Валерий Шамбаров

Кукловоды Третьего рейха

Вместо пролога

На календарях было 22 июня 1941 г. На православных календарях — 9 июня, День всех святых… Впрочем, миллионам людей сразу же с утра стало не до календарей и не до святцев. А сколько из них даже не успело подумать, какое сегодня число! Умирали во сне под рушащимися домами. Смерть косила и тех, кто выскочил из уютных постелей, ошалело метался спросонья. А в памяти других 22 июня запечатлелось не в качестве какого-то отдельного дня. Дата врезалась, как удар, переломивший жизнь на «до» и «после». Отбросивший в невозвратное и, кажется, уже нереальное прошлое все, что было раньше — радости, печали, хлопоты. Перекинувший людей в совершенно иное измерение. С иными заботами, оценками, системами ценностей.

Вся западная граница Советского Союза вдруг задвигалась, загрохотала кошмарным наваждением. Вскипела разрывами, взревела моторами, на огромных расстояниях высветилась полыхающими пожарами — и поползла. Граница ползла на восток лавинами тупорылых танков, чужой каркающей речью, явственно обозначаясь полосами и пунктирами коптящего пламени, будто гигантским факельным шествием. А по дымному небу наплывали тучи самолетов, зажигая на пути этого шествия новые города, села, машины, вокзалы, аэродромы…

Где-то еще не знали о катастрофе. Люди сладко потягивались, просыпаясь. Открывали окна и раздергивали занавески ласковым лучам солнышка. Привычно строили планы — куда пойти сегодня, какие дела предстоят на завтра. Самые неотложные, самые насущные дела, как же без них? Не зная, что их дела уже перестали быть насущными и уже отброшены за ненадобностью. Перелом жизни катился к ним по проводам связи, по радио, зазвучал вдруг из репродукторов голосом Левитана: «Сегодня в двенадцать часов будет передано важное правительственное сообщение…»

А в Москве под сводами Елоховского собора местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) обратился к затаившим дыхание прихожанам: «…Не в первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божьей помощью он и на сей раз развеет в прах фашистскую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном долге перед Родиной и Верой и выходили победителями…» [31]. Говорил старый, изможденный недугами человек, но его слабый голос наполнялся какой-то иной, внутренней силой. Его слова зазвучали в других храмах России, понеслись в разные страны. На весь мир… Церковь благословляла «предстоящий всенародный подвиг». Хотя в этот день, 22 июня, только Церковь предвидела и открыто сказала, что впереди лежит именно подвиг и что ему суждено стать всенародным.

1. Чему учат уроки истории?

11 ноября 1918 г. в Компьене, в вагоне союзного главнокомандующего фельдмаршала Фоша германская делегация подписала соглашение о капитуляции. Первая мировая война корежила планету 1568 дней и ночей, наполнила трупами недра полей, горные ущелья, морские глубины. На фронтах, перечеркнувших три континента, погибло 10 млн. человек, было переранено и перекалечено около 20 млн. [27, 132]. Впрочем, эти цифры приблизительны и относятся только к боевым потерям. Сюда не входят 2 млн. христиан, вырезанных и выморенных в лагерях в Османской империи. Не входят десятки тысяч жителей Сербии, истребленных австро-германскими оккупантами. Не входят многие тысячи русских, польских, бельгийских, французских заложников, расстрелянных немцами. А миллионы людей, умерших в разных странах от голода и эпидемий, кто их считал?

Теперь над земным шаром, изнемогающим от страданий, воцарилась вдруг тишина. От нее шалели солдаты на позициях. Ни взрывов, ни выстрелов! Высовывайся из окопа, вылезай, тебя уже не убьют, ты уцелел! От тишины бойцы по ночам не могли заснуть — непривычно, будто давит на уши. Шалели и люди в тыловых городах. Больше ничто не угрожает! Можно спать и не прислушиваться, не трещит ли в темном небе мотор аэроплана или дирижабля, не упадут ли оттуда бомбы. Можно не трястись в напряженном ожидании, что прорвется враг и придется эвакуироваться, бросив все нажитое добро. Можно сесть на пароход и плыть куда хочешь, не высматривая в барашках волн перископ подводной лодки, след торпеды.

Шалели десятки миллионов мобилизованных, им предстояло снять форму, возвращаться по домам, к мирным занятиям — а они уже забыли мирные занятия и свои дома. Или домов уже не было. Шалели женщины, детишки. Снимались ограничения военного времени, отменялись продуктовые карточки. Возвращались отцы, братья, мужья. Или просто мужчины — по которым так соскучились. Крепкие, энергичные, радостные.

Мир менялся одним махом. А все понимали, что дело не ограничится прекращением огня. Жило и бурлило такое чувство, что он должен преобразиться качественно, вступает в новую эпоху. Разве могло быть иначе после перенесенных чудовищных катастроф? Неужели человечество не поумнеет? Разве моря пролитой крови и бездны страданий могут пройти бесследно, ничему не научить? Разве после таких уроков человечество не возьмется за ум, сможет как ни в чем не бывало повторять старые ошибки? Разве не пришла пора кардинально исправить их, раз и навсегда, пустить историю по иному пути, светлому и безоблачному? Эти настроения были общими, и люди искренне верили, что так и будет. Мудро, светло и безоблачно…

Действительно, брались за ум. Но у каждого был свой, персональный ум. Поэтому брались по-разному. В России даже не дождались окончания войны. Невесть откуда выныривавшие, но очень бойкие и много знающие агитаторы нашептали солдатикам и матросикам, что как раз и надо браться за свой собственный ум. Зачем погибать, рисковать шкурой? А чтобы не погибать и не рисковать, достаточно нарушить присягу и скинуть царя. Что тебе присяга? Всего лишь слова! Что тебе царь? Неужели родственник? А шкура-то своя. А немцы, пришедшие на русскую землю, «братья по классу». Кого-то, может, расстреливают, кого-то грабят, но тебе лично не сделали ничего плохого.

Масонский заговор подрубил тысячелетнюю монархию, а непобедимая армия быстро стала разваливаться, отравленная и разложившаяся от пропагандистских ядов. Закувыркалась в круговерти братаний, массами сдавалась в плен — почему не сдаться «братьям по классу»? Хлынула в тыл потоками дезертиров. Но и жизнь без царя сразу покатилась в пропасть. Потому что без царя в голове очень уж размашисто думалось — и оказалось, что представления о мудром и светлом будущем слишком сильно отличаются. Особенно о том, кто его будет строить и кто руководить. Россия разделилась и схлестнулась сама с собой в таком месиве, что ужасы Первой мировой по сравнению с кошмарами гражданской выглядели лишь блеклыми цветочками [83, 144].

Посыпались в пропасти революций и проигравшие государства — Германская, Австро-Венгерская, Османская империи, Болгария. Посыпались не настолько круто, как русские. Победители не позволили, поддержали угодные им правительства. Впрочем, и в России поддержали. Белогвардейцев, которые по-прежнему числили себя союзниками Антанты, западные державы не признавали. А большевики заключили сепаратный мир с немцами, исключили себя из списка победителей, крушили Русскую державу своими экспериментами, терроризировали. Для чужеземцев они стали самыми подходящими и полезными правителями. Французский президент Клемансо заявил предельно откровенно: «России больше нет».

