в монастырь, где читал умные богословские книги и даже, по его словам, собирался постричься в монахи. Он принял таковой оборот дела как знак судьбы, предначертанный свыше. Но втайне, в глубине души, уязвленный своим новоприобретенным изъяном, Григорий Потемкин чаял, что императрица вспомнит о нем и не оставит его. И чаяния его оказались не напрасны: в один прекрасный день государыня вдруг обнаружила отсутствие своего поклонника. На ее вопрос, куда запропастился камер-юнкер Потемкин, Григорий Орлов рассказал печальную историю о внезапно заболевшем глазе и потерянном зрении, и что, дескать, теперь Потемкин в монастыре, готовится постричься в монахи. Орлов не знал, что императрица никогда не оставляла тех, к кому была привязана. А к поручику Потемкину она привязалась столь крепко, что даже реже стала собирать свой кружок, понеже так не хватало его шуток и остроумных замечаний. Екатерина пожелала не допустить оного пострижения. Орлов не был против, понеже сей одноглазый Циклоп, как они с братьями прозвали его, казался теперь не соперником ему, красавцу.

Потемкина призвали ко двору и назначили помощником обер-прокурора Синода как человека, изучавшего богословие в Московском университете. Нет, государыню не смутил полуприкрытый больной глаз Потемкина – она пуще прежнего не оставляла его без внимания. Направляя его на новую должность в Синод, она даже отправила туда письмо, детально очертив в нем, с каким кругом деятельности Потемкин должон ознакомиться. Она замыслила сделать из него на будущее дельного себе помощника и соратника – как человека умного, сведущего и ответственного.

* * *

Екатерина продолжала любить своего ненаглядного Григория Орлова. За заслуги перед ней и отечеством она пожаловала ему звание сенатора и генерал-адъютанта, подарила десять тысяч душ крепостных крестьян и два миллиона денег (один миллион он вернул). Григорий жил в ее покоях. Императрице не нравилось, однако, что с первых дней ее восшествия на трон он вел себя как император – позволял себе лежать на кушетке в присутствии приближенных императрицы, называл ее на «ты», целовал и обнимал при посторонних. Недаром княгиня Дашкова возненавидела и не хотела видеть его.

Ко всему прочему, Григорий не стремился ознакомиться с государственными делами, политика его не интересовала. Он, как и прежде, оставался любим армией, где братья распространяли слухи о том, что наследник, цесаревич Павел слаб здоровьем, а посему Екатерине надобно выйти замуж и родить детей, дабы обеспечить трон наследниками. Он, как и вся его семья, желал одного: стать супругом императрицы, сделавшись ее соправителем. Об оном Григорий говорил постоянно и, в конце концов, Екатерина положила вынести сей вопрос на заседание Сената. Она так любила Григория Орлова, что и сама подумывала о браке с ним, пусть и пугала ее будущая жизнь с необузданным, дерзким и неуемным мужем.

Наконец, под его напором она созвала очередное заседание Государственного Совета.

Во всей красе своей сидя на троне перед мужами государства, Екатерина, помедлив, заявила:

– Господа, мы здесь решаем важные вопросы нашего государства. И решаем их, на мой взгляд, вполне успешно – благодаря вашей разумности и дальновидности. Ныне у нас такожде несколько важных для государства насущных дел, которые требуют неотложного решения. Первое из них касается семейного счастья вашей государыни, стало быть – меня.

Она замолчала.

Собравшиеся вельможи замерли, затем по рядам прокатился еле слышный гул и вновь наступила тишина.

Императрица, заметив их растерянные лица, подумала, что, скорее всего, не стоило затевать дело с замужеством: и так для нее все было вполне удобно. Но вот амбиции ее любимого совсем другие. Екатерина обратила свой взгляд на Григория. Тот сидел, выдвинувшись всем своим большим корпусом, навалившись на стол и вытянув на него руки со сверкающими перстнями на пальцах. Серые глаза его смотрели напряженно.

Екатерина специально облачилась в изысканно красивое платье – робу ее любимого голубого цвета. Диадема в бриллиантах сияла на ее роскошно убранной голове, губы улыбались. Вся она являла собой изящество и удовлетворение собственной жизнью.

– Словом, – сказала она, постукивая веером по ребру руки и обращая ко всем своим двадцати сенаторам сияющие глаза, – я желаю обвенчаться с графом Григорием Григорьевичем Орловым.

Краем глаза она видела, как Григорий, уверенный в положительном исходе дела, самодовольно откинулся на кресло. Остальные вновь зашевелились, зашептались, стулья заскрипели, задвигались. Тихий гул нарастал – сенаторы переговаривались. Императрица поймала удивленный взгляд Никиты Панина. Волконский что-то шептал на ухо Голицыну, Глебов наклонился к Щербатову. Алексей Орлов ни на кого не смотрел, занятый какой-то бумагой, однако шрам на его лице покраснел – признак неожиданного волнения. Екатерина переглянулась с Григорием. Напряжение с его лица не сходило. Она же чувствовала себя спокойно, зная – чему быть, того не миновать. Что будет, то и будет. Она обвела всех взглядом. По большому счету, противниками оного брака были немногие, и те не стали бы выступать против, понеже боялись всесильного Орлова. Но вдруг встал Никита Панин. Заслонив своей огромной фигурой свет от окна, он выпрямился и произнес слова, ставшие известными всему свету:

– Императрица Екатерина Алексеевна может делать все, что ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет нашей императрицей.

Каждое свое слово Панин акцентировал с таковой силой, что всем стало понятно: все так и будет. Граф Орлов побледнел. Пожалуй, впервые все оборачивалось не так, как он желал. Впервые он почувствовал, что ничего с оным поделать не может. Он не опустил глаза, но ни на кого не посмотрел. Императрица поспешила перейти к обсуждению следующих вопросов. После совещания Григорий подошел к Екатерине, поцеловал, как и все, поданную руку и, выйдя за дверь, незамедлительно уехал, не дожидаясь ее. Екатерина, стоя у окна за портьерой, проводила глазами его карету. Сердце неспокойно защемило: накатывала обида. Но, поразмыслив, она с облегчением вздохнула. По крайней мере, она сама себе хозяйка, никто ей не указ!

Княгиня Дашкова, год назад похоронив годовалого сына, весной родила паки сына в Москве, назвала его Павлом (ничего удивительного!), и Екатерина Алексеевна с цесаревичем Павлом Петровичем ездили крестить ребенка. В конце шестьдесят третьего года Дашковы вернулись в Петербург. События в Польше, связанные со смертью короля Августа Третьего и выборами нового, заставили князя Михаила Дашкова ехать туда командовать одним из отрядов. В конце следующего года он умер там от воспаления горла в возрасте двадцати восьми лет, о чем государыня Екатерина очень сожалела и в чем соболезновала княгине Екатерине Романовне. Положение Дашковой было далеко не легким. Ее отец и братья почти порвали с нею отношения, обвиняя ее не токмо в том, что она ничего не сделала, дабы устроить судьбу своей сестры, Елизаветы, но и в том, что она присвоила себе драгоценности, подаренные графине Елизавете Романовне императором. Чего не могло иметь место, понеже честность княгини Дашковой была неоспоримой. Совсем недавно княгиня уехала в Москву, к свекрови.

* * *

Завершался второй год царствования Екатерины Второй. Благодаря своей хитроумной дипломатии, ей удалось убрать из Курляндии саксонского принца Карла с тем, дабы место его занял законный правитель, опальный при Елизавете Петровне, герцог Эрнест Бирон. Естественно, Бирон отнесся к Екатерине Второй, как к своей благодетельнице. Но императрица понимала, что трон свой ей необходимо укрепить еще прочнее. Любой неверный шаг мог стоить ей короны. Вопрос замужества с Григорием Орловым отпал, и вдовствующей государыне стали нашептывать об арестанте номер один в Шлиссельбургской крепости, Иоанне Антоновиче. Дескать, жениху уже двадцать два года, и ежели обвенчаться с ним, трон сильно укрепится за нею. Она понимала, что сие было бы в русском духе – освободить несправедливо удерживаемого в крепости узника, дабы вернуть на принадлежащий ему по рождению престол. С ее стороны оный поступок оценил бы и народ, и церковь. Вестимо, она хотела царствовать одна, ибо полагала, что такою глыбой, как Россия, можно управлять токмо самодержавно, и всякое иное управление сей страной невозможно. Иоанн, без сомнения, подчинится ей, тем паче, что он не образован, не воспитан и на десять лет моложе нее. Она решила сама увидеть его: в самом деле, возможно, он вполне добрый молодец – вестимо не такой красавец, как Григорий, но что делать! Иногда необходимы жертвы ради дела. Тайный советник Никита Иванович Панин, выполняя секретный приказ императрицы, перевез узника в Мурзинку, имение недалеко от Петербурга.

Императрица сидела в просторной, почти лишенной мебели комнате, когда ввели туда Иоанна Антоновича. По просьбе Екатерины, Панин и капитан Ингерманланского полка Рысин вышли в прихожую. Перед императрицей мялся высокий, худой и бледный молодой человек. Он стоял, расставив ноги, робко смотрел на государыню кроткими голубыми глазами.

Екатерина задала ему несколько простых вопросов, на которые не получила хоть сколько-нибудь вразумительного ответа. Иоанн Антонович страдал косноязычием; пытаясь сказать слово, он сильно заикался и посему иногда придерживал нижнюю челюсть.

В обратный путь она пустилась в совершенно опечаленном настроении. Ей было жаль его, страшила ужасающая судьба ни в чем не повинного человека.

– Что скажете, Ваше Величество? – решился нарушить молчание Панин.

– Вы понимаете, граф, он совершенно больной человек. Неизлечимо больной!

– Да, вид у него ужасный.

– Не моя вина, что он дошел до такового состояния. Видимо, его здесь побивают… надобно запретить сие. Понятно, что ни о каком венчании не может быть и речи, – решительно изрекла императрица.

– Однако, Ваше Величество, в одном его существовании слишком много опасности для вашего трона, – осторожно заметил тайный советник.

– Понимаю, Никита Иванович. Поелику немедля для караульных капитана Власьева и поручика Чекина составьте секретную инструкцию о содержании арестанта, где укажите, что без письменного разрешения, подписанного лично моей рукой, арестанта никому не отдавать и не перевозить, а в случае желания завладеть им насильно, арестанта умертвить, но не отдавать, понеже, как сами понимаете, находясь в преступных руках, он может стать причиной гражданской войны и большого кровопролития.

Императрица помолчала, задумавшись и устремив взгляд в окошко кареты. Минуты через две продолжила:

– Такожде необходимо вести с ним богоугодные беседы, направлять его мысли к пострижению и иноческой жизни. Не век же ему сидеть взаперти.

Панин понимающе кивнул, восхитившись, как быстро и четко, а, главное, разумно выносит свои решения молодая императрица. Находясь рядом с ней, он ежеминутно чувствовал ее влияние на него, как на верноподданного, который старается не упустить ни единого слова из оброненных ею слов, поскольку каждое из них – на диво весомо.

– Нынче же, Ваше Величество, рескрипт будет отослан в гарнизон Шлиссельбургской крепости, – сказал он с готовностью.

* * *

Как в воду глядела императрица! Прошло некоторое время, и во время ее поездки в Ригу в Шлиссельбургской крепости появился некий Мирович Василий Яковлевич, подпоручик Смоленского пехотного полка. Совсем недавно он был адъютантом самого генерала Петра Ивановича Панина, но из-за дерзкого поведения и картежной игры потерял свою должность. Теперь он страдал от безденежья, питался в долг. Среднего роста, хилый и бледнолицый, он целыми днями раздумывал, как бы повернуть свою жизнь к лучшему. В голове назойливо крутились мысли о том, что он внук генерала Мировича, бежавшего некогда за границу с гетманом Мазепой и Орликом. Совсем иначе сложилась его жизнь, ежели б не оная их измена! Теперь гетманом – Кирилл Разумовский. А кто он? Никто! Нет, придет и его, Мировича, время!

Он слышал о безымянном заключенном в Шлиссельбургской крепости, где рота его Смоленского полка в свою очередь вступала в караул на несколько дней. Молва, передаваемая из уст в уста от ладожских рыбаков, торговок на каналах, что недалеко от Шлиссельбургской крепости, рассказывала о существовании таинственного узника, принца крови. Кое-что Василий давно читал – из того, что писалось в «Ведомостях». Узник сей взволновал Мировича необычайно. Он помнил, каковым путем достался трон двум последним императрицам. Ему думалось – почему же не учинить таковой же переворот для несчастного узника, тем паче, что в жилах оного течет кровь самого Петра Великого? Он, Василий Мирович вызволит настоящего императора из тюрьмы, тем самым обеспечит себе достойную жизнь и сделает благое дело: восстановит справедливость.

Дождавшись удобного момента, когда императрица Екатерина Алексеевна с генералом Петром Ивановичем Паниным и со свитой отправилась в путешествие по Лифляндии, он принялся за задуманное. Несмотря на то, что верный его друг, вместе с ним замышлявший освободить узника и возвести его на трон, случайно погиб, опрометчивый Мирович планов своих не изменил.

Он самолично написал Манифест для нового императора Иоанна Антоновича и ночью пятого июля сумел убедить подчиненных ему унтер-офицеров и солдат обезоружить и арестовать коменданта Шлиссельбургской крепости, Бердникова. Перестреляв стражу, предвкушая удачное завершение своего опасного предприятия, он сумел дойти до дверей, за коими томился Иоанн Антонович. Он не знал, что караульные Чекин и Власьев получили секретный императорский указ не отдавать узника, ежели подобный случай будет иметь место. Когда Мирович сумел проникнуть в камеру, Иоанн Антонович был уже ими убит. Вмиг осознав весь ужас своего положения, Мирович, вдруг обессилев, медленно присел на корточки перед убитым. Безумный взгляд не покидал его лица.

Стояло раннее летнее утро десятого июля. Голова молодого Мировича совершенно поседела. Видя такое положение дела, солдаты, бывшие с ним, арестовали его. Освобожденный комендант Бердников приказал взять его под стражу. Началось следствие.

Императрица Екатерина получила срочное донесение о Мировиче от Никиты Ивановича Панина. Брат графа Никиты Ивановича, Петр Иванович, состоявший в поездке при государыне Екатерине, весьма удивился своему бывшему подчиненному: никак не ожидал от него таковой прыти. Он рассказал о нем все, что знал. Получив сие известие, императрица Екатерина Алексеевна не показала никому своего истинного внутреннего состояния. Она уже побывала в Митаве, где ее торжественно и с искренним радушием встретил благодарный Курляндский герцог, старик Эрнест Бирон. Побывала и в Ямбурге, Нарве и Ревеле, где такожде была принята со всевозможным почитанием. Когда ей донесли о событиях в Шлиссельбурге, ей оставалось посетить намеченные мероприятия в Риге. Самообладание не покинуло императрицу. Екатерина Алексеевна такожде спокойно и внимательно выслушала в Риге доклады, расспросила о Юлии Менгден, фаворитке Анны Леопольдовны, умершей в заточении в крепости неподалеку от города, присутствовала на банкете местного дворянства. Очаровала всех своим вниманием и обращением.

Манифест с заключением верховного суда был зачитан через месяц. Подсудимый, на взгляд Ея Величества Екатерины Алексеевны, держался достойно, по-офицерски, отрицая наличие сообщников, хотя императрица имела сведения, что в оном преступлении были замешаны масоны, паче того, они его и направляли. Наказали всех унтер-офицеров и солдат Смоленского караула. Мировича казнили в сентябре шестьдесят четвертого года, на Васильевском острове, в Обжорном рынке, через отсечение головы, затем сожгли вместе с эшафотом. Пекина и Власьева, повысив в чинах, отправили служить в разные места.

Императрица Екатерина жаловалась Григорию Орлову, что два года царствования обернулись для нее одними потрясениями: Хитрово, Мацеевич, Мирович. Отчего-то во всех сих заговорах фигурировало имя княгини Дашковой как соучастницы. Абсурд! Заговорщики явно приписывали ее участие, дабы добавить себе веса. Однако Екатерина не ведала, что грядущий год сулит ей, императрице Всероссийской, продержавшейся на троне не много ни мало как два года.

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна неусыпно следила за событиями по другую сторону границ своего государства. Еще при жизни польского короля Августа Третьего, по совету своего посланника в Польше, фон Кейзерлинга, Екатерина отправила значительную сумму сторонникам России в Польше. Сии деньги должны были немало помочь задуманному ею восшествию Понятовского на польский престол. Когда же саксонский курфюрст, польский король и князь Литовский, Август Третий умер в октябре шестьдесят третьего года, императрица Екатерина, ознакомившись с действительным положением русских в Польше, положила предпринять решительные меры, дабы остановить постоянные гонения русского населения православной веры поляками-католиками. Она указала своему посланнику в Польше позаботиться о правах диссидентов-некатоликов и о постоянно нарушаемых поляками сопредельных с Россией границах.

В Санкт-Петербурге появился блистательный храбрец – князь Николай Васильевич Репнин, токмо вернувшийся с военных баталий. Он принадлежал корпусу графа Захара Чернышева, находясь в чине генерал-майора. От роду было ему двадцать восемь лет. Восхищенная красавцем-генералом, императрица Екатерина возложила на него орден Святой Анны и отправила его, хорошо знающего немецкий язык, полномочным министром к Фридриху Второму. Сие назначение, столь лестное для Репнина, сблизило его с лучшим полководцем того времени. Он имел возможность наблюдать воинские распоряжения Фридриха при некоторых его баталиях, и, стало быть, наблюдать действия нескольких армий в течение двух лет. Познав преимущества и недостатки тех военных действий, он позже умело употребил полученные знания на пользу любезного отечества.

Возжелав сделать своего бывшего фаворита королем Польши, Екатерина назначила князя Николая Репнина полномочным министром в оную страну, с ежегодным жалованьем в двадцать тысяч рублев. Главной целью посольства князя Репнина стало избрание в короли стольника Литовского, графа Станислава-Августа Понятовского. Молодой и бравый Николай Репнин имел крепкий характер, обладал дипломатическими навыками и был образован, посему Екатерина паче полагалась на него, нежели на своего увядающего посла в Варшаве, графа фон Кейзерлинга. Франция силилась поднять горячих и дерзких поляков против России, но напрасно: недремлющий Репнин арестовал вельмож, упорно сопротивлявшихся намерениям его государыни – епископа краковского Каетана Солтыка, графа Ржевуского, киевского воеводы, и отправил их в Россию. Князь Радзивилл и маршал Браницкий сумели спаслись бегством.

Однако, по-прежнему мало интересуясь политикой, ревнивый граф Григорий Григорьевич Орлов не желал и слышать о протеже Екатерины в польские короли.

На Государственном совете, когда решался вопрос, кого поставить королем Польши, и императрица открыто предложила кандидатуру графа Понятовского, Григорий Орлов, бухнув по столу мощным кулаком, вскочил и грозно выпалил:

– Не бывать Понятовскому королем! С какой стати?

Он опасался, что сделав Понятовского королем, Екатерина выйдет за него замуж. Он не знал, что Екатерина давно положила себе никогда не возвращаться к покинувшим ее мужчинам. Ей потребовалось немало сил, такта и терпения, дабы объяснить своему фавориту, что у нее и в мыслях давно нет оного поляка. Что все, что она делает, токмо во благо России. Не ведал граф Григорий Григорьевич, колико на самом деле потребовалось от нее усилий, дабы остановить Станислава Понятовского в его желании непременно приехать в Россию к ней после ее восшествия на престол. Письма от него текли непрерывным потоком. В них он настаивал на встрече, и Екатерине приходилось вежливо, но настойчиво убеждать его не приезжать: оное предприятие было опасно для нее и ее трона.

Однако Екатерина настойчиво делала все возможное и невозможное, дабы сделать королем послушного ей Станислава Понятовского. Благо, он был родственником Чарторыжских панов, в жилах коих текла королевская кровь. Став королем Польши, он останется всегда благодарен России, поскольку из всех претендентов имел менее всего прав на польский трон. Государыня Екатерина Алексеевна полагала весьма важным для государства иметь своего человека во главе соседней страны. По крайней мере, не будут так притеснять русский православный народ, живущий в католической Речи Посполитой, не терпящей ни протестантов, ни, тем паче, православных.

Седьмого сентября 1764 года императрица Екатерина все-таки добилась своего: Понятовский был возведен на польский престол, а в ноябре коронован в Варшаве. Как раз в то время скончался российский посланник в Польше, граф фон Кейзерлинг, и звание полномочного посла передали его заместителю, князю Николаю Репнину, который получил от нового короля учрежденный им орден Святого Станислава и орден Белого Орла.

Поставленный Екатериной Второй польский король Станислав отказался признать права православных диссидентов, что весьма не понравилось русской императрице. Екатерина Алексеевна посчитала нелишним обсудить с прусским королем положение дел в Польше.

Между Пруссией и Россией не было заключено никакого еще договора, но король Фридрих Второй и императрица Екатерина Вторая токмо и успевали отсылать курьеров с письмами, обсуждая назревший, по их мнению, вопрос о разделе Польши. Императрица тайно обсуждала со своим военным министром, графом Захаром Чернышевым проект о присоединении земель к России, как оное трактовала государыня Екатерина – для большей безопасности границ между Днепром и Двиной.

* * *

Уроки царствования Елизаветы Петровны и Петра Федоровича Екатерина не забывала никогда. Не в пример им, она, как женщина умная и тонкая, не токмо принимала во внимание общественное мнение, но и умело формировала его, направляла в нужное для себя русло. Того паче, ей интересно было делать оное! Прекрасно осознавая, что она, по сути дела, здесь, на троне, на птичьих правах, она поставила себе первоочередную задачу: всеми возможными средствами завоевать себе авторитет и тем самым укрепить свою власть. В Иностранной Коллегии ей помогал бывший Великий канцлер Алексей Петрович Бестужев и Никита Иванович Панин, ставший ее тайным советником и первоприсутствующим в Коллегии иностранных дел. Звание канцлера после внезапной смерти Михаила Воронцова она отдавать никому не хотела. Брат Никиты Панина, Петр Иванович Панин, помогал ей в армии, Николай Репнин – в Польше. В государственных же делах Екатерина нуждалась в помощи знающих советников: все-таки опыт управления Голштинией был слишком неполноценен в сравнении с правлением огромнейшим государством. Познакомившись поближе с работой Сената, она поняла, что ее не устраивает место, кое занимает сей высший правительственный орган. Екатерину не устраивал объем власти, сосредоточенный в оном учреждении: Екатерина желала властвовать самодержавно. Серьезно поразмыслив над оным, Екатерина сделала вывод, что ей нужен глава Сената, который бы пользовался ее полным доверием, умел проводить в жизнь все ее идеи и новшества в области государственного устройства и управления, юриспруденции, финансов и в других сферах. Работа же предыдущих генерал-прокуроров, Трубецкого и, особливо, Глебова, была, на ее взгляд, ни уму, ни сердцу. Но где же ей найти такого редкого, можно даже сказать, редкостного человека: честного, трудолюбивого, умного и, самое главное, преданного всем сердцем? Глебов настолько был неприятен ей, и прежде всего своим невежеством, что она практически не допускала его к себе.

Два года назад, когда еще шли коронационные празднования, начались серьезные волнения горнозаводских крестьян на Урале, без меры притесняемых владельцами заводов. Екатерине, окромя того, что она приказала создать специальную следственную комиссию, пришлось решать, кому поручить труднейшую миссию по усмирению и налаживанию взаимоотношений работного люда с хозяевами. Советовали Орловы, Панин и Разумовский. Граф Григорий Орлов предложил князя Александра Алексеевича Вяземского.

– Вы думаете, он справится с сим непростым заданием? – спросила императрица, обведя каждого строгим взглядом.

– Он смелый человек, – ответил за всех Григорий Орлов, – Князь Вяземский участвовал в сражениях с прусскими войсками при Гросс-Егерсдорфе, Цорндорфе и Кунерсдорфе, а два года назад вместе со своими войсками вступил в Берлин.

– Князь Александр Алексеевич, – добавил Федор Орлов, – очень остался недоволен, что покойный царь Петр Федорович все наши завоевания возвернул счастливцу Фридриху Второму.

Государыня согласно кивнула и пообещала обдумать поступившие предложения. К следующему Совету она подробнее разузнала о предложенных кандидатурах.

– Граф Бестужев, – сказала она, – докладывал мне, что в оной войне Вяземский, хорошо зная германский язык, не токмо участвовал в сражениях, но и выполнял специальные тайные поручения командования, едва не стоившие ему жизни. Сейчас он в чине генерал-квартирмейстера, и я ценю его трудолюбие и честность. Посему, стало быть, он и возглавит Следственную комиссию касательно бунтующего работного люда.

– Весьма трудно будет ему разрубить сей гордиев узел, ежели только не предоставить ему самые широкие полномочия, – заметил Алехан. Он сам просился поехать навести порядок на восток страны, но Екатерина не позволила: он был необходим ей здесь.

– Что я и собираюсь учинить, князь Алексей. Чаю, оправдает он наше доверие!

Екатерина написала детальное наставление Вяземскому, где подробно объясняла, как действовать ему для усмирения горнозаводских крестьян. Она дала много советов князю, когда и куда надобно будет ему ехать, каковые взять на месте свидетельства о заводах, с кем встречаться. Такожде Екатерина обязала его по приезду на место волнений вначале объявить ее манифест и выслушать от крестьян жалобы. Не забыла она дать и самую важную инструкцию: «Ежели они не усмирятся и работать того же часа не приступят, то вооруженною рукою к тому приведены будут, а зачинщики их возмущения казнь достойную примут». Она рекомендовала ему действовать по возможности простыми внушениями и уговорами. В конце своего послания Екатерина подчеркнула: «И сие особливо придается на ваше благоразумие и умеренность», то есть князю надобно было понять, что ему предоставляется возможность отличиться, что ревность его, само собой, будет отмечена императрицей. Перед самым его отъездом в декабре, во время аудиенции она напоследок дала устные указания – обратить внимание на состояние заводов, богатство руды, в каковом они от завода расстоянии, на количество лесов. Словом, на все, что он на Урале найдет примечательным.

Вот уже почти год Вяземский занимался оным делом, постоянно сообщая о ходе следствия. Екатерине нравилось, как действовал князь, усмиряя крестьян. Выполняя нелегкое поручение императрицы, он проявил большую выдержку, благоразумие, решительность и гуманность. Все сии качества князя навели государыню Екатерину Алексеевну на мысль, что из него получится достойный генерал-прокурор Правительственного Сената. Уже в апреле она написала в специальном указе князю Вяземскому: «Мы ревностью и трудом вашим по сему делу весьма довольны и обнадеживаем вас непременной нашей вам за то благодарностью».

Довершить же незаконченное дело императрица отправила молодого бравого генерал-майора, такожде участника Семилетней войны, Бибикова Александра Ильича – с тем, дабы тот изучил не токмо все той комиссии принадлежащие дела, но и устно получил от Вяземского необходимые сведения и наставления.

Простудившись среди лета, Екатерина сильно заболела и не вставала с постели. Между тем, она назначила к концу месяца большие маневры и объявила, что будет присутствовать на них. И, несмотря на болезнь, она, действительно, не токмо присутствовала, но и руководила ими, не сходя с коня в течение нескольких часов, так что генерал – адъютант Григорий Орлов с трудом успевал передавать ее приказы Бутурлину и генералу Голицыну. Когда после армейских маневров в столице начались бандитские беспорядки, Екатерина, невзирая на плохое самочувствие, вместе со своими приближенными объехала несколько улиц, дабы удостовериться, что порядок в городе наведен, ибо народ должон был увидеть, что бдительная государыня неусыпно печется об их покое.

Она словно не ведала усталости и недовольства, являясь ярким примером здорового духа в здоровом теле. Сама Екатерина ощущала, что чем паче трудностей на ее пути, тем паче увеличивается ее сила супротив них и тем паче растет ее желание быстро их разрешить. И всегда она соизволяла не забыть привлечь к оному своих сильных и преданных сподвижников, к коим причисляла, прежде всего, Алексея Орлова, Кирилла Разумовского, Петра Панина, Николая Репнина, Григория Орлова и Александра Строганова.

Новый, шестьдесят пятый год прошел весело и пышно. Уже в третий раз неизвестный поклонник передавал ей в качестве новогоднего подарка золоченый поднос, наполненный южными фруктами. Екатерина приняла его с нескрываемой радостью. Бывший при том Григорий Орлов ревниво покосился на подношение.

Сразу после новогодних праздников в столице появился известный на всю Европу авантюрист и сердцеед Джакомо Казанова. В своих приватных и публичных разговорах он твердил, что самое важное в его жизни – чувственные наслаждения. Зная, что императрица Российская сменила не одного фаворита, он попытался завоевать ее сердце. Для сей цели он долго изучал ее характер и манеру поведения, разглядывая ее в театрах, Летнем саду, на больших и малых выездах. Будучи представленным Григорием Орловым государыне в Летнем саду, он сумел обратить на себя внимание Ея Величества. Она задала обычный вопрос, который задает любой монарх, дабы узнать мнение иностранца о своей столице:

– Как вам нравится наш город Санкт-Петербург, граф?

Джакомо Казанова решил не льстить, хотя город того стоил, а завел разговор о самой стране, в коей осуществлялось летоисчисление еще не григорианское, как по всей Европе.

Екатерина Алексеевна парировала его замечание совершенно легко и просто, практически поставив Казанову впросак. Он, без сомненья, слышал об уме императрицы, но не ожидал, что она во всем сведуща – даже в календарных вопросах. Увидев его через время паки в Летнем саду, она пригласила его пройтись с ней и продолжила тему касательно юлианского и григорианского календарей.

Екатерина смеялась, рассказывая об итальянце своим фрейлинам Протасовой, Брюс и Перекусихиной.

– И вот он является предо мной, весь разодетый в пух и прах, а в глазах желание заглотить меня целиком…

– Тут у нас, я ведаю, целая очередь за благосклонностью итальянского графа!

– В самом деле?

– Не сомневайтесь! Однако никому из них не удалось завоевать его сердце. И знаете отчего?

– Отчего? – одновременно спросили Мария Саввишна и Екатерина Алексеевна.

– Сказывают, будто граф без памяти влюбился.

– Казанова влюбился? – подняла удивленные брови Екатерина. – В кого ж, любопытно узнать?

– Влюбился в простую крестьянку! И уже выкупил ее у родителей, обул, одел в роскошные одежды и, сказывают, обучает манерам и языкам.

Императрица и Перекусихина весьма удивились подобному повороту дел у итальянского графа.

– Да! – вспомнила Протасова. – Ее звали то ли Луша, то ли Нюша, а он имя ей сменил. Теперь зовут ее Замира.

– Замира! – императрица, Королева и Брюсша расхохотались и с трудом смогли успокоиться.

Мария Саввишна насмешливо наблюдала за собеседницами.

– Ну что ж, хорош собой сей ловелас али страшен? – вдруг спросила она.

Анна, пожав плечами, как бы нехотя принялась описывать его:

– А что в нем? – словно бы вопрошала она Екатерину Алексеевну. – Обыкновенный. Ростом высок, во всем лице черты правильные. Глаза карие, волосы кудрявые, лоб высокий. Что красивым возможно назвать – губы, крупные, но очерчены изящно.

Перекусихина перевела взгляд на государыню, но та ничего не добавила, токмо и сказала:

– Пусть знают подобные красавцы-чужеземцы, что у нас и простые крестьянки способны свести с ума всяческих Казанов.

* * *

Проводя год за годом с любимым Григорием, Екатерина видела, как, глядя на нее, он стал больше читать и увлекся естественными науками, отдавая предпочтение физике. Видя, что императрица переписывается с знаменитым Вольтером, мадам Бьельке и другими известными философами и деятелями, он вступил в переписку с Жан-Жаком Руссо, сдружился с директором Академии наук Тепловым, установил самые близкие отношения с светилом русской науки – Михаилом Ломоносовым.

Орлов неплохо изучил физические свойства некоторых металлов, особливо золота, увлекся естественными науками и астрономией. В Летнем дворце императрицы он приказал построить небольшую обсерваторию, дабы иметь возможность наблюдать за звездами.

По его настоянию, императрица с целой свитой, среди коих были Екатерина Дашкова, Никита Панин, Семен Порошин, Иван Бецкой, Григорий, Алексей и Федор Орловы и некоторые другие, навестили Академию, кабинет и лабораторию великого ученого. Позже Екатерина сожалела, что подобный визит случился лишь один раз. Тогда они посмотрели несколько опытов в лаборатории великого ученого. Особливо пришлись по душе его мозаичные произведения, среди коих государыне более других понравился портрет Петра Великого. Много говорили об Иване Ползунове, коего еще два года назад императрица наградила деньгами и повышением в чине на две ступени за проект парового двигателя. Обсуждали его другой паровой двигатель, для плавильных печей, с мощностью в тридцать две лошадиные силы. Такого изобретения не было во всем мире. Словом, как говорил сам Ломоносов, Ползунов делал честь своему отечеству. Екатерина осталась в восторге от встречи с великим ученым и очень сожалела, что он так страдает болезнью ног. Когда Михаил Васильевич Ломоносов умер в том же, шестьдесят пятом, году, то все его бумаги Григорий Григорьевич выкупил у вдовы покойного, дабы сохранить для потомков.

Успехи Орлова чрезвычайно радовали императрицу, не чаявшую в нем души. Поскольку манифест императрицы пригласил немецких крестьян переселиться в российское Поволжье из прусских земель Рейнланд, Гессен и Пфальц, для них необходимо было управление. Государыня Высочайшим указом учредила канцелярию Опекунства иностранных граждан. Действительный камергер, генерал – адъютант Григорий Григорьевич Орлов был назначен на должность президента оной. Орлов весьма быстро сумел показать свою распорядительность и предприимчивость на оном поприще. В том же году он был назначен подполковником лейб-гвардии Конного полка в чине генерал-поручика, в январе следующего года произведён в генерал-аншефы и назначен шефом Кавалергардского корпуса. Звание генерал-фельдцейхмейстера по Артиллерийскому корпусу и генерал-директора по Инженерному корпусу он получил в мае шестьдесят пятого года. Окромя того, Екатерина захотела видеть его первоприсутствующим в Канцелярии главной артиллерии и фортификации. По большому же счету, Григорий Григорьевич Орлов имел токмо две важные должности, понеже, не имея к тому большого желания, он никогда не претендовал на большее.

В том же году, в день его рождения, шестого октября, императрица Екатерина Вторая пожаловала Григорию Григорьевичу мызу Лигово с несколькими деревнями. Тогда же начали в Гатчинской мызе строить большой дворец по проекту итальянского архитектора Антонио Ринальди, а такожде новую дорогу, соединившей Гатчину с Царским Селом. Ныне строительство Гатчинского дворца было в полном разгаре. Екатерина никогда не жалела ни чинов, ни подарков для семейства Орловых, поскольку все они были дороги ее сердцу, понеже все они честно и преданно служили ей и отечеству.

В декабре генерал-лейтенант Мельгунов, когда-то ходивший в любимцах покойного императора Петра, передал сообщение государыне Екатерине Алексеевне, что среди донских казаков растет недовольство своим положением, и потому они сговариваются вместе с бунтующими татарами напасть на Украйну, надеясь такожде на турков. Дело дошло до того, что поселившиеся в тех краях сербы спешно убегают, бросая свои жилища. Екатерина растерялась: на ровном месте, там, где она не ожидала никаких волнений, вдруг появилась серьезная опасность столкновения с Турцией. И кто мог бы разрешить сию проблему? Григорий просился отправить его и навести порядок. Но здесь нужна была дипломатия, и весьма тонкая. Вестимо, такую работу мог выполнить токмо граф Алексей Орлов, который с готовностью отправился с большим отрядом к границам Украйны. Угрозами и дипломатией сумев успокоить татар и казаков там, он поехал затем в Казань, дабы полностью разрешить возникшие бунтарские конфликты.

В очередной раз Екатерина выразила Алексею Орлову свою признательность. Сей человек никогда не жалел для нее ни времени своего, ни сил, ни здоровья. Посему она, почитая его незаменимым в разрешении сложных запутанных дел, громко хвалила его и называла Орлом государственного масштаба. Ее портрет, усыпанный бриллиантами, и большие деньги, стали малой оплатой за его успешно проделанную работу.

Таковым же Орлом обещал стать князь Вяземский, вернувшийся из Екатеринбурга в конце года. Должность главы Сената он получил через месяц. По поводу сего назначения некоторые приближенные выразили искреннее удивление. За одним из больших обедов напротив Ея Величества Екатерины Алексеевны, как всегда, сидел граф Александр Сергеевич Строганов. Узнавший намедни об отставке Глебова, он искренне обрадовался, но все-таки заметил:

– Понятно – Глебову туда и дорога, но князь Вяземский совсем мальчишка еще, всего-то тридцать семь лет.

Сидевший рядом с ним граф Петр Александрович Румянцев высказался с долей иронии:

– Ваше Величество, вы делаете чудеса, из обыкновенного квартирмейстера у вас вышел государственный человек…

Не промолчал и Никита Иванович Панин.

– Да, здесь многие изволят удивляться, как фортуна Вяземского на оное место поставила.

Доселе молча слушавшая, императрица, наконец, соизволила всем ответить:

– Что молод – так он старше меня, вашей государыни, на два года. Что фортуна на оное место его поставила и из обыкновенного квартирмейстера сделала государственным человека – так он сие заслужил, целый год занимаясь государственной важности работой на Урале. Скажу вам, не каждый бы, – она выдержала паузу, хотела сказать «из вас», – мог учинить такое расследование, кое совершил князь.

Выслушав государыню, все уставились в свои тарелки: объяснение вышло весьма содержательным. К тому же и в самом деле, вряд ли кто из них захотел бы иметь дело с бунтующими крестьянами.

Все они видели, что Екатерина подошла к назначению генерал-прокурора с исключительной осторожностью. Дабы проверить, насколько он соответствует сей должности, ему предписывалось пройти испытательный срок. Высокое окружение Екатерины понимало, что она не из тех, кто пренебрежительно отнесется к выбору человека на столь важный пост. Вестимо, ей нужен был генерал-прокурор, коему она могла бы полностью доверять. Екатерина чувствовала, что не ошиблась, и дабы закрепить нужные ей отношения с Вяземским, она написала ему письмо с «секретнейшими наставлениями». Ее занимали, прежде всего, вопросы, связанные с исполнением законов, опрометчивыми решениями, интригами придворных партий, циркуляцией денег в стране, контролем пользования серебра, с возможностью прокурору оказаться обманутым собственными подчиненными. Пуще же всего она не хотела бы иметь в своем государстве главного сенатора, который бы не имел с ней должного взаимопонимания. Екатерина обещала ему доверие и поддержку, взамен требуя верности и честности.

Словом, князь Вяземский получил сильнейший заряд от императрицы при вступлении в должность и был готов сделать все, дабы она не пожалела о своем выборе. Тем паче, что с самого начала работы на сей должности он понял, что государыня имела все основания быть недовольной деятельностью Сената, понеже сие правительство нередко по-своему трактовало законы, раздавало без меры вельможам чины и награды, вмешивалось в судебные и иные дела.

Незадолго до вступления князя Вяземского в должность имел место случай, когда одна коллегия высказала в Сенате свое собственное мнение по решаемому вопросу, но Сенат объявил ей за самостоятельность выговор. Императрица, узнав об оном, отменила сенатское решение и заявила: «Радоваться надлежит, что законы исполняют».

В присутственных местах имело место чрезмерное чинопочитание перед Сенатом. Вяземскому, как генерал-прокурору, по повелению императрицы надлежало истребить сие и строжайше следить за точным исполнением Сенатом законов Российской империи.

Императрицу весьма беспокоило несовершенство российского законодательства. Она полагала, что оно давно требует исправлений, и первое, что надобно было учинить, как она записала в своих бумагах по оному поводу: «Все привести в одну систему, коей они держатся, а второе – отрешить те, которые оной прекословят». Дабы рассмотреть все законы и выработать новое общее их уложение для всей империи, надобно было проделать огромную работу. До сего времени работало уложение законов, принятое еще в 1609 году. Многие законы из сего уложения не согласовывались с принятыми столетие назад, чего уж говорить о совершенно новых, принятых в царствование Петра Первого, Елизаветы Первой и Петра Третьего. Уложить все существующие и выработать новые законы было совершенно необходимо, и императрица Екатерина Алексеевна положила обратиться к помощи своего народа, созвав Комиссию из их депутатов. Выбирать оных предстояло по всем городам и весям России. Окромя той пользы, которая должна была принести сия Комиссия, Екатерина прекрасно понимала, сколь возрастет ее слава и распространится популярность по всей бескрайней империи, сколь сильнее объединит ее имя русский народ.

Екатерина чувствовала потребность осмыслить и обобщить свои представления о современном просвещенном управлении государством и отразить их в документе, переосмысленном ею с тем, дабы он послужил напутствием для депутатов во время их законотворчества.

Окромя всего, что накопилось у нее в голове по теории управления государством, она еще делала выписки – в основном, из работ Чезаре Беккариа, Шарля Монтескье и Эли Люзака, что заняло у нее около двух лет. В первых двух главах она писала следующее:

«6. Россия есть Европейская держава.

7. Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали со климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда таковые удобности, каковых он и сам не ожидал.

8. Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному шару.

9. Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как токмо соединенная в его особе власть, не может действовати сходно со пространством столь великого государства.

10. Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, дабы скорость в решении дел, из дальних стран присылаемых, награждала медление, отдаленностию мест причиняемое.

11. Всякое другое правление не токмо было бы России вредно, но и вконец разорительно.

12. Другая причина та, что лучше повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многим.

13. Какой предлог самодержавного правления? Не тот, дабы у людей отнять естественную их вольность, но дабы действия их направити к получению самого большого ото всех добра.

14. И так правление, к сему концу достигающее лучше прочих и при том естественную вольность меньше других ограничивающее, есть то, кое наилучше сходствует с намерениями, в разумных тварях предполагаемыми, и соответствует концу, на который в учреждении гражданских обществ взирают неотступно.

15. Самодержавных правлений намерение и конец есть слава граждан, государства и Государя.

16. Но от сея славы происходит в народе, единоначалием управляемом, разум вольности, который в державах сих может произвести толико же великих дел и колико споспешествовать благополучию подданных, как и самая вольность».

В последующих главах, Екатерина писала, что полагает наиболее важным, дабы все граждане оказались равны перед законом, преступник получил право на защиту, чего ранее в законах не было прописано, такожде, как и о презумпции невиновности, недопустимости пыток и допущении смертной казни лишь в особых случаях.

* * *

Зимой, 14-го декабря 1766 года, императрица Екатерина Алексеевна, наконец, решилась обнародовать манифест об учреждении Комиссии для составления проекта нового Уложения и о созыве для оного со всей империи депутатов от Сената, Синода, всех коллегий и канцелярий, уездов и городов, от жителей разных званий и состояний и даже от кочующих народов.

Удивляясь сама себе – откуда у нее бралось толико силы, энтузиазма и энергии на проведение поистине глобальных начинаний? – медленно, но упорно Екатерина шла к своей цели: к улучшению жизни своих подданных. Ей казалось, что, не видя своими глазами, как живет ее государство, она не сможет знать доподлинно нужды и чаяния народа, коим она управляет. Ей было небезразлично, чем живет ее народ. Желая видеть и контролировать дела своей империи, государыня не раз предпринимала поездки по городам и весям России. Побывала в Ростове и Ярославле, в Прибалтийских землях и в Финляндии, проплыла по прекрасному Ладожскому каналу.

Весной, на пятый год своего правления, пока в Москву съезжались со всех концов России депутаты для принятия участия в дебатах о новом уложении законов, Екатерина решила посетить азиатскую часть своей страны, проплыть по реке Волге и посетить приволжские города, изучить его нужды и устремления, посмотреть, как он живет и чем дышит. Екатерина придавала большое значение поездке, результаты коей должны были повлиять в будущем на ее политическую деятельность и реформы внутри страны. Государыня Екатерина Алексеевна знала, что за всю тысячелетнюю историю России ни один государь не предпринимал подобного путешествия. Она стала первой, решившейся на оное. Окромя того, ее ожидало немало приятного: Григорий Григорьевич, ее любимец, настаивал на посещении вотчины его брата Ивана, располагавшейся на волжских берегах. И главное: бывшей прусской принцессе было важно узнать, как на самом деле к ней относится русский народ. Она полагала, что относится он к ней с глубоким почитанием; вот пусть и посмотрит ее свита, а главное, иностранные посланники, на сию всенародную любовь. Екатерине весьма хотелось самоутвердиться, как русской императрице. Она желала определить силу своего влияния на народ, увидеть своими глазами и убедиться, насколько почтителен он к ней, по тому, как будут встречать ее люди в каждом городе. Она молила Бога не оставить ее в оном серьезнейшем предприятии.

