Далеко-далёко. Рассказы о детях

Коллективный сборник

© Коллектив авторов, 2014

© Издательство «Союз писателей», Новокузнецк, 2014

Ирина Авакова

Семейные истории 1

Семья Осиповых, как большинство обычных среднестатистических семей, состояла из четырёх человек: папы, мамы и двоих детей – сыновей четырёх и семи лет. Всё происходило в те времена, когда родители спокойно отпускали детей на улицу, а дети, сделав свои дела, целыми днями гоняли по двору. Невозможно было представить, что эта стабильная, размеренная и привычная жизнь может перемениться и что скоро наступит совсем другое время: время повального увлечения компьютерами, мобильными телефонами, время детей-домоседов.

Мама была большой выдумщицей и любила давать своим близким весёлые и ласковые прозвища. Когда старший сын Саша был совсем маленьким, на вопрос о том, как его зовут, отвечал: Саня-сын Сипа (Осипов) – и это стало его основным прозвищем. Впрочем, Саняша, Сашатка, Сипилкин и Шуня – тоже звучало неплохо!

Младшего – Мишу – называли Жуня, Шавейка, Шутушка, Миха – и другими словечками, но самым достойным, придуманным братом Сашей, было – Михалыч. Это прозвище как нельзя лучше подходило мальчику: он был рослый, степенный, рассудительный ребёнок, что, впрочем, не мешало ему постоянно попадать во всякие из ряда вон выходящие истории.

Родители всю неделю работали, ребята посещали детский сад – жизнь шла своим чередом.

В одну из пятниц мама Марина возвращалась домой. Купив по дороге четыре больших пачки пломбира разных видов, она спешила к своим любимым, представляя, как, разделив каждый из кусков мороженого на четыре равные части и положив их красивыми разноцветными шариками в десертные тарелки, устроит всем своим домочадцам сюрприз к традиционным вечерним посиделкам.

Недалеко от их пятиэтажки стоял огромный мусорный контейнер, доверху наполненный отходами (в то время не было специальных пакетов, и мусор высыпали в общую кучу), и уже издали мама заметила, что крышка его была откинута и в зиявшем проёме виднелось знакомое яркое пятно. По цвету оно удивительным образом напоминало шапку её младшего сына, которую она сама связала из красивой зелёной, салатной и белой пряжи. Нет, спутать было невозможно – это была именно та шапка с большим зелёным помпоном на макушке!

«Неужели мы её случайно выбросили?! – удивилась мама. – Когда успели?!»

Подойдя ближе, она увидела, что помпон наверху мусорной кучи вдруг зашевелился, а ниже явственно обозначились очертания серой куртки, в которой выходил гулять её младший сын Миша! Сомнения рассеялись: это точно был он! Рядом копошился ещё кто-то…

– Господи! Мишута, что ты там делаешь? – воскликнула мама, приблизившись к контейнеру и увидев в ящике среди «благоухающих» отходов любимого сына с закадычным другом Лёхой – мальчиком такого же возраста из соседнего подъезда.

– А ну-ка, вылезайте сейчас же! – строго сказала мама застигнутым врасплох ребятам. – И как вы туда забрались? – удивилась она, ведь прямоугольный проём был на уровне груди взрослого человека.

– А нам один дедушка помог… он что-то здесь искал и сказал, что тут есть много нужного! – нисколько не смущаясь, ответил сынок.

– …И полезного! – быстро добавил друг.

– Ну, и как успехи? Что-нибудь нашли? – поинтересовалась мама.

– Не успели! – с досадой ответил Лёшка.

– Так! Быстро по домам – мыться и менять одежду, – сказала мама Марина, помогая ребятам выбраться из контейнера, – и больше никогда туда не залезайте! Вам не противно? Вы что, не чувствуете, какой здесь ужасный запах?!

Мальчишки неохотно подчинились… Друг решил спешно улизнуть и, «вытерев» грязную пятерню об испачканную куртку, стремглав помчался к своему подъезду, крикнув на ходу:

– Ну ланн… покедова!

О том, чтобы взять сына за руку, речи быть не могло! Его ладошки, куртка и штанишки были измазаны жуткими пятнами. Мама взяла своё чадо сзади за шарф и повела его, как пёсика на поводке, к подъезду. Ребёнок послушно шёл впереди, растопырив перед собой чумазые пальчики, а запах кислятины и тухлой селёдки сопровождал их до самой квартиры.

Дома все дружно посмеялись над этим приключением, сын был отмыт, а после ужина мама раздала всем вкусное мороженое, и вечер прошёл – лучше не бывает!

На следующий день, в субботу, выяснилось, что в доме закончились хлеб и батоны, поэтому было решено отправить в ближайший магазин старшего сына. Но Саняша вдруг заупрямился.

– А почему всегда я? – разворчался он. – Пусть Михалыч сходит. Вместо того чтобы со своими друзьями лазить по мусоркам, лучше бы делом занялся! Я в его годы уже ходил и за хлебом, и за молоком! Он уже взрослый, пусть тоже учится покупать продукты, я скоро пойду в школу, и мне будет некогда!

Родители переглянулись… Действительно, Саня был прав, пора было приучать младшего сына к самостоятельности. К тому же магазин находился совсем рядом, через три дома. Пока Михалыч был в соседней комнате, собрали совет. Впервые отпускать ребёнка одного за покупками они не решались, и тогда родители сговорились отправить его в магазин под тайным надзором Сани-сына. Саше было поручено незаметно на некотором расстоянии идти следом за Мишутой и наблюдать за тем, чтобы с братиком ничего не случилось. В самом крайнем случае старшему сыну было позволено выйти из засады и принять необходимые меры. Обсуждая всё это, троица тихонько посмеивалась, но всем такая идея очень понравилась. На этом и остановились.

– Шавейка! – позвала мама и, когда сын подошёл, сказала: – Сыночек, мы хотим дать тебе одно важное поручение: надо сходить за хлебом. Ты уже стал взрослым, пора тебе самому учиться делать покупки. Папа даст тебе деньги, положишь их в карман, купишь всё, что надо, и принесёшь сдачу.

– Я один, что ли, пойду? – удивился Миша. – Я же ни разу не ходил без Сашки! А он что будет делать?

– Ну, надо же когда-нибудь начинать, – подключился папа, – тем более что вы много раз туда ходили вместе, а у Саши свои дела.

Миха заважничал и стал собираться. Было приятно осознавать, что выполнять такое серьёзное семейное задание доверили именно ему, а с другой стороны, было немного страшновато идти одному, но показывать это он не хотел. С деловым видом взяв в руку протянутый папой пакет и положив в карман куртки деньги, он вышел за дверь. По подъезду раздался топот сбегающих вниз детских ног. Родители стали спешно отправлять следом Саню-сына. Как только громыхнула наружная дверь в подъезд, Саняша стал торопливо спускаться вниз по лестнице, а родители со смехом и словами напутствия проводили его в путь-дорогу, пожелав удачи.

Выйдя из подъезда, Миха остановился. На скамейке, жмурясь на солнышке, грелась кошка. Ребёнок подошёл к ней и стал гладить по спинке от ушек до самого хвостика. Кошка млела и «журчала» от удовольствия… Саня терпеливо ждал в подъезде. Наконец Михалыч развернулся и зашагал за угол дома. Небольшой полиэтиленовый мешок, который он держал в руке, почти волочился по земле. Саша, который следил за ним в щёлочку, бесшумно закрыв дверь, двинулся следом.

Старший брат чувствовал себя одновременно и разведчиком, и шпионом – и до чего же ему нравились обе эти роли! Дойдя до угла, он присел на корточки и быстро выглянул из укрытия. Мишка стоял, опустив голову, и что-то разглядывал на земле, затем поднял какой-то камешек и положил его в карман, после чего опять двинулся в нужном направлении. Дальше дело осложнялось: дорога, по которой шёл Михалыч, была открыта почти со всех сторон, по её бокам стояли только деревья и редкие кусты, что значительно затрудняло слежку. Саняша подождал, когда брат отошёл подальше от дома, и, перебегая от дерева к дереву, последовал за ним. Вспоминая шпионские страсти из любимых кинофильмов, он старательно прижимался к стволам, старался быть незаметным и выглядывал из-за них «одними глазами», хотя, может быть, эти меры были излишними, потому что Миха был «с головой» увлечён разглядыванием всего, что происходило вокруг. Вот рядом с дорогой – куст с красивыми красными ягодами, сияющими глянцевыми боками. Сорвав одну жёсткую ягодку, он поплевал на неё, старательно вытер пыль, положил в рот и стал разжёвывать, но почти сразу выплюнул – такой невкусной и костлявой она оказалась! Тут подбежала маленькая злая собачка, которую выгуливала хозяйка, и с лаем кинулась на Мишу. Мальчик стал размахивать пакетом, отпугивая её, несколько раз топнул ногой и на всякий случай отбежал на безопасное расстояние. Сане тоже пришлось ускорить шаг, и он короткими перебежками, прячась теперь уже за кустами и проходившими людьми, снова последовал за братом.

Следующим объектом, который привлёк внимание Миши, была новая «семёрка», стоящая около девятиэтажного дома. Подойдя к ней и присев на корточки, Михалыч стал с интересом рассматривать сияющие серебром диски, трогать фары и заглядывать под машину. В какой-то момент, потеряв равновесие, он неуклюже плюхнулся на асфальт. Саша нетерпеливо подпрыгивал за высоким кустом, дожидаясь, когда, наконец, брат, утолив своё неуёмное любопытство, двинется к магазину. Саня был очень подвижным ребёнком, но сознание важности возложенной на него миссии и «шпионский интерес» сделали его очень сосредоточенным и терпеливым.

Но дальше идти не пришлось! В нескольких шагах от дороги, рядом со школой, была площадка, на которой несколько знакомых мальчишек более старшего возраста увлечённо играли в футбол. Один из них повернулся и, увидев Мишу, позвал:

– Миха, Осип, иди постой на воротах, у нас людей не хватает!

Миха, бросив пакет на краю площадки, встал в ворота. Ему было приятно, что такие взрослые мальчики позвали его на поле. Игра возобновилась, все воодушевились и с новыми силами стали гонять мяч. Саня начинал терять терпение – и зачем только он согласился следить за братом?! Но деваться было некуда, и он, выглядывая из-за куста, поневоле стал активным болельщиком! К Сашиной досаде, Миша пропустил несколько мячей и был с позором изгнан из команды как не оправдавший возложенных на него вратарских обязанностей. Взяв пакет и надувшись от обиды, он ускоренным шагом поторопился в магазин, до которого уже было рукой подать, и вошёл вовнутрь. Брат двинулся за ним и, спрятавшись за ларёк с красочной надписью «Цветы», стоявший как раз напротив входа, терпеливо ждал.

Миша вышел на удивление быстро. По очертаниям пакета было видно, что он нёс обычный для их семьи набор: буханку хлеба и два батона, то есть поручение родителей выполнил так, как ему велели! Остановившись у выхода из магазина, мальчик стал считать оставшиеся после покупки деньги и раскладывать их по разным карманам.

«Во даёт Михалыч, подкопить решил! – прыснул Саня-сын. – Наверное, думает, что папа не заметит, что сдачи не хватает!»

Мише было непросто тащить отяжелевший от покупок пакет, он часто останавливался и менял руки.

«Ну, теперь-то он поторопится! Может, хоть обратно дойдём быстрее», – подумал Саня, но радоваться было рано!

Мишину любознательность невозможно было укротить! Вот он увидел, как чайки с резкими, пронзительными криками кружились над мусорным баком в поисках пищи, не боясь присутствия людей. Михалыч замедлил ход и вскоре вовсе остановился, чтобы лучше рассмотреть этих больших красивых птиц, которые, приспособившись к городским условиям, научились искать себе пропитание на городских свалках. Чайки ссорились, вырывая друг у друга чёрствый кусочек хлеба. И тут Мишу осенило! Ведь у него в пакете – целых два батона, и ничего не случится, если он поделится с голодными птицами! Наоборот, он сделает доброе дело, как его учили в семье! Достав один из батонов, мальчик стал старательно отрывать кусочки свежего, тёплого мякиша и бросать его птицам, не забывая время от времени отправлять и себе в рот кусочки хрустящей корочки, аппетитно двигая набитыми щеками. И тут со всех сторон налетели вороны, воробьи, голуби и синицы – настоящий птичий зоопарк! Стоял невообразимый гвалт! Птицы отталкивали, клевали друг друга и спешили отхватить самый крупный кусочек.

Саня, ловко притаившийся невдалеке за чьей-то детской коляской, забыв об осторожности, встал в полный рост и тоже стал наблюдать за этим «птичьим базаром». Увлёкшись, Миха не заметил, как от батона почти ничего не осталось. Спохватившись, он сунул остаток в пакет и, подхватив его только за одну ручку, трусцой побежал в сторону дома. Мешок волочился по асфальту, подпрыгивая на кочках и неровностях, пока в нём не протёрлась довольно большая дыра. Из рваного угла показалась обгрызанная часть батона, но Миша ничего не замечал! Поняв, что поход в магазин очень затянулся по времени, он заторопился домой.

Как хотелось Саше остановить малыша и сказать ему, чтобы взял полиэтиленовую сумку правильно! Но тогда можно было сорвать всю операцию, и Саня, вспомнив своего любимого героя – немногословного и выдержанного сыщика Шерлока Холмса, – продолжал молча следовать за братом, прячась за супружеской парой, степенно шедшей впереди него. Кусок батона удивительным образом всё ещё держался внутри пакета, когда Миша подошёл, наконец, к дому. Тут он бросил мешок на асфальтовую дорожку возле подъезда и побежал в сторону детской площадки, сбоку от которой росла высокая зелёная трава.

И вдруг Сашу осенило: теперь можно не прятаться, а пойти на хитрость! Радуясь своей находчивости и сообразительности и открыто направляясь в ту же сторону, он крикнул брату:

– Михалыч, ну ты чего… вернулся, что ли? Ты где был так долго? Мы все уже стали волноваться! Я уже хотел пойти тебя искать! А где хлеб?

Говоря всё это, он, хитренько улыбаясь, подошёл к площадке.

– Ща, – ответил Миха, – нарву маме цветочки, потом скажу!

Он усердно выискивал самые крупные ромашки и, собрав небольшой букетик, ответил:

– Да, всё купил, вон у подъезда, сейчас отнесу домой!

– Ну молодец! – с позиции старшего похвалил брата Саня-сын.

С этого дня Миша, с честью прошедший «боевое крещение» (пусть и с небольшими погрешностями), сразу же перешёл в разряд взрослых и стал с гордостью ходить в магазин самостоятельно!

Семейные истории 2

После того как Михалычу исполнилось четыре года, и он достойно прошёл проверку на взрослость, ему стали поручать делать небольшие покупки в ближайшем магазине. Миша стал проявлять к таким походам необыкновенное рвение и повышенный интерес. Как только вставал вопрос о том, кого отправить за хлебом, Мишута мгновенно откликался и начинал быстренько собираться! Мало того, он тут же выражал готовность покупать не два, а даже три или четыре батона! Это было всем на руку: сыновья подрастали, на завтрак часто готовились бутерброды с маслом, колбасой и сыром, и батоны исчезали молниеносно! Родители не могли нарадоваться тому, какой у них растёт хозяйственный и исполнительный ребёнок, а уж о старшем брате и говорить нечего: от такого расклада Саня-сын был в полном восторге!

Так как часто нужного количества мелких денег не оказывалось в наличии, папа давал сыну бумажные купюры, но расход их строго контролировался, вплоть до проверки магазинных чеков. Небольшие отступления от заданий, например, покупка мороженого или ещё чего-то вкусненького, не возбранялись, но всё подлежало подотчёту. Всё шло гладко, деньги на покупки родители оставляли на видном месте, а сами спокойно шли на работу, зная, что их задание будет обязательно выполнено.

Но… однажды в выходной день, когда Михалыч в очередной раз, размахивая пакетом, радостно умчался в магазин, мама, встав на табурет, чтобы полить цветок, стоящий на высоком холодильнике, вдруг с удивлением обнаружила рядом с цветочным горшком два нетронутых батона…

Спросив вошедшего на кухню мужа, не знает ли он, почему батоны вдруг оказались наверху в неположенном месте, она не получила никакого внятного объяснения. После чего озадаченные родители, переместившись в комнату и призвав к обсуждению Саню-сына, стали дружно вслух размышлять о том, что бы это значило…

Долго думать им не пришлось! Через какое-то время дверь в квартиру тихонько скрипнула, и мама осторожно выглянула в коридор. И тут она увидела, как Миха на цыпочках, не снимая уличную обувь и сжимая в руке пакет с одним купленным батоном, крадучись проследовал на кухню. Он был охвачен только одним желанием: как можно быстрее и бесшумнее выполнить задуманное, и поэтому, потеряв бдительность, не заметил, что в глубине коридора за ним наблюдала мама. Беззвучно подставив табуретку вплотную к холодильнику, Михич залез на неё, встал на цыпочки, достал с холодильника оба «вчерашних» батона, быстро запихнул их в тот же пакет, спрыгнул с табуретки и закричал на всю квартиру:

– Мам, я купил целых три батона по тринадцать копеек, как ты просила! Вот сдача – считай, – говоря это, он шёл по коридору, протягивая ладошку с мелочью.

Мама, стоя в коридоре, прыснула от смеха и наконец расхохоталась во весь голос! Теперь ей стало понятно, что смекалистый младший сын, несмотря на папин контроль, изобрёл всё-таки оригинальный способ «экономить» на свои нужды хоть какие-то денежки: он прятал один или два батона на холодильник, родители считали, что они уже съедены, и опять давали Мише деньги для покупки новых. Он тут же благополучно их прикарманивал, пуская в ход спрятанные батоны! Таким образом, у него всегда были «свои», никем не контролируемые, накопления, которые он всегда мог потратить на свои «пацанские» нужды!

Вся семья собралась на кухне… Папа, узнав о хитроумной комбинации, очень удивился! Он-то всегда считал, что его никто и никогда в жизни не сумеет обвести вокруг пальца! А тут родной младший сын проявил такие чудеса мошенничества, находчивости и недетской хитрости, до которых не додумается даже взрослый человек! Вдобавок всем стало понятно, что он пользовался таким способом «обогащения» уже довольно длительное время!

– А как же чеки?! Ты ведь всегда их приносил для папы… Где же ты их брал? – с наивной растерянностью спросила мама.

– Да их везде можно найти, только число чтоб было нужное!.. – спокойно объяснил сынок, и было видно, что он не очень-то и расстроен разоблачением. В нём явно сидела уверенность: обязательно подвернётся случай, который позволит ему придумать другой хитроумный способ «обогащения».

– Да-а-а, – в задумчивости протянул папа, – с такими способностями извлекать прибыль и находить выход из любой ситуации Михалыч когда-нибудь точно станет у нас крутым предпринимателем!

Кстати, утверждение папы было небезосновательным и со временем действительно оправдалось! Повзрослевший Михаил, максимально проявив свои коммерческие способности, единственный из всей семьи, основал свою собственную компанию!

Семейные истории 3

Отправив детей на улицу, мама Марина готовила обед, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла пожилая соседка и подозрительно ласково улыбалась. Мама почувствовала неладное.

– Марина Александровна! – торжественно сказала женщина. – Мой внук только что пришёл с улицы и задал мне вопрос: «Как это тётя Марина может позволять, чтобы её сыновья вместе с братьями Поповыми курили в кустах?» И мне нечего было ему ответить! – добавила она, поджав губы.

– Не может быть! – удивилась мама. – У нас в семье никто не курит, не думаю, что вы правы…

– Мой Рома – вы знаете – очень дисциплинированный и воспитанный ребёнок, он никогда плохими делами во дворе не занимается! И зря наговаривать ни на кого не станет, – гордо добавила соседка.

Маме нечего было возразить! Действительно, в их подъезде, а может, и во всём доме, было всего два мальчика – Рома и Тёма, – которые всегда появлялись на улице чистенькими, коротко стриженными и никогда не забывали здороваться с соседями! Им надевали светлую одежду, и, вероятно, боясь её испачкать, ребята чинно разгуливали по двору и единственное, что они себе позволяли, – висеть на нижних толстых ветках деревьев, растущих возле дома, или во дворе – на металлическом турнике. Остальные же дворовые дети носились по стройкам, огородам, играли во всякие подвижные игры, отсиживались в своих секретных детских укрытиях и периодически группками исчезали со двора в неизвестном направлении, вызывая постоянное беспокойство родителей.

– Спасибо, что Вы меня предупредили, – поблагодарила мама Марина.

– А Вам даже на улицу выходить не надо! Посмотрите вниз в окно, и вы всё увидите, – добавила соседка. Выполнив задание своего приличного внука, не входящего в эту хулиганскую компанию, она с чувством выполненного долга удалилась.

Мама поспешила к окну. С высоты пятого этажа открывался прекрасный обзор! И тут она увидела, как над одним из кустов у стены дома волнистыми клубочками поднимается серый дымок. Быстренько спустившись по лестнице и зайдя за угол, потихоньку подошла к кустарнику. Мальчишки с тлеющими самокрутками и чумазыми носами, «потеряв бдительность», сидя на корточках, громко спорили из-за куска грязной газеты. Рядом на земле валялись обрывки горелой бумаги, коробка спичек и кучка сухих листьев.

Увидев маму Марину, ребята растерялись и почему-то сразу выпрямились и встали по стойке «смирно!»

– Боже мой! Не верю своим глазам, – возмущённо стала наступать мама. – Вы что делаете? Вы листья, что ли, курите? Вот эту грязь в рот берёте? Вы даже не представляете, сколько болезней можете себе заработать!

– А вашей маме я сейчас же позвоню, – пообещала мама Марина братьям Поповым.

– Поднимаемся домой! – скомандовала она.

К счастью, папа был дома, а так как и прежде родители находили в карманах у сыновей «подозрительные» крошки, акцию дальнейшего воздействия решили не откладывать и продолжить в домашних условиях.

Посадив сыновей напротив себя на диван, папа с сердитым выражением лица сказал:

– Не думал я, что вы станете этим заниматься! Вы видели, чтобы я или мама когда-нибудь курили?.. Нет! – тут же сам выразительно ответил отец. – А всё потому, что мы хотим быть здоровыми людьми! Вы в курсе, что когда с такого раннего возраста ребёнок начинает курить, у него замедляется не только рост в высоту, но и голова прекращает развиваться и становится маленького размера, и человек глупеет?

Сыновья, притихнув и переглядываясь, молчали.

– Мама, неси сантиметр, сейчас мы будем их измерять, – потребовал папа.

– Да не надо нас измерять, нормальная у нас голова! Так не бывает! – опомнившись, попробовал сопротивляться Саня-сын. – И не обманывай… все курят – и ничего!

– Как это ничего?! – возмутился папа Володя. – А почему в школах столько двоечников, а в поликлиниках – громадные очереди кашляющих людей, как вы думаете? Так что сидите спокойно и молчите!

Произведя все необходимые «замеры», папа с огорчённым видом произнёс:

– Ну вот!! Что я говорил?! Меньше нормы на два сантиметра… у обоих! Скоро, мама, они у нас станут глупенькими и, когда пойдут в школу, будут сидеть по три года в каждом классе.

Мальчишки округлили глаза…

– Пап, ты что говоришь?! – встрепенулись сыновья. – Ты за кого нас принимаешь? Мы уже бросили давно! Когда все мальчики во дворе только начинали курить, мы уже бросили – правда! Мы же не дураки!.. Просто листья мы никогда не курили, вот и решили попробовать!

– Ах, листья?!.. И что, понравилось? – допытывался отец.

– Нет, они ужасно горькие! Совсем не понравилось!

– Это точно? – добивался папа, сделав выразительную паузу. – Тогда ладно, на первый раз – поверю! Но измерять вас я теперь буду каждую неделю, пока не удостоверюсь, что вы честные ребята! – сказал он, незаметно подмигнув маме.

«Контрольный день» был назначен на субботу, замеры проводились в присутствии «взволнованной» мамы, чинно и на полном серьёзе. Каждый раз папа успокоенно одобрял:

– Знаешь, мама, не волнуйся! Кажется, теперь головы уже не уменьшаются! Наверное, наши сыновья поняли, что куренье может для них плохо обернуться! Ладно, подождём до следующей субботы!

Мальчишки, радостно переглядываясь, убегали!

В курении они больше замечены не были. Инцидент был исчерпан! А история эта веселит повзрослевших сыновей до сих пор…

Но как непредсказуемы повороты судьбы!.. С тех пор прошло много лет, и, как оказалось впоследствии, именно те два примерных мальчика: Рома и Тёма – стали пьющими людьми и, не сумев устроить личную семейную жизнь, так и остались жить с состарившимися родителями, доставляя им постоянные душевные страдания и сделав несчастными свои семьи…

Мария Аверина

Запрещённая колбаса

Плохо быть больным человеком, особенно в больнице. И так у тебя что-то болит, а ещё орать нельзя, и есть ничего вкусного не дают. Сами подумайте, можно ли долго прожить без солёных огурцов, чипсов, копчёной колбасы… Хорошо хоть – моя бабушка это понимает.

Как-то во время тихого часа пришла ко мне в больницу бабуля. Встала под окном и закричала:

– Маша-а-а… Маша-а-а…

Я вскочила с кровати и к окну подбежала, выглянула, рукой помахала. Потом окно открыла и закричала:

– Бабуля!!! Я ужасно ждала тебя!!

– Я же обещала прийти…

– Что-нибудь вкусное принесла?

– Принесла, но я не знаю, как тебе передать.

– Погоди, я щас придумаю что-нибудь.

Повернулась к девчонкам – они тоже заинтересовались, ясное дело, – доложила:

– Мне бабушка запретные вкусности принесла, а как их достать – ума не приложу!

Света с кровати у окна подала умную мысль:

– В соседней палате верёвка есть, щас потихоньку сбегаю, возьму, – и исчезла.

– Бабуль, подожди, мы тебе верёвку кинем.

Светка вернулась с верёвкой, мы один конец привязали к решётке, а другой сбросили бабушке. Вику у двери на шухере поставили – от медсестры. Бабуля привязала пакетик, и мы начали тянуть. И тут Вика тревогу подняла:

– Народ! Медсестра идёт!

Я забеспокоилась:

– Бабуль, ты иди, медсестра ругаться будет. А завтра приходи, завтра – день посещений.

Бабушка рукой помахала и ушла. Я быстро окно закрыла и в кровать. Зашла медсестра, палату оглядела и спросила сурово:

– Маша, это ты тут орала?

Я, не открывая глаз, ответила:

– Нет, я сплю себе.

– Ну, я вижу, как спишь! Девочки, ведите себя тихо. Чтоб больше никаких криков я не слышала!

Пока она говорила, верёвка с пакетом мирно болталась за окном, мы недотянули пакет на целый этаж. Я старалась не смотреть в сторону окна, чтобы нашу верёвку не заметили.

Наконец медсестра ушла, Вика вернулась на свой наблюдательный пост, я открыла окно и потянула верёвку. Шла она легко, пакет казался каким-то подозрительно лёгким. Вытянула я верёвку – а на конце её ничего нет. Света взвизгнула:

– Эй, а где пакет?! Там же минуту назад еда была?

Я пожала плечами:

– Может, кто со второго этажа снял и себе присвоил.

– И что теперь?

– Надо идти на второй этаж, – вздохнула я.

– Ну ты удумала! Кто же тебя туда пустит? – хмыкнула Вика. – В чужое отделение.

– Спущусь незаметно, – спокойно пояснила я. Девчонки смотрели на меня непонимающе, пришлось пояснить: – Да на лифте для медсестёр.

– Ты до него сперва дойди! – хором выпалили они.

– Запросто! Только вы сестру отвлеките.

Тут Аня, которая до сих пор тихо сидела в своем углу, предложила:

– Давайте я отвлеку. Притворюсь, что мне плохо, а ты выбежишь из палаты.

Так мы и сделали. Напихали игрушек в мою кровать и аккуратно накрыли одеялом, а я за дверью спряталась. Тут Аня начала истошно орать:

– А-а! Помогите, умираю!

Медсестра прибежала мигом. Пока она суетилась возле Аньки, выясняя, в чём дело, я тихонечко из палаты выскользнула. И бегом к лифту!

Вызываю лифт, захожу в него и нажимаю на кнопку второго этажа. Лифт с места не сдвинулся, но начал мигать. Это потому, что он по инструкции меньше пятидесяти килограммов не возит, а я весила всего двадцать девять. Ситуация просто безвыходная: где ж я ему ещё столько килограммов возьму? И вдруг я заметила рядом с лифтом тележку с огромной кастрюлей. Подошла, заглянула под крышку: вроде компот. Вот это везение! Тележка и одна весит порядочно, а уж с компотом…

С трудом я втащила тяжёлую тележку в лифт и беспрепятственно доехала до второго этажа. Осторожно огляделась по сторонам, медсестры на посту было. Я пулей пронеслась в палату, которая, по моим расчётам, находилась под нашим окном. Вбежала и с порога выпалила:

– Мальчишки, а где пакет с запретной едой?

– Так это твой пакет? – хмыкнул самый здоровый пацан. – А мы глядим – пакет перед окном висит… Тут как раз медсестра пришла. Увидела пакет, отвязала и сказала, что отнесёт на третий этаж – выяснить, чей он.

Тут я сообразила, почему медсестры на посту не было. Чуть позже до меня дошло, что она сейчас с нашей медсестрой разбирается, кто так грубо нарушил правила и режим отделения. Я буркнула пару слов благодарности и понеслась в обратном направлении. Подбежала к лифту, вызвала, вошла внутрь – о ужас! – тележки нет. Как теперь ехать – непонятно! Я нажала на кнопку, лифт замигал, но с места не сдвинулся – килограммов ему мало! Я бегом обратно к мальчишкам в палату. Они удивились:

– Опять ты? Зачем вернулась?

– Да мне килограммов не хватает, чтобы на лифте доехать.

Мальчишки тут же нашли выход:

– У нас тут сушек прорва, ты наешься поплотнее, килограммы и прибавятся.

Сушки я не очень люблю, но пришлось есть. Съела штук десять сушек, наелась до отвала. Теперь веса должно хватить! Я побежала обратно к лифту. Палец на кнопку пристроила – без толку, всё равно килограммов не хватает. Я снова к мальчишкам за подмогой бросилась:

– Всё равно лёгкая я, лифт не везёт.

Тут один мальчик вызвался со мной проехать: двоим килограммов должно хватить. Мы с ним побежали к лифту уже вдвоём, нажали кнопку третьего этажа. Лифт закрылся и поехал.

Приехали на третий этаж. Тут мальчик сообразил, что обратно и он один не поедет. Я вышла, а он в лифте стоит.

– Ну, жми! – тороплю его я. Он нажал изо всех сил.

– Нет, не едет.

– Давай теперь я с тобой съезжу, – великодушно предложила я.

– А потом?

– Потом придумаем что-нибудь.

Доехали до второго этажа, ничего не придумали. Он вышел, а я осталась. Лифт и с места не тронулся.

Мы ещё раз поднялись наверх вместе, а потом пришлось вниз ехать вдвоём… Стали спускаться в очередной раз – и тут лифт застрял между этажами.

– Лифт застрял, – тоскливо сказал мой товарищ по несчастью. – Как же теперь мы из него выберемся?

– Никак, – сказала я обречённо и села на пол. – Мы умрём тут совсем одни.

– Ты чего сидишь, – забеспокоился мальчик. – Сделай что-нибудь.

– Некогда мне, я умирать приготовилась…

– Тебе хорошо, ты хоть не голодная умрёшь: сушек наелась…

– Зато я так и не узнаю, что было в пакете с запретной едой, – грустно сказала я. – Тебя хоть зовут-то как?

– Вадик, а что?

– Должна же я узнать, с кем вместе умираю.

Мы помолчали минуты две. Потом Вадик спросил:

– А тебя как звать?

– Маша я.

– Вот не думал, что вместе с Машей умру.

– Я тоже с Вадиком умирать не планировала.

– А ведь страшно умирать.

– Очень страшно, – подтвердила я.

И вдруг слышим голос сверху:

– Маша, ты там?

– Я уже ангела слышу.

– Нет, это не ангел, – заявила я. – Я всегда плохо себя веду, так что это, наверное, чёрт.

– Почему же голос сверху и совсем не злой?

– Так этот чёрт в гости ходил к ангелам и у них научился.

– Нет, я себя хорошо веду, – упорствовал Вадим. – Так что это всё же ангел за мной прилетел.

Вот обидно ведь, если б я про ангелов раньше подумала, так хоть чуть-чуть лучше вела себя.

Тут опять тот же голос:

– Маша, ты в лифте?

– Слышишь, это меня зовут.

– Ты не отвечай, – зашептал Вадик, – вдруг это и вправду чёрт. Не хочу, чтоб меня чёрт забрал из-за тебя.

Сидим, молчим.

Через полчаса нас из лифта всё же высвободили. Оказалось, что медсестра принесла нам в палату градусники. Тут и выяснилось, что меня нет. Девчонок долго расспрашивать не пришлось, очень уж они испугались. Света проболталась про пакет, за которым я поехала. Медсестра пошла меня искать и обнаружила застрявший лифт.

На свободе я быстро забыла, как собиралась умирать. А вот чёрта вспомнила.

– Представляете, нам чёрт сверху кричал, – сообщила я медсестре.

– Какой ещё чёрт?

– Страшный, но с ангельским голосом.

– Так это я тебя звала.

– А я думала, что за мной чёрт должен прийти. Я ведь всегда плохо себя веду.

Медсестра чему-то улыбнулась. Потом она отвела меня в палату, а Вадика отвезли на второй этаж. Она ещё немного поругалась, но сунула мне пакет с запретной едой. И взяла честное слово, что больше я такого вытворять не буду.

Мы с девчонками сидели в палате, ели конфеты и чипсы, а я рассказывала про лифт. Хорошо всё-таки, что мы не умерли. Я ещё успею вести себя хорошо, и черти мне мерещиться не будут.

Непотопляемый «Титаник»

Фильм «Титаник» я увидела, когда мне было двенадцать лет. К тому времени все девчонки в нашем классе, и не только в классе, и даже не только в школе форменным образом помешались на этом шедевре. Скорее даже не на нём, а на актере Леонардо ДиКаприо. Чего только я не наслышалась: и красавчик он, и талант уникальный. Все другие любови были напрочь забыты, даже светловолосый Роман из параллельного класса резко растерял своих многочисленных поклонниц.

– Что за фрукт этот самый ДиКаприо? – с любопытством спросила я подружку Верку. – С чего это вдруг все наши девчонки дружно по нему сохнуть принялись?

– Ты что же, «Титаник» не видела? – удивилась Верка и уставилась на меня, как на чудо. – Такой фильм все должны смотреть в обязательном порядке.

– Что, и вправду такой хороший?

– О-очень! – закатила глаза подружка. – Да у меня на видике есть. Хочешь посмотреть?

– Давай, – говорю, – а то я отстала как-то с этим.

Пришли к Верке, устроились на диване поудобнее – смотрим. Вот уж полфильма прошло, уже и корабль вовсю тонет, а красавчика всё не видать. Я не выдержала и спросила:

– Когда ж этот ваш Каприо появится, сколько можно пялиться зря?

Верка аж на диване подпрыгнула:

– Ну ты и дубина! Вот же он в длинном пиджаке, главный герой – Джек.

– Да-а, – промямлила я. – Никогда бы не подумала!

Дальше мне было уже неинтересно, красавчик оказался довольно страшненьким, к тому же словно в сахарном сиропе вымоченным. Этакий герой из сказочки для пятилеток, только не слишком симпатичный. Такого разочарования я давно не испытывала. Верка в восторге пялилась на экран, а я тоскливо рассуждала: что же во мне не так, если мне не нравится всеобщий любимчик? Может, у меня вкуса нет?

Но я была девочкой упорной и посмотрела фильм ещё пять раз в течение десяти дней. Конечно, у Верки. Научилась даже томно вздыхать и закатывать глаза, выговаривала с придыханием: «А-ах, Лео!» Вот только мне он по-прежнему казался страшненьким.

В то лето бабушка отправила меня в лагерь. И – ужас! – там девчонки не только глаза закатывали, но ещё и на одежде носили его портреты. Я думала, что сойду с ума! Куда бы я ни шла, везде был ДиКаприо: на топиках, шортах, футболках, сумках. Ну всё, думаю, мир совсем одикапрился… Страшно стало… Именно тогда я поняла, что не способна его послушно полюбить, и даже вообще – ненавижу.

Пока я таким образом мучилась в лагере, бабушка уже закупала мне к школе нужные вещи: ручки, карандаши, тетради и прочие мелочи. И вот приезжаю я счастливая домой с надеждой наконец-то избавиться от надоевшего образа. И так мне было уютно, весело, что я даже не сразу поняла, что изменилось в доме за время моего отсутствия. Потом до меня дошло: НИГДЕ, вот просто совсем НИГДЕ нет Лео ДиКаприо. «Вот оно – настоящее счастье», – подумала я.

Вдруг бабушка заявляет:

– Машуль, а я тебе тетради купила – загляденье, смотри, какие красивые.

Я взяла тетрадку из пачки, и мне стремительно поплохело. На всех тетрадях реалистично изображён ДиКаприо в разных позах. У меня даже в глазах помутнело. «Боже! – взмолилась я мысленно. – Я такая была хорошая всё лето. Избавь же меня от этого всеобщего любимчика хоть за моё прекрасное поведение! Иначе я утону в дикапривщине, как в болоте».

А бабушка выжидающе смотрела на меня и улыбалась.

– Довольна ведь? Угодила я тебе?

Я с трудом выдавила улыбку и промямлила:

– Миленькие тетрадки, спасибо!

А сама затосковала: теперь это лицо буду видеть ежедневно – и в школе, и дома!

Бабушка всё же что-то заметила по моему лицу:

– Ты что-то не очень довольна. Или тебе портреты не нравятся? А я ведь думала…

Я поняла, что бабушка расстроится, обидится. Никак нельзя обижать бабушку, и я начала фальшиво нахваливать:

– Что ты, мне страшно нравятся тетрадки! Они офигенные! Все девчонки обзавидуются.

Кажется, бабушка поверила и успокоилась.

Но вот и Первое сентября. Я с отвращением кладу тетради с изображениями ДиКаприо в сумку, иду в школу, захожу в туалет – раритеты выбрасываю в мусорку. Весь день писала на отдельных листочках.

Прихожу домой – сложный момент: нужно признаваться, иначе само вылезет потом.

– Бабуль, ты не сердись, но я случайно потеряла тетради.

– Как, все сразу?

– Ну да, – отвечаю, а сама чувствую, что краснею.