А для устройства новой мировой эпохи 18 января 1919 г. открылась Версальская конференция. Здесь присутствовали делегации даже таких «стран-победительниц», как Панама или Либерия (их народы, наверно, и не знали, что они «воевали»). Но решения принимали, конечно, не они, а «великие» державы. Был образован Совет Десяти, куда вошли главы правительств десяти «великих». Это представлялось справедливым и оправданным. Светлый путь человечеству выработают и укажут самые опытные, самые мудрые политические деятели, самые сильные и богатые страны.

Правда, достичь единомыслия в «десятке» тоже оказалось слишком сложно. Но оно и не требовалось. Решения определялись не «десяткой», а «большой четверкой» — США, Англия, Франция, Италия. Внутри «четверки» сложилась «тройка» — американский президент Вильсон, премьер-министр Англии Ллойд Джордж и президент Франции Клемансо всячески старались урезать интересы Италии, а заодно и Японии. Внутри «тройки» «двойка» из США и Англии копала под Францию. А внутри «двойки» заправлял Вильсон. Он вообще чувствовал себя вершителем судеб планеты, задавал тон. Основой для переустройства мира стали «Четырнадцать пунктов», разработанные Вильсоном и его советником Хаусом [2, 133].

Конечно же, проигравшие были серьезно наказаны. Это было и разумно, и справедливо — покрепче вразумить виновников войны, а заодно принять меры, чтобы их впредь не потянуло драться. Болгарию территориально урезали, распустили ее армию, наложили на нее нереальные репарации в 100 млн. фунтов стерлингов. Австро-Венгрию вообще расчленили на части по «принципу национальностей». Османскую империю фактически лишили суверенитета, отобрали у нее Ближний Восток, Ирак, а остальную территорию поделили на зоны оккупации между Францией, Грецией, Италией. Германия лишалась всех колоний и восьмой части собственных земель. Отныне ей запрещалось иметь военный флот, авиацию, танки, химическое оружие. А армию дозволялось держать не более 100 тыс. человек, причем наемную, чтобы немцы не накопили обученных резервистов. Рейнская зона, прилегающая к границам Франции и Бельгии, объявлялась демилитаризованной. Там запрещалось содержать любые вооруженные части. На немцев были наложены гигантские репарации в 132 млрд. золотых марок. А в качестве залога, до выплаты, французы оккупировали промышленные районы Саара и Рура [137].

Наряду с побежденными государствами правители Антанты самозабвенно кроили и недавнюю союзницу — Россию. Пункты Брестского договора большевиков с немцами, касающиеся раздела наших территорий, Версальская конференция в полной мере подтвердила, одобрила. Поддержала возникновение независимых прибалтийских, закавказских республик, Украины. Пыталась еще и развивать подобные тенденции, решать судьбы Средней Азии, Сибири, Севера, Дальнего Востока. Между прочим, именно в Версале по инициативе Вильсона было впервые принято предложение о передаче в состав Украины Крыма — ранее он никогда украинцам не принадлежал, они и не претендовали на полуостров.

Ну а победители себя не обидели. Хотя плоды выигрыша распределились довольно неравномерно. Львиную долю приобретений поделили англичане и французы. Франция вернула Эльзас и Лотарингию, утраченные в прошлых войнах, оккупировала Стамбул, распоряжалась в Малой Азии и на Балканах, в подмандатное управление ей достались Сирия, Ливан, Трансиордания. Англичане получили Ирак, Палестину, все германские колонии в Африке.

Куски разделенной Австро-Венгрии превратились в самостоятельные Австрию, Венгрию, Чехословакию. Сербию, сильно пострадавшую и понесшую большие потери, вознаградили чрезвычайно щедро. Ей передали области хоть и славянские, но совершенно разные по своим историческим судьбам, традициям, культуре — Хорватию, Словению, Боснию, Герцеговину, Македонию, объединили с союзной Черногорией. Возникло Королевство сербов-хорватов-словенцев, позже названное Югославией. А Румыния проявила себя полным нулем в военном отношении, проституировала, перекидываясь то на сторону Антанты, то Германии. Невзирая на это, ее тоже уважили. Отдали ей и австро-венгерскую Трансильванию, и российскую Бессарабию, увеличив территорию страны втрое!

Столь горячие симпатии объяснялись намерением Франции и Англии заменить румынами и югославами союз с погибшей Россией. Соперниками, в отличие от русских, они не будут, экономики этих государств подомнут под себя западные державы. А если понадобится воевать, вести полицейские операции, румыны и югославы пригодятся. Аналогичным образом взяли под покровительство Финляндию, отпавшую от России, и Польшу, слепленную из германских, австро-венгерских, российских областей.

А вот Бельгия пострадала очень сильно, героически сражалась с первого до последнего дня войны, но ей вершители судеб отвесили лишь микроскопические территориальные добавки. Обидели и Италию. В свое время наобещали ей с три короба за вступление в войну на стороне Антанты, теперь же все соглашения похерили. Дескать, воевали-то не блестяще, за всю войну почти не продвинулись. Не союзникам помогали, а их пришлось то и дело выручать. Итальянцам дали небольшой клочок прилегающей земли на Адриатическом море и позволили держать под влиянием Албанию. Перечеркнули и обещания, которые давались Японии. Ее принялись вытеснять с захваченных ею тихоокеанских островов, из Китая.

Что же касается Америки, то президент Вильсон регулировал и дирижировал, кому что дать, но для США… не запросил ничегошеньки! Чего уж размениваться по мелочам! Он нацеливался на большее. На мировое господство. По инициативе американцев в мирный договор был внесен пункт о «свободе торговли» и «снятии таможенных барьеров». Государства, ослабленные войной, конкурировать с США не могли, этот пункт означал экономическое и торговое господство американцев. Вильсон писал: «Экономическая мощь американцев столь велика, что союзники должны будут уступить американскому давлению и принять американскую программу мира. Англия и Франция не имеют тех же самых взглядов на мир, но мы сможем заставить их думать по-нашему».

Каким образом «по-нашему»? Финансовые олигархи США, чьим ставленником являлся Вильсон, разработали детальный план еще в 1916 г. Полковник Хаус, игравший при президенте роль всемогущего «серого кардинала», писал: «Надо построить новую мировую систему» с образованием «мирового правительства», где будет лидировать Америка. Сделать это предполагалось пропагандой «демократических ценностей». Поставить их во главу угла, провозгласить приоритетом всей международной политики. Сама Мировая война и связанные с нею жертвы объяснялись агрессивностью «абсолютизма», недостаточной «демократией» европейских держав. Утверждение «подлинной демократии» объявлялось единственным средством предотвратить подобные катастрофы в будущем. А США выдвигались на роль мирового учителя демократии — и мирового арбитра. Они получали право влезать во внутренние дела других государств, оценивать и определять, какое из них в достаточной степени «демократично», а какое недостаточно. Читай — опасно для мирового сообщества со всеми вытекающими последствиями. Хаус убеждал Вильсона: «Мы должны употребить все влияние нашей страны для выполнения этого плана» [2, 140].

Настало время реализовать его. Усиленно насаждалась демократизация в проигравших державах: Германии, Австрии, Венгрии, Турции. Пропаганда американских установок развернулась и во Франции, Англии, Италии. А на волне этой пропаганды по решению Версальской конференции было создано первое «мировое правительство», Лига Наций. Хаус заранее настраивал Вильсона на роль главы международного органа и проводника американской линии, льстиво называл его «апостолом свободы».