Готовясь к оному путешествию, Екатерина вдруг почувствовала, как ей не хватает княгини Дашковой – та всегда давала трезвую оценку всему происходящему. Императрица захотела пригласить ее в поездку, но ей сообщили, что Екатерина Романовна рассорилась со своей свекровью и уехала в Киев.

За неделю до своего дня рождения и за две недели до отплытия по Волге Екатерина получила печальное известие: умер генерал-фельдмаршал, бывший Великий канцлер, Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Императрица присутствовала на его похоронах. Из-за большой печали, связанной с потерей человека, принявшего большое участие в ее жизни, императрица Екатерина отказалась пышно праздновать свой день рождения: он прошел скромно, в присутствии самых близких.

Еще в начале прошлого лета, готовясь к плаванию по великой русской реке, императрица заказала своему генерал-фельдмаршалу по флоту, вице-президенту Государственной Адмиралтейств-коллегии, графу Ивану Григорьевичу Чернышеву построить четыре новые галеры, обустроенные со всеми удобствами. Нынче она назначила ему аудиенцию по оному поводу.

В три часа дня в кабинет вошел генерал-фельдмаршал, граф Иван Чернышев. Сорокалетний граф выглядел совсем молодо; глаза его смотрели серьезно. Низко поклонившись и поцеловав руку, он смущенно ждал распоряжений императрицы. Екатерина Алексеевна милостиво и ободряюще улыбнулась ему. В голове мелькнуло: «Хорош! Еще орел, но не привык еще к блеску бывшей подруги юности, собственно, в точности, как и его брат Захар, вице-президент Военной коллегии».

– Проходите к креслу, Иван Григорьевич. Как ваша семья, как поживает ваш орденоносный брат?

Тушуясь, но все же сохраняя присущую ему обстоятельность, граф ответил на вопрос.

Екатерина перевела беседу на круг его деятельности:

– До смерти императрицы Елизаветы Петровны вы служили в дипломатической миссии, кажется, в городе Аугсбург, при чрезвычайном после, графе фон Кейзерлинге. Как вам он показался?

Иван Григорьевич оживился и дал самую хорошую характеристику своему начальнику.

– Не жалеете, что оставили дипломатическую службу ради военно-морской?

– У меня, Ваше Величество, призвание к морскому делу. Я понял сие, как токмо приступил к работе.

– Как, граф, оное приятно слышать ушам моим, – сказала Екатерина, окинув генерал-фельдмаршала одобрительным взглядом. – Вы не читали единое описание приволжских городов, сделанное Иваном Ивановичем Стафенгагеном?

– Нет пока, – ответил смущенно граф Чернышев.

– Рекомендую, граф, она составлена на основе карт, присланных из волжских городов.

– Всенепременно, Ваше Величество!

– Ну что ж, Иван Григорьевич, на каких суднах вы предлагаете двигаться делегации из одной тысячи ста пятидесяти человек? Вы позаботитесь, дабы оное предприятие было удобным для путешественников?

– Я подготовил для всей вашей свиты галеры, а для вас Ваше Величество, – галеру «Тверь». Галера по вашей рекомендации украшена гирляндами, на корме – двуглавый орел и ваше вензелевое имя, по бортам – аллегорические фигуры Посейдона, наяд и прочих тритонов. Само судно рассчитано на двенадцать пар больших весел, по шесть гребцов на весло, все гребцы в единой форме. Парус косой. Размеры по палубе – сто пятьдесят четыре фута да шесть вершков. В рубке на корме восемь кают – для вас, Ваше Величество, апартаменты жилые и для приемов. В подпалубной части восемь кают для вашей ближайшей свиты. В носовой части камбуз для приготовления пищи. Между рубкой и камбузом скамьи для гребцов.

Чернышев, закончив, выдохнул и напряженно поморщился, стараясь вспомнить, не упустил ли чего.

– Весьма подробное описание. Мне уже по нраву моя галера. А как остальная свита будет добираться?

– Всего отстроено четыре новых галеры. Окромя «Твери», еще галера «Казань» для графов Орловых и чужеземных посланников. Для остальных – галеры «Ярославль» и «Казань», и «Волга» – для вашего нижайшего слуги, стало быть, меня, Ваше Величество, как капитана галерного флота. Названия выбрали, по Вашему Высочайшему указанию, по названиям первого и последнего городов путешествия, Великой реки Волги и старейшего из русских волжских городов Ярославля, который предстоит миновать нам во время плавания. В походе будут участвовать кухонные галеры – «Углич», «Кострома» и «Нижний Новгород», а такожде большое госпитальное судно – «Ржев Володимеров». Как вы знаете, «Севостьяновка» – собственное судно графа Григория Григорьевича Орлова, а «Лама» – судно моего брата, графа Захара Чернышева. «Синбирск» – экипажное судно. Экипаж всех галер, как я и прежде извещал, Ваше Величество, составляет около тысячи рядовых матросов и полусотни офицеров.

Екатерин удовлетворенно кивнула.

– Что ж, впечатляет, генерал-фельдмаршал! Тогда перейдем к уточнению маршрута нашего дальнего плавания, – сказала императрица ласково, особым успокаивающим тембром.

Иван Чернышев еще более оживился. Проработав вместе еще около часу, они положили, что флотилия будет останавливаться не токмо во всех лежавших по пути городах, но и в некоторых селениях и усадьбах.

– Что ж, вижу, что при таком капитане флота мы учиним хорошее путешествие. Не забудьте и про всякие другие мелочи.

Екатерина, довольно улыбнувшись, встала. Чернышев следом.

– Увидимся, Иван Григорьевич, на пристани в городе Твери.

– Почту за счастье, государыня Екатерина Алексеевна!

Екатерина подала руку. Чернышев благоговейно приложился.

Провожая его благодарным взглядом, Екатерина порадовалась предстоящему путешествию, кое обещало стать интересным во всех отношениях. Она прикидывала в уме, все ли она обдумала с поездкой для того, дабы путешествие такожде принесло максимальную пользу. В свите Екатерины состояло около двадцати человек. В числе официальных персон – все основные сподвижники ее реформ. У каждого из них было особое поручение. Так младший из братьев Орловых, Владимир Григорьевич, молодой директор Петербургской Академии наук, должон был вести дневник, в коем бы описывал промыслы, фабрики и земли Поволжья от Твери до Синбирска. Затем, уже без императрицы, но с той же миссией продолжить путь до Астрахани.

В походе приняли участие пять послов – австрийский, гишпанский, прусский, датский и шведский. При Екатерине состояли две фрейлины – Авдотья Полянская и Элизабет Штакельберг, невеста Владимира Григорьевича Орлова. Екатерине хотелось взять с собой и своего, как она его называла про себя, рыцаря, весельчака и умницу камер-юнкера Григория Потемкина, но сие не пришлось бы по душе ревнивому Орлову.

Вездесущая и всеведающая Брюсша сообщила ей недавно, что Потемкин, вхожий в дом Кирилла Разумовского, перестал там появляться, понеже, любя императрицу, не может обманывать ожидания сего уважаемого семейства. Екатерина в очередной раз с нежностью подумала о странной любви сего молодца. И как хорошо, что он есть – понеже, пожалуй, он один может поднять настроение ее так высоко, что более и не требуется. Полтора года назад после недолгой службы в Синоде она поручила ему должность казначея и надзор за шитьем мундиров. И он отменно и похвально справлялся с обеими работами. Ныне, перед самым отъездом, она возвела его в камергеры и позаботилась о том, дабы его привлекли к работе по созыву депутатов. Следуя своему плану сделать из него в будущем своего сподвижника, она определила его в Комиссию по составлению нового Уложения одним из трех опекунов по делам иноверцев, вместе с генерал-прокурором Вяземским и статс-секретарем Олсуфьевым: пусть потихоньку знакомится с высокими сановниками и их работой.

Понятно, что на Вяземского и Олсуфьева возложены более важные обязанности, Потемкину же поручили опекать иноверцев: черемисов, татар, башкир, якут, калмыков и многих других. Такожде она доверила своему молодому поклоннику проследить за устройством депутатов, отправив его в Москву с двумя эскадронами конных гвардейцев.

* * *

Алексей Григорьевич Орлов доложил, что все губернаторы извещены о поездке, в отношении встреч с народом все продумано, дабы люди выглядели счастливыми и нарядными – пусть изволят, прежде всего, сами на себя порадоваться. Всюду отправили указания не забыть про самое простое – гирлянды цветов, дабы бросать под ноги государыне, и триумфальные арки даже на небольших пристанях. Перед самым отъездом наконец доставили репорт от губернатора Казани – Квашнина-Самарина – с описанием Казанской губернии. Императрица желала знать, колико провинций состоит в сей губернии и каковые в ней проживают народы, такожде – торговые промыслы и другие сообщения, информацию о коих она запросила, дабы быть готовой встретиться с населением сей губернии. Иван Иванович Бецкой с заметным интересом зачитал его государыне в тот же вечер:

– «Сия губерния обстоит границами от Свияжской провинции с Нижегородскою, от Пензенской с Воронежскою, от Синбирской с Астраханскою и Оренбургскою, от Вятской и Пермской с Сибирскою и Архангелогородскою губерниями. Чрез разные той губернии уезды лежат знатные реки: Волга, Кама, Вятка, Сура, Белая, по коим из разных мест с железом и хлебом и с подрядным на питейные домы вином отправляются суда в Астрахань и в верховые разные города, напротив чего из Астрахани получаются на судах разных родов соленая рыба и икра, такожде и виноград, и разные персидские товары: кановаты, изорбаты, кутни, шолки разных цветов и тому подобное.

Изобильствует, кроме бывшего в 1765-м и 1766-м годах недороду, урождением множества хлеба, скота, птиц, медом, рыбами и разных родов зверями, кроме соболей.

Состоят в Казани суконная и стеклянная фабрики, и кожевенные, а в Казанском уезде медные, железные, винокуренные, такожде и кожевенные, да в провинциях: в Пермской – медные и железные, в Пензенской – красочная фабрика и винокуренные таковые ж; в Синбирской и Свияжской провинциах, да в Свияжской же казенной поташной заводы, с которого поташ отпускается в разные места, куда когда указом определено будет. С суконной фабрики наделанные сукна отправляются в состоящие в Сибирской и Оренбургской губерниях полки и в Москву в Главный Комиссариат, такожде и на казанские баталионы. С стеклянной фабрики разная стеклянная посуда и стеклы больше употребляются в продажу по здешним местам. С медных и железных заводов медь и железо отпускается в Казань и в другие города, с винокуренных вино – в верховые и низовые многия городы. С кожевенных кожи и козлы, которые пред другими городами имеют изрядную выделку, посылаются в Москву и в Санкт-Петербург, а сверх того – к Санкт-Петербургскому и Архангелогородскому портам. Да в Оренбург от купечества отпускается воск, мед и сало. Напротив чего получают разные товары, сукна, парчи и другие шелковые товары, а из Оренбурга выменивают на отпущенные отсюда товары серебро, такожде от киргиского, бухарского и хивинского народа мерлушки, тулупы и халаты, и скот. А из Сибирской губернии с ярмонки Ирбитской напредь сего привозим был разных родов чай, фарфоровая посуда, китайские шелковые товары, камки, фанзы и прочие, такожде и китайки. Состоят в городах Карсуне и Котельниче две ярмонки: первая на последней неделе по Пасхе, а вторая в половине марта месяца, на которых происходют торги разными товарами и лошадьми.

Разделяется же Казанская губерния на шесть провинций, а именно: 1-я. Казанская; 2-я. Свияжская; 3-я. Пензенская; 4-я. Синбирская; 5-я. Вятская; 6-я. Пермская.

Те провинции имеют под ведомством своим городов. Казанская – Уржум, Мензелинск, Лаишев, Старо и Ново-Шешминск, из коих к Мензелинску во исполнение именного всевысочайшего Вашего императорского величества указа, состоявшегося в 1766 году октября 11-го дня, по учиненному мною расписанию, назначено уезд приписать из Казанского, и быть там воеводской канцелярии; а в Лаишеве и в Новошешминску, соединяя со Старошешминским, быть комиссарствам, да уничтоженные по тому ж расписанию Билярск, Заинек, Арск, Маинск, Мапмыж, Тетюши, Тиинск, Алаты, которые кроме Уржума, уездов не имеют. Свияжская – Чебоксары, Цивильск, Козмодемьянск, Яранск, Царево, да уничтоженные Царевосанчуйск, Кокшайск и Василь, Пензенская – Саранск и уничтоженный Мокшанск, да вновь к приписке из Синбирской назначен Петровск. Синбирская – Сызрань, Самару, где назначено быть комиссарству. Вятская – Слободской, Котельнич, Орлов, где назначено быть комиссарству, да уничтоженные Кайгородок и Шестаков. Пермская – Соликамск, да уничтоженный Чердынь.

Означенные провинции и города состоят из разных народов, купечества, помещиковых, дворцовых, монастырских и ясашных русских крестьян и разных иноверцев, служилых мурз, татар и ясашных татар же, мордвы, чуваш, черемис, вотяков, и из них новокрещен. Коих сколько в которой провинции состоит душ, тому учинена ведомость.

Андрей Квашнин-Самарин».

Закончив свое, как всегда, четкое и выразительное чтение, Бецкой поднял глаза на императрицу. Лицо его выражало вопрос – понравился ли оный текст Екатерине Алексеевне.

– Ну, как вы, Иван Иванович, находите? Не соскучимся мы там, в Казанской губернии? – спросила задорно Екатерина.

– Уж не ведаю, что и сказать, – ответил Бецкой. – Тут так много городов и рек, окромя Волги. Как жаль, что я не могу с вами поехать! – посетовал он.

– Полагаю, Иван Иванович, – засмеялась императрица, – вы столько наездились за пределами России, что географию паче знаете чужую, чем свою.

– Есть грех подобный за мной, государыня-матушка, не скрываясь говорю, есть…

Екатерина мягко усмехнулась.

– Меня не так города и реки интересуют, – сказала она, – пусть и такожде осмотреть их желаю, – как интересуют все множество народов, которые населяют те места. Красиво звучит – черемисы! На кого похожи? На татар али на русских?

– Того не ведаю, государыня-матушка, – стыдливо пожал плечами Бецкой.

– Вот я узнаю и непременно вам расскажу, – весело пообещала императрица.

* * *

В марте шестьдесят седьмого года вышел специальный указ Сената, предписывающий Ямской конторе иметь на каждой станции, где предполагались остановки императрицы, семьдесят лошадей для смены. К приезду императрицы Екатерины и придворных вельмож в Тверь приготовили триста дорожных колясок и соответственное количество лошадей. Специально оборудованные кареты везли гардероб, аптеку и прочее.

Проехав сухопутно Клин, Завидово и Гродню, государыня прибыла в сопровождении многочисленной свиты и дипломатического корпуса в Тверь, где были приготовлены для путешествия Ея Величества галеры, транспортные, экипажные, лазаретные и провиантские суда.

Осмотрев заново отстраивающийся после пожара, случившегося четыре года назад, город и оставшись довольной, она направилась к пристани. В путь отправились от дворцовой пристани, у коей пришвартовалась галера «Тверь».

В поездку с собой Екатерина пригласила в первую очередь всех Орловых, но Федор как раз перед отъездом заболел, как и близкая подруга, Мария Саввишна Перекусихина. В путешествие такожде отправились братья Чернышевы, генерал-майор Бибиков, граф Строганов, граф Андрей Шувалов, президент Мануфактур-коллегии Волков, сенатор и генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга Чичерин, директор Московского университета Херасков, князь Алексей Нарышкин, полковник князь Долгоруков и другие высокопоставленные чиновники. Среди них такожде имелось значительное число придворных чинов, фрейлин, лекарей, а такожде иностранные послы со своими свитами, таковые, как гишпанский виконт Дегерерский, австрийский князь Лобкович, прусский граф Сольмс, датский барон Ахац Фердинанд Ассебург, саксонский граф Сакчен.

Гавриле Жукову, помощнику секретарей императрицы, было поручено вести камер – фурьерский журнал – с тем, дабы он в хронологическом порядке описал все события их путешествия. Чем он и занимался в продолжение всего плавания по Волге. Первая его запись гласила:

«Третьего мая, в воскресение вся делегация взошла на борт галер в Твери, а пятого мая пристали к берегу посетить Троицкий Калязинский монастырь, построенный еще три века назад, самый крупный на тверской земле и один из самых могущественных монастырей России. Государыня и ее свита остались в восхищении от его величия. На следующий день императрица прибыла на шлюпке к пристани города Углича, где ее встречали губернатор Московской губернии Иван Юшков и угличский воевода Жеребцов с жителями города. Государыня побывала на литургии в Преображенской церкви и в доме воеводы, где встречалась с представителями местного дворянства. После краткого угощения императрица со свитой вернулись на галеры. Следующим пунктом следования была небольшая Рыбная слобода, где все за время краткого пребывания успели послушать обедню в Спасо-Преображенской церкви и пройтись пешком по Крестовой улице в токмо построенный для императрицы дворец. Отобедав неподалеку в селе Малшино, государыня Екатерина Алексеевна со свитой вернулись на галеры.

На следующий день, девятого мая, во вторник, в шестом часу утра, вся галерная эскадра под собственный барабанный марш подплыла к полюбившемуся императрицей городу Ярославлю. Горожане и селяне собрались к Успенскому собору, ожидая государыню Екатерину. Архиепископ Афанасий, духовенство, дворянство и купечество ждали в самом соборе. Лишь токмо из-за Полушкиной рощи показалась флотилия императрицы из шести галер и пяти транспортных судов, окруженная многочисленными лодками жителей прибрежных сел и деревень, как зазвонили на ближней приходской колокольне, что стало сигналом для звона колоколов по всему городу и пушечному грому с судов, стоявших на Волге. На стрелке Волги для схода устроили широкую лестницу, а на самой Волге – красивую пристань. В восемь часов пополудни флотилия встала на якорь, и императрица на богато убранной шлюпке переправилась на берег. Под непрерывное «Ура!» был сделан восемьдесят один выстрел из пушек, стоявших на берегу и на площади. Архиепископ, с крестом в руках, и воевода сошли на пристань, где первый поприветствовал гостью поздравительной речью, а второй отрапортовал о благосостоянии города. Тут же, на самом берегу, императрицу встретили хлебом и солью дворянство и купечество. При громовом «Ура!» и колокольном звоне императрица вошла в Собор, где приложилась к иконам и мощам благоверных князей, после чего отправилась в приготовленный для нее архиерейский дом. На следующий день, в одиннадцать часов утра, императрице представлялись архиепископ со знатнейшим духовенством, ярославское дворянство и купечество. Екатерине было приятно узнать, что сюда прибыли костромские посланники, дабы потом проводить Ея Величество в Кострому. Затем императрица посетила Спасский монастырь, а после обеда обозрела фабрики. В восемь часов вечера она принимала и жаловала к руке дам ярославского дворянства. На второй день утром ей представлялись дворяне и купцы».

Такожде в камер – фурьерском журнале отметили, что императрице был представлен весьма обаятельный и всячески приятный ярославский поэт Василий Иванович Майков, преподнесший ей «Оду на прибытие Ея Величества из Москвы в Ярославль». После обеда императрица побывала на заводах, а вечером посетила бал, организованный дворянством и купечеством. Екатерина выглядела замечательно – тем паче, что оделась на бал в русское ярославское платье и кокошник, чем полностью покорила все местное общество. В тот вечер она танцевала со всеми братьями Орловыми и Александром Строгановым. В предпоследний день, в шесть часов вечера Екатерина ужинала с ярославскими дворянами и беседовала с оказавшимся недалеко от нее за столом – напротив и чуть наискосок – тем самым поэтом Майковым, не спускавшим с нее восторженных глаз. Императрица пригласила его послужить отечеству в столице. После застолья устроили фейерверк. Жуков отметил такожде, что подряд три дня государыня находила время разбирать споры местного купечества. Видя, что воевода не справляется со своей работой, императрица велела Сенату заменить его, понеже он, как она полагала: «по нерасторопности своей должность свою исполняет с трудом и не может способствовать восстановлению мира между купечеством».

Далее фурьерский журнал гласил: «В шесть часов вечера, 13-го мая, императрица со свитой при колокольном звоне и громе пушек вернулась на галеру с тем, дабы продолжить свое путешествие. Ярославцы не хотели расставаться с императрицей и доверили нескольким своим депутатам сопровождать ее до Костромы вместе с приехавшими костромскими депутатами».

Екатерина осталась в таком восторге от приема, коим удостоили ее ярославцы, что она, полная впечатлений, всю ночь не могла заснуть. Единственным огорчением оказался воевода, коего требовалось заменить более достойным. В Кострому флотилия прибыла вечером четырнадцатого мая. Глаза Екатерины и ее свиты не могли охватить одним взглядом бесчисленное множество стоявшего по обоим берегам реки народа, чье единодушное восклицание «Ура!» заглушило грохот пушек и перезвон колоколов.

Жуков писал: «Предводитель и депутат стали против императрицы на колени со всем дворянством, народом и духовенством, как белым, так и черным. Семинаристы пели специально к оному случаю сочиненные кантаты. Азовский полк поприветствовал императрицу уклонением знамен, музыкою и барабанным боем. Приветственные крики огромной мощности не прекращались».

Здесь, на пристани, ее встречали: друг Никиты Панина генерал-майор Александр Бибиков, епископ Костромской и Галичский Дамаскин, а такожде местное духовенство, дворянство и купечество. Государыня Екатерина Алексеевна, повелев всем встать, откушала поднесенный хлеб с солью.

Затем галеры императрицы прибыли к Ипатьевскому монастырю, который часто называли «колыбелью дома Романовых» – там юный Михаил Романов сто пятьдесят пять лет назад получил сообщение об избрании его царем. Приветственные речи архиепископа Дамаскина и генерала Александра Бибикова говорили о безмерной к ней любви народа и о преклонении пред ней как пред законной представительницей династии Романовых. Императрица чувствовала, как от хвалебных речей краска удовольствия разливалась у нее по щекам. Глаза засияли еще ярче, довольная и благодарная улыбка не покидала ее лица.

Жуков отмечал: «Императрица слушала литургию, после чего пообедала с местным духовенством и дворянством. Обед, во время коего играла придворная музыка, был дан костромским дворянством в архиерейских покоях, построенных в Ипатьевском монастыре. Стол накрыли на сорок кувертов, а великолепный десерт в аллегорических изображениях представлял добродетели государыни. К столу носили и ставили пред Ея Величеством кушанье костромские дворяне, а не прислуга. За креслом императрицы служили две знатнейшие и благовоспитанные дворянские девицы».

Во время обеда государыня Екатерина вдруг настороженно обернулась по сторонам и с удивлением посмотрела на место, где сидел граф Иван Чернышев. Он, заливаясь слезами, твердил слова благодарности своему соседу, главе города Костромы. Всхлипывая и вытирая хмельные слезы, он повторял, что нигде не видел подобного единства всех сословий русского народа, что сие он никогда не забудет и оное будет помогать ему верить в силу родного отечества.

– Растрогало графа Чернышева благочинное и ласковое обхождение, – отметила с сочувствующей улыбкой императрица.

– Да, местное дворянство действительно на редкость гостеприимно, – заметил, улыбаясь, Александр Орлов.

– Граф, а что вы скажете на то, что при первой встрече с горожанами здесь даже чужестранцы – дипломатический корпус, сопровождающий нас – не раз плакали при виде народной радости, с коей нас встречали костромчане?

– Не токмо иноверцы и чужестранцы, Ваше Величество! Но и ваш покорный слуга, я, собственной персоной, прослезился. А из меня выбить слезы, как всем известно, не-воз-мож-но! – закончил он, весело взявшись паки за вилку.

Глаза у Екатерины загорелись.

– Ну вот! – воскликнула она негромко, обернувшись к Григорию и одновременно при том обращаясь к надворному советнику Ивану Золотухину, сидящему напротив нее: – Даже наш Алексей Григорьевич ощутил единение с народом. Сие дорогого стоит! А уж как я его прочувствовала! С трудом сдержала слезы.

– Да уж, вы, Ваше Величество, известная плакса, – вполголоса пошутил, склонив к ней голову, Григорий Орлов. – Я-то заметил слезы на ваших глазах.

Императрица не обратила внимания на его слова. Продолжив трапезу, она вдруг обратилась к застенчивому Золотухину:

– У вас здесь такие красивые места! Загляденье. Но сие не самое главное в вашем уезде. Люди у вас необыкновенной души и бесстрашия!

Побледнев и тут же покраснев, надворный советник не сразу нашелся, что и сказать. Он беспомощно обернулся к соседу, Дамаскину, но потом сам довольно бодро ответил:

– Вестимо, государыня, народ бесстрашный, ежели вы намекаете на нашего земляка Ивана Сусанина.

– Именно его я и имею в виду. Сумел он обмануть врагов лютых, задумавших убить нашего первого царя Романова. Не получилось в тот раз у подлых поляков, понеже сумел он заманить супостатов в дремучий лес и тем погубить себя – но вместе с ними.

Золотухин прямо-таки расцвел от таких слов, обернувшись красивым и совсем нестарым мужчиной. Голубые глаза его просияли, щеки зарумянились.

– Что и говорить, Ваше Величество, – радостно молвил он, оглядывая присутствующих, – народ наш жизнью завсегда пожертвует за-ради своего царя и отечества!

– Весьма похвально сие. Весьма! – императрица совсем перестала есть.

Они улыбнулись друг другу.

– Желаю полюбопытствовать, господин Золотухин, каков же герб у вашего города? – паки ласково обратилась она к нему.

Выяснилось, что Кострома не имеет своего герба – слишком мало времени была она отдельным самостоятельным княжеством. Тут же за столом герб был придуман быстрым и практичным умом Григория Григорьевича Орлова. Государыня Екатерина Алексеевна решила отправить письмо генерал-прокурору Сената, Александру Вяземскому, с повелением официально сделать в Герольдии герб, коим она намерена пожаловать город Кострому.

Далее, как отмечено в журнале, императрица со свитой переправилась на шлюпках на другой берег города, где проехала через триумфальные ворота в цветущий весенний город, где на сей раз посетила Успенский собор и роскошный дом воеводы, мало уступавший какому-нибудь вельможному дворцу. Здесь к руке императрицы были допущены дворяне и купцы. Одарив всех приветливыми взглядами и милостивой улыбкой, Екатерина Алексеевна возвратилась в Ипатьевский монастырь. Переговорив с Орловыми о помощи монастырю, перед отъездом она пожертвовала ему три тысячи рублев.

Осмотрев город, императрица и ее свита нашли его вполне достойным. Благовоспитанное, верноподданное и сплошь бородатое, городское купечество, выполняя непривычную для них роль сопроводителей, старалось изо всех сил, показывая им примечательные места Костромы и Нерехты.

Думая перед сном о прошедшем дне, Екатерина с теплотой вспоминала приятнейшие минуты того щемящего чувства всеобщего единения народа с ней, их императрицей Екатериной Второй. Какой счастливой она себя ощущала! Оное состояние невозможно передать.

Боже, благодарение Тебе!

Вечером следующего, знаменательного для костромичей, дня на правом берегу Волги засиял вензель Ея Величества под императорскою короною. На третий день, в день Вознесения Господня, императрица посетила усадьбу Борщовка на правом берегу реки. Вечером она со своей свитой отправилась далее по своему маршруту – к великой печали всех горожан.

Государыне Екатерине тоже взгрустнулось. Когда она еще прибудет сюда? Скорее всего, никогда! Слишком уж насыщена была ее жизнь в двух столицах. Сюда приедет уже Павел, али даже внуки ее… Стоя на палубе галеры в компании почти всей своей свиты, она оглядывала просторы Волги, на коей стояла добрая и гостеприимная Кострома. Действительно, Волга – великая русская река. Полноводная, широкая и спокойная. Слегка перегнувшись через борт, Екатерина долго смотрела на темную речную гладь.

– Широка матушка-Волга, – продекламировал оказавшийся рядом поэт Михаил Херасков.

– Дух захватывает, – ответила государыня Екатерина.

– То не река, а море! Что скажете, Ваше Величество? – спросил главный петербургский полицмейстер, Николай Чичерин, и провел широко рукой.

Екатерина, в легкой красивой шали, заботливо накинутой на нее фрейлинами, оторвала взгляд от воды. Посмотрела на обоих. Глаза ее как будто еще больше заблестели в наступающих сумерках. И поэт, и полицейский не сводили с нее глаз, ожидая ответа.

– Велика Волга, да! Согласна. И широка, как душа русская, – ответила она с грустью в голосе.

Мужчины переглянулись, кивнули императрице.

– Лучше и не скажешь, – согласился Чичерин, глубоко вдохнул, набрав полные легкие воздуху, и выдохнул. – И воздух здесь волшебный! – добавил он.

Улыбаясь своей вечной широкой улыбкой, Херасков сказал, хлопнув его по плечу:

– Магия силы и красоты! Можно вот так простоять всю ночь, переворошить всю свою жизнь, искренне помолиться – и найти для себя новый путь.

Екатерина, расчувствовавшись, незаметно смахнула слезу.

– Как дела ваши с переводом «Велисария», идут исправно? – спросила она, дабы переменить тему. – Много вы уже успели перевести во время нашего славного водного пути? Завтра у нас поэтический вечер.

– Весьма, Ваше Величество! Будет что продекламировать, не сомневайтесь!

Оставшийся в сей вечер на их галере Иван Орлов с удивлением полюбопытствовал:

– Ужели вы еще проводите здесь декламацию стихов?

На что Херасков весело ответил:

– Да, милостивый государь, мы здесь, – он обвел всех присутствующих рукой, – дабы не скучать, по предложению Ея Величества Екатерины Алексеевны договорились совместно перевести новое сочинение Жана Франсуа Мармонтеля «Велисарий». Как водится, кинули жребий, и каждому досталась своя часть сочинения.

– Мне досталась самая интересная, девятая глава, – сказала со смешком императрица.

– Ну, а мы с Нарышкиным еще переводим несколько разделов «Энциклопедии» и кое-что из Дидро, – увлеченно продолжал говорить Херасков, видя, что императрица, граф и некоторые другие с интересом его слушают.

– Похвально, Михаил! Чаю, и я не на последнем месте с моей частью перевода окажусь. Смотрите, не опоздайте, любезные кавалеры, – молвила государыня и нарочито пригрозила пальчиком. – А теперь, господа, пора мне, заждалась меня моя Авдотья.

Она кивнула своей фрейлине, стоявшей в шаге от нее. Оба кавалера поспешно приложились к руке.

– Я провожу вас, Ваше Величество! – предложил Херасков, опережая графа Орлова, и, взяв ее под локоть, повел к ее каюте, крепко придерживая. Чичерин вел Полянскую. Оставшаяся свита тоже стала медленно разбредаться.

Следующий причал, где бросили якорь на самый короткий срок, был в Городецком Феодоровском монастыре. Екатерина Алексеевна приняла участие в освящении собора, выстроенного в честь Феодоровской иконы Божией Матери, одной из святынь дома Романовых. Императрица внесла пожертвования на украшение храма и для братии. Пребывая ранее в хорошем настроении, она вернулась на галеру весьма рассерженная: дряхлый архимандрит еле шамкал беззубым ртом, и, что самое отвратительное, братия оказалась навеселе.

Остановка в Балахне такожде не порадовала государыню, понеже местный воевода по простоте своей душевной поведал о грядущем голоде, поскольку в сих местах три года подряд случился неурожай. Сердитая, она долго обсуждала со своим окружением положение дел в малых селеньях.

В тот же день галеры направились в Нижний Новгород.

Государыня Екатерина Алексеевна сидела в общей комнате, среди своих приближенных.

– Через три часа мы будем уже на месте. Припоминаю я прежнего главу Нижегородской губернии. Звали его Сергей Иванович Измайлов, бывал раз в год на приеме у императрицы Елизаветы Петровны, – рассказывала императрица во время игры в «Бостон». – Про теперешнего я ничего не знаю, окромя того, что имя его Яков Семенович Аршеневский, а в звании он генерал-поручика. Хотя вы наверняка знаете о нем, Александр Сергеевич, – обратилась она к графу Строганову. – Вы же не так давно ездили в Нижний Новгород.

– Аршеневского Якова Семеновича? – переспросил граф, внимательно глядя в глаза государыни. – Нет, Ваше Величество, не припоминаю такого. Да и пробыл я там не долго.

Екатерина ободряюще улыбнулась.

– Понравился город вам, Александр Сергеевич?

– Сам город-то? Как сказать, – Строганов задумался. – Улицы и переулки кривые, узкие. Площади немощеные и пыльные, особливо летом. После дождей – нельзя и пройти, кругом грязь сплошная.

– Бедные крестьянские женщины, из дома им не выйти, – жалостливо пробормотала фрейлина Полянская.

– Токмо ежели на телеге, – заметил с иронией князь Яков Шаховской.

– Есть у них там Ивановский съезд, так во время дождей там вечно ломались оси телег и колеса, рвалась упряжь и тонули в грязи лошади.

Екатерина покачала головой. Окинув всех взглядом, сказала:

– Ожидает, чаю, нас картина не из приятных… Чего еще любопытного вы нам поведаете, граф?

– Кто ж может знать больше вашего, Екатерина Алексеевна, – сказал с улыбкой Строганов. – Вам, стало быть, и докладывают…

– Докладывают, – согласилась императрица. – Сам губернатор, мне показалось, толковый человек – всегда вовремя рапортует на бумаге о протяженности и состоянии дорог в губернии, о торговле хлебом и солью, развитии ремесел и состоянии кожевенного производства. Четыре года назад, по моему именному императорскому указу, он изыскал десять девиц для поступления в новый институт благородных девиц на учебу. Ему надобно было при помощи уездных канцелярий установить имена помещичьих дочерей подходящего возраста и, при родительском на то согласии, отправить девиц в Санкт-Петербург. Аршеневский на диво быстро справился с той работой.

– Как такую работу не выполнить, Ваше Величество? – рассмеявшись, вмешалась в разговор Элизабет Штакельберг. – Искать юных девушек по указу обожаемой императрицы! Любому кавалеру таковые поиски по душе придутся.

Все заулыбались.

…В самом Нижнем Новгороде ожидали ее двадцатого мая. Задолго еще до сего дня в Нижний Новгород ехали и шли, даже из отдаленных концов губернии, люди всех сословий, дабы хоть раз в жизни взглянуть на государыню. В городе стало тесно, в тесные дома битком набился народ, а множество припозднившихся людей остались жить на улицах.

В назначенный день, с раннего утра Нижний Новгород кипел празднично одетым людом, устремившимся на берега Оки и Волги, на Нижний базар. В восемь часов прогрохотал выстрел со стен Кремля. С появлением богато убранных императорских галер по реке пронесся радостный гул. Прошло еще несколько минут – и гром пушек с Кремля и с судов, стоявших у берега, колокольный перезвон и бурные восторженные крики дали всем понять, что корабли достигли устья Оки. Под приветственные возгласы, пушечные залпы и звон колоколов императрица спустилась с галеры в шлюпку и вышла на пристань, нарочно устроенную на берегу против соляного двора. Встречали ее нижегородский губернатор Яков Семенович Аршеневский, вице-губернатор Максим Иванович Макшеев, дворянство и почетное купечество. Государыня удостоила их своего милостивого слова, поприветствовала народ, и воздух вновь сотрясло оглушительное «Ура!». Вверх полетели головные уборы. Императрица со свитой, рассевшись по каретам, отправились в Спасо-Преображенский собор. Губернатор Аршеневский, Макшеев и множество штаб– и обер-офицеров сопровождали ее верхами. После литургии перед императрицей Екатериной и ее окружением выступил протоирей Григорий Хатунцевский с краткой, но яркой речью. После нее государыня с окружением расположились в архиерейском доме, где перед обедом к руке были допущены все знатное дворянство. Несколько знатных лиц удостоились в тот день приглашения к обеденному столу императрицы.

В Нижнем Новгороде ей поднесли двести жалоб. По сей причине настроение у императрицы было не самым радужным, и в раздражении она говорила Григорию Орлову:

– Сей город расположением своим прекрасен, но строением ужасен, все либо на боку лежит, либо близко к сему…

– Зато, сказывают, люди здесь настоящие самородки, – последовал интригующий ответ фаворита.

– Самородки? Кто есть оные? – недоверчиво поинтересовалась государыня.

– А вот губернатор сулил представить одного из них. Зовут его Иван Кулибин.

– Фамилия смешная.

– Зато красавец и умница.

– Лучше Ползунова?

– Ценности сравнимой.

Следующий день Екатерина посвятила приему наиболее знатных и богатых горожан, одновременно поручив губернатору представить ей и достойнейших нижегородцев – в надежде увидеть того самого самородка, о коем говорил граф Орлов. Губернатор и в самом деле среди прочих представил государыне Екатерине мещанина, Ивана Кулибина. Молодой еще на вид человек явился пред ней в синем длиннополом кафтане, синих же штанах и чистой новой обуви. Видно было, что все куплено нарочно ради сего случая. Довольно бледное лицо с окладистой пшеничной бородой, серо-голубыми глазами и скромной улыбкой выражало бесконечную кротость. Нижегородский самородок не замедлил поразить всех сконструированными им весьма необычными часами, имевших форму яйца, в коем ежечасно растворялись меленькие царские ворота, при том за ними виднелся Гроб Господень с воинами по обе стороны. Сцена продолжалась явлением Ангела, отваливавшего камень от Гроба, стража падала ниц и являлись Божья Матерь и Мария Магдалена. Куранты же три раза играли «Христос Воскресе». Завершалось все закрытием царских ворот.

Государыня осталась в восторге от мастерства нижегородского умельца. Кулибин был милостиво допущен к руке. Императрица пообещала счастливцу, что он будет в скорости вызван в Санкт-Петербург.

Во время оного визита к императрице обратились местные купцы с просьбой разрешить им заведение торговой хлебной компании. Екатерина положительно решила оный вопрос, предложив именовать новое предприятие «Нижегородской торговой компанией».

* * *

Попрощавшись с Нижним Новгородом, эскадра взяла курс на Макарьево-Желтоводский монастырь.

– Как жаль, – говорила с сожаленьем Авдотья Полянская, – что мы чуть запоздали на макарьевскую ярмарку. Сказывают, ярмарка сия – настоящее чудо: толпы народа, экипажи, коляски, таратайки. Все оное движется и занимает пространство в несколько верст.

– А главное, – иронически заметил граф Григорий Григорьевич, – прилавки ломятся от различных товаров: и рыба, и заморские сладкие яства, и мех, и поделки, и ремесленные изделия, словом, все, чего душе угодно! Я б тоже походил по ярмарке, брагу попил бы мужицкую, – откровенно посмеиваясь, размечтался граф.

Екатерина Алексеевна иронически взглянула на него.

– Брагу? После заморских первосортных вин? Григорий Григорьевич, что-то вас заносит куда-то не туда.

– Не туда. Согласен. А хочется туда, на макарьевскую ярмарку. Монастырь, вестимо, от оной ярмарки процветает. Ужели ты не хочешь попасть туда, душа моя?

– Весьма! С превеликим удовольствием. Но нельзя объять необъятное, милый граф! К великому сожалению, даже и нам, первым людям в нашем государстве.

– Можем обозреть старинный монастырь. Я кое-что прочел о нем.

– Любопытно, – сказала Екатерина Алексеевна и переглянулась с Авдотьей Полянской и Элизабет Штакельберг.

– Мне весьма понравилось, что он хорошо укреплен и сумел даже отбить набег атамана Стеньки Разина почти сто лет назад.

Авдотья испуганно перекрестилась.

– А чем закончил свою жизнь оный донской казак?

– Ан не знаешь? – удивился граф.

– Ах, вспомнила! Казнен, четвертован на Болотной площади.

Авдотья паки испуганно перекрестилась.

– Да-а, кремень человек был, сказывают. Даже во время казни не охнул, терпел – и брату своему Фролу терпеть велел.

– Боже, какие страсти, – токмо и молвила императрица.

Вечером 23-го мая вся эскадра причалила к левому берегу Волги, дабы обозреть Макарьево-Желтоводский монастырь. Уже стемнело, но несмотря на то, что селение Макарьино и было совсем крохотным, встречала их огромная толпа. Встречал их архиерей монастыря с монахами, дворянство и мещане с близлежащих городков и селений. Отужинав, все улеглись пораньше, поелику Екатерина чувствовала себя усталой. Наутро, после литургии, государыня со всей свитой ходила осматривать монастырь.

Монастырская территория была огорожена мощной каменной крепостной стеной с круглыми башнями по четырем углам. Немудрено, что отбили набег Стеньки Разина! Главный вход, Святые ворота с надвратной церковью Михаила Архангела, с южной стороны был обращен к реке. Пять квадратных башен располагались по периметру основного укрепленного участка. Внутри монастыря располагался корпус келий для монахов, с другой стороны – трехэтажный корпус настоятельских покоев. Чуть в стороне, рядом с Успенской церковью стояла одноглавая каменная Всехсвятская церковь. Особливо всех поразил Троицкий собор, представлявший собой торжественное и грандиозное здание. Его украшал резной золоченый иконостас, с потолка свисали громадные паникадила, ризы икон сверкали золотом, серебром и драгоценными камнями. Стены собора сверху донизу покрывали яркие нарядные фрески. Роспись была поистине величественна. Ошеломленные красотой фресок, императрица и свита благоговейно рассматривали сцены жизни Спасителя.

– Надобно сей монастырь особливо беречь, – сказала императрица. – Мало где можно увидеть столь старинную живопись.

– Да, таковой собор, пожалуй, единственный – не токмо в Нижегородской губернии, но и во всей России. Подобное по пальцам можно перечесть, – согласился Владимир Григорьевич Орлов.

Отобедав, государыня изволила принять всех желающих, и к вечеру галерная эскадра снова была в пути.

В Чебоксарах государыня такожде задержалась ненадолго. Ее со свитой встретил губернатор Казанской губернии Алексей Квашнин-Самарин, чебоксарский воевода, тот самый, что прислал ей описание Казанской губернии. Встречали царственную гостью все слои населения, повторив практически такую же встречу для своей государыни, что и в предыдущих городах. Во время краткого пребывания в городе государыня Екатерина Алексеевна посетила собор Троицкого монастыря. Окромя того, она отправилась в карете за город, дабы собственными глазами осмотреть принадлежащие адмиралтейству дубовые рощи для корабельного строения, и вместе со своей свитой провела там изрядно времени.

Вечером эскадра уже отправилась далее по намеченному маршруту. Екатерина ожидала встречи с очередным приволжским городом – Казанью. «Даст Бог, – думала она, – будет не хуже, чем в Костроме. Будет ли в Казани чувствоваться такое же единение? Весьма хотелось бы!».

Под впечатлением от Кулибинских изобретений, она уже в уме прикидывала, на что можно будет употребить умение сего мастера. Что преподнесет ей Казань? Даст Бог, и там найдутся диковинные самородки, коих возможно будет употребить на пользу России-матушки.

К Казани подплыли вечером 26-го мая. Волга разлилась настоящим морем, переполнив из-за весеннего разлива все прилегавшие реки и речушки. Вдали показался Казанский берег, усыпанный людьми. Загрохотали барабаны императорской эскадры. Екатерине и ее свите было приятно слышать пушечную пальбу и видеть разношерстную толпу народа, радостно выкрикивающую приветственные слова, перекрывая звон колоколов и оружейную стрельбу. Капитан «Твери» Петр Пущин испросил разрешение подойти вплотную к самому Кремлю, поскольку поднявшаяся вода позволяла учинить сие. Получив разрешение, он мастерски подвел галеру к самым воротам. Сойдя с нее, государыня с сопровождением прошла через ворота Тайницкой башни к Благовещенскому собору по дорожке, устланной красным сукном. Встречали ее, вестимо, как и везде, первые лица города, а такожде приехавший специально повидаться с императрицей губернатор Оренбургской губернии, тайный советник, заметный своей статью даже издалека, князь Абрам Артемьевич Путятин со своими людьми. После молебна в соборе императрицу повезли отдыхать в огромный каменный, построенный в русском стиле, дом заводчика Осокина, где она и разместилась со своей свитой. Хозяева настолько сердечно их встречали, что порой Екатерине становилось неловко. Утром поехали слушать обедню в Казанском Богородицком девичьем монастыре, куда особливо стремилась попасть Авдотья Полянская, желавшая приложиться к иконе Казанской Божьей матери, самой почитаемой на Руси иконе. Императрица специально для сего случая имела при себе две небольшие бриллиантовые короны, дабы возложить их на образы Богоматери и Спасителя.