– Боже мой! Какая же ты растяпа! Как надо было умудриться потерять тетради? Да ещё и все сразу!

Тетрадок штук шесть было, не меньше. На месте бабушки я удивилась бы ещё больше.

Конечно, бабуля побежала в магазин. А я осталась довольна: малой кровью ведь отделалась. Ну, отругали немного, зато этого Лео в моей жизни больше не будет.

И тут бабушка из магазина вернулась, протянула мне тетради… А на них… ДиКаприо! У меня аж сердце упало. А бабуля довольно сообщает:

– Там были с собачками и с котятами. А эти, последние, я для тебя забрала, раз уж он тебе нравится.

И зачем я в прошлый раз так восхищалась тетрадными обложками?! Теперь я совсем приуныла – поняла, что этот голливудский субъект так и будет меня преследовать. Неужели же всю жизнь?! Совсем я не собираюсь им увлекаться. Вот просто ни капельки!

– Конечно, прежние тетрадки получше были, – продолжала бабушка. – Но ты ведь сама виновата!

Я присмотрелась: и впрямь совсем дрянные картинки. Красавчик Леонардо на них совсем уж неказистый вышел, будто даже косоглазый.

С горя звоню Верке:

– У меня горе, Вер!

– Какое ещё горе? – заинтересовалась подруга.

– ДиКаприо меня преследует, прямо как маньяк!

– Как это преследует? Расскажи-ка поподробнее, – Верка аж в трубку засопела от любопытства.

– Да это я образно так… А на самом деле он всю мою жизнь одикаприл. Он же везде, просто везде – и на моих тетрадях тоже.

Верка рассмеялась:

– Вот чудна́я! Купи другие тетради, и дело с концом!

– Не могу, бабушка обидится. Сама ж ей сказала, что люблю его.

– И глупая! Сама виновата.

Всю ночь я не спала. Всё думала: что теперь делать? Кое-что всё же в голову пришло: распределю-ка я тетради по предметам и по степени отвращения к ним. Чем противнее картинка на тетради, тем менее любимым был предмет. Вот этого перекошенного ДиКаприо – на физику, да! Большего она и не достойна! Вот этого косого ДиКаприо на алгебру…

Распределила я тетради, и мне это даже нравиться начало. Ведь если были бы у меня красивые тетради, так в них и писать жалко всякую ерунду. А такие страшненькие для физики или алгебры сгодятся. Когда же тетради закончатся, и я куплю себе новые: нормальные – без ДиКаприо. Эта мысль меня немного утешила.

Но прошло совсем немного времени, и заботливая бабушка снова принесла мне тетради с физиономией ДиКаприо… Мол, ещё купила про запас.

И я решила «приручить» себя к ДиКаприо, раз уж деться от него некуда. Говорят, за двадцать один день к чему угодно привыкнешь, даже полюбить можно при большой тренировке. Стану я на его рожу на обложках по десять минут каждый день смотреть – может, полегчает. Хотя с мытьём посуды у меня этот номер не прошёл – так и не полюбила.

Решено, буду привыкать! Каждый день перед уроками я упорно пялилась на лицо с тетрадок. На уроках тоже пялилась, но не так старательно. Иногда что-то писать приходилось. Результат нулевой! Разве что девчонки моим тетрадкам завидовать стали. Но и это не утешало.

Так тяжело и протекал учебный год. Но за месяц до его конца я не выдержала: обрыдла мне ненавистная физиономия. Звоню подружке:

– Вер, давай мои тетрадки сожжём!

– С ума сошла! Ещё почти месяц учиться!

– Больше не могу его терпеть в своей жизни, этого вашего Лео!

Вечером мы разожгли костер во дворе, и я с удовольствием закинула в него тетради с ДиКаприо. Стою счастливая, улыбаюсь. Верка удивлённо спрашивает:

– Чему так радуешься?

– Избавилась от него, наконец!

– Зря радуешься, бабушка тебе ещё купит.

Я со всех ног кинулась домой: только бы успеть, пока не купила. Вбегаю, едва отдышавшись, ору:

– Бабуля, не покупай мне больше ДиКаприо! Я этого больше не вынесу! Я его на самом деле терпеть не могу!

Бабушка долго стояла молча, ошарашенная. Потом сказала:

– Что ж ты до сих пор не признавалась?!

– Боялась, что ты обидишься…

– Лучше сказать обидную правду, чем целый год так притворяться. Я бы на твоём месте не вытерпела целый год.

Больше я никогда не употребляла сладенькой лжи. Во всяком случае с бабушкой.

Ничейный мальчик

В тот день в детском саду меня сильно обидели. Дима из нашей группы бросил мне за шиворот червяка. Не очень мне нравятся червяки, тем более – у меня за шиворотом! Я обиделась и спряталась за кустами сирени, у самого забора.

И тут увидела: за забором мальчик. Он тоже меня заметил и уставился, словно я вся чумазая и лохматая. Он точно был странный. И очень грязный.

– Привет, ты что тут делаешь? – начала я разговор.

– Смотрю, что за вашим забором делается.

– Тут скукота, ничегошеньки не делается. Я, наоборот смотрю, что на улице происходит.

Он удивился:

– Зачем тебе?

– Так интересно. У нас только глупые игры, а снаружи все по делам спешат. Я тоже хочу куда-нибудь идти, а не сидеть без дела. Хочешь со мной наблюдать?

Он чему-то очень обрадовался:

– Хочу, но я же – за забором. Как же я наблюдать буду?

– Так ты лезь сюда.

– Как же я к тебе попаду? Забор высокий.

– Тут в одном месте есть дыра, я покажу. Ты в неё пролезай.

Он пролез между сломанными досками, и мы вместе сели у кустов сирени. Минут через десять он заметил:

– Отсюда смотреть интереснее. Все куда-то спешат, и вид у них деловой. И даже таинственный.

– Все спешат к кому-то, – глубокомысленно заключила я.

– Почему ты так решила?

– Так ясно же: с портфелями – к начальникам на работу, с пакетами – к детям с подарками. А без всего – из сада и школы детей забирать. Моя бабушка всегда за мной приходит мимо забора, во-о-он в ту калитку.

Он помолчал с минуту, потом сказал грустно:

– Я бы тоже хотел к кому-нибудь идти.

Тут удивилась я:

– Так ты же оттуда. Ты разве ни к кому не шёл?

– Нет, мне некуда идти, – сказал он совсем печально. – Я ничейный.

Я выпучила глаза от изумления:

– Как ничейный? Такого не бывает.

– А вот бывает, – вздохнул он. – Вот ты чья?

– Бабушкина.

– А я ничей.

– Врёшь! Все мамины или папины, или бабушкины! – рассердилась я.

– Вот и не вру, – обиделся он. – Ты же мне друг, а друзьям не врут. Мой папа занят всё время, и я ему не нужен. Значит, я совсем одинок.

– И чем таким важным он занимается?

– На диване лежит и говорит, что занят.

– Моя бабушка тоже бывает занята: она пирожки печёт и конфеты покупает, или дурацкую кашу варит. Но это не значит, что я не её!

Мы помолчали.

– А ты в школе учишься, да? – спросила я из жалости, уж очень грустно он молчал. – И я в следующем году иду в школу, здорово, правда?

– Совсем не здорово. Скучно, надо уроки делать и таблицу умножения учить. Мне надоело.

– А что тебе нравится делать?

– Смотреть, как вы играете там, за забором.

Тут нашу группу позвали на обед.

– Ты сейчас уйдёшь? – расстроился он.

– Да, мы сейчас обедать будем. Потом спать, и опять гулять.

– Принеси мне что-нибудь поесть, – попросил он.

Я обрадовалась:

– Так ты меня будешь ждать?

– Конечно. А ты скоро придёшь?

– Часа через три. Ты только дождись меня.

Я ушла на обед, а мальчик остался сидеть у кустов сирени.

На обед давали борщ, кашу и апельсины. Апельсин я припрятала для мальчика.

Во время тихого часа я всё лежала и думала: неужели бывает, что бы кто-то был ничейный?

После сна я очень ждала прогулки. Но начался дождь, и прогулку отменили. Я смотрела в запотевшее окно, пытаясь разглядеть мальчика. Но его уже не было видно, наверное, он не дождался меня.

Вечером я спросила бабушку:

– Бывает, чтобы кто-то был ничейный?

Бабушка удивилась:

– Как это – ничейный?

– Вот я же – твоя, а ты – моя. А тот мальчик сказал, что ничейный. Ему даже идти не к кому там, за забором…

Тема разговора бабушке явно не нравилась. Но она ответила:

– Человек может быть ничейным, если ему самому никто не нужен. Если ты что-то делаешь для других, то ты всегда будешь кому-то нужен… А что за мальчик?

И я рассказала о своём знакомом, о том, что припрятала для него апельсин, а он меня не дождался…

Всю следующую неделю я собирала для него апельсины и яблоки. И всё смотрела в сторону забора. Где же он? Я ведь его жду, а он даже не знает, что он больше не ничейный…

Но мальчик больше не пришёл.

Мила Ба-Юда

Бабкины дети

Внукам моим, родным и не родным, посвящается.

Часть 1

Симпатичное личико Мишки было сосредоточенно напряжено, что случалось нечасто, но сейчас под упрямым его пальцем, соскабливающим плёнку с наклейки, появлялось изображение синей-пресиней машины такой красоты, что дух захватывало. Однако нетерпение подвело: на месте колеса машинки появилась дырка, она увеличилась, и наклейка была испорчена окончательно. Мишка расстраиваться не стал, из кармана шорт достал новую, благо бабка его не обижала и накупила ему несколько наклеек разных цветов.

Жил Мишка с бабкой. Отца своего он не знал, и никто его не знал: он, отец, как-то в природе растворился, так и не проявившись, а мать, пьяницу и наркоманку, отбывавшую срок, к семи годам забыл совершенно. Мишка, называя бабку матерью, чувствовал себя превосходно, ведь имелось столько наклеек; куцую свою семью (из бабки и себя) любил, бабке не перечил, в меру сил помогал и чётко был уверен в том, что так и должно быть.

Попал Мишка к бабке не сразу: от рождения он жил с матерью в однёрке в гостинке, и пока мать пила, кололась и хороводилась с мужиками, представленный сам себе, прошёл все «гостинкины университеты» – и к трём годам умел браниться, драться, кусаться, ломать свои и чужие игрушки, делать из палочки сигарету и отбирать у других хлеб. Нельзя сказать, что в это время он не был знаком с бабкой, но бывал у неё неохотно, тяготился неволей, называл её «дурой» и кидался драться, если что не по нему. Да и бабке, по правде, было не до него: она выплачивала долги за свою непутёвую дочь, прятала поценней вещи, спасала гостинку (оплачивая квартплату), таскала им сумки с продуктами, чтоб с голоду не замерли (как говорила она), скрывая своё горе от деда, который уже не вставал, пыталась дочку лечить, но тщетно.

По младости лет всего этого Мишка не знал, как и не знал, как плачет бабка по ночам (сама военное дитя), не понимал, конечно, что только одна она думает о его будущем, и не догадывался что эту семейную «войну» бабка проиграла окончательно и бесповоротно. Всё случилось разом: умер дед (смерти Мишке не показали), однёшку потеряли за долги, а Мишку прописали на бабкину площадь и замели мать надолго, чего Мишка совсем не понял, привыкший к её отлучкам. Бабкино поражение было предрешено (не помогли ни умение работать с утра до ночи, ни умение экономить и выживать) и было столь мучительным и постыдным, что бабка осунулась и поседела.

Тщательно скрывая свою боль, она сосредоточилась целиком и полностью на внуке. Мало зная о макаренковских приёмах, бабка попыталась было ладом: отмыла, накормила, приодела замурзанного внука и тут только поняла – как она его любит и как он на Гошеньку (так она деда в юности называла) похож, уж он-то не обманет её надежд! Мишкино «гостинкино» образование давало о себе знать, и бабка потащила его в церковь, а потом и вовсе взялась за ремень. Памятуя поражение в семейной войне, бабка лупцевала его жёстко за что ни попадя, и вскоре все соседи не узнали Мишку – сытый, чистенький, ласковый: он знал всех бабок в подъезде по именам, здоровался сто раз на дню, умел говорить «спасибо», когда какая-нибудь сердобольная соседка совала ему гостинчик (печенье, сушечку). А самое главное, Мишка работал вместе с бабкой – с ней вместе вставал раным-рано, без нытья деловито одевался и раньше неё был уже у двери каптёрки мусоропровода. Всякий раз Мишка открывал дверь, когда бабка выталкивала тележку с мусором из каптёрки. Наверное, бабка справилась бы и одна, подпёрла бы дверь каптёрки, чтобы она не закрывалась, но вместе с Мишкой (так она говорила ему) ей работать легче и быстрей. Не слонялся Мишка и когда бабка дворничала, у него был даже свой участок, – он подметал закоулки маленьким веником. Свято выполняя дворовую традицию, он подкармливал дворовых кошек и котят, которые бессчётно плодились в подвале дома. Мишка окончательно покорил сердца бабок подъезда. Почти все они его любили, порой журили, но Мишка, воспитанный своей бабкой-матерью, умел не огрызаться в ответ на замечание, и всеми это качество очень ценилось. Доставалось и Мишкиной бабке-матери по поводу работы внука; на что бабка резонно отвечала: «Ему уже шесть годов, пора и к делу приставлять!»

Часть 2

В новенькой школьной форме, в кроссовках со всякими наклейками, с ярким рюкзаком, с астрами, купленными по случаю, гордый Мишка с бабкой явились в первый класс. В глазах принаряженной бабки светилась надежда, она почему-то волновалась и ежесекундно поправляла ему съезжающий набок синий галстук. Когда Мишка звонко рассказал четверостишие и пошёл с учительницей и другими ребятишками в класс, бабка прослезилась.

Гром грянул неожиданно. Гуляя, Мишка услышал бабкин призыв; приученный к порядку, он явился сразу же и не узнал бабку: постанывая, она корчилась на диване и велела позвать соседку, бабку Нину. Мишка поспешил к соседям. Бабка Нина в молодости работала медицинской сестрой и теперь в подъезде была кем-то вроде профессора в медицинских и житейских вопросах. На глаз бабка Нина подтвердила опасения Мишкиной бабки – что так просто боль не пройдёт и без «скорой» не обойтись. Машина скорой помощи увезла Мишкину бабку в больницу, а он, Мишка, получил от неё наказ: слушать бабку Нину, у которой он теперь будет жить. Мишка хотел что-то возразить, но выразительный взгляд бабки-матери на ремень, который висел теперь больше «для порядка», прекратил все его возражения.

Впрочем, пожить немного у бабки Нины было даже интересно. У них был большущий телевизор, дед Иван, высокий и загорелый, и внучка Варька, Мишкина одноклассница, рыжая и бедовая. Вообще-то у бабы Нины и деда Ивана было много внуков и внучек, но они жили у себя дома с матерью и отцом и время от времени проведывали стариков. Варька же жила у них постоянно. Почему это так, Мишка не знал, да и не задумывался.

И тогда только все в подъезде узнали про «тётку с каблуками», так её Мишка называл.

Она и раньше к ним с бабкой являлась из опеки (Мишка думал, что это дом, где что-то пекут, ведь они с бабкой тоже пекли пироги и блины и замораживали к случаю). Всякий раз, как она являлась, бабка её ждала, готовила заветную тетрадочку и, волнуясь, рассказывала тётке, что купила своему ненаглядному: то булочку, то рубашку, то книжку. Тётка с каблуками слушала, что-то писала в тетради, а иногда разговаривала с Мишкой. Мишка не любил эти разговоры, но бабка велела, и он вежливо отвечал тётке: «Да, нет». Обнаружив Мишку у бабки Нины, тётка с каблуками начала кричать: «Почему не сообщили», но узнав, что бабка Нина воспитывает Мишку за свои «кровные», она успокоилась, а попив чайку, подобрела, разоткровенничалась и рассказала бабке Нине, что своих детей и внуков не нажила и теперь как «треклятая» по работе вынуждена мотаться по адресам и приглядывать за чужими внуками. В конце беседы тётка даже помогла бабке Нине написать объяснительную, чтоб «наши не доставали». Потрепав Мишку по загривку, она удалилась, громко стуча каблуками.

Мишка, немой свидетель происходящего, решил, что тётка в общем даже неплохая, а кричала на бабку Нину потому, что та не приготовила вовремя ту нужную тетрадку.

Бабка Нина с дедом Иваном и Варькой стали собираться на дачу и Мишку обещали взять с собой. Получив приглашение на дачу, Мишка засомневался, забеспокоился: ведь он никак не мог определить, как его пригласили (шибко-шибко или так себе) и «ведь ехать на автобусе – это дорого», – размышлял он.

В коротенькой Мишкиной жизни случались истории, к которым память его возвращала всегда неожиданно и не всегда к месту, не зря они зовутся жизненным опытом. Вот и сейчас Мишка вспомнил, как прежде отпросился у бабки поиграть в соседнем дворе и сам не заметил, как оказался в гостях у Руслана, знакомого дворового мальчишки. Дверь им открыла бабушка Руслана – Мария Васильевна – и сразу же приказала: «Лапы мыть и за стол!»

К сожалению, давно прошли те времена, когда окружающие благоговели перед учителями, но Марию Васильевну, переучившую многих ребят двора, помнили и уважительно звали Васильевной ещё и потому, что она отдала свою квартиру преуспевающей дочери с мужем и переехала в однокомнатную, на краю города, откуда она и ездила каждый день «водиться» с внуками. Сама же Мария Васильевна, зная наследие Макаренко, Сухомлинского и прочих именитых педагогов, считала, что порой результативным является вовремя данный подзатыльник. Обедали втроём: Мишка, Руслан и его младший брат Марк, не очень владеющий ложкой. Васильевна успевала следить за Марком и подкладывать еду мальчишкам. Раззадоривала их, совсем немного строжилась, и как только всё было быстро съедено и тарелки составлены аккуратной стопочкой, отпустила детей играть. В игровой горы игрушек, собака, кошка с котятами, черепаха, музыкальные книжки и прочая всячина, являющаяся мальчишечьим счастьем, не так удивили Мишку, как то, что Руслан, уже сидевший за компьютером, кричал кому-то невидимому: «Кидай, кидай! Мяч кидай, да не кольцо, а я поймаю». Проезжающий верхом на машине Марк объяснил: «Руська по «скайффу» разговаривает». «Сегодня книжку или историю?» – спросила вошедшая в игровую Васильевна. Решили: «Историю», – и чинно расселись на матрац, покрытый меховым покрывалом. «Однажды, – начала Васильевна, – мы поехали на дачу…»

Чудесная рассказчица – шутка ли, сорок лет в школе, – рассказывая эту историю не единожды, она всякий раз наблюдала, как присмиревшие мальчишки покатывались в нужном месте со смеху, даже младшенький Марк, подражая старшим, валился на матрац, дрыгал ногами и, захлёбываясь, просил: «Ещё, ещё, баба, расскажи!»

Это была известная история, как Руслан был у неё в гостях на даче и старательно красил водой нижний венец беседки. Взрослые (Васильевна и её подруга) спешили покрасить верхний венец в синий цвет, не выпуская помощника из виду, подхваливали его. Закончив работу, прибрали инструменты. Руслан копался в просматриваемой со всех сторон песочнице, когда взрослые хлопотали в бане. Всего через минуту Васильевна обнаружила Руслана, старательно красившего в синий цвет бетонную дорожку, так как нижний венец на беседке был уже готов и растерянно блестел буро-синими разводами. Досталось и выходному турецкому костюмчику, и башмакам. Васильевна охнула и кинулась спасать внука: вымазала его подсолнечным маслом с головы до ног и отмыла в бане.

Как истинная учительница Васильевна закончила историю назиданиями и выводами. История имела продолжение, но его знали только взрослые: недовольный процедурой отмывания, зарёванный Руслан в бабушкиной блузке сумел-таки набрать нужную комбинацию цифр на бабушкином сотовом и позвонил матери. Явилась рассерженная мать, к неудовольствию мужа прервавшая отдых, выговорила Васильевне и забрала сына. Руслан целое лето проходил потом в детский сад с синими руками и лицом.

Увлечённый Мишка смеялся до слёз и совершенно забыл, к какому часу обещал вернуться домой, а опомнился только тогда, когда на пороге увидел свою рассерженную бабку. Мишка быстро собирался и слышал, как бабушки разговаривали: Васильевна хвалила его за поведение и утверждала, что только она одна виновата в том, что его задержала. На улице Мишкина бабка сначала молчала, о чём-то думала и как будто не замечала рядом семенившего провинившегося внука, и вдруг спросила: «Ты чего это в гости навадился?» – «Я не сам ходил, меня Руська позвал в компьютер поиграть, – ответил Мишка и добавил, заглядывая бабке в лицо: – У них собака и кошка есть». В ответ бабка вздохнула, помолчала и стала вновь вразумлять внука: «Ну как ты не поймёшь?! Ходить в гости можно, только если шибко-шибко позовут, а не так себе. Да ещё и с пустыми руками! – прям стыдно за тебя!» – «Нет, – оправдывался в ответ Мишка. – Я угощал жевательной резинкой!.. У них в зелёной комнате, баб, телевизор большой-большой, а в синей – зеркало. Мне Руська показывал», – делился впечатлениями Мишка, понимая, что «гроза» миновала. Бабка слушала, кивала и вдруг огорошила: «А потолки у них правда зеркальные?» – «Не знаю, я не видел», – ответил Мишка, уже переключившийся на остановившуюся маршрутку. «Баб! Поехали!» – заканючил он. – «Вот моду взяли! Да здесь три шага всего! – возмутилась бабка в ответ и продолжила, разъясняя внуку житейскую арифметику: – Смотри, ты «жевалки» любишь, пакетик стоит пятнадцать, а билет на маршрутку – четырнадцать. Вот пешком пойдём, рубль добавим и купим».

«Жевалки» действительно купили, внук угостил бабку, и жизнь была прекрасна под нежарким вечерним солнышком.

Вот и сейчас, вспомнив про «жевалки» и бабку, Мишка окончательно расстроился и заскучал, но расспросить обо всём бабку Нину всё же не решался.

Бабка Нина поняла всё сама, позвала Мишку к телефону и предложила позвонить его бабке. После разговора всё определилось: Мишка понял, что поехать на дачу можно, и старался помогать, но под ногами не путался, как велела в разговоре его бабка.

Часть 3

Раньше на даче Мишке быть не доводилось, потому рассказы рыжей Варьки слушал, как волшебную сказку. О, дача! Воля вольная: всего много – неба, травы, речки, – и всё можно – бегать, кричать, играть.

Как только приехали, всё распаковали, разложили, и Варька с Мишкой были отпущены играть до обеда. Варька успешно справилась с ролью экскурсовода: все заветные уголки и закоулки ведомы стали и Мишке. Они бегали по тропинке, между грядок и на лужайке, кричали и смеялись беспрестанно, а потом их позвали обедать. За обедом дед Иван, обычно немногословный, заметил: «Там, в гараже, велосипед и самокат, возьмите». После обеда беготня и игры продолжились, потом Варька затеяла катание: велосипед и самокат были извлечены на свет. Варька, лёгкая и быстрая, сразу оседлала велосипед, а Мишке достался самокат. Так они катались по улице вдоль дачи до поворота на лугу и обратно, вернее, каталась только Варька, а Мишка догонял её на самокате или просто бегал за велосипедом. На улицу выглянул дед и поманил Варьку. Варька подъехала к деду лихо, с разворотом, а позже подбежал запыхавшийся Мишка. «Пойдёмте ужинать, спать сегодня пораньше, утром на рыбалку», – сказал дед Иван и помог затащить велосипед. «Деда, деда! – крутилась вокруг него Варька. – «Вотетта» звёздочка проскальзывает». «После ужина посмотрю, – ответил дед, устанавливая велосипед на боковую опору, и продолжил: – Ты что же это парня обижаешь, велосипед ему не даёшь?» «Да он же кататься не умеет!» – прыснула Варька и убежала к рукомойнику. Дед осёкся, помолчал, «пожевал» губами и вдруг подмигнул смутившемуся Мишке и заговорщицки сказал: «Если хочешь – научу!» Мишка согласно закивал, и они тоже направились к рукомойнику.

Так неожиданно жизнь – большая учительница – сама ответила Мишке на мучивший его с некоторых пор вопрос: «Для чего в жизни деды?» Выросший без отца и деда, при бабке, которая умела всё: и варить, и шить, и гвоздь забить, и нож наточить, – он недоумевал, попав в Варькину семью: вот бабки – дело понятное: постирать, сварить, деньги заработать, – а вот деды? И по всему выходило, что без дедов можно обойтись! Мишка чувствовал, что ответ где-то рядом, что другие мальчишки уже знают этот ответ, и поэтому ни за что на свете никогда бы не сознался, что ищет этот ответ. В миг, когда дед Иван ему подмигнул, Мишка сердцем всё понял и удивился, и обрадовался – ведь деды в этой жизни для того, чтобы жизнь стала правильной, спокойной, честной и справедливой. Дед починил звёздочку и за неделю, бегая рядом, научил Мишку кататься на велосипеде. Теперь Мишка недоумевал: как же это он раньше жил без деда, такого большого и надёжного.

После ужина уложили спать – вольный день принёс быстрый сон – Мишка как рухнул в кровать, так и мгновенно уснул. Первые лучи солнца разбудили Мишку. Поёживаясь от свежести, он спустился по лестнице в огород. Бабка Нина быстрёхонько его накормила, потеплей одела и препроводила под берег речки, где уже расположились дед Иван и ещё один незнакомый дед. Рядом дымился небольшой, в два полена, костерок. Дед Иван поднялся навстречу Мишке, познакомил его с незнакомым ему дедом Парфёнычем и протянул удочки (Мишкины подлиннее, Варькины – покороче), рассказал и показал, как насадить на крючок червяка. Сто потов сошло с Мишки, прежде чем он научился и червяка насаживать, и удочку закидывать. А пока он этому учился, деды его поддерживали и вроде бы даже не замечали его промахов, а дед Парфёныч даже успокаивал: «Получится, обязательно получится! Ты, главное, «милдруг», не спеши!»

Легендарная личность был этот Парфёныч. Это только уже потом Мишка узнал, что дед Парфёныч и дед Иван раньше строили дороги: дед Иван – бульдозеристом, дед Парфёныч – начальствовал и, как говорил дед Иван, был «голова» – много знал, многое умел. Невысокого роста, тщедушный, он обладал недюжинной внутренней силой. Обращался ко всем бабкам не иначе как «ягодка», а ко всем остальным – «милдруг», умел и договориться, и убедить, а при случае и попросить. Внуков своих любил, давно уже их вырастил и теперь по праздникам получал аккуратно звонки от них со всех концов страны, причём, деда приветствуя, внуки обращались к нему почтительно: «Парфёныч».

Мишку же потрясли другие умения Парфёныча: он умел ездить на машине, умел отремонтировать её и… виртуозно играл на баяне. Никогда игре не учился: «слухач» – он мог за считаные секунды подобрать незнакомую мелодию, правда, с годами брал инструмент всё реже и реже, так что Мишка этот нечаянный концерт, глубоко его взволновавший, слышал только один раз.

Всё это было потом, сейчас же Мишка был близок к отчаянию, и его уже не радовали ни поднимающееся солнышко, ни снующая в мелководье рыбья мелкота. Сколько он ни наблюдал за удочками, сколько ни следил за червяками – рыба не клевала, меж тем как дед Иван только и успевал поднимать удочки с рогулек и снимать рыбок в наполненный водой прозрачный пакет, который был привязан к рогульке на берегу.

«Ну-у что, «милдруг», у тебя тоже не клюёт? – обратился к Мишке Парфёныч. – А давай мы её прикормим!» Дед Иван вступил в разговор тоже: «Вы мою прикормку возьмите, я по ночи вчера много приготовил – знатная – вон, в тенёчке, под кустом лежит», – «Возьмём, обязательно возьмём, «милдруг», а то свою-то прикормку я уже рыбкам скормил», – отвечал Парфёныч.

Деды переглянулись. Парфёныч и Мишка направились к кусту и обнаружили увесистый узел, развернули мокрую тряпку. «Ух ты! Вот это прикормка так прикормка! – хвалил Парфёныч, набирая влажные глиняные колобки. – Ты, «милдруг», только понюхай, запах какой – тут тебе и маслице постное, тут тебе и каша пшённая, и жареная мука, – рыба очень такую вкуснятину любит и запах чует издалека», – восторгался Парфёныч. Мишка открыл дверцу в железной корзине (Мишка забыл, как она называется). Парфёныч опустил прикормку в корзину, вокруг неё по воде стали расходиться рыжие пятна. «Теперь пойдём глянем удочки», – сказал Парфёныч, вопросительно посмотрел на деда Ивана и направился к своим, а Мишка обречённо побрёл к своим удочкам, установленным на рогульках и придавленным для прочности камнями.

Он не сразу и поверил глазам: на крючке удочки, которая была ближе к деду Ивану, болталась рыбка, правда, плавала она как-то странно: не то боком, не то пузом кверху, но это было неважно, главное, она была! Со времён открытия этого края и заселения берега речки рыбаками здешние места многое повидали, но такого крика ещё не слышали: «Рыбка-а, рыба-а, я-я-я поймал!» – вопил Мишка и трясущимися руками опустил её в заветный пакет. «Ну, Михаил, ты теперь настоящий рыбак!» – восхитился дед Иван и крепко, по-мужски, пожал ему руку. Неизвестно, что стало потом причиной: то ли прикормка, то ли везение – только Мишка стал ловить рыбку одну за другой, да и деды тоже наполняли свои пакеты. Деловито Мишка насаживал червяков, снимал рыбок и так увлёкся, что и думать забыл, что только что хотел есть и пить.

На тропинке показалась баба Нина и позвала обедать. За обедом Мишка всё разом «смёл» и рассказывал снова и снова, как увидел первую рыбку. Продолжил рассказы и на прогулке: всем подходившим мальчишкам и девчонкам рассказывал, повторяя, какая бывает прикормка, объяснял терпеливо, зачем её нужно прятать в мокрую тряпку. К вечеру всё детское население дачного поселка было проинформировано об успехах Мишкиной рыбалки, а некоторые даже сорвали по прочному пруту и принялись изготавливать удочки.

Засыпая, Мишка опять увидел бегущую воду, снующих рыбок, и на душе было светло и радостно. Он представлял, как обо всём будет рассказывать своей бабке, вспоминал, как дед Иван назвал его настоящим рыбаком.

Если кто-нибудь когда-нибудь спросил бы Мишку, как он себе представляет бабку и деда, он бы для ответа не нашёл нужных слов, но сердцем чувствовал: бабка – как сладкая горячая булочка, что доставалась ему по воскресеньям, а дед – как толстый, надёжный корявый сук высокого дерева на дворе, на котором он так любил сидеть.

Уснул Мишка счастливым.

Выздоровела и вернулась из больницы Мишкина бабка и забрала его домой. Нет, не зря дед Иван назвал Мишку настоящим рыбаком: он действительно так пристрастился к рыбалке и так горячо умолял и упрашивал свою бабку, что она не устояла и иногда всё-таки разрешала ему ездить с дедом Иваном и Парфёнычем. Отправляя с ними Мишку на рыбалку, бабка смущённо просила дедов: Мишку не баловать, а обходиться построже. Мишке же наказывала дедов слушаться, во всём, что попросят, помогать. Ездили на ближнюю рыбалку – на привычное место, где Мишка чудесным образом поймал свою первую рыбку, и на дальнюю, к озеру, ездили на машине Парфёныча. К машине у Мишки было особое отношение, ему она казалась живой, и он с трепетом, украдкой, гладил гладкие её бока, а Парфёныч, который управлял ею, вообще казался Мишке чуть ли не божеством.

Дальнюю рыбалку на небольшом озере, с берегами, поросшими густой ивой, Мишка любил больше: ему за каждым кустом чудились таинственные приключения.

Понемногу он овладел рыбацкими премудростями – умел уже место выбрать, правильно удочки на рогульки поставить и малый пенёк вместо стула приспособить. Мишка любил свои умения продемонстрировать Варьке, которую часто брали с собой. А главное, он учился терпеливо ждать и уже знал, что бывают неудачные рыбалки, и уже умел не отчаиваться, если клёва не было.

Красота утренней и вечерней зорьки, а именно в такое время они рыбачили, не ускользала от его глаз. Мишка любил поделиться впечатлениями чаще с Парфёнычем, уже привыкнув к его обращениям, тогда как дед Иван ограничивался только поддакиваниями. Дома, бабке, Мишка не уставал обстоятельно «на сто раз» рассказывать про рыбалку.

Вечерело. Лёгкий ветерок разогнал надоедливых комаров и донёс привычный запах реки. Мишка и Парфёныч сидели рядом и, любуясь золотой рябью, почему-то молчали. «Ты, это, «милдруг», учись хорошо, старайся, – неожиданно вдруг сказал Парфёныч, – и бабку свою береги, а то, не дай Бог, она сковырнётся (он так и сказал «сковырнётся») – некуда тебе идти, интернат – дело худое. Очень береги!» – изменившимся голосом подытожил Парфёныч. Мишка взглянул на Парфёныча и остолбенел – Парфёныч, такой умный и умелый, беззвучно плакал, губы дрожали, и слёзы текли по щекам, как бывало у Мишки и других ребятишек. Мишка недоумевал: все прошлые рассуждения о бабках и дедах в момент рухнули, и он не знал, что делать, и, как назло, так надолго запропастился ушедший за прикормкой дед Иван. Безмятежно плескалась река, и тягостное безмолвие повисло в воздухе. Из-за куста наконец вышел дед Иван и со словами: «Ну, ну! Все там будем», – похлопал Парфёныча по плечу. «Пойду я», – отозвался Парфёныч и, собрав пожитки, стал подниматься по крутой тропинке на берег. «Пожалуй, пойдём и мы, – позвал дед Иван Мишку, но, увидев его немигающий изумлённый взгляд, объяснил: – Понимаешь, недавно Парфёныч свою бабку потерял». «Где?» – оторопело ляпнул Мишка и сразу же понял, что сказал какую-то глупость. «Умерла она, вот человек и горюет», – объяснил дед Иван. Они собрали всё в рюкзак и стали подниматься по той же тропинке.

Конечно же, не знал Мишка, да и не мог знать, что всю жизнь он в мыслях будет возвращаться к этому случаю, и слёзы горечи от потери близкого человека будут хранить его от разных глупостей и соблазнов.

Сейчас же, шагая по тропинке за дедом Иваном, он дал себе твёрдое обещание, что бабку свою будет беречь, правда, он не знал, как это будет делать. «Ну, наверное, надо слушаться», – размышлял Мишка, еле поспевая за дедом.

Постскриптум:

На этом история Мишки не заканчивается. Она заслуживает внимания. Продолжение можно прочесть в журнале «Страна Озарение», №№ 58, 60, 61.

Пальма с розами

Наш двор – уютный, маленький, всего на два дома – был отгорожен яркими заборами – с одной стороны низким, от детского сада. А под прямым углом (отделяла их узенькая дорожка), почти примыкая – от школы. Да и сам двор, располагаясь на последней улице малюсенького города, являлся «оплотом» цивилизации – за домами пылила просёлочная дорога, а за ней, по весне благоухая черёмухой, сиренью, дикой яблоней, по косогору теснились частные огороды с небольшими домами послевоенной постройки: архитектурные «находки» в виде колючей проволоки и транспортёрной ленты с просечками от шайб были привычны глазу. Разноголосое пение петухов, кудахтание кур, мычание коров колоритно подчёркивали, что на частных подворьях занимаются не только огородничеством, но и разводят живность.

Вся дворовая ребятня – девчонки и мальчишки от 5 до 12 лет – никогда на лето не уезжали в пионерские лагеря, да и зачем? – стоило только снять сандалии – и ты уже на вершине блаженства – топаешь по щиколотку в восхитительно-мягкой горячей пыли или ступаешь по прохладной траве-мураве; а когда стремглав босиком бежишь, вернее, летишь по утоптанной гладенькой глиняной тропке, проложенной в зарослях душной полыни, и со всего разгону прыгаешь в жёлтую, глинистую, густую воду мелкого котлована глиняного карьера – разве может быть счастья больше?

Дворовые ребятишки знались со всеми, младших не отгоняли; а взрослых знали по именам, по профессиям и различали, кого надо почитать, а кого следует и бояться! Было это в те времена, когда учителей уважали и дети, и взрослые: считалось, что они чисты, искренни, всегда поступают правильно; а поэтому промахов им не прощали. Так вот, младший самый, 5,5 лет, был «учительский сынок» – Сева (в детском просторечии – Севок – лук). Задумает Севок набедокурить, положим, на дерево влезть, а ему тут же: и как тебе не стыдно, ещё учительский сын! А он подумает-подумает – и не полезет. Так вот и жили.

Глядим однажды: за серединой лета две улицы, что ближе к нашим домам, копают в неурочный срок картошку да её, молодую, продают недорого. Всполошились городские дома, удивились городские дома: что за чудо такое?

Колотился в ту пору в дверь Сева, как будто забыл, что младшенькая полугодовалая сестрёнка ещё спит, так остервенело: «Мама, мама!» Мать открыла: «Тише! Тебе чего?»

– Нам картошки надо? А то все пошли уже покупать!

– Надо бы, да и молочка у тётки Ульяны спросить бы, «обрату» немного.

– Дак я два раза смотаюсь!

– Опять неправильно говоришь!

– Ладно, ладно! Два раза сбегаю, – сказал Сева, забирая деньги и маленький рыбацкий котелок под картошку.

Учительница, Галина Андреевна, воспитывала в сыне ответственность и давно понемногу стала поручать ему хозяйские дела; а с пяти лет он уже ходил за хлебом и за детским питанием для сестры в молочную кухню.

Наблюдая в окно, как Севок догнал других ребятишек, отправившихся на промысел, вспомнила она историю про тыкву.

Два года назад возвращалась учительница с сыном от Ивановых, отнесли заказ сшитого постельного белья и уже с выручкой заприметили на зелёном базаре янтарную тыкву с крутыми боками, блестящей кожей. Севок подумал, ведь видел её впервые, – знать, необыкновенной вкусноты, если такая красавица! – и пристал к матери: «Купи, купи!» Учительнице тыква тоже понравилась, а когда покупали, продавец вдруг предложила: «Ещё одну возьмите, последняя осталась!» В общем, купили две. Сложили в авоську – и домой. Тыквы тяжелющие, авоську вытянули, а потом и вовсе порвали, выпрыгнули на дорогу… и ничего, не разбились, такие прочные попались! Ну что тут делать?! Галина Андреевна связала порванную авоську узлом, положила в неё тыкву, что поменьше, а другую Севок покатил, как мячик. Шли, шли, несли, катили, и вдруг – хлоп! – опять тыква упала из авоськи (теперь уже узел у авоськи не выдержал), упала тыква, и опять не разбилась.