Таким образом, государственные лидеры конструировали новую эпоху по-своему. Но и деловые люди по-своему прокладывали дороги в будущее. Промышленники и финансисты невиданно разжирели на военных поставках во всех государствах — и победивших, и проигравших. Чрезвычайно обогатились нейтральные страны: Голландия, Дания, Швеция, Швейцария. Франция и Бельгия, получая репарации, принялись восстанавливать хозяйство, подорванное войной. Грянул промышленный бум. Открывались новые фирмы, банки, строились предприятия. Военные заводы переходили на выпуск мирной продукции, заваливали рынок самыми современными товарами — телефонами, радиоприемниками, холодильниками, автомобилями. Бум, как это бывает, порождал и кружил всевозможную «пену»: маклеров, деляг, жулье. Увеличивалось население городов. В центры «цивилизации», где жизнь казалась богаче и ярче, стекались вчерашние солдаты, стекались эмигранты — русские, итальянцы, поляки, болгары, сербы.

А богаче и ярче жизнь казалась из-за увеселительных заведений. В войну-то их прикрывали, считали неуместными. Сейчас они плодились в куда больших количествах, чем прежде. Это тоже виделось разумным, справедливым. Надо вознаградить себя за перенесенные лишения, страхи, «затягивание поясов». Если уцелели в бойне, надо пользоваться всеми доступными благами. В сознание внедрялась вроде бы очевидная истина: главная ценность, высшая ценность — это жизнь! Разве не так? Разве погибшим тепло или холодно от того, что Франция вернула Эльзас и Лотарингию? Разве им важны немецкие репарации? Нет, они догнивают на Марне, Сомме, под Верденом и Изонцо. Недолюбившие своих подруг, почти ничего не повидавшие в короткой молодой жизни.

Значит, надо быть умнее, не отказывать себе в удовольствиях! Брать от жизни все что можешь! Чем больше, тем лучше! Прежняя мораль сносилась начисто. Внебрачные связи превращались в норму, тем более что женщин стало в избытке. Больше, чем поредевших и покалеченных мужчин. Менялись моды и вкусы. Укорачивались подолы платьев, исчезали нижние юбки, нижние кофточки, сорочки, подвязки и прочие предметы, признанные лишними. Тела становились более доступными и для обзора, и для осязания. Раньше канканы с полуголыми девицами считались экзотикой, достопримечательностью Франции. Сейчас косяки женщин скакали на подмостках всех европейских стран. И не полуголых, а уже совсем без ничего, как в бане. В театриках и варьете демонстрировались такие «изюминки», что до войны ввели бы в шок самого беспардонного развратника. Классическую музыку заглушали буйные ритмы джазов и похотливые изломы танго. На живопись и скульптуру обрушилась волна абстракции. Литература и философия полезли в темные глубины подсознания, в завлекающие и опасные трясины фрейдизма, экзистенциализма, неоязычества, антропософии и прочих «модных» теорий.

А культ героев и подвигов менялся на идеалы пацифизма. Ведь и правительства, и средства массовой информации твердили об одном и том же — отныне войн не должно быть вообще, конфликты будут решаться только мирным путем. Что угодно, только не война. Падал престиж армии. Военная служба начинала восприниматься как нечто лишнее, отрывающее от более важных занятий. Зачем она, если надо поддерживать мир любой ценой? Любой. А честь, национальные интересы, отечество — разве не «абстрактные» понятия? Главная-то ценность — жизнь… Старая, довоенная Европа с ее стандартами и традициями отбрасывалась, уходила в невозвратное прошлое.

Заодно с прочими традициями, отбрасывалось и христианство. Оно мешало жить так, как диктовала новая мораль. Выглядело устаревшим, неразумным. В окопах, перед лицом смерти, к Богу тянулся каждый. Сейчас об этом не вспоминали. Зачем вспоминать о неприятном, страшном? Веселись, наслаждайся! А в мире сияющих рекламных огней, гремящих музыкой ресторанов и зрелищных заведений, в мире ревущих моторов и животных вожделений, даже Сам Христос показался бы чуждым. Где-то и кто-то сводил религию к формальному минимуму — такому, чтобы не мешал жить в согласии с окружающим бардаком. А кто-то и совсем вычеркивал веру из обихода. Но ведь и это выглядело разумным. Есть культура, образование, наука, есть удобства и удовольствия, где уж тут место и время для архаичных пережитков?

Христианство угасало на Западе, а уж на Востоке, казалось бы, прекратилось совсем. Для строителей большевистской утопии оно представлялось не просто лишним, а враждебным. Непримиримым и противоречащим самой этой утопии. Одним из первых актов советской власти школа была отделена от церкви, а церковь от государства. Не просто отделена. Ее поставили вне общества, вне закона, лишили права собственности. Начались и расправы. Сперва как будто стихийные или за политические «преступления». Александра Коллонтай с матросами пробовала погромить Александро-Невскую лавру, убили монаха, не пустившего их и скликавшего народ. В Царском Селе расстреляли священника, благословившего казаков Краснова… Но «случайностей» и «стихийностей» становилось все больше, убивали и глумились все чаще. А правительство направляло и поощряло подобные акции.

1 мая 1919 г. Ленин издал директиву с весьма любопытным номером, 13/666, «О борьбе с попами и религией» [113]. Священников и верующих в первую очередь хватали в заложники, казнили в мясорубках «красного террора», истребляли при зачистке городов и станиц, отбитых у белогвардейцев. А в 1921–1922 г. Поволжье, Юг России, Украину, Сибирь охватил страшный голод. Ленин и Троцкий не преминули воспользоваться этим, чтобы нанести массированный и, как предполагалось, смертельный удар по Церкви. Ленин писал членам Политбюро: «Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена нам полностью». «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

По храмам и монастырям двинулись отряды — якобы изымать ценности для помощи голодающим. Церковь соглашалась, добровольно отдавала все средства и богатства. Нет, это не устраивало большевиков. Обыски сопровождались повальными грабежами и богохульствами. Прихожане пробовали защитить храмы, произошли кровавые столкновения. И тут-то красная пропаганда раздула шум: дескать, попы из жадности прячут ценности, а люди умирают! По всей стране принялись громить и закрывать храмы. Показательные процессы над священнослужителями прошли в Питере, Москве, Смоленске, Чернигове, Полтаве, Архангельске, Новочеркасске… В 1922 г. только по суду было расстреляно священников — 2691, монахов — 1962, монахинь и послушниц — 3447. А всего было истреблено не менее 15 тыс. представителей духовенства, монахов, послушников, православных мирян [83].