На выходе из монастыря императрица обратила внимание на стоявшего у ворот на вид очень старого, но все еще прямого, солдатской выправки, человека. Он смотрел на нее прозрачными глазами и кланялся. Захотев поговорить с ним, Екатерина Алексеевна направилась к нему вместе с графом Орловым. Оказалось, что пред ними стоял девяностолетний петровский ветеран Нефед Кудрявцев. Беседа со стариком оказалась весьма занимательной, они разговаривали довольно долго. Под конец старый солдат спросил:

– Вижу, государыня, любишь ты память Петра. Великим его прозывают. А не велеть ли тебе учинить ему памятник, дабы всей России быть ему в напоминание?

– Сама об оном думаю. Учиню, учиню. Вестимо, учиню. Да токмо надобно оный памятник учинить особенным, ни на что не похожим.

Нефед с пониманием посмотрел выцветшими слезящимися глазами.

– Так и вижу его скачущим на крепком жеребце, с развевающимися кудрями и ястребиным взглядом. Всегда наш батюшка-царь над всеми возвышался!

– Петр Великий на коне – весьма хорошая мысль, – заметил Орлов старцу.

Распрощавшись с ветераном, императрица Екатерина и граф Григорий в который раз отметили, что разговор с простым народом иногда куда более полезен, нежели с ученым людом.

В тот же день государыня принимала чиновников Казанской губернской канцелярии, купцов, купеческих жен и дочерей.

По случаю приезда императрицы в городе были иллюминированы дома, возведены две пары триумфальных ворот. Трех-арочные ворота с колоннадой и статуями купечество устроило рядом с местопребыванием государыни Екатерины Алексеевны. Директор гимназий же фон Каниц построил возле здания гимназии ворота с изображением государственного герба, что пришлось императрице весьма по душе. Она живо интересовалась просвещением, распространение коего по всей стране являлось одной из основных ею намеченных целей. Посему она встретилась с директором фон Каницом и учителями гимназии, желая узнать, чем живут они и как здесь образовывают детей. Гимназия нуждалась в дополнительной ассигнации, кою Ея Величество обещала непременно предоставить.

В последующие дни Екатерина побывала на суконной фабрике Дряблова, а такожде в Казанской семинарии. Отдельно императрице представили жителей Старой и Новой татарских слобод, которые преподнесли ей богатые подарки.

Она встретилась, на ее взгляд, со всеми слоями населения и успела рассмотреть некоторые их жалобы. Каждый день императрицы был предельно насыщен, но она никогда не жаловалась на усталость. Окромя того, что успевала писать письма своим приближенным и зарубежным друзьям, не упускала она и возможности по вечерам подолгу сиживать за столом с гостями, обсуждая впечатления последних дней.

Екатерина не спешила покидать понравившуюся Казань. Она чувствовала себя там «весьма хорошо, и истинно как дома». Она настолько была впечатлена многообразием национальностей, уживающихся вполне спокойно в одном городе, что поделилась мыслями со своей правой рукой, Никитой Паниным, выполняя его просьбу писать ему как можно чаще: «Сия империя – совсем особенная, и токмо здесь можно видеть, что значит огромное предприятие относительно наших законов, и как нынешнее законодательство мало сообразно с состоянием империи вообще».

Его Преосвященство Вениамин попросил государыню посетить его загородный дом, суля интересную беседу с знатным духовенством. Государыню встретили пением «Царю небесный», кою исполнили учащиеся, сжимающие в руках токмо распустившиеся веточки берез. Беседа с духовенством и в самом деле оказалась весьма содержательной. Касалась в основном чистоты веры и разницы православия с католичеством и протестантизмом. Святые отцы выразили ей благодарность за защиту православных людей за пределами государства. На прощанье они пригласили ее назавтра принять участие в празднике Святой Троицы и народном гулянье в Арском поле, и сие предложение она с удовольствием приняла. Екатерина и ее спутники остались в восторге от огромного количества людей, собравшихся на огромном поле, все в национальных костюмах. Императрица Екатерина Алексеевна попросила показать ей черемисов и поразилась красоте сего народа. На следующий день большая часть населения Казани собралась у дома губернского главы, дабы показать императрице национальные танцы. Было весьма жарко, но государыня не вставала со своего места в течение двух часов, настолько талантлив оказался казанский народ.

Утром следующего дня Екатерина Вторая с грустью расставалась с полюбившимся городом. За каретой императрицы бежало много народа, затрудняя движение. Палили пушки, звонили колокола, а на пристани по обеим сторонам, как и в первый день, стояли высокие чины и дворянство, купечество и мещане.

Стоя на палубе, прощаясь с казанским народом, паки высыпавшим на берега Волги, она не переставала восклицать:

– Как богат и приветлив сей город! Кое множество народностей его населяет!

Свита с радостью вторила ее словам.

Когда корабль уже изрядно отошел от берега – так, что люди стали размером с булавочную головку – государыня обратилась к графу Орлову. Тот решил на сей раз плыть вместе с ней на «Твери».

– Григорий Григорьевич, согласитесь, такого больше города нет на свете. Он второй после Москвы!

– Полагаю, да, Ваше Величество, государыня-матушка. А вы, стало быть, мать всех оных народов!

– Они так смотрели на нашу государыню – матушку! Везде стелили ей под ноги ковры, будто готовы были сами вместо оных пред ней стелиться, – восторгался казанцами Михаил Херасков.

– Весьма жаль, что при мужской гимназии закрылся театр, – заметила Екатерина Алексеевна. – Ведь с помощью него можно было бы объединить разные народы и приобщить их к русской культуре. Ужели не так, господа?

– Полагаю, сие может ускорить их объединение, – отозвался Александр Строганов.

– Надобно будет увеличить финансирование гимназии, – высказался Николай Чичерин. – И тогда театру быть!

– Мысль, господин Чичерин, хороша, – милостиво кивнула государыня. – Да и татарам-купцам надобно разрешить строить каменные мечети, меньше пожаров будет. По приезду надо приготовить указы касательно оного.

– Да, я удивлен лояльности местного мусульманства, – протянул задумчиво Александр Строганов. – Окромя того, идет уже четвертая неделя нашего вояжа, и везде люди оказывают таковой прием!

– Такие триумфальные ворота я нигде не видывала. Я отписала даже графу Никите Панину, что сей город может прослыть столицею большого царства.

– Согласен, матушка, согласен, – удовлетворенно кивал головой Григорий Орлов.

– Боже мой, законы должно нам издать таковые, которые бы служили для совсем разных людей, с их обычаями и понятиями, – продолжала изумляться императрица. – Токмо в Казани около двадцати различных народов, вовсе не схожих друг с другом. И, однако, надобно сшить платье, кое на всех них одинаково бы хорошо сидело… Что вы думаете, Александр Сергеевич? – обратилась она к Строганову и, не дожидаясь ответа, заметила: – Сказать по правде, я в растерянности. Напишу Вольтеру, – добавила она серьезно.

Во все время своего путешествия она находила время заниматься написанием своего «Наказа». Посещение Казанской губернии особенно помогло ей понять стоящие перед ней задачи в области управления страной и создания единой законодательной системы.

После Казани эскадра направилась далее к Болгарскому городищу, о коем много рассказывали окружающим Михаил Херасков и Андрей Шувалов, зело интересовавшиеся историей своего отечества.

– Волжские болгары выстроили прекрасный город, здесь развились разнообразные ремесла. В далекой древности сюда прибыли мусульмане из Ирана, и их обратили в ислам, – рассказывал Михаил.

Андрей продолжал:

– К сожалению, через столетия великому Тамерлану, такожде мусульманину, показалось, что-де неверно они исполняют ислам, и он сравнял город с землей.

– И тут существует легенда – слышал ее? – спросил Михаил. Тот пожал плечами:

– Сказывают, будто болгарский царь Абдулла с женой погиб, а два сына спаслись благодаря своей златовласой сестре, которая приглянулась самому Тамерлану. Он отпустил братьев, понеже она посулила стать женой завоевателя. Но как только братья оказались в безопасности, покончила с собой.

Внимательно выслушав сей рассказ, Екатерина промолвила:

– Говорят, сей Тамерлан был горазд на жестокости.

– Горазд, Ваше Величество! Целые пирамиды из человеческих голов воздвигал. Зато, когда почти четыреста лет назад подошел к Москве, не решился брать ее, развернулся и ушел, – заявил Херасков, – ему приснилась Богородица, пригрозившая ему поражением.

Глубоко верующий Строганов перекрестился, следом и остальные.

– Да, не будь заступничества чудодейственной Владимирской иконы Божьей Матери, неизвестно, в какой стране бы мы жили сейчас. Может, и вовсе нас не было.

Галеры причалили в полдень, и высокие путешественники переправились на шлюпках к специально отстроенной к приезду императрицы пристани, от коей была проложена дорога до городища. Отстояв молебен в церкви, все отправились осматривать развалины старинного города. Екатерина с интересом разглядывала остатки строений, состоявших из крупных каменных плит. Обошла два высоких минарета, но вовнутрь зайти не решилась, хотя некоторые смельчаки и не побоялись ветхости внутренних ступенек и перекрытий. Стоя посреди развалин, каждый из них почувствовал веяние чего-то вечного, непреходящего. Екатерине пришло в голову, что человек, созерцавший оные разрушенные глыбы, неминуемо задумается о бренности мира сего.

Сопровождавший их местный священник Охлобыстин поведал, что татары очень чтут сии развалины и приходят сюда молиться. Такожде он сообщил, что при императрице Елизавете Петровне, по указанию казанского архиерея Луки многие древние сооружения разрушили или перестроили. Сие весьма разгневало государыню Екатерину Алексеевну, особенно, когда святой отец добавил, что Петр Первый, посетивший городище сорок пять лет назад, издал специальный указ о сохранении сих памятников.

– Что же? Получается, для подобных архиереев закон не писан? Даже когда оный написан рукой самого Петра?! – гневно вопрошала она вмиг растерявшегося священника и сопровождавших его людей.

Екатерина закусила губу, подумав об архиерее Луке. Как бы ей хотелось наказать сего бездумного служителя Богу! Охлобыстин пришел в себя, и, словно бы читая мысли Екатерины, паки обратился к ней:

– Матушка – государыня, не гневайтесь! Сей архиепископ почил прошлой зимой. Мы, не допустим подобного разрушения древностей.

Екатерина Алексеевна милостиво улыбнулась ему.

– Весьма буду благодарна за службу, отец Алексий! Весьма!

Вечером она долго беседовала с графом Григорием о городище и о том, что надобно учинять, дабы сохранить древние памятники по всей России. Впечатлений от небольшого Болгарского городища осталось множество. Они оба решили поискать в государственных архивах любые упоминания о временах Тамерлана. Екатерина представляла себе сцены из жизни воинственного народа, историю золотоволосой принцессы, и ее неудержимо потянуло подробно узнать о славных болгарах, когда-то живших в сих местах. В голове даже мелькнуло: а не написать ли о них книгу?

При приближении к Синбирску, как и к прежним городам, на всех галерах отстучали барабанный марш. Сразу же от состоящих в городе пушек началась пушечная пальба, а на всех церквях – колокольный звон. С берега народ кричал громовое «ура».

В камер – фурьерском журнале Герасим Жуков записал: «Третьего июня, в воскресенье, в восемь часов утра эскадра стала на якоря чуть ниже села Спасова, где располагается вотчина Ивана Григорьевича Орлова, сопровождавшего царицу в походе. По его приглашению, Ея Императорское Величество и ее свита на шлюпках отправились к пристани, где их встретили выехавший вперед сам граф Иван Орлов, с ним духовенство и тамошнее обоего пола дворянство. С пристани, устланной красным сукном, в каретах проследовали в село Вознесенское, находившееся в десяти верстах от берега. При въезде в село по обеим сторонам дороги стояли крестьяне с семьями, бросая сплетенные из цветов венки под колеса кареты. Отдыхали в каменном дворце графа Орлова. После обеда, сопровождавшегося всеми положенными церемониями, гости на шлюпках отправились на другую сторону реки Урень, где гуляли в дубовой роще».

Что не говори, но как не любить лесной дух, тем паче – рядом с Великой рекой! Таковое близкое соприкосновение с могучей природой дает пищу для размышлений и прилив новой внутренней силы. Дубовая роща, принадлежавшая Ивану Григорьевичу Орлову, стояла ухоженной – видно, зачистили специально к приезду императрицы: не было ни валежника, ни сухих деревьев, ни гор многолетних гниющих листьев. Екатерина не стала расспрашивать, как граф расчищал рощу – целой деревней али токмо силами своих усадебных крепостных. Она наслаждалась воздухом и присутствием Григория, который особливо ухаживал за нею, как в начале их отношений. Екатерина понимала, отчего ее любимец так переменился: он, как и все ее окружение, был потрясен тем, как народ везде встречал ее. Как она держалась среди них, как хороша и величественна была в любых нарядах, как умела вести беседу, с кем бы ни приходилось разговаривать. Придворные и прежде на нее токмо не молились, теперь же еще более благоговели. Отдых Иван Орлов учинил для императрицы отменный! Екатерина Алексеевна поблагодарила его за таковой прием. Веселая улыбка не сходила с ее лица, глаза сияли ярче обыкновенного. В таком же настроении пребывал и Григорий Григорьевич, не говоря уже о его младшем брате и его невесте Элизабет Штакельберг, что радовало и веселило сопутствующих их придворных. Даже у всегда сосредоточенного князя Александра Вяземского нередко играла на лице улыбка, которая весьма украшала его строгий облик.

Пятого июня, во вторник, галерная эскадра встала на якоря против пристани города Синбирска, кою перестроили в честь прибытия Высочайшего посольства. Парад оной эскадры синбиряне увидели утром со Старого Венца над Смоленским спуском. Белоснежная Смоленская церковь, выстроенная в виде корабля, возвышалась над пристанью, где и встречали государыню Екатерину городской воевода, дворянство и купечество.

У Соборной Церкви во имя Живоначальной Троицы ее встретил архимандрит Созонт. После молебна гости отправились в дом коллежского асессора, содержателя медных и железных заводов Ивана Мясникова. На входе их встретил хозяин с семейством. Он поднес хлеб и соль на восьмигранном позолоченном блюде с золотою солоницею, сделанною в виде абрикосов на листьях.

Жуков писал в фурьерском журнале следующее: «На первом приеме были того города воевода и с ним дворянство, того дворянства жены, комендант, и с ним его команды офицеры, а такожде находящиеся в том городе Грузинского Гусарского полка штаб и обер-офицеры. Их пригласили к обеденному кушанью вместе со свитою. Затем состоялось награждение находящихся при галерной эскадре капитанов и прочих офицеров подарками, изготовленными из золота. В благодарность за службу в походе капитаны получили табакерки, офицеры – часы. Вручал дары граф Григорий Григорьевич Орлов.

Вечером Екатерина принимала приехавших с Яика, что на расстоянии от Синбирска в пятьсот верст, казацких старшин. Они поднесли свежей икры и провесной рыбы.

Шестого июня проходили приемы синбирского купечества и того купечества жен и дочерей, затем сызранского и самарского купечества. Вечером представлялись новокрещеные татары и чуваши.

Седьмого июня был прием у местных татар-мусульман».

Екатерина умела расположить к себе людей – для всех находила она доброе слово, всем оказала честь разделить трапезу с высокими гостями.

Два предпоследних дня императрица, занявшись вплотную бумагами и письмами, выходила из внутренних апартаментов перед самым полуднем. Все, начиная с собственной свиты, не говоря уже и о синбирянах, с нетерпением ожидали ее появления.

По вечерам она упражнялась с кавалерами в шахматы. Поскольку императрица была окружена чужеземными послами, всякому очевидно было, что сие не простая забава: за партией в шахматы решались серьезные государственные вопросы.

В Синбирске жило всего около шести с половиной тысяч человек. Несмотря на изнуряющую жару, Екатерина с графом Григорием Орловым и свитой осмотрела его весь. Ее поразило, что большая часть домов была у людей конфискована, то есть принадлежала государству. А коли государство – сама государыня, то ни к чему ей сии пустые дома, в то время как бездомные люди мучаются и страдают.

Государыня гневалась от подобного положения дел.

Все дни от жары некуда было деваться, но в предпоследний день пребывания в городе погода будто бы выправилась, и Екатерина изволила вместе со всеми Орловыми, Полянской, Штакельберг и некоторыми другими приближенными проехать три версты по Саратовской дороге. На следующий день, вечером такожде в карете в том же составе проехали по прохладному ветерку около четырех верст.

Герасим Жуков прилежно писал в камер-фурьерском журнале: «Восьмого июня прошли торжества по поводу отъезда. Архимандрит Созонт, настоятель Покровского монастыря, благословил иконою Благовещения Пресвятыя Богородицы. Окружаемая дворянством и купечеством, при многолюдстве и параде гарнизона с преклонением знамен, высокая гостья и ее свита предпринять изволили отсутствие из Синбирска к Москве».

Возвращаться решили посуху. По Московской улице и Богоявленскому спуску через Свияжскую переправу выехали на Тетюши, Подлесное, в полночь прибыли к последней остановке на синбирской земле – селу Спасское-Куроедово.

Неустроенность Синбирска подпортила радость поездки. На первой же остановке императрица говорила перед обедом:

– Как можно, живя на столь щедрой земле с богатой природой, быть такими нищими? Их кормят леса, река да собственное ремесло, а они настолько бедны, что дома их сплошь и рядом конфискованы за недоимки.

Видя, что все помалкивают, она спросила:

– Григорий Григорьевич, что скажете?

Он пожал плечами, поднял бровь и нехотя предположил:

– Каждый желает собственную семью содержать. У всех детей много.

– Не станут христиане губить своих деток, – сказал Яков Шаховской, – а к работе они привычные.

– Как же тогда изыскать способы повернуть людям их дома, дабы они попусту не сгнили?

Иван Орлов поднял голову и как всегда серьезно сказал:

– Мне трудно судить, но, полагаю, надобно учинить такие механизмы, дабы у людей не отбирали дома из-за недоимок – по крайней мере, сразу. Дали бы возможность человеку выплачивать долг небольшими частями, ежели не может сделать сего сразу.

Екатерина помолчала, обдумывая его слова.

– Дам задание комиссии подправить закон о конфискации домов бедных граждан.

Граф Иван Григорьевич Орлов, обычно скромный и неразговорчивый, вдруг взволнованно обратился к государыне:

– Я дивлюсь другому, Ваше Величество! Ни в одном городе жители толком не знают, что есть овощ такой – земляное яблоко, хотя уж два года прошло со времени, как вами велено было распространить по всей стране выращивание сего овоща. Наш брат, Владимир Григорьевич, зело интересовался, как дело идет с оным, но люди во многих местах даже и не слыхивали об нем.

– Для них сей овощ – диво, непривычен. Они говорят, что, мол, не прижился он в их местах. И более не желают с ним возиться, – подтвердил граф Строганов.

– Боятся люди всего нового, – резюмировал князь Григорий.

– Волка бояться – в лес не ходить, – не согласилась Екатерина Алексеевна. – Стало быть, надобно искать пути, внушать, уговаривать народ. Надобно дать строгое указание губернаторам заняться земляным яблоком в своих губерниях. Ведь в случае неурожая сей овощ можно заместо хлеба есть.

– Я сам займусь сим делом, Ваше Величество, коли повелите, – отозвался ее любимец. – Сделаю опытную посадку у себя рядом с дворцом. Стану кулинаром, всех буду кормить.

Екатерина смотрела на него исподтишка. Недоверчивая улыбка сошла с ее лица, и место ее заняла улыбка открытая и искренняя.

– Знаю, за что бы ты ни взялся, все у тебя учинится отменно. А я весьма желаю, дабы мой верноподданный народ имел профит от сего яблока!

Когда государыня Екатерина разговаривала с князем Григорием, какая-то непонятная притягательная сила исходила от нее – так, что присутствующие опускали глаза, чувствуя себя в подобные моменты лишними рядом с ними. Все сделали вид, что заняты – кто тихим разговором, кто носовым платком, кто заоконным видом.

Но на сей раз Екатерина быстро отвела глаза от своего фаворита.

– Скорее бы добраться, – сказала она. – Впереди у меня ожидается весьма трудная работа.

– Депутаты? – спросил граф Григорий Григорьевич.

– Они. Как все пойдет, как учинится, ума не приложу!

Орлов рассмеялся.

– Пошто смеешься, Григорий Григорьевич? – подняла брови императрица.

– Смеюсь, государыня-матушка, понеже должон буду повторить слова, минуту назад тобою сказанные.

– Мои слова? – она недоуменно всех оглядела. Все в свою очередь посмотрели на графа.

Орлов поправил свой голубой шейный платок, оправил складку на платье императрицы и, наконец, сказал:

– Все у тебя похвально учинится, голубушка-государыня Екатерина Алексеевна. Понеже за что бы ты ни взялась – все у тебя делается отменно. Поди, и сей Волжский поход будет иметь благотворные последствия для экономики и строительства в сем краю на брегах Великой русской реки, понеже государство, а стало быть, государыня, воспоможет.

– Почем же ты, ничтоже сумняшеся, ведаешь, что оное будет, Григорий Григорьевич? – с улыбкой обратилась к нему императрица.

– Понеже покорила ты их всех одним своим видом, вниманием да обхождением. Люди не слепые – видят, как ты за все радеешь. Сердцем чувствуют… Посему пройдет не так много времени, как здесь построят новые храмы, усадьбы и фабрики – и, вестимо, насадят всюду, где токмо возможно, земляные яблоки!

Екатерина смотрела на него счастливым взглядом. Остальные паки отвели глаза.

Из поездки у Екатерины и ее свиты сложилось впечатление, что народ богат и сыт, у всех достаточно хлеба. Императрица увидела, что ее подданные настолько добры и преданы ей, своей государыне, что дабы управлять ими, привлекая к себе их расположение, надобно сделать не так уж много.

В дороге Екатерина и Орлов беседовали о законах, которые могли бы улучшить положение дел в России. Именно в оные дни императрица особливо много раздумывала, что следовало бы добавить в свой «Наказ» на пользу российского народа. Колоссальную работу по приему челобитных во время поездки, слушания жалоб и тяжб Екатерина выполняла без суеты, спокойно, удивляя всех выдержкой, умением смотреть в корень, благоразумием и дальновидностью. Никогда не жаловалась на усталость, как ежели бы все оное давалось ей легко и даже приносило удовольствие. На самом же деле от постоянного напряжения, от работы с людьми самыми разными – и по уровню образованности, и по ранговому положению, – государыня иногда падала с ног, ее мучала головная боль, но она положила не показывать окружающим свое состояние, поскольку почитала сию работу своей прямой обязанностью.

Назад из Синбирска царица возвращалась в Москву по дороге через Алатырь, Арзамас и Муром, вместе с Григорием Орловым и двумя фрейлинами. Она спешила из-за известий об опасной болезни наследника, цесаревича Павла Петровича, которые еще в Синбирске получила от Никиты Панина.

Граф Григорий Орлов, как директор Канцелярии опекунства иностранных переселенцев, хотел продолжить путь в Саратов по делам немецких колоний Поволжья, но отложил поездку, поскольку императрица Екатерина не хотела возвращаться без него. Вместо Григория поехал его брат, Владимир Григорьевич, и советники опекунства.

Путешествие по Волге в галере «Тверь» под управлением капитана Петра Пущина заняло месяц и два дня. На якоре суда простояли двадцать пять дней. Капитан Пущин отправился назад из Синбирска вверх по Волге, достигнув Ярославля через полмесяца.

Беспокоясь за полюбившиеся галеры, не желая оставлять их невостребованными, императрица Екатерина велела Адмиралтейству высочайшим указом:

«Вуде неможно безвредно до Петербурга довезти построенный для нашего плавания по Волге суда, то повелеваем адмиралтейской коллегии оныя перевести до Казани, и тамо по своему разсуждению или переделав употреблять для своих перевозок по Волге реке, или вытаща в удобном месте на берег под сараем хранить». Суда флотилии были доставлены в Казанское адмиралтейство.

Так завершила свое знаменательное во всех отношениях путешествие по Волге государыня Екатерина Алексеевна. Приехав в столицу, под впечатлением от увиденного в Болгарском городище Екатерина Вторая написала сочинение «О болгарах и халисах». Окромя оного, не пропали и труды тех, кто переводил в дороге сочинение Мармонтеля «Велисарий». Потрудившись прочесть весь перевод, императрица приказала издать его, а такожде и переводы «Энциклопедии». Отдала она указы и по другим делам – например, увеличить ассигнацию Казанской гимназии, утвердить положение о крупной гражданской каменной застройке Казани, для чего составить точный план города, вызвать в столицу Ивана Кулибина, поэта Василия Майкова и многое другое. Теперь Екатерина имела доподлинное представление о том, что происходит в приволжских городах и весях, стало быть, и во всех остальных землях России, понеже они мало чем отличались друг от друга. И самое главное: она уяснила для себя, что весьма любима народом своего государства. Ради того стоило и не так потрудиться!

* * *

Еще в дороге на Москву Екатерина была занята мыслями о встрече с депутатами по поводу нового уложения, наиглавнейшего дела ее жизни. По возвращению, 22-го июня присутствовала в Сенате, где сообщила о получении шести ста челобитных (из них двести из одного Синбирска). Из них не оказалось ни одной жалобы на воевод, на взятки и на управление, и почти все они содержали жалобы крестьян на помещиков и споры между иноверными народами о землях. Велев разобраться с ними, Екатерина вплотную занялась подготовкой к встрече с депутатами.

Она говорила своему любимому собеседнику, Ивану Бецкому:

– Французский философ Дени Дидро пишет о благе уничтожения крепостного права. Сие понятно! Но он пишет об оном на бумаге, которая все стерпит, я же, бедная императрица, должна все испытать на коже человеческой, столь чувствительной и болезненной.

– Французы есмь французы, – отвечал Бецкой, – у них другая жизнь, а вот попробуйте, отнимите у наших сановных деятелей право над крестьянами, так они со света сживут любого, кто замахнется на оное право!

– И меня?

Иван Иванович пожевал губами, посмотрел на Екатерину Алексеевну укоризненно, дескать, ужели можно таковые вопросы задавать.

– О сем не ведаю, Ваше Величество.

– Я так думаю, с оным смирились бы Алексей и Кирилл Разумовские, Александр Строганов, быть может, поскольку он прожигает свое состояние годами, но никак не доведет сего дела до конца.

Бецкой обратил на нее выразительный взгляд, спросил:

– А Орловы?

– Не знаю, – засмеялась она. – Скорее, нет. Кто ж станет тогда обслуживать их дворцы и усадьбы?

– То-то, – сказал назидательно Бецкой. – Лучше расскажите, как у вас идут дела с «Наказом»?

– Заканчиваю. Он состоит из двадцати глав, будет пятьсот двадцать шесть статей, в них пять разделов.

– Интересно, каковые разделы, Ваше Величество? Ежели помните, вестимо.

– Как же не помнить! Первый раздел – общие принципы устройства государства. Второй – основы государственного законодательства и общие формы правовой политики. Третий – об уголовном праве и судопроизводстве. Четвертый – основы сословноправовой организации. И пятый – сплошь вопросы юридической техники, теории законодательства и правовых реформ.

Бецкой молчал, вертел в руке книгу.

– Как вы считаете, все охвачено? – спросила Екатерина.

– Да, Ваше Величество! Пятьсот двадцать шесть статей! Колико ж труда вы положили!

– Сие – моя прямая обязанность как государыни, Иван Иванович, работать во благо России. Я предлагаю сделать девизом Уложенной комиссии «Блаженство каждого и всех»! Равенство видится мне в одинаковом подчинении законам всего населения, полное и сознательное повиновение им.

– Ввиду оного, – озабоченно предложил Бецкой, – я думаю, надобно добавить главу о полицейском управлении. А финансы? Не надобно ими заниматься?

Екатерина засмеялась.

– Надобно! Много еще чего надобно! Такожде держу у себя в голове, что необходимо предоставить дворянству и городскому сословию самоуправление.

Бецкой внимательно посмотрел на Екатерину добрыми всепонимающими глазами.

– Ох, и тяжело вам придется, Екатерина Алексеевна!

– Нелегко… «Наказ» – плод моих двухлетних трудов, но о времени я не жалею. Думаю, нужное сие дело. Вот смотрите, что я скажу в первый же день: «Слушайте, вот мои начала: выскажите, чем вы недовольны, где и что у вас болит? Давайте пособлять горю; у меня нет никакой предвзятой системы; я желаю одного общего блага: в нем полагаю мое собственное. Извольте же работать, составлять проекты; постарайтесь вникнуть в свои нужды».

Прочитав, она паки выжидающе посмотрела на Бецкого.

– Ну как?

Бецкой захлопал в ладоши.

– Вы достойны, Ваше Величество, самых пламенных аплодисментов!

Прощаясь, Иван Бецкой выразил сожаление, что две недели назад почил Иван Иванович Лесток, последний из приближенных к покойной императрице людей.

– Да, жаль, что меня не было в столице, – с грустью заметила Екатерина Алексеевна.

– Время летит, люди изнашиваются, – сказал Бецкой, указывая на себя.

– Полноте, Иван Иванович, вы еще полны сил. И на вас у меня много планов.

Бецкой округлил глаза.

– Каковых планов, Ваше Величество?

– Не буду скрывать. Хочу доверить вам молодое поколение. Их надо правильно готовить к жизни, учить по-современному. Думаю, надобно отказаться от наказаний студентов. Самое надежное, но наитруднейшее средство сделать людей лучшими – приведение в совершенство воспитания. Мы должны пробуждать в людях охоту к трудолюбию, чтоб они страшились праздности, как источника всякого зла и заблуждения. Не так ли, Иван Иванович? Вы же наипаче подходящий для сего проекта человек!

Польщенный Бецкой подобострастно поклонился, подошел к ручке и, совершенно порозовев от удовольствия, вышел из покоев.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна придавала большое значение Комиссии, посему сама приехала в Сенат, дабы объявить Манифест об учреждении оной. Все подготовка к началу работы Комиссии была возложена на исправлявшего должность генерал-прокурора Вяземского, коего выбрали депутатом от Москвы.

За неделю до открытия Комиссии государыня издала об оном именной указ Правительствующему Сенату и в тот же день утвердила Александра Алексеевича Вяземского в должности генерал-прокурора.

В день открытия Комиссии, кое состоялось тридцатого июля, в Москву съехалось до четырехсот шестидесяти депутатов. Почти у всех в петлицах на золотых цепочках красовались золотые овальные медали с изображением вензелевого имени Екатерины Второй на одной стороне, а на другой – пирамиды, увенчанной короной с надписью: «Блаженство каждого и всех», внизу же овала: «1766 года декабря 14-го» – день и год, когда обнародовали Манифест императрицы Екатерины об учреждении Комиссии, о сочинении проекта нового Уложения и о созыве депутатов со всей империи.

В десятом часу утра милостиво улыбающаяся Ея Величество императрица Екатерина Вторая, в малой короне на высокой прическе, в императорской мантии поверх изысканного платья, выехала из Головинского дворца в Кремль, в карете, запряженной восьмеркой лошадей, украшенной позолоченной короной и гербом. Явление ее было необычайно величественно и отличалось великолепием. Сама императрица блистала свежестью и красотой. Народ, толпившийся в Кремле, замер при ее появлении. Рядом с каретой императрицы ехали верхами обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, шталмейстер Александр Сергеевич Строганов, генерал – адъютант Алексей Григорьевич Орлов, генерал-лейтенант Федор Григорьевич Орлов, генерал-полицмейстер Николай Иванович Чичерин. За ними следовали кавалергарды во главе с генерал – аншефом в золоченной кирасе, Григорием Григорьевичем Орловым. Народ с интересом разглядывал ехавшего следом Великого князя со своим сопровождением, а такожде движущихся за ними длинным хвостом других вельможных лиц.

Покинув карету, императрица вошла в Успенский собор. Следом за ней по два в ряду прошли депутаты во главе с генерал-прокурором Александром Алексеевичем Вяземским, который держал в руках маршальский жезл. Литургию и соборный молебен вел новгородский митрополит, депутат от Синода, Димитрий.

После литургии депутаты подписали присягу. Затем генерал-прокурор Вяземский пригласил их в Кремлевский дворец. Императрица Екатерина уже восседала на троне. При виде нее все затихли, едва ли можно было расслышать какое-либо движение. Справа от императрицы стоял укрытый красным бархатом стол, на нем лежали бумаги. Новгородский митрополит Димитрий произнес небольшую речь, после него выступил вице-канцлер князь Александр Михайлович Голицын, такожде с небольшой речью о важности сбора депутатов и счастии следовать наказам императрицы.

Взгляд государыни показывал, что доселе она всем довольна, и, взяв бумаги со стола, она торжественно вручила Вяземскому «Наказ Комиссии», «Обряд управления Комиссией» и «Наказ генерал-прокурору». Все не спускали с нее глаз. Картина передачи бумаг запечатлелась в памяти у каждого депутата. Пожелав им плодотворной работы на благо отчизны, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой, императрица, удалившись из залы, уехала в сопровождении своей свиты. Время пролетело как один миг. К моменту отъезда государыни наступил полдень. Депутаты разъехались: первое заседание в Грановитой палате назначено на следующий день.

Тридцатого июня, прибыв на заседание к десяти часам утра, генерал-прокурор Вяземский, на коего была возложена почетная и тяжелая миссия – возглавить работу депутатов, крайне волновался. От успеха его деятельности на оном поприще зависела не токмо его карьера, но и будущность России.

Предложив депутатам занять места, он открыл заседание чтением «Обряда управления Комиссией». Документ размера был изрядного, и под конец депутаты, как школяры, слушали с трудом, позволяя себе переговариваться и даже вставать с места. Вяземский предполагал, что таковое может случиться: шутка ли, перед ним сидели чуть ли не полутысяча слушателей. Он прекратил чтение и, призвав к порядку, вежливо подождал, пока не установилась тишина.

Далее им предстояло выбрать маршала Комиссии. Депутатами на рассмотрение государыни были предложены граф Иван Орлов, граф Иван Чернышев и Александр Бибиков. Императрице Екатерине Алексеевне сразу паче других пришлась по душе кандидатура Бибикова, совсем недавно вернувшегося с Урала. Он закончил начатую князем Вяземским работу по усмирению бунта работного люда на Урале, сумев разобраться в причинах возникновения его и принять меры к улучшению положения восставших, наладив административные отношения с хозяевами. После того отправленный в дальнюю командировку, он справился с нелегким заданием изучить состояние южных и юго-западных государственных границ.

На следующий день Вяземский получил от государыни записку: «Поскольку граф Иван Орлов нас просил об увольнении, а граф Иван Чернышев связан многими делами, то быть предводителем костромскому депутату Александру Бибикову».

В тот же день генерал-прокурор объявил об оном решении депутатам и торжественно вручил свой жезл депутатскому маршалу Александру Бибикову.

Наконец состоялось чтение самого «Наказа», кое депутаты встретили с восторгом, понеже он показывал, окромя знания дела и любви к людям, такожде и желание императрицы внести в законодательство паче мягкости и уважения к человеку.

Александр Вяземский и Александр Бибиков руководили ходом заседаний депутатов и поочередно управляли большим собранием Комиссии и Дирекционной комиссией.

Работы было много, и в помощь себе как Вяземский, так и Бибиков выбрали людей из депутатов. Вяземскиму, к примеру, помогали Федор Орлов, Всеволод Всеволжский и Петр Хитрово.

Свои доводы и пожелания в законотворчестве депутаты должны были излагать коротко и ясно и не более получаса.

Императрица не выпустила из виду и приезжавших в столицу губернаторов, дабы они имели право посещать заседания Комиссии и представлять депутатам свои соображения по устранению недостатков законодательства. В начале августа несколько депутатов, среди коих были князь Григорий Орлов и маршал Бибиков, желая выразить свою признательность, предложили императрице от имени всех депутатов Комиссии принять титул Великой премудрой матери Отечества. Приятно, безусловно, было получить таковое предложение, но императрица поручила вице-канцлеру князю Александру Михайловичу Голицыну заявить от ее имени:

«О званиях же, которые вы желаете, чтоб я от вас приняла:

1) на «Великая» – о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить;

2) «Премудрая» – никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр;

3) «Матери Отечества» – любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть мое желание».

Своему фавориту она сказала в раздражении:

– Надобно господам депутатам обсуждать и составлять законы, а не заниматься моей анатомией.

Григорий Орлов ответствовал ей тем, что охладел к своей депутатской деятельности и за все время работы в Комиссии выступил всего раз. Императрица, естественно, заметила оное его мстительное безразличие. Отметила она, что и остальные Орловы не отличались добросовестностью к порученному депутатскому делу.

Всех пятерых братьев Орловых избрали депутатами от уездов, где у них были имения. Григорий Орлов представлял дворян Копорского уезда Петербургской губернии.

В специальном «Наказе» для генерал-прокурора, такожде написанном рукой императрицы, Вяземскому рекомендовалось осуществлять особливое наблюдение за тем, чтоб «противного разуму, в пунктах наставления содержащемуся, Комиссией ничего сочинено не было». Там же государыня объясняла своему генерал-прокурору некоторые понятия теоретического характера, как их понимала она сама. Среди них – права божественного или святой веры, права народного; права государственного общего и другие права. В целях более эффективного наблюдения за работой Комиссии она рекомендовала генерал-прокурору иметь в качестве помощников четырех «знающих юрисконсультов». В особливо сложных случаях генерал-прокурор мог запрашивать мнения университета и Академии наук.

* * *

Новый, шестьдесят восьмой год прошел невесело для императрицы и ее окружения: конец года омрачили частые болезни цесаревича, а такожде Алексея Григорьевича Орлова. Уже седьмой год подряд Екатерина ждала подарок от почитателя, желавшего сохранять инкогнито, – золотое блюдо с оранжерейными персиками, грушами, сливами и прочими фруктами. Получая его, государыня радовалась как девочка и все выспрашивала у своих придворных, кто бы мог быть сей ее тайный поклонник. Она не могла угадать, но полагала, что им мог оказаться и Кирилл Разумовский, и Александр Строганов, и Алексей Орлов, и Никита Панин, и Бог весть еще кто.

Год и начался не лучшим образом: неожиданно заболела оспой и скоропостижно скончалась фрейлина, княжна Шереметьева. Екатерине пришлось выехать вместе со всем своим двором. Сие было большим неудобством, и государыня выражала неудовольствие.

– Бог знает, что творится на белом свете, – говорила она раздраженно фрейлине Протасовой и своей наперснице Перекусихиной, которые помогали ей переодеться перед сном. – Времени нет на основные государственные дела, а надобно переезжать. Все время страх, беспокойство за здоровье цесаревича Павла и всех остальных: не токмо придворных, но и всех подданных. Просто безысходность какая-то. Безобразие! Надобно с оным положением что-то делать!

Екатерина окинула ласковым взглядом своих подруг – Брюсшу, Королеву и Марию Саввишну.

– За вас боюсь. Не дай Бог подхватите сию заразу. Император Петр Второй умер от оспы.

Перекусихина замахала руками:

– Типун вам на язык, матушка моя. Чего вам в голову пришло? Меня моя жизнь не волнует, за вас, государыня, беспокоюсь. Не приведи Господь… – у нее пресекся голос, и она сердито посмотрела на Екатерину. – Надобно найти хороших докторов, даст Бог, найдется средство от распроклятой оспы.

Екатерина задумчиво тарабанила пальцами по низкому столику.

– Знаешь, Королева, как говорят в Германии? – обратилась она к Анне Протасовой. – Мало кому удается избежать оспы и любви.

Я хочу остаться той, которая не избежала любви, но избежала оспы. Как ты думаешь, сумею учинить таковое?

Глаза фрейлины налились слезами:

– Матушка моя, вестимо, сумеешь. Ты все сумеешь, токмо пожелай. – Она быстро вынула из рукава платочек, смахнула слезы. У Марии Саввишны такожде глаза были на мокром месте.

– Ну, полно вам, голубушки. Не плачьте. – Екатерина легла в постель, уставилась в расписной потолок. – Сказывают, есть средство – прививками специальными называются. Берут нитку и проводят по ранке больных оспой, стало быть – заражают нитку, и проводят ею по порезу на теле у здорового человека. Якобы сей человек слегка заболевает, но не умирает. И организм человека закаляется и заболеть оспой ему более не грозит.

Перекусихина слушала, затаив дыхание.

– Надо заняться сей болячкой как можно скорее, – вскричала она, перекрестившись. – Бедная, бедная княжна Шереметьева, дитя еще! Ах, кабы знали таковое средство!

Екатерина задумчиво кивнула головой.

– Слышала, будто английский король Георг и вся его семья сделали себе таковую прививку. Чем же я хуже?

– Так-то оно так, матушка – голубушка, но обязательно надобно вам сходить еще к чудотворной иконе.

– К той, что на Шпалерной?

– Да, к той, что в Петербург из Москвы привезла сестра царя Великого Петра, Наталья Алексеевна.

Екатерина оживилась.

– Да-да, слышала об оной истории. Надобно пойти вместе с Павлом. И вы с Анечкой с нами пойдете. Икона и в самом деле чудотворная. Говорят, много людей исцелила, многих защитила от бед.

– Чудотворная! И первая исцелилась сестра патриарха Иоакима Ефимия в прошлом веке, еще моя бабушка была жива. У нее много лет не заживала рана в боку.

Наутро императрица вызвала своего доктора, Роджерсона. Приказала ему найти где угодно такового медикуса, который смог бы сделать подобную прививку. В то же утро в Англию помчалась депеша в русское посольство к графу Ивану Григорьевичу Чернышеву (он уже год как находился там чрезвычайным послом), с наказом пригласить в Россию лучшего доктора, умеющего проводить подобные процедуры. Им оказался английский доктор Томас Димсдейл. Без промедления он прибыл в Россию вместе со своим сыном. Заодно императрица затребовала графа Чернышева назад в столицу: надобно было заниматься переоснащением и перевооружением флота, ибо турки, недовольные присутствием русских в Польше, по тайной указке союзной Франции намеревались объявить России войну.

Встретили доктора с распростертыми объятьями. Первым делом Димсдейл подарил императрице двух маленьких собачек-левреток, чему Екатерина Алексеевна весьма обрадовалась, поскольку к животным и птицам всегда была неравнодушна. У нее когда-то и болонка, и попугай, и канарейки поживали, одно время – белочка и обезьянка. Екатерина с большим интересом наблюдала, как в ответ на ее любовь к ним сия живность отвечала тем же.

Не откладывая, Димсдейл велел назавтра найти кого-нибудь из детей, болеющего оспой. Нашли семилетнего сына вахмистра Александра Маркова. Но сначала осторожный англичанин провел эксперимент с кадетами военного училища. Однако Екатерина, у коей все дни были расписаны по часам, не дожидаясь результата, потребовала провести прививку, как и назначила с самого начала, двенадцатого октября. Государыня отправилась в Царское Село, следом туда поехал и Димсдейл. Прививки императрице и наследнику сделали без промедления и почти безболезненно. Григорий Орлов сидел рядом, нахохлившись и страшно болезненно морщился, когда доктор проводил зараженной ниткой по надрезанному предплечью императрицы. Сам после оной процедуры, крепко поддерживая, отвел ее в спальню. Первую ночь после прививки императрица спала, как в забытьи. Проснувшись, она почувствовала, что температура поднялась, и ей не хотелось открывать глаза. Фрейлины, дежурившие у нее, разговаривали очень тихо. Императрица прислушалась. Послышался приглушенный голос Марии Перекусихиной:

– Она, сказывают, убила сто двадцать семь своих крепостных…

– Ох и лютая сия Салтычиха, – перебила ее такожде полушепотом Протасова. – Крепостных своих девок не токмо за косы таскала, так живьем волосы вырывала.

– Удивляюсь, – говорила фрейлина Полянская. – Мы ж с ней одного года. Муж ее умер, когда ей было двадцать шесть лет. Оставил ей столько богатства – поместья в Московской, Вологодской и, кажется, в Костромской губерниях. Живи себе!