– Мам! когда придём домой, я большущий кусок съем.

– Тыкву не едят сырой! – отвечала учительница. – А вот наварим каши, тогда… – и покатили две тыквы домой. А дома тыквы даже не сумели разрезать, и пришлось их рубить топором. Поставили кашу тыквенную с пшеном упревать, а Севок до ужина умчался гулять.

Когда же пришло время ужина, в дверь учительской квартиры требовательно постучали: это был Севок (до звонка он не дотягивался), но не один, а вместе с дворовой ребятнёй, пришли пробовать чудную кашу – он всех пригласил. А каша и вправду удалась: и вкусная, и запашистая.

Севок вернулся с картошкой и принёс новость: оказывается, частные дома и огороды сносят, и на этом месте будут строить дорогу.

К концу лета дорога была готова: она проходила сначала прямо, а потом поворачивала, оставив нетронутым один огород с домом и двухметровой ширины полоску огородов, проходящую вдоль дороги.

Ребятишки дворовые теперь снимали урожай с бесхозных огородов, а их матери с тревогой наблюдали, как с молодецким рёвом несутся по новой дороге грузовые машины с нужными грузами. Нельзя утверждать, что дворовая ребятня совсем уж была обделена огородной зеленью, во многих семьях были сотки, т. е. наделы земли – 10 м длиною и 10 м шириною; конечно, на такой земле ананасов и тыквы не выращивали, но всю расхожую огородную зелень держали – тут тебе и батунчик, тут тебе и щавель, и горох с бобами имелся тоже.

Были и счастливчики, владеющие мичуринскими огородами, аж по три сотки, на которых не только зелень, но и огурцы с помидорами выращивали, и цветочное многоцветие многолетников.

У учителки имелась сотка, до неё ходу было с час, а поливать приходилось из болота, что под косогором, так что Севок, как и прочая дворовая ребятня, не мог устоять перед соблазном, когда на заброшенной полосе огородов поспевала и осыпалась смородина, переспевал заросший, перепутавшийся в непроходимые чащи горох, цвели переросшие батун и щавель, наливающаяся соком морковь трескалась в земле; да и рдеющие астры в брошенных палисадниках качали головками в знак несогласия с таким расточительством прежних хозяев. А что хозяева? Им было явно не до брошенной полоски огородов, т. к. получив неожиданно вместо старых домов новые квартиры на другом конце города, спешили до зимы закончить «самоотделку», ведь квартиры тогда получали только наполовину готовые.

Осторожничала дворовая ребятня, переходя дорогу до огородов, поначалу только, пока дорога считалась и казалась новой, а потом она примелькалась, запылилась и стала привычной, незаметной и вроде даже неопасной, да и родительские наказы подзабылись.

Придумали новую игру – выскакивали перед проходящими грузовиками и стояли перед надвигающейся грохочущей машиной, покуда смелости хватит. Севок хоть и был самым маленьким среди прочей ребятни, а всё же не мог допустить, чтобы его считали трусом, и тоже, когда подошёл его черёд, выскочил на дорогу.

Он стоял как вкопанный, когда здоровущая машина, нестерпимо визжа тормозами, надвигалась на него, и вдруг осознал, что она неминуемо его задавит, и всё же не мог убежать, и стоял, стоял… Его выдернули почти из-под колёс другие мальчишки.

Грузовик проехал по дороге ещё немного и наконец остановился, из него выскочил шофёр и побежал в сторону детей, все разбежались, один Севок стоял как стоял на прежнем месте. Бранящийся молодой мужик – шофёр – резко подскочил к Севку, но увидев его каменно-восковое лицо, немигающий взгляд и покусанные в кровь чёрно-синие губы, своей угрозы не выполнил – не стал рвать уши, не стал поддавать тумаков, а распорядился, укоряя старших ребят: вы-то, балбесы, чего смотрели? Ведите его теперь к матери, как бы не случилось худо! Ребятишки повели Севка, а шофёр пошёл к машине, дав волю бранным словам, покурил и уехал.

На звонок встревоженная Галина Андреевна открыла дверь:

– Что? Что случилось?!

Пришедшая дворовая братия хранила угрюмое молчание, подтолкнув к матери Севка.

Мать побелела и стала ощупывать Севка:

– Что, наконец, случилось? Ты цел?

И вдруг заплакала, привлекая к себе молчащего сына. Все тогда начали плакать тоже и разом заговорили. В довершение всего заплакала проснувшаяся от шума Севина сестрёнка. Мать отправила пришедших и занялась детьми.

Новость распространилась быстро по квартирам наших домов, и потянулись к Галине Андреевне помощники, кроме знакомой врачихи, выписавшей нужные лекарства, шли и шли матери: кто с травкой, кто с мёдом, кто с вареньем. Пришла и баба Ульяна, о чём-то толковала с учительницей, а потом жгла свечи, что-то шептала. Захаживали и знакомые учителя из школы и тоже предлагали помощь. Уж и неизвестно отчего, только Сева наконец поднялся, выздоровел и только иногда, когда волновался, стал заикаться, но во дворе над ним не смеялись, а наоборот, очень даже уважали.

Приехавший из командировки отец Севка, узнав о произошедшем от него самого (мать выполнила обещание – промолчала, ведь отец был высшая инстанция и его не беспокоили по пустякам), жёстко сказал: «Так смелость доказывают только дураки, а надо делом!» – и больше о случившемся не вспоминали.

Но тут произошло событие, которое определило раз и навсегда отношение к этой дороге.

Большая рыжая старая дворняга перебегала дорогу и была сбита грузовиком. От удара, пришедшегося на задние ноги, собаку отбросило на середину дороги; вгорячах она вскочила и, перебирая непослушными задними ногами и волоча мокрый живот по асфальту, проползла ещё и затихла, всё ещё оставаясь на проезжей части, а значит, любая проезжающая машина могла довершить чёрное дело. Дети не могли этого допустить.

Выехавшая из-за поворота телега с сеном была встречена детским заслоном; узнав, в чём дело, седок – мужик преклонных лет, – схватив полог, которым было укрыта копёшка сена, поспешил к бедной собаке. Он накрыл собаку, поднял её вместе с детьми и положил на телегу; правда, дети больше мешали, чем помогали, но мужик этого не замечал, а только твердил, как заведённый: «Как же это? Вроде же, так вот! Как же это! Только чуток и не доехали!» Оказалось, что собака эта его, они вместе возвращались с сеном с покоса – и на тебе! Когда телега тронулась к дому, ребятня последовала за ней: а как же? Собаку ведь и снять с телеги надо!

Когда сняли, посмотрели – собака была ещё жива; по собачьей морде текли крупные слёзы…

Домой Севок вернулся притихший и какой-то повзрослевший. На следующий день, ближе к обеду, пошли раненую собаку попроведовать и ещё издали увидели, что полог сохнет на заборе, а хозяйка их прогнала: «Идите уже, идите. Нету больше нашего Трезорки! Сгинул ещё вчера! Дед его уже закопал. Идите».

С той поры ребятня дворовая играла только во дворе, как раньше, а на новую дорогу уже не выходили, и не только потому, что запретили взрослые, а ещё и потому, что очень переживали, особенно Севок. Нет-нет да и вернётся к разговорам о бедном Трезорке.

А то отвлечётся и вспомнит про мяч.

Прошлым летом, на день рождения, подарили Севку мяч – резиновый, блестящий, тугой, полосатый – из самого Новосибирска, из командировки отец привёз. Мяч сразу же сделался достоянием всей дворовой ребятни; в какие игры только с ним не играли. От такой любви мяч пообтёрся и блестел, только если был мокрый, но всё равно верно дружил с ребятнёй.

Севок ожидал приятелей и старательно учился набивать мяч; получилось пять подскоков, а на шестой мяч скакнул в сторону и скрылся в зарослях крапивы и полыни. Севок «нырнул» за ним и нос к носу столкнулся с рыжей гладкошёрстной собакой, которая лежала в небольшой яме… и грызла свою переднюю лапу. Заприметив Севка, собака дружелюбно замахала хвостом. Севок уже знал (от матери), что так собаки поступают, если накололи лапу, или она болит.

Подошли приятели, и все вместе разглядели собаку и удивились: одного глаза у неё не было, а второй – со зрачком, покрытым бельмом; собака была слепа или почти слепа. Откуда и когда она здесь появилась, никто не знал. Когда старшие ребятишки захотели собаку погладить, она зарычала.

Ну что здесь делать? Решительно направился Севок к своей матери рассказать, посоветоваться, остальные ребята с ним. Глядь, а мать навстречу с коляской; в ней сестрёнка спит. Подошли, посмотрели собаку; собака виляла хвостом, словно без слов подчёркивала радость знакомству, оставив в покое на время свою лапу. Тогда-то учительница высмотрела, что из лапы торчит заноза.

– Сегодня отец с работы вернётся, попросим, он и поможет, самим нам не справиться. Я тебя хотела за хлебом послать, заодно и собаку покормишь!

– А вдруг она убежит? – засомневался Севок.

– С такой раной не убежит! – убедила мать.

Так и сделали: Севок покормил собаку, помыл руки и умчался за хлебом. Он спешил знакомой тропинкой, а в душе клокотала радость: собака, собака; Севок и сам не понимал, почему он так рад этому.

Вечером приехал отец и вместе с соседом Николаем, согласившимся помочь, быстро освободили собачью лапу от занозы. И уже со следующего дня собака, сначала прихрамывая, а потом уже резво бегала за мячом вместе с детворой, безошибочно выделяя радостным лаем своих спасителей и учительницу, и отца с Николаем, но больше всех почему-то она любила Севка. Как только с утра Севок выходил во двор, собака вырастала перед ним как из-под земли, всегда готовая к игре, и сопровождала его, куда бы ни направлялся Севок – в магазин или на молочную кухню.

Сосед Николай рассказал, что видел эту собаку – слепота дело приметное – во дворе соседнего квартала, и что она дворовая, а значит, ничейная, и зовут её Пальма, не Каштанка, не Моська, а именно Пальма; почему это так, он не знал. Слушающие соседи подивились, не поверили, но Николай позвал: «Пальма», – собака показалась, прыгая ему на грудь, показывала своё расположение. Так осталась Пальма в наших дворах, а сопровождая Севка или учительницу, умела выполнить команду: «Пальма, жди!» – и послушно сидела до их возвращения.

Осень брала своё, ночами похолодало. Севок пристал к матери с просьбами. На что она, стараясь ребёнка не обидеть, всё же твёрдо его урезонила:

– Смотри сам, ты уже большой, скоро в школу. Две комнаты, а нас четверо с маленькой сестрёнкой, да ещё кошка, черепаха, хомяки, куда ещё мы можем взять дворовую слепую собаку?

Севок понимал, но в душе закипали слёзы:

– Она же зимой замёрзнет!

– Попробуй бабу Ульяну попросить!

Севок понимал, что мать тоже тревожится за собаку, и если отказывается, значит, так надо, но боялся с ней расстаться.

До бабы Ульяны Севок добежал скоро, ведь это был тот самый нетронутый дом на повороте. Баба Ульяна не дослушала:

– У меня же есть собака. Так что, милок, извиняй!

Вместе с Пальмой, дождавшейся его, Севок возвращался домой и не знал, радоваться ему или плакать: если бы Пальма осталась у бабы Ульяны, то это была бы не его собака, а так, может…

Осень уменьшила число дворовой братии – остались только дошкольники – Севок, Коська и Наташка, а так как они были из второго дальнего дома, то Севок считал своим, в первую очередь, делом – заботу о Пальме.

Наутро, после завтрака, учительница распорядилась: «Пойди Пальму покорми, потом нарядимся и в поликлинику с сестрёнкой поедем».

– Она, что ли, заболела? – удивился Севок.

– Нет, её взвесить надо, да и зубки показать докторам, так полагается! Тебя тоже в коляске возили!

Севок быстро справился с поручениями и стал собираться в поликлинику – он облачился в выходную одежду: тщательно сохраняемую, опрятную, и отглаженную, и любимую, ещё бы! Синие штаны, похожие на школьные форменки, а рыхлый, ручной вязки, «в пятнушку», свитерок и стёганый жилет – вообще предмет его гордости и зависти дворовых ребят. Сейчас даже не верится, но когда он первый раз увидел «товарчик», который учительница получила в качестве оплаты за сшитый пододеяльник, он ему совсем не понравился: что он чёрно-синего цвета – это хорошо, но зачем рядами белые снежинки, а между ними ещё и бледно-красные розочки…

Но мать тогда успокоила расстроившегося сына – я тебе такую стёганку из него сошью: тёплую, красивую, как у лётчиков или моряков, или даже у пограничников.

И правда, стёганка удалась на славу: отстроченная красным в густую клетку, с двумя рядами металлических блестящих пуговиц, и уж неизвестно, что касается мнения лётчиков, моряков или пограничников, но дворовая ребятня сразу заприметила Севину обновку, и, судя по числу заказов, обрушившемуся на Галину Андреевну, она была оценена по достоинству.

Меж тем быстрые сборы были закончены: нарядная сестрёнка восседала в коляске, Севок за ней присматривал, пока закрыли квартиру; и потом двинулись в путь, конечно, в сопровождении Пальмы.

Добрались без приключений до первого диванчика в небольшом скверике, где обычно оставляли Пальму, Севок скомандовал: «Пальма, жди!» – и поспешили в поликлинику. Пальма потащилась за ними. Теперь уже Галина Андреевна прикрикнула: «Пальма, жди!» Собака села под диван, но как только они тронулись в путь, собака вновь тронулась за ними.

– Ну что ещё за наказание?!

Собака не повиновалась, а вести слепую собаку по городской улице до поликлиники было невозможно, да и поджимало время.

Мать решилась: «Сева, попробуй, уведи собаку обратно и подожди нас в нашем дворе. Я на тебя надеюсь и постараюсь побыстрее. Никуда не уходи, сынок!» Это решение не обрадовало Севка, тогда она выдвинула последний аргумент: «Ты же старший, ты мой помощник! И не ты ли отвечаешь за собаку?» В этих словах матери Севок прочёл и гордость за него, и надежду на него, и повиновался.

Когда Севок повернул обратно и собака пошла за ним, Галина Андреевна вздохнула и поспешила в поликлинику, тревожась, она не замечала, что почти бежит с коляской.

Вернулись они, сделав все необходимые дела, но учительница не переставала тревожиться, пока не увидела Севка одиноко сидящим в их дворе. Севок их заприметил тоже, сразу кинулся к ним: «Пальма сдыхает», – и зарыдал.

Учительница ничего не поняла:

– Где она?

– У нас на площадке…

– Постереги коляску. Сама посмотрю!

Мать схватила дочь на руки и поспешила в подъезд.

Пальма уже облизывала щенков, когда озабоченная учительница поднялась на свою площадку.

Щенки – сытенькие, шоколадно-мокрые, слепенькие, – тыкаясь головками, расползались по розам стёганки, пока их мать, Пальма, приводила их в порядок.

– Сева, посмотри сюда! – позвала мать сына. – Пальма жива.

Забежал Севок и не мог нарадоваться:

– Какие маленькие, какие хорошенькие!

– Что нам с ними делать-то?!

– Только не выкидывать! Только не выкидывать! – взмолился Севок.

– Да ну тебя! Конечно, не выкидывать, но и здесь на площадке оставлять нельзя! А давай мы их в нашу стайку в подвале пока перенесём, а потом отец с работы придёт, тогда и придумаем, что с ними делать! Что же ты новую стёганку не пожалел? Подстелил?!

– Я думал, она умирает… как Трезорка!

– Ой, как жаль! Но теперь уже ничего с ней не поделаешь, будет стёганка теперь Пальмина.

– Ага, – просветлел Севок, – будет Пальма с розами.

Они перенесли щенков в стайку, Пальма, неотступно следуя за ними, перешла сама.

Пришедший с работы отец, узнав новость, обрадовался меньше, чем ожидал Севок:

– В стайке, конечно, их оставлять нельзя, несколько дней пускай поживут, а дальше надо что-то придумывать: а вообще всё уже до нас придумали – будку надо делать! Да и куда её ставить – вот ещё забота, хозяйского дома нет, а будка с собакой – вот она! За-да-ча! Да!.. А ты что же обнову-то не сберёг? Мать старалась, старалась, эх ты! – он махнул рукой и замолчал.

– Не ругай его, отец, на благое дело он её извёл…

– Ну, потакай, потакай и дальше!

А ночью, когда Севок с сестрёнкой уже спали, отец засомневался: морозы ударят, а мы куда с такой псарней?

– Ты о чём говоришь, не пойму, – оправдывалась учительница, – ну не топить же мне их надо было?!

– А ты бы смогла разве? – усмехнулся отец.

– Нет!! – ответила учительница. – Спрашиваешь, как будто сам смог бы!

– Нет, не смог… и не сразу, а тем более теперь – когда она их покормила!

– Так мы о чём тогда говорим?

– А говорим мы о том, что их пристраивать надо, а куда, ума не приложу!

– Слушай! Может быть, хозяин Трезора согласится взять Пальму.

– Может быть, – отозвался, заинтересовавшись, отец.

– Только надо, чтобы мальчонок не один спрашивал, а со взрослым.

– Так это-то ясно. В субботу пораньше приду, тогда с ним и сходим.

А в субботу пораньше не получилось: то ли заказ какой-то срочный, то ли ещё что, только уехал отец в командировку. А Севок, прождавший отца до обеда, надумал сходить к хозяину Трезорки сам, потому что дворничиха ругалась, что развели грязищу в стайке, и грозилась всех этих щенят выбросить.

Он долго упрашивал мать и, заверив твёрдо, что «бегом туда, бегом обратно», – наконец вымолил разрешение.

Это когда они в прошлый раз всей ребятнёй ходили, дорога казалась короче, теперь Севок и шагал, и бежал, но до нужного дома было ещё о-ё-ёй как далеко… Дорожка, по которой спешил Севок, вилась по косогору, и как только он стал спускаться в низину, прохладный белый туман стал расползаться по ней толстым белым одеялом, изменив всё вокруг до неузнаваемости; казалось, что вместе с туманом отовсюду выползли страхи и неизвестная пугающая чернота. Севку сделалось жутко, и он в нерешительности остановился, не зная, что делать: идти назад – стыдоба (ведь сам напросился), вперёд – ноги не идут, страх обуял. Севок вспомнил, как тогда сказал ему отец: «Так смелость доказывают только дураки! А надо делом!» И ему стало стыдно, так стыдно, что вроде и страх стал проходить. «А я буду делом! Я делом!» – мысленно твердил он себе и стал себя убеждать, что в темноте ничего страшного нет (как говорила мама) – просто хуже видно, чем на свету. Севок сделал ещё несколько шагов и обмер. Он явно увидел, как через тропинку прошла чёрная, большая, лохматая тень, а потом другая, поменьше. Он стоял на тропке, боясь пошелохнуться, в голове всё перепуталось.

И тут неожиданно почти на него надвинулась чья-то большая спина…

Севок вскрикнул, присел.

– Ох, господи! Как ты меня напугал! – сказала спина бабьим голосом. – А ты чего здесь один сидишь, потерялся? Ты чей? – она погладила Севка по голове.

Севок открыл глаза и узнал хозяйку, которая их прогнала тогда, когда они приходили проведовать Трезорку. Он так ей обрадовался, что и выразить не мог.

Слёзы враз высохли, будто их не бывало (по крайней мере, когда он об этом потом дворовым рассказывал, то утверждал, что не плакал).

– А я к вам иду!

– Вот те раз! К нам?! В гости, али как?

– Нет, по делу.

– Вон оно как! А чё ж без материнского спросу?! А то нипочём не поверю, что одного отпустила! Не ври мне!

– Я правду говорю; отпустила, только с Коськой и Наташкой. Я сначала их матерей дожидался, а потом их не отпустили, я и пошёл один.

– Дак мать-то тебя поди уже везде рыщет! – и перехватила поближе верёвку с козой. – Дед, поди-ка сюда! Тут тебя парень по делу ждёт!

Из кустов вышел мужик, бывший хозяин Трезорки, и вытянул из зарослей вторую упирающуюся козу.

– Ну и что за дело?

– Ты бы, дед, проводил его до дому, а то мать, поди, все глаза уже проглядела, а по дороге и поговорите.

– А ты же с двумя козами не справишься?!

– С двумя, конечно, нет! Я только одну возьму, вторую назад привяжи, а на обратном ходе её и прихватишь! Да ты поспешай по-скорому. А то мне ещё Сидоркиным вечорошное молоко нести.

На том и порешили.

Пока шли, Севок бежал впереди и всё рассказывал и рассказывал про Пальму, щенят и даже про сгубленную стёганку. Когда перешли асфальтную дорогу, Севок увидел, как подле дома стоит мать с коляской:

– Господи, ну наконец! Как же ты меня напугал! Зачем один пошёл?! Нет, не думаешь ты про меня! – сказала она с обидой, разворачивая коляску.

– Не обидится матерь! – мужик несильно ткнул в спину Севка – мол, не молчи – кайся, и продолжил: – Он это не со зла, это он по младости да по глупости. А сына ты, мать, хорошим человеком ростишь! И толковый, и хозяйский будет.

– Прости меня, мама, – тихо сказал Севок.

– То-то же, прости! – ответила мать и позвала смотреть щенков. Мужик выбрал себе одного, обещал пристроить оставшихся и найти будку для Пальмы.

Провожали мужика все вместе. Севок, пока мужик не растворился в темноте, всё махал на прощание рукой и кричал: «До свидания!» Пальма лаяла, как будто понимала, что судьбу её решили.

Поздно вечером приехал отец…

Борис Бем

Ножички…

Ожерелье из осколков памяти

Вместо предисловия:

На тыльной стороне дома, где я теперь живу, в хороводе стройных ёлочек присоседилась детская площадка. Чего здесь только нет! И карусель с лошадками, и качели, и расписная горка, и даже крепость с бойницами, окружённая укрепительными валами. И когда из приоткрытых окон я слышу ребячью беззаботную возню с визгом и воплями, у меня теплеет на душе. Невольно вспоминается моё ленинградское детство.

…Очень глубоко в мою память врезался один эпизод. Однажды мы с мамой решили пойти погулять в садик, и уже во дворе она спохватилась, что забыла взять с собой кошелёк. Мама оставила меня на минуту во дворе и стремглав побежала в подъезд.

И вдруг мне, четырёхлетнему мальчугану, впервые в жизни захотелось посмотреть на мир своими глазами без сопровождения взрослых. Я вышел из ворот и посеменил по Большому проспекту. Это была центральная магистраль Петроградской стороны. Почти все дома имели строгую серую или светло-жёлтую окраску. На улице было довольно многолюдно. Никто не обращал на меня никакого внимания. Шёл я незамеченным минут десять. Дойдя до пешеходного перехода на углу улицы Ленина, я остановился, не решаясь перейти улицу. И тут на меня обратила внимание одна ленинградская бабушка, одетая в габардиновое пальто, с очень добродушным интеллигентным лицом.

– Куда ты собрался, пострел? А где же твоя мама?

Такого поворота я не ожидал и расплакался. Нужно отметить, что в свои четыре года я обладал великолепной памятью, знал наизусть многие стихи Агнии Барто и Корнея Чуковского. Адрес свой я тоже знал. Детский сад, который я посещал, находился в двадцати шагах от дома, и я изучил не только свой ежедневный маршрут, но знал и ближайшие улицы. Мама мне много рассказывала об этом славном городе, который построил Великий Пётр Первый.

Шмыгнув носом, я признался тёте, что пошёл познавать мир.

– И где же твой дом, малыш?

Я показал ладошкой в сторону площади Льва Толстого. Бабушка взяла меня за руку и повела по брусчатке в сторону дома.

«То-то сейчас будет, – подумал я. – Мама обязательно отстегает меня ремнём». Я шёл, а сердечко моё так билось, что чуть не вырывалось наружу. Когда я поравнялся с аркой моего дома, ко мне бросилась обезумевшая мама. Она схватила меня в объятья. По её щекам катились крупные слёзы. Она не верила своим глазам: пропажа нашлась. Когда мама пришла в себя и захотела отблагодарить сердобольную бабушку, её след простыл. Мама на радостях отвела меня в игрушечный магазин и сделала щедрый подарок – купила большой металлический самосвал. Так едва не начавшаяся неприятность превратилось для меня в праздник.

…Тогда не было такого изобилия игрушек, как сегодня, а о компьютерных мониторах с джойстиками даже не помышляли. Мы росли, играли в разные незатейливые игры и много читали. Так уж вышло: я пристрастился к чтению рано. В шесть лет мама приучила меня к сказкам, а уже во втором классе я буквально «проглатывал» книги Жюля Верна и Фенимора Купера. У меня была постоянная тяга к морским путешествиям, а неуёмная фантазия била фонтаном, я даже во сне открывал всё новые и новые придуманные страны. Примерно в третьем классе отец принёс мне книжку Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания». Я прочитал её влёт, и она, эта солнечная книжка, оставила в моём сердце светлый и добрый след.

В нашей семье телевизор появился, лишь когда я оканчивал шестой класс. Всю информацию извне я черпал из тарелки радио. Странно, но походы в кино я частенько отодвигал на второй план, отдавая предпочтение книгам. Наша школьная библиотекарша постоянно удивлялась. Каждую неделю я уносил из школы домой стопку книг, которую успевал буквально «проглатывать».

Да и в жизни моей было много романтических приключений, подобных приключениям героев повести Лёлика и Оськи. После смерти мамы отец часто возил меня на отдых по необъятным просторам СССР. И все они были пронизаны добротой, человечностью, справедливостью и верой в завтрашний день… Во всяком случае мне это так восторженно казалось…

Кто не знает, что такое Петербургские трущобы? Эти замкнутые с трёх-четырёх сторон обшарпанные мрачные стены и дворы с лужами, где солнечные лучи купались-то крайне редко. Квартиры были без удобств. Вместо парового отопления – печь с дровами, вместо газа – коптящая керосинка и туалет на двадцать человек, вокруг которого постоянно собиралась очередь. Я уже не говорю о горячей воде и ванной кабине. Эта роскошь была только в мечтах, и нам, обитателям дореволюционных кварталов, приходилось смывать с себя грязь в муниципальных банях.

Окна нашей комуналки выходили как раз на такой трёхсторонний двор. Четвёртая его сторона была отгорожена от соседнего дома невысоким дощатым забором. Единственным украшением этого почти замкнутого пространства была большая раскидистая липа. Помню, как под её кроной стоял колченогий стол, где взрослые мужики по вечерам убивали время игрой в козла. Сильный звук от костяшек домино доносился до ближних окон.

А потом, когда я уже подрос и пошёл в первый класс, в городе случился большой ураган. Бедную липу вывернуло с корнями. Слава Богу, случилось это в ночное время, и никто не пострадал. Приехали работяги с бензопилами и разделали чудо-дерево на дрова, а округлую площадку, что образовалась вокруг асфальта, заровняли грунтом. Девочки нашли себе занятие писать по земле прутиками разные буквы, а мы облюбовали это место под мальчишеские игры. Удивительно, двор наш был не таким большим, три парадных, и квартир-то всего двадцать пять. Правда, за домом через арку было ещё одно приземистое двухэтажное здание, а за ним прилепились сараи. Когда-то до войны там был склад, а после его приспособили под общежитие, где нашли себе временное пристанище рабочие одного из заводов с семьями. Нет ничего более постоянного, чем временное. Годы шли, а общежитие не расселялось, наоборот, наполнялось всё больше и больше детскими голосами.

Что удивительно, двор не был пригоден для игр: вокруг окна жилых квартир, и лишь одна стенка была глухой. Её и приспособили для игры в мяч и других забав. Все мы были детьми конца сталинской эпохи. И, конечно, жили одинаково скромно. Делить было нечего. Одевали нас по-простому. Зимой – шубейка, валенки и тёплые шаровары, а летом – льняная рубашечка, короткие штанишки и сандальки на босу ногу. За столом тоже не было гастрономических изысков. Жили по средствам, и никто не выпячивался.

Нельзя сказать, что в магазинах были пустые полки. Наоборот. Прилавки ломились от разного вида колбас, от которых шёл приятный копчёный дух. Специализированные рыбные магазины были полны не только селёдкой, но и сёмгой, и осетриной. Здесь же стояли бочонки с красной и чёрной икрой. И, конечно же, цены были заоблачные. Покупать такие деликатесы могли только очень обеспеченные люди, поэтому я и другие ребята из дома обходили эти торговые точки стороной. Мы и варёную колбасу принимали за лучшее лакомство, а сладкую булочку, посыпанную сахарной пудрой, считали вообще «богемным» шиком.

Был в нашей дворовой команде мальчик. Звали его Павликом. Фамилия – Левитин. Был он на год с небольшим меня старше и на полголовы выше. Рос этот ребёнок в многодетной семье. Отец его был потомственным рабочим и трудился на заводе полиграфических машин. Мама была приставлена к дому, воспитывая четверых детишек, двое из которых были уже старшеклассниками.

Этот Павлик рос любознательным мальчиком. И хотя интереса к школьным занятиям большого он не проявлял, учился он явно ниже возможностей и тройку считал нормальной отметкой. Если мальчик приносил в дневнике случайно четвёрку, глаза его блестели от радости. Так вот, сошлись мы с Павликом на любви к путешествиям. И на этой самой округлой площадке, где некогда шелестела зеленью кудрявая липа, мой дворовый друг приобщил меня к игре в ножички. О, это весьма забавная игра. Вся территория земли представляется поделенной на две части. Два сопредельных государства. Бросая правильно нож, нужно угадать направление удара и прочертить линию границы. Выигрывает тот, кто сумел сохранить свою территорию и овладеть землёй противника.

Павлик был не белоручкой. Всё в его руках горело. На заднем дворе, где прилепилось общежитие, отец этого мальчика поставил несколько клеток с кроликами. Какое-никакое, а для семьи подспорье. И мальчик помогал отцу добывать корм для ушастых зверушек. Каждый день в зелёный период он бегал на берег реки Карповки и рвал там клевер и другую травку. И ножиком перочинным Павлик тоже владел лучше меня. Когда я промахивался, сосед по двору визжал от восторга. Были у нас с ним такие случаи, когда он активно захватывал мои владения, а я оставался на жалком клочке земельки, где не было возможности и повернуться. В голове у меня роились компромиссные предложения, например, выкупить кусочек земли за щелбаны или слоёную булочку, например. Щелбаны Павлик сразу отмёл в сторону.

– Я тебе их и бесплатно надаю по другому поводу, а вот булочка! Это вроде не деньги, на взятку не тянет. Ладно, чёрт с тобой. Тарань слойку. Выделю тебе полметра своего государства…

Эх, Павлик, Павлик! Знал бы он в детстве, какая ему будет уготована судьба во взрослой жизни! Буквально один шаг в сторону, и ты уже стоишь на обочине. Ой, как трудно бывает порой отказаться от туманных соблазнов. Да и отличить зёрна от плевел не всегда удается с ходу, и здесь нужен опыт. Павлик, к сожалению, не вытащил из барабана своего счастливого лотерейного билета. К судьбе этого мальчика мы ещё вернёмся позже.

Ватага наша дворовая была шумной, весёлой и необидчивой. Мы дрались, плевались, нападали друг на друга с кулаками, перекидывались обидными словами, устраивали «тёмную» в сарайной зоне, однако никогда не жаловались родителям, решая все проблемы в своём круге. Прослыть стукачком здесь считалось делом не мужским…

…Когда мне исполнилось восемнадцать лет, в доме пустили паровое отопление, а это значило, что окончилась сарайная эпоха. И вместе с ней окончилось детство. Опустел двор. Жильцы в доме стали меняться. Некоторые друзья уходили в армию. Кто-то вообще исчез из поля зрения. Да и я сам, непоседа, уехал странствовать по стране в поисках романтики героических будней…

Так уж вышло по жизни, что и сегодня я частенько заглядываю в детство. Иногда – в своё, иногда… В это трудно поверить, однако старая, потрёпанная книжка любимого писателя Льва Кассиля до сих пор лежит у меня на книжной полке. И в свободные минуты я её перечитываю. Сколько раз я мечтал о том, что приеду во двор детства, постою, поразмышляю о прошлом, встречусь с бывшими дворовыми друзьями, поговорю с ними о том о сём, вместе вспомним наше «сарайное» братство и дружно помолчим…

В прошлом году я по служебным делам был в Санкт-Петербурге и встретился с другом детства, мы раньше жили в одном подъезде, Михаилом Радецким. Удивительно, сколько лет прошло, но мы не прерывали отношений. Старый друг наблюдал все вехи моей жизни. И на полувековом моем юбилее, что случился перед самым отъездом в эмиграцию, он тоже присутствовал. И вот мы с Мишкой, а ныне с пенсионером седовласым Михаилом Николаевичем Радецким, ветераном труда, заслуженным Светлановцем, пришли на Петроградскую сторону, вошли в старый двор-колодец и оглянулись вокруг. Та же глухая стена, сильно обветшавшая, те же парадные, только на первом этаже во всю длину теперь расположился хозяйственный магазин. Почти все коммунальные квартиры выкуплены новыми хозяевами жизни. В каждом подъезде – добротная металлическая дверь с громкой связью и кодовым замком. Мы завернули в подворотню и вышли к зданию бывшего общежития. Теперь там появился офис производственной фирмы. Рядом стояла скамейка. Мы с Мишкой присели, и я, вспомнив концовку знаменитой Швамбрании, когда Лёлик и Оська вели перекличку своих друзей, да простит меня покойный Лев Абрамович Кассиль, обратился к Мишке:

– Давай и мы, друг, сделаем с тобой дворовую перекличку. Апполинский Пётр, – назвал я первое имя.

– Умер от цирроза печени, едва разменяв полвека.

– Варягов Виктор, – продолжил я список.

– Умер от алкогольной зависимости, – отчеканил Михаил.

– Волнухин Валентин.

– Пошёл по криминалу. Сделал в зону несколько ходок, По слухам, убит в криминальной разборке.

Я продолжал выкрикивать фамилии, а Михаил – делать комментарии.

О многих друзьях ему было ничего не известно, а о тех, кто окончил свой земной путь, коротко, по-военному отвечал: «Умер, убит, судьба не известна».

На букве «Л» у меня невольно задрожали колени. Я произнёс: «Павел Левитин».

Ответ был короток:

– Пашки больше нет. По слухам, убит на зоне. Хочешь, я расскажу тебе коротенько его историю?

Я протёр очки, дрожь продолжала гулять по телу, а я весь превратился в слух.

И Мишка стал рассказывать. Пашка окончил ремеслуху и пошёл работать на завод слесарем. Года два-три всё было путём, ему повысили разряд, и надумал парень продолжить образование в техникуме, но судьбе-злодейке угоден был другой поворот. В один из летних дней середины шестидесятых годов Павлик шёл из гостей хорошо «подшофе». Кто-то его окликнул, попросил закурить. Тон просителя показался ему невежливым, и он ударил случайного прохожего в лицо, заодно выхватив из рук парня плащ из модной ткани «болонья». Эта хулиганская пьяная выходка не осталась незамеченной. Впаяли Левитину за это «художество» два года зоны усиленного режима. Усвоил юный сиделец уголовные науки довольно прилично, иначе не сел бы на «кичу» ещё дважды. С семидесятых годов его дальнейшая судьба не прослеживается. По слухам, его ножичком прибрали к праотцам в криминальной разборке…

Я с грустью вспомнил ту земельную площадку с очерченными границами заморских владений, лицо маленького Павлика с восторженными глазами, жадно жующего слойку, и стал дальше выкрикивать имена по алфавиту.

– Валентин Петренко, по кличке «Косой».

– Этот жив-здоровёхонек. По возрасту – на пенсии. Раньше был преподом в инженерной академии. Однако, хитрожопым вышел этот мужичок. Вместо прямого стального стержня внутри – гибкая проволока оказалась… Скользкий он по жизни… Кстати, до сих пор живёт в этом доме. Хочешь с ним встретиться? Это дело минутное… Только без меня!

Обычно, когда в уме листаешь страницы из дворового детства, то стараешься о плохом не вспоминать, только добрые эпизоды. С мальчиком Валентином Петренко я никогда не был дружен. Он был завистлив, хитёр, подл и очень жаден, напоминая своим характером коммунара «Ромашку» из романа Каверина «Два капитана». В душе я был согласен с оценкой друга и потому произнёс:

– Нет, Миша, встречаться с этим учёным мужем мне совсем не хочется.

Невольно в памяти возник эпизод из того босоного дворового детства.

…Этот Валька был довольно смышлёным малым. Учился он неплохо, посещал кружок «Умелые руки» и виртуозно владел лобзиком, выпиливая из фанеры разные фигурки людей и зверей. И наряду с этими качествами он был патологически жаден. С ним ребята общались во дворе холодно, а дружбу водить не хотели. Однажды, это было летом, Валька подбил меня на поездку за город побродить на природе. Сестра дала мне свёрток с едой и десять рублей. В то время это были большие деньги, на которые можно было купить аж десять эскимо. На Финляндском вокзале мы подошли к кассе, и я хотел было протянуть кассирше деньги, чтобы купить билеты, Валька схватил меня за рукав куртки:

– Давай гро́ши сюда. Экий ты бесхозяйственный! Поедем «зайцем». Не забывай, что нужно ещё обратно ехать, а вдруг автобусом воспользуемся?

Не буду долго заострять внимание на этом эпизоде. Весь день мы шатались с Валькой по Карельскому перешейку. Измотались прилично за день и вернулись в город голодными и уставшими. Нам повезло. Ни в поезде, ни в пригородном автобусе нам не пришлось платить ни копейки. Видно, нагловатый мой приятель к такой транспортной «халяве» привык.

– Мы с тобой сэкономили шестнадцать рублей, по восемь на брата, – с умным видом выдохнул Валька.

– Твоих – была десятка. Значит, тебе причитается два рубля сдачи. Но ты же не будешь мелочиться.

– Идея ехать «на шару» принадлежит мне. Значит, если моя инициатива принесла успех, то я и банкир. Эти денежки я забираю себе. Всё по-честному…

Я брезгливо поджал губы и промолчал. Бить его уже не было сил. Я поплёлся домой. Больше в обществе этого типа я никогда не находился, а случайно встретившись, иногда только мы махали друг другу рукой…

…С другом мы дошли до конца алфавита. Со щеки невольно соскользнула слеза.