Но можно ли считать случайным, что буквально накануне антицерковной кампании, в марте 1922 г., была созвана Генуэзская торговая и экономическая конференция, фактически признавшая правительство большевиков, открывшая широкую улицу для торговли с ними? Первыми товарами, хлынувшими из Советского Союза на запад, как раз и стали разграбленные церковные ценности. Целыми ящиками, контейнерами, вывозились и продавались по цене золотого и серебряного «лома» оклады икон, чаши, потиры. По символическим ценам 50 — 100 рублей сбывались уникальные древние иконы. Тут уж погрели руки и банкиры, и ювелиры, и частные коллекционеры. Немало православных ценностей и святынь прибрала и католическая церковь. Пускай они краденые, в крови мучеников, но отчего же не прибарахлиться по дешевке? [144]

Правда, удар по Церкви стал последней авантюрой Ленина. Человека, безрассудно занесшего руку на Господа, через месяц хватил инсульт, и он почувствовал себя тем, кем и был на самом деле. Жалким, слабеньким существом. Заливался слезами, бился в истериках, выпрашивая у Сталина яд. Но дело было сделано — Россия перестала быть оплотом мирового Православия. И в целом-то картина выглядела однозначной. Человечество собственными умами сделало выводы из прошлого, намечая и прокладывая дороги в будущее. Как подразумевалось, светлое и безопасное. Дороги получились несколько различными — американская, европейская, советская, но все они и впрямь вели в новую эру. В эру Безбожия…

2. Кто и как сеет бури?

Великий русский философ И.А. Ильин ввел понятие «мировой закулисы». Таким термином он обозначил межнациональную и межгосударственную касту крупнейших финансовых тузов, переплетенную и сросшуюся с высшими политическими кругами. Формирование этой сети начали в XVIII в. Ротшильды. Глава семейства, Майер Амшель Ротшильд, банкир из Франкфурта, разослал сыновей создавать филиалы своей фирмы в важнейшие центры тогдашней Европы — Париж, Лондон, Вену, Неаполь. Они были связаны друг с другом, сумели сформировать разведку, службу связи, и в эпоху наполеоновских войн нажили колоссальные прибыли. Кто бы ни побеждал — французы, англичане, австрийцы, — Ротшильды не оставались внакладе.

Постепенно семейная сеть обрастала новыми звеньями. Ведущие банкиры и промышленники разных стран роднились между собой, это было удобно для деловых операций, концентрации капиталов, охвата новых сфер деятельности. С теми или иными ветвями Ротшильдов вступали семейные и деловые связи германские банкиры Варбурги, британские Мильнеры, российские Бродские. Представителями Ротшильдов в США стали Морган и Шифф, выдвинувшиеся на роль ведущих банкиров Америки. Причем все эти семьи, в свою очередь, делились на ветви и переплетались с другими. Например, братья гамбургского банкира Макса Варбурга Пол и Феликс перебрались в США, вошли путем браков в компанию Шиффа «Кун и Леб». Еще один брат, Фриц, обосновался в Швеции, а двоюродные братья Варбургов обосновались в Швейцарии, стали одними из организаторов здешних банкирских гнезд. Аналогичным образом возникли три ветви банкиров Шредеров — германская, британская, американская, две ветви Шахтов. К родственным хитросплетениям присоединялись Виккерсы, Гинзбурги, Гарриманы, Гульды, Рокфеллеры, Оппенгеймеры, Гольденберги [111].

Банкирские круги очень хорошо научились контролировать прессу, а через нее определять и формировать «общественное мнение». Во всех западных странах установилось влияние, а то и полный контроль этих сил над правительствами. Крупный бизнес и политика сращивались, становились двумя сторонами одной медали. А кроме родственных связей, деловые и политические круги различных государств переплетались другими — масонскими. Это тоже было полезно с практической точки зрения. Обеспечивало взаимопомощь, нужные знакомства, координацию действий. Причем масонские связи, как и родственные, были наднациональными, позволяя взаимодействовать структурам в различных государствах.

Вот таким образом к концу XIX — началу ХХ в. сложилось явление «мировой закулисы». Впрочем, до единства «закулисы» было еще далеко. Она оставалась далеко не монолитной. Банкирские и политические группировки разных стран сохраняли собственные интересы, соперничали между собой. Кстати, и масонские структуры весьма ошибочно представляют некой единой могущественной мировой сектой. Нет, это сетевая структура. Различные ложи весьма отличаются и по составу, и по идеологии, и по традициям, и по внутренним правилам. Они могут действовать вразнобой, враждовать, даже уничтожать друг друга.

Но враждуют нижестоящие. А в потаенных глубинах, на высших уровнях посвящения, эти звенья связаны. Существуют режиссеры, определяющие, за какую ниточку дернуть, какую фигуру полезнее выдвинуть, в какую сторону направить. В основе масонства лежит ложь. Соблазн принципами «братства», взаимопомощи и неких высших идеалов. Хотя в действительности «вольные каменщики» всего лишь используются. Они получают поддержку только до той степени, пока это соответствует замыслам высших иерархов. Отыгранные фигуры без всякого сожаления выбрасываются или уничтожаются — так было с и французскими якобинцами, и с российскими заговорщиками Февральской революции.

И именно высшие роли режиссеров и кукловодов заняли тузы «мировой закулисы». Поэтому истинный фундамент масонства упокоился на «трех китах». Воинствующее республиканство, темный оккультизм и интересы мирового олигархического капитала. Впрочем, все это оказывается прочно взаимосвязанным не только на мистическом, но и на чисто земном уровне. Ведь политическая нестабильность, революции, разрушение религиозной морали и эксплуатация пороков сами по себе становятся неисчерпаемыми источниками прибылей. А с другой стороны, крупный капитал выступает основным оружием для разрушительных операций [145].

В начале ХХ в., невзирая на серьезнейшие противоречия, различные группировки «мировой закулисы» объединили несколько целей. В так называемом «Плане Марбург», разработанном под эгидой Карнеги, выдвигалась идея «нового мирового порядка». Указывалось, что правительства разных стран должны быть «социализированы», а реальная власть будет принадлежать финансистам [111]. А кроме того, у западной финансово-политической элиты обозначилась общая противница. Россия. Как в международной политике, так и в экономике, торговле, она выходила на ведущее место в мире, превращалась в основную конкурентку США и Западной Европы. Наша страна в это время развивалась чрезвычайно энергично, создала мощную промышленную базу, лидировала в сельском хозяйстве, науке, культуре, росло ее население, сильное и здоровое. По подсчетам Менделеева, к концу ХХ в. оно должно было достичь 600 млн. человек… За рубежом возникали нешуточные опасения, что Россия будет определять весь ход мировой истории. Но она, ко всему прочему, оставалась самодержавной монархией, оплотом Православия. А значит, камнем преткновения для проектов «нового мирового порядка» [83].

Подспудная борьба против России велась давно. Но с 1902–1903 г. она скакнула на новый уровень. К ней подключились могущественные финансовые воротилы, подключились и профессиональные спецслужбы западных держав: германские, австрийские, британские, французские, американские. Революционеры, оппозиционеры, сепаратисты всех мастей стали получать из-за границы солидную подпитку, им помогали в организации, материальном обеспечении. В 1904 г. на Россию обрушилась первая массированная атака. На нее натравили Японию, спровоцировали войну. За японцев грозили вступиться англичане. Одновременно русские тылы были взорваны революцией. А либеральная оппозиция подняла шквальный хай с требованиями реформ, усугубляя раскачку.

Но бедствие России сразу нарушило равновесие в Европе. Германия сочла, что теперь-то ей никто не помешает развернуться в полную силу, полезла придираться к французам, явно нацеливаясь на войну. Однако подобный вариант никак не устраивал ни англичан, ни американцев. Финансирование революционеров немедленно пресеклось, русских принялись мирить с японцами, выделять кредиты. Франция и Англия будто забыли о недавних нападках на царя и Россию, энергично ремонтировали и налаживали зашатавшийся было союз, рассыпались в изъявлениях дружбы.