– А огромный дом в Москве! Около Большой Лубянки и Кузнецкого моста…

– Как люди терпели таковое? – паки послышался возмущенный голос Перекусихиной. – Спасибо матушке-государыне Екатерине Алексеевне, она приняла челобитную в год, когда вступила на трон, а уж колико лет не могут найти концы.

– Я никак не могу поверить, – вновь вступила в разговор Протасова. – Оная Дарья же Салтыкова считалась высокородной дворянкой, ее уважали за набожность, за частое паломничество к святыням, она жертвовала деньги на церковные нужды и раздавала милостыню убогим.

– Не представляю, как она делала оное: просто подходила и избивала? – спрашивала сдавленным голосом Авдотья Полянская.

– Мой брат принимает участие в следствии, – сказала Перекусихина. – Он говорит, начиналось с претензий к прислуге – Дарье не нравилось, как помыт пол или выстирано белье. Озлясь, она начинала бить служанку. А била не чем-нибудь, а поленом, утюгом аль скалкой. Боже, какой ужас!

– Потом совсем разошлась, – подхватила нить рассказа Протасова, – девушек привязывали голыми к столбу на морозе, морили голодом, обваривали кипятком. Сама Салтычиха лично присутствовала при расправе, наслаждаясь происходящим.

– Ужас, ужас! Она не человек! – воскликнула Перекусихина.

Екатерина открыла глаза. Перекусихина с искаженным от ужаса лицом крестилась.

Протасова, подняв глаза к иконам, тоже осеняла себя крестом.

– Не надо больше об сей душегубке, прошу вас, – попросила Екатерина почти шепотом. Все кинулись к ее изголовью.

– Матушка, прости нас, разбудили тебя, голубку! Как вы себя изволите чувствовать? – со слезами на глазах – то ли от пережитого рассказа, то ли от волнений за свою государыню – спросила Перекусихина, поправляя подушку. В минуты переживания она называла императрицу то на «ты», то на «вы».

Протасова поправляла одеяло. Фрейлина Полянская молча с сочувствием в глазах смотрела на проснувшуюся государыню.

Екатерина попросила их не беспокоиться и паки закрыла глаза. Голову давила тяжесть, она думала о Дарье Салтыковой. Со всеми заботами она выпустила из виду последнее время сие отвратительное дело. Пора было вынести приговор.

Императрица думала о том, что в ее государстве не должно быть таких извергов. Землю от подобных нелюдей надобно очищать. И хорошо, что прорвались к ней с челобитной крепостные Савелий Мартынов и Ермолай Ильин, потерявшие своих жен из-за дикого обращения с ними дикой Салтычихи.

Преступления Дарьи Салтыковой поразили ее и, хотя у нее не было ни желания, ни времени выносить на общественное обозрение пугающую жизнь знатной преступницы, Екатерина постановила устроить показательный процесс. Родственники Салтычихи надеялись посулами и взятками замять дело преступницы, и ей, вестимо, советовали вины не признавать и не раскаиваться. Но кропотливая и упорная работа следствия позволила доказать убийства семидесяти пяти человек, учиненные Салтыковой. Сие дело Сенат не мог довести до конца, полагаясь на решение государыни Екатерины Алексеевны.

Долго еще, с закрытыми глазами, государыня размышляла о справедливом приговоре оному чудовищу. Надобна была таковая мера наказания, дабы никому другому подобному уродцу неповадно было.

Наутро к ней пришел князь Григорий Григорьевич Орлов.

– Ну как ты, зоренька моя? – обеспокоенно спрашивал он, входя в ее покои, обдавая свежим приятным запахом парфюма. Екатерина встречала его, сидя в кресле, одетая в свободный салоп. – Какое лекарство тебе дает сей медикус-англичанин?

– Хорошо, Гришенька. Сравнительно. Болит голова, спина, ноги.

Григорий подсел близко к ней, но она категорически запретила:

– Гриша, я же оспенная. Встань, уйди подальше от меня.

Он послушно отошел.

– Видишь, какие пупырышки на лице? Некрасиво, да? – Екатерина посмотрелась в зеркальце и отбросила его.

– Душа моя, – Григорий невольно прижал свою руку к сердцу, – ничего я на лице твоем некрасивое не могу увидеть, пошто ты такие вопросы учиняешь?

Екатерина ласково улыбнулась. Показала глазами на бутыль.

– Здесь снадобье, называется глауберовой слабительной солью, еще вот – ртутный порошок. Очень помогает простой стакан холодной воды и прогулки по неотапливаемым покоям. Да и в спальне моей температура самая низкая из возможных…

– И вправду прохладно здесь. Ты токмо поправься, тогда дадим оному доктору звание лейб-медика да хорошую пенсию.

– И баронство.

– И баронство. И вычеканим медаль в честь твоего подвига.

– Благодарствую тебе, Гришенька. Скажи, сильно я подурнела?

Орлов сделал убитое лицо, всплеснул руками:

– Ну что ты? – произнес он с жалостью, преданно заглядывая ей в глаза. – Я ничего не вижу подобного. Всегда ты самая красивая. Но вот что болит тело – не опасно сие?

– Доктор говорит, совершенно нормально.

Орлов быстро подошел, обнял ее порывисто.

Екатерина резко развела его руки, при том изрядно покраснев от предпринятого усилия.

– Гриша, что ты делаешь такое! Сейчас же отойди от меня. Иль ты забыл, что у меня оспа? – гневно спросила она.

– Прости, прости зоренька моя, забылся я слегка, – подняв руки, он с виноватым видом отошел к окну. – А я вот с Алеханом собираюсь такожде сделать прививку.

Екатерина переменила гнев на милость. Улыбнулась.

– Я и не сомневалась в вас. Вы же орлы!

– Ты у нас орлица! А мы так, орлята, – скромно заметил фаворит. – У твоих придворных токмо и разговоров, что о грядущей войне с турками и твоей прививке. Знаешь, какая у многих мечта?

Екатерина, подбив подушку за спиной, устроилась поудобнее и обернула к нему лицо.

– Ну, поведай мне, что же за мечта такая у них необычайная?

– Хотят заразиться от нитки, зараженной от тебя.

Императрица усмехнулась:

– Что ж, буде возможно подобное, отчего же нет.

– Я, чур, первый!

– Токмо ты и никто более. Не сомневайся, милый мой. Остальные, стало быть, от тебя заразятся: все равно как от меня.

– Сейчас бы я крепко тебя зацеловал, но не рискую накликать на себя гнев твой.

– И правильно делаешь! – заулыбалась Екатерина. – Иди, Гриша. Сейчас доктор Димсдейл придет меня осматривать.

– Не буду мешать, вечером увидимся. Чаю, будешь чувствовать себя не худо. Я, пожалуй, повременю с прививкой, пока ты не выздоровеешь. Не потому, что жду результата, а понеже ты дорога мне, посему должон я видеть твое выздоровление всякий день.

– Ах, Гриша, – во взгляде Екатерины светилась искренняя признательность. – Знаю, знаю. И ты береги себя, прошу. Не вздумай в следующий раз обнимать меня.

В двери постучали. Орлов, собрав губы в яркую точку, по новой французской моде, поднес палец к ним и, глядя на Екатерину, поцеловал воздух. Придерживая шпагу, быстро удалился.

Облегченно вздохнув, Екатерина обернулась к вошедшему Томасу Димсдейлу.

* * *

Придворная красавица Прасковья Брюс, ровесница императрицы и с шестнадцати лет ее верная подруга, во время оспенной прививки императрицы находилась в гостях у матери – Марии Андреевны Румянцевой. Она приехала в день полного выздоровления государыни.

Екатерина Алексеевна должна была выйти из своего кабинета, где изволила вести беседу с Паниным и Григорием Орловым. Прасковья с пристрастием допрашивала своих подруг:

– Ну, как сей страх Божий учинялся? Больно было нашей государыне-матушке?

– Чай, несладко было, но ты знаешь нашу голубушку, все стерпела, – сказала с глубоким сочувствием Перекусихина.

– И как она первые дни?

– В субботу, помню, – вспомнила Протасова, – она почивала ночью хорошо и думала поутру, что совершенно здорова, но к полудню почувствовала дрожь, затем последовал жар лихорадочный и беспокойство по всему телу. Чувствовала такожде тяжесть и дурноту в голове, боль и онемение рук под мышкою и жаловалась на спину.

– Ой, как страшно! – прошептала Брюсша.

Перекусихина поскорей успокоила ее.

– Не пугайся, в оный день после ходьбы в холодном покое беспокойства в голове уменьшились. Кушать в сей день Ея Величеству не хотелось, и она не кушала ничего, окромя как немного овсяной кашицы в обед и в ужин. Ранки на руках еще больше рделись.

– А на следующий день, в воскресение, – продолжила Протасова, – ночь Ея Величество дремала, но сон много раз прерывался. Боль в голове и в спине продолжилась, токмо к ней еще лихорадка добавилась. Несмотря на то, изволила встать с постели в обыкновенное время и прохаживаться в холодном покое. Ранки рделись гораздо больше, и ввечеру многие пупырышки, слившиеся вместе, показались кругом них. Чувствовала великую тяжесть и изволила пойти почивать прежде обыкновенного времени.

Протасова замолчала. Перекусихина паки ничего не говорила.

– А что же в понедельник? – спрашивала Брюсша, окидывая их просительным взглядом.

– А в понедельник, – продолжила Протасова, – почивала ночью хорошо, и испарина была великая. Тяжесть и дурноту в голове чувствовала, однако ж в гораздо меньшей степени против прежнего: жаловалась на слабость, однако ж лихорадка уменьшилась. Поутру изволила принять пол-унции глауберовой соли, распущенной в теплой воде, что великое облегчение подало. После сего во весь тот день чувствовала под мышкою онемелость, спина и ноги болели, а голове было гораздо легче. Откушали немного кашицы и воды. И так было почти всю следующую неделю.

– А в нонешнее воскресение, – перехватила повествование Перекусихина, – Ея Величество почивала ночь весьма хорошо, боль в горле больше не беспокоила, твердость желез чуть можно было чувствовать. К вечеру большая часть оспин на лице темнее цветом стали. В понедельник, на вторую неделю, государыня Екатерина Алексеевна ночь провела преизрядно, изволила кушать немного курицы в обед и безо всякого беспокойства весь день пробыла. Все оспины цвет свой переменили в темноватый.

Мария Саввишна немного выдохнула, но напряжение в ее лице оставалось прежним, как будто она усилием воли восстанавливала детали тех тяжелых для любимой ее императрицы дней.

– Во вторник, уже выздоровев, – продолжила она, – Екатерина Алексеевна изволила последний раз принять глауберову соль. Ея Величество изволила всякий день ездить в карете прогуливаться на чистый воздух, и первого числа ноября возвратилась в Санкт-Петербург в совершенном здравии – к великой радости всего города. Ввечеру к приехавшим во дворец господам изволила выйти и принять от дворянства поздравление.

Протасова напомнила:

– А забыла ты, душечка, Мария Саввишна, сказать, что до самого того времени, как оспа стала высыпать, Ея Императорское Величество всякий день изволила вне покоев на чистом воздухе прохаживаться пешком по два и до трех часов.

– Да, – торжественно довершила Перекусихина, – мороз в те дни был от пяти до шести степеней на тепломере реомюровом.

Перекусихина гордо взглянула на Брюсшу. Та стояла, как завороженная, словно бы ожидая продолжения.

– Да, смела наша государыня, в высшей степени смела! – Она медленно прошлась по комнате и вдруг обратилась к подругам: – А вы будете делать себе сию прививку?

Протасова усмехнулась неразумности подруги и сказала как отрезала:

– Наша государыня не побоялась за свою бесценную жизнь, а нам уж и сам Бог велел!

Токмо императрица окрепла, она занялась чтением бумаг о Дарье Салтыковой. Приговор утвердили в октябре шестьдесят восьмого года. Государыня назвала Дарью Салтыкову «бесчеловечной вдовой», «уродом рода человеческого», «душой совершенно богоотступной», «мучительницей и душегубицей». Салтычиха, лишенная дворянского звания и фамилии, была приговорена к одному часу «поносительного зрелища» – она стояла прикованной к столбу на эшафоте, а над ее головой висела надпись: «Мучительница и душегубица». После того она была пожизненно сослана в монастырь, где ей надлежало находиться в подземной камере, куда не поступал свет. Ей запрещалось видеть людей, окромя охранника и монахини-надзирательницы.

В том же году выбили первая в честь оспопрививания с изображением Екатерины Второй и подписью «Собою подала пример!».

Доктор Димсдейл оставался в России еще несколько месяцев, а затем вернулся домой и открыл там свою собственную оспенную клинику. Мальчику Маркову, выжившего после оспы и давшего от себя привить государыню, пожаловали дворянство и фамилию – Оспенный.

* * *

Вестимо, Екатерине Алексеевне, занятой писанием законов, хотелось иметь достойных помощников, на коих она могла бы расчитывать. Ей бы хотелось, дабы ими стали ее близкие люди – подобные братьям Орловым. Но несмотря на то, что Григорий, например, глядя на нее, много читал и пропадал в Академии в обществе ученых мужей, несмотря на его глубокий ум, прозорливость и многие другие редкие качества, недостаток образованности, а главное, нежелание заниматься государственной работой, кое сказывалось бы на нелегком труде на благо отечества, не могли сподвигнуть государыню поставить Григория Григорьевича и его братьев на ключевые государственные посты. Посему, назначение на пост генерал-губернатора князя Александра Вяземского было весьма кстати для начала государственных реформ. Именно ему она решилась доверить руководство депутатами. С ним она безбоязненно провела серьезные преобразования в Правительственном Сенате, не боясь некоторых враждебно настроенных против нее сановников, к коим она относила Никиту Панина и даже Орловых. Особливо Алексея Орлова, коего, учитывая его ум и дальновидность, она откровенно побаивалась. От него и в самом деле многое зависело в ее государстве. Так что ежели б ему вздумалось, к примеру, выйти из дозволенных императрицей границ, ей не на кого было бы положиться, окромя князя Вяземского. Посему, она положила намеренно способствовать возвышению генерал-прокурора над всеми другими высокопоставленными должностными лицами. Постепенно она приблизила князя к себе так, что всем стало понятно: в руках генерал-прокурора сконцентрирована большая часть власти, и он является вторым лицом в государстве после императрицы. Так что молодой, трудолюбивый, дотошный, токмо женившийся князь Вяземский, на много лет стал ей бесценным соратником.

В первые годы после разделения Сената на департаменты, генерал-прокурор, окромя общего руководства органами прокуратуры, ведал делами государственными и политическими, к коим относились: ведомости о числе народа, дела по ревизиям душ мужского пола, дела финансовые, в том числе сюда поступали все сведения о доходах и расходах, дела по герольдии, по Синоду, а такожде по важнейшим коллегиям: камер-, ревизион-, берг-, мануфактур-, коммерц-коллегии, штате-конторе, по коллегии иностранных дел, дела по соляной и банковской конторам, по Тайной экспедиции, по монетному департаменту, по канцелярии конфискации, по магистратам и управлениям разными заводами.

Князь Вяземский являлся основным еженедельным докладчиком императрицы, представляя ей списки указов с отметками об исполнении. Поскольку по совету императрицы генерал-губернатор, невзирая на лица, избавился от всех ленивых и бесполезных служащих Сенатской канцелярии, со временем сенаторы под его придирчивым руководством начали относиться к своей работе со всей ответственностью и радением. Уже в самом начале своей деятельности он издал около тридцати приказов на пользу канцелярской работе. Среди оных был – «О хранении служебной тайны», окромя того – о предоставлении всех документов, подготовленных для сенаторов, ему на предварительный просмотр, а также приказ об обязанности всем служащим, отлучаясь из своего дома, говорить домашним, куда идут – дабы их можно было бы разыскать.

Государыня Екатерина Алексеевна сама видела, что внешняя политика ее с самого начала правления оказалась весьма результативной, и оный факт не мог ее не радовать. Она была удовлетворена плодами своей ежедневной работой по двенадцать и более часов в день, когда она занималась законотворчеством, но не забывала и текущие дела внутри страны и за рубежом. Все указы и распоряжения императрица писала самолично, не перекладывая дела сего на плечи своих помощников. Никита Иванович Панин оставался одним из ближайших ее советников в делах внешнеполитических. Он занимался новым направлением русской внешней политики императрицы Екатерины. Под его рачительным руководством Россия училась вести полностью независимую внешнюю политику, не допуская вмешательства в свои дела иностранных держав. О плодотворности его работы на оном поприще говорил ряд взаимовыгодных договоров с западными соседями. Однако, понятное дело, ни одна страна не желала усиления никакой соседней страны, тем паче – необозримой России, настоящую силу коей никто не ведал и узнать боялся. Мечтая о престоле, Екатерина и думать не думала о захватнической политике. Ей бы токмо навести порядок в своей стране, укрепиться как императрице и провести желанные реформы. Но, как говорится, аппетит приходит во время еды: первым ее завоеванием, как известно, стала Курляндия. Государыня Екатерина Алексеевна, несмотря на сопротивление польского короля Августа Третьего, желавшего заполучить оное герцогство для сына Карла, добилась возвращения его законному владельцу, Эрнсту Бирону и его семье. Еще во времена Елизаветы Петровны Екатерина Алексеевна не могла понять, отчего императрица отдает герцогство под крыло Речи Посполитой, а не оставляет его в пределах своего государства. Тогда, понятно, Бирон был в ссылке в Сибири, но герцогство можно было отдать другому подданному. Когда же семья опального герцога возвратилась из ссылки, сам Бог велел вернуть герцогство под опеку России. Дипломатичная Екатерина сумела выбить принца Саксонского из Курляндии, и теперь там находился законный владетель, естественным образом крайне лояльный своей державной покровительнице – сие подтвердилось, когда она ездила посетить западные пределы страны. Никто и не догадывался, возможно, как и она сама, что Курляндия – начало ее, Екатерины, проникновения в дела Европы. Она еще покажет себя всему миру! Даст почувствовать, что есть Россия и российское оружие. Не будет так, как прежде, когда Россия должна была действовать по указке Австрии, Франции али Англии. После того как русские побывали в Берлине, Пруссия вполне прочувствовала, что значит воевать с ними. Посему – бояться ей некого и нечего. Она более не допустит унижения собственной страны.

Екатерина не стала менять политику отношений с Пруссией, намеченную покойным императором, желая из сего союза изыскать профит для России. Один она уже заполучила: выпросила у короля приезда в петербургскую Академию великого математика Эйлера.

Удивительно, что все ей удавалось довольно легко, токмо не отношения с ее уже взрослым пятнадцатилетним сыном, с коим она, встречаясь, чувствовала себя в некоем напряжении. Вот и сегодня у нее с ним была запланирована встреча. Статс-секретарь, сообщив о его появлении, бесшумно исчез. В кабинет вошел Великий князь.

– Здравствуй, сын. Проходи, садись, – приветливо пригласила его императрица.

Павел медленно прошел к креслам. Екатерина, отложив бумагу, поднялась и прошла к соседнему с сыном креслу.

– Как у тебя обстоят дела? – ласково спросила она.

– У меня? – с удивлением переспросил наследник. – У меня все хорошо.

– Так ли сие?

На лице Павла появилась растерянность.

– Учусь, Никита Иванович не дает мне покою. Еще занимаюсь деревообработкой да резьбой по дереву.

– Как твой новый токарный станок для работы по дереву?

– Зело хорош он.

Павел все такожде настороженно посматривал на мать.

– Никита Иванович сказывал, ты вчера слушал Генделя и Баха…

– Да, весьма понравились мне сии композиторы. Особливо Бах.

– В его музыке есть много божественного – согласилась государыня. – Никита Иванович такоже сказывал, ты покончил с чтением «Илиады» и «Одиссеи».

– Греческая история мне и прежде интересна была, когда я изучал ее с Семеном Андреевичем. Но после знакомства с Гомером мне захотелось побывать в тех местах, где ходили герои оных книг.

– В самом деле? Как хорошо! А я ведь планирую послать тебя в Европу опосля того, как завершишь образовывать себя. Вот и увидишь все, что твоей душе захочется.

– Спасибо, матушка! – Павел поцеловал руку матери.

– Как приятно видеть тебя повеселевшим. Лицо у тебя, кажется, всегда мрачноватое, недовольное, али и вправду недоволен чем? Что с твоим настроением? Я вижу, ты постоянно не в духе. Видела тебя с князем Голицыным. Сей кавалер зарекомендовал себя не с лучшей стороны. Что у тебя может быть с ним общего? Он нашептывает тебе всякие глупости, а ты и рад их слушать!

Павел вздернул голову, брови поползли вверх, глаза расширились.

– Что вы имеете в виду, матушка?

Екатерина не ответила на его вопрос.

– Ты сам должон не давать повода даже осмеливаться поднимать глупые разговоры, особенно касательно нас с тобой. Сам! Разумеешь? Сам! Вот когда будешь ты не обременен тяжестью ненужных разговоров и соблазнов, появится у тебя и хорошее настроение, и доброе ко всему отношение. И матери при встрече будешь улыбаться, а не хмуриться.

Наследник порозовел лицом, не в силах скрыть обиды.

– Сие, Ваше Величество, вам токмо кажется. На самом деле я всегда рад лицезреть вас, матушка. А с людьми? Что ж, я не имею права сходиться с людьми, которые мне нравятся?

Екатерина посмотрела на него укоризненно. Перебирая широкие рюши на рукавах летнего платья, она сказала:

– Менее всего я хочу мешать тебе в приобретении новых друзей, Павел Петрович. Они нужны любому человеку. Но другой вопрос – умеешь ли ты правильно выбирать их? Среди людей много завистников, ненавистников, злопыхателей, подстрекателей к неправедным делам. Прошу тебя, прислушайся к моим советам.

– Хорошо, матушка. Я и раньше с таковыми людьми не сходился, а теперь и вовсе буду всячески избегать.

– Вот и хорошо, – примирительно ответила императрица.

– Слышала, граф Кирилл Разумовский подарил тебе коня?

Лицо Великого князя такожде посветлело.

– Хорош конь! Я уже объездил его с Андреем Разумовским.

– Вы с Андреем прекрасные наездники, надо отдать вам должное!

Распрощавшись с ним, императрица подумала, что, кажется, отношения с ним нынче не испорчены, и она все-таки смогла дать ему понять, какового поведения от него ожидает.

* * *

Поддерживая мир с Пруссией, Екатерина начала постепенно вмешиваться, не без поддержки прусского короля, в польские дела. Она продолжала переписку с Фридрихом Вторым касательно раздела Польши, на коем тот настаивал. Ее посланник в Польше, князь Николай Репнин, много отдал своих сил на оном поприще, подкупая, агитируя, советуя полякам, как лучше обустроить польские дела. Было время, когда поляки безнаказанно хозяйничали на русской земле, разоряя и захватывая в плен русское население не хуже, чем сие учиняли крымские татары. Пришло другое время. Задумав вместе с прусским королем отнять часть польских земель, Екатерина отметила, что настойчивого сопротивления зарубежных стран будто и не было вовсе. Франция, представленная послом Бретелем, отстранилась от участия в оном вопросе по финансовым соображениям. Австрийский дипломат Мерси заинтересовался ходом дела слишком поздно: раздел уже находился на стадии завершения. Прусский же дипломат Сольмс токмо выразил пожелание своего короля, дабы Россия не ушла слишком далеко в своих амбициях.

Екатерина Алексеевна полагала, что уметь защищать своих подданных – обязанность страны. Речь Посполитая не терпит православных, стало быть, надо суметь защитить их ей, русской императрице. Николай Васильевич Репнин предпринял попытку действовать через Сейм, резко отклонивший ходатайство соседних держав о правах диссидентов. Для достижения своей цели Репнин прибегнул к образованию Конфедерации, кою поддержали русские войска. Быстро вступив в Польшу, они летом следующего года заняли всю страну. Полякам пришлось смириться, и через полгода, в феврале, был подписан акт о правах диссидентов. Загнанному в угол королю Станиславу-Августу пришлось помочь Репнину провести в Сейм закон о терпимости к другим вероисповеданиям. Несмотря на то, что два года назад первая попытка провалилась, в 1767 году, благодаря стараниям Николая Репнина, такой закон удалось все-таки провести. Сколь не организованы и буйны сии шляхтичи! Как трудно они приходят к общему решению своих проблем! Но, оказывается, не так и трудно подкупить шляхетских деятелей.

Ее полномочный министр, князь Николай Васильевич Репнин, уже не первый год живший в Варшаве, действовал в пользу России, главным образом, опираясь на партию Чарторыжских, родственников польского короля Станислава-Августа Понятовского. Дипломатичный и умный Репнин умел расположить к себе людей. Уже на второй год его деятельности в Варшаве поляки стали его весьма уважать: даже в театре начинали представление токмо после его прибытия, когда их король уже сидел в ложе. Действуя дальновидно и хитроумно, князь Репнин сумел соединить две конфедерации, польскую и литовскую, в одну, и отправить от нее в Санкт-Петербург чрезвычайных посланников – графов Поцея, Вельгорского, Потоцкого и Оссолинского, с изъявлением императрице Екатерине Алексеевне «благодарности от народа польского и литовского за оказываемое покровительство». Однако то тут, то там возникали враждующие очаги междоусобиц, так что полномочный министр князь Репнин не успевал предпринимать меры, дабы затушить их. Посему он настоял избрать из Польской конфедеративной республики семьдесят поляков в особую комиссию, с коими совещался о мерах по достижению спокойствия для диссидентов, а затем на шестой год своей деятельности, в шестьдесят восьмом году, добился подписания Варшавского договора о вечной дружбе. Но сей договор, подписанный королем Станиславом, вызвал недовольство у польских магнатов. Пользуясь поддержкой Австрии и Франции, противники короля Станислава создали в городе Бар Конфедерацию и объявили короля низложенным. Что оставалось королю Станиславу, окромя как не попросить императрицу Екатерину прислать на помощь русские войска? Понятно, что присутствие оных войск не могло не восстановить против князя Репнина магнатов и духовенство. В короткое время начался массовый исход поляков в Турцию и другие соседние страны. Конфедераты обратились за помощью к турецкому султану. Тяжело болевшему султану Мустафе было не до поляков, и он дал указание крымскому хану и молдавскому господарю не вмешиваться в польские дела.

Зачитав донесение князя Николая Репнина, императрица Екатерина тяжело вздохнула: как она устала от всех неприятностей, которые преподносят ей Швеция, Турция и Польша! Теперь она получила известие, что французы готовы помочь полякам в борьбе против России. Поляки рады, само собой! Собрали Конфедерацию, как акт неповиновения, грозятся, бренчат оружием.

– Что же делать нам с ними? – спросила она Орлова. Григорий Григорьевич вопросительно взглянул на нее, оторвавшись от карты.

– Ты имеешь в виду поляков?

– Кого еще? Николай Репнин доносит, мол, после сей Барской Конфедерации они почувствовали себя героями, будто и море им по колено. Того и гляди взбунтуются с оружием в руках.

– А мы их же салом – да по их же мусалам!

Рассмеявшись, Екатерина заметила:

– Легко сказать. Ляхи лихие люди! Нелегко будет их угомонить.

– А брат Никиты Ивановича Панина, генерал Петр Иванович Панин? А Петр Александрович Румянцев пуще того… А наместник в Польше, сам Николай Репнин! Сим робятам, полагаю, все по плечу! Да и я не последний вояка. Токмо повели, голубушка.

Екатерина отмахнулась от последних его слов. Переплетя свои пальцы, она то расслабляла их, то паки сжимала. Вставала, прохаживалась, снова садилась – словом, сильно волновалась, решая для себя дальнейшую стратегию и тактику касательно польского вопроса.

– Разве что и в самом деле Петр Панин, Петр Румянцев… Еще есть князь Александр Голицын, Александр Суворов, – задумчиво согласилась Екатерина.

Она опустила глаза, сжала виски. Затем, быстро встав, всплеснула руками.

– Нет, посмотри, как у Фридриха все просто! Дайте ему откусить лучший кусок от страны, почти третью ее часть! Австрия такожде не хочет остаться в накладе – токмо неясно, каким боком Мария-Терезия заслужила свой кусок пирога.

– Австрии достается всего ничего, два города.

– Да, но каких! Краков и Львов! Весьма развитые во всех отношениях прекрасные города. Какая архитектура! Культура! Там есть университеты! – Прищуренные глаза Екатерины замерцали, как бывало, когда она замечала, кто-то кривит душой.

– То-то и оно, – заметил Орлов. – Пруссаки хотят лишь земли, примыкающие к ним и заселенные германцами.

Екатерина усмехнулась.

– Ну, а нам нужны токмо лишь те земли, которые населены православными украинцами и белорусами.

Орлов пожал плечами.

– Судя по тому, как им не сладко среди католиков, они-то будут токмо рады войти в пределы нашего государства.

– Все оное понятно! Но земли те нам не подарят, их придется отнимать. А где взять силы, коли у нас зачинается война с турками?

– Ляхи на оное и надеются. Да! Мы не сможем показать всю свою силу, но есть весьма сильная армия Фридриха. Он, говорят, сделал немало перемен в своей армии и усилил ее новым вооружением. Вот пусть и поможет нам.

– Откуда такие новости о его армии?

– Наш посланник прислал таковое сообщение.

– Пошто меня не известили?

Граф смутился, склонился, целуя руку государыни.

– Прости меня, родная! Сама знаешь – два дня провел в Академии, а там кругом сквозняки. Свалился с температурой.

– Как? Пошто я не знала?

– Не хотел волновать тебя, государыня моя.

Екатерина близко подошла к нему, посмотрела в глаза. Положила руки на плечи, еле достав до них. Любовно оглядела. Орлов был особенно хорош сегодня в своем новом голубом камзоле, шитом серебряным галуном.

– Орел мой, отчего так плохо бережешь себя? Ты мне нужон жив и здоров, – сказала она взволнованно.

Орлов, склонившись, поцеловал ее в волосы.

– Ерунда! Ничего со мной не может случиться. Сама знаешь, у меня богатырское здоровье.

Екатерина провела руками с плеч его до локтей, прижалась к нему.

– Князь Орлов, орел из орлов, счастье мое! Как же сынок наш похож на тебя! Какой красавец у нас растет!

Орлов гордо улыбнулся, прижал ее к себе.

– Навестил я его недавно. Пора вместе повидать мальца.

Императрица чуть отстранилась в его объятьях.

– Завтра же поедем, – заявила она решительно. – Всех дел не переделаешь, а дитя, любезное сердцу нашему, навестить надобно!

Орлов снова привлек ее к себе.

– Я всегда готов, государыня-матушка, – улыбнулся он, весело сверкнув ровными белоснежными зубами, – тем паче, что меня никакие особливые дела не держат.

Екатерина, прильнув к нему, думала о том, как она его обожает… И как больно ей от того, что она у него не единственная, что имеет он связи на стороне. Каждый день она решала, как с оным жить, и стоит ли оставаться рядом с человеком, предающим ее с редким постоянством. Императрице неоднократно доносили об амурных делах фаворита. Она собиралась высказать ему все свои обиды и посмотреть на его реакцию. Но любя его, боясь потерять, все не решалась и откладывала тяжелую беседу.

* * *

Последовательница французских философов, желая в своем «Наказе» как можно четче обосновать незыблемость самодержавной власти, Екатерина записала в одной из его статей, что власть просвещенного государя ограничивается «пределами, себе ею ж самой положенными» и ограничиваться оная власть может токмо высокими моральными качествами и образованностью монарха. Екатерина полагала, сих качеств у нее предостаточно. Какой же профит от самодержицы? Чем она должна заниматься? Ответ был прост: хранить законы, наблюдать за их исполнением и просвещать народ, дабы прийти к всеобщему благоденствию. По крайней мере, и философ Монтескье в своей книге «Дух законов» полагал, коли «монарх намерен просвещать подданных, то сие невозможно осуществить без прочных, установленных законов», чем и занималась его в ученица, императрица Екатерина, пытаясь вместе с депутатами учинить полезные населению государства законы. Однако работа продвигалась со скрипом: более трети депутатов были дворянами. Делегатов от крепостных крестьян в Комиссии не было вовсе. Все-таки несколько депутатов подняли вопрос о тяжелой доле крепостных крестьян, но их не услышали, понеже большинство было за сохранение крепостного права. Государыня Екатерина Алексеевна прекрасно понимала, что для ее самодержавной власти попытка ликвидировать оное право окажется смертельной. Окромя того, даже буде дворянство пошло бы ей навстречу, дабы справиться с работой по ликвидации крепостничества, все равно потребовались бы десятилетия и неимоверные усилия.

Императрица видела, что почти год законотворческой работы огромного числа депутатов пока не дал своих плодов. В ходе дебатов Комиссии постоянно проявлялись бесконечные разногласия между дворянами и представителями других сословий. Каждый, заботясь о себе, не слишком-то пекся об общем деле. Посему их дискуссии часто выливались в споры и перепалки, мешая преодолеть разногласия и не давая ходу плодотворной работе.

Подходила зима. Екатерине захотелось подвести итоги полуторагодовалой работы Комиссии, и она собрала совет из семи депутатов.

Ея Величество Екатерина Алексеевна сидела во главе широкого стола в императорском кресле. Нынче шею ее украшала двойная нитка жемчугов, и в прическе красиво расположилось несколько крупных жемчужин. Лицо, как всегда, дышало свежестью, глаза смотрели пронзительно, словно бы заглядывая каждому в самую душу.

– Что скажете, господин генерал-прокурор, как идут дебаты? – живо обратилась она к Вяземскому. – Мне бы хотелось, дабы к следующему собранию вы приготовили обширный репорт по работе Комиссии.

– Непременно, Ваше Величество, – поклонился князь Вяземский. – Касательно работы депутатов могу сказать одно: работаем ежедневно с утра до вечера. Проработано множество законов, но пока к единому заключению не подошли. Что касается…

Императрица мягко перебила его:

– Иногда я имела возможность, господин генерал-прокурор, пронаблюдать депутатов во время дискуссий и дебатов. Думаю, основная проблема в столь малом профите от их работы в том, что многие из них мало обучены, им не хватает знаний. Как вы считаете, господа? – обратилась она к остальным.

– В том то и дело, государыня, – сразу же откликнулся Кирилл Разумовский. – Они не умеют вести диалог, каждый гнет свое, радеет токмо за себя и свое сословие. Общее дело их не беспокоит!

Братья Орловы, наклонившись друг к другу, о чем-то шептались. Екатерина бросила на них укоризненный взгляд. Григорий Орлов отреагировал:

– Они не хотят ни в чем соглашаться. Думаю…

– Вот мы с Григорием, – нетерпеливо перебил его Алексей Орлов, – обсуждали, что наши аристократы – Трубецкой, например, – требуют отмены «Табеля о рангах», еще Петром Великим изданной. Дескать, они аристократы, а все остальные выскочки! Как вам таковое понравится, господа?

Алексею было неприятно, что кто-то мог счесть его с братьями выскочками, и Екатерина прекрасно сие понимала. Она сделала гримасу, дескать, не стоит обращать внимания на глупые разговоры.

– Такожде и сибиряки наши заговорили, – поддержал Орлова Никита Панин и замолчал, выдерживая паузу.

– Что такое с ними, Никита Иванович?

– Наши сибирские дворяне требуют себе тех же прав, коими обладают дворяне здешние.

Императрица удивленно подняла брови.

– Я не предполагала, что они у них разные.

Панин пожал плечами, скорчил недоуменную мину.

– Ваше Величество, я такожде не нахожу никакой разницы. Их беспокоят всякие мелочи, о коих и говорить не подобает.

– Другое дело наши заводчики и купцы, – паки заговорил князь Вяземский. – Им не нравится, что дворяне проникают в круг их деятельности: строят заводы, ведут торговлю, занимаются, стало быть, всем тем, чем испокон века занималось купеческое сословие. Дворяне не хотят поделиться с ними правом покупать крепостных, понеже дворяне полагают – оное право принадлежит токмо им.

– Коли говорить о проблемах в работе депутатов, то их наберется множество, – степенно заключил граф Панин, – депутаты не прохлаждаются, они работают, и не их вина, что среди них мало сведущих, образованных людей. Единая их вина в том, что не хотят они поступиться собственными интересами ради общего дела.

– Да, Никита Иванович, сие беспокоит меня пуще всего. Нет у нас никакого дружелюбия между сословиями, каждый тянет одеяло на себя, – удрученно заметила государыня. – Остается токмо обсудить с вами, что же надобно сделать, дабы работа Комиссии стала плодотворней.

Обратившись к каждому и выслушав их мнения касательного оного вопроса, она поблагодарила всех и встала. Встали и остальные.

Екатерина с минуту постояла, теребя в руках свои записи.

– Что ж, – сказала она, – надо мне обдумать все, о чем мы с вами здесь говорили, господа. Думаю, решение, с Божьей помощью, придет ко мне правильное.

* * *

Французы, завидуя русской военной силе и желая погубить ее, сумели убедить османов объявить войну России. Князь Репнин, награжденный императрицей орденом Святого Александра Невского и чином генерал-поручика, был отозван из Польши в Санкт-Петербург. Он поступил в Первую армию, возглавляемую генерал – адъютантом, князем Александром Михайловичем Голицыным, заменившим скончавшегося генерал-фельдмаршала Александра Борисовича Бутурлина. Во время обсуждения в Сенате польского вопроса, как всегда, выслушав других, выступил и Первоприсутствующий Иностранной коллегии Никита Иванович Панин.

– Я категорически против раздела Польши, – говорил он. – Зачем ее расчленять? Поляки – самодостаточный народ, несмотря на теперешний хаос, они сами прекрасно могут управлять своей страной. Станислав Второй, посаженный на трон вами, Ваше Императорское величество, прекрасно справляется со своим делом.

– А я категорически за раздел Польши, и баста! – гневливо воспротивился Григорий Орлов. – Колико оные католики-иезуиты будут издеваться над православным народом? Не пора ли их обуздать, дабы послужили всем примером? И чего стесняться тут, коли они не стеснялись сидеть у нас в Кремле!

Императрица, обернувшись к Орлову, милостиво кивнула ему, бросив на него особый свой успокаивающий взгляд.

Панин подошел к карте, разложенной на столе.

– Видите ли, граф, – вкрадчиво обратился он к Орлову, – мы бы с удовольствием взяли всю Польшу под свое крыло, но вот сии страны, – он указал острием карандаша на Пруссию и Австрию, – не дадут нам оное сделать. Они хотят свой кусок пирога, да повкуснее.

– Разве нет у нас армии? – запальчиво спросил граф Григорий Орлов.

– Есть, лучшая армия в мире, – доложил Петр Панин, брат Никиты Панина, остановив глаза на императрице в поисках поддержки.

Екатерина Алексеевна молчала.

– Есть, согласен! Но не может же одна армия драться со всеми армиями Европы, – развел руки Никита Панин.

Орлов молчал, нагнув покрасневшую шею.

Дабы разрядить обстановку, императрица сказала:

– Жаль, что генерал-фельдмаршал Алексей Петрович Бестужев, мой бесценный советник, как вам известно, почил в прошлом году. Он многое знал… Так вот, что касается Польши, Никита Иванович, – императрица выразительно посмотрела на него, – Бестужев сказывал, будто давно идут разговоры о ее разделении. Еще Петра Великого приглашала Пруссия к разделу сей страны, но тот отказался, ибо считал, что учинить оное было бы не по-божески. Теперь, когда Пруссия и Австрия возмечтали о сих землях, я вижу, возникает опасность, что Австрия и Пруссия поддержат Турцию в войне против нас. Тогда есть риск, что в результате военных действий границы российских пределов будут нарушены не в нашу пользу.

– То же и я говорю, следует прищучить поляков, и баста! Чего бояться? Можно подумать, будто армии у нас нет, – высказался граф Орлов.

– Бить надо сих ляхов, тогда они успокоятся! – подал голос возмущенный князь Вяземский.

Снова раздался упрямый, возмущенный голос Никиты Панина:

– А я паки и паки настаиваю, что расчленять страну – нет надобности! Сделать ее нашим вассалом – другое дело, сие принесет намного больше пользы нашему отечеству.

Было решено создать конный корпус и направить к границам, а такожде держать специальный резервный корпус под руководством генерал-поручика Ивана Ивановича фон Веймана в Смоленске. В отряд вошли полки «из Лифляндской дивизии», то есть Нижегородской, из Санкт-Петербургской, Суздальский полк и Смоленский. В середине ноября 1768 года Суздальский полк под командованием Александра Васильевича Суворова, отправился в Польшу.

Некоторые страны Европы считали польское государство гнездом религиозной католической нетерпимости, что, по правде сказать, соответствовало действительности. Посему, с самого начала своего царствования Екатерина почитала делом чести защищать права православных за пределами своего государства. Тем самым она завоевывала любовь и уважение в своей стране, понеже народ почитал ее поборницей справедливости в православном мире. По крайней мере, такой она хотела перед всем миром себя показать. Польские лидеры, собравшись в городе Бар, устроили Конфедерацию, направленную на борьбу за национальные права. После оного отношения между Россией и Турцией сильно натянулись. Поляки надеялись на избавление от русских при помощи Порты. Турки требовали объяснений, часто обращаясь с упреками к русскому дипломату Обрескову, обещавшему скорое удаление русских войск из Польши. Генерал-аншеф князь Прозоровский разбил конфедератов при Бродах, генерал Кречетников занял Бердичев, генерал Апраксин – Бар. Краков был взят Апраксиным и Прозоровским. Обресков просил, дабы при движении войск к Польше во избежание столкновения с турками не приближались к турецким границам. В октябре 1767 года молдавский господарь донес султану Мустафе, что в Подолии, недалеко от турецкой границы, появилось русское войско с артиллерией. Обрескова арестовали. Султан Мустафа объявил России войну. Разрыв мира с Турцией и вступление в войну с ней могло бы стоить императрице Екатерине трона.

По приказу императрицы Александр Суворов выступил к Польше со своим войском в ноябре, в самое тяжелое время года, когда передвигаться мешала непролазная грязь. Более восьмиста верст прошел он в весьма короткий срок. Его полк поступил в резервный корпус, бывший под командованием генерал – подпоручика Ивана Петровича фон Нумерса. В продолжение зимы шестьдесят девятого года Суворов беспрестанно упражнял резервный корпус, состоящий в основном из суздальцев, в тех движениях и действиях, кои, как он считал, наипаче потребуются в борьбе против польских конфедератов. И в самом деле, четыре раза конфедераты атаковали Суворова и каждый раз со своими свежими силами, но всякий раз были отбиты. Однажды Суворов в местечке под Варшавой под названием Орехово учинил атаку картечью так, что сумел взять в плен сорок три конфедерата, а уничтожить сотни. Сам же Суворов потерял двух егерей, двух лошадей и ранеными шестерых. Его чудо-богатыри не признавали ни голода, ни холода, ни неудобств в походной жизни. Суворов издал ряд инструкций и приказов, написанных кратким образным языком, вполне доступным пониманию солдат, в коем обобщил опыт прошедшей войны – на пользу своим солдатам: «тяжело в ученье – легко в бою», «больше пота – меньше крови».

Осенью опасно заболел граф Алексей Григорьевич Орлов. Надеясь на лечение столичных лекарей, двор переехал в Санкт-Петербург, где, начиная с декабря, проходили заседания Комиссии. Настроение во дворце стало совсем грустным, когда в конце года лекари приговорили Алексея Орлова к смерти. Лечили его самые лучшие медики Ея Императорского Величества, но результата не было.

Фаворит императрицы, граф Григорий Орлов, потерял покой, осунулся, стал угрюмым и молчаливым. Он перестал появляться в покоях государыни, день и ночь разыскивая все новых лекарей. Наконец, ему удалось найти старого фельдшера – целителя Ерофеича.

Оный знахарь лечил желудочную болезнь Алексея Орлова по-своему, так что тот оправился настолько, что мог, дабы окончательно поправить здоровье, выехать на лечение в Италию.

Расставаться с ним не хотели ни Григорий, ни Екатерина, но здоровье его, а пуще всего, задуманный совместно с Орловыми и Никитой Паниным план с Морейским походом, заставили их, скрепя сердце, отпустить Алексея. Незадолго до отъезда, в день рождения императрицы Екатерины Алексеевны, граф Алексей Григорьевич был пожалован кавалером ордена Святого Андрея Первозванного. Окромя того, императрица Екатерина, с глубоким состраданием перенесшая болезнь графа Алексея, приказала выдать ему на путешествие и на лечение двести тысяч рублев. В сопровождении своего брата, графа Федора Орлова, он отправился инкогнито к месту назначения через Берлин и Вену, где и остался на продолжительное время. Всюду бывая, он периодически высылал письма брату и императрице с разнообразными важными и существенными сообщениями.