В этот момент, выехав из подворотни, мимо нас вихрем пронёсся пацаненок на велосипеде, обдав нас с Мишкой грязными осенними брызгами из лужи. Мне досталось больше. Приятель стоял чуть поодаль.

«Вот стервец, – подумал я. – Хоть бы извинился для приличия, шалопай».

Я обтёр носовым платком лицо и засмеялся.

– А ведь и мы тоже с тобой, братан, были такими же безбашенными.

Стал накрапывать дождик. Мишка поёжился и поднял воротник куртки.

– Ты знаешь, Миха, хочу тебе сказать!

Я обтёр намокшие глаза носовым платком и, глядя приятелю в глаза, продолжил:

– Я хотел начать писать книгу под названием: «Контора с Петроградской стороны». Получается, что писать не о ком. А жаль.

– Да ты не горюнься, старик. Всё впереди!

Мишка взглянул на осеннее небо, его заволокли чёрные тучи.

– Не нужно писать о нашем поколении. У тебя растёт внук, у меня растет внук. У них тоже будут дети. Вот им и карты в руки. Пусть они подхватят эстафету. Я верю в нынешнюю молодёжь. Она ничем не хуже нас, разве что малость прагматичнее?

Я уверен, им будет о чём рассказать…

Зоя Видрак-Шурер

Мисюсь

Записки мамы

Начало

Мисюся ворвалась в нашу жизнь стремительно и неожиданно. Как и положенно харизматической личности.

– Здрасьте! Это – я!

Тем не менее, новость оказалась ошеломляющей и обескураживающей. Беременность? Третья?

Ужас, привнесённый этой вестью, поймёт почти каждая бывше-советская женщина… какого периода?

Да любого! – приходит немедленный ответ после мысленного обозрения просторов нашей 70-летней советской действительности.

Призыв к человечеству «Плодитесь и размножайтесь» с 1917-го года воспринимали у нас серьёзно только жители «отдалённых краёв и областей». По святой наивности и за неимением лучшего. То есть – противозачаточных средств. Для тех же, кто это лучшее имел, если помните, один ребёнок был – наследник. Двое – много. Трое – героизм.

Так я стала матерью-героиней. Благодаря Мисюсе.

Правда, к этой мысли ещё надо было приспособиться. С восьмимесячной Полинкой в одной руке и с учебниками для «маминой помощницы», первоклассницы Марьяшки – в другой.

А какие у нас варианты? Аборт? Дохристианское моё жизнепонимание спокойно соглашалось: «Давай». Зародившееся к тому времени чувство совести предостережительно останавливало: «Не убий».

Нравственный выбор

Мучимая сомнениями, выбралась на исповедь к духовнику. Так, мол, и так. Только что родила, восемь месяцев ребёнку. Можно ли аборт?

– Иди, – последовал неожиданный ответ. Благословение меня поразило.

– Можно?!

Насобирав необходимые анализы, отправилась на докторский приём, после которого и должна была быть назначена дерзаемая процедура…

Сижу. Мысли в голове… нет мыслей в голове. Кроме одной: сделаешь – не вернёшь. Никогда. И дурнота – неимоверная. Встала и ушла. Так в нашей жизни появилась Мисюсь.

Тургеневскую Мисюсь – помните? Не ведаю, как у Тургенева, моё же имяобразование оказалось следующим: Вероника – Ника – Мика – Мисюська. Малюсенькая. Малышка.

Малышкой она так для всех и осталась. Даже сейчас. Что поделать? Дочь меньшая. Всем любимица. «Всехняя» принцесса в нашем так неожиданно быстро разросшемся семействе.

Отступление

Может, имеет смысл довершить здесь историю несделанного аборта. О моём сомнении и размышлениях об аборте Вероника так и не знает до сих пор. И как-то на день матерей (ей было 6–7 лет) получаю поздравление от неё. Сначала обычное: люблю… желаю… А дальше: «Спасибо тебе, что ты дала мне жить, а то я была бы мёртвая сейчас».!!!

Совпадение? Интуитивние знание? Того, кого это не ударило по сердцу так, как меня тогда, ждёт ещё много, много откровений о жизни. Вот вам один из аргументов против аборта: ребёнок во внутриутробном состоянии ЗНАЕТ.

Муж встал за спиной

– Ага, о себе начала писать! Может, и я там где-то появлюсь?

– Нет, дорогой, это не о тебе, и даже не обо мне. Это о Мисюсе. Ты там только подразумеваешься.

Но раз уж пришёл, представляю: Дмитрий. В обиходе – Димка. Муж. Единственный.

Говорящая кукла

Заговорила Мисюсь довольно поздно для девочки, в возрасте около полутора лет. Может, стресс, пережитый от страха за свою жизнь во внутриутробном состоянии. Может, нечего было сказать. Рядом носилась неугомонная Полинка, вокруг которой всё, если и не взрывалось, то летело, ссыпалось и крушилось.

Мисюся была куколкой, которую мыли, кормили и наряжали. Переносили и пересаживали. Укладывали. Заговорила она неожиданно и предложениями – сразу.

Представьте себе птичку, которая, пролетая, не просто бы пискнула: «Привет! Как дела!» (что само по себе эффектно), а усевшись на ветку и грациозно обмахивая себя крылышком, учтиво бы поинтересовалась: «Не подскажете, как долететь до ВДНХа?»

Реакция моя была аналогичной, когда эта неговорящая куколка с огромным бантом на кудрявой головке, отталкивая от себя тарелку, чётко и внятно произнесла: «Бойсе не хацю касю». Наконец-то ей что-то понадобилось от жизни! Это были её первые слова.

«Касю» она не хотела везде и всегда, но тут её мнение было ясно высказано. Ошеломляющая новость всколыхнула весь этаж и прилегающие к нему окрестности. Мисюся заговорила! У кого были маленькие дети, те меня поймут.

Философ на горшке

С удовольствием вспоминаю один из умилительных случаев, когда, собираясь с Вероникой к врачу (ей около 4–5 лет), я тороплюсь и нервничаю. Мы опаздываем, а ребёнку, что называется, «приспичило», и она спокойно сидит на горшке.

– Вероника, ты не можешь быстрей? Мы опаздываем! Доктор ждёт.

Ну как объяснить этой чудачке-маме, что «быстрее» – не получается! Даже если кто-то ждёт.

– Мам, но жизнь идёт, как она идёт, – пробует вразумить меня мой деликатный малыш. И соглашаешься, потому что, действительно, если такова скорость «жизненного процесса», в твоей ли власти его изменить?

Змей-Горыныч

Возрастная разница их с Полиной всего 1,5 года. Но в детстве это колоссально, не правда ли? Даже для меня. В два года (и всегда) Полина казалась мне взрослой, а Мисюся (в свои два, и – всегда) – малышкой.

– Полиночка, отдай Мисюсе игрушку, она же маленькая.

– Полиночка, присмотри за Вероничкой, пока я готовлю обед.

– Полин, уступи, ты же старше…

Сказать, что в раннем детстве мои две малявки были нежно привязаны друг к другу – это ничего не сказать. Любили друг друга? Обожали? Нет, не то. Это было единое цельное существо на четырёх ножках и о двух головках (эдакий Змей-Горыныч), которого временами разводили по разным кроваткам. Всё остальное время они были – одна душа.

Оглядываясь с наслаждением на тот период, я часто припоминаю случай, когда в поисках яслей для малявок я пришла с ними в один из близлежащих садиков.

Директор повела меня показывать террриторию, которая оказалась не маленькой, и детей своих из виду я выпустила. Что не так страшно на безопасной территории. Страшнее оказалось, что Вероника выпустила из виду нас. Какой вопль о помощи вы ожидаете услышать от потерявшегося трёхлетнего ребенка? «Мама»?

Ошибаетесь!

– Поли-ина-а-а-а-а-а! – прорезало воздух.

Так вот.

Распад

В возрасте 5 лет Вероника пошла в киндергарден (подготовительный класс перед школой), а Полина – в первый, и нежная идиллия двухголового сиамского близнеца начала подходить к концу. Впрочем, она могла длиться ещё долго, но Вероника этот процесс ускорила. Она, как я называю, стала «откусывать от себя» свою старшую сестрёнку. Как откусывать? Да элементарно, кусаться!

– Дай ластик! – укус.

– Покажи картинку! – укус.

Нередко в тот период я видела Полинку со следами мелких зубов на руках. Тут надо отдать должное Полине: она поняла и вытерпела (а ведь всего годом старше). Её любящая душа приняла маленькую сестричку и в таком варианте. Но своего Вероника добилась: тандем распался, идиллия кончилась. Дети повзрослели. Двухголовый Змей-Горыныч превратился в две совершенно независимые яркие уникальные индивидуальности, одна – по имени Полина, другая – Вероника.

Дизайнерство

Безукоризненный вкус и тенденции к творческому самовыражению начали проявляться у Мисюси уже года в 4–5. Она сама научилась (с небольшой помощью мамы) конструировать и перешивать свою одежду. Украшала пуговками, бантиками и шнурочками кофточки, маечки, юбочки. Моделировала и создавала собственные сумочки из старых штанишек, кофточек, косыночек.

Вязала шапочки и шарфики. Делала украшения.

Её будущая карьера как дизайнера ни у кого не вызывала сомнений.

Но… изысканность вкуса она сохраняет и сейчас, а вот специальность выбрала другую.

Творчество

А в средних классах школы Вероника увлеклась скрипкой.

– Должна же я знать о себе всё, на что способна, – её слова.

Репетировала она долго и помногу (по свидетельству её сестёр). Но слышать мы могли её только на концертах. Дома же, лишь заслышав ключ в входной двери, она сразу прекращала играть.

А ещё был у нас стихотворный период. Стихи, добрые и весёлые, публиковались в школьных журналах сначала, а потом и во всеамериканских сборниках. Но этот пыл как-то быстро угас.

Спорщица

К 17-ти годам Вероника превратилась в очаровательную сероглазую берёзку. Её безукоризненный вкус привносил неожиданную элегантность и шарм даже в безалаберную американскую одежду. Глядя с умилением на это хрупкое создание, никто не мог бы и предположить, какая сила духа скрывается в сием нежном существе.

Вероника оказалась несгибаемой спорщицей.

Учась ещё в старших классах, она выдвинулась на лидирующую позицию в «debate team» (дебатной команде). Никакого смеха. Всё абсолютно серьёзно. Ученики разных школ собирались вместе, чтобы обсудить важные жизненные ситуации и мировые проблемы.

Вспоминаете наш КВН? Но там – шутки и юмор, а здесь – серьёзнейшие размышления на предложенную тему и умение доказать свою точку зрения.

Не раз и не два Вероникина команда оказывалась победительницей.

Так вот, переспорить Веронику оказалось так же невозможно, как, скажем, телевизор. Попробуйте встать рядом с телевизором и доказать ему… абсолютно любое, на ваш выбор. Вы будете говорить своё, а телевизор – своё. Этим и закончится ваша беседа.

Право женщины на аборт – свобода её выбора.

Право выбирать жизненного партнёра согласно своей сексуальной ориентации – свобода выбора.

Право на эту особенную «сексуальную ориентацию» – свобода выбора.

И так далее. И не спорьте!

Аргументировать это сложно. Мне – сложно. Допустим, в случае с абортом я приведу в пример её же саму: дети внутриутробно чувствуют и всё понимают. А гомосексуализм? Тут главным аргументом может быть только Библия. А если для кого-то Библия – не аргумент и не доказательство в первой инстанции, – что тогда? Свобода выбора.

Так растят в Америке детей: человек свободен. И так же ответственен за свой выбор. И должна сказать, этот выбор не всегда направлен в негативную сторону.

Донор

– Вероника, я умоляю тебя этого не делать.

– Мама, это совершенно не опасно.

– Как же, не опасно. Это не простая сдача крови. Человека (тебя) 5 дней колют лекарством, чтобы повысить уровень белых кровяных телец. А потом в течение 8 часов перекачивают кровь из одной руки – через машину для откачки белых кровяных телец – в другую руку. Это и само по себе тяжело, и может оказать негативный эффект в дальнейшем на твоё здоровье. Зачем ты это делаешь?

– Мама, эта девочка больна раком крови, а у нас абсолютное совпадение типов крови. И ты знаешь, у неё отрицательный резус-фактор, как и у меня, а это очень, очень редко!

– Вероника, я прошу тебя! Пожалей хотя бы бабушку. Она в совершеннейшей панике от этой твоей идеи.

– Нет. Бабушке я позвоню, постараюсь всё объяснить, но делать я это буду.

– Вероника, я очень прошу тебя!

– Мама, не волнуйся, всё будет хорошо.

Такие или почти такие разговоры начались у нас месяца 2–3 назад, когда мы узнали, что младшая наша дочка решила стать донором белых кровяных телец для 14-летней девочки, больной раком крови. Раньше это была целая операция над донором; брали пункцию костного мозга и вводили больному. Теперь процесс упростился и кажется менее опасным. Тем не менее, уровень белых телец нужно предварительно искусственно поднять. И это достигается введением специального препарата на протяжении 5 дней. Человек, естественно, ощущает недомогание. И каков будет эффект по окончании, какое влияние он окажет на будущее здоровье донора – всё это ещё в процессе изучения.

– Доченька, я очень прошу тебя!

– Мама, ты же понимаешь: то, что я делаю, гораздо важнее моего здоровья.

Вот, собственно, и всё. Предварительную подготовку она прошла и кровь сдала. Ей и её сестре как сопроводителю был предоставлен персональный самолёт в Вашингтон, а также личное сопровождающее лицо по городу. Осталось только добавить, что всё это время в госпитале с ней неотлучно находилась Полина, средняя её сестричка.

Профессия

Да, у вас, вероятно, возник закономерный вопрос: чему же она решила посвятить свою жизнь, какому делу?

Ещё не поняли? Помогать людям, конечно! Как? Это вопрос техники. В данном случае – заботиться об их здоровье.

Дома появилась куча учебников и литературы по медицине. А слова! Изобилие устрашающих терминов, от которых темнеет в глазах: катетер, аппендико-весикостомия, хайпаксия, сагитал скафоцефалия… язык сломаешь. И не починишь.

– Как прошли занятия, Мисюсь? – речь идёт о практике в больнице.

– Хорошо! У нас замечательный куратор! Она столько нам показала сегодня, и я сама сделала… – дальше идут описания сделанных ею процедур и мои бесконечные «что?» и «как?», перемежающиеся моими же охами и вдохами. Не стану уточнять подробности процедур. Наше будущее медицинское светило растёт на глазах, и мы все за неё радуемся.

– Ну, и как тебе это, не страшно делать? И ответственно же!

– Мам, я – не ты. Мне не страшно!

– Вероника, как же это получилось? Ты никогда не лечила кукол, не мучила лягушек. Игра «в доктора» никогда не была твоей самой любимой, а только одной из…

– Ну и что, мам? Так бывает. И потом, я лечила лягушек! Вся дача приносила мне их на излечение.

– Серьёзно? – делаю я круглые глаза. – И как лягушки?

– Мама! – укоризненно смотрит на меня дочь. – Мне нравится помогать людям. Я хочу и могу это делать. И буду.

Свобода выбора. Плюс характер.

Что скажете, друзья? Если за это время вы не влюбились в мою младшую дочку, это может означать только одно: я плохая рассказчица.

Болезнь

Так, на этой высокой ноте, первоначальный вариант рассказа заканчивался. Вероника закончила университет, сдала экзамен, чтобы иметь право работать самостоятельно, получить лайсенс на работу медсестры.

Несколько месяцев спустя, если помните, у нас случился ураган «Сэнди», который смыл половину нашего острова, залил, переломал сотни домов по всему Нью-Йорку, мирно лепившихся вдоль побережий в разных районах города.

Вероника, уже настоящая медсестра с удостоверением, пошла добровольцем (то есть бесплатно) работать на одной из амбулаторных машин, курирующих разные части пострадавшего нашего острова.

Люди! Проблема была – люди, потерявшие всё, что имели (своё жильё), оказавшиеся бездомными, в приютах, полуразмытых домах, без всякой материальной и всякой другой помощи. Так вот, город выделил такие амбулаторные машины, чтобы специалисты разных категорий могли этим людям помогать. Очень у многих не было ни средств, ни специальной страховки, чтобы восстанавливать свои дома. И эти люди впали в депрессию. Увеличилось количество сердечных заболеваний и многих других, совсем не весёлых проблем.

Так вот, Вероника со всем свойственным ей энтузиазмом пришла к одной из таких машин и начала там работать как специалист. Поначалу бесплатно. Потом, видя её самоотверженность, её взяли на два платных дня (в остальные дни она тоже работала, но бесплатно). Потом ставку её увеличили до трёх платных дней. Потом взяли на полную ставку. И тогда пришла беда.

Как радостно, с какой горячностью рассказывала она о некоторых ситуациях на работе. Например, как после двух месяцев уговоров ей удалось убедить одну из пострадавших женщин, находящуюся в глубокой депрессии, пойти на приём к врачу. Своим напором и энергией она вдыхала силы и веру в тех, кто уже потерял всякую надежду на помощь города и частных страховых компаний.

Беда случилась с ней самой. По профилю своей работы ей приходилось мыть и подмывать неходящих людей. И хотя специальные перчатки и другие подсобные принадлежности в Америке не проблема, проблемой оказались опять же – люди. Когда, подмывая то одного, то другого неходящего «старикашку», она вдруг слышала: «Девушка, а ты не могла бы ещё подвигать ручками вверх-вниз, а?»

А женатый коллега, работающий с ней вместе, вдруг начал к ней приставать. Она долго молчала, но в какой-то день не выдержала, сорвалась, убежала с работы и сказала, что больше не только туда не вернётся, но и слышать больше не хочет слово «медицина» и всё с этим связанное. Все годы, усилия, деньги, потраченные на обучение, улетели в трубу. И даже это оказалось только полбеды. От пережитых стрессов она заболела психически.

Когда в первый раз я увидела её безумные глаза, грязные нечёсаные волосы, клочьями свисающие по лицу, мне стало плохо. Моё солнышко, моя умница, красавица, упрямица, сидела передо мной, как девка, живущая на улице, где-то под мостом или забором. Потрясённый маленький зверёк, а не прекрасный лебедь, какой она была ещё пару дней назад.

«Вероничка, поешь», – придвигала я к ней еду. Я видела, что она голодна, а есть не может. Какой-то маленъкий кусочек жевала, жевала и никак не могла проглотить. Моё сердце рвалось на куски.

На счастье её и наше, к тому времени она оказалось влюблённой в парня-музыканта, на чьи концерты бегала, не переставая. Парень жил (и живёт) недалеко от нас, к нему она и убежала, когда с ней случился этот стресс. Парень (давайте будем называть его по имени, Майк) оказался добрым, отзывчивым и глубоко верующим человеком.

«Ребята, вы что, уже поженились?» – без всяких предисловий спросила я.

«Что Вы, я так не могу, – растерялся он. – У неё есть своя комната».

Потихоньку она стала восстанавливаться. Человеческими стали глаза и весь её вид. Но болезнь не ушла. В хорошем, спокойном состоянии она была прежней Вероникой, умницей-красавицей. У папы своего на дне рождения все загадки отгадывала первой. Но если что-то волновало или беспокоило её… об этом трудно рассказывать. Медуза-Горгона? Баба-Яга? Амазонка, только без оружия, а не то…

Месяц назад они обручились. У обоих пока нет работы.

Какого конца вы ожидаете от этой истории? Я – хорошего. Я верю и прошу верить вас, что она поправится и найдёт свой путь помогать людям, как хотела. И вы верьте. А наша общая вера может творить чудеса, правда?

Владимир Германздерфер

Китайский окунь

Глава из книги «Тимка, Томка и Наташка, или Лето без цивилизации». Авторы В. Германздерфер и Н. Рябцева

Всё сегодняшнее утро прошло в заботах. Сначала мама попросила принести свежие яйца. Пришлось потревожить спокойствие бульонных кубиков, которые кудахтали на жёрдочках в сарае. Важный петух, красивый и толстый, уже смирился с моими утренними набегами на его курочек. Он особо не возникал, только иногда подозрительно вертел головой. Так как товарищ он непредсказуемый, я хворостинкой выгнал его из курятника. А куры пусть будут, кур я не боюсь. Правда, увидев меня, они начали дико возмущаться. Так что пришлось им напомнить, кто тут главный. Они последовали за петухом на улицу, оставив меня в курятнике одного. Пошарив по их тайникам, я нашёл шесть тёпленьких яичек. Добыча была распихана по карманам, и я побежал обрадовать маму.

День только начинался. От курятника было хорошо видно всю улицу. Не успел я пересечь двор, как заметил Наташку, выходящую из своего дома. В ёе руке, как всегда, была сумочка с едой. Это она к отцу собралась. Я помахал рукой:

– Привет!

Наташка не ответила. Может, не увидела меня, хотя кричал я громко. И вообще, она как-то странно себя вела. Отошла от порога, а потом назад в дом вернулась. И так раза два или три. При этом она всё время вздыхала.

– Интересно, о ком это она так вздыхает? – спросил я у курочек, щипавших траву у моих ног. Но они не знали.

– Тимка, ты куда запропастился? – высунулась в окно мама.

– Уже иду!

Наконец-то Наташка меня заметила. Она махнула рукой и направилась в мою сторону. Я быстренько забежал в дом отдать маме яички и выскочил назад. Наташка уже стояла у порога.

– Тимка, мне очень нужна твоя помощь. Поможешь?

– О чём речь?! Я всегда к твоим услугам, – я попытался изобразить рыцаря.

Наташка развернулась и, ничего не сказав, помчалась к себе домой.

– Странная она сегодня какая-то, – пожаловался я курам.

Но они совсем не хотели со мной общаться. Наверное, за яйца обиделись. Ну и ладно.

Через минуту появилась Наташка с трёхлитровой банкой в руках. В прозрачной воде плавала синяя рыбка с огромными глазами. В жизни не видел такой красивой рыбки.

– Тимка, мне надо к отцу, а рыбку некому кормить. Поможешь?

– А откуда она?

– Это мне мама передала. Только я на полдня к отцу пойду. Там, на ферме, моя помощь нужна.

– Да не вопрос! Я самый лучший кормитель рыб в мире!

– Спасибо тебе, Тимка! Вот, в ведёрке, корм для неё. Ну, я побежала, а то папа уже заждался.

И она унеслась, как вихрь.

Я отнёс банку с рыбкой к себе в комнату. Тут во дворе нарисовался Томка.

– Тим, пошли на дамбу?

– Не, не могу, – вышел я во двор к другу. – У меня задание важное.

– Какое?

– Наташка попросила за её рыбкой поухаживать. Ну, покормить и всё такое.

– Что за рыбка?

– Красивая, в банке.

– Да ладно! У меня таких рыбок полная река!

– Нет, Томка! Это не те рыбки. Наташкина синяя с большими глазами. Даже я такую никогда не видел.

– Как это синяя и с большими глазами? Больная, что ли?

– Сам ты больной! Идём, деревня, покажу.

Томку не надо было приглашать два раза. Он вбежал в комнату раньше меня.

– Ух ты, какая!

Грязные руки потянулись к банке.

– Не тронь! Видишь, тут и название на баночке написано. Китайский окунь.

– Прикольно! Какие у этих китайцев смешные рыбы. А ты её уже кормил?

– Нет.

– Так чего ждёшь? Хочешь, чтобы она от голода умерла? Окуни – они знаешь какие прожорливые? Чем кормить-то будешь?

– Наташка корм оставила. Специальный.

Я взял щепотку корма из пластикового ведёрка и кинул в банку. Рыбка подплыла, но есть не стала.

– Может, ей мало? – засуетился Томка. – Насыпь ещё.

Я кинул целую горсть, но рыбка не ела.

– А ну-ка дай мне этот корм.

Томка зачерпнул корм из ведёрка и попробовал.

– Фу, какая гадость! Он, наверное, испортился. Конечно, рыбка не хочет его есть. Она что, глупая, что ли?

Я тоже решил поверить. Взял щепотку и положил на язык.

– Фу, да это отрава!

– Да уж. На, закуси, – Томка взял со стола пирожок с вареньем.

Половину откусил, а вторую протянул мне. Вкус смородины сразу перебил противный вкус корма.

– Томка, а может, её тоже пирожками накормить?

– Нет, ты что! – у Томки даже очки на лоб полезли.

Он прислонил нос к банке и стал рассматривать рыбку.

– Написано – окунь. Значит, её можно кормить, как окуня, – авторитетно заявил Томка.

– А что ест окунь?

– Червяков всяких, гусениц, кузнечиков. В общем, разную мелюзгу.

– А где я их возьму?

– Значит так: я иду копать червей, а ты пока покорми её хлебом, чтобы она не сдохла.

– Ага. Только я пойду, белый хлеб возьму, или лучше бул к у.

Том побежал к себе искать червей в навозной куче. А я притащил из кухни свежую булку и стал крошить её в банку. К моей огромной радости, рыбка подплыла к крошкам и начала кушать. Но съела она мало и уплыла на дно. Через десять минут прибежал Томка.

– Ну что?

– Пару крошек съела, а больше не хочет.

– Всё правильно. Это прикормка называется. Окунь хлеб не очень любит. Через час надо рыбке дать нормально поесть. Вот только червяков мало. Всего два. На улице жарко, вот они на глубину и ушли. Теперь не докопаешься.

– И что делать? Разве ей два червяка хватит?

– Давай, пока она спит, кузнечиков наловим? Ты испорченный корм высыпь, а мы в ведёрко свеженького наловим. Потом Наташке отдадим, пусть свою рыбку нормальной едой кормит.

Я высыпал всё содержимое ведёрка в мусорник. Не дай бог, ещё куры этот просроченный продукт склюют. Помахав на прощание рыбке рукой, мы с Томкой помчались в поле. Солнце жарило вовсю. В траве скакало куча разной живности. Я поймал четырёх кузнечиков, одного жука и трёх гусениц. Томка наловил ещё больше. Наташино ведёрко было наполнено почти до верха. Прошло уже больше часа. Как раз время кормить рыбку.

Вода в банке стала почему-то мутной, а рыбка всё ещё лежала на дне. Я щёлкнул по банке пальцем – никакой реакции.

– Спит ещё. Наверно, хорошо наелась.

– Да чем это она наелась? Хлебом, что ли? Надо будить, – сказал Том и затряс банкой.

– Эй! Ты чего ей шторм устроил? Она ведь домашняя! Ещё, чего доброго, от страха умрёт!

Я выхватил у Томки банку и поставил на стол. Рыбка зашевелилась и всплыла.

– Вот видишь, проснулась. Давай кормить.

Мы кинули в банку всего по чуть-чуть. Рыбка поплавала между шевелящимися червяками и кузнечиками, но ничего не съела.

– Они слишком большие для неё, – сообразил Томка. – Надо на кусочки поделить.

– Вот ты и дели. Не могу я эту живность разрывать.

Томка хладнокровно разделил на кусочки червяка, оторвал ножки и голову у кузнечика и жука и сделал из гусеницы кашу. Все эти детали он кинул в банку.

Рыбка уже с трудом пробивалась между размокшим хлебом и плавающими кусками насекомых. Ей понравилась только гусеница. Но гусениц у нас было мало. Скормив рыбке всех, мы решили снова пойти на охоту.

– Как раз нормально, – сказал Томка. – Она поспит часок, а мы за это время новых гусениц наловим.

Захватив с собой ведёрко, мы отправились на охоту. В траве гусениц не было. У меня уже болели коленки ползать по земле, но надо было чем-то кормить рыбку.

– Тимка, пойдём в сад. Может, с деревьев гусениц натрусим?

У нас в саду деревьев было мало, поэтому мы пошли к Томке. С горем пополам удалось набрать полведёрка гусениц. Зато они были разные. Мохнатые и гладкие, зелёные и разноцветные, толстые и тонкие.

– Вот у рыбки сегодня пир будет, – радовался Томка, как ребёнок.

Вернулись мы где-то через час. В мутной воде плавала рыбка. Только плавала она как-то странно, вверх животом.

– Чего это с ней? – удивился я.

– Ой, – только и выдавил Томка.

– Что ой! Она что, объелась?

– Ой, Тимка! Она умерла! Видно, китайские рыбы не любят наших червяков.

– Ты шутишь? Наташка меня убьёт! – у меня началась паника.

– Тише, успокойся! Сейчас мы что-то придумаем.

Томка уселся на кровать и начал думать. Он то сидел, обхватив голову руками, то ходил по комнате туда-сюда.

– Я знаю! – наконец его осенило. – На банке написано, что это окунь. Сейчас мы с тобой поймаем окуня и посадим в банку. Наташка и не заметит.

– Как же, не заметит! Она что, дура, что ли? Этот окунь синий и с большими глазами.

– Так мы его немножко покрасим, а воду менять не будем. В мутной воде Наташка не различит подмену.

Но делать всё равно нечего. Мы выловили синюю рыбку и похоронили её под липой. А потом отправились на речку. Хорошо, что солнце зашло за тучи и был клёв. К тому времени как попался окунь, Томка надёргал полведра разной рыбы. Окунёк был небольшой. Как раз такой, как надо. Дома мы достали гуашь и покрасили его в синий цвет. Томка держал окуня за хвост, а тот усиленно вырывался. Видно, ему совсем не хотелось становиться китайским окунем. Справились мы вовремя.

Как только Томка запустил рыбку в банку, пришла Наташка.

– Тим, ты дома? Я за рыбкой пришла.

– Да, мы с Томом как раз её кормили, – соврал я от испуга.

Наташка вошла в комнату.

Когда она увидела свою банку, лицо её вытянулось.

– А что это с водой случилось?

Тут в атаку ринулся Томка.

– Ей такая вода больше нравится. Там еды куча. Тем более еды хорошей, а не этой испорченной дряни, которая в ведёрке была. Мы твою рыбку самыми лучшими деликатесами кормили.

Чайник

Глава из книги «Тимка, Томка и Наташка, или Лето без цивилизации». Авторы В. Германздерфер и Н. Рябцева

Иногда материнская любовь проявляется очень странно. Вот, например, когда дело касается учёбы. Почему-то родители считают, что приносят ребёнку невероятную пользу, заставляя его учиться летом. При этом мама уверяет, что поступает так из-за очень большой любви ко мне. Ничего себе любовь! Каждый день на каникулах сидеть у компа и повторять английский. На улице солнце жарит, речка рядом шумит, куча неизведанных тайн и мест – а я туплю в экран маминого ноутбука. Мама рассчитала, что если я каждый день буду учиться по часу, то за лето пройду курс виртуального обучения английскому. А по-моему, лето придумано для того, чтобы отдохнуть от доставшей за год школы. Единственным моим утешением был диск с видеоиграми. Мне, незаметно для мамы, удалось привезти его с собой в деревню. Теперь, когда меня засаживали за английский, я втихаря включал диск и играл в снайпера. Это была моя любимая игра. Звёздные войны, межпланетные рейнджеры, бессмертные джедаи и супергонки уже надоели. А в снайпера я мог играть часами. Вот и сегодня я вроде делал английский, а на самом деле зависал в стрелялке.

У Томки не было компьютера. Он рассказывал, что в школе у них стоит какой-то средневековый комп, но это было не в счёт. Я как раз занимался, когда Томка заглянул к нам. Мама пустила его с условием, что он не будет мне мешать.

– А ещё лучше – садись рядом с Тимом и тоже занимайся, – донеслось из-за уже прикрытой двери.

Томка вошёл на цыпочках и сел рядом. На экране светились разноцветные буквы в 3D. Их надо было сложить в слова, а потом в предложения. Если получалось правильно – сразу возникала живая картинка, соответствующая предложению. Ну, как мультик.

– Ух ты! – сказал Томка в восторге. – Дай попробую.

Я отодвинулся, пуская друга к клавиатуре. Он, конечно, был далёк от компьютеров, но как складывать буквы, уловил сразу. Томка внимательно смотрел на экран и стукал одним пальцем по клавишам.

– А у тебя неплохо получается.

От моей похвалы Томка расцвёл, как майский веник.

– А если усложнить задачу? Справишься?

– А то! Я знаешь какой способный! Наша училка говорит, что я вундеркинд!

– Давай, вундеркинд, попробуй это.

И я включил диск.

На экране появились развалины города. Противник поджидал в любой щели, и надо было быть очень осторожным. С первых минут началась мясорубка. Мамин комп был мощным железом и игру тянул отлично. К тому же графика у него была на высоком уровне. Пуля пробивала тело так реально, что казалось, кровавые брызги летят прямо на лицо. Поначалу Томка клипал очкастыми глазами, а потом втянулся. Мне, конечно, хотелось похвастаться своей ловкостью, и первую игру я играл сам.

– Хорош выпендриваться! Дай мне пострелять, – Томка бесцеремонно отодвинул меня в сторону. Через пару секунд его уже убили.

– Чёрт, – не сдержался Том.

– Тимоша, ты учишь английский?

– Да, мама, учу. И Томка учит.

Я приложил палец к губам и вновь включил игру.

– Ну что, чайничек мой деревенский, поиграем?

– А почему это я чайник? – Томка не понял прикола.

– Ладно, ладно. Начали!

В этот момент картинка развернулась, и не успел Томка нажать на пусковой крючок, как его снова грохнули.

– А кому сейчас легко? – улыбнулся я.

Мне-то было известно, что это ещё не конец. Осталось ещё две жизни, которые я доиграл за Томку.

– Так нечестно, Тим. Это мой стрелок, – надулся Томка.

– Так ты играешь, как чайник, и тебя сразу убивают.

– Тогда научи, как надо.

– Вот смотри: это называется стратегия и тактика. Жми на пуск и как только начнётся звук игры – сразу падай. Ты не обнаружишь себя, зато увидишь своего противника.

– Хорошо, включай, – у Томки от азарта трусились руки.

На этот раз он продержался намного дольше. Это был отличный результат для новичка. Но когда Томку убили, он снова не сдержался:

– Чёрт!

– Тише ты, не шуми.

Но было поздно. Мама вошла в комнату.

– Чем это вы, мальчики, занимаетесь?

Я успел перевести игру в режим ожидания и включить английский.

Мама заглянула в монитор. На экране прыгали английские буквы, и их надо было поймать сачком.

– Ага, учитесь? Молодцы. Через полчаса я вас покормлю, и можете идти гулять.

Довольная мама ушла на кухню, а я вздохнул с облегчением. Фу, пронесло!

Второй тур мы уже играли вдвоём. Томка так увлёкся, что помогал себе даже языком. Прикольно было наблюдать за его открытым ртом. Он уже так наловчился, что тяжело было поверить в его неумение час назад. Точно вундеркинд! Мы вдвоём уничтожили целую армию киберонов и дождались победного салюта. В этот момент мама позвала обедать. Хотелось ещё поиграть, но она бы заподозрила неладное.

– Ну, как ваши успехи?

Мама заглянула в комнату.

– Тётя Маша, мне очень понравилось! – Том разговорился. – Никогда не думал, что английский так легко и интересно учить.

– Тебе понравилось?

– Ещё бы!

– Я очень рада, а теперь марш за стол и на улицу. Нечего целый день перед компьютером сидеть.

Пришлось повиноваться.

После обеда мы помчались на дамбу, смотреть, как открывают шлюзы. Надо вам сказать – это зрелище! Такой большой, мощный поток воды несётся вперёд, наполняя водой летние поля. Подобное я раньше только по телевизору видел. Наташка тоже бегала с нами. А потом мы запускали кораблики в успокоившейся реке. На бумажных корабликах были написаны наши желания, и мы ещё долго смотрели, как река закручивает их течением и уносит вдаль.

Домой мы побежали, когда начало смеркаться. Наташка пошла сразу к себе, а Томка напросился ко мне пострелять. Мама работала за компом.

– Всё, Томка, не получится. Видишь, ноутбук у мамы.

– И что, она нам не даст?

– Ну, если бы мы учились – то, может, и дала бы.

– Так давай сначала поучимся. Мне, например, понравилось.

– Да ну тебя! Мне этот английский вот где сидит, – я постучал ладонью по шее.

– Ребята, вы о чём там шушукаетесь?

Мама оторвала глаза от экрана.

– Тёть Маш, а можно мы ещё поучимся? – выпалил Томка.

– Поучитесь? – из комнаты выглянул папа. – Это что-то новое. Маша, дай им компьютер. Такое рвение дорогого стоит.

– Хорошо. Только недолго. Уже поздно, и не стоит глаза портить. Да и спать пора.

Нам только это и надо было.

Я схватил комп и юркнул к себе в комнату. Томка тенью скользнул за мной. Две секунды – и на экране появился английский.

– Не боись, Томка, это для маскировки.

– А я и не боюсь. Мне правда нравится в английский играть.

Я удивился его неразборчивости. Надо же – сравнить английский со стрелялкой! Чайник – он и в Африке чайник! Я вытащил диск из тайника и вставил в дисковод.

– А это что за беда такая?

Я решил немного подшутить над Томкой. Пусть знает, что он чайник. А то уже продвинутым себя вообразил.

– Это подставка для кружки. Ну, если ты за компьютером долго работаешь, как моя мама, то ставишь сюда кружку с кофе или чаем. Она тогда не разливается и стол не пачкает.

– Ишь ты! Всякие удобства придумали!

– Это тебе не деревенский комп в школе. Это последняя модель нетбука! Во!

– Ладно, давай играть, а то меня сейчас бабка позовёт.

Я включил стрелялку, и пошла жара. Том прикрывал меня, потом я прикрывал Тома. Вдвоём мы справились с сотней боевиков за двадцать минут. В комнате было плохое освещение, и глаза начинали болеть. Времени на ещё одну игру оставалось впритык. И тут Томка меня ошарашил:

– Тим, а включи мне английский поиграть?

Я выпучил на него глаза. Да он не просто вундеркинд – он ботаник!

– Ладно, пользуйся, пока я добрый. Всё равно на игру уже нет времени.

Я вытащил диск с игрой и включил английский. Томка увлечённо складывал слова, когда в комнату вошла мама. Она заглянула в экран и улыбнулась.

– А ты молодец, Том. Но на сегодня хватит. Пора спать.

– Тёть Маш, а можно я возьму себе? Я ещё спать не хочу.

Я поразился Томкиной наглости, а мама удивилась.

– Тебе что, так понравилось?

– Да, очень!

– А у вас нет компьютера?

– В школе есть один. Старый.

Мамино лицо смягчилось. Она любила прилежных и послушных детей. Понятно, все взрослые таких любят.

– Ну что ж, бери. Умеешь им пользоваться?

– Ага. Меня Тим научил.

– Хорошо. Только аккуратно и не долго. Не забудь перед сном выключить. И завтра утром принесёшь.

Я был в шоке. Мама отдала свой комп чайнику!

– Спасибо!

Томка схватил ноутбук под мышку и, как козлёнок, помчался домой.