Планы сокрушить нашу страну сочли за лучшее отложить до следующей войны. С немцами. Именно так, чтобы не опрокинулось равновесие. Одним махом убить нескольких зайцев. Сама по себе надвигающаяся война как нельзя лучше устраивала «мировую закулису». Она позволяла реализовать самые смелые геополитические замыслы, да еще и сулила сверхприбыли! К надвигающейся схватке каждый готовился по-своему. Не только наращивали и перевооружали армии. В Германии учитывали опыт 1905 г. Ведущий банкир кайзера Макс Варбург стал по совместительству одним из руководителей разведки и заранее, в 1912 г., организовал в Стокгольме дочерний «Ниа-банк» Олафа Ашберга, через который будут переводиться деньги революционерам.

А в США в том же 1912 г. крупнейшие банкиры провели на пост президента Вудро Вильсона. Он был известным ученым-историком и ярым протестантом, убежденным чуть ли не в своей «мессианской» роли спасения Америки, а то и всего мира. Впрочем, воображать он мог все что угодно. Режиссерами, блестяще разыгравшими предвыборную кампанию, стали нью-йоркский финансист Бернард Барух — его называли «одиноким волком Уолл-стрит», и его коллега из Техаса Мандел Хаус. Поддержали Вильсона такие тузы, как Дж. Морган, Шифф, Кан, Ротшильды, Варбурги и др.

Не замедлили сказаться и результаты. В Америке из-за нехватки финансов для развития национальной промышленности действовал закон, запрещавший вывоз капиталов за рубеж. Вильсон и Хаус добились его отмены. А в 1913 г. протащили закон о создании Федеральной Резервной Системы (ФРС) — по функциям она соответствует Центробанку, имеет право печатать доллары, но является не государственной структурой, а «кольцом» частных банков, и в своих решениях независима от правительства. Воротилы США заблаговременно готовились наживаться на займах и поставках сражающимся державам. Сам Вильсон демонстрировал дружбу с Англией, но вице-президентом ФРС стал Пол Варбург, родной брат Макса Варбурга. Американская «закулиса» оставляла за собой возможность регулировать и подпитывать обе стороны [111].

Начало войны стало ярким примером грязного и лживого использования масонов их высшими иерархами. Для провокации привлекли сербскую тайную организацию «Черная рука». Входившие в нее офицеры и молодежь были патриотами, но искренне верили — война пойдет только на пользу их родине. Заступится Россия, Австро-Венгрию быстренько разгромят, и на Балканах возникнет «Великая Сербия». Грянули выстрелы в Сараево, оборвавшие жизнь наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда — кстати, поборника прав славян и сторонника мира с русскими. Никто из лиц, причастных к теракту, не дожил до конца войны. Они слишком много знали.

А последствия разыгрались как по нотам. Австро-Венгрия, подзуживаемая Германией, предъявила ультиматум Сербии, заведомо невыполнимый. Потом шарахнула по Белграду из пушек и двинула войска. Россия потребовала остановить бойню, начать переговоры. При отказе решила припугнуть австрийцев, объявила мобилизацию. Но как раз мобилизация послужила подходящим предлогом для Германии. В Берлине завопили — Россия хочет напасть! Война! Правда, вышла неувязочка. Объясняли войну угрозой со стороны России, а германские армии хлынули… на запад. На нейтральные Люксембург, Бельгию, на Францию. Уж таким образом был составлен план Шлиффена — сперва бросить все силы на западные державы и быстренько разгромить их, а пока русские раскачаются, немецкая, австрийская и турецкая мощь уже развернутся и обрушится на них. Не нарушать же планы, если дипломатические отговорки не совпадают с ними.

Но русские раскачались куда раньше, чем рассчитывали германские генштабисты. И действовали они куда более умело. Блестящими победами под Гумбинненом и в Галиции они сорвала план Шлиффена, оттянули врага на себя, спасли от полного краха Францию и британские экспедиционные силы. Несколько раз спасали и Сербию, Италию. Разгромили немцев на Висле и под Лодзью, австрийцев под Львовом и в Карпатах, похоронили под Сарыкамышем турецкую армию.

Увы, отношения между союзниками по Антанте оставляли желать много лучшего. Простые англичане и французы восторгались героизмом русских, пересказывали о них легенды — самим-то до подобных успехов было далеко. Но западных политиканов эти успехи тревожили. Они отыгрывались по-своему. Союзнические обязательства превращали в баснословные спекулятивные сделки. За поставки вооружения и техники навязывали чудовищные условия. Валютные кредиты выделяли под 6 % годовых, но требовали обеспечивать кредиты русским золотом, отправляя его в Англию. Причем золото брали по заниженному курсу, а за товары драли втридорога. Навешивали еще и дополнительные обязательства — принимать обесценившиеся британские ценные бумаги, покупать не нужные России французские товары.

И первый катастрофический удар наша страна получила вовсе не от противников, а от союзников. На предстоящую кампанию 1915 г. русское военное министерство заказало на британских заводах «Армстронг и Виккерс» 5 млн. снарядов, 1 млн. винтовок, 1 млрд. патронов, 8 млн. гранат, 27 тыс. пулеметов, и другие виды оружия. Заказ приняли с отгрузкой в марте 1915 г., но не выполнили вообще [133]. Когда дошло до дела, военное министерство Англии развело руками и заявило — всю продукцию оно забрало для своей армии. Утешило, что это не беда, посоветовало передать заказ другой крупной фирме «Канадиен кар энд фаундри Ко». С ней перезаключили контракты, однако продукции опять не дождались. Потому что фирма, порекомендованная британским правительством, фактически не существовала, она обанкротилась.

Результатом стал «снарядный голод», «винтовочный голод» и «великое отступление» в 1915 г., когда нашим войскам пришлось оставить Польшу, Литву, часть Латвии, Белоруссии, Украины. Союзники в данный период совсем обнаглели. Шантажировали поставками оружия и пытались диктовать стратегические планы. Даже лезли во внутреннюю политику, давили на царя, открыто поддерживали думскую оппозицию. Но наша страна справилась и с этими трудностями. Справилась без западных союзников, сама. В годы войны она совершила гигантский промышленный рывок. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик, прокладывалось более 5 тыс. км новых железных дорог. Выпуск винтовок вырос в 11 раз, снарядов в 20 раз, орудий в 10 раз — по производству артиллерии Россия обогнала и Англию, и Францию. Поражения на фронтах снова сменились победами. На Кавказе взяли Эрзерум и Трапезунд, в Галиции опрокинули неприятелей Брусиловским прорывом.