Императрица не забывала напоминать своему верному сподвижнику, Алексею Орлову, что ее волнует, как идет возложенная на него агитационная работа среди балканских народов, указывая, что надобно подготовить общее и одновременное, по возможности, восстание всех балканских народов и что разрозненное движение повстанцев не принесет никакой пользы. Подогревая его патриотический настрой и свое к нему благоволение, она писала:

«Мы сами уже, по предложению брата вашего генерала-фельдцейхмейстера, помышляли об учинении неприятелю чувствительной диверсии со стороны Греции, как на твердой земле, так и на островах Архипелага, а теперь, получив от вас ближайшие известия о действительной тамошних народов склонности к восстанию против Порты, и паче еще утверждаемся в сем мнении; а потому, будучи совершенно надежны в вашей к нам верности, в способности вашей и в горячем искании быть отечеству полезным сыном и гражданином, охотно соизволяем мы по собственному вашему желанию поручить и вверить вам приготовление, распоряжение и руководство сего подвига».

Комиссия, деятельностью коей императрица была озабочена ежедневно, подготовила значительную часть законопроектов для нового Уложения, однако свою работу не смогла закончить и Уложения нового не приняла. В декабре шестьдесят восьмого года, с началом войны с Турцией, государыня Екатерина прервала работу Комиссии, которая провела к тому времени двести три заседания.

В середине декабря маршал Александр Бибиков объявил на очередном заседании, что получил именной указ императрицы, в коем она объявляла, что, по случаю нарушения мира, многие из депутатов, принадлежащие к военному званию, обязаны отправиться к занимаемым ими по службе местам.

Ея Величество Екатерина Алексеевна видела, что неудача Комиссии обусловлена, прежде всего, межсословными противоречиями, а такожде организацией ее, поскольку организовать таковое грандиозное собрание представителей разных социальных и национальных слоев страны оказалось крайне сложно. Слишком ее империя велика! Императрица Екатерина не расстраивалась: подготовка к работе Уложенной комиссии, как и сама ее работа, пусть и завершившаяся ничем, дала материал для законодательной работы. Екатерина положила сама доработать незавершенные законопроекты Комиссии, заменив собой всех депутатов. Кто мог лучше, чем она заниматься государственным законотворчеством, заодно соблюдая собственные интересы?

* * *

Ожидались первые военные действия на турецкой земле. Императрица Екатерина создала Государственный совет, куда включила своих главных доверенных лиц: Григория Орлова, Никиту Панина, Кирилла Разумовского, Захара и Ивана Чернышевых.

– Сами ведаете, Ваше Величество, надобно заниматься флотилией, строить больше кораблей, – говорил на заседании граф Чернышев.

– У турок огромный флот на всех морях. Колико кораблей у Капудан-паши? – спросила государыня.

– Не меньше сотни военных кораблей, оснащенных пушками и другим оружием. Есть шестидесяти– и даже восьмидесятипушечные, – расторопно ответил граф Иван Чернышев.

Екатерина съежилась, растерянно посмотрела на фаворита.

– Боже, а у нас противу них – кот наплакал! Ужели мы обречены на вечное отставание от османов?

Орлов передернул широкими плечами, сказал решительно:

– Ну, тут мы еще посмотрим! Но, вестимо, новые корабли необходимо строить и хорошо оснастить. А количество не всегда решает дело. Наши моряки получше турецких, я в оном уверен.

Обсудив, как и где будут строиться несколько новых кораблей и переоснащаться старые, императрица немного успокоилась.

– Каково турки себя ведут! – говорила она своему окружению. – Хотят разговаривать с нами при помощи пушек. Посадили моего Обрескова в Семибашенную тюрьму. А он и там не растерялся, прислал и оттуда кое-какие важные сведения.

– Обресков на редкость умен и прозорлив, – сказал Никита Панин, – дай Бог ему терпения дождаться нашей победы и своего освобождения.

– Именно о победе я и думаю денно и нощно, – заметила государыня. – Видит Бог, не я начала оную войну. Я нахожу, господа, – обратилась она ко всем, обведя их особым своим взглядом, – разорвав с ними отношения, я нахожу себя свободною от тяжести, которая давила на меня всякий раз, когда я должна была, соблюдая трактат, выполнять чьи-то глупые прихоти, дабы никак не задеть турецкое самолюбие. Теперь я свободна и могу делать, что хочу.

– Верно, Ваше Величество, – поддержал ее граф Григорий Орлов. – Наша армия покажет туркам, где раки зимуют!

Екатерина подняла руку. Все затихли.

– Мы имеем доподлинные известия о том, что нынешний султан Мустафа здоровьем весьма плох, а следующим будет неизвестно кто, – заявила она. – Возможно, кто-нибудь молодой и бойкий. Посему сейчас самое время поставить турок на место!

Сенаторы радостно заволновались.

– Ах, зададим мы звону по всей земле и морям! – воскликнула Екатерина, еще раз окинув всех веселым взглядом и потирая руки. – Разбудили во мне кошку, берегитесь теперь, мышки!

Все вокруг заулыбались, задвигались, выражая ей свою поддержку. Перекрикивая друг друга, принялись предлагать свои идеи.

Екатерина подняла руку.

– Господа! Государственный Совет, призванный заняться открытием военных действий, собиранием денег, войск и запасов должон особливо пристрастно заняться своим делом, начиная с сегодняшнего дня. Сей же час предлагаю вам обсудить еще два насущных дела: первое – касательно введения бумажных ассигнаций по настойчивому предложению нашего новгородского губернатора графа Якова Сиверса, и второе – касательно предложения Григория Григорьевича Орлова об Архипелагской экспедиции.

Все сразу утихли. Выдержав паузу, императрица объявила:

– С проектом выпуска ассигнаций выступит генерал-прокурор Александр Алексеевич Вяземский.

Поднялся бледнолицый, в коротком парике, завитом над ушами, весьма внушительный на вид князь Вяземский. Выйдя вперед и развернув бумаги, он окинул всех подвижными глазами, поклонился императрице и принялся излагать проект учреждения бумажных денег и создания ассигнационного банка для обменных операций. Он доложил, что с первого февраля 1769 года планируется выпустить ассигнации достоинством в двадцать пять, пятьдесят, семьдесят пять и сто рублев, и начать обмен металлических денег на бумажные. Ассигнациями будет разрешено оплачивать налоги, они свободно станут размениваться на медную монету, и их курс по отношению к серебру будет достаточно высоким. Генерал-прокурор показал образцы ассигнаций – листы белой бумаги, обрамленные черной рамкой. Посередине располагался номер ассигнации, в центре листа – обозначение номинала, ниже находился текст обязательства, и в самом конце – подписи сенаторов, главного директора правления банков и директора местного банка. Князь Вяземский объявил, что по распоряжению Ея Императорского Величества учреждается комиссия с ежегодной субсидией в пять тысяч рублев, в обязанности коей будет вменяться вознаграждать из сей суммы авторов лучших переводов на русский язык выдающихся иностранных сочинений.

Милостиво поблагодарив его и обсудив некоторые положения, императрица предложила перейти к обсуждению плана графа Григория Орлова об Архипелагской экспедиции, призванной, по мысли графа, в ближайшее время отправиться в Средиземное море к берегам Греции и ударить по флоту османов с тыла.

Обсуждение бумажных денег заняло гораздо более времени, чем отправки экспедиции в тыл Порты: все согласились, что надобно бить врага со всех сторон. Екатерина знала, кто поведет сию экспедицию в Морейский поход. Без всякого сомнения – граф Алексей Орлов, находящийся в Италии. А вот кто возглавит ассигнационный банк – по сему поводу она пребывала в раздумье. На сию должность весьма подходил Андрей Петрович Шувалов, сын когда-то ненавистного ей генерал-фельдмаршала Петра Ивановича Шувалова и Мавры Шепелевой, близкой подруги императрицы Елизаветы.

Получивший прекрасное образование дома и в Париже, отпрыск Шувалова сопровождал ее в числе многочисленной свиты в путешествии по Волге и произвел там на нее приятное впечатление. Он исправлял французский стиль в ее письмах к философу Франсуа Вольтеру, мадам Бьельке, графу Мельхиору Гримму и другим. Вернувшись после оного путешествия, Шувалов, по поручению Екатерины, принимал участие в заседаниях Уложенной комиссии, получив приказ наблюдать над составлением ее дневных записок. Им же был разработан и план торжественных заседаний, коими сие важное законодательное собрание открывало свою деятельность. Императрица осталась довольна работой молодого Шувалова. После недолгих раздумий она все-таки остановила свой выбор на нем. Личная неприязнь не должна отражаться на государственных делах. И, как всегда, она не ошиблась в выборе: назначенный директором двух вновь открывшихся в Москве и Петербурге ассигнационных банков, граф Андрей Петрович Шувалов с жаром принялся за организацию оных. Он разработал и осуществил проект объединения сих банков в один– Дворянский Заемный.

Последовавший в ходе войны с турками раздел Речи Посполитой был совершен – вопреки мнению Панина. Вынужденный согласиться с императрицей Екатериной, высказывавшейся за раздел, Панин принял участие в практической его подготовке. Противники Панина не замедлили поставить ему в вину раздел Речи Посполитой, который принес больше выгоды Австрии и Пруссии, нежели России. Григорий Орлов, бывший одним из самых ярых врагов Панина, открыто заявлял, что тот заслуживает смертной казни.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна с графами Иваном и Григорием Орловыми прогуливалась по анфиладам Зимнего дворца. Пребывая в хорошем настроении, они вели беседу о красоте дворца, будущем обустройстве некоторых его помещений, об архитекторе Растрелли.

– Ужо скоро пятнадцать лет строим и строим, и никак не достроим, – говорила императрица с иронией. – Мне, верно, жизни не хватит довести Зимний дворец до конца. То одно надо перестроить, то другое надо перекрасить, то вот Малый Эрмитаж пристроить. Сие – мои первые картины, – сказала она, обращаясь к Ивану Орлову, гордо указав на живописные яркие полотна. – Я приобрела оную коллекцию у берлинского купца Иоганна Гоцковского четыре года назад. Они были собраны для прусского короля Фридриха, но поскольку Пруссия за семь лет войны, закончившейся лишь благодаря смерти императрицы Елизаветы, обнищала, то денег у короля не было выкупить коллекцию. Вот тогда я и положила показать ему, что у нас в казне хватает денег, хоть мы и воевали с ними семь лет.

– Ну, Екатерина Алексеевна, голубушка, вы государыня, каковых нет более на белом свете! Вот и выкусил Фридрих-то! – обрадованно заулыбался граф Иван Григорьевич.

– Да, я тут же приказала забрать двести пятьдесят пять картин – в счет военного долга пруссаков. Среди них есть шедевры! Вот, взгляните на «Портрет молодого человека с перчаткой в руке» художника Франса Хальса. Не правда ли, как живой смотрит на нас? «Гуляки» художника Яна Стена. Так и хочется попасть туда к ним!

– Да, хорошие полотна, – согласился Иван.

– Весьма скоро я получу в свой Эрмитаж картины из коллекции дрезденского министра Брюля.

– Я даже толком не знаю, что означает сие нерусское слово – Эрмитаж, – сказал, смущаясь, граф Иван Орлов.

– Иван Григорьевич, дорогой, ничего особливого оное слово не значит. Эрмитаж есть место, где можно уединиться с красотой, блаженством и покоем – и наслаждаться всем оным.

– Вот как! Я и не догадывался…

Орлов, идущий рядом с Екатериной, рассеянно рассматривал полотна, заложив руки за спину.

– Чувствуешь себя спокойно, умиротворенно, – объясняла Екатерина. – Такие чувства возникают не везде, а лишь в подобных особенных местах. Так?

– Скорее – да, так, – соглашался Иван Григорьевич.

– Оглянитесь кругом, – Екатерина широко провела рукой перед собой. – Нравится вам сия красота, картины голландских и фламандских художников?

Губы Орловых растянулись в улыбке:

– Нравится, зело нравится, – ответили они в один голос.

– Вот командирую графа Григория Орлова за новыми картинами в Европу, в Дрезден. Хочу приобрести шестьсот картин, всю коллекцию саксонского министра графа Брюля.

Они подошли к дверям покоев императрицы, и Иван Григорьевич распрощался с ними, удалившись по своим откуда-то взявшимся неотложным делам.

Екатерина и Григорий с улыбкой смотрели вслед большому, немного располневшему и оттого слегка неуклюжему брату Григория, пока тот не повернул в одну из боковых дверей анфилады.

Екатерина обернулась к Григорию.

– Ну, что скажешь? – спросила она, заглядывая ему в глаза. – Поедешь? Ты ведь отменно разговариваешь на немецком языке.

Орлов деловито крутил в руке миниатюрный, усыпанный бриллиантами портрет императрицы.

– Пошли кого-нибудь, зоренька, другого. Хоть бы и Бецкого отправь, – предложил он. – У него завсегда оные дела лучше получаются. А мне полагается при тебе находиться.

Он на ходу обнял ее, прижал к себе, поцеловал твердыми губами в щеку. В ответ Екатерина повисла на его шее. Григорий наклонился и получил звучные поцелуи в обе щеки.

– Хорошо. Уговорил. И мне не хочется с тобою расставаться, – проговорила она, весело и шумно усаживаясь в свое любимое, на гнутых золоченых ножках, подбитое бордовым бархатом кресло. – Брата же твоего, не первый год обретающегося в Италии, пошлем завоевывать славу отечеству, небось, уж выздоровел окончательно. Чует мое сердце, справится он с Морейской экспедицией.

– Дай-то Бог! – Григорий, с сомнением покачав головой, взглянул на Екатерину.

– А картины, – завершила она разговор, – правильно ты советуешь – закупит и привезет наш общий друг Бецкой.

* * *

Камер-юнкер Потемкин получил чин действительного камергера за три дня до объявления турками войны, 28 сентября 1768 года. Вопреки правилам, он такожде числился в гвардии – уже капитаном. Спустя два месяца его отозвали с военной службы – по особому поручению императрицы, понеже желала она видеть его при своем дворе. Но на сей раз милость императрицы не пришлась по душе Потемкину. Он устал от неопределенности, от боли, кою он ощущал, от безысходности своего безответного чувства. Придворная жизнь его отнюдь не устраивала. Особливо претила необходимость вращаться среди надоевших Орловых и других чопорных сановников. Надобно было что-то менять в своей жизни, дабы перестала снедать тоска – учинить что-нибудь, что заставило бы императрицу обратить на него должное внимание, дать ей почувствовать, как она нуждается в нем.

Война с Портой пришлась совершенно кстати для резкой перемены рутины его жизни. Душа его все рвалась куда-то, и он положил круто все изменить, отправившись в армию. Тем паче, что он понимал – императрица нуждалась в патриотах, способных послужить на славу ей и отечеству. Ему не жаль было и голову сложить за нее, жизнью своей он не дорожил. Как Всевышний решит! Но предчувствовал крепко, что все у него сложится хорошо, рано или поздно он своего добьется. Долго раздумывал, как преподнести свое решение государыне Екатерине, дабы она не оставила его все-таки при дворце. Письмо он сочинял всю ночь и, перечитав его в сотый раз, остался им доволен. Наутро письмо было вручено императрице статс-секретарем Иваном Елагиным.

Екатерина вскрыла конверт. С середины письма на устах ее появилась печальная улыбка, которая не покидала ее лица в тот день еще долго: «Беспримерные Вашего Величества попечения о пользе общей учинили Отечество наше для нас любезным. Долг подданнической обязанности требовал от каждого соответствования намерениям Вашим. И с сей стороны должность моя исполнена точно так, как Вашему Величеству угодно.

Я Высочайшие Вашего Величества к Отечеству милости видел с признанием, вникал в премудрые Ваши узаконения и старался быть добрым гражданином. Но Высочайшая милость, коей я особенно взыскан, наполняет меня отменным к персоне Вашего Величества усердием. Я обязан служить Государыне и моей благодетельнице. И так благодарность моя тогда токмо изъявится в своей силе, когда мне для славы Вашего Величества удастся кровь пролить. Сей случай представился в настоящей войне, и я не остался в праздности.

Теперь позвольте, Всемилостивейшая Государыня, прибегнуть к стопам Вашего Величества и просить Высочайшего повеления быть в действительной должности при корпусе Князя Прозоровского, в каком звании Вашему Величеству угодно будет, не включая меня навсегда в военный список, но токмо пока война продлится.

Я, Всемилостивейшая Государыня, старался быть к чему ни есть годным в службе Вашей; склонность моя особливо к коннице, коей и подробности, я смело утвердить могу, что знаю. В прочем, что касается до военного искусства, больше всего затвердил сие правило: что ревностная служба к своему Государю и пренебрежение жизни бывают лучшими способами к получению успехов… Вы изволите увидеть, что усердие мое к службе Вашей наградит недостатки моих способностей, и Вы не будете иметь раскаяния в выборе Вашем.

Всемилостивейшая Государыня, Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб Григорий Потемкин».

Закончив чтение, она заметила два пятна на бумаге – ее слезы. Да! Она не хотела его отпускать туда, где убивают. И как бы она ни молилась за влюбленного в нее молодого храбреца и удальца, никто не знает, что же для него уготовил Всевышний. Однако, и удерживать его неможно. Как ей объяснить Орлову свое повеление камергеру остаться? Посему прошение Григория Александровича Потемкина было удовлетворено. Государыня Екатерин отдала приказ военному министру Захару Чернышеву определить камергера Потемкина в армию на достойное место.

Не мешкая, едва попрощавшись с императрицей, уже через несколько дней генерал-майор от кавалерии Григорий Потемкин направился к западным границам своего отечества.

* * *

Несмотря на то, что Россия и Турция находились в состоянии войны, они не были готовы к военным действиям, и настоящая война началась токмо через полгода. Первые стычки случились в конце весны шестьдесят девятого года, как раз в тот период, когда Потемкин прибыл в польский город Бар. Потемкина определили в Первую армию, бывшую под командованием генерала князя Александра Михайловича Голицына, который принял решение направить свои войска к турецкой крепости Хотин. Петр Румянцев возглавлял вторую армию, стоявшую на южных границах России. Восьмидесятитысячная русская армия должна была выполнить поставленную императрицей задачу: овладеть землями между Днестром и Польшей и завоевать выход к Черному морю. Дабы облегчить сию задачу, государыня снарядила Балтийскую эскадру в Средиземное море для удара по турецкому тылу.

Благодаря политике Никиты Панина в начавшейся в войне с Турцией, Пруссия, в соответствии с союзным договором, субсидировала Россию деньгами, и сие существенно облегчило груз финансового бремени, накладываемого на Россию. Всегдашняя соперница враждебной России Франции, Англия не препятствовала русской эскадре пройти мимо их страны и даже остановиться у ее берегов, дабы пополнить запасы воды и топлива.

Корабли, шедшие из Балтики и из Архангельска, проделав путь через Северное море, Ла Манш и Гибралтар, вошли в Средиземное море в 1770 году. Переход подобной трудности сам по себе оказался подвигом, понеже русские моряки были плохо подготовлены к подобному вояжу. Причалив к английскому берегу в Плимуте и Гулле, около восьмисот моряков приходили в себя, главным образом, от морской болезни. Екатерина ведала о проблемах морского ведомства, но считала сие делом времени, понеже флот русский был слишком молодым – в сравнении, по крайней мере, с турецким. А где молодость не побеждала старость? Она была уверена в своих войсках, о чем с удовольствием писала своим зарубежным респондентам.

Во главе русского флота стояли два шотландца на русской службе – Джон Эльфинстон и Самуил Грейг, но главнокомандующим был поставлен Алексей Орлов, никогда раньше не воевавший на море. Императрица Екатерина полагала, что именно под русским руководством ее флот сможет одерживать победы. Окромя того, она обговаривала с ним, что коли первая компания пройдет удачно, то они отвоюют черноморское побережье до Прута и Дуная. А ежели смогут перейти Дунай и выйти в турецкую Болгарию, то появится возможность овладеть и Константинополем, столицей Османской империи. Так далеко, вестимо, императрица Екатерина Алексеевна пока не замахивалась, но в голове держала на будущее возрождение Византии.

Победа над врагом на море оставалась главной мечтой императрицы Екатерины. Великий Петр, ее кумир, открыл окно в Европу, к Балтийскому морю. Пусть он и говорил, мол, зело крепок был орешек, но он-то благополучно сумел его расколоть. Екатерине хотелось добиться выхода на южное, Черное море. Ее корабли должны свободно гулять по открытому Черноморскому пространству, и баста! Военный флот стоял, ожидая похода. Биографию каждого корабля Екатерина Алексеевна знала, как истории живых людей. Она снова и снова размышляла о будущих морских боях, где в авангарде будут идти «Евстафий», «Европа» и «Три святителя» с адмиралом Спиридовым. В баталиях будут участвовать «Три иерарха», «Януарий» и «Ростислав» с графом Алексеем Орловым, в арьергарде «Не тронь меня», «Святослав» с контр – адмиралом Эльфингстоном. Остальные корабли-фрегаты, «Надежда благополучия», «Африка» и «Святой Николай», и четверо других кораблей будут использоваться, как резерв.

Отправляя свой флот к турецким берегам, Екатерина знала, что для пущего воодушевления команды ей надобно самолично поговорить с адмиралом. Восемнадцатого июля, после смотра эскадры она поднялась в адмиральскую каюту, оставив тайного советника Никиту Панина и графа Григория Орлова за дверью.

Высокий и плотный, пятидесятишестилетний адмирал Григорий Андреевич Спиридов стоял перед ней, вытянувшись по стойке смирно. Простое русское лицо его было смело и открыто. Полный парадный мундир, поверх украшенный орденом Андрея Первозванного, сидел на нем безукоризненно, что весьма понравилось Екатерине. Она расположилась в кресле у стола и пригласила его присесть напротив. Она пытливо, но с улыбкой посмотрела ему в глаза, которые он не отводил.

– Посылаю вас, Григорий Андреевич, в дальний поход, – заговорила она торжественно и проникновенно. – Сказывают, не слишком хороши дела у турецкого флота. Самый момент, когда можно его осилить и даже победить. Я желаю победы и славы нашему русскому флоту. Чаю, и вы, адмирал Спиридов, мечтаете об оном. Вас будет ждать генерал-аншеф граф Алексей Григорьевич Орлов. Сейчас он в италийском Ливорно. Граф примет на себя командование всем флотом. Мы все знаем его, как храброго и весьма умного человека. С ним рядом и мне было бы не страшно воевать.

Императрица замолчала, вынула из небольшой коробочки овальную иконку Богородицы, а такожде свой небольшой портрет и подала их адмиралу со словами:

– Помните, вы идете сражаться во славу своей императрицы и отечества. Да хранит вас Господь! Владыка Платон осветил сей образ Божьей Матери, наденьте и носите. Я буду молиться за вас, адмирал.

Спиридов поцеловал образ и надел его на шею, а портрет императрицы, усыпанный бриллиантами, держал в дрожащей руке.

Государыня внимательно посмотрела на флотоводца блестящими, проникновенными глазами. Спиридов склонился, благоговейно поцеловал ей руку. Императрица милостиво улыбнулась, прошла к двери.

– До свидания, адмирал, возвращайтесь с победой. Покажите, на что способна российская флотилия. Я весьма на вас рассчитываю – и чаю, исход войны будет на пользу нашего отечества!

Адмирал отдал ей честь:

– Непременно, Ваше Императорское Величество! Победа останется за нашим флотом, – проговорил адмирал деревянными губами, не сводя с нее глаз.

– Не надобно меня провожать, адмирал, отдыхайте. Вы устали после смотра эскадры.

Екатерина вышла. Спиридов, весь обмякнув, вытер со лба крупно выступивший пот. Все еще чувствуя себя будто под магическим гипнозом, он сел в кресло. Старый морской волк был в растерянности: был ли оный разговор с самодержицей на самом деле али все – лишь видение? На шее у него висела иконка, в руках оставался портрет государыни Екатерины Алексеевны. Поставив его на стол и перекрестившись, он выглянул в иллюминатор. Императрица спускалась по трапу в сопровождении Орлова.

Екатерина вышла из каюты довольная собой и адмиралом. После своего визита она еще паче уверилась в победном исходе плавания адмирала Спиридова. А ей нужна токмо победа!

* * *

Война с Турцией, как и все войны, которые Россия вела на юге, оказалась тяжелой. Граф Бестужев-Рюмин, беседуя несколько лет назад с Екатериной Алексеевной, обратил ее внимание на то, что у русской армии на протяжении ста лет образовался своеобразный «комплекс неудач». Армия постоянно терпела поражения в войнах с турками, ежели вспомнить Чигиринские, Крымские, Прутский походы и не совсем удачную по результатам войну тридцатых годов при императрице Анне Иоанновне. Турки же вообще привыкли думать, что уж кого-кого, а русских они будут побеждать всегда. «И как не бить олухов, – говорил Бестужев, – кои, окружив себя гигантскими рогатками, выстроившись в огромное каре, посредине коего скрипят тысячи фур, медленно движутся по выжженной степи мимо отравленных источников». Во время похода Миниха множество русских солдат умерло от дизентерии и голода. Десятки тысяч трупов лошадей вдоль степных дорог, брошенные орудия и амуниция ясно говорили, что с оным противником справятся своими силами даже татары с луками и саблями. Зато фельдмаршал Христофор Миних, герой войны, совершенно здоров.

И на сей раз поначалу успехи России были мизерными. Екатерина страдала каждый день, ожидая новостей – хороших или плохих. Однако война шла ни шатко ни валко. И дабы как-то воодушевить русских воинов на подвиги, Екатерина решила учредить орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Орденом, который имел три степени, положили награждать за исключительные подвиги в военное время. Символ ордена повторял часть герба России – всадник, поражающим копьем дракона. Девизом было «За службу и храбрость». Знак ордена – золотой крест с белой эмалью, звезда – ромбовидная, золотая, ее должно было носить на левой стороне груди. Особенной выразительностью отличалась лента ордена. Она состояла из трех черных и двух оранжевых полос и носилась через правое плечо. Орден Святого Георгия стал пользоваться необыкновенным авторитетом. Первым его кавалером стала сама Екатерина. Ужели она не героиня – вести тяжкую войну с турками?

Архипелагская экспедиция на всех парусах шла по Средиземному морю. Скоро она, русская императрица, сумеет поднять греков, болгар, сербов – всех славян против турок. Екатерина вернет православным христианам Византию. Слава ее никогда не померкнет! Она уже составила списки лиц, которые в качестве агентов будут действовать в турецких пределах. Отправив Алексея Орлова в Италию, главным образом, поправить свое здоровье, она действовала в том направлении – в основном, через него. После того как греки два года назад обратились к ней с письмом о содействии в борьбе против Порты, Екатерина совершенно отбросила сомнения в успехе ее замысла. Не забывая постоянно инструктировать Орлова о способах революционной пропаганды, распределения вооружения и снаряды, она делала акцент на то, что бунт надо начинать не иначе, как одновременно и со всех концов.

Русскому флоту надобно было первым делом найти надежный порт, где можно было бы остановиться. Крепость Наварин на берегах Греции, принадлежавшей Турции, вполне подходила для оного. Посему Спиридов выделил из эскадры два линейных корабля и фрегат и направил к крепости десант. Высадив триста моряков под командованием бригадира Ивана Абрамовича Ганнибала, он спустил с судов на берег артиллерию. Ганнибал осадил крепость вместе с присоединившимися к ним греками-добровольцами и обстреливал ее с восточной и западной стороны. После двухнедельной осады крепость пала. Ганнибала назначили комендантом порта Наварин. Отсюда в конце июня русский флот под командой Алексея Орлова, находившегося с адмиралом Спиридовым на «Святом Евстафии Плакиде», шестидесяти-шести-пушечном линейном корабле, коим командовал капитан Александр Иванович Круз, отправился на поиски турецкого флота. Обнаружили его у греческого острова Хиос двадцать четвертого июня. Моряки «Евстафия» взяли на абордаж флагман турецкого флота «Реал-Мустафа». На турецком судне начался пожар. Его горящая мачта обрушилась на «Евстафий», отчего там вспыхнул и взорвался пороховой погреб. Погиб весь экипаж: из восьмисот моряков осталось шестьдесят три, среди них – адмирал Григорий Спиридов, Федор Орлов и получивший сильные ожоги капитан корабля, Круз, которые перешли на корабль «Три Святителя». Турки радовались недолго, через полчаса взорвался и их «Реал-Мустафа».

Потеряв флагманский корабль, турки со своими шестнадцатью линейными кораблями и шестью фрегатами, под командованием алжирца Хасан-бея отошли в бухту Чесма.

Стояло полное безветрие; турки, однако, сумели оттащить свои корабли при помощи галер. Преследовать их в полный штиль было бессмысленно. В ночь на двадцать четвертое июня на «Трех иерархах» собрался совет с участием Алексея и Федора Орловых, Григория Спиридова, Джона Эльфинстона, Самуэла Грейга и генерала Юрия Долгорукова. В результате оного спланировали новую линейную атаку, кою осуществили в ночь на двадцать шестое июня. Русские корабли с флагманом «Три Иерарха», коим командовал верный друг адмирала, Степан Хметевский, вошли в Чесменскую бухту и, по приказу Спиридова, с весьма короткой дистанции обстреляли противника. Одновременно с оным Орлов воспользовался советом Ивана Ганнибала, который самолично подготовил три небольших судна, наполненных горючими веществами. Главнокомандующий отправил их поджечь турецкие корабли. Одному из них, находящемуся под командой отважного лейтенанта Дмитрия Ильина, удалось незаметно подкрасться к турецкому флагманскому кораблю «Стамбул» и сцепиться с ним. Его команда подожгла свой брандер и успела его покинуть, благополучно вернувшись на корабль.

«Стамбул» заполыхал страшным по силе огнем. Туркам, кинувшимся было затушить его, пришлось отступить, понеже огонь перекинулся на другие суда, плотно стоявшие у берега. Сгорели и взорвались пятнадцать турецких линейных кораблей и шесть фрегатов, погибли свыше десяти тысяч человек и весь турецкий флот. Русские потеряли в той битве одиннадцать моряков.

Победа ошеломила победителей, но еще больше – побежденных, которые в полной прострации ожидали теперь появления русского флота на Босфоре, где стояла их столица.

Главнокомандующий флотом граф Алексей Орлов написал два письма, одно императрице с описанием хода сражения и мужестве русских моряков, другое, короткое – брату Григорию:

«Государь братец, здравствуй! За неприятелем мы пошли, к нему подошли, схватились, сразились, разбили, победили, потопили, сожгли и в пепел обратили. А я, ваш слуга, здоров. Алексей Орлов».

Григорий и Екатерина пришли в восторг от оного письма! Содержание его молниеносно распространилось среди придворных и вышло за пределы двора. Не прошло и дня, как копия стала ходить про рукам петербуржцев.

По приказу Екатерины 14-го сентября все церкви служили молебны, прославляя героев морских битв. На следующий день служили соборную панихиду Петру Первому, основателю флота, благодаря коему чрез колико лет явилась сия новая для России слава. За оную победу граф Алексей Григорьевич Орлов был награжден орденом Георгия первой степени, окромя того, императрица разрешила ему оставить на всю жизнь при себе кейзер-флаг, означавший, что все приказания, идущие с корабля, отдаются именем императрицы; помимо того, позволила поместить его в своем гербе.

Героями Чесмы стали адмирал Спиридов, по планам и под руководством коего русский флот одержал беспримерную победу, младший флагман Самуил Грейг, произведенный в контр-адмиралы, капитаны первого ранга Круз, Клокачев, Хметевский, лейтенант Ильин и многие другие.

Весть о Чесменской победе явилась громом средь ясного неба не токмо для Турции и России, но и всей Европы.

* * *

С началом турецкой войны, государыня Екатерина Алексеевна, помня подвиги Румянцева еще в елизаветинское время, назначила его командующим второй армии – защищать границы от набегов крымских татар. Но поскольку события на театре военных действий развивались медленно и не в пользу России, императрица отправила его командовать первой армией. К тому времени нетерпеливая царица получила известие и о первых значительных победах: князь Александр Голицын, коего она заменила Румянцевым, взял турецкие Хотин и Яссы.

Генерал-аншеф граф Румянцев, патриот своего отечества, бившего пруссаков, герой Семилетней войны, дабы найти причину неудач русских на полях сражений с турками, набравшись немалого терпения изучил стратегию и тактику предыдущих турецких войн. Перед началом военных действий он велел зачитать приказ по армии, из коего солдаты уяснили его главную мысль: «Не рогатки, а огонь и меч – единственная защита ваша». Румянцев, почитавший штык лучшим оружием своих войск, решился атаковать турок без помощи рогаток, непременного атрибута военных действий русских войск. Несмотря на свои сравнительно слабые силы и недостаток продовольствия, дабы доказать императрице, что она не ошиблась в выборе нового главнокомандующего, Румянцев положил, не дожидаясь подмоги, наступать на врага. Русская армия выстроилась в одном большом и пяти малых каре. Новое для российской армии построение доставило русской пехоте возможность двигаться с необходимой быстротой и обходить частью сил неприятельские позиции. Русские войска впервые атаковали, не укрываясь за рогатками. Первая решительная битва генерал-аншефа Петра Александровича Румянцева неисповедимыми путями произошла в один день с Чесменской битвой – на левом притоке реки Прута.

Румянцев со своим тридцативосьмитысячным войском атаковал войско из тридцати восьми тысяч турок и шестидесяти пяти тысяч татар под командованием хана Каплан-Гирея. Несмотря на огромное превосходство неприятеля в числе войск, Румянцев решился атаковать, дабы предупредить соединение татар с войсками Верховного визиря, все еще находившимися на правой стороне Нижнего Дуная.

Пунктом для главной атаки он избрал правый фланг расположения татарской армии, который можно было оттеснить к Пруту. Главные силы Румянцева состояли из двух авангардных корпусов, генерал-квартирмейстера Баура и генерал-поручика князя Репнина, а такожде трех дивизий, состоявших под командою генерал-аншефа Олица и генерал-поручиков графа Брюса и Племянникова. Пятнадцатого июня авангардный корпус Баура опрокинул передовые войска ханской армии и заставил их отступить к главным силам татар. Румянцев намеревался атаковать неприятеля утром 17 июня, но татары не отважились сразиться с его войсками и отступили поспешно, соединившись с высланным к ним в помощь турецким отрядом сераскира Абда-паши, и в числе восьмидесяти тысяч расположились в четырех укрепленных лагерях на высотах за Ларгой. Румянцев, присоединив к главным своим силам отряд Потемкина, прежде находившийся на правой стороне Прута, расставил свое войско для нападения на врага. Основными силами назначались авангардные корпуса Баура и князя Репнина, стоявшие на флангах армии, и все остальные войска армии должны были атаковать левофланговый татарский лагерь. Румянцев сделал ставку на неожиданное нападение на врага. Он приказал убрать все повозки, дабы они не помешали, но не снимать палатки, и, дабы обмануть противника, главнокомандующий приказал жечь большие костры.

Пытаясь отбиться, хан Каплан-Гирей напрасно посылал против наступавших каре свою огромную конницу: ее усилия были напрасны. Она наносила удары то во фланг, то в тыл русским каре, но каждый раз отходила с большими потерями. Однако был момент, когда татары могли окружить дивизию генерала Репнина, наступавшую на левом фланге главных сил, но на выручку подоспели батареи майора Внукова, кавалерия генерал-поручика Салтыкова и пехота генерал-майора Римского-Корсакова. Конница крымских татар отхлынула к своему укрепленному лагерю, где шло сражение с батальонами Племянникова, ворвавшимися в штыковой атаке во вражеский лагерь.

Сражение, начавшееся двадцать пятого июня ночью, окончилось в полдень. Неприятели, не отважившись обороняться в ретраншементе, обратились в бегство. Русские войска, утомленные восьмичасовым боем, не могли долго преследовать неприятеля. Со стороны победителей, убитых и раненых было всего девяносто один человек. К ста пятнадцати орудиям победителей добавились тридцать три орудия, брошенных турками, и весь их огромный лагерь. Генерал-аншеф Петр Александрович Румянцев переломил военную фортуну России. Победить турок в невыносимую жару, в степи, на турецкой территории – дорогого стоило.

Сие стало ярчайшей победой русского оружия.

В числе наиболее отличившихся командиров были Племянников, Репнин, Баур, Вейсман, Потемкин, Гудович, Кутузов, Михельсон и Ферзен. Каждого из них наградили орденами Святого Георгия.

Не прошло и месяца, как двадцать первого июля румянцевской армии пришлось сразиться с турками у реки Кагул. Турецкая армия, придя в себя после поражения на реке Ларге, паки стала собирать огромные полчища. Вскоре главнокомандующий русской армии доложил государыне Екатерине Алексеевне о подавляющем превосходстве новых неприятельских сил, намекая на невозможность одолеть их. Дабы поддержать его и придать уверенность в победе, Екатерина написала ему: «Я надеюсь на помощь Божескую и искусство ваше в военном деле, что не оставите сего, но произведете таковые дела, которые приобретут вам славу и докажут, сколь велико усердие ваше к отечеству и ко мне. Не спрашивали римляне, когда было их два или три легиона, в коликом числе против них неприятель, но спрашивали, где он; наступали на него и поражали, и не числом войска своего побеждали многообразные противу их толпы».

Что оставалось генерал-аншефу Петру Румянцеву? Неприятельские силы превосходили русские в пять раз. Находились русские войска между длинными озерами Ялпуг и Кагул, с провиантом на четыре дня, который поручили защищать генералу Потемкину. Румянцев и на сей раз не стал медлить и ждать, что будет делать неприятель, а смело атаковал его сам. Главнокомандующий находился при дивизии Олица. Генерал Баур получил приказание атаковать левое крыло турецкой армии, стоявшее близ Кагула. Племянников и Олиц должны были атаковать центр, а генерал Брюс – правое крыло. Князь Репнин получил приказ обойти неприятельский лагерь с правого фланга. На рассвете русские войска перестроились в каре, перешли Траянов вал и двинулись к турецкому лагерю.

Паки благодаря фактору неожиданности со стороны русской армии, битва шла с небольшим перевесом на сторону русских. Сражение сопровождалось сильнейшей канонадой с обеих сторон. Многие турецкие орудия оказались сбиты меткими выстрелами русских орудий. Отряды Племянникова и Олица, приблизившись к неприятельским окопам, уже готовились штурмовать их, но внезапно огромные полчища янычар, около десяти тысяч коих скрывались в лощине, пролегавшей поперек окопов, выскочили оттуда и кинулись на каре Племянникова, ворвавшись в средину его, заставив некоторые русские полки, спасаясь, бежать в каре Олица. Турки, предвкушая победу, дико вопили, размахивая своими кривыми саблями направо и налево. Наблюдавший с высокого холма всю картину сражения, генерал-аншеф Румянцев, чуть повернувшись к находившемуся при нем герцогу Брауншвейгскому, спокойно сказал: «Теперь наша очередь», и поскакал к бегущим войскам Племянникова. Румянцев, врезавшись в сечь, со словами «Ребята, стой!» удержал бегущих солдат, кои, увидев своего главнокомандующего, остановились. Боясь его гибели, они окружили его и, собравшись в кулак, продолжили бой. Одновременно по янычарам открыла огонь артиллерия генерал-майора Петра Мелиссино.

Присутствие героя, обожаемого войсками, придало сражению новую силу. Каре Племянникова сомкнуло свои ряды. Гренадерский полк под предводительством бригадира Озерова отразил фанатичные атаки янычар. Богатырские штыковые удары русских солдат, поголовно кричавших «да здравствует Екатерина!», опрокинули густые турецкие ряды. Напрасны оказались все последовавшие усилия турок остановить русскую армию. Неприятельские войска, поражаемые картечью и русской конницей под начальством генерал-поручика, графа Салтыкова и генерал-майора князя Долгорукого, принуждены были укрыться в окопах. Главные русские силы атаковали неприятельский лагерь с фронта, между тем, генерал-поручик Николай Репнин, обойдя его в тыл, громил турок огнем своей артиллерии. Мусульманские полчища, дрогнув, в ужасе обратились в бегство, оставив победителям в добычу свой лагерь со всей артиллерией и множеством запасов. Попытки Иваззаде Халил-паши и Мустафы-паши остановить бегущих при помощи увещеваний и угроз не увенчались успехом. Сам же Верховный Визирь ускакал в крепость Измаил. Однако не долго он там сидел: после той победы Румянцев шел по пятам неприятеля и в течение короткого времени занял Измаил, Килию, Аккерман, Браилов и Исакчу. Своими победами он оттянул главные силы турок от Бендерской крепости, кою уже два месяца осаждал генерал-аншеф Петр Иванович Панин, который взял ее, наконец, штурмом ночью, в середине сентября. Известие о сей победе императрица приняла весьма сухо, понеже взята крепость была слишком дорогой ценой – гибелью шести тысяч солдат, и сам город оказался обращен в развалины.

Генерал-аншеф Петр Румянцев был щедро вознагражден своей императрицей. Она была не просто счастлива. Щедрость ее не знала границ, и в знак восхищения победителем Екатерина наградила Петра Румянцева, такожде как и Алексея Орлова, орденом Святого Георгия первой степени, шпагой, усыпанной бриллиантами, и званием генерал-фельдмаршала с добавочной фамилией – Задунайский.

Румянцев, получив Георгия первой степени, стал первым из россиян, кто получил сей орден. Сам король Фридрих Второй пришел в восхищение от побед русского полководца и поздравил его с оными в своем послании.

Сии две победы воодушевили Екатерину и всю Россию. Благодаря гению Петра Александровича Румянцева и его новой тактике ведения боя прекратилась долгая полоса военных неудач России и началась победная история русского военного искусства.

* * *

Генерал-майор Потемкин не упускал случая отличиться на поле боя, о чем сообщал в своих рапортах главнокомандующий первой армии князь Голицын, а зимой следующего года – главнокомандующий второй армией граф Румянцев. В январе Потемкин, теперь прикомандированный к корпусу генерала Штофельна, участвовал в стычках, отражая вылазки Абдул-паши; в феврале, не щадя себя, участвовал в захвате Журжи, где кавалерия совершила несколько дерзких атак, разбила двенадцатитысячный отряд врага, захватила две пушки и несколько знамен. В конце зимы в Совете был зачитан рапорт Румянцева, где он писал о подвигах генерал-майора Потемкина, который «сам просился у меня отправить его в корпус генерал-поручика фон Штофельна, где самым делом и при первых случаях отличил уже себя в храбрости и искусстве». Румянцев рекомендовал представить Потемкина к награде, и тот получил первый орден – Святой Анны.

Сие стало токмо началом военной карьеры Потемкина. Получив очередной репорт главнокомандующего о том, что в битве при Ларге, когда семьдесят две тысячи турок и татар оставили свои укрепления и бежали, Потемкин, прикомандированный к корпусу князя Николая Репнина, атаковал укрепления крымского хана, сумев выстроить солдат в особливое каре и овладеть ретраншементом татар, императрица не замедлила с наградой для него. Получив орден Георгия третьей степени, Григорий Потемкин послал императрице благодарственное письмо. И продолжил не щадить себя.

Вестимо, он страшно тосковал по предмету своей любви. Война войной, подвиги подвигами, карьера карьерой, награды наградами, но ради чего и кого? Ему смертельно хотелось видеть ее глаза и все, что внутри ее взгляда. С прекращением военных действий, в конце осени семидесятого года, он положил воспользоваться успехами русского оружия и, естественно, своими маленькими победами. Отпросившись у фельдмаршала Румянцева, он направился в Петербург. Главнокомандующий, несомненно, восхищался умом и воинскими доблестями Потемкина, но был рад отправить его подальше: уж слишком сей воин, покровительствуемый императрицей, всюду успевал. Впрочем, отправляя его в столицу, он вручил ему письма для императрицы и графа Григория Орлова, поручив ему за время отпуска поспособствовать защите своих и армейских интересов.

Словом, Потемкин вернулся в Петербург с репутацией героя и хвалебной рекомендацией Румянцева.

Императрица, пребывавшая в восторге от славных побед, дала ему аудиенцию. Увидев, устремленный на него теплый взгляд императрицы, Потемкин кинулся ей в ноги, облобызал протянутую руку.

– Полноте, господин генерал-майор. Прошу вас, встаньте, – просила она, приподнимая его за руку.