– Пока! – донеслось до меня уже с улицы.

Всю ночь мне снились чайники. Большие и маленькие, железные и керамические. А под самое утро я оказался в компьютерной игре. Моим противником был Томка, он же был хозяином компьютера. От этих кошмаров я проснулся ни свет ни заря.

Мама возилась на кухне. Папа колол во дворе дрова. Я ещё хотел поваляться в кровати, но тут заявился Томка. И чего это его в такую рань принесло?! Под мышкой он держал комп, а в руках кружку и какую-то дощечку.

– Гутмонинг, – выпалил Том с порога.

– Гуд монинг, – улыбнулась ему мама. – А ты молодец, Том! На лету хватаешь. Будешь с нами завтракать?

– Да, с удовольствием.

Вид у Томки был помятый, но счастливый. Красные глаза, взъерошенные волосы и разные носки. Понятно – целую ночь сидел за компом.

– Привет, геймер, – я стукнул друга по плечу.

– Я не геймер и не чайник, – надулся Том.

– Геймер – это не обидно, – рассмеялась мама. – Геймер умеет пользоваться компьютером очень хорошо, а чайник совсем не умеет.

– Тогда я геймер. Хотите, я вам покажу, как на компьютере научился?

– Ну показывай, – мама вытерла руки и освободила место на столе.

Томка включил комп. Загорелся значок Windows, но мои глаза смотрели в другое место. Мама пока не видела того, что видел я. Со стороны дисковода в компе зияла огромная дыра.

– Только мне ещё чай нужен.

– Зачем? – удивилась мама.

– Ну, я учился и чай пил. Так делают все серьёзные пользователи.

У мамы брови поползли вверх, но она ничего не сказала и сделала Тому чай.

– Ну вот, чайники, смотрите, – Томка выпятил грудь колесом.

И тут мама увидела дыру.

– Постой, Том. А где дисковод?

– Какой дисковод? Я ничего не видел.

– Ну как же не видел?! Вот здесь, сбоку, выезжал дисковод.

– А! Вы об этом?

И Том достал из кармана наш дисковод. Я был в шоке. Мама тоже. Мы в недоумении переглянулись.

– Что с ним случилось?

– Так он плохой, ненужный. На него только маленькую кружку можно поставить. А у меня кружка большая. Я вам сделал намного лучше полочку для кружки. Вот!

И Томка с гордостью вставил в дыру от дисковода свою дощечку. Потом взял приготовленный мамой чай и поставил на новую подставку.

– Видите, как теперь хорошо! Можно долго не отвлекаться от работы, потому, что чая много.

Мама прыснула от смеха. Я тоже.

– И всё-таки ты, Томка, чайник, – не удержался я.

На моё удивление, мама не ругала Тома. Она вытерла слёзы от смеха и присела рядом с Томом. Мы внимательно слушали всё, что выучил за ночь Том. А мама пила чай из кружки, которая стояла на надёжной подставке.

Елена Долгих

Дружок

У всех есть друзья, а у девятилетнего Максима с этим как-то не заладилось. Он с родителями недавно переехал в этот город, отцу предложили хорошую работу. Переезжать пришлось в ноябре, сразу после каникул. Максим ходил в новую школу уже неделю и скучал по прежним одноклассникам. Здешние ребята ещё приглядывались к нему – новенький пацан был щупленький и молчаливый, учился средне и ничем не выделялся. Макс после уроков домой не спешил, родители возвращались домой только вечером, работали много. Обычно он делал круг на автобусе по городу и, выйдя за две-три остановки от дома, шёл пешком, знакомясь с городом, выбирая каждый раз новый маршрут. В этот раз всё сложилось по-другому, и его жизнь полностью изменилась.

Максим был в квартале от своего дома и решил срезать путь по дворам. Нырнув между домов, он вышел на пустырь. Слева стояли брошенные гаражи-самостройки, справа тянулись заросли кустов. Сделав по тропинке несколько шагов, мальчишка услышал странные звуки, казалось, что где-то тихонько плачет ребёнок. Максу стало неуютно – вокруг ни души. Он постоял, прислушиваясь, и, решившись, пошёл на звук. У гаражей, прямо на углу, обнаружилась яма, на дне лежал щенок – грязный, с колючками репейника в шерсти. Максим походил вокруг, яма была глубокой, метра три, края пологие, глинистые. «Вот полезу туда и не вылезу назад! И не найдут меня», – он поёжился от этой мысли. Чтобы отвлечься, Макс сделал ещё один круг пошире, разыскивая что-то похожее на лестницу, и нашёл. Лестница была старой, железной и длинной. Он еле справился с нею, опуская в яму, и очень боялся задеть щенка, но всё обошлось. Мальчишка спустился и осторожно взял животное на руки. Щенок почти ничего не весил.

– Ты чей, мелкий? – спросил мальчик, и сам себе ответил: – Ничей.

Щенок прекратил скулить и слабо лизнул ладошку Максима. Что-то тёплое и липкое потекло по руке, и Макс увидел кровь. Некоторое время он оторопело смотрел на животное, а потом, прижав к груди, достал телефон:

– Пап, помоги мне, умирает щенок.

– Где ты? – спросил отец и, выслушав сбивчивый рассказ, сказал: – Жди, сейчас приеду, – и добавил: – Макс, надо было сразу звонить мне!

Очередь к ветеринару была бесконечной. Макс почувствовал отчаянье, он задрожал всем телом и, выступив на середину коридора, почти прокричал:

– Мы не можем ждать! Он умирает!

Все повернулись к ним.

– Доктора, срочно! Помогите! – звонко закричала женщина с кошкой на руках.

Из кабинета рядом выскочили люди, осторожно забрали собачку. Макса усадили на стул, кто-то сунул ему в руки стакан с горячим чаем и булочку, он машинально кусал, пил и глотал. Потом посмотрел на людей:

– Он умрёт?

Народ заговорил разом:

– Спасут, что ты!

– Здесь знаешь какой Айболит хороший!

– Ты даже не сомневайся, пацан!

Макс повернулся к отцу:

– Пап, не надо ноутбука, не надо нового телефона и коньков, давай возьмём Дружка.

Очередь притихла. Отец обнял Макса за плечи:

– Сынок, мы его не бросим. Разве друзей бросают?

Все вокруг облегчённо загомонили.

Операция продолжалась три часа. Вышел усталый врач:

– Сделали всё, что могли. Надеюсь, он выживет. Зайдите ко мне в кабинет.

Дружок был под наблюдением ветеринаров пять дней, а потом переехал в комнату Максима. Каким-то образом эта история облетела всю школу. Учительница на перемене расспросила Макса о щенке. Он смутился, рассказывал отрывисто. Девчонки ахали и восклицали, мальчишки посматривали завистливо – настоящее приключение! Самый высокий в классе, Санька Порохов, запросто подошёл к Максу:

– Познакомишь меня с Дружком?

Макс посмотрел снизу вверх и улыбнулся:

– Конечно!

Ребята окружили его:

– Страшно было? Он какой, Дружок? Как он сейчас? А ты ничего, пацан! А чего ты к нам не подходишь? Ты футбол любишь?

Теперь у Макса есть Дружок, пушистый, чёрного окраса, только на лбу бело пятнышко. Новые одноклассники Максима – и мальчишки, и девчонки – очень полюбили щенка и часто приходят к ним в гости. Между прочим, этот новый город, в который они переехали, очень даже ничего, хороший.

Котята

Вовке десять лет. Его отправили купить мороженое на всех ребята с нашего двора. Денег дали без сдачи, двести рублей, как раз двадцать порций в стаканчиках. Вовка к заданию подошёл ответственно, деньги спрятал в карманчик на груди и застегнул на кнопочку. В руке у него пакет, куда он положит купленную вкуснотищу, в руках столько не унесёшь! Вовчик уже повернул к магазину, но тут он увидел Семёныча и подошёл с ним поздороваться. Семёныч всегда здоровался, крепко пожимая Вовкину ладошку. В руке Семёныч держал мешок, откуда доносились странные звуки.

– Что там? – спросил Вовка.

Семёныч махнул рукой, пряча взгляд:

– Да так, не бери в голову, Вовчик!

Возле ног Семёныча крутилась кошка Дашка и жалобно мяукала.

– Уйди, зараза! – негромко ругнулся на неё Семёныч.

Он поспешно нырнул за гаражи. У Вовчика нехорошо заныло под ложечкой, и он решительно свернул следом.

– Семёныч, – окликнул Вовка, – вы что, котят идёте топить?

В ответ Семёныч нахмурился:

– Чего тебе? Ты же в магазин шёл? Вот и иди!

– Семёныч, не топите котят, – заторопился Вовка, глотая окончания слов, – давайте я их куплю!

– Ух ты! – усмехнулся мужик. – А что, у тебя деньги есть?

– Есть! – Вовка торопливо расстегнул карманчик и вытащил двести рублей.

Семёныч раздумчиво покачался на носках:

– Влетит мне от Ивановны! Она у меня строгая!

– Да она не узнает, Семёныч! Кто ей скажет?

– А деньги у тебя чьи? Мать, поди, послала за чем-то в магазин?

– Деньги мои, – Вовка честными глазами уставился в лицо мужчине.

Тот ещё слегка подумал и решил:

– Ладно! Бери!

Через десять минут Вовчик стоял во дворе с мешком в руках. О его ноги тёрлась, мурлыкая, серенькая кошка.

– Это что, столько мороженого вышло? – удивилась Ленка из пятой квартиры.

– Нет, это не мороженое, это котята, а мороженое я не купил.

Потом оглядел всех и сказал:

– Всем буду должен, с завтраков в школе расплачусь.

Андрей, самый старший из всех хмыкнул:

– Ладно, покажи товар.

Шесть котят понравились всем. Они были одинаковой светло-дымчатой окраски, только у одного белело пятнышко на лбу.

– Ой, красавчик! Хочу его взять к себе! – Ленка взяла в руки животное.

Тарас глянул и коротко сказал:

– Это кошка!

– Всё равно, красавица!

– Мать не заругает? – спросил Андрей.

– Нет, – решительно ответила Ленка.

Котят разобрали. Оказалось, что это помесь с редкой британской породой. Вовчик ходил в героях, ребята простили ему некупленное мороженое, но, отправляя в магазин, шутили:

– Вовчик, смотри пуделей каких-нибудь не купи в этот раз!

Ника

Вовка сидит на лавочке и скучает. Почти все разъехались: кто на море, кто на дачи. Вовкины родители работали по сменам, и эта суббота была у них рабочей. Из соседнего подъезда вышла женщина, ведя за руку худенькую девочку, рядом шла овчарка.

– Добрый день! – поздоровалась женщина. – Меня зовут Анна Сергеевна, а тебя?

– Вовчик.

– Пожалуйста, пригляди за моей дочкой, её зовут Ника. Мне надо сходить в магазин, я быстро.

– Ладно, всё равно сижу. А собака не злая?

Женщина улыбнулась:

– Нет, Рона умная и приветливая.

Девочка осторожно села на траву. Вовка подошёл к ней.

– На качелях хочешь покачаться?

Она улыбнулась ему:

– Хочу!

– Ну пошли, – пробурчал Вовка и двинулся к качелям.

Он услышал, как негромко, но твёрдо Ника сказала:

– Рона, ко мне.

Мальчишка оглянулся. Собака подошла к девочке и наклонилась. Взявшись за твёрдый ободок-ошейник, Ника встала и пошла к Вовке.

– Садись на качели! Чего ждёшь?

Девочка слегка замялась, потом протянула руку вперёд и, нащупав сиденье, залезла.

– Держись крепко! – Вовка не понимал, в чём дело, но в движениях этой девочки было что-то не так. – Собаке скажи, чтоб не мешала.

– Рона, ждать! – Ника повела рукой в сторону, и собака послушно отошла метра на три.

Вовка раскачал качели, но не сильно, всё ж таки девчонка! Подбежала Галинка из соседнего дома:

– Привет! Я тоже хочу на качели! Давайте по очереди!

Вовка приостановил качели.

– Конечно! – согласилась Ника.

Она слезла с сиденья, качели мягко толкнули её, и девочка упала. Вставая, она вновь ударилась о сиденье.

– Ты что, слепая? – не выдержал Вовка.

– Ну да, – тихо ответила Ника. – Рона, ко мне.

Собака тотчас подбежала и подставила ей шею.

– Я от рождения слепая, а Рона мой проводник.

Она помолчала, а потом так же тихо спросила:

– Теперь не будешь качать меня, да?

У Вовки вдруг защипало в носу, он с трудом сглотнул:

– Чего вдруг? Конечно, буду!

И добавил:

– Если не буду занят!

– Да-да, я понимаю, – Ника улыбнулась. – Ты в каком классе?

Вовка молчал, он вдруг понял, что в этой девочке было ему непонятно изначально – её глаза. Они были распахнуты, но не сфокусированы на чём-либо. Девочка это знала и потому держала голову чуть наклонённой вниз. Галинка смотрела на Нику, открыв рот.

– Иди, катайся! – одёрнул её Вовчик.

– Заждались? – Анна Сергеевна подошла сзади и мягко обняла Нику за плечи.

– Мама, Володя, катал меня на качелях! – девочка искрилась от радости. – И обещал ещё покатать! Правда же?

Вовчик дёрнул плечом:

– Ну да. Чего там, делов-то…

– Спасибо, Вовчик, – женщина благодарно кивнула.

Они пошли по асфальтовой дорожке – женщина, девочка и собака, которая была самым лучшим другом для Ники и её глазами. Вовке хотелось догнать и сказать, что он будет катать Нику сколько угодно на качелях и, вообще, никому не позволит обижать её. Никогда! Он почувствовал в груди странное тепло, ему было печально и радостно одновременно. Потом, со временем, он поймёт, что именно тогда зарождалась их долгая и крепкая дружба!

Снежок

Ещё вчера на улице светило солнышко, термометр показывал минус три, и снег весело хрумкал под ногами. Ближе к ночи подул ветер, над городом потемнело, а утром стало ясно, что в школу мы не пойдём. Буран за окном рычал не страшно, но все дороги переметены, отменены занятия в школах и закрыты детские садики. Родители дали нам с братишкой наставления и ушли, вернее, поползли по снегу, проваливаясь по пояс, на работу. Я Лёха, мне девять лет, брат Санька младше меня на год, но по росту мы одинаковы, и нас часто называют двойняшками. Рисуя пальцем на стекле окна, я сказал:

– Сань, а слабо выйти на улицу и добраться до первого подъезда?

Брат покрутил головой:

– Если родители узнают, хана!

– Подумаешь, в первый раз, что ли? Давай на спор – кто первый доберётся, тот и главный на весь день!

– Ладно, – кивнул Санька. – Только ты, Лёха, не мухлюй!

– Больно надо, – я презрительно фыркнул.

Собрались за 15 минут. На улице ещё темно, дворников нет, никого нет. Вдвоем открыли тяжёлую дверь и «поплыли» по снегу на край крыльца. Отсчитали до трёх и нырнули на дорогу. Я шёл, не оглядываясь, стараясь дышать равномерно, и, конечно, пришёл первым. Залез на крыльцо первого подъезда и оглянулся, Саньки нигде не было. То есть совсем нигде, ни следа.

– Сань! – растерянно крикнул я. – Ты где?

Вдалеке послышался слабый отклик-вскрик. Вьюга пела свои песни и поспешно заметала мой след. Стараясь не упасть, я пошёл назад, постоянно окликая брата. Метров через тридцать голос Саньки стал отчётливее: «Сюда, Лёха, я здесь! Не упади, здесь подвальное окно!» Я уже увидел тёмный провал и осторожно пролез по пояс внутрь:

– Сань, ты чего тут?

– Принимай! – прямо в руки мне ткнулся чей-то влажный нос, и сразу запахло молоком и сеном, как в деревне у бабушки.

– Руку дай, – брат стоял на ящике и пытался вылезти наружу. Приглядевшись, я взял щенка в левую руку, а правую протянул Саньке. Мы сидели у стены дома, загораживая щенка от ветра, и глядели друг на друга.

– Дурак! – первым начал я. – А если бы упал неудачно, сломал бы ногу или руку?

– Сам дурак, – беззлобно ответил брат. – Я тебя звал, а ветер навстречу, слова относил в сторону. Я сам сначала не понял, что это щенок плачет, а потом споткнулся и упал прямо возле окна. Ну и услышал этого… Он там один живой, маманя его и два щеночка умерли, наверно, от холода и голода.

– Да он крошечный, глаза не открыты ещё, думаешь, выкормим? – я осторожно прижимал к себе тельце и понимал, что ни за что никому его не отдам. – А мама с папой, думаешь, согласятся?

Санька мотнул головой:

– Не знаю… Ну не бросать же его здесь!

До квартиры мы добрались быстро. Нашли старую куртку и устроили там щенка. Он слабо пищал и тыкался в руки, мы не знали, как его накормить. Наконец сообразили и, намочив в молоке уголок полотенца, насытили Снежка. Он был беленький и пушистый, как снег, по которому мы пробирались на улице. К возвращению родителей мы готовились тщательно – сделали все уроки, убрались в комнатах, даже пыль протёрли. Делали всё молча и сосредоточенно. Вечером с волнением посматривали на часы и вздыхали, поглядывая друг на друга и на щенка. Пришли родители. Удивлённо глядя на нас, отец спросил:

– Не подрались?

Мама удивилась ещё сильнее:

– Убирались?

Перебивая друг друга и глотая окончания слов, мы за минуту выложили им все наши приключения.

– Та-а-ак, – протянул отец. – Проблемка!

– Вы с ума сошли? – возмутилась мама. – А если бы с вами что-то случилось? Никакой ответственности! Как вам можно доверять?

– Да, – поддержал её отец, – как вам можно доверить воспитание животного, если вы не держите обещание?

Мы наперебой заговорили:

– Мы ответственные! Очень! Мы теперь очень! Только не выкидывайте Снежка! Пожалуйста!

Мама прошла в комнату и, увидев Снежка, заохала и побежала кипятить молоко. Папа посмотрел на нас:

– Никаких двоек – это раз! За щенком смотрите вы – это два! Ещё раз выйдете в буран без спроса – найду ремень, ясно?

– Так точно! – в один голос ответили мы.

Это было пять лет назад. Теперь Снежок взрослый мохнатый пёс, метр с небольшим в холке. Он умный и очень любит всю нашу семью, но меня с братом больше всех. Я смотрю на него и вспоминаю, как мы его воспитывали. Нелегко это давалось. Когда Снежок особенно шалил, мы садились напротив и строго говорили:

– Никакой погрызенной обуви – это раз! Все свои дела делать на улице – это два! Ещё раз зайдёшь в спальню к родителям – наденем поводок, ясно?

И пёс согласно кивал:

– Гав!

Футболисты

Мишка сидит на скамейке, шмыгая носом. В горле шершаво от обиды, слёзы предательски лезут и лезут на щёки. Ну что за невезуха! Сегодня решающий футбольный матч между дворами, а он вчера подвернул ногу. Судорожно вздохнув, мальчишка тоскливо смотрит на бинт. Всё, лучшим защитником сезона ему не быть…

– Серёжа, ну давай ещё попробуем! Ещё несколько шагов, сынок!

– Не могу, мама! Мне больно!

Мишка завертел головой, услышав разговор.

– Я знаю, что больно, сынок, но это необходимо, иначе ты никогда не сможешь ходить.

Хромая на правую ногу, Мишка осторожно раздвинул кустарник. На небольшой полянке женщина тянула за руку смуглого мальчика.

– Ну, ещё чуть-чуть! До скамейки, сынок!

Мишка вышел на поляну.

– Чё, проблемы? Помочь? – он похромал до пары. – Я вот тоже ногу подвернул, больно ужасно. А у нас сегодня матч. Решающий! И без меня.

Он протянул руку мальчишке:

– Михаил, можно Мишка.

– Серёга.

– Обопрись на меня, помогу.

Они доковыляли до скамьи.

– Болит? – кивнул Мишка на ногу Сергея.

– Болят, – ответил тот. – Обе болят.

Мишка наморщил лоб:

– В смысле – обе?

Женщина хотела что-то сказать, но сын махнул рукой:

– Я сам расскажу, мама!

Он нагнулся и завернул обе брючины до колен. Ниже колен у мальчика были протезы.

– Вот, привезли из Германии. Учусь ходить.

Мишке стало холодно, а потом жарко.

– Ты это… прости. Я не знал, не понял… Про футбол тут тебе…

– Я тоже люблю футбол! Очень хочу снова играть. Поможешь?

– Так… это… ну, да!

– Честно? – Серёга, кусая губы, смотрел Мишке прямо в глаза.

– Да! – кивнул тот. – Просто скажи, что надо делать.

Серёжка улыбнулся:

– Для начала – много ходить, чтоб мозоли наросли. А потом и футбол подключим!

– Ну, это можно! – Мишка встал. – Пошли?

– Куда?

– На футбол. Посмотрим, как наши разделают 9-ый дом под орех! Здесь недалеко.

Прошёл год.

– Серё-ё-ёга! Ну ты чего? Мы же опоздаем! – Мишка нетерпеливо приплясывал под балконом.

Хлопнула дверь подъезда.

– Здесь я уже!

– Ничего не забыл? Мазь взял?

– Миха, ну чего ты? Что я, маленький?

– А кто в прошлый раз забыл мазь? – Мишка сурово сдвинул брови. – Потом три раза тренировку пропустил! Отлыниваешь?

Мишка слегка стукнул друга по спине, и они поспешили к автобусной остановке.

Людмила Колосова

Бегемот с ногами Мэкздро

– Люсь, ты сколько раз замуж выходила?

– Какая тебе разница?

Что за бестактность, подумала я, ведь мы даже не подруги, так, знакомы немного, а впрочем…

– Один раз.

– А, ну да, я ведь знаю его, чего спрашиваю? Я хотела сказать…

Но я уже не слушала её, меня унесло далеко в то время, когда я выходила замуж. Мне вспомнилось, как я наотрез отказалась шить длинное белое платье, отказалась надеть эту занавеску под названием фата, отказалась сесть в машину с кольцами и с дурацкой куклой на носу! Предпочла просто вызвать такси и, наконец, отказалась поменять фамилию, чем вызвала негодование всей родни со стороны жениха, конечно. Что я вытворяла? Свадьбу провести в ресторане я отказалась тоже, гостей сократили – домой много не позовёшь. Да, всего один раз, один-единственный раз я выходила замуж, но…

– Что с тобой? – теребила меня моя приятельница. – Ты светишься вся, как будто счастье снизошло!

– Два раза я была замужем, два раза, и первый брак был самый счастливый!!!

В голове зазвенела детская дразнилка «Тили-тили тесто, жених и невеста, тили-тили тесто, жених и невеста!!!» И вот я уже на даче, мне шесть лет. Жарко. Я – маленькая худенькая белокурая девочка – и он – белобрысый худосочный мальчик – стоим, крепко держась за руки, в центре. С двух сторон дети: девочки с одной стороны, а мальчики с другой – они дразнят нас с какой-то особенной для детей бесстыдностью и ехидством, особенно выделялся из компании мальчиков голос моего старшего брата: «Жених и невеста, тили-тили тесто!!!» Мы не обижалась, а только сильнее сжимали ладошки. Больше всего на свете нам хотелось, чтобы они ушли, ушли и всё. Наверное, кто-то свыше понял нас: на небе откуда ни возьмись появились чёрные тучи, и мгновенный ливень окатил нас с ног до головы, дети брызнули в разные стороны, вот и нет их. Мы, совершенно счастливые, стали бегать и весело кричать что-то. Потом, без слов понимая друга, зачерпнули голыми ногами кашеобразный земляной песок и подбросили его вверх, смешно дрыгая ногами. Лепёшки из песка шлёпались нам на плечи и на головы, а сильный ливень в одну секунду смывал всё это с наших тел. Зачерпнув ногой очередную порцию песка, Лёнька прокричал: «Бегемот с ногами Мэкздро, бегемот с ногами Мэкздро!» Я быстро подхватила эти слова, и, крича и громко смеясь, мы продолжали наше веселье. По округе разносилось: Мэкздро, бегемот с ногами Мэкздро, бегемот с ногами Мэкздро!!!! Внезапное солнце ярко, словно прожектором, ослепило нас, показавшись из-за туч. Обнявшись и зажмурившись, мы отвернулись от него, а когда открыли глаза, перед нами огромными воротами встала радуга – все семь цветов сияли на небе, и мы стояли и считали: Каждый, Охотник, Желает, Знать, Где, Сидит, Фазан – все семь от красного до фиолетового выгнулись огромной дугой, а с неба всё падали и падали капли дождя, и в каждой капле были эти самые «Фазаны» и «Охотники». Тучи разошлись, засияло солнышко, растаяла, словно и не было её, радуга. Бурные потоки воды под нашими босыми ногами сменились ручейками, затем исчезли и они, остались только русла, похожие на песчаные каньоны. Мы стояли и не шевелились, поражённые увиденным. Такая радуга – подарок небес!

«Люда, домой!» – я очнулась от голоса моей мамы.

– Меня домой зовут, – прошептала я.

– Тебе влетит! Пошли ко мне! Хоть высохнешь!

И мы побежали вверх по дороге к его дому, вдогонку я слышала, как меня зовет мама, но идти домой не хотелось. У Лёньки дома никого не было, он целый день до вечера был один. Мы отжали трусики (никакой одежды, кроме трусиков, на нас не было), обтёрлись полотенцем и полезли на чердак. А на улице снова пошёл сильный дождь – приближалась гроза. Ненастье за окном не было нам помехой, и наша семья, где я была женой, а он, естественно, мужем, решает ехать на Чёрное море. Для меня мой муж покупает чёрную блестящую «Волгу» с красивым оленем на носу (по правде сказать, это была огромная чёрная автомобильная камера), я еду в ней одна, а он сопровождает меня с автоматом на мощном мотоцикле под названием «Урал» (остов старенького велосипеда). К морю мы пробираемся через немецкие кордоны, сильный и смелый, он отстреливается, не выпуская автомат из своих рук ни на минуту. Я гоню машину со страшной скоростью – никто нас не догонит. За окном в это время сверкали молнии, и тут же грохотал гром. Лёнька кидал и кидал гранаты, стрелял и стрелял из автомата, прикрывая меня от «фрицев». Я была счастлива, была любима и защищена! Я была ЗА МУЖЕМ!!!

«Лёнечка, Люсенька!!! Спускайтесь!» – это приехала мама Лёньки. Мы спустились вниз и увидели, что вдалеке, на крыльце моего дома стоит мой папа, который тоже приехал с работы, он поправлял волосы рукой, думаю, волновался за меня, а Лёньке показалось, что он показывает нам кулак, – я побежала домой. Когда я вошла в дверь, мой старший брат ехидно прошептал: «тили-тили тесто, жених и невеста; сейчас тебе от отца влетит!» Я улыбнулась и подумала про себя: ну какой же ты ещё глупый, мы уже не жених с невестой, а МУЖ и ЖЕНА. Меня не ругали в тот день, какая-то незримая сила охраняла меня и оберегала от всех нападок и невзгод. Счастье переполняло меня, оно было бесконечно и прекрасно! Только любовь может сотворить такое счастье!

Два по девять

Эти девочки были настолько не похожи друг на друга, что невозможно было поверить, что они сёстры, их полная несовместимость, как во внешности, так и в характере, сразу бросалась в глаза. Между тем они были сёстрами, и не просто сёстрами, а двойняшками. Они учились со мной в одном классе: Галка и Наташа. Я дружила с Галкой, она была необыкновенно смешлива и беззаботна, как поросёнок Ниф-Ниф, ничто не могло испортить ей настроение: ни плохая оценка, ни замечание учителя, ни крылатое выражение «смех без причины – признак дурачины», которое я частенько слышала дома в свой адрес. Внешность у неё тоже была подходящей: широкое лицо, усеянное веснушками, курносый нос, рот до ушей «хоть завязочки пришей», большие серые смешливые глаза и две косички в растопырку.

Наташа, напротив, была девочкой очень ответственной, серьёзной и аккуратной во всём. Она делала всё: записывала домашние задания в дневник по всем предметам, писала чистенько в тетрадках – без единой помарки, получала только отличные оценки и хвалебные записи в дневник. И выглядела она соответственно: вытянутое овальное личико, тонкий прямой нос, брови домиком, от частой задумчивости, и маленький рот – точечкой. Волосы всегда были гладко зачёсаны назад и заплетены в одну косицу. Она была рассудительна не по годам и, конечно, напоминала поросёнка Наф-Нафа. Это была девочка, с которой надо было брать пример, я даже пыталась это делать, и внешность у меня была подходящей: и у меня – овальное лицо и прямой нос, но почему-то на нём, особенно по весне, выскакивало огромное количество веснушек, а одна, особенно крупная, селилась почти на кончике носа, и всякий говорил, что он у меня испачкан. Эта веснушка придавала моему лицу глуповатое выражение, что меня, безусловно, очень огорчало. Мне заплетали две косички, вплетая шёлковые ленты, и волосы постоянно выбивались и свисали прядками. Ещё я любила посмеяться по поводу и без, поэтому на лице всегда читалась улыбка, готовая перейти в смех. По шкале поросят я больше всего походила на Нуф-Нуфа.

Мы с Галкой без устали резвились не только на переменах, но и на уроках мы находили повод повеселиться. Как и поросята из сказки, мы хотели иметь свои домики, в которых можно укрыться от житейских невзгод. Моё воображение рисовало мне деревянный крепенький домик, непременно на фундаменте, как на даче, Наташа и так выстроила себе крепость, ну а Галчонок… ну, она, кроме соломенного шалаша, ничего построить себе не могла, а если что – укрылась бы у Наташи. Как ни крути, а они ведь – сёстры!

В тот день, придя домой, я поняла, что не записала в школе домашнее задание и обнаружила замечание в дневнике: «Смеялась на уроке вместе с Галей Ивановой». До прихода родителей надо срочно сделать уроки, может, замечание и пропустят, подумала я, а ещё я подумала: не лучше ли выдернуть страницу дневника…

Опрометью я побежала к Наташе – переписать домашнее задание. На лестнице не было никого, но из-за двери был слышен голос мамы Галки и Наташи. Галку песочили за замечание в дневнике (ей, видимо, написали, что она смеялась на уроке со мной). Я позвонила, тётя Валя (так звали маму девочек) открыла дверь. Увидев меня на пороге, она ногтем корябнула мой нос, поняв, что это не грязь, сказала, что Галка гулять не пойдёт ни сейчас, ни потом, что она наказана за плохое поведение. Галка-Ниф-Ниф сидела на «развалинах своего соломенного домика», правда, без тени раскаяния на лице. Наташа была «в своём каменном доме», никакие бури не достигали её там. Я спросила задание, записала его на бумажке, сунула в карман и вышла на лестницу.

На лестнице опять не было никого, но на подоконнике между этажами стояла бутылка из-под шампанского. Я не верила своим глазам (в пункте приёма стеклотары эта бутылка стоила целых 17 копеек!!!), я осторожно подошла, огляделась и взяла бутылку в руки, внимательно осмотрев горлышко и не найдя ни единого скола. Моя душа возликовала, я позабыла все свои невзгоды. Эта бутылка казалась мне прочным фундаментом, на котором я построю себе домик. В этот домик не проникнут никакие беды!

В пункте приёма стеклотары моя бутылка благополучно перекочевала в руки приёмщицы, а в моих руках оказались 17 копеек – целое состояние! Радости не было предела! Мой ум заходил за разум, я должна была купить что-нибудь такое, что никогда в жизни не купит мне мама. Зато я куплю ЭТО себе сама! МОРОЖЕНОЕ!!! Осенило меня! Ну конечно, мороженое! Никогда мне не разрешали съесть мороженое – на улице. Если мне и покупали стаканчик, то обязательно приводили домой, и я ждала, когда мороженое размякнет и растает, наконец. Потом мне ложкой приходилось черпать эту сладковатую жижу. Говорили, что у меня гланды, миндалины, ангина и тонзиллит и мне нельзя есть мороженое. Я же хотела съесть подёрнутый инеем вафельный стаканчик, и непременно на улице, я хотела, чтобы все прохожие видели, как я иду по улице, кусаю белое холодное мороженое и не боюсь никакой ангины!

Какое взять? Чтобы сразу на все! За 28 копеек – слишком дорого, не хватает денег. Сахарная трубочка по 15 коп. – нет, слишком сладкая, приторная даже, и останется ещё 2 коп. Эскимо – на два не хватит, если одно – то оно очень маленькое и останется 6 коп. – нет, не годится! Голова моя вспухла от проблемы: на какое мороженое потратить деньги? Да я же люблю молочное – по девять – осенило меня! Два по девять: как раз 17! Я подпрыгнула от радости и побежала в сторону магазина. Там на улице стояла мороженщица. В её сундуке, на кусках белого дымящегося льда, лежало всякое мороженое! Я подала деньги и сказала:

– Два по девять!

Она сосчитала деньги раз, потом другой и сказала:

– Тут семнадцать копеек, одной не хватает. Одно давать?

– Нет, мне надо два, – заклинило меня, и я взяла деньги обратно. Пальцев на руках не хватало, и я упорно подсчитывала: сколько будет 9 и 9, почему не 17, а 18? Наконец подсчёты завершились, и передо мной встал вопрос: где взять копейку?

В нашем дворе было общежитие ремесленного училища и рядом спортивная площадка с турником. На этом турнике крутились и вертелись учащиеся. Очень часто у них из карманов вылетала мелочь, и все во дворе об этом знали и паслись. Я побежала туда в надежде найти копейку! Но нет, урожай уже весь был собран. Тогда я решилась на отчаянный шаг: встала у овощного магазина и попросила копейку у тётеньки, она прошла мимо и уничтожила меня своим взглядом. Губы у меня задрожали, глаза стали наполняться слезами, из носа потекло. Я шмыгнула и утерлась рукавом. Кто-то протянул мне две копейки – я взяла. Это было в первый и в последний раз, когда я взяла чужие деньги.

Ну вот! Наконец-то! У меня в руках было два по девять. Тонкая бумага, в которую были завёрнуты стаканчики, подёрнулась инеем, красота! Эх, Галка-Галчонок, почему ты не со мной? Мой верный и смешной Ниф-Ниф! Два по девять, два по девять – как раз для нас!

Я развернула одно мороженое – так, как я хотела: холодное и твёрдое. Я укусила, от холода свело зубы, но это было так здорово! Иду сама без мамы и ем своё мороженое! Нет, я не иду, я лечу, от счастья ноги мои не чувствуют земли, я буквально парю над землёй! Счастье – вот, оказывается, ты какое! Лёгкое, свободное и прохладное! Только бы никто не увидел! Я с опаской оглянулась и решила перейти на другую сторону улицы, какая-то тревога охватила меня, и не зря. Из-за поворота навстречу мне вышли несколько мальчишек постарше, среди них мой старший брат! Увидев меня с мороженым, да ещё не с одним, они обступили меня:

– Откуда мороженое?

– Где мама?

– Кто разрешил?

– Откуда взяла деньги?

Ни на один вопрос я ответить не смогла. Счастье покинуло меня! Оно было такое большое, а вот и нет его…

Целое мороженое у меня отняли сразу, как плату за то, что мама не узнает. В кармашке нашли копейку и забрали. Кусанное, напоследок, отняли тоже. Они хохотали и были довольны.

«Всё сметено могучим ураганом» – вспомнились мне слова красивого романса, а ещё я представила себе «глупого» волка из сказки, который сильно дует на домик Нуф-Нуфа, и тот разлетается в щепки. Я побрела домой. «Мой деревянный домик из веточек» рассыпался тоже, а казался таким крепким.

Мама была дома, повторилось то, что было у Галки: я была наказана за плохое поведение на уроке, за то, что не записала и не сделала домашнее задание, за то, что не спросила ни у кого уроки (бумажка с заданием бесследно исчезла из кармана вместе с последней копейкой). Бедненький Нуф-Нуф, тебя никто не пожалеет!

Мама, где ты? Я прожила сегодня целую жизнь, я сегодня выучила совсем другие уроки! Я знаю, что значит быть богатым человеком, и я знаю, как стоять и просить подаяние, я знаю, что такое унижение и стыд, и я знаю, что значит приобрести всё и потерять всё. Я знаю, какие бывают люди, я знаю, что такое подлость и что такое быть счастливой, несмотря ни на что. С кем я могу этим поделиться? Кто меня сможет понять?!..

Только если Галка-Ниф-Ниф поймёт?! Завтра в школе на уроке переговорим!!!

Игрушки – наша радость и наша боль

1980-е. Моей дочке Юленьке было тогда лет шесть. Мы решили убрать мусор на даче: весь ненужный хлам – сломанные игрушки, старые вещи, использованные коробки и упаковки складывали в тачку, чтобы потом вывезти на свалку. На глаза мне попался старый резиновый сдутый телёнок, ножка в том месте, где его надували, была перевязана верёвкой, но телёнок всё равно не надувался, из-за дырок. Я положила его поверх мусора.

Дедушка взял тачку и повёз её с участка. В этот момент Юленька увидела лежащего тряпочкой телёнка:

– Мой телёнок, коровушка моя! – закричала она со слезами на глазах. Я уговаривала, как могла:

– Юленька, посмотри, телёнок весь в дырках и грязный, ты же с ним не играешь уже!

– Не-ет, телё-ёночек мой! Он мне нужен, коро-овушка!

– Поедем завтра в гости в Новгород и там купим тебе нового телёнка.

Она слегка задумалась и уже было перестала плакать, но когда тачка снова тронулась, всё повторилось сначала:

– Телёночек мой, коро-овушка, коро-овушка, – причитала она, протягивала к тачке ручки, и слёзы заливали её лицо.

Дедушка увозил тачку дальше и дальше…

В Новгороде, куда мы на следующий день приехали погостить, пришлось искать резиновую корову, но её, как назло, не было ни в одном игрушечном магазине. Поездка была окончательно испорчена, когда я купила резиновую, покрытую коротким ворсом, морскую корову. Не видя никакого сходства со своей коровушкой, она отвергла это морское чудо и продолжала горевать. Это была невосполнимая потеря, которая запомнилась ей навсегда.