Наша страна отнюдь не надорвалась, не была обескровлена. Последняя сводка боевых потерь царской армии была представлена в «Докладной записке по особому делопроизводству» № 4(292) от 13(26) февраля 1917 г. На всех фронтах с начало войны было убито и умерло от ран 11 884 офицеров и 586 880 нижних чинов [3]. В Германии на этот же период погибло 1,05 млн. солдат и офицеров, во Франции 850 тыс. Россия готовилась к общему решительному наступлению, вооружение и снабжение теперь лились в войска широким потоком. А неприятели уже на ладан дышали, выскребали последние людские и материальные ресурсы. В армию призывали 17-летних и 55-летних. Война должна была завершиться в 1917 г.…

Но ведь и в послевоенном мире лидером оказалась бы Россия, внесшая львиный вклад в победу! Она по праву взялась бы редактировать мирные договоры, пожелала бы обеспечить себе достойные выгоды, сферы влияния… Можно ли было это допустить? Внутренняя раскачка империи велась все круче. И как ни парадоксально, но оказывалось, что усилия врагов и союзников объединяются! Действуют в одном направлении. Британские и французские дипломаты вдохновляли либеральную оппозицию, великосветских и думских заговорщиков. Кипели забастовки и беспорядки. Их подпитывали и либералы, и социалисты, и большевики. Деньги щедро перекачивались от немцев, от Макса Варбурга — в нейтральный Стокгольм, Олафу Ашбергу, а оттуда — в Россию, в Сибирский банк. Впрочем, сохранились документальные свидетельства, что Германия тоже была лишь передаточным звеном. Основная доля средств на разжигание революции в России переводилась Варбургу через его родственников из США.

На финишном рывке к победе России подставили подножку. В Петрограде исчез черный хлеб, на британские и американские деньги были раздуты беспорядки. На их фоне сработали заговорщики. Одни окручивали царя, парализовали ответные действия. Другие явились к Николаю II, представившись уполномоченными от Думы, никогда не обсуждавшей этот вопрос. Навязали ему отречение, подсунули на подпись список правительства — якобы утвержденного Думой, а в действительности самозваного. Зато с ходу, в рекордные сроки, это самозваное правительство признали США, Англия, Франция, Италия. А в сбитую с толку, ошеломленную армию хлынули агитаторы и шпионы, внушали — война ненужная, империалистическая. Штык в землю и по домам! Фронты затрещали и стали рушиться…

Дальнейшее доламывание также осуществлялось совместными усилиями противников и союзников. Из Швейцарии через Германию ринулся «десант» Ленина в пломбированном вагоне. И в этот же день из Нью-Йорка отчалил второй десант — Троцкого. В досье британской, французской, русской контрразведок он уже значился как немецкий и австрийский агент, но успел связаться с британской МИ-6, а перед отъездом на родину получил гражданство США. Правда, в Канаде его на месяц задержали. Первым приехать в Россию и возглавить дальнейшую революцию предоставили Ленину — замаранному проездом через Германию. Свалить подрывные операции предстояло исключительно на немцев. Слишком уж грязными они выглядели [144].

Что же касается Америки, то она чрезвычайно разжирела за годы войны. Наживалась на поставках всем враждующим странам. Раньше США сидели в долгах как в шелках — в основном, у Англии, Франции. Теперь превратились в мирового кредитора. За счет эмигрантов, бегущих от ужасов войны, выросло население. Военные заказы вызвали экономический бум. Но после того как Америка пожала все мыслимые плоды нейтралитета, требовалось пожать и плоды победы. А для этого США должны были вступить в войну.

Еще за год до революции в России Хаус писал о ней вполне определенно. Указывал Вильсону, что Америка должна вступить в войну после свержения русского царя. Дескать, тогда сама война приобретет характер борьбы «мировой демократии» против «мирового абсолютизма». Нетрудно увидеть и другую сторону подобного маневра. Россия выбывала из игры, а США как бы занимали ее место. Присваивали русский выигрыш и русское положение в союзе… А уж финансовые магнаты из ближайшего окружения Вильсона позаботились и о личных выгодах. Президент понимал, кому он обязан. Кормушки раздавал щедро. Бернарда Баруха назначил экономическим диктатором, подчинил ему всю промышленность США. Евгения Майера Вильсон поставил главой Военной Финансовой Корпорации, заведовать всеми расходами. Новые должности и полномочия получили Пол и Феликс Варбурги. А командовать войсками в Европе был назначен генерал Дж. Маршалл — родственник крупных бизнесменов (и сионистов) Маршаллов.

Отношение к России в американской верхушке царило однозначное. Задолго до Збигнева Бжезинского Хаус писал: «Остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная Европейская часть страны» [2]. А осколки России должны были превратиться в сырьевые придатки и рынки сбыта США. Кстати, Хаусу очень не нравилось и Православие. Он убеждал президента, что эта вера «слишком ортодоксальна», и русские вообще не являются «настоящими христианами». Для интеграции России в «новую мировую систему» Православие считалось желательным разрушить или заменить религией «наподобие протестантских» [2].

Стоит ли удивляться, что большевикам оказывалась всемерная поддержка? В Петроград была направлена весьма своеобразная миссия Красного Креста. Из 24 ее членов лишь 7 имели какое-то отношение к медицине. Остальные — представители банков, крупных промышленных компаний и разведчики. Возглавлял миссию Уильям Бойс Томпсон, один из директоров Федеральной резервной системы США. При миссии состояли и такие личности как Джон Рид, не только журналист и автор панегирика Троцкому «10 дней, которые потрясли мир», но и матерый шпион. А также трое секретарей-переводчиков. Капитан Иловайский — большевик, Борис Рейнштейн — позже стал секретарем Ленина, и Александр Гомберг — в период пребывания Троцкого в США был его «литературным агентом». Нужны ли комментарии?

Сразу после Октябрьского переворота Уильям Б. Томпсон и его заместитель полковник Робинс посетили Троцкого, и после конфиденциальной беседы с ним направили запрос Моргану — срочно перечислить 1 млн. долларов для советского правительства [111]. Зачем предпринимались все усилия и расходы, истинные организаторы революции хорошо знали. Тот же Томпсон, покинув Россию, остановился в Лондоне. Здесь он вместе с помощником Хауса Ламотом провел переговоры с британским премьером Ллойд Джорджем, 10 декабря 1917 г. представил ему меморандум, где указывалось: «…Россия вскоре стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир».

Правда, большевики принялись мириться с немцами. Начали переговоры в Бресте, по сути, капитулировали. Французы и англичане были в ужасе, силились как-то помешать подписанию договора. Но не американцы. Их замыслам Брестский мир соответствовал в полной мере. Да, перед немцами открылась возможность перебросить все силы на запад. Война затянется, унесет еще сотни тысяч жизней. А державам Антанты уже не придется рассчитывать, что русские их выручат. Надеяться они смогут только на американцев. Тут-то и можно будет диктовать им любые условия.

Этот сценарий разыгрался отлично. К немцам возвращались из России пленные, они снова бросались в отчаянные прорывы то во Фландрии, то на Марне. Французы и англичане едва держались, и Вильсон заявился в Европу могущественным спасителем. К нему обращались мольбы и взоры, он важно председательствовал на всех заседаниях. А во французских и британских портах выплескивались на причалы его полчища, бравые американские парни. Правда, союзные военачальники были немало разочарованы. Американцы абсолютно не умели воевать, глупо лезли под пули и снаряды, несли страшные потери — их приходилось ставить на второстепенных участках или во вторых эшелонах.