Потемкин встал. Пред императрицей громоздился глыбой паче возмужавший, обветрившийся, посуровевший ее рыцарь. Императрица почувствовала себя против него каким-то маленьким существом. Она даже отошла от него, села в кресло, жестом пригласив расположиться напротив. Пока он усаживался, Екатерина оглядывала его, и на губах ее играла улыбка, а глаза приглушенно сияли. Принятый от Потемкина пакет Румянцева она распечатала, пробежала глазами.

– О-о-о! Послушайте, генерал-майор, что о вас пишет в письме ваш главнокомандующий!

Она зачитала ему две строчки:

– «Он сам искал от доброй своей воли везде употребиться. Он в состоянии подать объяснение относительно до нашего положения и обстоятельств сего края».

Потемкин хмыкнул и, обнажив крепкие зубы, улыбнулся.

– Да, я в состоянии подать объяснения любые, каковые вам бы пожелалось, Ваше Величество.

Екатерина отложила письмо.

– А расскажите мне, Григорий Александрович, как же он смог учинить оную победу?

Потемкин ответствовал по-военному коротко и быстро:

– Разгадка проста: он изменил стратегию и тактику боя. Порешил обычно применяемое огромное каре разбить на несколько частей, дабы сделать их подвижными. Командиров им наш главнокомандующий подобрал умных и удалых. Они, зная общий план битвы, действовали самостоятельно, в зависимости от ситуации в бою.

Екатерина слушала его внимательно, впитывая и запоминая каждое слово.

– Браво нашему генерал-фельдмаршалу! Каков умница!

– Но сие не все, государыня-матушка! Наш герой придумал еще снять с конницы тяжелые, мешавшие вести бой кирасы, которые никак не спасали. Такожде, что весьма важно, он приучил артиллерию быстро, в зависимости от ситуации в сражении, передвигаться по полю боя. Кстати, наш Мелиссино Петр, пожалуй, лучший артиллерист на всем свете! Не будь его батареи, еще неизвестно, чем бы закончилось сражение на Кагуле.

Императрица испуганно и недоверчиво смотрела на Потемкина.

– Неужто так серьезно? И победителями бы оказались турки?

Она передернула плечами.

Потемкин усмехнулся.

– На войне как на войне! Всяко бывает. А проиграть битву могли бы… Был момент. Румянцевская храбрость сыграла роль, когда он врезался в сечу и остановил бегущих с поля боя солдат.

– Да-а, – императрица немного успокоилась. – Наш Румянцев создан для войны! Но расскажите еще о генерал-квартирмейстере Бауре. Сказывают, он славный командир.

– Стало быть, генерал Баур. – Потемкин шмыгнул носом, загадочно посмотрел на императрицу. – Ну, что я имею сказать? Как на мой взгляд, так успеху действий нашего достопочтенного и многоуважаемого фельдмаршала Румянцева-Задунайского весьма поспособствовал Баур, его главный помощник и правая рука. Генерал Баур обладает редким даром представлять в своей голове диспозиции войск и их сражений, строить мосты, вести осады. Его военный глазомер, как я полагаю, заменяет карты с топографией. Верный взгляд его объемлет все пространство поля сражения. Словом, редкий экземпляр военного человека. Повезло главнокомандующему – и, вестимо, всей нашей армии!

– Ваша характеристика, Григорий Александрович, меня весьма радует. Вижу, что горазд сей генерал!.. Стоит высокой награды.

Потемкин по-военному кивнул головой, дескать, рад слышать таковое мнение.

– Стоит, государыня-матушка. Стоит.

Екатерина что-то черкнула на бумаге и паки обратилась к Потемкину.

– Любопытно было бы послушать, Григорий Александрович, как вы находите турок? Свирепы?

Потемкин, чуть помедлив, кивнул.

– Свирепы. Хотя, когда в начале июня мы шли в наступление навстречу многотысячной турецкой армии, которая стояла при слиянии Прута с Ларгой, то впервые увидел я перед собой крупный лагерь турецкой армии: огромное скопление шелковых палаток, лошадей, повозок, развевающиеся зеленые флаги и турецкие символы власти – конские хвосты. Женщины, слуги. То ли армия, то ли базар. Трудно было вообразить, что они так свирепы.

– А в сече? – любопытствовала императрица, убрав улыбку с лица и пытливо заглядывая ему в глаза.

Григорий Александрович вздохнул.

– Ну, здесь что сказать, – он чуть помедлил. – Секут они – дай Боже! Тут им помогает их огромная вера, почти фанатизм. Чем паче опасность, тем они становятся бесстрашнее. Коли наш солдат попадается в плен, ему сразу секут голову и поднимают на пику. Берут они, вестимо, прежде всего массой: множество солдат выстраиваются треугольниками, которые набегают волнами и ведут бой. Причем вперед турки выставляют самых смелых – а замыкают их, по-видимому, трусы. Окромя того, перед сечей турки курят опиум, приводя себя в состояние возбуждения. Отсюда у них и свирепый вид, который усугубляется воплями «Алла-Алла».

– Боже мой, как же смогли выдержать мои солдаты натиск сих дикарей? – молвила дрогнувшим голосом Екатерина. Но увидев, что рыцарь ее собрался паки кинуться к ней в ноги, быстро встала, подошла к окну.

– Но наши солдатушки кричат во все горло. «Да здравствует Екатерина!».

Помолчав, императрица поведала ему:

– Как нам стало известно, султан Мустафа, недовольный действиями визиря, назначил на его место Халиль-пашу, а на место крымского хана Девлет-Гирея – Каплан-Гирея. И оное назначение, на наше счастье, получило вредные последствия для Порты, понеже татары невзлюбили своего нового хана.

Екатерина победно улыбнулась.

Потемкин повел бровью.

– И тот, и другой хан со своими войсками весьма кровожадны.

Екатерина нахмурилась. Согласно кивнула ему.

– Многие в Европе полагают, что война в наш век стала менее кровавой. Австрийские Габсбурги и французские Бурбоны, по крайней мере, делают вид, что воюют, соблюдая правила военного искусства. Посмотрела бы я, как бы они повоевали с турками!

Потемкин громко рассмеялся. Замечание императрицы его весьма развеселило. Он прошелся по комнате и, вернувшись, встал близко около императрицы.

– И одного бы дня не устояли, верьте мне, государыня! И были бы биты! Ведь отношения между русскими и турками особливые: мусульмане-татары и турки веками угрожали нашему православному отечеству. Вот, наконец, и получили от православных!

Екатерина согласно кивала каждому его слову и готова была его расцеловать, но вместо того сказала весьма спокойным голосом:

– Сказывают, мундиры у них странные…

Григорий Александрович, заметивший настроение императрицы, паки рассмеялся.

– Настоящая экзотика, Ваше Величество! Их самые свирепые воины-янычары воюют в широких шароварах, желтых сапогах, белых блузах. На голове красные с золотым шитьем шапки. Вооружены они ятаганами, копьями и мушкетами.

– Я полагаю, наши солдаты, хоть и не свирепы, однако сильнее турок будут, и турецкие сапеги не лучше наших фельдмаршалов.

– Чистая правда, Ваше Величество, Екатерина Алексеевна! Их артиллерия и мушкеты похуже нашенских. И что весьма мерзко: их солдатам, которые обладают врожденным воинским инстинктом, разрешается мародерствовать, что, как известно, развращает солдат, понижает их воинскую силу.

– Что ж, им не быть прирожденными воинами, когда они беспрерывно веками грабят соседние народы, – заметила императрица и, вернувшись к своему креслу, пригласила сесть и его.

Теперь она развернулась к Потемкину и с самой теплой улыбкой попросила рассказать о своем первом сражении.

От неожиданности генерал даже растерялся.

– Первое сражение? Погодите, – вспоминая, он запустил пятерню в свою пышную шевелюру. – Ах да! Незабываемое первое сражение! Оно имело место шестнадцатого июня. Вестимо, мне его не забыть. Вообразите: на вас катится неудержимая лавина татар. Они ведь лучшие наездники в Европе! Но мы их отразили, нам ли отступать, – гордо сказал он, глядя с улыбкой на императрицу.

– Да, тут надобно быть не просто смелым, – сделала было свое замечание Екатерина, но Потемкин увлеченно продолжил:

– А через три дня мы с генералом Голицыным брали Каменец! То-то был денек!

– Да, в сей день я заказала молебен по случаю оной победы, но вскоре, к вящему моему сожалению, Голицын отступил.

– Знаю, вы, прогневавшись, отозвали его из армии. Отступил он тогда, иначе нельзя было, государыня-матушка, ибо полегли бы без толку наши солдатушки.

– Да, Голицын храбрый генерал: собрал свои силы и сумел перейти Днестр. Но что мы все о нем! Лучше поведаете о своих ратных подвигах, господин генерал-майор.

– Какие уж тут подвиги! Обычные сражения, которые имели место весь июнь, июль и август, – скромно откликнулся Потемкин.

– Да, за тот период получила я от генерала Голицына репорт, что кавалерия генерал-майора Потемкина участвовала в военных действиях почти каждый день, и везде отличался он необычайной отвагой и искусством со своими кавалеристами. Не вы ли, генерал-майор, героически сражались в Прашковской битве, помогли разбить Молдаванчи-пашу? Как не ценить такового храбреца, – сказала она, окидывая Потемкина милостивым взором.

Потемкин ничего не сказал в ответ. Молчал и смотрел ей в глаза. Императрица, смутившись, отвела взгляд.

– Вы знаете, господин генерал-майор, мне было крайне приятно читать такие отзывы вашего командира. Вы ведь ведаете, что теперь Голицын фельдмаршал, награжден шпагой с алмазами?

– Теперь его место занял генерал Петр Иванович Панин.

– А как вам главнокомандующий первой армией?

– Уважаю его! Требовательный, одаренный генерал. У него железная солдатская дисциплина, а солдаты с чистым сердцем почитают его. С ним, начиная с января сего года, и случились наши настоящие победы. И кто теперь не уважает героя войны Петра Румянцева? Весь мир в восторге от него!

– Как и от графа Алексея Орлова, – добавила императрица.

Потемкин согласно кивнул, но восторгов выражать не стал. Императрица же с воодушевлением продолжала:

– И Кагул, и Ларга, и Чесма останутся в памяти русских на века.

Разговор пошел о подробностях военных действий на суше и на море, во время коего Потемкин иногда вскакивал, жестикулировал, имитировал голоса командующих, солдат, турок. Императрица ни на минуту не отрывала своих глаз от него. Подвижное лицо Потемкина менялось так, что хотелось ничего не упустить. Екатерина улыбалась, смеялась до слез, сопереживала – и оба они не заметили, как пролетел не один час.

С самой первой минуты аудиенции Потемкин сдерживал себя, дабы не наделать глупостей. Возможно, Екатерина не понимала степень своей женственности, насколько сильная от нее исходила необычная сила притяжения, которая обволакивала и настолько обезоруживала противоположный пол, что тот терял голову и способность связно думать. Близость императрицы, ее открытое расположение к нему сводили Григория Потемкина с ума. Он прикладывал немало усилий, дабы паки не броситься ей в ноги и не просить ее благорасположения и любви.

Во все время разговора Потемкин физически не мог отвести от нее глаз. Он разговаривал с ней, отвечал на ее вопросы, сам задавал их, сопереживал всем ее малейшим переживаниям, но в голове держалась одна мысль – как же она хороша, как желанна и как бы он сию минуту обнял бы ее и не выпускал из своих рук, по крайней мере, сутки. Напряжение его было к концу разговора на пределе. Он видел, что и ей в оном отношении нелегко: она несколько раз бросала на него вопросительный взгляд, который немедленно отводила. Когда она говорила, и он смотрел ей в уста, на движение ярких губ, ему казалось, будто слаще их нет на всем свете. Приложиться к ним было для него единое неодолимое страстное желание. Был момент, когда они оба замолчали, токмо смотрели друг на друга, и он уже готов был сорваться со своего места, но Екатерина опустила глаза и продолжила разговор.

Прервал их аудиенцию статс-секретарь, напомнив о следующей аудиенции и выведя сим их обоих из какого-то тумана.

Прощаясь, Потемкин склонился над протянутой рукой. Поцелуй его обжег руку Екатерины. Она вздрогнула. Потемкин, посмотрев ей в глаза, поцеловал ее еще раз и, круто развернувшись, тяжелым шагом вышел.

Делясь со своей подругой, Марьей Саввишной, императрица рассказала ей о своем небывалом состоянии в присутствии генерал-майора Потемкина. На что, выслушав ее, Саввишна ответствовала:

– Генерал женщин не видел три года! На войне кругом ни одной юбки! Да он бы, голубушка, таких как ты, трех съел бы за один присест!

Слова Перекусихиной немного отрезвили Екатерину. Она подумала, что, и в самом деле, скорее всего так оно и было, а она возомнила себе Бог весть что.

Во время аудиенции Потемкин попросил позволить писать ей. Договорились, что она будет получать его письма через дворцового библиотекаря Попова. Все следующие дни генерал-майор Григорий Потемкин присутствовал на приемах и обедах императрицы.

Ревнивый граф Григорий Орлов приметил, как тепло был встречен Потемкин. Через месяц Потемкин отправился назад в армию, привезя фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому письмо от Орлова, в коем тот просил главнокомандующего стать Потемкину наставником. Потемкину, вестимо, претила сия забота, однозначно показывающая, кто хозяин положения. За те дни, что он провел рядом с Екатериной, ему стало очевидно, что лед тронулся, и императрица смотрит на него теперь не как на юнца, но как на зрелого, достойного мужчину.

Екатерина не замедлила напомнить, что не забывает о нем: через два месяца, в день своего рождения, императрица Екатерина произвела его в генерал-поручики. Все, вестимо, завидовали ему, особливо его сослуживец, Семен Романович Воронцов, для коего когда-то кумиром был император Петр Третий. Граф Воронцов находился уже в чине полковника, когда Потемкин был еще поручиком.

Возобновившиеся военные действия в 1741 году, в отличие от предыдущего года, были весьма вялыми. Русский флот, под руководством адмирала Спиридова, находился на Греческом архипелаге, используя теперь в качестве базы для русского флота остров Парос, где по приказу адмирала возвели верфь. Отсюда можно было контролировать значительную часть вражеских линий снабжения, в первую очередь – поставок провианта из южной Греции в Константинополь, а такожде блокировать Дарданеллы и Эгейское море, перекрыв его в узкой части русскими крейсерами.

На суше же Румянцев, нацелившись на Валахию, атаковывал турецкие позиции в низовьях Дуная в течении всего года. Удерживая Крайовскую область, Потемкин наносил удары неприятелю и, перейдя Дунай, высадил войска на противоположный берег, сжег склады и увел вражеские суда. Весной, семнадцатого мая, сумел опрокинуть четырехтысячный турецкий отряд и гнал его до реки Ольта. Взбешенные турки атаковали его через десять дней, но были отброшены. Генерал-поручик Григорий Потемкин продолжал не щадить себя.

Летом Потемкин заболел лихорадкой, свирепствовавшей в оной области. Болезнь оказалась весьма серьезна, и ему пришлось ввериться попечению двух казаков, которые лечили лежавшего в горячке генерал-поручика, по его приказу, обрызгиванием холодной водой, понеже не хотел он принимать никаких лекарств. Потемкин сдружился с веселыми и находчивыми казаками, которые прозвали его Грицко Нечеса и предложили стать почетным членом их казачьего войска, на что он с превеликой радостью согласился. Весной семьдесят второго года Потемкин был включен в списки Запорожской Сечи.

* * *

Еще в год начала войны с турками в Киеве вспыхнула эпидемия чумы. От морового поветрия погибло около шести тысяч киевлян. Трупы выкидывали прямо на улицы, подбрасывали к соседним домам, дабы не нашли очаг заражения и не сожгли дом. Несчетных мертвецов не успевали хоронить. По указу Екатерины в Киев были направлены коллежский асессор, доктор Иоганн Лерхе и майор Шипов. Через два месяца, в том числе и благодаря начавшимся трескучим морозам, заразу искоренили. Вестимо, сжигали дотла дома, где обнаруживались больные, а здоровые отправлялись на Днепровский остров на карантин. Больных держали в лазаретах. Весьма отличились во время чумы немец по происхождению, аптекарь Григорий Бунге, и сын его Христиан-Георг, чуть не погибший от болезни сам, но сумевший выжить. Осенью указом Екатерины Григорий Бунге был удостоен почетного звания аптекаря. Кроме того, он принял российское подданство.

В декабре заболевшие чумой обнаружились в Москве, в самой отдаленной части города – в Лефортове, в сухопутном гошпитале. Пока штаб-доктор Шафонский, штат-физик Риндер и другие известные медики Москвы спорили о характере болезни, зараза появилась на суконном дворе за Москвой-рекой, откуда рабочие разнесли ее по всему городу. К лету смертность достигла девятисот человек в день! Население охватил панический ужас. Понятно, что никто не работал на своих местах: все, кто мог, бежал из Москвы. Сами власти не знали, что делать. Градоначальник, прославленный вояка, фельдмаршал Салтыков, пребывал в отчаянии. Отсылая ежедневно депеши Ея Величеству Екатерине, он писал в одной из них: «Болезнь так умножилась, и день ото дня усиливается, что никакого способа не остается оную прекратить, окромя как дабы всяк старался себя охранить». Боясь за свою стариковскую жизнь, он просился уехать на время, пока исчезнет страшная болезнь, и, не дождавшись разрешения, бежал – в свое подмосковное имение Марфино.

В августе брошенные на произвол судьбы москвичи толпами собирались у Варварских ворот, где находилась чудотворная икона Богоматери. В народе мгновенно распространилась молва, что человек, прикоснувшись к иконе, избавится от злополучной болезни. Огромное скопление людей и давка у иконы токмо способствовали распространению заразы. Дабы помочь людям, архиепископ Амвросий приказал увезти икону. Узнав об оном, вооружившись всем, что попалось под руку, люди устремилась в Донской монастырь, где находился архиепископ. Толпа всюду разыскивала его, но безрезультатно. Они уже собирались уйти, как вдруг вбежавший в церковь вместе с толпой мальчик увидел край его платья из-за иконостаса. Амвросия схватили, выволокли на улицу и стали допрашивать.

Архиепископ отвечал спокойно и с достоинством, что несколько успокоило толпу. Но тут прибежавший из кабака дворовый Василий Андреев ударил Амвросия колом, и готовая на крайние меры разъяренная толпа растерзала архиепископа.

Получив донесение о сих событиях, Екатерина назначила губернатором Петра Дмитриевича Еропкина, наделив его неограниченными полномочиями, с наказом, что коли он осилит задачу, то получит от нее все, что токмо захочет. Еропкин сделал все, от него зависевшее. Он собрал в кулак все разрозненные воинские команды и нанес мятежникам поражение у стен Кремля. Бои мятежников и правительственных войск продолжались на улицах Москвы три дня. Екатерина подарила Еропкину за стойкость и героизм двадцать тысяч рублев и звезду Андрея Первозванного. Хотела дать новые поместья с крестьянскими душами, но Еропкин отказался, объясняя тем, что у него все есть, а лишнее – ни к чему. Но благодарная Екатерина преподнесла дорогой подарок его жене. Тем не менее, надобно было делать что-то с самой бушующей болезнью, которая продолжала уносить жизни.

* * *

Прошло почти десять лет с той встречи, когда Екатерина с первого взгляда влюбилась в Григория Орлова. И настало время, когда он стал для нее обузой: чем больше укреплялась она на троне, тем ревнивее и подозрительнее становился граф. Екатерина не могла любить его, как прежде. Она все такожде нуждалась в его ласках, но он явно не был птицей ее полета. Были в ее окружении мужчины, с коими она испытывала удовольствие, просто беседуя с ними. Далеко не надобно было ходить: ей никогда не было скучно разговаривать с родным братом Григория, Алексеем. Никогда его речи не были легковесными и, тем паче, глупыми, что нередко позволял себе его старший брат. Однако, несмотря на все оное, она бы и не думала оставить Григория, коли бы не его амурные приключения на стороне.

Граф Григорий Григорьевич чувствовал полное охлаждение к нему со стороны императрицы и понимал, что натворил много неприятностей своими легкомысленными поступками. Он всеми силами хотел растопить холодность императрицы, вернуть ее любовь. Орлов искал любую возможность для оного. Шанс представился ему, когда случилась моровая язва в Москве. Он уговорил Екатерину послать его спасти москвичей. В конце сентября Екатерина обнародовала манифест, где писала, что видит прежалостное положение города Москвы, и что великое число народа мрет от прилипчивых болезней и, дабы прекратить, колико смертных сил достанет, погибель рода человеческого, она посылает в Москву верного человека, графа Григория Орлова. Граф получил широкие права: ему должны были повиноваться все учреждения, входящие в Сенат Московских департаментов. В тот же день он выехал на помощь Москве с четырьмя полками лейб-гвардии. Въехал Орлов в Первопрестольную через пять дней, несмотря на распутицу, и расположился со свитой в бывшем Лефортовском дворце. Обезумевшая чернь вскоре сожгла дворец, но Орлов, видя повсеместные страдания, не стал искать виновных в оном, а делал все от него зависящее, дабы хоть как-то успокоить город. Он увеличил число больниц, а работавшим там крепостным крестьянам обещал вольную. Дабы завлечь больных лечиться в больницах, выздоровевших на выходе снабжали бесплатным питанием и одеждой. На Таганке открыли сиротский приют для детей, оставшихся без родителей. За время пребывания графа Орлова в Москве было сожжено более трех тысяч ветхих домов, где прежде жили больные, а шесть тысяч домов подвергли дезинфекции. Смертной казни предали лишь четверых убийц архиепископа Амвросия, сто семьдесят смутьянов высекли кнутом и розгами, а затем отправили либо на галеры, либо на казенные работы.

В начале ноября, с наступлением морозов, чума значительно ослабела. Эпидемия была остановлена, и Екатерина приказала устроить Карантинный двор. Пробыв в Москве около трех недель и основательно изменив ситуацию к лучшему, Орлов собрался возвратиться в столицу.

Государыня Екатерина Алексеевна приказала своему статс-секретарю Козьмину, подготовить бумаги для нового губернатора Москвы, назначенного вместо фельдмаршала старика Салтыкова. Государыня, наученная опытом, не хотела оставлять Белокаменную без власти, посему граф Орлов должон был дожидаться нового губернатора, князя Волконского.

Указ об отозвании Орлова и о назначении главнокомандующим Москвы князя Михаила Никитича Волконского слушался в середине ноября. С приездом Волконского Григорий Орлов выехал в Петербург. Ему предстояло выдержать почти двухмесячный карантин пред въездом в столицу. Екатерина, однако, пожалев его, собственноручным письмом разрешила ему и его сопровождению ехать прямо в Петербург. Здесь ожидала его торжественная встреча: в Царскосельском парке были воздвигнуты внушительные деревянные ворота с изображением его подвига и со строчкой поэта Майкова: «Орловым от беды избавлена Москва». В честь него выбили медаль: на одной стороне портрет Орлова, на другой Курций, бросающийся в пропасть, и надпись: «и Россия таковых сынов имеет».

Четвертого декабря в Петербурге Орлова встречал ликующий народ. Казалось, будущее Орловых – рода героев, как их называл Вольтер, – безоблачно. В начале декабря граф Орлов представил Совету отчет о своей деятельности в Москве.

У Екатерины дрогнуло сердце, словно открылось второе дыхание. Она снова полюбила Григория. Ей показалось, будто ее фаворит изменился, посерьезнел, стал совершенно неотразимым. После его приезда она всячески его обхаживала, стараясь убедить, что он все такожде любим. Императрица пригласила своего сына с воспитателем и бывшим его законоучителем, архимандритом Троице-Сергиевой лавры Платоном, поговорить о недавних страшных событиях в Москве и о том, как славный граф Орлов сумел победить почти неодолимые трудности. Панин, с трудом переносивший Григория Орлова (впрочем, взаимно), не слишком желая его видеть, все же пришел вместе с воспитанником послушать своего соперника. Холодно поклонившись друг другу издалека, каждый из них тут же отвернулся в другую сторону. Повисла тишина. Интеллигентный Панин все-таки нарушил ее.

– Каким, однако, тяжелым оказался сей год, – сказал он, удрученно поглядывая на своего воспитанника, императрицу и архимандрита.

Екатерина, вздохнула и сказала, обернувшись к Григорию:

– Эпидемия чумы зачалась еще с прошлого лета с Закарпатья и Подолии, с Дунайского театра военных действий. Сначала Украйна потеряла толико народа от оной страшной заразной болезни, потом – вы ведаете, как покосила Россию.

– Я слышал, в Москве умирали по тысяче человек в день, – заметил юный Великий князь Павел Петрович. Орлов еще не успел и рта открыть, как Панин, с соболезнующим лицом, укоризненно покачав головой, объяснил воспитаннику положение дел:

– Было и по тысяче. Напуганный народ взбунтовался до такой степени, что стал крушить все на своем пути и даже убил архимандрита Амвросия. А резон всего: понеже московский градоначальник, старый фельдмаршал князь Петр Салтыков бежал из Москвы, никак не облегчив положения горожан. Народ надобно было успокоить, ан некому было.

– А что же новый губернатор Еропкин? – поинтересовался цесаревич.

Пока Орлов собирался с мыслями, Екатерина, повернувшись к сыну, ответила:

– Я дала Еропкину неограниченные полномочия. Он сделал все возможное, даже палил из пушек. Но моровая язва продолжала косить людей. Есть ли б не Григорий Григорьевич Орлов, – она с улыбкой кивнула на графа Орлова и задержала на нем взгляд, – кой сам попросился поехать в Москву и успокоить народ, уж не знаю, чем бы все закончилось.

Екатерина не спускала с любимца благодарных глаз. Тот скромно улыбался в ответ.

– А что, граф Григорий Григорьевич, тяжело было справиться с оной задачей? – спросил цесаревич Павел Петрович.

– Что вам сказать, Ваше Императорское Высочество? Не так уж и легко, – ответил граф Орлов, явно не собираясь распространяться о событиях в Москве.

– Расскажите, граф, подробнее, прошу вас, – обратился к графу архимандрит Платон. – Мы все не устаем удивляться, как умело вы справились с оной весьма и весьма непростой задачей.

Орлов вопросительно посмотрел на императрицу. Екатерина Алексеевна, ободряюще кивнув, добавила:

– Граф Григорий Григорьевич, недаром в вашу честь выбита медаль благодарным отечеством, – она любовно провела рукой по медали на его груди. – Будьте так любезны, милостивый граф, расскажите моему сыну о своем подвиге, дабы тот стал достойным примером и для него.

Склонившись и поцеловав ей руку, Орлов заметил:

– Сам не знаю, как бы все сложилось, но накануне отъезда я имел разговор с приятелем, лордом Каткартом, который сказал мне, что лучшее лекарство от панического страха есть вид человека бесстрашного. Вот таким я и явился в Москву. Всем своим поведением я показывал, что меня ничего не страшит.

И Панин, и архимандрит Платон, и Великий князь, и императрица слушали его с большим вниманием.

– А было ли на самом деле страшно? – не замедлил полюбопытствовать цесаревич.

Глаза цесаревича смотрели серьезно и выжидающе.

Граф Орлов отрицательно качнул головой.

– Нет, – ответил он и замолчал, задумавшись, о чем же рассказать дальше.

Архимандрит Платон помог ему:

– Что же стало вашим первым шагом в спасении людей?

– Первое, что я сделал – объявил, что в Москве действительно свирепствует моровая язва, и призвал жителей вооружиться мужеством, надеждой и крепостью. Сразу же учредили комиссии, предохранительную и исполнительную. Доктора начали собираться, объявлять результаты своих совещаний и давать советы, как всякий предохранить сам себя может. Было такожде увеличено число карантинов и больниц.

Здесь Екатерина прервала его, и, назидательно подняв палец, сказала:

– Причем граф Григорий Орлов отдал под больницу свой родовой дом на Вознесенской улице.

– Да, – продолжил Орлов, видно, увлекшись воспоминаниями недавних событий. – Были учреждены на казенный счет дома для воспитания сирот потерявших от чумы родителей. Докторам дали сверх двойного жалованья ежемесячное содержание, с обещанием в случае смерти значительной пенсии их семействам. Частным цирюльникам, исполнявшим роль фельдшеров, выплатили жалованье. Больничным служителям обещали по окончанию их службы вольность.

Архимандрит напомнил:

– Вы забыли еще солидную часть своего репорта, который все слушали тридцатого ноября. Например, зная, что русский человек куда больше самой болезни боится больниц, вы разрешили лечение на дому, а выходившим же из больниц велели давать вознаграждение от пяти до десяти рублев. Умерших людей хоронили на отдельных кладбищах служители и арестанты. Окромя одежды и содержания, последним давалось обещание прощения.

– Дорогой мой друг, – сказала Григорию с волнением в голосе Екатерина Алексеевна, – вы проявили необыкновенную распорядительность, и оное все с благодарностью отметили. Наипаче же вам благодарны я и мой сын.

Тонкий и хрупкий Павел Петрович, поклонившись ему, торжественно, ломающимся до фальцета голосом сказал:

– Я, как и матушка, как и весь русский народ, почитаю вас героем, граф.

Григорий Орлов поклонился ему в ответ. Довольно улыбающаяся императрица довершила беседу хорошей новостью:

– Теперь, с окончанием зимы, по давнему совету покойного Михаила Ломоносова для улучшения питьевой воды и соблюдения санитарной чистоты в городе решено сделать первый водопровод из Мытищ. Вода будет поступать в Москву по трем водораздельным каналам.

Григорий Орлов радостно улыбнулся.

– Сие весьма правильно: учинить водопровод! Михайло Ломоносов плохого не посоветовал бы.

– Сенату дано указание изыскать меры по уменьшению распространения сей моровой язвы, – вернулся, наконец, в разговор Панин.

– Мы желаем привлечь к строительству водопровода нашего самородка Кулибина Ивана Петровича, – продолжила свою мысль государыня. – Думаем и об оспенных прививках всему народу. Словом, у нас есть планы по оному поводу, но следует еще над тем поразмыслить. Потом доложу Совету все как есть.

Одарив всех приветливым взглядом, она встала и, попрощавшись с сыном и его воспитателями, пригласила графа Орлова следовать за ней.

* * *

Война с Турцией, спровоцированная Францией, длилась уже более двух лет. Румянцев переслал государыне в подарок инкрустированный кинжал, на что Екатерина Алексеевна, поблагодарив его, заметила ему в письме, что была бы рада следующим подарком заполучить господарей молдавского и валахского. Румянцев постарался, и к осени желание императрицы было исполнено: генерал Иван Карпович фон Эльмпт, вступив в Яссы, взял в плен господарей Валахии и Молдавии. Их жители немедленно присягнули Екатерине, о чем с радостью и гордостью Петр Румянцев и сообщил своей монархине. Александр Михайлович Голицын, Петр Александрович Румянцев и Петр Иванович Панин показали русскую силу самонадеянным и наглым туркам, захватив Хотин, Азов и Валахию, тем самым прославив императрицу Екатерину и Россию. Ободренная воинскими успехами, Екатерина замыслила завоевать Кавказ. Она отдала приказ собрать сведения о положении Тифлиса и других кавказских владений.

Алексей Орлов продолжал блокировать Дарданеллы, держа в страхе Турцию так, что неприятельская эскадра опасалась выйти из пролива. Остальные корабли русского флота стали маневрировать между Кандией и Цирихом, собирая дань с островов архипелага – дань, кою до того времени платили Оттоманской Порте. Окромя того, русские корабли, парализовав движение их флота, захватывали все суда, которые везли туркам съестные и военные припасы. Координируя свои действия с сухопутными войсками, адмирал Спиридов предпринял ряд атак на крепости на всем Средиземном море до побережья Сирии и Египта.

Многовековой военный престиж Турции стремительно падал – прямо пропорционально возвышению военного престижа России. Неизбежные после военного поражения брожения и смуты, связанные с перебоями в поставке продуктов первой необходимости, еще более ослабили Турцию. В ее городах, живших преимущественно подвозом с моря, открылись болезни и голод. Ко всему, из-за голода и страха нового нападения русских быстро распространилась моровая язва, в начале объявившаяся на туретчине, в Смирне. Горожане и селяне быстро обнищали. Доведенные до отчаяния, они умоляли христианских консулов передать графу Алексею Орлову о своем жалом положении, дабы выпросить пощады, ибо иначе людям оставалось токмо умереть от голода. Граф Орлов, жалостливый в душе, как и всякий русский, уверил их в полной безопасности от российского флота.

Между тем, господствуя на море, граф Орлов захватил множество египетских, алжирских, тунисских и трипольских кораблей, кои, не зная о поражении турецкого флота, шли к нему на помощь. Граф Алексей Григорьевич овладел почти всем архипелагом. России подчинились Лемнос, Митилена, Парос, Тан, Порто-Кавелло и другие острова. Ввиду столь неблагоприятных условий и возможности появления русского флота близ Константинополя, турецкое правительство пошло на уступки и решило просить мира, выбрав посредником прусского короля. В Петербург для скорейшего примирения был отправлен принц Генрих Прусский, с коим Екатерина Вторая встречалась два года назад, решая вопросы касательно раздела Польши.

Видимо, каждодневно обращавшиеся к Аллаху турки выпросили хоть какое-то возмездие за свое поражение, понеже оба брата, Алексей и Федор, неожиданно сильно заболели. В середине ноября, сдав начальство над флотом адмиралу Спиридову, на корабле «Три Иерарха» они уехали в Италию. Чуть почувствовав себя лучше, оставив больного брата в Мессине, Алексей Орлов направился в Ливорно, понеже в ожидании новой кампании ему надобно было запастись всем необходимым для русского флота. Затем, получив от императрицы Екатерины приказ отчитаться о положении дел в архипелаге, он отправился в Россию через Неаполь и Пруссию, где им очень интересовались и приветствовали как знаменитого полководца. В Петербург он прибыл в начале весны семьдесят второго года. Окромя доклада об архипелаге, он желал просить Ея Величество государыню Екатерину Алексеевну изменить содержание мирного договора с Турцией, понеже находил предлагаемые условия недостаточно выгодными для России, тем более что русский дипломат Обресков до сих пор содержался в ужасающе унизительном положении в тюрьме вместе с другими десятью членами посольства. Он считал, что никаких переговоров не может быть до их освобождения, с чем государыня вполне согласилась. Обресков с поредевшей своей миссией вернулся в Петербург лишь в августе, через пять месяцев после посещения столицы графом Алексеем Орловым.

В руках русских находилось до двадцати островов архипелага, но Алексей Орлов высказался против приобретения их. Адмирал Григорий Спиридов стоял за приобретение Пароса, считая, что любая страна бы отдала миллионы, дабы завладеть хоть одним островом. Но оказалось, что слишком много сопряжено разнообразных противоречий и затруднений для решения в пользу приобретения островов для России. Пока же вопрос сей висел в воздухе. Ожидались большие торжества в связи с беспримерными победами русских на море.

Когда Алексей Орлов прибыл, его торжественно приняла императрица Екатерина и осыпала милостями. Она велела в честь него выбить медаль, на коей под портретом графа была сделана надпись: «Гр. А. Г. Орлов – победитель и истребитель турецкого флота». Окромя того, по приказу государыни он стал зваться Орловым-Чесменским – в честь его победы над турками в бухте Чесма, такожде медаль с поверженным турецким флотом, на верхней части коей красовалось слово «Был» – дескать, был флот, а теперь его нет.

В честь графа Орлова такожде императорским двором был дан обед. Екатерина, в сияющей алмазной диадеме на голове, стояла между братьями Орловыми, оживленно разговаривая с Алексеем, отсутствовавшим в столице почти три года. Возвышающийся вместе с братом Григорием над всеми, в модном камзоле, шитом в Италии, выглядел он молодцом, много шутил и смеялся. Окружающие не спускали с них глаз и прислушивались, силясь уловить, о чем шел разговор.

Обер-гофмейстер, князь Федор Сергеевич Барятинский объявил Ея Императорскому Величеству, что угощение готово, и все прошли к столу. Императрица восседала между братьями Орловыми.

– Весь дипломатический корпус, Ваше Величество, ужинает у вас сегодня, – заметил Алексей Орлов-Чесменский, указывая на них веселыми глазами.

Императрица с улыбкой покосилась в указываемую сторону.

– Да, а посмотри на лица друзей и недругов!

Алексей саркастически засмеялся и уточнил:

– Самое хорошее из всего того похода, думаю, то, что вам, Ваше Величество, удалось провести переговоры без участия других держав.

Императрица усмехнулась:

– О том, граф, я пеклась все последние годы. Пусть весь мир знает, что Россия держава сильная и совершенно независимая.

– Удивляюсь вашей дипломатичности и глубокому уму, государыня, – сказал граф Орлов-Чесменский, с удовольствием заглядывая в блестящие глаза императрицы.

Екатерина Алексеевна с не меньшим удовольствием ответила:

– А я благодарна вашему уму и храбрости, граф. Вы достойны своей новой фамилии. Токмо настоящий орел способен на подвиг, подобный вашему. Благодарение Всевышнему, мой пятиглавый орел завсегда готов к подвигам!

– Служить вам, государыня, великая честь для меня и моих братьев! – Алексей подмигнул Григорию.

Лицо императрицы погрустнело. Она взглянула на Орлова, в глазах проскользнула боль. Алексею стало не по себе. Он оглянулся, снова посмотрел ей в лицо.

– Что-то случилось, Ваше Величество? – спросил граф.

Екатерина улыбнулась, покачала головой. Прошептала вполголоса:

– Не можно сказать, будто случилось. Но одно могу сказать: не все Орловы изволят служить мне так, как вы.

Алексей Орлов обеспокоено отставил бокал.

– Что такое? – спросил он громче.

– Известны мне стали проделки вашего брата, – сказала она очень тихо, наклонившись к его уху.

Алексей хотел что-то сказать, но императрица прервала его.

– Об оном мы поговорим не теперь. Сегодня ваш день, не мой.

Она кивнула кому-то из проходящих мимо стола, ответила на вопрос и, как ни в чем не бывало, продолжила разговор:

– Кстати, на следующий год мы устроим великолепное празднество в честь побед, одержанных над Турцией.

– Как прикажете, Ваше Величество! – прозвучал бодрый ответ, но глаза у Алехана выражали беспокойство.

Екатерина обернулась к нему всем корпусом, ласково оглядела его сияющими глазами.

– Выглядите, граф, очень хорошо. Настоящий морской военачальник! Все сии ордена и награды, бриллиантовая шпага и драгоценный мундир так к лицу российскому флотоводцу! Горжусь вами.

Ревниво кинув взгляд на брата, Григорий Григорьевич, согласно кивнув, сказал:

– Паки горжусь братом! И сам бы повоевал на Туретчине, да государыня не велит…

Алехан усмехнулся:

– Здесь такожде есть чем заняться. Не оставишь же государыню одну! Ты ее наипервейший помощник и защитник.

Екатерина повернула голову к Григорию, улыбнулась.

– Как же я без тебя, граф Григорий Григорьевич? Ужели мне не нужна мужская рука?

Граф, смутившись, приложился к ее руке.

– Я же не покидаю тебя, всегда здесь, при тебе…

Екатерина кивнула ему и обратилась к Алексею:

– Он весьма помог мне пережить потерю, когда в прошлом году в Финском заливе утонул корабль, на коем находилась большая коллекция картин, приобретенных нашим послом в Гааге, Дмитрием Голицыным.

Алексей сделал удрученную гримасу.

– Хорошо хоть самого посла там не было! – сказал он с иронией. – Неужели плакали, Ваше Величество?

– Лицезрел бы ты ее, братец! – ввернул Григорий.

– Кому нравится, когда вдруг корабли тонут ни с того ни с сего? Полагаюсь на вас, граф, и далее. Лучше вас морского воина на свете более нет! У вас и на войне корабли не тонут!

Орлов привстал, с признательностью говоря слова благодарности. Екатерина перебила его, положив руку ему на плечо, усадила назад и сказала:

– На днях вы, как и все остальные полководцы, флотоводцы и дипломаты, будете щедро награждены, Алексей Григорьевич. Вы там – первый среди равных!

Больше Орлов не порывался встать. Он молча, наполовину закрыв императрицу собой, благоговейно облобызал ей руку. Григорий, недовольно покосившись на брата, бросил взгляд на Никиту Панина через стол. Тот спокойно разговаривал с соседом, князем Вяземским, но ясно было: сцену с Алеханом он видел. Граф Орлов откинулся на спинку своего стула и сделал безразличное лицо.

В конце марта граф Алексей Орлов неожиданно уехал из Петербурга. Он был зол на старшего брата за его ребячество и почти открытые измены императрице. Григорий, признавая свою вину, как всегда, обещался измениться, давал слово. Но верилось ему с трудом. Вконец разругавшись с ним, не теряя времени, Алехан выехал из России. Проехав через Австрию в Италию, он вместе с братом Федором был принят в Кортонской Академии, коей подарил много из драгоценной добычи, доставшейся русским после Чесменской битвы. Прибыв в Ливорно, граф Орлов скоро принужден был отправиться в архипелаг и в конце июня уже прибыл к Паросу с двумя кораблями и несколькими мелкими судами. Дело было в том, что начавшиеся в сие время мирные переговоры с Турцией, вследствие интриг Франции были прерваны турецким правительством, но новые успехи русского оружия на суше и удачные действия русского флота под командой адмирала Спиридова, произошедшие за время отсутствия графа Орлова, заставили Турцию паки просить мира. Начались переговоры, но они не получили никакого успеха и прервались, понеже турки артачились, не в состоянии спокойно расстаться с тем, что принадлежало им веками. Между тем, в архипелаге снова появился с эскадрой граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, и русский флот стал действовать еще энергичнее. В начале ноября русскими была взята Митиленская крепость. Орлов-Чесменский вернулся в Парос и вскоре уехал в Ливорно. Затем отбыл во Флоренцию и, побывав в Пизе и Сиене, поехал в Рим.

По просьбе Турции, с возвращением Алексея Обрескова императрица Екатерина Алексеевна согласилась паки начать мирные переговоры, для чего был открыт в Румынии мирный конгресс в Фокшанах. Одновременно с оным объявили перемирие с Турцией.

Начать переговоры решили весной. Возглавил русскую делегацию граф Григорий Григорьевич Орлов. Вторым лицом был определен Алексей Михайлович Обресков, как опытный дипломат, долгие годы прослуживший русским послом в Константинополе. Орлову перед отправлением на переговоры любящая его императрица Екатерина Алексеевна подарила несколько парадных кафтанов, один из коих, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублев. Выехал граф Григорий Орлов, как важный представитель России – с огромной свитой, включавшей секретарей, слуг и лакеев. Двадцать пятого апреля огромный посольский поезд покинул Петербург. В Яссах, а затем в Фокшанах они были к середине мая. Однако выяснилось, что турки не спешили: их вовсе там не оказалось. Вестимо, сие не могло понравиться никому, поелику к приезду турецких послов, что произошло спустя десять дней, граф Орлов находился в сильном раздражении. Он вызвался вести сии переговоры, дабы добыть себе славы, а тут такая загвоздка. Презирая турок, он вел переговоры надменным, не терпящим возражения, тоном. Выдержка и такт к поверженному сопернику изменили ему. и переговоры были паки прерваны. Взбешенный граф Орлов уехал в Яссы, где стоял штаб армии Петра Румянцева.

Вскоре Орлов получил из Петербурга рескрипт императрицы с повелением поступить под команду генерал-фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, а переговоры, ежели они возобновятся в ближайшее время, продолжить.

* * *

Все удавалось Екатерине! Она благодарила Бога и себя за силу воли, благоразумие, умение руководить и предвидеть. Она видела, что народ ее любит, а царедворцы почитают. У нее имелись близкие люди, на коих она может положиться, были те, которые никогда бы не предали. К ним она относила Кирилла Разумовского, Никиту Панина, всех Орловых, Александра Вяземского, Марию Перекусихину, Анну Протасову, Прасковью Брюс и Григория Потемкина. Потемкина она знала менее остальных, но отчего-то была в нем уверенна.