Господи! Как просто было снять этого дырявого телёнка с кучи мусора и отдать ребёнку! Через пять минут она бы сама бросила его и забыла навсегда. Два взрослых человека думали на тот момент только об одном: убрать мусор, и всё. Ни у кого не хватило мудрости уступить, а слёзы и капризы ребёнка только раздражали и делали из людей глупых баранов. А ведь был опыт, был…

Время откатилось на поколение назад. 1960-е. Мне тоже было тогда лет шесть. Мама пришла с работы и засобиралась в магазин. На улице уже было темно, и зажглись фонари. Мне тоже очень захотелось пойти с ней в магазин, я так ждала её с работы, и вот она уходит снова. Я так сильно хотела побыть с мамой: идти с ней по улице за руку и разговаривать, – что она согласилась взять меня. Это был наш вечерний моцион перед сном: после прогулки я должна была лучше засыпать. Я быстро собралась и взяла с собой своего любимого маленького чёрного медвежонка. Мы шли не торопясь в дальний магазинчик, за мостиком, через Чёрную речку. Погода была сказочная: в свете фонарей вальсировали снежинки и ложились нам под ноги, а от сапожек оставались красивые следы, но они быстро исчезали под снегопадом. В магазине я сидела на подоконнике и увлечённо играла с мишкой, забыв про маму. Она окликнула меня, оставив игру, я побежала к ней и мы поспешили домой. Уже около дома я поняла, что мишки со мной нет. Внутри всё похолодело, какое-то время я не решалась сказать маме, потом не выдержала:

– Мамочка, пойдём назад – я мишку потеряла!

– Потеряла и потеряла – вот так ты к своим игрушкам относишься!

– Пожалуйста, мамочка, вернёмся! Мишенька мой! – слёзы катились из глаз, и какая-то безысходность от потери чего-то очень дорогого накрыла всё моё существо.

– Нет, я очень устала, и магазин скоро закроется! – мама отвечала с уже нескрываемым раздражением. Не пойдёт – мелькнуло у меня:

– Мамочка, мы успеем, пойдём, мы найдём его! Он там: на подоконнике лежит!

– Нет, нет, не проси, пошли домой.

Я плакала. Уснуть долго не могла, ночь спала плохо. Но во мне теплилась маленькая надежда. Наутро, без спросу, улучив момент, я одна побежала в тот магазин – мишки там не было. Подоконник был пуст, я набралась смелости и спросила у продавщицы, но она ничего о мишке не знала и не видела его. Домой я брела, полностью опустошённая, смотрела на дорогу сквозь пелену своего горя, заглядывала во все углы и закоулки, но своего любимого мишку я так и не нашла.

1980-е. Я была в командировке – в Москве. Быть в Москве и не зайти в Детский мир – такого быть не могло: дома меня ждала маленькая дочка, и я хотела привезти ей подарки. Денег было немного, и я присмотрела кое-что из одежды и кое-что из игрушек. «Кое-что» из игрушек – была небольшая, но очень симпатичная тряпичная куколка. Головка и ручки у неё были из пластика, а тело и ножки из мягкой оранжевой фланели, набитой ватой. Ребёнок влюбился в эту куклу сразу, одежда, которую я привезла из столицы, вообще не интересовала её, а кукла настолько пришлась ей по душе, что она не расставалась с ней ни на минуту.

Время близилось к осени, мы поехали в лес за грибами. Юленька и куколку с собой прихватила – ну как же без неё! Ходили по лесу долго: грибов набрали, ягод – устали, конечно. Сели в машину и поехали домой. По дороге смотрю – девочка моя ручками перебирает и взгляд испуганный такой. Спрашиваю:

– Юлечка, что случилось?

Лицо её скривилось, и слёзы мгновенно залили лицо:

– Куколка потерялась! Где куколка моя? Где она, где? – она бессмысленно повторяла одно и то же, ручки дрожали, кожа пошла красными пятнами…

– Надо вернуться в лес, поискать! – наверное, в голосе моём было сомнение, и мои родители меня не поддержали:

– Куда возвращаться? Темнеет уже! Ничего ты в лесу не найдёшь! – говорил дедушка, бабушка вторила:

– Жалко, конечно, куколка новая, но зря время потратим, не найдёшь ты её в лесу, скоро стемнеет, устали все, домой пора!

– Останови машину, останови! – эмоции захлестнули меня, и дед остановился.

– Разворачивай машину! Едем назад, я найду куколку, она оранжевая, я её увижу! – от моих сомнений не осталось и следа. Мой отец послушно развернул машину – спорить было бесполезно. Приехали на место. Я шла по лесу, закатное солнце оранжевым цветом окрасило белый ягель. Игрушки нигде не было видно. Как я найду оранжевое на оранжевом, подумала я. Время шло, меня звали обратно, но я всё бродила и бродила по лесу. Вспомнила своего мишку и как мама отказалась искать его, и как я когда-то сама искала и не нашла своего чёрненького медвежонка, но сейчас я должна найти, должна, должна! Тупое упорство охватило меня, и вдруг как будто что-то сверкнуло – на кочке, раскинув ручки и ножки, лежала наша потеряшка. В лучах заходящего солнца она была похожа на горящую звёздочку, как будто добрая фея зажгла её, а я увидела это сияние. Солнце бросило на меня последний сноп ярких лучей, и игрушка засветилась у меня в руках. Стало почти темно, но как же светло было у меня на душе!

Возвращались мы радостные и счастливые. До глубокой ночи мы, взрослые, чистили грибы и всё вспоминали найденную игрушку, а Юленька безмятежно спала, прижав к себе любимую куколку.

Да, после «рваного телёнка» это был мой настоящий реванш!

Счастливый конец простой истории смог превратить обычный эпизод из жизни в добрую волшебную сказку. Родители, бабушки, дедушки, вы можете стать настоящими добрыми волшебниками для ваших детей! Они верят в ваши огромные возможности, ищут у вас защиты и понимания. Не оттолкните! Не будьте равнодушными! Пусть злые волшебники останутся только в страшных сказках!

Опера «Нос»

(Путешествие носа майора Ковалёва в купчинскую многоэтажку)

Солисту Мариинского театра

Заслуженному артисту России

Владимиру Самсонову

Следуя Вашему совету, Владимир Викторович, что досмотреть эту оперу до конца трудно, но стоит, в рождественские каникулы я решила и посмотреть, и послушать: ведь это – опера! Уже было около 11 часов вечера, и я наивно подумала, что моя трёхлетняя внучка Люсенька крепко спит. Я включила компьютер, нашла запись и звук сделала потише. Буквально через минуту из-за пианино появилась растрёпанная головка Люси, и прозвучал традиционный вопрос:

– Бабушка, а что ты делаешь?

Я с ужасом подумала, что она сейчас будет просить мультики, ответила с полной серьёзностью:

– Я смотрю оперу «Нос», а ты почему не спишь? Двенадцатый час!!!

– Я то-оже хочу НОФ (НОС) смотреть!

Она зашлёпала босыми ножками и забралась мне на колени. Звук сделали погромче, и просмотр начался…

– Бабушка, а это кто? Он па-ачет (плачет), бабушка, он бедненький…

– Это – майор Ковалёв, он проснулся, а носа нет, видишь, платочком прикрывает пустое место.

– Он потерял НОФ, он бедненький, а ты, бабушка, не потеряла?

– Я… нет…

Я дотронулась до своего носа чисто инстинктивно.

– Вот он, нормально сидит на своём месте, никуда не собирается уходить.

– А мой ноф, бабушка, он тут?

– Конечно, и он на месте.

Я поцеловала её в кончик носа. В это время на экране появился НОС, он расхаживал наверху по тоненькой чёрной лесенке.

– А кто это, бабушка, там ходит? Вот там, вот там!!!

Она тыкала пальчиком в экран очень взволнованно.

– Это и есть НОС майора Ковалёва.

Бедный майор Ковалёв в это время на экране слёзно просил свой нос вернуться. НОС ни в какую!

– Калёв (Ковалёв) сильно просит, а НОФ не идёт, почему, бабушка? НОФ – плохой, он не слушается! Калёв – бедненький, он переживает.

Я уже тоже начала переживать, ребёнок явно перевозбудился, когда теперь заснёт?

– Это же его НОФ, бабушка, почему он гуляет? А кто это там, в НОФе, сидит? Это кто???

Она увидела солиста, исполнителя НОСа.

– Люсенька, это – НОС, поёт себе, что не вернётся, по Невскому гуляет сам по себе, воображает, что он – важная птица!

Она задумалась, поёрзала, посмотрела на потолок и изрекла:

– Я Калёву помогу, бабушка! Я найду ему НОФ!

– Да где ж ты его найдёшь?

– Сейчас буду в комнате его искать!

Она побежала по комнате, заглядывая во все углы, НОСа, естественно, не нашла.

– Его тут нет, буду искать везде! Я помогу Калёву, помогу!

Я попыталась погасить её рвение:

– Люсенька, НОС по Невскому гуляет! Где Невский, а где Купчино? Его здесь быть не может!

– А НОФ уже далеко ушёл! Я его найду!

Тут я подумала, что она права, ведь НОС хотел уехать по подложным документам, хоть написано у Николая Васильевича Гоголя, что в Ригу, но ведь мог и в Москву (через Купчино тогда как раз дорога проходила). Вдруг раздался такой пронзительно-радостный крик:

– Нашла!!! Нашла!!! Я нашла Калёву НОФ!!!

Мои глаза сделались ФАРАМИ, её глаза сияли, как фары, тоже, в руках она держала программку Владимира Самсонова «В отражении звёзд». Пальчиком она тыкала в нос Самсонова и была очень счастлива.

– Я нашла, нашла, нашла! У Калёва теперь есть НОФ!

Я выключила компьютер. Засыпая, она не выпускала программки из рук и всё время повторяла, что она помогла Калёву. А я думала: ну как она могла узнать Майора Ковалёва в Самсонове (или наоборот)?.. Наутро Люсенька попросила краски, и мы долго изображали несчастного Калёва и НОФа, гуляющего по крышам Невского проспекта.

Я поняла, что, несомненно, ОПЕРА имеет сильное эмоциональное воздействие на человека, но ведь это и так широко известно. Оперу «НОС» до конца я досмотрела в другой раз.

Вам, Владимир Викторович, спасибо за Ваш талант. Оперу никогда не оставляйте! Сами видите, сколько переживаний и творческих порывов рождается в совсем ещё юных душах!

Спящата хубавица

Интересно то, что в шесть лет и даже в семь я не хотела учиться читать. Мама и учитель начальных классов не могли заставить меня читать Букварь. Очень содержательная фраза «Мама мыла раму» не открыла передо мной священный ларец знаний. Я решила избавиться от ненавистного Букваря и стала искать укромное место, такое, чтоб никто не нашёл. И такое место я отыскала, но там, в большом свёртке, уже что-то лежало. Все дети очень любопытны, и я в этом плане не отставала от сверстников, я развернула пакет, хотелось бы мне посмотреть на саму себя в тот момент! Передо мной лежала очень большая книга, знакомые буквы, выстроившись в ряд, как будто смеялись надо мной: прочитай нас, а ну-ка прочитай. Я приложила все свои усилия, но прочитать не смогла. Надо сказать, что в этой книжке были изумительной красоты картинки, таких картинок я ещё никогда не видела за всю свою маленькую жизнь. Однако же в них я легко узнала и Золушку, и Спящую красавицу, ведь именно она была нарисована на обложке книги, и Мальчика-с-пальчика, и Кота в сапогах. Спасибо маме, она много мне читала сказок на ночь! Очень долго я сидела и разглядывала книгу, потом я аккуратно завернула её обратно в бумагу и положила на прежнее место. Букварь надо изучать – поняла я. Если не научусь читать, то не сумею понять, что написано в книжке.

По мере того как продвигалось моё образование, я всё доставала и доставала книжку, листала её и листала, но понять не могла. Правда, картинки мне не надоедали, и я рассматривала их с удовольствием и мысленно даже переселялась в них. А книжка тем временем стала терять свой товарный вид, она, уже далеко не новая, лежала в замусоленной бумажке на прежнем месте. Я не осознавала, что приближается «гроза».

Мама рада была моим успехам в школе, я начала хорошо читать, даже очень хорошо! Я даже бегло читала ту самую книжку, но почти ничего не понимала!

В тот день мама встретила меня возмущёнными криками:

– Как, как ты могла без спросу взять? Кто тебе разрешил лазать везде?

– Я не брала… – бормотала я. Сердце катилось в пятки, дух перехватило, вспотели руки. Мама потрясала книгой передо мной и была на грани истерики.

– Зачем брать? Господи, что теперь делать? Какая она грязная! Замусоленная вся! Что ты с ней делала?

– Читала, мама! Это очень интересная книжка! Я её читаю-ю-ю!

– Зачем лгать! Ну что ты можешь здесь прочесть, она написана на болгарском языке!

Вот оно что! Это по-болгарски написано! Здорово как! Оказывается, я умею читать по-болгарски – подумала я и сказала:

– Давай тебе почитаю, и ты увидишь, что я не обманываю!

Она устало и как-то безучастно отдала мне книгу. Я начала читать:

– Шарл Перо. Спящата Хубавица. Имало едно время един цар и една царица. Те си нямали деца, а толкова им се искало да имат и така им било мъчно, че с думи не може да си и скаже. Ходили на поклонение в много страни, правили обети и дарения, но напразно. Най – после царицата родила момиченце.

Направили хубаво кръщение…

Я продолжала читать и уже чувствовала свою победу. Мама махнула рукой, и книжка навсегда осталась у меня. Чья это была книжка или для кого её купили, я не спрашивала.

Я этого не знаю до сих пор.

Анна Лак

Шуша

В маленьком домике с уютным палисадником, далеко за городом, вместе с бабушкой жил-поживал Шуша. Он был очень огромным и всё время печально вздыхал. Бродил одиноко по дорожкам, волоча за собой плюшевого медвежонка размером с настоящего.

Шуша грустил, и вместе с ним плакали тучи. На дворе стояло лето, мальчишки и девчонки купались в речке, гоняли наперегонки на велосипедах, а над покосившимся домиком всё время моросил дождик.

Подперев лапой огромную пушистую голову с рыжеватыми кисточками на ушах, Шуша сидел на крылечке и смотрел на дорогу. «Нет, не едет», – горестно произносил он, и бездонные глаза цвета аквамарина наполнялись слезами.

Ребята старались его рассмешить, приглашали с собой на речку или в лес за грибами, но он лишь сокрушённо мотал головой. Шуша был таким большим, что мог спокойно положить лапу на крышу бабушкиного дома. Надевая костюм моряка, специально сшитый бабушкой, поправляя бело-голубую бескозырку, он играл настоящими пароходами на волнах безбрежней реки и, собирая грибы, приминал не траву, а деревья. Представляете?

Бабушка по вечерам, забираясь на чердак своего домика, рассказывала «малышу» сказки, расчёсывала курчавую гриву и промокала простынёй влажные глаза.

Ночною порой шелестели дубравы, цикады вторили лесным феям, посапывал во сне и Шуша. Чтобы его накрыть, бабушка сшила из трёх простыней, трёх пододеяльников и трёх пледов огромное покрывало. Подушку набивали всей деревней. Крышу возводили пять самых высоких кранов.

А Шуша всё ждал.

У него было одно заветное желание, и лёжа на спине звёздной ночью, он боялся пропустить падающую звезду и не загадать то, о чём так сильно мечтал.

Шуша любил пускать мыльные пузыри, но после того как один из пузырей опустился на дом бабушкиной соседки и взмыл ввысь вместе с деревянным домишком и вовсе не довольной тётей Машей, бабушка попросила внука так больше не делать.

«Малыш» ещё больше загрустил. Он бродил по полям под зонтиком, а тучки неотступно следовали за ним. Бабушка заставляла надевать резиновые сапожки сто тридцать пятого размера и плащ, чтобы Шуша не промок и не простыл.

По утрам он выпивал две цистерны молока, съедал сто штук блинчиков, которые бабушка пекла на специально построенной печке, обмакивая их в огромный таз с вареньем. Бабушка всё время повторяла: «Ты наелся? Может быть, ты голодный? Съешь ещё». Она боялась, что «малыш» недоедает.

Одним тёплым августовским днём послышался шум подъезжающего автобуса. Хотя Шуша увидел его намного раньше, чем тот показался из-за поворота. Когда из него все вышли, «малыш» вздохнул: «Нет, не едет». Но тут же радостно воскликнул: «ПРИЕХАЛА!!!» Навстречу Шуше спешила молодая женщина, немного задержавшаяся в салоне автобуса. Просто она везла подарок, и пока его доставала, все уже разошлись.

– Приехала! Приехала! Приехала!

Слышали все: и рыбы в пруду, и феи лугов, и стрижи, и даже медведь в своей берлоге.

Тучи над бабушкином домом мигом испарились, выглянуло ласковое солнышко, и Шуша, осторожно посадив на одну лапу гостью, чей приезд так долго ждал, прижал её к себе.

И так получилось, что Шуша исчез. Совсем. Исчезли пушистые ушки с кисточками, огромные лапы и хвост. Остался лишь маленький мальчик Саша и его мама. «Ты больше не уедешь?» – спросил малыш у мамы.

«Нет, мой милый, – ласково отвечала она, вглядываясь в глаза сына цвета аквамарина. – Теперь мы будем всегда с тобой вместе».

Выпив на ночь кружку молока, мальчик заснул, и ему приснился огромный смеющийся Шуша, с которым они всю ночь играли в прятки, бегали наперегонки и, лёжа на спине под звёздным небосводом, загадывали желания.

Протоиерей Василий Мазур

Ещё не время

Жёлтые листья стучат в окна храма. Синее небо отражается на ликах святых, и огоньки в лампадках едва заметны из-за яркого солнечного света. Осень.

Устав от понесённых трудов, отец Пётр присел отдохнуть на своём любимом месте возле иконы Богородицы, подаренной храму монахами Почаевской Лавры.

К церковной лавке подходит женщина, чтобы подать записки на ближайшее Богослужение. Она берёт листочки бумаги, ручку и останавливается, задумчиво глядя на дежурную Пелагею, потом начинает говорить о том, что не знает, как поступить в сложившейся ситуации.

Пелагея, за многие годы служения в храме научившаяся слушать, не торопится давать советы, и женщина начинает свой рассказ.

У неё есть внук Иван, которому уже пошёл шестой год, а он так и не начал говорить. Они обращались ко многим врачам, но те не смогли установить причину и не знают, как помочь ребёнку. Ванечка слышит, всё понимает, умеет читать и писать, но не говорит. Пелагея посмотрела в сторону отца Петра и посоветовала женщине побеседовать с ним. Та подошла ближе, и батюшка, узнав её имя, спросил Анну, к каким врачам они обращались.

«Да у кого мы только не были, – вздохнув, ответила она. – Пришли как-то к психологу, и та, чтобы проверить его умственные способности, начала показывать кубики с картинками животных, имитируя звуки, которые они издают. А он берёт их и складывает слово – «коровка». Психолог развела руками, и мы ушли. Скажу Вам, – продолжила Анна, – Ванечка научился читать, писать и считать сам. Мама в четыре года подарила ему детский компьютер, и он с его помощью всему и научился. Теперь, когда мы его о чём-нибудь спрашиваем, он пишет ответ».

«А в храме Вы бываете, причащаете внука?» – поинтересовался батюшка. «Бываем, – ответила Анна, – да не часто. Знаете, люди на него смотрят с каким-то подозрением, а он это чувствует и жестами просит приводить в храм, когда в нём мало народу. А бывать в церкви Ванечка любит. Был у нас с ним такой случай. Пришли они с мамой на праздник Входа Господнего в Иерусалим святить вербу. Людей возле храма собралось много. Все стоят и ждут, когда выйдет священник и освятит ветви. А Ванечка стоять не хочет и всё маму за руку тянет. Она ему объясняет, что нужно ещё постоять, ведь вербу ещё не освящали, а он порывается идти. «Ну что ж, пойдём», – говорит ему мама. Он сразу повеселел и пошёл в храм. Мама – за ним. Ванечка подошёл к иконам, поцеловал их, а потом направился к свечному ящику и рукой указал на свечи. Купили они свечи, поставили, и Ванечка довольный вышел во двор».

«Да он вообще какой-то не такой, как мы, – продолжила свой рассказ Анна. – Сидит иногда тихо и не шелохнется. Мы его спрашиваем: «Ванечка, ты чего?» – а он нам пишет: «Ангелов слушаю», – «А какие они, ангелы?» – «Красивые, – отвечает, – и очень добрые». Но, правда, в последнее время не стал писать, что видит ангелов».

«Батюшка, так хочется, чтобы Ванечка стал говорить! – воскликнула Анна. – Ведь ему на следующий год нужно в школу идти», – «Веруйте, Анна, в Промысел Божий, и всё уладится», – ласково ответил отец Пётр. «А Вы знаете, – добавила женщина, – я его как-то в сердцах спросила: «Ванечка, ты будешь говорить?» – и он написал: «Да», – «А почему же ты не говоришь сейчас?» – он посмотрел на меня каким-то взрослым взглядом и написал: «Ещё не время».»

«Так отчего же Вы так печалитесь, Анна? Воистину, дивны дела Твои, Господи», – осенив себя крестным знамением, завершил беседу батюшка.

Надежда Приказчикова

Смешные детки

Потоп

В пять лет Сергей уже умел читать, но делал это крайне неохотно. Букварь вообще давался с боем. Как-то тётя Света подарила ему детскую библию, и они несколько дней читали её вслух. В те дни по телевидению шли репортажи о наводнениях в европейских странах, а затем появились сообщения о том, что наводнение уже захлестнуло и Украину. У нас в прихожей всегда висела карта мира. Услышав про Украину, Сергей подошёл к карте, отыскал там Украину и сказал: «О!.. Украина… это уже близко». Затем взял в руки свою библию и воскликнул: «А я построю такой корабль, как у Ноя!» Буквально за одну минуту, без посторонней помощи, он прочитал весь текст о всемирном потопе. Мама удивилась: «Ну надо же, как легко читается библия у тебя!» А я предупредила кораблестроителя, что потоп бежит быстро, и ему надо поторопиться с постройкой корабля. Сергей задумался, вышел на балкон, посмотрел вниз и уверенно произнёс: «Одиннадцатый этаж… нет… не достанет». И спокойно пошёл играть в денди.

Прогулка!

Возвращаюсь с работы поздно вечером. Темно, на улице метель, ветер, ни зги не видно. Подхожу к подъезду с трудом, всё замело. Приходится ногами откапывать входную дверь. Вхожу в тёплую квартиру и слышу шум, доносящийся из зала. Тихонько заглядываю в дверной проём и наблюдаю такую картину: посередине зала стоит насупившийся и разгорячённый двухлетний внук. На нём шубка, одетая на летний трикотажный костюмчик с шортиками, валенки на босую ножку. На шею кое-как накручен шарф и в довершение ко всему шапка-ушанка ушками на лицо и затылок. Ребёнок рвётся к двери и кричит: «Гулять!» Папа с мамой орут не меньше, пытаясь его удержать. Едва сдерживая смех, стараясь быть спокойной, говорю: «Так… хочешь гулять? Иди». Все смотрят на меня с недоумением. Я громко говорю: «Хочет гулять, пусть идёт один, а мы в такую холодную погоду с ним не пойдём». Сергей радостно рванул к выходу. Он бегом добежал до двери подъезда, с силой толкнул её, сделал решительный шаг в непроглядную зимнюю мглу и… замер! Мы тоже все замерли за его спиной в подъезде. Миг – вечность! В тусклом свете лампы, в снежном вихре, очень чётко вырисовывалась одинокая маленькая фигурка, объятая белой пляской пурги. Маленький гуляка резко развернулся и большими шагами пошёл домой, а ещё через полчаса он уже сладко посапывал в своей кроватке.

Светлое будущее

В начальных классах Паша учился без особого энтузиазма. Родителей это огорчало. Они старались разными способами разбудить в нём интерес к учёбе. Мама поощряла подарками хорошие отметки. Папа же чаще всего описывал ему стандартное будущее двоечника – это работа дворника, землекопа, разнорабочего и тому подобное. Паша равнодушно пропускал все будущие перспективы, как тогда казалось, мимо ушей. Однажды утром перед школой он задержался перед окном, жуя бутерброд. Отец окликнул его: «Ты долго собираешься торчать у окна, в школу опоздаешь. Что ты там увидел?» Паша: «Да вот, любуюсь на своё светлое будущее». Родители посмотрели в окно. Во дворе два дворника долбили лёд киркой.

Алекс Роберт

Английский. Читаю со словарём

Мокрое, холодное утро последнего понедельника сентября для пятилетнего Максима Егорова начиналось, как обычно, с похода в детский сад в сопровождении мамы. Осенний дождик великодушно сделал короткую паузу, позволяя родителям развести малышей по дошкольным учреждениям и передать их в заботливые руки воспитателей. Сбитые с деревьев разноцветные листья прилепились к сырому асфальту в виде замысловатой аппликации, украшая изученный до мелочей путь. Максимка то шёл в ногу с мамой, крепко сжимая пальцами её мягкую уютную ладонь, то, резко выдернув ручонку, вприпрыжку забегал вперёд, а если его внимание вдруг привлекала какая-нибудь незначительная ерунда вроде оторванной пуговицы или крупного дождевого червя, он на некоторое время отставал.

– Максим! Мы опаздываем!

К большому неудовольствию мамы, мальчик, оторвавшись от созерцания очередной «загадки природы», взялся за любимое занятие – мерить глубину каждой попавшейся лужи, заодно проверяя (в который раз!) надёжность своих резиновых сапог.

– Перестань лезть в лужи! Ноги промочишь!

«Зачем нужны резиновые сапоги, если в них нельзя ходить по воде?» – недоумевал Максимка.

В группе его встретили закадычные друзья – Серёжка и Игорёк. Не успел мамин бежевый плащ скрыться из вида, как весёлая кутерьма завертела-закружила мальчишек. Максим считался заводилой и главным затейником по части игр, в которые вовлекалась добрая половина старшей группы. Он помнил наизусть множество стихов, песен и загадок, имел громкий голос и правильную речь, что делало его лучшим чтецом в детском саду. Ни один утренник, ни одна постановка не обходились без участия Максима. Воспитатели всегда ставили в пример его способности и талант. Мальчику нравилось получать заслуженную похвалу и быть в центре внимания.

До вечера всё шло по ежедневному распорядку: прогулка, завтрак, занятия танцами, рисование, обед и тихий час. Сюрприз ждал малышей после полдника. В зал в сопровождении воспитателя вошла незнакомая тётя, одетая в строгий тёмно-серый юбочный костюм, полная, с короткими рыжеватыми волосами. Она выглядела значительно старше мамы Максима, но моложе бабушки. Сперва новая тётя не понравилась мальчику, он принял её настороженно, с недоверием из-за слишком сурового вида и внешнего сходства с Фрёкен Бок из мультфильма «Малыш и Карлсон».

– Это Зоя Анатольевна – преподаватель английского языка, – представила женщину воспитатель, – с сегодняшнего дня она будет учить вас говорить по-английски.

Дети, приоткрыв рты, замерли в ожидании чего-то необычайно интересного. Надежды малышей оправдались в полной мере. Первый, пробный урок, похожий на увлекательную игру, прошёл великолепно. Учительница показывала разные игрушки, картинки и предметы, произносила их названия на английском языке, а дети хором повторяли за ней.

«Бол» – мячик!

«Пэнсил» – карандаш!

Максим был в полном восторге, первое негативное впечатление исчезло так же быстро, как испаряется капля воды с раскалённой добела сковородки. Всё занятие любознательный малыш с восхищением смотрел на учителя, жадно ловил каждое слово, а после окончания урока долго не отходил от Зои Анатольевны, спрашивая, как по-английски называется тот или иной предмет.

Вечером, дома, он взахлёб рассказывал родителям о том, что узнал на занятиях, с гордостью демонстрировал свои первые достижения в иностранном языке. На удивление Максимки, мама и папа довольно сдержанно отнеслись к радости сына, скупо похвалили: «Молодец», – и быстро перевели разговор на другую тему. Мальчик не стал на этом заострять внимание, его мысли занимали лишь уроки английского, которых он с огромным нетерпением ждал; но минул вторник, пролетела среда, и даже закончился четверг, а Зоя Анатольевна не появлялась. Наконец в пятницу, как и в прошлый раз, после полдника, в дверях показалась учитель английского. Максимка в числе первых подбежал поздороваться, а затем быстрее всех занял место за своим столиком и приготовился к уроку. В этот момент его позвала воспитатель. Без лишних пояснений она взяла за руку Максима и ещё одного мальчика, отвела в игровую комнату и плотно прикрыла дверь. Только после этого Зоя Анатольевна приступила к занятию.

Огорчению малыша не было предела, Максим кусал губы, заламывал руки и еле сдерживал слёзы. Почему?! Почему он должен сидеть в закрытой комнате в то время, когда все его друзья учат английский?! Душа ребёнка рвалась и стремилась на урок. Его «товарищ по несчастью» увлечённо гонял по ковру пластмассовую машинку и, казалось, совсем не переживал из-за отлучения от коллектива. Полчаса, отведённые на английский язык, показавшиеся Максимке вечностью, истекли, двери распахнулись, и радостные малыши, смеясь и обмениваясь новыми впечатлениями, шумной гурьбой забежали в комнату.

«Наверно, меня сегодня наказали за плохое поведение!» – успокаивал себя мальчик, но в следующий раз всё повторилось – он снова скучал в одиночестве за закрытыми дверями игровой. Так происходило изо дня в день. Первое время малыш, вставая на цыпочки, пытался подглядывать через широкое стекло двери за счастливой группой, постигающей основы иностранной лексики. Потом подолгу с тоской наблюдал, как за окном октябрьские проливные дожди передают эстафетную палочку мокрому ноябрьскому снегу. Доступные игрушки, в большом количестве собранные в игровой комнате, совсем перестали радовать его. Максимка чувствовал себя изгоем, неполноценным человеком. Масла в огонь подливали дети из группы, козырявшие приобретёнными знаниями:

– Егоров! Знаешь, как по-английски будет машина?! А?! Не знаешь! Не знаешь!

Мальчик не подозревал, что родители, вдвоём зарабатывавшие сто семьдесят рублей, не в состоянии отрезать от буханки семейного бюджета такой крупный ломоть в размере двадцати рублей за уроки английского. Правильных слов для объяснения с ребёнком они тоже не нашли. «Зачем нужен иностранный язык сыну бульдозериста и прядильщицы, – рассуждал отец, – дипломатом он вряд ли когда-нибудь станет! В конце концов, пойдёт в школу, а там бесплатно выучат!» Что тут добавить? Вопрос был исчерпан.

* * *

Постепенно переживания оставили Максима, у него появились новые дела и заботы. Приближалось 7 ноября, праздник Революции. Воспитатели поручили ему выучить стихотворение про «дедушку Ленина». Затем настала очередь готовиться к новогоднему утреннику, здесь требовалось не только разучивать стихи и танцы, но и смастерить карнавальный костюм. Правда, наряд медвежонка в основном делала мама, но и сам Максим проявлял фантазию и помогал как мог. Пришлось изрядно поволноваться, когда они не успевали закончить работу к генеральной репетиции, но к самому утреннику костюм всё же был полностью готов. Праздник прошёл «на ура». Малыш вновь оказался на высоте – без малейшей запинки прочитал стихотворение и свои слова в новогодней постановке.

По неизвестной для мальчика причине перед самым наступлением Нового года занятия по английскому языку прекратились так же внезапно, как и начались.

В следующий раз к изучению иностранной лексики Максим Егоров вернулся лишь спустя несколько лет в четвёртом классе средней школы. На общем фоне хорошей успеваемости взаимоотношения с этой дисциплиной сразу не заладились, то ли в школе она преподавалась бездарно, то ли сыграла роль та давняя детсадовская история, а может, просто Максим «перегорел» – потерял интерес и мотивацию, но в итоге иностранный язык стал для мальчика настоящей ахиллесовой пятой. Слова, фразы, неправильные глаголы не хотели задерживаться в голове, произношение также оставляло желать лучшего. Английский язык вконец ему опротивел. Он стал пользоваться малейшей возможностью, чтобы пропустить урок, но не просто прогуливая, а выискивая для этого «законные» способы, например, ссылаясь на острую зубную боль. Педагоги, дабы не портить аттестат, скрепя сердце, с натягом, ставили ему четвёрку по иностранному. Подобная ситуация продолжилась и в институте. Английский язык Максим больше никогда не любил и по-хорошему никогда в совершенстве не знал.

В стране в это время происходили глобальные перемены: развалился Советский Союз, воспользовавшись падением «железного занавеса», в Россию хлынули коммерсанты со всего мира, создавались совместные предприятия, повсеместно открывались представительства зарубежных фирм. Знание иностранного языка стало одним из основных условий для получения хорошей работы, а с ним у молодого специалиста возникли проблемы. Заполняя в очередной раз резюме, на вопрос «владение иностранным языком» Максим Егоров стыдливо писал: «Английский. Читаю и перевожу со словарём».

Галина Стеценко

Асик

Снежана мечтала о котёнке – рыжем, или сером, или белом, но таком красивом, чтобы он побеждал на Кэт-выставках. И чтобы всегда встречал её у двери, а потом лежал клубочком у неё на коленях и ласково мурлыкал.

Как-то пошла она с мамой на рынок. Вдоль забора рынка стояли продавцы и держали в руках корзинки и рукавицы, из которых выглядывали пушистые мордашки.

– Мам, купи котёнка… – дочь просящим взглядом смотрела на маму, надеясь, что мамины руки потянутся к одному из них.

– О животном заботиться надо, приучать его к чистоте и порядку, – мама, не останавливаясь, двигалась дальше.

– Мы купим гребень, и я буду его расчёсывать. И ногти стричь. И наряжать. А потом на выставку понесу…

– Ты сама ещё многому не научилась: быстро причёсываться и одеваться, игрушки и книжки не разбрасывать где попало. Тебе хочется играть с ним как с куклой. Нет, не готова ты ещё питомца растить.

– Мама, ну купи… – хныкала дочь. Но мама стояла на своём.

Вскоре Снежана и мама поехали в село к бабушке. От автобусной остановки Снежана плелась позади мамы, шевеля ногами опавшие листья. Подошли к домику в один этаж, кирпичному под блестящей крышей. Мама скрипнула калиткой, и бабушка вышла навстречу гостям, расцеловала их:

– Вот радость-то! Заходите в дом! Я печку истопила. Борщ сварила и яблочный пирог испекла… Обувь на веранде не оставляйте, чтоб не остыла.

Немного поговорили о том, как добрались. А потом бабушка взяла кувшин с молоком и спросила внучку:

– Хочешь посмотреть?

Снежана сразу ответила:

– Хочу.

Бабушка набросила ей на плечи куртку и вывела на крыльцо:

– Ты ко мне всё лето не приезжала, а у меня новые жильцы появились.

Возле крыльца стояли три мисочки. Хозяйка налила в них молоко. И тут же со двора сбежались коты, будто поджидали, когда появится бабушка с кувшином. Они стороной обошли Снежану и прилипли мордочками к мискам.

Внучка прислушалась, как аппетитно они лакают:

– Бабушка, сколько ты котов себе купила! Три! Мне хотя бы одного, но только не таких.

– А каких?

– Я красивого себе хочу. У рыжего – хвост облезлый, у пятнистого – болячки на ушах, да к тому же он худой очень…

– Подлечу, откормлю – красавцами станут! Эти недавно прибились.

– Как это?

– Я их не покупала. Один пришёл – я ему молока налила. Он и остался у меня жить. Другой откуда-то забрёл, я его накормила – тоже прижился. Затем и другие так же. Все пришлые. Выгнать жалко. Они мне пользу приносят: мышей ловят в сарае. А в дом я их не пускаю. Они когтистые, могут стены и диван ободрать или на стол запрыгнуть. Я это ох как не люблю! Да и линяют – шерсть везде оставляют… – бабушка ещё плеснула в миски молока. – На ужин им куриные шейки сварим. Прежде чем за стол садиться, я сначала их кормлю.

– А клички у них есть?

– Конечно! Я назвала их по буквам алфавита. Первенца, кто первый ко мне забрёл, вон того, серо-полосатого с белым слюнявчиком под шейкой, стала кликать Асик, по первой букве алфавита: «А»-сик. Вторым у меня появился рыжий-золотой – Барсик. Третий – дымчатый – Вася…

– Бабушка, если кошка забредёт и приведёт котят, тогда у тебя полный алфавит будет! – засмеялась внучка.

– Это мы ещё посмотрим… Так, а теперь и нам пора пообедать. Пойдём руки мыть!

После обеда Снежана прильнула к маме:

– Мамочка, можно я у бабушки останусь, по хозяйству ей помогу. Я буду посуду мыть… и котов кормить.

– В самом деле, пусть останется, поживёт у меня, свежим воздухом подышит, через неделю я привезу её. И мне в радость, и ей! В следующем году в школу пойдёт – каникул придётся ждать.

Мама согласилась и вечером уехала.

Утром, пока внучка лежала в постели, в комнату заглянула бабушка:

– Ты лежи. Сейчас печь истоплю, тепло станет.

Потом она с грохотом положила у печки дрова. Скрипнула печной дверкой. А дальше девочка ничего не слышала – натянула одеяло до самых ушей. И проснулась, когда уши от жары горели.

– Бабушка, ты котов ещё не кормила? – спросила внучка.

– Покормила! Неужели они ждать будут, когда ты выспишься! Вставай, умывайся. Гречневая каша с молоком ждёт!

– Эх, жалко, – огорчилась Снежана. – Завтра пораньше встану.

Теперь она по утрам не нежилась в постели – торопилась накормить котов. На завтрак крошила в мисочки хлеб и наливала молоко. Наблюдала, как они, боязливо косясь на неё, сбегались к мисочкам и быстро их опустошали.

– Съели всё до капельки! – радовалась девочка. – Теперь – где моя каша?

После полудня внучка и бабушка сгребали во дворе опавшие листья. Асик деловито, как хозяин, обходил двор. Он вполне освоился, откормился и чувствовал себя уверенно.

– Бабушка, Асик пришёл нам помочь! – Снежана запомнила его по белому нагруднику. Кот забавно лапой подталкивал листья, играя, словно мячиком.

– Порезвится в пыли, а потом полдня умываться будет.

Так и было: Асик долго вылизывал свою серо-полосатую шубку. Девочка потянулась к нему рукой, чтобы погладить, но кот увернулся и убежал на крыльцо.

– Ты к нему руки не тяни – поцарапать может. Иди в дом, руки мой. А я сейчас, мусор вынесу и приду, – бабушка направилась к калитке.

Девочка поднялась на крыльцо. У порога сидел Асик, направив белые усы вперёд. «Замёрз? – девочка приоткрыла дверь. – Заходи и прячься!»

Кот, мягко касаясь пола подушечками лап, прошёл в комнату, где спала Снежана, и залез под её кровать.

– Молодец, Асик. Сиди тихо! – стоя на коленях, девочка смотрела под кровать, как устроился хвостатый.