Но это было не столь уж важно. Американцев прибывало все больше, как тут не склонить головы перед Вильсоном? А для победы над неприятелем у США имелись не только солдаты. Действовали те же самые агенты, угнездившиеся в советском руководстве — распространяли революционную заразу как раз в нужном направлении, на Германию, Австро-Венгрию. В проигравших странах озаботились и банкиры с промышленниками. За годы войны они весомо округлили капиталы. Но дальше-то их ожидал разгром, разорение. А Вильсон добился от стран Антанты красноречивого заявления: война ведется не с народами, а с монархическими режимами. Намек был понят, и покатилась цепочка революций — в Болгарии, Турции, Австрии, Венгрии, Германии. Власть захватывали либералы с социалистами. А чтобы победители согласились считать их властью, быстренько подписывали любые капитулянтские условия.

Америка продолжала поддерживать отличные отношения и с большевиками. Вильсон обращался с дружественными посланиями к III и IV съездам Советов, заявлял, что Америка будет помогать «народу России навечно освободиться от самодержавного режима». Хотя дело было не только в самодержавном режиме и, конечно, не в симпатиях к большевикам. Просто американцы уже хорошо научились делать бизнес на революциях. Например, компания Моргана организовывала путч в Панаме, поддерживала революции в Китае, Мексике. В подобном бизнесе всегда оказывалась тут как тут мощная компания «Америкен Интернешнл Корпорейшен», специально созданная для эксплуатации отсталых стран. Главным ее акционером был банк «Кун и Леб» Шиффа и Варбургов, а директором являлся один из компаньонов Шиффа Отто Кан. В России «гешефт» оказался куда более весомым, чем в Панаме или Мексике.

18 октября 1918 г., в самый разгар «красного террора», госдепартамент США принял план экономического сотрудничества с Советским правительством [111]. Москва тут же отреагировала, 19 октября Чичерин направил ноту Вильсону. Как доносила в Берлин германская агентура, в ней делались «предложения о предоставлении железнодорожных, сырьевых и т. д. концессий или об уступке территорий в Сибири, на Кавказе, в Мурманском крае». После этого в Нью-Йорке было создано «Советское бюро». Возглавил его Людвиг Мартенс, вице-президент фирмы «Вайнберг и Познер». «Совбюро» получало финансовую поддержку от банка Моргана «Гаранти траст» и в 1919 г. заключило с американскими фирмами контрактов на 26 млн. долл. Кроме того, в 1919 г. группа крупных американских промышленников и банкиров — Гугенгейм, Уайт, Синклер и др., создала фирму «Америкен-Рашен Синдикат Инкорпорейшн» для развития деловых связей с Россией.

Исследователи обратили внимание на любопытный адрес: Бродвей, 120. Здесь располагались офисы многих фирм, так или иначе причастных к русской революции. Например, тут базировалась банковская контора Вениамна Свердлова — брата видного большевика Якова Свердлова. А рядом с ней — контора Сиднея Рейли, британского шпиона. В США он выступал представителем фирмы Абрама Животовского — родного дяди Троцкого [122]. Здесь же находились кабинеты четверых из девяти директоров Федеральной резервной системы США (в том числе главы российской миссии Красного Креста Уильяма Б. Томпсона). Но и большинство фирм, включившихся в операции с Советской Россией, базировалось по тому же адресу — Бродвей, 120! Компании Гугенгеймов, Уайта, Синклера, «Америкен Интернешнл Корпорейшен», фирма «Вайнберг и Познер». Кстати, доводилось слышать, будто совладелец этой компании доводился дедушкой популярному телеведущему демократической России. Ну да это так, к слову.

Казалось, будто глобальные планы, вызревшие в окружении Вильсона, благополучно выполняются. Американцы выступали распорядителями в европейских и азиатских взаимоотношениях, решали споры, выправляли границы, упраздняли и создавали государства. Щупальца американских корпораций влезли в Россию, осваивая ее богатства. Мировое господство ощущалось уже вполне осязаемо, оно было в руках… И вдруг выскользнуло! Лопнуло, как мыльный пузырь. Точнее, не само выскользнуло и лопнуло. «Старая», европейская «закулиса» сохраняла немалый вес. В хитросплетениях международной политики она была более опытной, чем «молодая» американская, а в те времена превосходила и капиталами. Британские, французские, итальянские, бельгийские и прочие магнаты вовсе не для того обрушивали конкурентку-Россию, не для того громили и расчленяли германскую, австрийскую монархии, чтобы получить на свою шею диктат со стороны США.

Под Вильсона подвели мину. Он считал себя всесильным в Европе, но удар нанесли у него на родине, в США. Это оказалось совсем не трудно. В 1916 г. он с большим трудом сумел стать президентом на второй срок — чтобы выиграть на выборах, принялся спекулировать на лозунге: «Вильсон уберег Америку от войны». А почти сразу после выборов вмешался в нее. Сограждане не забыли столь откровенный обман. Ну а условия Версальского мира давали новые поводы для обвинений. Англичане, французы, сербы, румыны, поляки, получили реальные и осязаемые приобретения, а США? Выигрыш от «свободы торговли» и создания Лиги Наций был для рядовых американцев непонятен (да этот выигрыш и не касался рядовых). Получалось — десятки тысяч парней погибли или были искалечены за чужие, не нужные американцам интересы…

Европейские соперники Америки подпитали эти настроения, и в США против Вильсона стала разворачиваться мощная кампания. Ему ставили в вину отход от традиционной политики изоляционизма, военные издержки и потери. Предсказывали, что в случае продолжения политики Вильсона Америке снова придется решать чьи-то чужие проблемы, тратить на это средства, усилия, нести жертвы. Положение усугубилось и позицией самого Вильсона. Как уже отмечалось, он был фанатичным протестантом — и слишком много возомнил о себе. На самом деле поверил, будто ему предназначена «мессианская» роль, будто он творит «волю Божью». Он стал выходить из-под контроля воротил Уолл-стрит, самовольничать.

В результате посыпавшихся скандалов сенат США отказался ратифицировать Версальский договор, отверг вступление страны в Лигу Наций. Вильсон утратил поддержку банкирских кругов, от него отвернулись обе ведущих американских партии, республиканская и демократическая, средства массовой информации поливали его грязью. Президент пытался бороться, ездить по стране и произносить речи, обратиться к народу через головы сената и партий. Но не выдержал напряжения, его хватил удар, разбил паралич, и до конца своего правления он уже не вставал с постели [46].

В выигрыше оказалась «старая закулиса». В Лиге Наций взялись безраздельно заправлять Англия и Франция. Они же делили плоды побед. Британская колониальная империя достигла максимального размаха, раскинулась на все континенты. У французов владения были поскромнее, но Париж претендовал на роль политической и культурной мировой столицы, силился лидировать в континентальной Европе. Отыгрывался за перенесенные страхи на немцах. Обирал репарациями, грубо осаживал и унижал при каждом удобном случае. Но и американские олигархи отнюдь не забыли своих провалившихся планов. Благоприятная возможность навязать миру новую систему оказалась упущена. Но замыслы-то были ох какими заманчивыми! Авторы анализировали свои ошибки, наловившиеся неучтенные факторы. Следовало все взвесить, внести поправки — и в следующий раз готовиться получше…

3. Адольф Гитлер

20 ноября 1922 г. помощник американского военного атташе в Германии капитан Трумен Смит прибыл из Берлина в главный город Баварии, Мюнхен. Адрес, куда он должен ехать, капитан знал — Георгенштрассе, 42. Здесь американца уже ждали. После долгой и обстоятельной беседы он составил для начальства подробный меморандум о том, что услышал: «… Парламент и парламентаризм должны быть ликвидированы. Он не может управлять Германией. Только диктатура может поставить Германию на ноги… Будет лучше для Америки и Англии, если решающая борьба между нашей цивилизацией и марксизмом произойдет на немецкой земле, а не на американской или английской…» [7]. Человека, с которым общался Трумен Смит, звали Адольф Гитлер.