Все намеченные цели она достигла – и в деле управления государством, и в деле завоеваний на политической арене. Победы армии и флота говорили сами за себя. Теперь она крепко восседала на своем троне, и, как того желала, вполне самодержавно управляла государством. Вокруг нее вращалось много обожающих ее мужей, сановников, вельмож, готовых ради нее и жизнь отдать. Тем не менее она не чувствовала себя счастливой. Далеко не все у нее получалось касательно сердечных дел. Изменял ей ее любимец, граф Григорий Орлов. И как бы она не закрывала глаза на его частые измены, не корила его, не выговаривала за побочные мимолетные связи, Григорий оставался прежним ловеласом. Чего токмо она не делала, дабы его шальная жизнь не становилась известна окружающим! Чего ей стоило, когда сенатор Муравьев, заставший с ним свою жену, едва не учинил скандала, прося развода! Как ей, императрице пришлось унижаться, уговаривая сенатора простить сию связь. Сенатор угомонился, лишь получив в подарок земли в Ливонии. Тогда ей показалось, что сей случай вычерпал ее наипоследнейшее терпение. Получив тогда очередной выговор, Григорий будто угомонился. Но вдруг через год ей стало известно о рождении у одной из фрейлин дочери от Григория Орлова. Он дал ей имя Наталия Алексеева. Сие последнее его приключение переполнило чашу терпения Екатерины, и она положила разорвать с ним отношений. Екатерина пыталась сделать все, дабы вытравить память об оном человеке из сердца своего. Она знала самый легкий, испробованный путь предания забвению человека – найти на его место другого сердечного друга. Хотя с Григорием Орловым сей испробованный способ мог и не удасться: слишком много лет провели они вместе, слишком сильно она его любила. Коли говорить по существу – первые годы ей казалось, будто ее мир принадлежал токмо ему.

Стало быть, надобно найти себе другого душевного друга… Правда, сие не совсем приличествует царице огромного православного царства. Но, полноте, разве она не человек, не женщина? Разве ей не нужон мужчина? Возможно, есть женщины, коим никто не нужон, но ей без мужчины невозможно не токмо работать на благо России, но и попросту жить. Она давно заметила, что в отсутствии нежных отношений даже в самый небольшой промежуток в ее жизни с ней что-то происходило: ни одной светлой мысли, голова тяжелела, а свет ей становился не мил. Мучило беспокойство, неуверенность, разлад во всем. О повседневной своей работе она не могла даже помышлять. В такие дни она не хотела никого видеть, замечать, не хотела ни есть, ни пить.

Ее занимала мысль – любил ли ее Григорий? Вестимо, любил! Но по-своему, по-русски. Она и хотела именно русской, всеобъемлющей, всепроникающей любви. Дабы даже дышать было больно без любимого. Уж коли принадлежать кому-то, то до конца, до последней клетки души и тела. Однако, пусть она и принадлежала одному Григорию, но он не хотел принадлежать токмо ей. Похоже, искать новые связи для него было своего рода навязчивой страстью, сродни неизлечимой болезни. Пусть же он продолжает болеть, но уже без нее, императрицы Екатерины! Она же болеть не собирается, а найдет себе лекаря. В конце концов, ей, государыне Екатерине Алексеевна, постыднее продолжать терпеть полюбовника-изменщика, нежели завести нового. К тому же, чего ей стесняться? Не она изменяла, а он. Ни в одной стране фаворит не посмел бы изменить своей королеве – но не таков был бесшабашный Григорий Орлов. Другое дело, буде он верен ей: ведь живут же люди без измен. Тогда все было бы по-другому. Но она не может делить своего мужчину с кем-то, не желает!

Где же счастье, где же? Отчего Господь не дал ей одного-единственного, любимого на всю жизнь? Тогда она была бы верной женой до гроба. Екатерина успокаивала себя: в конце концов, все европейские правители грешат, имея далеко не одного и не двух фаворитов. Найдет и она себе кого-нибудь.

Однако, как же тяжело было ей расставаться с человеком, в коем все было столь хорошо – и наружность, и ум, и сердце и душа. Высокий, стройный, сильный, самый красивый человек во всей империи! Когда он раздевался, глаза Екатерины приковывало к нему: настолько каждая линия его тела, каждый его изгиб были совершенны. Человек без единого изъяна – даже утреннее дыхание у него было свежим, как у младенца, зубы – один к одному, а мощные мужские руки, в коих хотелось находиться как можно дольше!.. Когда Григорий говорил о красоте ее тела, о ее прохладной бархатной коже, о постоянном его желании прикасаться к ней, она не верила ему. С его красотой сравниться было невозможно. Григорий же никогда не кичился своей внешностью и в самом деле не замечал бы ее, коли не женщины, замирающие при его появлении.

Одно из качеств Григория Григорьевича Екатерина особливо любила: его безграничную щедрость во всем – в любви, в дружбе, в неумении считать деньги. Она ведала, что и зарубежные приятели Григория Орлова считали его истинным джентльменом, понеже был он добр, мягок и отзывчив сердцем. Его любили все: от собак и прислуги до высоких чинов и ее самой, императрицы Екатерины. Григорий всегда был готов помочь и оказать покровительство. Возможно, десять лет назад не любовь к ней, а именно оные качества побудили его остаться с ней – дабы помочь и поддержать. Екатерина любила его глубокий природный русский ум, когда он, схватив на лету мысль, мгновенно улавливал суть дела. Ему не надо было повторять ее дважды. Нет, такого ума, видимо, ей более не встретить! Как ей расстаться с таким человеком? Хватит ли у нее сил прервать их отношения?

Что токмо Екатерина не любила в нем! Любила даже его вспыльчивый, но весьма отходчивый характер. Его необузданность и страстность, его веселый нрав. Там, где находился он, были и радость, и веселье, и русская бесшабашность. Гордилась она его геркулесовой силой. Григорий любил кулачные бои, состязания в беге и борьбе, где всегда выигрывал. Любил ходить на медведя один на один. А что ему, обладателю медвежьей силы?

Казалось, где его недостатки? Всего-то – ветреность, неверность, отсутствие хватки государственного человека и дипломатичности. Можно было бы все и простить – но токмо не измены, творимые им с завидным постоянством. Тем паче – открытые измены, когда у него на стороне родятся дети.

К тому же, она устала за последние два года от бесконечных его долговременных отъездов на охоту, от холодности фаворита, кою она, любя его, всякий раз старалась растопить. Когда с тобой спят в одной постели первые молодые красавицы Петербурга, вестимо, охладеешь рядом с полнеющей, немолодой женщиной, пусть и государыней. Но разве она не родила ему сына, распрощавшись со своей осиной талией? И в талии ли дело? Екатерина Алексеевна не могла и подумать, что окромя всей его разгульной жизни, граф Орлов позволил себе совершенно серьезно увлечься своей двоюродной сестрой красавицей Екатериной Николаевной Зиновьевой, посему отношения с императрицей начали его тяготить.

Обида душила Екатерину, слезы не высыхали на ночной подушке. Колико обид она с ним перетерпела! Паки вспомнилось, как она уговорила Муравьева не поднимать скандал после того, как тот застал свою жену с графом Орловым. Много обид! Последняя из них: оскорбительная поспешность, с коей он уехал от нее в Румынию на переговоры, едва попрощавшись. Нет, граф Орлов Григорий не достоин ее милости. Узнав о провале Григория Орлова на переговорах в Фолькшанах, она утвердилась в своем решении.

После бессонных ночей и долгих подобных размышлений, Екатерина решила оглянуться вокруг себя, поискать нового претендента, способного занять место Орлова. Долго ей оглядываться не пришлось: однажды выйдя из своих покоев, она наткнулась взглядом на красавца-гвардейца, державшего караул у ее дверей. Им оказался князь Александр Семенович Васильчиков, принадлежавший, как выяснилось, к известному дворянскому роду. Весной и летом семьдесят второго года Васильчиков часто бывал в караулах в Царском Селе. Она не знала, что позаботился об оном новом фаворите не кто иной, как ее первый помощник из Иностранной коллегии. Токмо уехал Орлов, как большой знаток человеческих душ, Никита Иванович Панин, ненавидевший любимца императрицы по многим причинам, озаботился представить ей своего протеже. Панин давно понял, что императрица затаила обиду на Григория Орлова, и надобно было срочно найти молодого гвардейца, который мог бы понравиться императрице.

К большому своему удивлению, вскоре после первого знакомства с государыней Васильчиков получил золотую табакерку «за содержание караулов». Оному случаю ни он, ни придворные не придали никакого значения. Никто так и не понял, как смог сей князь проникнуть в спальню императрицы, однако довольно скоро царедворцы заметили, что настроение императрицы заметно поднимается при виде Васильчикова, что она спешит заговорить с ним к вящему неудовольствию друзей и родных Орлова. Прошло совсем немного времени, как все убедились, что он – новый фаворит императрицы, особливо после того, как был пожалован камер-юнкером и во дворце занял комнаты, в коих жил Григорий Орлов. Из опасения внезапного возвращения бывшего фаворита Екатерина приказала поставить караул к дверям его покоев. Лакеи и горничные императрицы невзлюбили Васильчикова, ибо считали, будто он не шел ни в какое сравнение с великолепным Григорием Орловым.

Весьма скоро до штаба армии Петра Румянцева дошли слухи о князе Васильчикове. Иван Орлов известил брата письмом о необратимых для него событиях во дворце Ея Величества императрицы Екатерины. Григорий помчался в столицу без разрешения императрицы покинуть место своего назначения, надеясь скорым появлением изменить положение в свою пользу. Узнав, что Григорий Орлов едет в Петербург, Екатерина пришла в крайний гнев, понеже, окромя того, что он не дождался следующих переговоров, он дал повод всему миру заинтересоваться причиной сего безрассудного поведения.

Надеждам Орлова не суждено было исполниться, понеже по выезду из Москвы его встретил царский фельдъегерь и передал личное послание императрицы, которая настоятельно требовала остановиться ему в Гатчине, в собственном дворце. Она указывала на невозможность ему въехать в столицу из-за действующего карантина, поскольку он ехал с территории, где все еще разгуливала чума. Прямому приказу императрицы он не подчиниться не мог и отправился в свое поместье.

Иностранные послы не замедлили выяснить суть сего поступка и некоторое время пребывали в растерянности, понеже полагали Орлова фаворитом Екатерины на всю жизнь. Они привыкли балансировать между Паниными и Орловыми, и с появлением князя Васильчикова им надобно было заново строить отношения с новым фаворитом.

* * *

Гатчина, подаренная Григорию Орлову Екатериной семь лет назад, преобразилась необычайно. Зодчий Антонио Ринальди выстроил новый огромный дворец и разбил вокруг великолепный английский парк, занимавший площадь более шести ста десятин. Многочисленные острова на реке Ижоре соединялись ажурными мостами. В парке размещались красивые павильоны и террасы, флигель и гроты. Сам же великолепный хозяин дворца являл собой достойное его украшением. Собственно, Григорий Орлов мог украсить любое место, где бы он не находился!

К сожалению, не успев прибыть в свое поместье, граф заболел. Императрица отправила к нему своего доктора Крузе. Тем не менее, выздоравливая в своем роскошном Гатчинском дворце, Орлов принимал посланцев от императрицы, предлагавшей ему отставку с сохранением пожизненной пенсии в полтора миллиона рублев в год с тем, дабы он поселится вдали от двора. Григорий Орлов не соглашался. Его посредником в переговорах с Екатериной стал старший из братьев Орловых – Иван, коего Екатерина Алексеевна весьма уважала.

В конце концов, сошлись на том, что окромя пенсии Орлов получит единовременное пособие в миллион рублев на покупку дома и разрешение жить в любом из подмосковных дворцов. Ему было подарено еще десять тысяч крестьян, огромный серебряный сервиз французской работы и еще недостроенный Мраморный дворец на Неве, у Троицкой пристани. Императрица Екатерина, желая показать, как, несмотря ни на что, она к нему благорасположена, подписала высочайший рескрипт об утверждении Григория Григорьевича Орлова в княжеском достоинстве, кой, по ее ходатайству, был получен еще девять лет назад, но не был вручен фавориту из политических соображений.

Получив все, чего он добивался, теперь уже с титулом, Светлейший князь Орлов продолжал беспокоить Екатерину письмами, посылая к ней своих братьев. Иван Григорьевич Орлов, паки поддавшись настойчивым уговорам брата, собрался ехать на аудиенцию к императрице, предупредив его, что делает сие в последний раз.

Свежая и легкая в движениях, с обычным своим притягательным взглядом, императрица встретила его ласково, как всегда. Она немного изменила прическу, приспустив волосы на виски так, что лицо казалось помолодевшим лет на десять. К тому же Екатерина Алексеевна заметно похудела – видимо, от переживаний. Пригласив графа разместиться напротив, она устроилась в своем кресле у стола.

После нескольких незначительных и обязательных приветственных слов, императрица сразу же перешла к делу.

– Вы пожаловали, граф Иван Григорьевич, полагаю, касательно Григория Григорьевича. Однако, все, что я могла сказать по оному поводу, я уже сказала.

– Ваше Величество, он просит токмо одной аудиенции. Прошу вас, не откажите!

Екатерина сжала губы, спросила с раздражением:

– И о чем он будет говорить? Паки раскаиваться? Однако всем известно, что после драки кулаками не машут.

– Он… – начал было граф Иван.

Но Екатерина его прервала.

– Иван Григорьевич, – сухо говорила она графу Орлову, – передайте своему брату, что я устала терпеть унижения, постоянно получая доносы о его бесконечных любовных похождениях.

Она красноречиво посмотрела на графа Ивана. Тот молча отвел глаза, по скулам ходили злые желваки. Императрица продолжила:

– Пора мне вспомнить не об императорской, – она сдержала дыхание, придержав рукой колышущуюся от волнения грудь, – пора вспомнить о женской моей гордости. Согласитесь, Иван Григорьевич, я и так долго его терпела. Но, у всякого терпения есть конец. Знаете, как бывает: в милом нет постылого, а в постылом нет милого.

– Я паки поговорю с ним, – с трудом сглотнув, проговорил граф Орлов.

Екатерина, словно не слыша его, продолжала все напористей:

– Он, вестимо, хорош: и красавец, и герой, и все тому подобное, но он мне таков не надобен, коли не я царица его сердца! Он думал, что будет играть с огнем и не обожжется? Ужели вы полагаете, будто так возможно? – Екатерина выразительно посмотрела на графа. – Я более не желаю строить замок на песке! Так, стало быть, ему и передайте.

– Ваше Величество, Екатерина Алексеевна, государыня! Знаю я, что вы – единая царица сердца его. А все остальное лишь забавы во хмелю.

На глаза Екатерины навернулись слезы. Она отвернулась.

– Иван Григорьевич, я все сказала.

Она нервно позвонила. Вошла статс-дама Прасковья Брюс, поклонилась.

– Прикажите статс-секретарю Козьмину принести бумагу и печать.

Брюс вышла.

Екатерина обернулась к князю и ровным голосом сообщила:

– Теперь же я издаю приказ более ему не появляться при дворе.

Вошел секретарь. Подписывая документ, Екатерина мельком взглянула на графа. Лицо его побледнело, он нервно что-то мял в руке. Екатерина пожалела его – понимала, что он не причем во всей оной истории с младшим братом. В момент передачи секретарем ему бумаги, стойко глядя ему в глаза, императрица молвила с печалью в голосе:

– Я никогда не забуду, чем я обязана перед всем вашим родом, Иван Григорьевич. При всем моем уважении лично к вам, заслугам передо мной и отечеством остальных ваших братьев, я отдаляю от двора всех Орловых на год. Но вашу просьбу дать Григорию Григорьевичу последнюю аудиенцию я исполню. Прощайте!

Сильно побледнев, Иван Орлов, пораженный услышанным вердиктом, сумел взять себя в руки. Твердым шагом он подошел, поцеловал руку и, отступив на три шага и повернувшись кругом, быстро вышел вон.

Екатерина, в последнюю минуту затаившая дыхание, наконец с облегчением выдохнула. Опустившись в кресло, облокотившись на руку, она просидела так долгое время.

Все подобные посольства Орловых настолько удручали Екатерину, что она некоторое время не могла сосредоточиться и нормально работать. Дело дошло до того, что она не принимала никого, даже отказывала министрам, являющимся к ней с докладами.

Впрочем, так продолжалось недолго. Усилием воли императрица Екатерина вернула себя к делам и снова предстала перед всеми неотразимой императрицей, не упускающей из виду ни одного важного дела.

Все как будто успокоилось и вернулось в прежнюю колею, как вдруг вечером накануне Рождества в Петербург нежданно пожаловал Светлейший князь Григорий Григорьевич Орлов. Он остановился у брата Ивана и уже на следующий день, в самом своем блестящем виде, был принят Екатериной.

Когда все вышли из комнаты, Орлов бросился Екатерине в ноги. Она молча подождала, пока он выскажет все свои мольбы и просьбы о прощении, после чего холодно приказала ему встать.

Орлов поднял разгоряченное лицо, взглянул на нее и не узнал: в ее взгляде не было более любящего сострадания, к коему он так привык за столько лет, а было лишь желание скорее закончить сию сцену. Он встал, отвел глаза.

– Ваша Светлость, Григорий Григорьевич, с некоторых пор я не могу вас любить. Слава Богу, на вас свет клином не сошелся. Нет ценности супротив любви, но вы привыкли охотится на чужих дачах. Посему, прошу более не беспокоить меня по оному поводу.

Произнесла она сии слова безразличным голосом, но глаза, готовые заплакать, выдавали ее.

Глухо кашлянув и сглотнув, Орлов опустил голову.

– Вестимо, не любишь… Стало быть, князь Васильчиков теперь волнует тебя, – сказал он первое, что пришло в голову – и не обрадовался своим словам.

Екатерина вся вспыхнула.

– Что? – почти крикнула она. – И вы смеете мне, императрице, коей изменяли колико раз, вы смеете что-то говорить касательно князя Васильчикова! Представьте себе, он меня обожает, ни на кого, кроме меня не смотрит и не посмотрит никогда. Представьте себе, на него можно полагаться и, коли я надумаю послать его на переговоры с турками, поверьте, он их проведет не иначе, как с успехом – понеже будет думать токмо обо мне и отечестве.

Граф Орлов сразу потерял свой блеск и великолепие: поникнув головой, он изредка ее поднимал, дабы не выглядеть уж совсем юнцом пред нею. Окромя того, он понял, что более не может обращаться к ней на «ты».

Екатерина сверкнула глазами. Разъяренная, с побледневшим лицом, она расхаживала около князя, сцепив руки и бросая на него презрительные взгляды.

– Как могли вы допустить не подписание договора с турками! Где был ваш ум и дипломатичность, хотелось бы мне понять? Вам не надобно было, подобно брату-герою, Алексею, уничтожать целый флот, а надобно было лишь вежливо говорить с противником, с государственными людьми!

Орлов никогда не видел Екатерину в такой ярости.

– Тебя… – начал было Григорий, но тут же исправился: – Вас там, в Фокшанах, не было, вы не знаете, как турки нагло там себя вели, – токмо и смог сказать Орлов пресекающимся голосом.

Екатерина не слышала его. Она ходила вокруг стола, разворачивая и заворачивая рукава бархатного платья цвета бордо, надетого специально для бывшего фаворита.

– Доселе вы не знаете, что терпение – горько, но плод его сладок? Что за игры в неудовольствие предложениями со стороны поверженного врага вы изволили затеять? Откуда у вас столько надменности? Почему хвалили прусского дипломата Цегелина, но не хвалили вас и австрияка Ту гута? Где были ваш разум, ваши помыслы о пользе России? Про таковых, как вы, сказывают: пошел по шерсть – вернулся сам стриженым!

Григорий Орлов токмо и успевал, что молча поворачиваться в ее сторону виновато склоненным лицом. Наконец Екатерина остановилась, разжала сцепленные пальцы. Сказала с трудом сдерживаемым гневом:

– Не ожидала я от вас, князь Орлов, такого отношения к делам государственной важности. Видит Бог, что может быть большей важности ныне для России, нежели заключение мирного договора с Портой? Нам нужен мирный договор! Кого теперь послать туда, дабы исправить положение? Кого? – Императрица резко обернулась к Орлову. – Особливо теперь, когда время упущено, и каждый день на вес золота? Кровь наших солдат, Григорий Григорьевич – не вода!

Орлов открыл было рот, но императрица продолжала:

– Дурно работаете, князь! Никакого от вас толку! Отчего же все вопросы должна решать токмо я? Видит Бог, я прикладываю старание и решаю их по мере поступления. Теперь, ко всему прочему, на мою голову явление оной фальшивой мнимой дочери императрицы Елизаветы, княжны Таракановой, обретающейся в Италии!

– Дочери Елизаветы княжны Таракановой? В Италии?

Екатерина, занятая своими мыслями, паки не обратила внимания на его слова, она в раздражении ходила по комнате, все так же закатывая и раскатывая широкие кружевные рукава и продолжая выговаривать бывшему фавориту:

– Когда вы, Орловы, и ваши помощники наведете порядок в нашем государстве? Один граф Алексей радеет за отечество! Один он! Что вы смотрите пустыми глазами? Я не чувствую в вас интереса ко всем оным бедам.

Князь поднял дерзкие глаза, но сказал мягко:

– Простите, государыня-матушка, вы правы, я дал маху. Верьте мне, однако, все будет исправлено. Когда таковое было, чтоб я вовремя вам не помог?

Екатерина посмотрела на него убийственным взглядом. Григорий опустил голову, добавил виновато:

– Окромя последнего разу. Согласен – дал там маху.

Екатерина нервно передернула плечами и, внезапно успокоившись, села в свое кресло, указала глазами на кресло, стоявшее напротив.

– Ну, и кого мне послать на новые переговоры в румынский Бухарест? – спросила она ровным голосом.

Боясь промедленья, граф быстро ответил:

– Думаю, справятся с оным делом или Разумовский, или Панин, или… Обресков.

Императрица, раздумывая, забарабанила пальцами по столику, прилегающему к креслу.

– А с Таракановой, – увереннее продолжил князь Орлов, – сумеет легко разобраться мой брат Алексей. Сами знаете, при его желании ни одна женщина перед ним не устоит.

– Да, тут не спорю, вы с ним одним миром мазаны.

Она помолчала.

– Однако, – сказала она, – предложения твои стоит рассмотреть. Тем более, что в Ливорно сейчас стоит эскадра нашего адмирала Самуила Грейга.

– Вот с ним, – подхватил ее мысль князь, – Алешка и привезет Тараканову!

– Тогда-то мы и послушаем, откуда у нашей бывшей императрицы Елизаветы столько дочерей взялось.

Орлов посмотрел с изумлением.

– Так Тараканова не одна?

Екатерина нервно отвернула лицо.

– На нынешний день их две.

– Две? Кто ж они?

– Не более двух недель назад добилась у меня приема одна монахиня. Сказалась дочерью Елизаветы. Но она ни на что не претендует.

Орлов помолчал, переваривая новость.

– И где ж она нынче?

Государыня нехотя ответила:

– Попросилась в обитель, я ей разрешила. Архимандрит Платон позаботится о ней.

Орлов не рискнул спросить – что за обитель, где теперь обретается мнимая или настоящая дочь императрицы, ушедшей в мир иной десять с лишком лет назад.

– Колико же ей лет?

– Не спросила. Лет тридцать.

– Похожа на родителей?

Екатерина пожала плечами.

– Не знаю. Лицо благообразное. Худа, хороша собой, но зело бледна.

– Звать-то как?

Екатерина обожгла его взглядом, отвернулась.

– Ну зачем вам все сие? – спросила она устало. – Теперь она инокиня Досифея. Вы лучше займитесь своим братом. Пусть отработает ваш проступок, не то не жить ему в Нескучном дворце. Как приехал сей весной, жил там, как император. Война идет, а у него три недели беспрерывные балы, рауты, обеды всем на зависть. Не пора ли ему жениться, остепениться?

Императрица теперь старалась не выказывать своего гнева, но получалось у нее сие с большим трудом.

Князь Григорий Григорьевич не знал, как себя повести, дабы успокоить ее. Видел, что все Орловы ей теперь поперек горла. Сказал торопливо:

– Ваше Величество, ну все, все! Слово чести! Я более не позволю себе таковой выходки. Поручение ваше с фальшивой Таракановой Алексей выполнит в лучшем виде. Увидите!

– Свежо предание, да верится с трудом! – язвительно заметила Екатерина, не глядя в его сторону, и замолчала.

Молчал и Григорий, не зная, что и сказать.

– Кстати, – сказал он грустным голосом, – наш сын-путешественник прислал из Лейпцига очередное письмо камергеру Василию Шкурину.

– То ведаю, – отозвалась она неохотно. – Письмо писали сыновья Василия Григорьевича, наш Алексей учинил лишь короткую приписку.

Екатерина Алексеевна потянулась к массивной шкатулке, стоящей на столе. Вынула последний портрет десятилетнего сына, подала посмотреть Григорию Григорьевичу. Орлов подошел, взял портрет. Глаза императрицы смотрели мимо него. Она думала о другом сыне, о Павле. Слишком много тот стал себе позволять. Не пора ли его оженить?

Императрица встала. Поднялся и князь Орлов.

Выпроводив Григория, она тут же, по совету князя Григория, написала письмо Алексею Орлову, в коем попросила его возглавить операцию по поимке самозванки Таракановой. Позвонив в колокольчик, она приказала статс-секретарю пригласить камергера Василия Шкурина. Сама встала встретить его у дверей. Он появился немедленно, весь внимание. С ним, единственным из камергеров, она говорила на «ты».

– Друг мой Василий Григорьевич, – сказала она, протягивая руку для поцелуя, – знаю я, как ты предан мне, и ты ведаешь, как я безмерно ценю твою дружбу. Нынче ты можешь доказать ее в очередной раз.

Василий Шкурин весь подобрался, кивнул головой, склонился в поклоне.

– Рад служить вам, государыня Екатерина Алексеевна!

Императрица жестом пригласила его к столу.

– Присаживайся, Василий Григорьевич, разговор будет важным. – Екатерина подошла к столу с бумагами и тоже села. Перебрала несколько исписанных листов и, выбрав один, сказала с раздражением:

– Се очередная депеша от нашего посланника из Италии о некоей княжне Таракановой, представляющей себя как дщерь покойной императрицы Елизаветы.

Шкурин пробежал глазами по письму, затем перечитал его.

Екатерина вновь зашуршала бумагами.

– А вот тебе письмо для графа Алексея Орлова. Ты должон его в великой тайне, во что бы то ни стало, доставить в Италию, в руки оного графа. Здесь рекомендации, как ему действовать, дабы доставить сию девицу из Ливорно в Петербург. Ты должон будешь оставаться там в его распоряжении, пока дело не будет сделано. Вот тебе грамота для господина Самуила Грейга, капитана корабля, на коем вы, выполнив задание, вернетесь домой. Ты понял меня, Василий Григорьевич?

– Будет сделано с точностью, государыня-матушка.

Шкурин поднялся, сделал глубокий поклон.

Вынув из шкатулки бархатный мешочек, Екатерина передала его камергеру.

– Здесь достаточно денег, дабы ты ни в чем не нуждался в дороге.

Императрица встала, обняла его, под руку повела к двери.

– Спасибо, добрый мой друг. Нынче же вечером тебе надлежит ехать. Письмо передай лично в руки, токмо ему и никому другому.

В дверях она еще раз обняла его.

– Ну, с Богом! Чаю, свидимся через месяц.

Дежурная кавалергардская стража закрыла за ним дверь, а Екатерина прошла в свою спальню. Села перед зеркалом в золоченной овальной раме. На нее смотрело озабоченное, встревоженное и подурневшее лицо. Екатерина приблизила лицо к зеркалу. «Конечно, не спала полночи, отсюда и круги под глазами. Надобно приложить чайный отвар. Когда токмо прекратятся все сии напасти: то турки, то поляки, то Орлов, то Тараканова, – подумала она с отчаянием. – Когда же наступит покой? – Екатерина била по краю стола прямыми пальцами ладони – сие означало, что она принимает важное решение. – Все! Надо прощаться с Гришей на век, хватит!» – твердо решила она, отвернув от зеркала лицо, мокрое от слез.

* * *

После аудиенции с императрицей князь Орлов появлялся во дворце ежедневно, но все заметили, что хотя Орлов был весел, непринужден, любезен и обходителен со всеми, включая и Васильчикова, государыня Екатерина на людях его совершенно не замечала. Князь Васильчиков продолжал пользоваться благосклонностью Ея Величества и не отходил от нее ни на минуту. Однако никто не верил, что звезда князя Григория Григорьевича Орлова может закатиться. Все иностранные послы поспешили нанести ему визиты.

Подошли новогодние праздники, и Орлов, получив годовой отпуск, уехал на отдых в Ревель, где намеревался провести всю зиму, но появился в Петербурге через два месяца, ибо не мог он забыть свою прежнюю жизнь, в коей была сама несравненная Екатерина. Он клял себя за свою беспорядочную жизнь, за неумение отделить главное от второстепенного, неумение ценить то, что имел – даже бесценную, искреннюю любовь самой императрицы. Да, он такой человек: не может он пройти мимо прекрасных женщин. Но ведь и ее любил!

Орлов понимал, что опала со стороны Екатерины вполне заслужена, и с ней теперь надобно будет жить. Но в душе его все-таки теплилась надежда – не выдержит Екатерина, вернется к нему, ведь она так его любила! Что такое Васильчиков, в конце концов, в сравнении с ним, прожившим с ней бок о бок десять лет, от коего она имеет сына? «Да-а, – думал он в отчаянье, – чужую беду руками разведу, а к своей и ума не приложу».

В мае семьдесят третьего года на его имя поступил Высочайший указ, в коем говорилось: «Ея Императорское Величество к удовольствию своему видя, что генерал-фельдцейхмейстера графа Орлова состояние здоровья поправилось, и желая всегда к пользе Империи употребить его природные отменные дарования, ревность и усердие к Ея Императорскому Величеству и отечеству, именным Своим Высочайшим Указом, данным ему, генерал – фельдцейхмейстеру, объявить изволила, что Ея Императорского Величества желание есть, чтобы он, господин генерал-фельдцейхмейстер и кавалер вступил паки в отправление дел, Ея Императорским Величеством порученных».

Все-таки не выдержала душа Екатерины. Выбросить окончательно его из своей жизни она еще была не готова!

Орлов возвратился ко всем своим обязанностям, окромя одной – обязанности полюбовника. И все же казалось, будто фортуна снова повернулась к нему лицом.

* * *

В период отдаления Орловых Екатерина Алексеевна работала паче, чем всегда, дабы забыться в трудах праведных. Более того, она проводила много времени с сыном Павлом Петровичем. Все видели их часто вместе – на приемах и на обедах, в Эрмитаже и наедине. Екатерине надобно было во что бы то ни стало поставить на место клан Орловых, а оное оказалось совсем непросто. Половина Петербурга и Москвы знали и любили их: друзья, приятели, товарищи, сослуживцы, кумовья, кузены, множество родственников. У нее, императрицы, не было родных, окромя сына; стало быть, пусть видят, что она все-таки не одна. Есть еще настоящий Романов, против коего руку не поднимешь. Павел Петрович, зная нелюбовь к себе матери, был пуще других удивлен ее изменившимся отношением. Екатерина корила себя за малое внимание к наследнику, но и, по сути дела, ничего с сим поделать не имела возможности. Мало того, что он был отнят у нее с первых минут его рождения, так, что дитя росло без нее, став к семи годам вполне сметливым мальчиком. Двенадцать лет назад, узнав, что его отец убит, он во всеуслышание расспрашивал, кто же его убил и почему трон, принадлежащий по праву ему, принадлежит его матери, и добавлял, что когда он вырастет, никто не уйдет от ответа. Наивный мальчик думал, что его слова не дойдут до императрицы, но она отнюдь не относилась к тем, кто пропускал подобные речи мимо ушей. Екатерина говорила с ним, объяснила, как могла, смерть его отца, но видела недоверчивый взгляд наследника. Кто-то наущал его, у кого-то были свои планы на него. Вестимо, Орловы тоже не любили будущего императора, ведь хорошо известно, что устами ребенка глаголет истина, а они замешены в событиях, связанных с гибелью отца цесаревича. Павел не стоял на месте: рос, рос и вырос в довольно обычного на вид большеглазого и большеротого, небольшого роста юношу девятнадцати лет. Кто его знает, как он себя соизволит повести далее?

Екатерина барабанила по столу своими точеными пальцами, таинственным приглушенным алым цветом мерцал перстень с огромным рубином. Сосредоточенные задумчивые глаза монархини наблюдали цветовые оттенки мерцающего камня, и в то же время выражали нетерпение в решении серьезной задачи. Последнее время не давали покоя мысли о повзрослевшем и уже совершеннолетнем сыне, законном претенденте на престол. Сомнений не было, что коли не он сам, то всевозможные доброхоты нашептывали ему на ухо, что мать узурпировала его трон, и что с оным надобно ему что-то делать.

Встав, императрица беспокойно прошлась по кабинету, размышляя, какие учинить способы как-то отвлечь Павла от ненужных мыслей и намерений. Зная своего нервного, вспыльчивого и обидчивого сына, она думала о том, что женитьба, пожалуй, самый действенный способ направить его мысли на житейские, семейные проблемы. К тому же решился бы вопрос с продолжателем императорского рода Романовых. Екатерина подняла глаза, как бы обращаясь к самому Господу Богу: ежели Всевышний любит ее, то первым родится мальчик. И она заберет младенца к себе, как когда-то забрала государыня Елизавета Павла. Сама воспитает. Воспитает будущего настоящего императора. Павел – ее сын, но не по душе и не по сердцу он ей. Он не ее воспитанник. Не такого сына она хотела себе.

Екатерина Алексеевна хорошо понимала, что она больше привязана к младшему сыну, Алексею. Ни в чем не повинный ее ребенок рос на чужих руках, совершенно в других, отнюдь не царских условиях, которые достались старшему – Павлу, хотя имел ровный характер, был умен, здоров и хорош собой. Сие чувство любви ко второму сыну, как понимала она, проявилось, понеже она видела его первые два года гораздо чаще, чем Павла. Она ездила к нему в ночное время вместе с Григорием в обычной карете, как токмо изыскивалось свободное время. К десятилетию Алексея пора было подумать о собственности для сына, и императрица решила приобрести для него земельные угодья в Тульской губернии, Бобринской волости. Присмотрев земли возле села Бобрихи, Екатерина приказала построить дворец и к нему дороги, которые и были возведены через год. Екатерина и Григорий хорошо запомнили, что ее гардеробмейстер Шкурин тайно вынес из ее спальни новорожденного Алексея, закутанного в бобровую шубу отца. Сие совпадение показалось им знаковым и по исполнении ему в нынешнем году двенадцати лет, они дали сыну фамилию Бобринский.

Екатерина глубоко вздохнула, провела рукой по лицу, отгоняя нагромождение мыслей.

Сев за секретер, она взяла перо, обмакнула в серебряную чернильницу и принялась писать скорым почерком. Но мысли о необходимости начать поиски достойной невесты для Павла не оставляли ее. Она резко позвонила в золотой колокольчик. Появился дежурный кабинет-секретарь, Козицкий.

– Григорий Васильевич, пригласите ко мне посла Пруссии господина Ассенбурга, раз уж он еще здесь. Отбывает на следующей неделе. Пусть прибудет завтра к восьми утра.

– Слушаюсь, государыня. Будет исполнено. Что сказать послу?

– Ничего, Григорий Васильевич. Я сама здесь все ему и скажу, конфиденциально, стало быть, – сказала с улыбкой Екатерина, поднимаясь из-за секретера. – Кроме того, пригласите к обеду Великого Князя.

Поклонившись, Козицкий вышел из кабинета.

Екатерина паки медленно прошлась по комнате, поправляя волосы и раздумывая над своим новым планом. Через несколько минут, мысленно взвесив все возможные «про» и «контра», связанные с поиском невесты и женитьбой Павла, она решительно направилась в свои внутренние покои.

Перед сном Екатерина думала о своем незаменимом Шкурине, который вот-вот должон уже добраться до Италии и вручить бумаги о поимке княжны Таракановой Алексею Орлову. Она с улыбкой вспоминала, как на третий день своего царствования пожаловала ему имение и тысячу крестьянских душ, произвела его в бригадиры и назначила гардеробмейстером. Как, узнав о сей милости, Шкурин бухнулся ей в ноги и чуть было не стал их целовать. С трудом удержала его от оного целования. Совсем недавно он «за особливую, долговременную при нас службу и отличную к нам верность» был пожалован в действительные камергеры. Теперь он в чине генерала. Что ж, заслужил за одиннадцать лет безукоризненной службы своей императрице! Пока нет никаких известий о том, как идут дела с сей самозваной княжной. Зато известно, какие разорения несет еще один лже-претендент на российский трон, донской казак, враль Емелька Пугачев.

* * *

Екатерина сидела в своем рабочем кабинете, одна, без статс-секретаря, в глубоком раздумье. Через несколько минут должон был пожаловать ее повзрослевший сын. Разговор сулил быть не из приятных. Она знала, что Панин Никита не мог открыто настраивать его против собственной матери, но, видимо, намекал, что с достижением совершеннолетия Павел имеет полное право занять трон. Другие, менее дипломатичные, вестимо, советовали ему потеснить мать с престола. Не потому ли у него всегда мрачноватый взгляд? Она понимала, что сын ее побаивается, понеже чувствовал: нет у его матери любви к нему, и что Панин ему за отца и за любящую мать. Действительно, к большому ее сожалению, не было у нее материнской любви, но она всегда старалась относиться к нему ровно и со вниманием.

В дверь постучали, высокие белые с позолотой створки беззвучно растворились. Вошла статс-дама Анна Протасова.

– Ваше Величество, Его Императорское Высочество Павел Петрович ожидает.

– Пусть войдет!

Цесаревич был пригожим молодым человеком, с открытым, честным взглядом под сдвинутыми бровями.

– Здравствуй, сын!

– Добрый день, Ваше Императорское Величество, государыня-матушка.

– Добрый, добрый… А что ж ты так насупил брови?

Павел, недовольный тем, что его уличили, ответил:

– Брови мои, Ваше Величество, всегда в таковом положении.

– Стало быть, мне показалось… Однако мне непонятно, отчего у тебя вечно недовольный вид. Возможно, я тебе что-нибудь задолжала? – задала провокационный вопрос Екатерина Алексеевна.

Павел растерянно втянул голову в плечи. Екатерина в несвойственной ей манере повысила голос:

– Я не знаю, чему и как учат тебя учителя, но знаю, что ежели бы я сидела на твоих занятиях, они бы показали всю свою лояльность к твоей матери-императрице. Потому я и не бываю на твоих уроках. Они, между тем, сказывают, что ты вполне прилежный ученик. Меня сие радует. Радует, что после меня сей огромной страной будет править разумный правитель. А править – дело ох какое нелегкое! Можешь мне поверить.

Павел стоял у окна, чуть склонив голову и опустив глаза. Екатерина, смиряя свой гнев, подошла к окну. Выглянула на площадь, и, скрестив руки, взглянула на сына. Тот стоял в той же позе. Худой и нескладный, одетый в светлый бархатный, с красивым кантом, камзол, он не вызывал в ней в последнее время ничего, кроме глухого раздражения. Императрица нервно прошла к своему креслу, остановилась и, опершись рукой о стол, продолжила:

– Али ты уже сейчас хотел бы сесть на престол? Али ты думаешь, будто он уже сейчас принадлежит тебе по праву? Ты ведь Романов, а мать твоя Ангальт-Цербстская, никакого отношения к России-матушке не имеет…

Павел беспомощно взглянул на мать, жестом рук показывая, что нет у его таковых мыслей. Ничего не сказав, он отвел вспыхнувшие гневом глаза.

– Тогда ты ошибаешься, – продолжала мать твердым назидательным тоном.

Она паки помолчала, оглядела сына с ног до головы, благо, глаза его были опущены долу.

– Не знаю, что тебе там нашептывают, но не думай, что я намеренно и насильно избавилась от твоего никчемного отца. Провидению было угодно, чтоб он ушел из жизни, – высказала она то, что давно мучало ее и что она давно желала поведать Павлу, дабы выяснить его отношение к ужасным событиям, связанными с гибелью его отца. Доселе прямого разговора на сей счет с сыном у нее не было. Не решалась.

Павел еще глубже втянул голову, Екатерина замолчала, судорожно сжав сплетенные пальцы рук.

– Я уверена, что царствовать ему все равно не пришлось бы и года. Не стали бы терпеть его выходки, противные русскому духу.

Она паки остановилась напротив Павла.

– И тебе даю совет на будущую твою жизнь: не стоит играть с огнем! Надо знать, а главное, любить свой народ! А что делал твой отец? Вырядил русскую армию в форму пруссаков, форму тех, кого бивали в честном бою русские солдаты. Презирал русскую армию, презирал православную веру. Отец твой притеснял церковь, не хотел знать русский язык, русские обычаи, оскорблял высокопоставленных лиц, офицеров. Кто, спрашивается, такое потерпит? Вот и результат…

Павел стоял, окаменевши, и не поднимал глаз.

– Никто не знает, – продолжала Екатерина, – где ты и я были бы, коли б не мое терпение и стойкость. Отправили бы нас в дальний монастырь в Сибирь, в лучшем случае. И чем бы все кончилось? Уже б забыли Романовых, были бы какие-нибудь Долгорукие или Шуваловы, или еще кто – но не мы с тобой.

Павел стрельнул глазами. Мать стояла спиной к нему. Он выпрямился. Государыня медленно повернулась к нему.

– Так что, дорогой мой сын, на мать зуб не точи. Не ходи вечно мрачный и скучный. Я встала на престол в тридцать три года, прежде того прожив здесь семнадцать лет. Так что поживи с мое. Твое время еще придет. Может, сумеешь сделать для твоего отечества поболее моего. Дай-то Бог! Что молчишь?

Павел вздрогнул, кажется, обрел способность говорить.

– Матушка-государыня, я не знаю, чем вызвал такой разнос. Нет и не было у меня помыслов, что коли я Романов, то должен непременно носить корону с ранних лет. Отнюдь. Я доподлинно глубоко почитающий и любящий вас сын.

В глазах его блеснули и тут же исчезли слезы.

Екатерина хотела обнять его, но не решилась: слишком давно она оного не делала.

– Я верю тебе, сын, – сказала она мягко, – беседа моя с тобой упреждающая. Ты взрослый, образованный человек. Знаю, что ты прочел половину библиотеки Корфа, что я тебе изволила подарить. Однако, вижу я, что наследник мой постоянно не в духе. Вокруг тебя разные непонятные люди. Один сей художник Василевский чего стоит. Он же масон! Как можно доверять людям, коих не принимает наша православная церковь? Я знаю, ты интересуешься историями о рыцарях, но сам-то ты, надеюсь, не масон?

– Нет, матушка, – поспешно открестился Великий князь.

– Не стоит тебе водиться с подобными беспокойными людьми, Павел Петрович! И тогда будет у тебя на душе легче. Кстати, – заспешила она поскорее выговорить то, что было ее главной целью, – возраст у тебя подошел, пора бы и жениться. Остепенишься, наладишь собственную семейную жизнь. Как ты на сие смотришь?

Цесаревич от неожиданности не знал, что и сказать. Екатерина, не давая ему подумать, настоятельно продолжила:

– Пригласим несколько немецких принцесс, будет тебе из кого выбрать.

Смущенный Великий князь, стоял, склонив голову, стесняясь посмотреть матери в лицо.

– Хорошо, матушка, как повелите! – молвил он наконец и, поклонившись, подошел к руке.

– Позвольте мне теперь удалиться, Ваше Величество, меня ждет князь Куракин.

Екатерина пытливо посмотрела на сына, тот с трудом выдержал взгляд.

– Иди, коли ждет. Паки будешь драться с Александром на рапирах?

– Нет, мы собираемся на конную прогулку.

– Правильно, подышите свежим воздухом, посмотрите на прекрасную природу. Осень – самое прекрасное время года!

– На мой вкус, наипрекраснейшее время года – весна, – сказал цесаревич.

Поклонившись, он, по-военному чеканя шаг, вышел.

– Весна такожде весьма хороша, – промолвила государыня, задумчиво глядя ему вслед. Подумала: «Нет, в самом деле, надо оженить его и как можно скорее».

* * *

Перебирая бумаги Елизаветы Петровны, Екатерина наткнулась на старую записку Олсуфьева о Елагине, в коей он доносил императрице о масонском членстве оного. Самый ранний ее сторонник, не предавший ее и Бестужева, сосланный за то в Казань, возвращенный в столицу Екатериной, щедро награжденный за верность, а ныне член дворцовой канцелярии и комиссии о вине и соли, вместо того, чтоб в поте лица заниматься государственными делами, находит время для какого-то масонства! Екатерине сие совсем не пришлось по душе.

Тут же вызвав к себе Олсуфьева, она учинила ему допрос с пристрастием.