«Мне бы ещё печку топить научиться…» – пока бабушка хлопотала во дворе, внучка осматривала печь: открывала и закрывала дверки духовки, поддувала, заслонки дымохода. У неё в квартире в пятиэтажном доме не было такой.

После ужина бабушка строго объявила: «Отбой!»

Снежана лежала в постели и, прислушиваясь к тихому кошачьему урчанью, заснула.

А ночью она почувствовала, что с неё сползает одеяло. Снежана подтянула его, повернулась на другой бок, но одеяло снова поползло. Кто-то настойчиво стягивал его на пол! Асик! Он с разбегу прыгал на кровать и, ухватившись когтями за одеяло, тащил его вниз.

– Брысь, отстань! – бурчала Снежана, укрывалась и сталкивала Асика. Но кот неотступно продолжал её будить, повторяя прыжок за прыжком. Девочка поднялась, с трудом передвигая ноги, добралась до кухни, щёлкнула выключателем и – упала. Как это произошло, она не помнит – потеряла сознание. Кот бегал вокруг неё и громко мяукал, извещая о беде, звал на помощь. На грохот и кошачий крик прибежала бабушка. Она догадалась, что Снежана отравилась угарным газом. Быстро открыла форточки и двери и вытащила внучку на воздух.

На другой день Снежана поправилась. А бабушка всё охала:

– Спасибо Асику! Может, он не такой красавчик, о каком ты мечтаешь, но он – настоящий друг! Не бросил нас в беде. Спас от удушья. Герой! Если б не он, неизвестно, остались бы мы в живых или нет. Угарный газ – невидим, очень опасен. А ты, проказница, закрыла ему выход наружу, вот он и пошёл в дом. Нельзя так делать! Мала ты ещё, и не надо тебе к печке подходить, пока не научишься с ней обращаться! – строго предупредила внучку. – Поняла?

– Поняла, – девочка виновато опустила голову.

В пятницу бабушка собиралась в город:

– Я звонила твоей маме, а она мне: «Привезите спасителя! Он будет членом нашей семьи!» Асик теперь в особом почёте! Хоть я к нему привыкла, отдаю его вам… Принеси, Снежана, из веранды корзинку с крышкой, сейчас мы Асика в неё заманим.

– Он самый лучший кот на свете! – девочка обрадовалась и тут же принесла ивовую плетёнку. Бабушка опрокинула корзину набок и маленькими кусочками рыбы проложила к ней дорожку:

– Кис-кис, – позвала Асика, сидевшего посреди двора. Кот понюхал рыбу и, съедая её, шаг за шагом приблизился к последнему кусочку у самой корзинки. В этот момент бабушка подтолкнула его в ловушку. Но он испуганно отскочил и убежал под яблоню. Снежана – за ним, он – за угол дома, а потом спрятался в малиннике.

– Бабушка, как нам его поймать?

– Похоже, он не хочет ехать к вам. Ему здесь нравится. Он любит улицу, мой двор. Ему надо охотиться: это не квартирный барин. И пусть он, пожалуй, у меня останется. А ты будешь его навещать.

Снежана согласилась.

И, приезжая к бабушке, она всегда искала во дворе серо-полосатого кота с белым нагрудником и старалась накормить его первым.

Чубастики

Степной ветерок носился вдоль реки, и оттого не чувствовалось приближения зноя. Искупавшись, Вадим и его одноклассник Гоша лежали на полотенцах, подставив солнцу загорелые спины.

– Обсыхайте, негритята, и – домой, пока зной нас не застал! – папа Вадима собирал рюкзак.

– Слышите, птичка какая-то поёт? – Вадим приподнял голову.

– Воробей, наверно, – Гоша без интереса уткнулся лицом в полотенце.

Птица издавала звонкую трель со свистами и переливами. Папа Вадима запрокинул голову:

– Смотрите! Хохлатый жаворонок!

– Где? Где? – вскочил Вадим и из-под ладони посмотрел в небо. – Он висит высоко в воздухе!.. Знаю, что жаворонки умеют подражать воробьям и другим птицам, передразнивать их. У них на голове хохол, чуб…

– Верно, – продолжил папа. – Эти птахи взвиваются вверх и поют, а опускаются недалеко от места, где находится их гнездо… Они больше бегают по земле, крылом пользуются редко… В прошлом году они жили у нас на огороде.

– У вас на огороде? – удивился Гоша.

– Да. Эти птицы привязаны к людям и их селениям. Устраивают гнёзда по выгонам, пустырям, огородам.

– Значит, его гнездо где-то недалеко… О, а давайте поищем! – азартно предложил Гоша.

– Зачем? – Вадим с подозрением глянул на него.

– Посмотрим, есть ли там яйца. И придумаем, куда их деть.

– Ты что, не смей их трогать! Я дружить с тобой не буду, если ты хотя бы ещё раз скажешь так…

– Ладно, успокойся. Не нужны они мне. Я пошутил, – Гоша встал и натянул футболку.

– Гнёзда не трогайте! – строго предупредил папа Вадима. – И если вам доведётся встретить подросших птенцов-жаворонков – они могут бродить возле гнезда – не тревожьте их!

Домой возвращались привычной тропинкой вдоль длинного огорода Вадима. Огород тянулся от берега до сада. За садом – двор и дом окнами на улицу, откуда к Вадиму приходил Гоша, а потом они напрямик бежали к реке.

Дома Вадим не находил себе места. Ему не терпелось узнать, где поселились жаворонки. И после обеда отправился в сторону реки. Прошёл мимо яблонь и вишен, зелёных прямоугольников картофеля и свёклы – птиц не видно и не слышно. И уже оказался на краю огорода, как из зарослей проса выпорхнула серовато-бурая чубастая птичка со светлой грудкой, чуть больше воробья. Раздвигая высокие, по пояс, стебли проса, мальчик осторожно пробирался. Сначала не видел гнезда – так умело птицы его замаскировали. Но вот оно! На земле в небольшом углублении лежала чаша из тонких сухих травинок, а в ней – четыре яйца, желтоватых с бурыми пятнами. Мальчик тихо, чтобы не побеспокоить птицу, удалился на тропинку. И с неё наблюдал, как жаворонок опустился около гнезда.

По утрам Вадим тайно наведывался в просо, смотрел, целы ли яйца, не появились ли на свет птенцы. И, убедившись, что всё в порядке, возвращался. А когда они с Гошей бежали мимо, старался отвлечь его внимание, чтобы он не узнал, где находится гнездо: «Вдруг он не шутит и обидит птиц? Нет, не выдам ему это место!»

Дни стояли сухие и знойные. Дорожка к реке высохла и потрескалась. Каждый вечер Вадим с родителями поливал огород, и мама причитала: «Ни одной тучки на небе! Жарит и жарит! Огороды сгорят! Где же дождь ходит?»

Дождь наконец не обошёл их – хлынул. И лил с перерывами и день, и два, и три. И уже казалось, что никогда не кончится.

– Без дождя плохо, а когда заливает, не лучше, – сказал папа, снимая мокрый плащ. – Наш край в низине, и дождевую воду, как в корыто, со всей округи собирает. Речка разлилась.

Вадим спокойно собирал пазлы, а это известие, как вихрем, подняло его с места! На ходу нацепив кроссовки, он бежал к реке по раскисшей скользкой земле.

Ноги разъезжались, и он упал. Не глядя на грязные коленки и шорты, ринулся вперёд. Издали он видел, что река стала шире, проглотила полоску берега и захватила край огорода: «Только бы успеть!» Добрался до самой воды и повернул в просяную посадку. Птицы на шорох не выпорхнули. Мальчик искал гнездо между кустиками проса и не находил. Где же оно? Он много раз легко обнаруживал его, но сейчас не видел. Волнение нарастало, а он всё топтался, увеличивая круги. Неужели вода его накрыла?.. Растерянно продолжал поиски. Ну, наконец! Гнездо лежало в полуметре от приближающейся воды, а в нём шевелились маленькие комочки – недавно появившиеся на свет детёныши, ещё слепые. Вадим заботливо поднял травяную чашу. Внимательно посмотрел окрест этого места: «Где же их родители?» И не обнаружив их, выбрался на тропинку.

С трудом отрывая от земли ноги в облепленных грязью кроссовках, мальчик возвращался домой медленно, боясь поскользнуться и уронить выводок.

Во дворе его встретила мама:

– Где ты был? На кого ты похож?! Чумазый! В грязи валялся?

– Успел, мама! Успел! – сын торжествовал. Осторожно поставил травяной лоток на скамью под навесом и вытер лицо испачканной рукой.

Мама улыбнулась, глядя на его лицо с чёрными разводами:

– Что ты принёс? – подошла к гнезду. – Ой, какие, совсем крошечные! Голенькие ещё!

– Птенцов накормить надо! Рядом почему-то не было их родителей, я искал.

– Сейчас яйцо им сварю. А ты пока мойся и переодевайся!

Кормление длилось долго. Сначала птенцы не открывали клювы. Мама и Вадим постукивали по ним, побуждая проглотить раскрошенное яйцо. Терпеливо, всех по очереди покормили. Просушили гнездо, и в нём маленькие жаворонки переночевали на полу в коридоре.

А на следующий день тучи развеялись, и снова установилось ясное небо. Вадим решил расположить птенцов на свежем воздухе. Оставлять гнездо на земле он не хотел: вдруг птенцы выпрыгнут, убегут да заблудятся. Где их тогда искать? Решил, что самое удобное и надёжное место – поместить гнездо в ведро и подвесить его к ветке старой яблони во дворе. Из него птичьи малыши не выпадут и не разобьются.

Каждый день мальчик залезал на дерево, снимал ведро, кормил и поил птенцов. Сначала они неумело тыкали клювиками в желток, просо и размоченный в молоке белый хлеб. Но вскоре открыли глаза и бодро клевали овсянку, творог и мясной фарш. Вадиму казалось, что они узнают и ждут его и уже привыкли к его рукам так, что не захотят с ним расставаться.

– Мама, а когда чубастики подрастут, они улетят от нас?

– Недели через две они станут на крыло, и тогда…

– А мне так хочется, чтобы они не улетели! Чтобы остались у нас жить…

– Вижу, что ты сроднился с ними. Но не держать же в клетке птичек, любящих простор!

Однажды к Вадиму наведался Гоша и застал его за кормлением:

– Ты что делаешь? Мне говорил, а сам! Птенцов домой утащил!

– Я их спас, – гордо объяснил Вадим и рассказал, как они у него появились.

На другой день Гоша принёс ему небольшую плотно закрытую коробку:

– Держи. Это пернатым.

– А что здесь? – Вадим приподнял крышку. В коробке копошились маленькие гусеницы.

С тех пор Гоша ежедневно поставлял птенцам живую пищу. Аппетит у них был отличный, росли они так быстро, что скоро стали похожими на взрослых жаворонков: такие же пёстрые перья и чубы. Мальчики не могли нарадоваться.

Однажды утром Вадим вытащил из ведра птенцов, и – они неожиданно разбежались в разные стороны. Мальчик позвал их:

– Цып-цып, цир-лир-лю, чубастики.

Но они не смотрели в его сторону. Вадим забеспокоился, что не сможет их собрать. Но, немного погуляв, они вернулись к кормушке.

Время их прогулок с каждым днём увеличивалось.

Вечерело. Мама гремела вилками и тарелками. Пахло варёной гречкой и котлетами. Вадим и папа уже сидели за столом в ожидании ужина, как вдруг в дом постучала их соседка. С озабоченным видом она переступила порог:

– Вы нашего Барсика не видели?

– А кто это? – удивилась мама.

– Кот. Леопардовой окраски.

– У вас же не было кота.

– Мне дети привезли его на пару недель, а сами в отпуск уехали… Не знаю, где его теперь искать. Он куда угодно может убежать! Прыгает в длину метра на два, а по деревьям – как белка, с ветки на ветку! Как прыгнет – добыча его! Настоящий хищник! Такими должны быть все коты! Ест всё подряд: мышей, крыс, жаб! А недавно на голубя прыгнул. Не съел, но погрыз. Жалко птицу…

Вадим дальше не слушал. Выскочил из-за стола, и – на улицу скорей, к яблоне! Ведро качалось. А на толстой ветке, заглядывая в него, лежал рыже-пятнистый кот. Тревога охватила мальчика. Он крикнул на кота во всё горло:

– Брысь! А ну пошёл отсюда!

Кот тут же спрыгнул с высоты на землю и метровыми прыжками пересёк двор. Вадим быстро вскарабкался на дерево, схватил ведро: птиц не было.

– У… У… – застонал он, будто кот погрыз его до костей. Слез с дерева, схватил палку и кинулся в ту строну, куда побежал кот. Кричал в ярости:

– Паршивец! Что ты наделал!

Но, вспомнив слова отца, что не надо мстить, вернулся и стал стучать палкой об угол дома. Во двор выскочили мама, папа и соседка. Они успокаивали Вадима и ругали кота. Папа выхватил у сына палку и крепко обнял его:

– Да, жалко питомцев. И мы к ним прикипели. Но пойми, кот – животное. Он не мыслит, как человек. Он не со зла это сделал. Для него что мышка, что птичка – еда…

Мальчик безутешно рыдал. Он не шёл ужинать. И долго не мог уснуть.

Утром по привычке Вадим направился под навес, где обычно кормил птиц. Не доходя, остановился. Он не верил своим глазам: четыре жаворонка, поглядывая по сторонам, бежали к месту кормления.

– Чубастики, чубастики! Живы! Вы сумели выпорхнуть! Вы уже повзрослели! – от радости мальчик хотел кричать эти слова на весь двор, но, чтобы не испугать птиц, произнёс тихо: – Я сейчас!

Вскоре он вернулся и насыпал жаворонкам зёрен. С умилением наблюдал, как быстро приподнимались и опускались птичьи хохолки.

Это был последний раз, когда он видел своих питомцев. Прощальный. Но Вадим был спокоен и уверен, что они не пропадут: у них теперь другая, самостоятельная взрослая жизнь.

…А как только появились первые проталины, он ожидал прилёта птиц. Смотрел в небо, и ему слышались песни четырёх жаворонков.

Сэр Джик

Истоки

– Что скрыто в глубине твоей?

– Единое начало.

– Ты – сила, ты – тот свет, что греет и во тьме?

– И Свет, и Тьму проявит эта Сила.

– Проявит кто? А может, это блеф.

– Проявит Дух Святой.

– Но как?

– В потоке явлений.

– Всем?

– Кто ищет свой исток.

– А если весь поток твой – только мифы? Что в мифах нам проявится?

– Исток.

(Из диалогов автора)

Калитку малыш знал до дыр. Стянутая по диагоналям крест-накрест рама, обшитая с улицы узкой доской, была для него досадной преградой. В просветах калитки проглядывал чудный мир, но мальчуган уже испытал прочность рамы и знал: не пустит она его со двора.

В тот день калитка открывалась чаще обычного, и каждый раз малыш успевал разглядеть улицу. Извилистый ряд домов тянулся куда-то вдаль, но как ни старался он высмотреть всю эту даль до самого до её горизонта, калитку обычно всегда успевали захлопнуть. В тот день захлопнуть её не успели.

Странные люди входили во двор и выходили потом со двора, не обращая на карапуза внимания. Мальчуган уже знал: люди бывают и строгими, и сердитыми, и добрыми, и приветливыми. В тот день они были странными. Они молча сновали мимо, сея тревогу всем своим видом. Они его не замечали?! Даже сосулька не вызвала их обычной реакции. Малыш знал: нельзя брать сосульку, её всегда у него отнимали; но в тот день как будто бы всё стало можно: никто не отнял у него жгучую твёрдую воду, никто не остановил малыша, когда тот ушёл со двора и побрёл заворожённо вдоль по улице, за околицу, за горизонт.

За горизонт сорванца не пустила река. Его внимание теперь было сосредоточено не на горизонте, оно уходило вглубь, под ледяную прозрачность реки. Окончательно преградила путь ему прорубь. Малыш застыл на границе льда и воды. Вода обожгла ему пальчик, но он продолжал разгребать бездну проруби ото льда, орудуя как лопаткой своею сосулькой. Его манила раскрытая бездна и заманила бы – заморозила б наверняка.

Баба Нюра жила на отшибе, у самой реки; жила без радио, без газет, узнавая последней все новости дня, когда она выходила в деревню. Зимой она далеко не ходила. На прорубь да в магазин, в магазин да на прорубь – вот и весь её повседневный маршрут. В магазин – за хлебом, за сахаром, за консервой, на прорубь ходила она за водой для бани и стирки. В колодце-то вода – жё-ёсткая соль, на реке – чистая щёлочь!

– Ба-атюшки-свет! – заголосила баба Нюра, оттаскивая карапуза от проруби. – Чей же ты будешь, сынок? – пытала она мальчугана, подслеповато разглядывая его пристальным взором. – Навроде бы Калистратовны сын, агрономши, – наконец догадалась она, успев уже подхватить его за руку и силком уволакивая от реки.

– Эвон куды-как забрался?! – сердито ворчала баба Нюра, пытаясь отнять у малого сосульку. Но сосульку малыш не отдавал. – Что ты с ней хошь делать? Лизнуть хошь да горло сгубить? Брось, тебе говорю, гадость эта сосулька, понял ты али нет?

– Не-е, бабуля, не-е, – заговорил вдруг малыш, – я не лижу сосульку, я воду лью с неё на ладошку, потом… а потом… и потом – не лижу!

– Откуда-какой Водолей объявился, наут-поди, тебя мать потеряла, вот ужо зада-аст она тебе трёпку!

Долго ещё причитала старушка, заводя карапуза в дом, усаживая на лавку в горнице и отпаивая горячим молоком. Мальчуган пил, и сознание крепло в нём с каждым глотком. Допивал молоко не малыш и не карапуз, это я его допивал, зачарованно глядя на бабу Нюру, невесть как вдруг ставшую мне родною бабулей, с лёгких уст которой запало в мою душу это странное прозвище мне – Водолей. Баба Нюра сидела под образами и шептала молитву.

Потом мы собрались, и баба Нюра повела меня к матери и отцу, продолжая и по дороге пришёптывать и причитать.

– Баба Нюра, – не выдержал я, – с кем ты так разговариваешь?

– Энто, сынок, я молюсь за тебя, чтобы лихо тебя миновало, да чтобы мать бы твоя не заволновалась бы до смерти.

Жаль, до смерти жаль: не замолила меня от греха баба Нюра. Лиха испил я до дна, сам же молиться я не умел. Родители у меня были партийные люди, в бога они не верили.

Когда баба Нюра привела меня в дом, там было нечто вроде партийной сходки. Там было много людей, взволнованных до смерти, но не моё появление-исчезновение волновало их всех. Никто и не знал о моих приключениях, все про меня забыли в тот день. Такой уж был этот день, новостью которого была смерть Сталина.

Узнав Новость, едва захлопнув за мною калитку, забыла про меня и баба Нюра.

– Горе-то како-о, Калистра-атовна-а… – причитала она вместе со всеми. А моё забытое всеми существо делало гигантский скачок через пропасть собственного «эго».

Вслед за другими я вдруг и сам забыл про себя, впервые осознав себя только частью массы людей, связанных друг с другом кровным родством и общей бедой.

Спустя много лет, перед смертью своей, рассказала баба Нюра маме про моё приключение. Маму и спустя много лет бил озноб, она виновато оправдывалась: «Забыла я тогда про него, баба Нюра, горе-то какое было у всех, прости ты меня, баба Нюра…»

– Бог тебя простит, милая, – отвечала бабуля.

Вряд ли баба Нюра помнила, как она меня назвала Водолеем в тот день. Мне этого не забыть никогда, как не забыть мне и ту калитку. Эта особенность моей памяти долгое время казалась мне странной, но наступил день, и я осознал: на своих узелках память особо хранит только лишь самое важное.

Елена Торсукова

Маленькие хитрости

– Мамочки, завтра группа в полном составе идёт к стоматологу! – стоя в дверях раздевалки, сообщила воспитательница Эмилия Алексеевна. Мы, помогая одеваться нашим чадам, согласно кивали головами. Марины, Серёжки, Наташи дурачились друг с другом – кто-то прыгал на одной ножке, кто-то пыхтел, пытаясь надеть носок, кто-то капризничал, пока взрослые застёгивали кнопочки и замочки на детской одежде.

Антошка сразу услышал слова воспитателя, в отличие от других ребят, не обративших на это никакого внимания. Домой шёл притихший и задумчивый. Конечно же, я поняла причину задумчивости. Он очень боялся зубных врачей! А жужжание бормашинки действовало так, что боль в зубах – по его словам – сразу и появлялась!

Наступило «завтра». Ребёнок бежал в детсад! Я успокоилась – не переживает. Значит, помогли наши с папой беседы – справился с страхами!

К вечеру, сгорая от любопытства и нетерпения, я торопилась в садик.

Ребята сидели за столиками и ковырялись ложками в тарелках с манной кашей.

– Эмилия Алексеевна! – окликнула я воспитательницу.

– Добрый вечер, Злена Юрьевна! – почему-то исковеркав моё имя и загадочно улыбнувшись, ответила она, доставая из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок в косую линеечку. – Читайте!..

«Миля Алексеевна Антон болеет ему нельзя к зубному Злена Юрьевна».

Что это?!.. Неужели… Я вспомнила! Вчера перед сном Антошка долго рисовал и писал, сидя за своим игрушечным столиком. А надо пояснить, что наши пяти-шестилетние малявки занимались в экспериментальной группе по программе первого класса, и мой сын вполне сносно выводил корявые прописные буквы! Всё стало ясно: додумался написать от моего имени! Только вот незадача – перепутал, хитрец, в какую сторону смотрит буква «Е»!

Уточняю, глядя смущённо: «Значит, так и не был у стоматолога?!..»

«Как не был – ещё как был!.. – глаза добрейшей Эмилии Алексеевны лучились всё той же загадочной улыбкой. – Я спросила его: а что ж это мама неграмотно пишет?! Признался в своем авторстве!..»

Она рассказала, как развивались события.

В детской стоматологии притихшие малыши сидели на диванчиках у кабинета врача.

Яркие изображения зверюшек на стенах отвлекали от мыслей о предстоящих страхах. Когда врач выглянул из кабинета и ласково пригласил первого пациента, то вызвался идти… Антошка! Сам! Все смотрели на него, как на героя. И, как герой, он ничего не боялся! (Я-то знаю, что он не мог не бояться, но и не мог остаться вторым или десятым: натура у него такая – лидерская! Да и врач успокаивал, показывая на щипчики для удаления зубов: «Клювики!..»)

В общем, смотрит Эмилия Алексеевна: вызывают следующих ребят, лишь Антон из кабинета не выходит. Эх, думает, лечат мальчишку серьёзно!

Заглянула в кабинет, надеясь увидеть, как над несчастным ребёнком колдует врач с бормашиной. А там… Антоша сидит на стульчике, ожидая, пока лечат других!

(Выходит – в последний момент всё-таки испугался… Вот если бы ребята ещё и в зубном кабинете на него смотрели: на миру и смерть красна!) Таким уж он был в свои пять лет…

Папа тогда ему крепко попенял – и не столько за записку обманную, сколько за то, что вызвавшись быть первым – не сдюжил («Взялся за гуж – не говори, что не дюж!»).

Записку с перевёрнутой буквой «Е» мы бережно храним. Храним и другие письма Антона, адресованные первой в его жизни Музе (из телесериала!), поразившей воображение семилетнего мальчика. Но это уже следующая история…

Любви все возрасты покорны, или Привет из детства

Наша семья переезжает. Дело хлопотное. Находятся потерянные и забытые давным-давно вещи. Некоторым находкам радуемся, как дети! Приехал повзрослевший сын: бородка, рост – под два метра, серьёзный и солидный. Прежнего озорного Антошку выдают лишь непослушные вихры на макушке да живой взгляд тёмных глаз.

Антон перебирает самые недоступные углы и полки на уровне его роста.

– Мам! Смотри… Что это? Значит, ты не отправляла?!.. – сын крутит в руках тоненькие запечатанные конверты и вслух читает, кому адресовано: – Гресия Кольменарес…

Находка! А ведь мы совсем забыли об этих письмах, забыли об этой истории… «Любви все возрасты покорны…» – прав, прав классик!

Антоше было семь лет, когда ему на глаза попался тот самый сериал. У телевизора, конечно, сидеть было некогда. Если перечислить, куда мы отправляли ребёнка, – пальцев не хватит: от занятий бальными танцами, языками, гимнастикой – до… кружка юных натуралистов!

Однако один фильм увлёк всех: интриги, страсти и прочие трагедии. Выкраивали время для просмотра. Героиня сериала – юная блондинка с длинными пышными волосами – целиком и полностью завладела в ту пору горячим сердечком подрастающего сына! Её бесконечные киношные страдания и огромные – в пол-экрана – глаза, наполненные слезами, настолько сильно пронзили трепетное сердце мальчишки, что он стал писать ей письма!

Антон стеснялся нахлынувших симпатий. Стыдился один ходить на почту для того, чтобы отправлять свои письма. Когда мы с ним приближались к синенькому почтовому ящику, то Антошка, отчаянно краснея, резко поворачивал назад и убегал, предполагая, что я опущу в ящик конверт. Каюсь – злоупотребляла доверием! Письма опускала в свой карман, дабы они не потерялись (неопределённый адрес и бог знает какое содержание!)

И вот сейчас, через двадцать с лишним лет, мы с умилением глядим на «привет» из детства! Сын осторожно достаёт из конвертов и разворачивает ученические листы в косую линейку.

С его разрешения, сохраняя стилистику семилетнего ребёнка, привожу содержание писем (добавлю: строчки пестрели орфографическими ошибками, но самым поразительным нам показалось то, что имя актрисы – Гресия Кольменарес – выведено безошибочно!)

«Здравствуйте, дорогая Гресия Кольменарес!

Меня зовут Антон. Мне семь лет. Правильно писать я ещё не умею. Мне нравится ваш фильм, и поэтому я приглашаю вас в наш город ко мне домой. Ждите моих писем» (почтовый адрес с указанием номера подъезда и этажа!).

«Здравствуйте, Исабель (героиня, которую играла эта самая актриса, Кольменарес). Пишет вам Антон. Мы все ждём, когда вы приедете в наш город. Знаете, вы мне всё сильней и сильней нравитесь, и ваш фильм, а по ночам вы всё время мне снитесь. Я вас жду, приезжайте, пожалуйста, прямо сегодня, или сейчас! Ждите моих писем!»

«Здравствуйте, Исабель, пишет вам Антон. Я каждый день смотрю в почтовый ящик, или когда звонят в дверь – кажется, что это вы пришли. Приезжайте! Только одевайтесь потеплее, а на ноги надевайте резиновые сапоги! Мне очень не хватает вас, Исабель, а когда идёт фильм, то я чуть не плачу от досады, потому что, может быть, и откажете в моём предложении стать моей сестрой – вы для меня всё равно будете сестрой! Но я не теряю надежды, я не плачу, потому что я – мужчина, а ещё – мне помогает зарядка! Ждите моих писем».

«Здравствуйте, Исабель! Я долго не писал, но я буду опять писать. Я вас по-прежнему жду и буду ждать всегда. Вы мне по-прежнему нравитесь! В нашем городе сейчас праздник – Пасха. Это тогда, когда красят яйца. Я вас поздравляю с этим праздником и желаю здоровья и счастья! В это время нельзя работать. Исабель, когда я сижу на уроках, то думаю только о вас. Хочу рассказать вам сон: я встретил вас, а потом наклонился к вам, и вы меня обняли. А потом я вас нигде не видел! Я стал звонить в аэропорты и куда попало, но вас не было. А потом я пошёл домой, и мне говорят: кто-то приехал из Италии на букву «И». Потом раскрывается дверь, и я вижу вас! Я говорю: это вы, Исабель?! Вы говорите: да! И я падаю в обморок. Ждите моих писем».

«Здравствуйте, Исабель! Я очень устал вас ждать, ходить, как заяц. Понимаете, когда я ложусь спать, то никак эти мысли не могут покинуть… У меня бывают даже срывы на сердце! Приезжайте, вы мне нравитесь очень! Ждите моих писем».

«Здравствуйте, дорогая Гресия Кольменарес! Помните меня? Я – Антон. Я вас очень прошу: приезжайте к нам! Я расскажу вам анекдот. Однажды Петросян пришёл в магазин, а ему говорят: возьмите перец, – он отвечает: у меня дома перчить нечего, а ему: от моли помогает! Петросян отвечает: у меня от этой моли дома есть нечего! (Сумбурные полуголодные 90-е: ребёнок рассказывает монолог из Петросяна – тогда это казалось смешным!) Приезжайте к нам прямо сейчас! Ждите моих писем».

И последние строчки, как завершение безответного «почтового романа» (оставлю напоследок ошибки!):

«Я люблю Исабель. Меня превлекает ее чесность ее красата. Я кленусь что буду любить ее во веки векоф. Исабель живет в Италии. Она моя сестра а когда мне будет 18 лет будет моей жиной!»

Антон аккуратно сложил исписанные листочки обратно в конверты, задумался:

– Знаешь, мама, у меня столько ярких детских воспоминаний… Это как вспышки праздничных фейерверков! А сейчас так светло и легко в душе, будто полетал на воздушных шариках из давнего детского сна!..

Сын положил мне голову на колени – совсем как тогда, в умчавшемся от него без оглядки милом и озорном детстве. А я – совсем как тогда – стала гладить его жёсткие упрямые вихры… И мы говорили, говорили, говорили…

У Бегемота нету талии

Антошка пел с двух лет. Выскочит на балкон – и давай горланить – звонко-звонко: «Эх, яблочко, да на тарелочке…» Взрослым – потеха! Смеются, хлопают, а сын и рад стараться: топает ножками в такт частушке и затягивает новые песенки: «Ты – морячка, я – моряк…», «…пиф-паф, ой-ё-ёй, убегает зайка мой!» Поёт до тех пор, пока весь репертуар свой не выдаст!

Жила с нами по соседству замечательная «тётя Галя» – выдумщица и хохотушка лет пятидесяти. Своих детей у тёти Гали не было, и к малышне она относилась с большой нежностью. Придумывала разные смешные штуки, например, маску-пугалку! Вырежет, помню, из очищенной картофелины вставную челюсть с недостающими зубами (вроде той, что делают стоматологи из гипса!) и заправит в рот. На лицо наденет прозрачный чулок, на голову – широкополую шляпу. Чудище – не передать словами! Ребятня визжит, а она раскинет руки в стороны и – за ними!

Научила тётя Галя нашего Антона, которому исполнилось на тот момент четыре года, весёлой песенке. Прочно вошла тогда в нашу жизнь эта незатейливая песня! Она звучала дома и во дворе. Она звучала с утра и до позднего вечера. Она звучала ночью – ужасом в снах!

Антошка надумал провести презентацию песенки в своей детсадовской группе. Готовиться стал с вечера. Долго выбирал подходящие к случаю шортики. Отложил любимую рубашку с множеством кармашков на кнопочках. Потом, невзирая на мои протесты, притащил огромный галстук из дедушкиной коллекции галстуков, кишащей пёстрым разнообразием (на все случаи жизни!). Утром он непривычно быстро собрался в детский сад. Мы с мужем прыснули со смеху, когда ребёнок предстал перед нами: вихры на макушке ровно приглажены (смочил обильно водой), шортики надеты задом наперёд, рубашка застёгнута так, что один конец был ниже другого, тоненькую шейку обхватывал дедушкин галстук, игравший всеми красками радуги. Галстук по-хозяйски раскинулся на груди нашего цыплёночка и произвольно свисал ниже худеньких, в ссадинах, коленок.

В воспитании мы придерживались принципа: отсутствие запретов. Поэтому, пороптав и посмеявшись, застегнув правильно все кнопки на рубашке ребёнка, я оставила чудовищный галстук на прежнем месте. У детсадовских ворот попрощалась с сыном до вечера. На работу шла, мысленно хохоча и предвкушая то впечатление, которое произведёт Антошка своим эксцентричным внешним видом и не менее эксцентричной песней!

Вечером направилась за ребёнком. Навстречу шли мамы и папы с детками, которые напевали… нашу песенку! В песочнице карапузы посыпали друг друга песком, декламируя знакомые слова!

Подойдя к увитой виноградными плетями веранде, где группа всегда собиралась к вечеру, я замедлила шаг. Малыши смирно сидели на лавочке, болтали ногами и пели! Мой сын, стоя ко мне спиной, размахивал перед ними руками, как дирижёр. Внезапно Антошка оглянулся. Какой он был счастливый! Пунцовые щёки расплылись в широкой улыбке, вихры на макушке торчали во все стороны, тёмные глаза радостно искрились, и в них отражалось многоцветье дедовского галстука! Мне ничего не оставалось, как присоединиться к ребятишкам и подпевать этому импровизированному хору под управлением моего сына:

У Бегемота нету талии (3 раза),

Он не умеет танцевать!

Припев:

А мы его – по морде чайником, велосипедом и паяльником, велосипедом и паяльником – и научили танцевать!

А у Жирафа шея длинная (3 раза) —

Он не умеет песни петь!

Припев:

А мы его… и научили песни петь!

У Крокодила морда плоская (3 раза) —

Он не умеет целовать!

Припев:

А мы его… и научили целовать!

Странная песенка… Чем она привлекала малышню?! Думаю – возможностью подразнить взрослых!

Однажды она оказала Антошке медвежью услугу: Тогда же мы надумали показать ребёнка педагогу в музыкальной школе. Для этого занимались, разучивая детские песни. Особенно трогательно звучала песня кота Леопольда, которую и приготовили к исполнению:

Дождик босиком по земле прошёл,

Клёны по плечам хлопал,

Если добрый ты – это хорошо,

А когда наоборот – плохо…

Надо сказать, что при всей своей жизнерадостности, сын иногда терялся в обществе малознакомых людей. Поэтому, когда он увидел строгую даму в больших роговых очках за роялем – я заметила – ребёнок сник.

– Ну, мальчик, что ты будешь петь? – серьёзно, без сюсюканья и заигрываний, спросила басом строгая дама, нажав случайно клавишу. Клавиша басовито поддержала: «Пе-е-еть…»

Мальчик стоял, опустив голову, и рассматривал облупившуюся краску на деревянном полу. Казалось, что даже упрямые вихры поникли, желая спрятаться.

– Антош, дождик босиком!.. – подсказывала я, пытаясь помочь.

Сын взглянул на меня, и крошечные слезинки блеснули в уголках глаз.

– Мальчик! Пой!.. – дама легонько стукнула по крышке рояля, и чёрный, сияющий лаком красавец гулко отозвался: «По-о-ой…»

И Антон запел. Сначала тихо, потом голосок набрал силу, и, наконец, во всю мощь, звонко и заливисто:

У Бегемота нету талии…

Я стояла красная, как рак, и боялась взглянуть на даму.

Антошка закончил петь и победно, с радостным ожиданием, уставился на педагога. Она молча, в замешательстве, протирала очки. Потом обратилась ко мне:

– Вот что, мамочка… Пусть ваш сын подрастёт. А когда придёте в следующий раз, будьте добры, подберите для ребёнка репертуар – есть очень много хороших детских песен!

Как-то незаметно песенка про Бегемота и его талию, пережив пик популярности в малышовой среде, стала забываться. Она звучала всё реже. Ей на смену пришли новые песни и новые увлечения.

Только я, тоскуя по вихрастому, с озорными чертенятами в глубине лукавых глаз, Антошкиному детству, иногда вполголоса напеваю:

Дождик босиком по земле прошёл,

Клёны по плечам хлопал,

Если добрый ты – это хорошо,

А когда наоборот – плохо…

Валентина Фисай

В горах

(Только не бойся…)

– Давай спи, – строго говорит мне бабушка, плотно задёргивая цветастые выцветшие занавески, – завтра вставать рано – чуть свет, дед ждать не будет!

Я быстро зажмуриваю глаза и отворачиваюсь к стенке. Но заснуть сразу не удаётся. На улице ещё шумят, играя, соседские ребятишки. Во дворах нетерпеливо повизгивают привязанные псы, неистово крутясь на своих цепях. Слышен каждый звук – вот зазвенело перевёрнутое козлёнком цинковое ведро, и бабушкино приглушённо-досадливое: «Вот бисова нывира!»

Это у неё такое ругательство. В казачьих семьях не приняты плохие слова – грех! Но бабушка иногда ругается так, когда думает, что её никто не слышит. У нас в семье всегда были строгие правила: детей далеко от дома не пускали. Для них всегда находились работы по дому, двору, огороду. У всех станичников небольшие хозяйства: козы, куры, утки, поросята. За всем нужен пригляд и уход. Дети работают наравне со взрослыми, и стыдно прослыть лентяем и бездельником. Но вечером, после всех забот, можно погулять возле двора, где собираются и соседские дети. Играм нет конца! Но строгое вечернее: «Домой!» – беспрекословно.

И, вот уже призывные «Домой!» слышны с разных концов улицы, и дети нехотя разбредаются по дворам. Темнеет. В открытое окно вползает мягкая вечерняя прохлада и тишина, нарушаемая приятным звоном цикад. Скорей бы завтра!

Завтра мне предстоит ехать с дедушкой в горы. Наш дедушка Петро, бывший казак, работает на ферме скотником. С весны подросших телят угоняют на всё лето в горы. Там, на зелёных буйных пастбищах, меньше выгорает трава, и животные на воле быстро набирают вес.

Это лето выдалось урожайным на фрукты, особенно уродили сливы, терновки, алыча. Ветки деревьев буквально ложатся на землю под тяжестью плодов. В станице открылись приёмные пункты, куда местные жители могут сдавать фрукты со своих участков. Деньги небольшие, но нужные в каждом доме, где после войны растут оравы ребятни. В нашем подворье фруктовых деревьев мало, а садик, который был когда-то в конце огорода, вырубили, когда обрезали участки бывшим казакам.

И вот дедушка согласился взять меня с собой в горы. Оказывается, они с напарником пасут своё стадо вблизи разорённых в войну немцами горных хуторов. Домишки там все сгорели и развалились, а сады хоть и одичали, но остались.

Бабушка разбудила меня ровно в ту минуту, когда я наконец провалилась в глубокий захватывающий сон. Наш козлёнок Стёпка пытался прыгнуть с края обрыва прямо мне на голову. Сон слетел мгновенно, не оставив и следа.

Мы погрузили на бричку, запряжённую колхозной кобылкой, корзины для слив. Бабушка принесла мне старый трикотажный костюм брата – ночи в горах холодные, да и клещей опасаться приходилось. Взяли еды на три дня и поехали.

И вот, мне 13 лет, я впервые отправляюсь в странствие. Колёса тарахтят по тихим улицам, телега подбрасывает на рытвинах и ухабах, а я представляю себя путешественницей в дальнюю неведомую страну…

Всё вокруг интересно и ново! Незнакомые улицы с чужими курами и любопытными собаками скоро остались позади, и мы выехали на лесную дорогу, ведущую в горы.