– Весьма любопытно мне знать, – говорила она ему, – когда сей Елагин находит время заниматься своими обязанностями, коли он тут едва не первый масон Санкт-Петербурга?

– Не знаю, государыня-матушка Екатерина Алексеевна! Один Бог ведает, откуда у него столько сил берется.

Екатерина пытливо посмотрела на статс-секретаря. Может статься, он чего-то недоговаривает?

С одной стороны, государыня была довольна плодотворной деятельностью Елагина, особливо той, что связана с управлением Императорских театров России. Здесь к нему трудно было придраться.

– А как вам, Адам Васильевич, наш Елагин как управитель театров?

Олсуфьев несколько многозначительно заметил:

– Как директор оных он хорош: под его руководством в следующем году будет учрежден русский публичный театр. Помощник Бибикова сказывал, будто они планируют открыть скоро театральное училище. Командирован за границу набирать французскую труппу актер Дмитревский, чтоб заложить Большой театр в Коломне. Его помощник Фонвизин такожде всюду успевает.

– И, несмотря на необыкновенную роскошь постановок, финансовая часть театра перфектно хороша? – спросила не без иронии императрица.

– По его словам, она приведена в блестящее состояние, но ведь никто его хозяйство не проверял, Ваше Величество, не так просто оное и учинить.

– А вот следует учинить, – сказала Екатерина довольно жестко. Она помолчала. – Говорите, он принадлежит русскому масонству с ранних лет и уже, стало быть, первый в стране имеет звание Великого мастера. Что подразумевается под сим званием?

– Об оном никто толком не знает, Ваше Величество. Ведаю, что существует ложи английской, французской, шведской, еще каких-то систем.

– Английский, французский, шведский! Он же славянофил, любит говорить и писать на старославянском… Ничего не понимаю. Откуда он заимствовал идеи масонов?

– Сказывают, у него есть некий наставник в масонской премудрости, розенкрейцер – некий Эли, в знании языка еврейского и каббалы, в теософии, в физике и химии превосходный.

– Розенкрейцер? Что сие означает? Я слышала, в свои ряды масоны не всех берут… какие-то ритуалы надобно проходить…

– Изведал я, дабы вступить туда, надобно пройти, как они называют, «Пути», или «мытарства».

– Господи Боже мой! И что сие такое?

Олсуфьев, одернув свой камзол, приободрившись, поведал отчего-то вполголоса:

– Новопоступающего во время приема подвергают устрашающим эффектам в виде брата в «окровавленной срачице», устремленных против него шпаг, смешения крови… с кровию братиев ихних.

– Боже праведный! – воскликнула обескураженная императрица. – Такие глупости себе позволяют?

Подумав с минуту, она паки обратилась к Олсуфьеву:

– Я попрошу вас, Адам Васильевич, к завтрему подготовить мне репорт касательно Ивана Перфильевича, а такожде и других ему подобных масонов. Подробный тайный репорт. Чаю, вы поняли меня, Адам Васильевич?

Олсуфьев, глубоко склонившись, ответствовал:

– Будет сделано в точности, Ваше Императорское Величество.

На следующий день императрица была осведомлена, что совсем недавно Елагин стал провинциальным Великим Мастером и реорганизовал существовавшие к тому времени в России ложи в единую систему. Окромя самого Елагина, в возглавляемую им «Великую Провинциальную ложу» в Санкт-Петербурге входили граф Роман Воронцов, генерал-майор Алексей Щербачев, князь Иван Несвицкий… Весьма длинный список, в четыреста человек.

Под управлением Елагинской Великой ложи работало несколько лож:

1. Ложа «Муз» (мастер И. П. Елагин),

2. Ложа «Урании» (мастер В. И. Лукин),

3. Ложа «Беллоны» (И. В. Несвицкий),

4. Ложа «Астреи» (Я. Ф. Дубянский),

5. Ложа «Марса» (Яссы, мастер П. И. Мелиссино),

6. Ложа «Минервы» (барон Гартенберг),

7. Ложа «Скромности» (Санкт-Петербург),

8. Ложа «Клио» (Москва),

9. Ложа «Талии» (Москва-Полоцк),

10. Ложа «Равенства» (Москва-Петербург),

11. Ложа «Екатерины» (Архангельск),

12. Ложа «Трех подпор» (Архангельск),

13. Ложа «Эрато» (Петербург),

и ложа под управлением графа Воронцова во Владимире.

Первой и заглавной целью масонского ордена, согласно Елагину, было «сохранение и предание потомству некоторого важного таинства от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от коего таинства может быть судьба целого человеческого рода зависит, доколе Бог благоволит ко благу человечества открыть оное всему миру».

Екатерина раздраженно отложила записку. Чем оные государственные мужи занимаются?

Таковое попустительство в православной стране, где на каждом шагу церкви! Почитают ли они православие на самом деле? А ежели народ про оные выверты прознает? Неровен час, и выведает… Небось, не токмо дворяне члены сих лож, а в будущем и того паче, крестьяне ими станут. Что ж, они станут подчиняться масонам – али ей, их государыне?

Екатерина хорошо помнила, что Елагин с другом своим Сумароковым частые гости ее сына. Павел, когда сказал ей, что не масон, как-то сразу опустил глаза. А вдруг ее сын сам масон? Положительно, его надобно оженить! Ее посланник в Пруссии уже занимается переговорами насчет невест.

Неприятные мысли не давали ей покоя. Государыня положила заняться сим вопросом самым обстоятельным образом, отложив его ненадолго, понеже подгоняли более важные дела касательно женитьбы сына. Сие было из легких, потруднее – касательно Таракановой, а еще дело касательно беглого донского казака Емельки Пугачева, выдававшего себя за покойного Петра Третьего, собравшего вокруг себя разбойников и беднейшее крестьянство, громившего поместья дворян, убивая хозяев, и обещавшего всяческие льготы бедноте, ежели добудет престол и уничтожит «подлую» жену Екатерину, стало быть – ее, императрицу.

* * *

Противодействие французов, столетних союзников турок, выводило императрицу из всякого терпения. В свое время французский министр Шаузель учинял все возможное, дабы вовлечь Австрию в борьбу против России и сблизить ее с Турцией. Поелику, когда произошло падение Шаузеля в семидесятом году, Екатерина радовалась – но недолго. Его преемник Эгильон преследовал ту же политику, мешая России заключить с Турцией выгодный ей мир. Венский двор прекрасно понимал, что каждая победа русских над Портой усиливала влияние России в Польше. Австрийский король Иосиф Второй и прусский король Фридрих Второй во время встречи в Нейштадте два года назад советовались, как бы остановить экспансивные завоевательные амбиции императрицы Екатерины Второй. Фридрих говорил о несовместимости с интересами разных стран желание императрицы Екатерины сделать Крым независимым, приобрести один из островов архипелага и что, ежели так продолжится, то Порта начнет искать союза с Австрией. Екатерина, получая подобного рода сообщения, не обращала на них внимания, считая оное понятной завистью соседних королей. Интриги в оном направлении ее не трогали. Она требовала от своих посланников следовать своим целям и не отступать.

Императрица понимала Фридриха: по союзному договору он должен был выплачивать немалые деньги для поддержки ее войск во время военных операций, а победит ли Россия – сие для него был вопросом неопределенным. В семидесятом году брат Фридриха, Генрих, поехал к их сестре, королеве Швеции, Ульрике. Зная о свидании Иосифа с Фридрихом в Нейштадте, Екатерина подумала, что встреча с Генрихом могла бы оказаться полезной для нее и России. Тем более, что прусский король всеми силами удерживал Австрию от союза с Турцией: он боялся оказаться вовлеченным в войну с турками, так как состоял в союзе с Россией, коей по договору платил во время войны. Екатерина знала, что как женщина легко могла обаять любого, даже самого холодного человека, подобного принцу Генриху. Что ей и удалось. Генрих прибыл в конце декабря. Приняв его с подобающей пышностью, государыня Екатерина Алексеевна отметила, что принц весьма умен и учтив, но холоден, по ее мнению, как «крещенские морозы». Но сие было поначалу. Как раз незадолго до приезда Генриха, австрийцы отняли у поляков Ципрское графство, объявив, что оный клочок земли по праву принадлежит Австрии. Принц Генрих и императрица Екатерина не раз беседовали наедине о политике и событиях в мире и неожиданном приобретении польского Ципрского графства венским двором, кое давало возможность, как тонко и неоднократно в беседах с принцем указывала Екатерина, и другим странам озаботиться приобретением какой-нибудь части польской земли. Екатерина обращалась с принцем Генрихом крайне любезно, устраивала в честь него балы, поездки, маскерады, фейерверки. Отправила его императрица осмотреть и Первопрестольную, загодя написав главнокомандующему города, Петру Салтыкову, предупредив встретить принца Генриха как можно лучше, несмотря на то, что при первой встрече тот может показаться ему надменным и неприятным. Дескать, все оное – напускное, на самом деле прусский посланник добр и умен. Его везде сопровождал любезнейший и учтивейший умница, ровесник императрицы – генерал Александр Бибиков, коим принц остался весьма доволен. Государыня удостоила Генриха и его свиту орденами, богатыми подарками, наградами. Обаяние императрицы, ее остроумие, веселость, приветливость, обходительность покорили Генриха, и он «разморозился». К радости Екатерины, ее посыл касательно своей идеи о приобретении части польских земель он воспринял как раз так, как того и желала императрица.

После его возвращения, Фридрих, по рекомендации брата, поручил своему советнику графу Сольмсу вплотную заняться вопросом раздела и размеров приобретений в Польше. Петр Панин и Сольмс подробно обсудили проект Ленара – старый план раздела, представленный много лет назад. Хотя австрийская королева Мария-Терезия была паче настроена на идею раздела Турции, она все-таки приняла участие в разделе Польши, не желая упустить своего куска польской землицы.

Екатерину отнюдь не волновало уничтожение Польши, ей хотелось каким-нибудь образом узнать, существует ли хоть малая возможность овладеть всей Польшей, тем паче, что фактически она уже находилась в руках России. Она желала устроить все так, дабы соседние страны не помешали ей в оном. Императрица желала держать свои войска в некоторых крепостях страны, якобы на случай вторжения татар. Польская проблема обострилась тем, что поляки искали разнообразные пути и средства борьбы с Россией. «Княжна Тараканова» такожде была одной из тех возможностей, кою можно было использовать против нее: неслучайно в ее окружении оказались несколько поляков, которые считали, что их враги всегда будут токмо ссориться из-за польского «белого орла». Однако соседние «орлы» объединились и принялись вместе делить Речь Посполитую между собой. План раздела Польши придумали пруссаки много лет назад, однако опасения России усилить тем самым Пруссию и Австрию долго не позволяли ей вступить в сговор против Речи Посполитой.

Король Станислав Понятовский находился в самом что ни на есть плачевном положении и обращался за помощью ко всем, к кому мог, обещая отдать даже часть страны, токмо бы избавиться от насилия русских. Он много раз писал Екатерине, умолял пощадить его страну, но та оставалась непреклонна, оправдывая все своим долгом защищать православных диссидентов. Король намеревался отречься от престола, но на оное императрица такожде не соглашалась.

Наступило некое перемирие и казалось, что военное положение в Польше вот-вот должно прекратиться, но Францию не устраивало усиление России. Из Парижа прибыл полковник Дюмурье с отрядом французских солдат и офицеров, и вместе с конфедератами в апреле семьдесят первого они захватили Краков. Через несколько дней Суворов нанес им сокрушительный удар при Ландскроне. Правильно оценив обстановку, Суворов бросил в атаку на центр противника казаков и карабинеров. Дюмурье приказал егерям пропустить русскую кавалерию, дабы затем смять ее ударом польских гусар и улан, но не соразмерил свои силы. Казаки, сомкнувшись в грозную силу, смяли польскую пехоту и кавалерию. Конфедераты обратились в бегство, но поляки все-таки продолжали сопротивляться. В августе на сторону конфедератов перешел литовский гетман Михаил Казимир Огинский, за короткий срок объединивший разрозненные отряды повстанцев. Суворов прекрасно понимал, что промедление смерти подобно. Посему в середине сентября семьдесят первого года, имея в своем распоряжении около восьмисот солдат, Суворов атаковал четырехтысячную армию Огинского в местечке Столовичи и наголову разбил ее. Полностью надежды конфедератов провалились после того, как пятого апреля семьдесят второго года Александр Суворов взял последний оплот Конфедерации – Краковский замок.

За героизм, доблесть и отвагу императрица удостоила Александра Суворова орденом Святой Анны, Святого Георгия третьей степени и Святого Александра Невского. Императрица не жалела наград своим героям! Окромя того, благословила его на брак с дочерью генерал-аншефа князя Ивана Андреевича Прозоровского, Варварой, а такожде удовлетворила настойчивую просьбу генерал-майора Суворова отправиться на турецкий фронт.

Фридрих полагал, поскольку война с Турцией началась из-за польских смут, то Россия должна была искать себе вознаграждение в Польше. Соглашение трех великих держав оказалось насущной необходимостью, дабы избежать столкновения между ними по поводу русско-турецких дел. Екатерина не хотела чьего либо вмешательства в пожинание плодов победы над Турцией. Договор между Австрией, Пруссией и Россией состоялся. Раздел Польши произошел. В результате она потеряла около трети земель и населения. Победы России на суше и на море стали несчастьем для Польши, пусть Екатерине не удалось, как она мечтала, пока полностью сделать ее своей провинцией. Но она почитала сие делом времени. Приобретение же Белоруссии имело важное значение для России, понеже оно придавало действиям императрицы значение как поборнице за права русского православия.

За заслуги на переговорах по разделу Польши императрица наградила блестящего генерала и умнейшего дипломата Александра Ильича Бибикова, бывшего своего маршала в Комиссии по Уложению, орденом Святого Александра Невского и чином генерал-аншефа.

Двадцать пятого июля 1772 года Россия получила часть Речи Посполитой с населением более миллиона человек. К России отошли польская Ливония, белорусские города Полоцк, Витебск и часть Минского воеводства. Малая Польша отошла к Австрии, Пруссия овладела Великой Польшей и Гданьским районом. Фактически Речь Посполитая перестала существовать – ею правила императрица Екатерина через своего посла, кой, в свою очередь, давал указания польскому королю Станиславу-Августу.

После поражения и раздела Польши руководители Конфедерации бежали кто во Францию, кто в Германию. Десять тысяч пленных поляков были отправлены вглубь России. Больше половины из них находились в Казани. Однако пленные вожди конфедератов, граф Потоцкий и граф Пулавский, пользовались большими привилегиями.

Непросто оказалось решить все вопросы с Польшей одновременно с Турцией.

Посол Ея Величества государыни Екатерины Алексеевны, барон Ассенбург, рьяно отнесся к предложению императрицы найти достойную невесту для Великого князя. Особо подстегнуло его обещание получить в качестве вознаграждения участок землицы неподалеку от Царского Села. Он сразу предложил наиболее выгодных во всех отношениях претенденток. Ими оказались три дочери ландграфа Людвига Гессен-Дармштатдского и Амалии-Фредерики Вильгельмины-Луизы – восемнадцати, семнадцати и пятнадцати лет. Прусский король Фридрих Второй, по словам Ассенбурга, был просто счастлив в очередной раз породниться с Россией.

Посоветовавшись с Паниным и Разумовским, императрица Екатерина Алексеевна выслала за ними три фрегата. Командиром одного из них был статный красавец, сын князя Кирилла Григорьевича Разумовского, Андрей, который завязал самые дружеские отношения с средней сестрой, Вильгельминой. Окружающие заметили их взаимные чувства, и в Россию принцесса отправилась на другом корабле – а не как планировалось, на корабле Андрея Разумовского, лучшего друга наследника.

Пятнадцатого июня приехала в Россию ланд-графиня Дармштадтская с дочерями, из коих одна предназначалась в невесты великому князю Павлу. Екатерина поручила «гатчинскому помещику» Григорию Орлову встретить путешественниц и принять их в своем чрезвычайно роскошном доме. Еще до приезда ландграфини императрица в сопровождении одной токмо графини Прасковьи Брюс прибыла в Гатчину – в первый раз после разрыва.

Великий князь из трех сестер выбрал себе в невесты Вильгельмину, среднюю сестру.

При крещении, в августе семьдесят третьего года, принцессе Дармштадской было дано имя Наталья Алексеевна. На следующий день их обручили. Через полтора же месяца сыграли свадьбу с пиром на весь мир. Венчал их архиепископ Покровский и Рижский Иннокентий. Павел обожал ее, но жена относилась к нему с заметным холодным равнодушием. Свое сердце она успела отдать красавцу Андрею Разумовскому.

Вскоре после женитьбы Павла едва не разразился новый политический скандал, в коем оказались замешаны молодые супруги. Состоявший на русской службе уроженец герцогства Голштинского, принадлежавшего Павлу Петровичу, Каспар фон Сальдерн, стал развивать в разговорах с Великим князем заманчивую идею о том, что теперь, будучи совершеннолетним, он имеет такие же права на престол, как и его мать. К примеру, Павел Петрович может претендовать на совместное правление, по образцу Австрии, где мать и сын – Мария-Терезия и Иосиф – делили между собою власть. Причем жена Великого князя, Наталья Алексеевна, желала реализовать сию идею активнее своего мужа.

Вестимо, Никите Ивановичу Панину было известно о плане Сальдерна, но он не донес о нем государыне. Донес Кирилл Разумовский: его сын проговорился случайно. Возмущенная Екатерина не могла прийти в себя от оного сообщения. На Павла, его жену и Панина легло тяжкое подозрение в составлении заговора против нее. Однако Сальдерн избежал острога, успев уехать из России, посему дело сие замяли. После женитьбы Павла граф Никита Панин, получив тридцать тысяч пенсии и девять душ, потерял пост воспитателя великого князя. Съехав из своих покоев в Зимнем дворце, Панин по-прежнему продолжал ведать иностранной политикой. Однако после истории с Сальдерном Екатерина перестала доверять ему.

Так обстояли дела в осень семьдесят третьего года. Ко всем заботам, беспокоившим императрицу, – война, свадьба сына, сложности в отношениях с ним, угроза заговора и крестьянское восстание, – в конце сентября в Петербург прибыла литературная знаменитость, Дени Дидро со своим компаньоном Фридрихом Мельхиором Гриммом. Сей энциклопедист выбрал самое неподходящее время для своего визита. Дидро, впрочем, как и все мужчины, восхитился Екатериною и говорил, что она обладает «душой Цезаря и обольстительностью Клеопатры». Он часто, вместе со своим другом бароном Мельхиором Гриммом, беседовал с ней, бывало, и в присутствии Васильчикова, о наилучшем реформировании ее государства, что изрядно развлекало государыню первое время. Но через пять месяцев она с трудом дождалась его отъезда. Впрочем, Фридрих Второй, пригласивший Франсуа Вольтера такожде, весьма скоро изрядно рассорился с ним так, что знаменитому философу пришлось уехать из Пруссии. Екатерина оказалась более терпеливой, но неоднократно жаловалась подругам, что, доказывая свои идеи, Дидро с таковой горячностью хватал ее за руку, что у нее оставались синяки. Благодаря визиту Дидро Екатерина окончательно убедилась, что французская теория реформирования к России совершенно неприменима.

* * *

Воспользовавшись перемирием, хитрые турки стали усиленно вооружаться, укреплять приморские пункты и приспособлять транспортные суда для военных действий. Граф Орлов, хотя и узнал весьма скоро о всех оных приготовлениях, но, не желая нарушать перемирия, не предпринимал никаких враждебных действий. Между тем турки, под предлогом усмирения бунта близ Дамаска, снарядили Тунисскую и Дульциниоцкую эскадры, вооружили стоявшие в Родосе военные суда, собрали большие отряды при Чесме, такожде приготовили к военным действиям в Дарданеллах большой флот. Все оное ясно показывало, что мирные переговоры, затеянные Турцией, оказались токмо предлогом, дабы во время перемирия укрепиться и снова начать войну. Наконец, Орлов, получив в середине сентября известие о разрыве мирных переговоров в Фокшанах и о прекращении перемирия, немедленно отправился к флоту, решив помешать Дульциниоцкой неприятельской эскадре выйти в море. Он отдал приказ нескольким эскадрам под начальством майора графа Войновича, капитана фон Дезена, контр-адмирала Грейга и капитана Коняева громить турецкий флот везде, где бы они его не встретили, не давая ему соединиться. Вскоре флот турок был разбит и сожжен.

Главнокомандующий сухопутных войск Румянцев был занят осадой крепости Силистрия. Контролировавшая устье Дуная турецкая крепость стояла насмерть. Русские несли потери. Екатерина переживала, не спала ночами, постепенно приходя к неутешительному выводу, что военная слава стоит слишком дорого.

Потемкин выздоровел, когда армия уже перешла Дунай и двинулась к ключевому укреплению области – к крепости.

Армия требовала все новых и новых рекрутов. Год выдался неурожайный. Жалованье солдатам задерживалось, а самих их косила лихорадка. В Турции гуляла чума, и генералы опасались, что эпидемия может перекинуться на южные армии. Надобно было срочно вступать в переговоры с турками, пока они не забыли Кагул и Чесму.

Воюя под стенами Силистрии, Потемкин рвался в столицу. Он знал, что за два года его отсутствия в Петербурге многое изменилось. В армии ходили слухи об опале Григория Орлова, о появлении нового фаворита, что совершенно подавило настроение генерал-поручика Потемкина, и он совсем перестал дорожить своей жизнью. Но все-таки хотелось увидеть хотя бы еще раз любимую императрицу.

Несмотря на блестящие победы русской армии и флота, война с Портой продолжалась. Союзнице султана Франции удалось создать очаг напряженности в непосредственной близости от Петербурга. Шведский король Густав Третий совершил государственный переворот, ослабивший позиции сторонников России. Пришлось срочно укреплять северные границы, перебросив туда существенные армейские силы. Однако русские армия и флот продолжали бить врага, а турки продолжали нести потери на море и на суше, заставив султана Мустафу паки запросить мира. Екатерина и на сей раз согласилась на мирные переговоры, которые были возобновлены в Бухаресте. Конгресс, собранный по сему поводу, был такожде, как и Фокшанский, неудачен – главным образом, из-за происков Швеции и Франции. Военные действия вскоре возобновились и на суше, и на море, но столкновения были незначительные с обеих сторон. Воинственная Екатерина была готова продолжать войну с турками, даже коли пришлось бы разорвать отношения с Австрией и Пруссией, но Россия нуждалась в мире. На оном настаивали и Панин, и Румянцев, и Алексей Орлов. На переговоры о мире с Турцией Екатерина послала в Бухарест на сей раз одного Обрескова. Но и бухарестский съезд ничего не дал. Турция не хотела уступить России Керчь и Еникале. Рейс-эфенди говорил Обрескову: «Уступить Керчь и Еникале – все равно, что войти в зависимость от России, которая в короткое время построит там страшный флот и будет предписывать нам законы».

Екатерина была в сильнейшем расстройстве, но сломить ее было невозможно. Просчитав все «про» и «контра», Екатерина произнесла на Государственном Совете собственноручно написанную речь, в коей говорила, что чрезмерная уступчивость туркам постыдна. Пока в мирном договоре не будет записано о независимости татар на Крымском полуострове и о праве свободного прохода русских кораблей по Черному морю, то со всеми победами над турками Россия не выиграет и гроша, и такой мир следует считать позорным.

Ее величественный вид, тон с коим она говорила, глубина чувств, которые она вложила в свою речь, желая передать их своим сановникам, отозвались в сердце каждого из них. Почти все они обожали свою императрицу и готовы были сделать все возможное и невозможное, дабы помочь ей добиться поставленной цели.

Сама себе императрица не давала отдыху. Что ж, стало быть, вновь ей надобно готовить страну к продолжению военных действий, распорядиться о новом рекрутском наборе, послать всем полководцам и адмиралам новые инструкции. И все оное делать самой, без близкого соратника! Как государыня, она нуждалась в советнике по военным вопросам, который не принадлежал бы ни к одной из придворных партий.

Как же было бы ко времени, коли приехал бы Григорий Александрович Потемкин. Как он там на военных позициях? Недавно пришла весть с турецкого фронта. Ее весьма порадовало, что в мае молодой генерал-майор Александр Суворов захватил крепость Ту рту кай на южном берегу Дуная с совершенно малыми потерями. Он был послан на разведку, но увидев возможную победу, напал со своим отрядом и разбил турок, сам же оказался раненым от разорвавшейся турецкой пушки. Командование хотело судить его за самовольные действия, но Екатерина не утвердила приговор, коротко заметив: «Победителей не судят». И оказалась права, понеже сей победитель паки показал себя в Гирсово, который ему пришлось оборонять от десяти тысячного отряда турок в три раза меньшими силами своих солдат, разбив их наголову. Нет, вестимо, сей генерал далеко пойдет! И каковое счастье – иметь таковых полководцев!

* * *

С утра императрица была не в настроении. Совсем близко были новогодние и рождественские праздники, а внутри страны шла настоящая война. Нынче намечалось очередное заседание Государственного Совета касательно крестьянского восстания, руководимого донским разбойником и вралем Емелькой Пугачевым. Екатерину обескураживал тот факт, что уже, наверное, в десятый раз поднимались разными людьми волнения, связанные с именем ее покойного мужа, Петра Третьего Федоровича. Все они утверждали, что они выжили, а не погибли от руки бездушной коварной жены, теперешней государыни, беззаконно посягнувшей на его трон. Пришло, дескать, время отмстить за попранную жизнь помазанника Божьего. Тех десятерых усмирили с самого начала, а сей последний донской казак Пугачев сумел поднять за собой огромное число народа. Окромя сего, фальшивая княжна Тараканова во всеуслышание утверждает, что предводитель бунта Пугачев, то бишь фальшивый Петр Третий – брат сей лже-царевны.

Екатерина уговаривала себя не обращать внимания на оные факты, но они все же задевали ее самолюбие. Стало быть, все дело было в ней, в той, которая была плохой женой, погубившей мужа и узурпировавшей власть. Теперь же грядет возмездие, из-за коего нет спокойствия в государстве. Первые же депеши доносили, что вооруженная чем попало озверевшая чернь убивает дворян и грабит их усадьбы. Надобно было учинить спешные меры по предотвращению распространения сей заразы по стране, и остановить движение озлобленных и беспощадных крестьян.

В середине октября семьдесят третьего года, сразу после свадьбы сына, императрица Екатерина Алексеевна назначила генерал-майора Василия Алексеевича Карра командующим военной экспедицией для подавления мятежа. Но он не оправдал ее ожиданий: прибыв в Казань во главе корпуса из двух тысяч солдат и полутора тысяч ополченцев и направившись к Оренбургу, он был атакован пугачевскими атаманами и после трехдневных боев паки отступил к Казани. Из-за трусливых действий генерала у Оренбурга оказался захвачен в плен отряд полковника Чернышева, насчитывавший более двух тысяч солдат, пятнадцать орудий и громадный обоз. Екатерина и ее сановники не могли поверить, что положение дел до такой степени худо. Генерал, вестимо, был наказан: ему вменялась вся ответственность за провал военных действий и поселение в своем имении без права являться в обе столицы.

Прибыв в Сенат на Государственный Совет, императрица Екатерина заняла свое императорское кресло. Голова побаливала от бессонной ночи, но она не обращала на оное никакого внимания: должон был решаться слишком серьезный вопрос о смутьяне Пугачеве. Она подала знак, и заседание началось.

Генеральный прокурор Александр Вяземский, выложив свои бумаги, по-хозяйски оглядев из-под очков Сенат, принялся зачитывать свой доклад. Сидя перед сенаторами, Екатерина Алексеевна периодически задумчиво вскидывала взгляд то на одного, то на другого, на самом же деле не видя никого перед собой. Слышались четкие слова генерал-прокурора:

– Сей смутьян, Емелька Пугачев, стало быть – односельчанин бунтовщика Стеньки Разина. Вы ведаете, колико отвратных Богу дел сотворили оные бунтовщики?

Вяземский оглядел всех острым взглядом и продолжил:

– Емельки же Пугачева лихие дела зачались в середине сентября сего, семьдесят третьего года, с Бударинского форпоста и охватили земли Яицкого войска, Оренбургский край, Урал, Прикамье, Башкирию, часть Западной Сибири, Среднее и Нижнее Поволжье. В ходе восстания к ним присоединились башкиры, татары, казахи, чуваши, мокшане, эрзяне, уральские заводские рабочие и множество крепостных крестьян всех губерний, где прошел сей смутьян со своим разбойным войском.

Генерал-прокурор часто оглядывался на императрицу, желая видеть ее реакцию, но лицо императрицы было непроницаемым. Отвлекаясь в мысленных рассуждениях на разные проблемы, которые ей надобно решить, она все-таки старалась слушать докладчика. Не так мешали мысли о неизвестном ходе поимки княжны Таракановой и крестьянской войне, как ход теперешних отношений с Орловым. Все-таки следует отправить его куда подальше, за пределы страны, пусть займется своим здоровьем, как его брат Алехан пять лет назад. Постановив про себя, что следует ему устроить аудиенцию по оному поводу, императрица Екатерина Алексеевна паки принялась слушать доклад Вяземского.

Вяземский все тем же ровным голосом вещал:

– Двадцать лет назад императрица Елизавета ввела монополию на соль, – услышала она, – коя ухудшила доходы донского войска, целиком зависевшие от продажи рыбы и икры, кою, как известно, без соли на большие расстояния перевозить невозможно.

«Ах, Петр Иванович Шувалов! Спасибо тебе за сей подарок, – с обидой подумала Екатерина о покойном фаворите Елизаветы. – Мало того, что ты мне жизнь портил в молодости, ты и теперь не забываешь мне в буквальном смысле насолить».

Голову распирало, и Екатерине хотелось подпереть ее рукой, но надобно было сидеть прямо, как подобает государыне.

– Последние десять лет, – продолжал Вяземский, – казаки писали челобитные в Оренбург и Санкт-Петербург, посылали делегатов с жалобами на атаманов и местные власти.

Екатерина вспомнила, что докладывали ей о таковых делегациях, и она выносила решения поменять их атаманов, но как видно, оное мало как помогало.

– Два года назад, как известно, – продолжал Вяземский, многозначительно оглядывая сидящих перед ним сановников, – яицкие казаки отказались отправиться в погоню за откочевавшими за пределы России калмыками. Расследовать прямое неподчинение приказу отправился генерал Траубенберг с отрядом солдат. Результатом проводимых генералом наказаний, как вы все знаете, стало убийство Трауберга и атамана Тамбовцева. Генерал Федор Фрейман подавил бунт, но многие казаки укрылись в степных хуторах, где их было не сыскать. Вот откуда и разгорелся сей очаг бунтовщиков, – с горечью заключил генерал-прокурор.

Императрица видела, что сенаторы внимают репорту прокурора с большим вниманием, да и на самом деле, немало поработал над ним докладчик, докапываясь до истинных причин теперешнего плачевного состояния внутри страны.

Екатерина прервала Вяземского:

– Из вашего репорта, князь Александр Алексеевич, я вижу много недочетов вышестоящих чинов по отношению к подчиненным, которые и вызвали столь тяжелые волнения среди них. А что касается солевых приисков, то почитаю за свою обязанность пересмотреть указ императрицы Елизаветы Петровны, чаю, не без пользы для казаков. Есть ли у кого какие замечания о прослушанном докладе генерал-прокурора? – спросила она, оглядывая всех.

Выступил князь Волконский.

– У нас, Ваше Императорское Величество, большая проблема с иноверческими народами Урала и Поволжья. Кроме нетерпимости к их религии, у многих отобрали принадлежавшие им земли. Полагаю, сие есть одна из причин многолетних недовольств сих народов.

– Кто ж лишил их земли?

– В основном Оренбургские, Яицкие и Сибирские казачьи войска. Они наотбирали себе участков для строительства и освоения пограничных линий, – доложил Волконский.

Он помолчал, ожидая реакции императрицы. Но она, помолчав, обратила глаза к сенаторам. Александр Бибиков такожде пожелал высказаться.

– Колико я знаю, Ваше Величество, положение работного люда на заводах Урала было весьма тяжелым, имелось много недовольных, – начал он. – Когда я, выполняя свою службу, бывал с ревизией на тамошних заводах, то видел, что заводчики не брезговали набирать в рабочие и беглых каторжан, и ежели начинали они выражать недовольство своим положением, то их сразу выдавали в руки властей для наказания. Такожде и бывших крестьян принуждали работать на заводах, хотя те и просили вернуть их в деревни пахать землю.

– Что же, разве их крепостной труд в поместьях легче? – удивилась императрица.

– Вряд ли, но он им привычнее, Ваше Величество, – ответил с почтительным поклоном Бибиков.

Выступило еще несколько сенаторов. Завершил заседание князь Вяземский, дочитав свой репорт.

– Понятно, – продолжил он, – что успехи Емельки Пугачева вдохновили бунтовщиков и заставили их поверить в свои силы. Но мы надеемся на корпус бригадира Корфа, в коем две с половиной тысячи солдат. Он сумел прорваться в Оренбург и, надеемся, господа, что он продержится пока не подойдут наши остальные войска. Ныне, как доносят наши лазутчики, армия Пугачева перенесла лагерь в Бердскую слободу из-за начавшихся морозов.

Екатерина Алексеевна почувствовала себя совсем худо. Голова разболелась не на шутку, внутри пульсировало и кололо будто иголками, но она мужественно дождалась конца заседания.

Было решено на смену сбежавшему генералу Карру назначить главнокомандующим войсками против Пугачева выступавшего на Совете генерала-аншефа Александра Ильича Бибикова, токмо прибывшего из армии Румянцева, друга Панина и Потемкина. Екатерина доверяла ему; за одиннадцать лет ее царствования сей верный человек не один раз с честью выполнял ее задания в самые ответственные моменты. На встречу с войсками Пугачева Бибиков отправился со своим другом – поэтом Гаврилой Державиным.

Екатерина поблагодарила докладчика и поскорее удалилась: надобно было детально обдумать, каковые меры предпринять против враля Емельки. Вестимо, нужны были новые военные части армии, но где же их взять, коли война не закончилась, и Румянцев, жалуясь на малочисленность войск, такожде просит новых рекрутов?

К себе государыня вернулась в крайне недовольном настроении, к тому же совершенно больная. «Боже, – думала она, – колико работы мне предстоит, дабы все привести в надлежащее положение… Теперь же надобно еще отправлять войска супротив Пугачева. Неужто придется снимать их с турецкого фронта – али сами справимся тем, что имеем в столице? Ах, шведы! Мало вам наподдал Великий Петр под Полтавой».

Екатерина гневалась на нового шведского короля Густава Третьего, кой, восстановив в прошлом году в своей стране самодержавие, теперь неустанно подталкивал турок к продолжению войны.

В который раз она подумала о тяжести бремени одинокой ответственности перед всем государством, когда не на кого положиться, и все приходится решать единолично. Постоянно наблюдая ожесточенное противостояние Панина и Орловых, Екатерина не могла опереться ни на кого из них. Своего сына Павла она считала ненадежным, он не был ей близок, и она не могла доверить ему никакой роли в управлении государством. Делить власть с кем бы то ни было она не желала: ей нужен был всего один единственный, но преданный, верный и умный человек, который мог бы стать ее близким другом и соратником.

* * *

Занявшись поиском соратника, Екатерина обратилась к своему вечному рыцарю. Императрица рассматривала послужной список Григория Александровича Потемкина, но мысли о Григории Орлове не давали ей покоя. Казалось, она никогда не избавится от его наваждения.

На днях она все-таки отправила бывшего фаворита за границу – на два года, для поправки расстроившегося здоровья, с полным жалованием. Не желала она более травить сердце, не могла видеть его ежедневно и ведать, что когда-то любимый ею человек, проживший с ней бок о бок десять лет, переживший с ней всяческие опасности, давший ей счастье быть любимой, более не принадлежит ей. Через три недели его день рождения, ему исполнится тридцать восемь лет. Он еще молод – женится, остепенится, найдет свое счастье. А ей вот сорок три… Екатерина подняла круглое зеркальце, взглянула на себя. Да, вестимо, не то что раньше, но все же – совсем неплоха. Можно сказать – хороша. Все еще хороша!

Поднявшись, Екатерина медленно прошла к окну, приоткрыла створку. Она не стала смотреть вниз, на людей, снующие экипажи, кареты и всадников. Екатерина посмотрела вдаль.

Осень, их любимое время года! Природа вела себя, как и прежде: дивной красы разноцветные кроны деревьев, приятный свежий ветерок, летящие под ноги прохожих листья. Впереди ждала зима, и хотелось еще насмотреться на цветовые краски, на шелест падающей листвы. Намедни, гуляя с Марией Саввишной и Королевой, они вместе насобирали гербарий. Она бросила взгляд на коробку с собранными листьями, подошла, открыла. Дохнуло приятным, чуть прелым запахом. Надо оставить их открытыми, дабы не заплесневели.

Как все на сей земле непрочно, непостоянно, зыбко! Екатерине даже на мгновение стало не по себе от сей мысли. Как же ей жить дальше? Она искала ответа на сей вопрос, желая зацепиться хоть за что-то, что помогло бы ей преодолеть сие тяжелейшее для нее положение всесильной императрицы, сознающей, что она глубоко несчастна как женщина. Взгляд ее паки упал на последнее письмо Григория Потемкина, губы ее дрогнули, сложившись в улыбку. Она снова развернула его послание. Нет, откуда у оного человека толико оптимизма, иронии, смеха?! Вот с кем не соскучишься, не то, что с Сашей Васильчиковым! Хороший он кавалер, но – не орел.

Она снова принялась за послужной список Потемкина. Боже, вот уже десять лет они знают друг друга! Он был среди тех сорока человек, которые возвели ее на престол. Как давно – и как недавно оное имело место.

Недавно она получила от своего рыцаря очередное весьма приятное письмо. Что же написать ему в ответ?

Ей вдруг подумалось, что его замечательный ум мог бы ныне весьма послужить в оказавшейся столь непростой поимке самозванки Таракановой. Но Потемкин находился на фронте. Как докладывал недавно статс-секретарь Теплов, ныне Потемкин у осажденной Силистрии, подвергается ежедневной опасности. Совсем недавно во время тяжелого артиллерийского обстрела, сопровождавшегося сильнейшим пожаром, он чуть было не погиб. Екатерина беспокойно оглядела свой кабинет. Коли его вовремя не остановить, он умрет! Взгляд остановился на стопке бумаг. «Почему бы не написать ему письмо и вызвать сюда?» – подумала она.

Недолго думая, она положила перед собой бумагу и, взяв заточенное гусиное перо, задумалась. О чем и как писать, она не имела никакого представления. Надобно было написать умное, значимое для себя и него послание, поскольку Потемкин легко читал меж строк. После некоторого раздумья у нее получилось нечто наподобие признания и приглашения генерала в Петербург. Неуверенная рука ее писала: «Господин генерал-поручик и кавалер, вы, я чаю, так упражнены глазением города Силистрия, что вам некогда письма читать, но, так как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас попрошу по-пустому не даваться в опасности. Вы, читав письмо, может статься зададите вопрос – к чему оно писано, на сие имею вам ответствовать: к тому, дабы вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас, ибо я всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Перечитав его несколько раз и сделав исправления, переписав теперь твердой рукой набело, она вызвала курьера и отправила его с наказом доставить и вручить лично в руки генерал-поручика Григория Александровича Потемкина.

* * *

Армия Румянцева, сократившаяся до тридцати тысяч солдат из-за потерь и тяжелых болезней, вновь осаждала крепость Силистрию. Потемкин на судах перебрался на другой берег и захватил турецкий лагерь. В отместку гарнизон Силистрии дважды предпринял мощные вылазки против Потемкина, которые были отбиты, а в середине июня выбил врага из фортификаций перед крепостью, о чем такожде доложили императрице. Последнее время ее паче всего интересовали события, происходящие рядом с ее рыцарем. Он стал сниться ей. Ей хотелось говорить о нем. Рассказывая Гримму, другу Дидро, который стал ее постоянным корреспондентом, о переходе через Дунай, она с удовольствием описала его вылазки против врага. Ожидая его, она все более понимала, как ей весьма и весьма не хватало его.

В начале осени Потемкин руководил строительством артиллерийских батарей на острове против Силистрии. Погода портилась, турки явно не собирались сдаваться. Так и случилось: когда русские вступили в Силистрию, турки бились за каждый дом. Начинались морозы, и главнокомандующему пришлось отвести армию обратно за Дунай. Отступая, он приказал батареям Потемкина самое трудное – прикрыть отходящих.

В сей небезопасный момент в лагерь Румянцева прибыл императорский курьер с пакетом для Потемкина. Письмо, датированное началом декабря, говорило само за себя: императрица боялась за его жизнь. Что ж, ее опасения были небеспочвенны.

Как всегда, сослуживцы его, особливо гордый и аристократичный Семен Воронцов, извелись от зависти. Так и хотелось Потемкину шибануть Воронцова побольнее, но, слава Богу, не был Григорий Александрович человеком злобливым. Да и можно понять и простить сего генерала. К тому же, тот отличился храбростью: в первой же битве с турками одним из первых бросился на них в сече.

Послание императрицы Потемкин воспринял, как предложение приехать к ней. О, он умел читать меж строк! Откровенно говоря, ему с трудом верилось в свое счастье. В памяти пронеслось, колико ему пришлось перенести за те пробежавшие годы, дабы дождаться сего момента. Не верилось в непостижимую опалу всех Орловых! А как же Алексей Орлов, герой Чесмы, герой России? Тот самый Алехан, коего он так ненавидел! Хотя и его можно понять: кто бы уступил просто так саму красавицу-императрицу, когда он, юнец, бросался Екатерине в ноги, целовал руки, твердил признания в любви везде, где токмо не встречал ее.

Потемкин полночи не спал в глубоком размышлении.

Стало быть, и на самом деле он небезразличен ей. Стало быть, недаром в глубине его души всегда все же теплилась надежда, что когда-нибудь все переменится, и Екатерина станет принадлежать ему. Он думал, что дождется своего часа, надобно было токмо основательно вооружиться терпением. И вот он, кажется, дождался!

Потемкин знал себе цену. Знал, что императрица оценивает его ум по достоинству. Знал, она любит его непохожесть на других. И она была ни на кого не похожей! Она была единственной в целом свете. Он влюбился в Екатерину в тот день, когда она взошла на престол. Он помнил ее – ту неотразимо прекрасную, отважную женщину на сером коне, смело ведущую войско. Он любил ее дерзость, понеже сам был таковым. Ценил ее проницательность, даже большую, чем у него самого. Он любил ее глубокий ум, щедрость души, мечты о переменах в России.

Через месяц, покончив со своими армейскими делами, окрыленный Потемкин полетел в Санкт-Петербург. К сожалению, он не успел попасть в Москву на венчание своего друга Александра Суворова с княжной Прозоровской. Заехав в Первопрестольную, Григорий Александрович повидался с матерью и родными. Съездил поздравить молодоженов Суворовых. Награжденный, как и Потемкин, Георгиевской звездой третьей степени, генерал-майор вскоре должон был отправиться в армию, под Силистрию, командовать потемкинским корпусом. Такожде Потемкин встретился и имел доверительную беседу с опальным графом Петром Ивановичем Паниным, который попросил передать письмо брату своему, Никите. Покоритель Бендер жил в отставке: императрица не простила ему неоправданных потерь. Но тот надеялся на перемену фортуны в лучшую сторону и внимательно следил за происходящими событиями. Говорили о положении на турецком фронте, о Румянцеве, императрице и о тревожных вестях из-под губернского города Оренбурга, который в конце января штурмовала армия самозванца. Когда Потемкин узнал сию новость, то мгновенно понял, почему фельдмаршал никак не мог заполучить обещанных новых рекрутов: войска нужны были здесь для подавления мятежа. Такожде он понял, в каковом положении находится императрица. Вестимо, она ждала его как человека, на коего может положиться. Немедля, на следующий же день он выехал в Петербург. Прибыв туда тридцатого января, он остановился в доме Николая Борисовича Самойлова, мужа своей покойной сестры Марии. Перед аудиенцией с императрицей, предвкушая встречу с ней, он плохо спал. Но утром выглядел свежим и счастливым.

Впереди его ждала любовь неотразимой и желанной женщины – императрицы! Ждала удивительная судьба человека, сумевшего оставить глубокий след в истории своего народа. Ранним утром он уже был в Зимнем дворце.

Content

София Волгина
Век Екатерины Великой