Деревья обступали колею с обеих сторон, соединяясь вверху ветвями и образуя зелёный туннель. Иногда дорога выбегала на поляну, сплошь усеянную крупными ромашками, или на выцветший лужок с одинокими кустами бузины или чертополоха. И снова ныряла в лесную тишь, наполненную птичьими голосами. Устроившись поудобней, я начала дремать.

Приехали после полудня. Там нас ждал Павел, мужик лет сорока, дедушкин напарник. Он привёз своего сына – подростка, для подмоги – за лошадьми присматривать. А мне предстояло собирать сливы и алычу в заброшенных садах.

Первый вечер помню плохо, утомила дорога. Пока устроились, пригнали и пересчитали скот, закрыли в загон. Поужинали и без сил – спать. Мы с дедушкой расположились в палатке. Напарник с сыном Виктором соорудили себе шалаш, накрыли его брезентом от дождя.

Солнце ещё не встало, а мужчины уже на ногах. Проснулись, замычали телята, просясь на травку и к водопою. Мужики погнали стадо на пастбище. В палатке я осталась одна. Потихоньку выползла наружу. Утро было ошеломляющим! Воздух – чистый и прохладный, как вода из родника. Вокруг висели кисейные облака, держась за верхушки самых высоких деревьев. Лёгкая дымка тумана застилала речку в глубине ущелья. Зелёная изумрудная трава серебрилась в каплях росы. Вниз, к реке, простирался пологий зелёный склон. Солнце только-только осветило дальнюю, поросшую лесом гору, и его лучи пронизывали острыми своими стрелами верхние деревья и веером рассыпались по голубоватой зелени леса. Перехватило дыхание от восторга и необъяснимого счастья! Я кубарем слетела вниз по крутому склону к реке. Идти было невозможно, только бежать, широко раскинув руки, как крылья, и почти не касаясь прохладной мокрой травы. Я проскочила туман и оказалась на берегу речки Абинки. Свои чистые холодные струи она катила с гор, перебирая и шурша мелкими гладкими камешками. Спуск чистый, у самой воды огромный плоский валун, с которого удобно зачерпнуть воду.

Помочила в ледяной воде ладошки, плеснула в лицо, умылась. Вскоре появился Виктор, сын Павла. Скотники погнали стадо на дальнее пастбище, а он вернулся ко мне. Виктор подъехал на коне, другую лошадь вёл в поводу. Ловко, немного рисуясь, спрыгнул с коня, отвёл лошадей к воде, затем на лужайку под деревья. Принёс с родника котелок с чистой водой. Я стала собирать сухие сучья для костерка. Очень скоро, почти не разговаривая, мы напились чаю, заваренного душицей, поели сала с яйцами. Солнце уже поднималось над лесом. Виктор должен был показать мне дорогу в заброшенные сады. Это оказалось рядом. Мы вместе оттащили туда корзины, сложили в холодке. Виктор смело полез в заросли лопухов и нарвал целый букет крупных, похожих на тазы листьев. Это чтобы потом укрывать корзины со сливами от солнца. Мой первый рабочий день начался. Настроение было всё таким же радостным. Я легко, как кошка, лазала по деревьям, сгребая с веток сливы и терновки в сшитую бабушкой матерчатую торбу, наброшенную на шею. Вскоре уже 5–6 корзин были наполнены с верхом. Руки и плечи устали.

Тут снова появился Витька и позвал отдохнуть. Сам он всё это время занимался лошадьми. Витька был старше на год-два, но вёл он себя как взрослый, стараясь подчеркнуть своё превосходство во всём. Я не очень-то реагировала. Спустившись к реке, с удовольствием сполоснула в ледяной воде руки и плечи, стряхнула с головы и одежды прилипший древесный мусор. Виктор разъезжал по довольно крутому склону на своём коне без седла, держась за гриву, явно рисуясь передо мной своим казачьим умением держаться на лошади. Кони были ездовые, и Виктору не разрешали кататься верхом. Седло было, но Витьке его не давали. Мы уселись на самом верху склона, у палатки, перекусить, и Виктор всё ещё продолжал хвастаться своими умениями и мастерством наездника.

Меня подзадорить легко, во мне всегда была эта пацанская жилка соперничества. И когда он предложил мне прокатиться самой, я, чуть посомневавшись, согласилась. Он подсадил меня на кобылу, без конца уверяя, что она очень спокойная, не то что его конь. Дал ухватиться за гриву – я вцепилась. Кобыла удивлённо косилась на меня и стояла на месте. Виктор быстро запрыгнул на своего коня и потихоньку стал спускаться по склону вниз, оглядываясь и подбадривая мою лошадь. Сидеть на голом хребте было ужасно неудобно. Острые позвонки больно впивались в ягодицы. Наконец моя лошадка тоже начала двигаться вниз, при этом позвонки тоже задвигались. Сначала она ступала осторожно, но так как Витькин конь был уже далеко внизу, она вдруг перешла на мелкую рысь. Для меня это оказалось полной неожиданностью. Лошадь стала подбрасывать меня, её грива выползала из моих рук, и с каждым её прыжком я всё ниже соскальзывала вокруг её движущегося тела, совсем упустив гриву и уцепившись руками и ногами за её хребет и живот. Ещё секунду – и я была бы на земле, а лошадь раздавила бы меня своими копытами. Но и она почувствовала этот миг и, резко затормозив и присев на задние ноги, остановилась как вкопанная. Я разжалась и плюхнулась на землю между её четырёх ног. И тут я увидела Витьку, он галопом скакал вверх по склону к нам. Я видела только его бледное лицо и испуганные глаза. Когда он соскочил и убедился, что я цела, то начал нервно хихикать своим белым, с невесть откуда взявшимися веснушками, лицом, без конца повторяя: «Я же говорил, что она умная и спокойная, я же говорил…»

Лошадь возмущённо хрипела, а я благодарно гладила её умную шелковистую голову. Пальцы рук у меня затекли, а под ногтями было полно лошадиных волос.

На следующее утро дедушка проснулся ещё раньше, когда в палатке было совсем темно. Я проснулась тоже, но лежала тихо под своим тулупом. Дедушка одевался на ощупь, шаря вокруг себя и тихонько бурча себе под нос. Наконец, нащупав сапоги и носки, он подтянул их ближе. Надев носки, стал натягивать сапог, но это ему не удалось. Нога не шла. Заметив, что я не сплю, он решил, что это внучка подшутила над ним, и стал на меня ворчать. Но я его сапог не трогала.

– Да как же не трогала, – возмущался дед, – а кто же туда портянок натолкал?

Он приподнял сапог, и стало заметно, что сапог гораздо тяжелее, чем должен быть. Его рука потянулась к голенищу, но вдруг он замер. И затем, приподняв обувку, легонько тряхнул. Сердце у меня почему-то сжалось. И действительно: из сапога нехотя вывалился тяжёлый клубок, который стал медленно разворачиваться. Мы замерли. Тело крупной змеи, блеснув в темноте, скользнуло в светлую щель под палаткой. Но из сапога уже падал второй ком, поменьше, который порезвей развернулся и, шикнув, последовал за первым. Я лежала в своём углу – ни жива ни мертва. Дед же машинально повторял: «Не бойся, не бойся…»

Он обследовал другой сапог, палкой поворошил все остальные вещи в палатке, забрал и потряс на воздухе мой тулуп. Уже светало. Я всё ещё лежала, молча и не шевелясь. Дедушка обошёл со своей палкой вокруг палатки, потуже закрепил края, сел у входа и закурил свой самосад, пуская дым в палатку. «Они дыма не любят, не бойся, не придут больше. А если увидишь змею, не пугайся и не дёргайся, змея первая не нападёт, потому что сама боится, а бросается, когда видит себе угрозу – это её защитная реакция. И когда ходишь, смотри под ноги, чтоб нечаянно не наступить. А бояться не надо». Дедушка наш был всегда очень немногословен, особенно с детьми. Его длинная поучительная речь поразила меня. Постепенно все мурашки и иголочки внутри улеглись. Я успокоилась. Уже мычало и беспокоилось стадо. Мужчины, вместе с Витькой, погнали телят на пастбище.

Я на целый день осталась одна. В палатке уже не лежалось. Я разожгла приготовленный мне с вечера костерок, заварила в своей кружке чай. Потом, долив в котелок воды, набросала туда слив, алычи и немного сахара – пусть мужикам будет компот на вечер. Погуляла у воды, перебирая камешки и наблюдая стайки мелких рыбёшек, которые метались в прозрачной воде. Прекрасное утро вконец развеяло мои страхи, и я пошла обрывать алычу и терновку.

Уже всё было готово, когда вернулись Павел с Виктором. Их очередь была ехать домой. Перекусив и похвалив меня за компот, они погрузили на бричку корзины. В повозку запрягли мою лошадку. Своего коня Витька привязал и оставил, накормив его и напоив. Ящики и корзины с фруктами пообещали завезти к нам домой. Погрузились сами, и бричка, проскрипев сухими колёсами, скрылась между деревьев.

Вскоре дедушка пригнал стадо. Вечерело. Мы вдвоём запустили скотинок в загон и стали считать. Пересчитывали скот постоянно, боясь потерять отставшую или заблудившуюся тёлку. Одной головы мы не досчитались. Дедушка тут же оседлал Рыжика, так, оказывается, звали Витькиного «иноходца», и отправился на поиски пропавшей. Я осталась и снова принялась пересчитывать в надежде, что мы обсчитались. Но нет, одной головы не хватало. Постепенно темнело. Дедушка дважды возвращался, надеясь, что тёлка сама придёт, так бывало, но нет. И снова он отправлялся на поиски. В третий раз он приехал, когда почти совсем стемнело. Конь под ним хрипел, у него самого дрожали руки, когда он подхватил меня и посадил на коня перед собой. Тёлка нашлась, она упала в яму, густо заросшую бурьяном. Вероятно, это был окоп или воронка от бомбы.

Животное жалобно мычало. Мы вдвоём пытались помочь ему выбраться, но оказалось, что тёлка ранена, руки дедушки были все в крови. Бедное животное напоролось на острый сук, который глубоко пропорол живот. Вытащить её из ямы не было никакой возможности. Всё-таки удалось выдернуть сук из раны, но кровь хлестала, а животное начало хрипеть. Дедушка достал платок и бутылку с остатками самогона и, смочив тряпицу, попытался остановить кровь. Таким нервным я деда никогда не видела. Нужен был ветеринар. Если тёлка погибнет, дедушке придётся платить огромные для нашей семьи деньги. За падёж скота отвечали скотники.

Мы вернулись к палатке. Дедушка не мог оставить стадо. Подумав немного, он посадил меня на коня. Подтянул под меня сбрую и наказал, чтоб я не боялась, чтоб не дёргала поводья и лишь потихоньку пришпоривала коня, если замедлит шаг: «Не бойся ничего, Рыжик дорогу знает, он сам тебя привезёт в станицу на колхозный двор. Там скажешь, что срочно нужен ветеринар, что тёлка упала в яму и пропорола себе живот. Самое главное – не бойся и не засни сама по дороге. В лесу полно зверей, ты услышишь их звуки – вой или хрюканье, надейся на коня, он тебя в обиду не даст и довезёт до места». Рыжик внимательно слушал, а дедушка похлопывал его по холке. Потом несколько раз сказал:

– Рыжик, домой!

Конь нерешительно топтался на месте, затем, мотнув головой, сделал шаг к лесу. Я обернулась – дедушка поспешно опустил руку. Я поняла, что он перекрестил нас. Это очень удивило меня. В доме у нас были иконы, бережно хранимые бабушкой, но я никогда не видела, чтобы кто-то из старших молился или крестился. В школе за это могли исключить из пионеров, верить в Бога считалось позором.

Рыжик, сначала нехотя, затем быстрее выбежал на одному ему видимую тропу, а потом и на дорогу. Лес вокруг таил множество страхов. Непонятные звуки, треск сучьев, плачущие вопли, движущиеся тени обступали со всех сторон и не давали покоя. Мурашки страха не покидали мою спину и голову. Я всё думала о дедушке, он перекрестил нас, и я сама невольно стала повторять: «Господи, помоги нам, охрани нас!» И было стыдно и сладко от этих запретных, но обнадёживающих слов. От неудобства сиденья в седле ноги и бёдра занемели. Но после я привыкла и уже не обращала на это внимания. Рыжик бежал резво, но и ему было неуютно в ночном лесу. Когда было особенно страшно, я пригибалась к шее коня и шептала дедушкино: «Только не бойся…» Рыжик в ответ тихонько ржал. Мы оба устали, но мне не приходилось торопить коня, лишь иногда он замедлялся, чтоб успокоиться и передохнуть.

В станицу мы спустились под утро. И здесь, по улицам, выскочив из леса, как бы на волю, конь побежал быстрей и свободней. На колхозном дворе ворота нам открыл сторож, а заодно и конюх. Узнав, в чём дело, он тут же побежал в правление. Я отвела коня в конюшню. Посреди двора был колодец, и на срубе стояло ведро с водой. Я подошла и напилась прямо из ведра, а потом потащила ведро Рыжику, он тоже хотел пить.

Идти домой после долгого сиденья в седле было тяжко. Бабушка, увидев меня, напугалась, но узнав, в чём дело, отослала меня спать. Я с удовольствием растянулась на родной мягкой перине. Повернувшись, внимательно посмотрела в тёмный угол, где висела бабушкина икона. Заснула я мгновенно.

На другой день сообщили, что тёлку пришлось дорезать, она потеряла много крови, и спасти её не удалось. Но ветеринар успел вовремя, чтоб составить акт и зарегистрировать травму. Обвинений дедушке не предъявили.

Больше в горы меня не взяли, хотя я очень надеялась. Там, в садах, ещё оставались сливы и алыча.

Город Россошь

Р. S. После этих событий прошло более пятидесяти лет, сейчас мне 65, я прожила долгую жизнь, но нет дороже места на земле, чем наша кубанская казачья станица Абинская, где случилась эта история, которую я помню так ярко, как будто всё это было вчера.

Татьяна Черкашенко-Варлам

Хомячок Тишка

Новый гость

Когда я была маленькая, мама принесла с работы хомячка. Это было моё первое домашнее животное. Назвали его Тишка. Он был такой маленький, бежевого цвета, с чёрными блестящими глазками и коротеньким лысым хвостиком. У нас был старый манеж. Это я играла в нём, будучи младенцем. Мы поставили туда кормушку. Положили зерна, свежую морковь, семечки, капустные листы. Хомячок принялся за еду. Сел на задние лапки, а передними взял семечку. Маленькие пальчики с тонкими коготками вцепились в зерно. Раз, два, повернул, зубками прикусил, разлущил и съел. Остальную еду запихал за щёки и, как настоящий меховой колобок, покатился по полу. Интересно наблюдать за ним было. Бывало, так заиграешься с маленьким другом – и про уроки забудешь, и про друзей.

Побег

Манеж, конечно, дом ненадёжный для грызуна. Очень скоро сетка оказалась прогрызана в нескольких местах. Не прошло и дня, как Тиша совершил свой первый побег. Я плакала, искала его повсюду – но безуспешно. И вот спустя пару дней, ночью, из кладовки донёсся шорох. Открываю дверь, темно, страшно, шуршание, писк – не видать никого. Я испугалась, включила свет. Решила сию секунду начать поиски беглеца. Все проснулись. Но мама сказала: «Подожди до утра, теперь он от нас не уйдёт, мы знаем, где он спрятался». Ночь казалась бесконечной, одеяло мешалось, подушка словно окаменела, в голове бесконечные думки: а как же там Тишка, вдруг он голодный или замёрз. Возня, возня, мысли, мысли, куда-то лечу. В глаза бьёт яркий свет. Это утро уже наступило – так быстро и внезапно. Мне показалось, что я минуту назад закрыла глаза. Вспоминаю вчерашний день. Так, так. А, у меня ж теперь хомячок! Который, кстати, убежал – и, вероятно, очень ждёт, когда же его найдут. Обогреют, погладят и накормят. Резко скидываю одеяло, забыв про завтрак. Не умываюсь, бегом в кладовку. Открываю дверь. Тишина. И чего там только не было, в этой маленькой комнатушке. На полках стеклянные банки, старые кастрюли, сумки, чудо-печка, зонтики, чеснок в коробках, ящики для рассады, старые игрушки. На полу стояли большие полиэтиленовые мешки. Там хранились малые вещи младшего братика Андрюшки вперемешку с моими. Сбоку на стене висели мамины чулки, плотно набитые луком. Мы его так хранили всю зиму, чтобы не сгнил. На полу стоял потёртый магнитофон. Он был устаревший, но играл. Вместо кассет – вставляешь плёнки и слушаешь музыку. Ещё много всячины валялось вокруг. Пахло порошком, луком, пылью. От этого я всегда чихала. Когда делали уборку в квартире, всё, что ненужное и мешалось, – складывали в эту кладовку. Там убираться никто не хотел, потому что через некоторое время картина повторялась.

Так вот. Начинаю прислушиваться, ага, слышу, зашуршал мой любимчик. Копаю, копаю, рою, рою – бесполезно. Он перемещается в другое место, и всё тут. Пришлось постепенно всё вытаскивать. Долго возилась, устала копать и чихать. И хомячок тоже чихал. Ну вот, вроде всё вытащила в коридор. Остался один пакет с вещами. Оттуда слышался писк. Тишка зарылся в глубине тряпок. Я вытрясла всё на пол. Он как побежит, как запрыгает по углам. Прямо в пыльный клубок угодил. Стал весь грязный, серый и пах хозяйственным мылом. Я обняла своего любимца и посадила в большую трёхлитровую банку. Мама разрешила вылить оттуда малиновое варенье в кувшин. Я её помыла, положила вату и морковку. Это был новый временный домик для хомячка.

– Надо настоящую удобную клетку для него, – сказала мама. Будем искать.

Заодно она меня похвалила за то, что я убралась в кладовке.

Новый домик

Хомячку не нравилось в банке. Ему было тесно, воздуха не хватало. Он всё время норовил оттуда сбежать. Встанет на задние лапки и скользит по банке. И так весь день напролёт. Поест, поспит и опять за своё. Не унимался даже ночью. В один из дней прихожу из школы – мама встречает с улыбкой: «Иди, посмотри в своей комнате – там тебя ждёт сюрприз». Бегом, разуваюсь, захожу, смотрю на столе какая-то коробочка синяя. Поближе подхожу – а, поняла, клетка для Тишки. Деревянная, крепкая, покрашена в синий цвет. Спереди решётка, наверху крышка открывается, а в ней ещё отверстие, на крючочках. Внутри деревянный домик. В углу маленькая тарелочка. Хоромы, одним словом. Ну, думаю – как же хомячок обрадуется!

Тишка совсем ручной хомяк. Ни капли не кусался, даже если его разозлить – он всё равно не укусит никогда. Однажды пыталась это сделать – толкала его карандашом – он убегал, пищал, только и всего. Я так больше не делаю никогда – жалко его. Даже стыдно вспоминать – как я могла? Он такой маленький и беззащитный.

Беру его из банки, сажу в клеточку. Он осмотрелся. Нашёл корм. И быстренько начал набивать щёки крупой и семечками. Это его любимое лакомство. Зашёл в домик. Выходит – а щёки пустые. Все запасы туда перетаскал. Дала ему вату, он её тоже в норку перенёс. Там свил гнёздышко. Сделал его кружком и еду под ним спрятал. В одном углу у него туалет был, он строго туда ходил. А в другом углу – столовая, водичка и корм. Прижился Тишка. Видно, домик ему нравился. Но инстинкт брал своё. Он же грызун. Ему непременно нужно было что-то грызть. Когда мы ложились спать, Тишка устраивал представление. Встанет на лапки, ушки навострит, глазёнки выпучит, постоит, постоит и начинает клетку грызть. Кусает решётку железную – только зубы мелькают. Они острые, как иголки, и жёлтые, как у всех хомяков. Два сверху и два снизу. И как ему зубов не жалко было? Не пойму до сих пор. Такой шум от него – спать не давал. Я его в другую комнату на ночь уносила – там никто не спал.

Купание

Сдружились мы с хомячком. Я его целовала, всё время на руках носила. В рукав себе засуну его, тот под кофтой ползает, щекочет, я смеюсь. Из рукава в рукав перебегает. Много раз пушистик убегал из клетки, когда я забывала её закрыть на крючок. В основном прятался в своей любимой кладовке. Однажды залез за холодильник. Там тепло шло от мотора, так пришлось всё отодвигать, вытаскивать его. Потом в шкаф залез и погрыз мои колготки и носки. Мама ругалась. А ещё провода на швейной машинке повредил. Папа их изолентой перематывал. Мама заметила это, когда хотела мне юбку сшить. И опять меня заругала из-за Тишки. Потом залез в папины запчасти и стал весь чёрный в мазуте. Я решила его купать. Набрала ванну. Сначала налила немного воды, постепенно добавляла. Он барахтался, как беззащитный таракашка. И вот он уже не достаёт до дна. Ну, думаю, надо вытаскивать, того гляди утонет ещё… Пошла за полотенцем, захожу, а он плавает, как поплавок. Оказывается, щёки не только для еды нужны у хомяков. Он воздухом их наполнил и поплыл. Лапками перебирает, голову вытянул, молодец, находчивый. В следующий раз я решила с Тишкой купаться. Набрала полную ванну, села и его с собой взяла. С тех пор Тишка со мной плавает. Мы привыкли друг к другу. И стали лучшими друзьями.

Школа

Всё время хотелось проводить с хомячком. Школа нас разлучала. И я решила взять Тишку с собой. Тайком от мамы посадила его в портфель и пошла на учёбу. Прозвенел звонок, начался урок. Сначала Тишка сидел тихо, потом начал шебуршать. Девочка, которая со мной сидела, была моя лучшая подружка, её звали Оля. Она заметила, что мой портфель шевелится, испугалась. Пришлось ей рассказать про Тишку. Учительница сделала нам замечание, что мы шептались, но ничего подозрительного не заметила. Пока она писала на доске задание, я быстренько достала хомячка и посадила себе под кофту. Тут Татьяна Юрьевна, так звали мою первую учительницу, пригласила меня к доске. Что ж тут поделать, пришлось идти. Как назло, Тишка начал возиться и щекотать. Я стала смеяться и подпрыгивать. Ученики смотрели на меня, никто ничего не мог понять.

– Прекрати хихикать, Татьяна, решай пример, а то сейчас получишь двойку в дневник, – сказала строго учительница.

Мне стало ещё смешнее, тем более что хомяк полез на шею и уже по волосам взбирался на голову. Весь класс тоже засмеялся. Татьяна Юрьевна была в недоумении от моей наглости.

– Ну всё, Татьяна, двойка тебе, неси дневник!

И тут внезапно хомяк как выпрыгнет мне на голову! Бедная учительница побелела от страха.

– Караул! Мыши! Спасите, помогите!

Все дети тоже испугались – и как запищат и затопают… Такой шум поднялся в классе! Только одна я смеюсь, и Тишка спокойно сидит себе.

– Спокойствие, товарищи, это же мой хомячок, он добрый и совсем не кусается.

Ребята успокоились и подошли ко мне, начали разглядывать и гладить пушистого толстяка. Все просили подержать. Только Татьяна Юрьевна не осмеливалась подойти, видно, боялась грызунов. Стояла очень злая. Сказала, чтобы я немедленно покинула класс вместе со своим дружком. Конечно же, вечером она позвонила домой и всё рассказала моей маме. Меня опять наругали из-за Тишки. Ну, ничего страшного. Главное, что хомячок цел и невредим.

Прогулка в песочнице

Мой любимый хомячок не только посещал школу. Иногда я брала его гулять на улицу. Он был медлительный, поэтому я не боялась, что он убежит. Мы играли в песочнице. Я строила домики для него, рыла норки. Другие дети охотно подходили и просились играть с нами. Я им говорила – у нас команда называется дружные друзья.

Однажды мы пошли играть в другой двор со своей подружкой Олей, с той самой, из школы. Разместились на футбольной площадке. Там как раз привезли кучу песка, и было очень весело. К нам пристал какой-то незнакомый мальчик и начал нудить:

– Отдайте мне хомяка, это мой.

– Что ты врёшь, уходи отсюда, это мой Тишка! – разъярённо крикнула я ему в ответ.

Тогда он начал обзываться на нас дурочками. Подбежал, сломал наши песочные тортики, пироженки, домики и стал смеяться. Мы начали кидать в него песок. Пока я вытаскивала Тишку из домика, чтобы уйти в другое место, этот наглый мальчуган пнул меня в бок. Стало так больно, что я даже заплакала. Оля всё видела. Она как встанет, как побежит. Схватила этого пацана за руки и давай его крутить. Он, бедолага, аж в сторону улетел и коленки продрал. Поднялся кое-как и дал дёру. Так ему и надо. Подруга крикнула ему вслед:

– Не смей обижать мою Танюшу – только попробуй ещё раз её тронуть – ух и получишь у меня!

Я даже удивилась. Откуда у неё столько сил? Никогда бы не подумала, он был даже немного больше её ростом. И она ведь не побоялась. Мне вдруг стало так приятно на душе – за то, что у меня есть такая верная и смелая защитница. Мы взяли хомячка и пошли домой. А мальчика этого больше не видели никогда, хоть и играли в том дворе.

Тили-тили тесто

Подрос хомяк. Пора ему невесту искать. Подружка Оля сказала, что у её двоюродной сестры есть самка. Они готовы её отдать вместе с приданым. Я обрадовалась. Вот через пару дней одноклассница принесла ко мне домой клетку со зверьком. В уголке тихонько сидела рыженькая, с белыми полосками и такими же чёрными глазками, как у моего Тишки, зверюшка. Новоиспечённую невесту звали Лора. Её клетка мне показалась красивее Тишкиной. Из золотистого дерева, покрыта лаком, спереди мелкая сеточка, внутри уютный домик. А ещё у неё была поилка и лесенка.

Ну, думаю, сейчас Тишку к ней подсажу, они познакомятся и сразу подружатся. Не тут-то было. Будущая невеста напрочь отвергала все ухаживания жениха. Пищала, кусалась и кидалась на него в драку. Он же, напротив, вёл себя как настоящий джентльмен. Спокойно подходил к ней, обнюхивал, смотрел. Я решила рассадить эту сладкую парочку, но поставить их клетки поближе друг к другу. Теперь каждый день они выходили, становились на лапки и смотрели сквозь решётки глаза в глаза. Так потихоньку и привыкли, стали добрыми соседями. То он к ней в гости придёт, то она к нему. Вместе ели, вместе играли и стали спать в одном домике. Прошло немного времени, когда я заметила, что Лора поправилась. Стала такая кругленькая и смешная, как шарик. Живот рос на глазах. Мама сказала, что невеста беременная и нужно её отсадить от самца. Так и сделали. Хомячки разъехались по своим хаткам. Время шло.

Однажды подхожу утром к клетке, чтобы покормить своих питомцев – странно, Лора не выходит из домика. Зову её – выползает, вся взъерошенная и без живота. Ура!!! Дождались. На всю квартиру кричу – у нас пополнение! Лорочка стала мамой!

Два сыночка и четыре дочки

Теперь заботливая «мамашка» почти всё время находилась в домике. Наверное, она кормила малышей своим молоком. Правда, мы этого никогда не видели. Жуть как сильно хотелось посмотреть, что же там происходит, в маленьком уютном гнёздышке. Всем подружкам в школе я рассказала о пополнении в нашей семье. Они тоже хотели посмотреть на хомячат. Тогда одна старшая девочка, услышав наш разговор сказала:

– Нельзя трогать руками при самке её детёнышей, она их может загрызть, так как они будут пахнуть человеком.

Я испугалась и решила пока не лазить туда. Любопытство – невыносимая сила. Как магнитом меня тянуло к клетке. И вот решилась. Взяла непрозрачную банку, выманила Лору из клетки приманкой. Накрыла её и подняла домик. Там барахтались малюсенькие, похожие на пальчики, красные червячки. Такие трогательные, голенькие и слепые. Посчитала, вроде шесть. Жалко их стало – беззащитные, хорошенькие. Лапки, ушки, ноготки – всё совсем крохотное и почти прозрачное. Слова той девочки крутились в голове – я и не трогала их. Быстренько накрыла обратно домиком и выпустила из плена их маму. Лора засуетилась, забегала, не поняла, что произошло, заскочила в норку – и всё, затихла, успокоилась.

Шло время, и я ещё не раз так наблюдала, как растут мои подопечные. Через несколько недель малыши окрепли, покрылись пушком, открыли глазки. Четверо хомячков были рыжего окраса с подпалинами, как у мамы, один бежевый – как Тишка. Самый мой любимчик – чёрненький без единого пятнышка. Сразу назвала его Чернушка.

Массовый побег

Когда малыши немного подросли, мы их отсадили в отдельную коробку. На второй день они прогрызли дырку в своей новой конуре и разбежались кто куда. Я не знала, как сказать об этом маме, но пришлось. Она рассердилась, поругала меня. Сказала строго: найти и раздать детям. В школе много желающих завести себе такого же пушистика, как у меня. Выстроилась целая очередь. Что ж, желающие есть, теперь дело за малым – разыскать эту шпану.

Троих я сразу нашла, как обычно, в любимой кладовке. Поиски затянулись. Только через неделю объявился ещё один рыженький. И где бы вы думали? В диване, где хранилась обувь. Мы услышали шорох, когда смотрели телевизор. Пришлось перебрать все обутки. Мои малые сандалии, мамины туфли на каблуках, которые я часто надевала и красовалась по дому, папины кирзовые сапоги, валенки. Нигде не нашли.

Прошла неделя. В один из дней на улице шёл дождь. И я решила прогуляться. Полезла под диван за красными резиновыми сапогами. Люблю гулять в слякоть. Раздолье, свежесть, гром. Нравится измерять глубину луж. Правда, один раз угодила в глубокую яму, еле выбралась. Промокла тогда, замёрзла и плакала, домой вся в грязи пришла, да ещё и от мамы опять досталось. Ну, так вот. Беру я свои любимые сапожки, сую руку внутрь. Ой, что-то мягкое. Хомяк как выпрыгнет, да как побежит – я за ним, успела поймать. Только укусил меня немножко. Не больно. Считаю. Это четвёртый, осталось ещё двоих найти.

До вечера мы всей семьёй искали, не нашли никого больше. Правда, заметили одну странную особенность. На полу в зале спели помидоры. Мама обнаружила на них странные проколы. Надкусанные овощи стали подгнивать. Решили понаблюдать, кто здесь шкодничает.

Вечер. Тишина. Тихо идёт передача по телевизору. Мама проверяет уроки, папа читает газету, маленький братик собирает конструктор. Из-под дивана не спеша выходит Чернушка. Направляется к самому большому и спелому помидору, кусает его, набивает щёки и направляется обратно под диван. Здесь мы его и схватили. Осталось ещё одного выследить и обезвредить.

За окном потемнело, замерцали огоньки. Дождь закончился, так и не получилось погулять сегодня. Вот и спать пора. Мы с братом жили в одной комнате. В детской, друг против друга, стояли удобные красивые кровати, рядом по два одинаковых письменных стола с ящиками. В углу разместился старинный полированный шкаф, покрытый тёмным лаком. Перед сном мы часто играли в «угадай мелодию». Я напевала мотив, а Андрюшка угадывал, и наоборот. Я пела понятно, он сразу угадывал, какая песня. А сам пел мотив неправильно, мне редко удавалось расшифровать его мычание. Так мы долго могли играть – пока родители не прикрикнут из соседней комнаты.

Когда в очередной раз играли в Угадайку, услышали странные звуки.

– Наверное, это привидение ищет нас, – тихонько говорю брату, чтобы напугать. А сама от страха присмирела. Мы спрятались под одеяло.

– Включи свет – ты же мальчик.

– Нет, сама включи – ты же старше меня.

Никто не решался встать. Под одеялом было жарко – дышать нечем. В комнату зашёл отец.

– Что это вы тут затихли резко, что случилось?

– Папа, пожалуйста, включи свет, тут привидение ходит.

Люстра противно засветила в глаза. Встали с кроватей. А у Андрюши одеяло шевелилось. Мы запищали. Папа расправил пододеяльник, а там Светлячок наш сидит – самый светленький хомячок. Запутался бедненький, выбраться не может.

– УРА! и последний нашёлся! – радостно закричали мы. Посадили найдёныша на место и легли спать. Петь больше не хотелось. Спать, только спать. Утром мама сказала:

– Будем стирать, снимайте простыни.

У братика оказалось всё постельное бельё погрызано, как решето, а у меня целое. Я смеялась над ним. Но когда мама увидела, что натворил хомяк, мне стало не до смеха. Опять мне досталось по полной программе. Как будто это я прогрызла.

Пальчик

Всё «хомяковое племя» раздали знакомым, ребятам в школе. Лору я не брала в руки: она кусалась. А вот с Тишей мы играли каждый день. Делаем уроки вместе. Я задачки решаю, он по тетрадкам бегает. Всё время идёт по краю стола, не понимает, что может упасть. У меня была книга про грызунов. Там я вычитала, почему хомяки не боятся высоты. Дело в том, что эти животные привыкли жить в низменности. В земле роют норы, строят гнёзда из мелких веток, травинок. Получается такой мягкий комочек. Там тепло и уютно. Ниоткуда не упадёшь. Поэтому Тишка так бесстрашно падал со стола. Однажды чуть с балкона не упал. А живём мы на девятом этаже. Его только и спасло то, что щели успели заделать. Так бы упал и всмятку.

Хомяки жили врозь, но купались в ванне вместе. Плавали вдвоём, как два маленьких кораблика, по кругу. Я наблюдала, с ними купаться не решалась. Особенно после того как Лора вцепилась в мой палец, когда я вытаскивала её из воды, пытаясь вытереть. Она вонзила свои острые, как две иголки, зубы. Повисла на моём пальчике. Пришлось руку так дёрнуть, что хомяк подлетел до потолка и дал дёру. А мне не до беглянки. Сначала кровь струёй брызнула на ковёр, потом слёзы. Она – бежать, а у меня словно стёкла в глазах, не видать ничего. Собралась с мыслями, быстренько нашла банку. Она уже была у дверей злополучной кладовки. Фу, успела. Накрыла её и посадила в клетку.

Пальчик пульсировал, болел. Помазала йодом, наложила повязку, успокоилась. Моя затея приручить дикарку не удалась. Больше я не брала её в руки и не купала.

В последний путь

С тех пор прошёл почти год. Каждое утро я кормила своих зверят. Когда подходила к клетке, хомячки выходили, вставали на лапки и ждали. В глазах читался вопрос: «Что же ты нам вкусненького принесла, хозяйка?» Почему-то в этот раз Лора долго не выходила. Решила открыть клетку, посмотреть, что там – может, спит. Она молча лежала в своём гнездышке, как статуя, не шевелясь. Взяв её на руки, поняла – она не дышит. Умерла.

Я долго плакала. Потом положила её в мешочек. Когда папа пришёл с работы, он забрал аккуратный свёрток и куда-то унёс. От Лоры остался лишь шрам на моём пальце и воспоминания.

Спустя месяц заболел Тишка. Он скучал по своей подруге. Чувствовал, что её больше нет. У него начал гноиться глазик, никакие капли не помогали. Возили его к ветеринару. Врач сказал, что Тишка старый и что хомяки долго не живут. На глазах он угасал. Уже не ел и не пил ничего. Из маленькой пипетки капала ему водичку в ротик, но она вытекала обратно. Я хотела во что бы то ни стало вылечить его. Дома была синяя лампа. Когда мы болели простудой, мама грела нам нос. От лечебного света шло приятное тепло. Я взяла хомячка положила на ладонь, включила лампу. Так мой верный любимый дружок – мой маленький хомячок – уснул на моей ладони. Больше не проснулся. Я плакала. На этот раз очень долго. Потом взяла самую красивую коробочку, выложила оттуда мамины духи и положила Тишеньку. Накрыла платочком. За домом через дорогу – опытное поле. Мы называли это место «опытка». Там росли ранетки, смородина, тополя, дичка, даже морковь и картофель. Выбрала самые высокие красивые деревья и возле третьего по счёту, самого ветвистого, выкопала ямку. Аккуратно положила туда коробочку. Украсила красивыми цветами. Сделала маленький крестик из дерева. Проводила в последний путь минутой молчания.

Мы с братом часто приходили к Тишке, разговаривали с ним. Я даже сейчас знаю точно, где это место. Хожу иногда проведать дорогого друга.

Больше мы не заводили хомяков.

Content

Далеко-далёко. Рассказы о детях
Коллективный сборник

Ирина Авакова

Семейные истории 1

Семейные истории 2

Семейные истории 3

Мария Аверина

Запрещённая колбаса

Непотопляемый «Титаник»

Ничейный мальчик

Мила Ба-Юда

Бабкины дети

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Пальма с розами

Борис Бем

Ножички… Ожерелье из осколков памяти

Зоя Видрак-Шурер

Мисюсь Записки мамы

Начало

Нравственный выбор

Отступление

Муж встал за спиной

Говорящая кукла

Философ на горшке

Змей-Горыныч

Распад

Дизайнерство

Творчество

Спорщица

Донор

Профессия

Болезнь

Владимир Германздерфер

Китайский окунь Глава из книги «Тимка, Томка и Наташка, или Лето без цивилизации». Авторы В. Германздерфер и Н. Рябцева

Чайник Глава из книги «Тимка, Томка и Наташка, или Лето без цивилизации». Авторы В. Германздерфер и Н. Рябцева

Елена Долгих

Дружок

Котята

Ника

Снежок

Футболисты

Людмила Колосова

Бегемот с ногами Мэкздро

Два по девять

Игрушки – наша радость и наша боль

Опера «Нос» (Путешествие носа майора Ковалёва в купчинскую многоэтажку)

Спящата хубавица

Анна Лак

Шуша

Протоиерей Василий Мазур

Ещё не время

Надежда Приказчикова

Смешные детки

Потоп

Прогулка!

Светлое будущее

Алекс Роберт

Английский. Читаю со словарём

Галина Стеценко

Асик

Чубастики

Сэр Джик

Истоки

Елена Торсукова

Маленькие хитрости

Любви все возрасты покорны, или Привет из детства

У Бегемота нету талии

Валентина Фисай

В горах (Только не бойся…)

Татьяна Черкашенко-Варлам

Хомячок Тишка

Новый гость

Побег

Новый домик

Купание

Школа

Прогулка в песочнице

Тили-тили тесто

Два сыночка и четыре дочки

Массовый побег

Пальчик

В последний путь