Он был уроженцем австрийского городка Браунау, остался без отца, в юности отлично рисовал и мечтал стать художником. Для совершенствования своих способностей отправился в Вену, мать высылала ему содержание, вполне достаточное для жизни. Но к систематическому образованию Гитлера абсолютно не тянуло. Он варился в мутной среде недоучек, опустившихся интеллектуалов, околачивался по дешевым кафе, ночлежкам, подрабатывал писанием вывесок, иллюстрациями в газетенках. Жадно вбирал модные в то время идеи и теории [80]…

Какие именно? В начале XX в. Германию и Австро-Венгрию захлестывали мутные волны воинствующего пангерманизма. По сути, доводились до логического завершения общепризнанные в ту эпоху колониальные теории о превосходстве «цивилизованных» народов над «отсталыми», о великой «миссии белого человека» управлять миром. Пангерманисты провели еще одну градацию — внутри «цивилизованных» народов. Кто самый умный, дисциплинированный, храбрый? Конечно, немцы! Значит, им по праву должно принадлежать на земном шаре ведущее место.

Эти теории порождались отнюдь не безобидными чудаками или любителями желтых сенсаций. Это была официальная идеология кайзеровского рейха (империи). Утверждалось о «превосходстве германской расы», Франция объявлялась «умирающей», а славяне — «этническим материалом» и «историческим врагом». Начальник германского генштаба Мольтке писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более внести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством… Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий».

А начальник военно-исторического отдела генштаба Бернгарди в книге «Германия и следующая война» (она стала бестселлером, распространялась огромными тиражами) разъяснял: «Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать». Откуда вытекало — не надо избегать войны, а наоборот, надо готовиться к ней, чтобы доказать свое право на существование в «естественном отборе». «Требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом».

Другой официальный идеолог, Рорбах, доказывал: «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности». Ему вторил видный пангерманист Хен, писавший о русских: «У них нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Они не в состоянии сложить дважды два… ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы… Без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов». Уже упоминавшийся Бернгарди деловито прогнозировал: «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов» [133, 142].

Подобными идеями очень увлекался кайзер Вильгельм II, в 1912 г. он писал: «Глава вторая Великого Переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». А надо сказать, что культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Его портреты красовались в каждом доме. Его изображали в статуях, о нем слагались стихи и песни. Выходили соответствующие книги, например «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества». В предисловии указывалось, что Вильгельм — «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».

Сам кайзер был человеком неуравновешенным, обуянным комплексами, крайне тщеславным. Генерал Вальдерзее рассказывал: «Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях». Что ж, в ревущих толпах недостатка не было. Германского обывателя возбуждали лозунги «крови и железа», льстила «историческая миссия обновления дряхлой Европы». Пропаганду грядущей войны раскручивали многочисленные организации: «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Флотское товарищество», «Морская лига», «Союз обороны», «Югендвер», «Юнгдойчланд бунд» и т. п. На торжественных шествиях студенты или бюргеры браво маршировали в ногу, горланили песню «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!» («Германия, Германия превыше всего»).

Возникали планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Польша, Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Россию следовало отбросить в границы допетровской «Московии», отобрать у нее Прибалтику, Белоруссию, Украину, Крым, Кавказ, превратить Черное море в «немецкое озеро». Все это соединялось с «Германской Центральной Африкой» — ее предполагалось образовать за счет португальских, бельгийских, французских, британских колоний. Предусматривалось распространение влияния на Южную Америку — в противовес США. А через Турцию намечалось двигаться на просторы Азии: Иран, Афганистан, Индию. Кайзер позировал в турецкой феске и объявлял себя покровителем мусульман всего мира [3].

Агрессивный ажиотаж охватывал в эти годы подавляющее большинство немцев, австрийцев, венгров. Социалисты, например, провозглашали себя оппозицией. Но завоевательные устремления поддерживали и они. Доказывали, что Германия передовая держава, значит, и завоевания «отсталых» стран будут прогрессивными, пойдут только на пользу человечеству. А царская Россия представлялась главным тормозом на пути прогресса, война против нее в любом случае одобрялась. Не оставались в стороне религиозные организации. Православная Россия оказывалась врагом и для католиков, и для протестантов. И уж тем более для радикальных сектантов, всевозможных оккультных течений.

А корни подобных течений в Германии и Австрии были ох какими давними! Еще в раннем Средневековье здесь активно поработали проповедники манихеев и гностических сект, ездившие из города в город под маскировкой «вольных ткачей». В XI в. высшие слои германской знати охватила сатанистская ересь николаитов. В «черных мессах» и свальных оргиях участвовали самые высокопоставленные аристократы и дамы, возглавлял грязные обряды сам император Генрих IV. Среди простонародья возникали тайные организации катаров, вальденсов. Потом из Святой земли вернулся Тевтонский орден рыцарей-крестоносцев. На Ближнем Востоке он не удержался. Потрепали мусульмане, вытесняли и соперники, французы с англичанами. Крестоносцы обосновались у Балтийского моря, принялись отвоевывать у язычников Пруссию, Померанию, Прибалтику. Но так же, как их коллеги из ордена тамплиеров, они принесли с Востока тайные учения, практиковали в своих замках далеко не христианские магические ритуалы.

Ну а в начале XVII в. по германским землям стали расходиться два манифеста ордена розенкрейцеров. Это сообщество обращалось к сокрытой мудрости древних язычников, к мистериям древнего Египта, Вавилона, Греции. На основе этих учений выворачивалось и христианство, евангельским сюжетам придавался переносный смысл, и утверждалось, что человек, усвоивший спрятанные от непосвященных магические знания, может стать Богом. Ему откроется общение с некими «Высшими Неизвестными», власть над силами природы и всем миром, путь к бессмертию.

В германских пожарищах религиозных войн католики и протестанты остервенело истребляли друг друга. В изуверском ажиотаже инквизиция и лютеранские судьи одинаково увлеченно сжигали ведьм и колдунов. Но розенкрейцеры избегали подобных гонений. Алхимия, астрология и прочие оккультные знания вызывали повышенный интерес у властителей. Обладателей «мудрости» брали под покровительство германские императоры, прусские короли. Розенкрейцеры соединились с масонами и сами породили несколько масонских течений.

Еще одна тайная организация возникла в 1776 г. в Баварии — орден иллюминатов. В переводе с латыни это значит «просвещенные». Но не исключено и иное толкование: «люди света», «несущие свет», а «светоносный» — имя Люцифера. Наверное, не случайно датой рождения ордена было выбрано 1 мая, магический «Мэй-дэй», Вальпургиева ночь. Иллюминаты поставили перед собой задачи уничтожения монархий, религий, институтов семьи и брака, слом всей традиционной морали. А также всеобщую глобализацию со стиранием государственных границ и национальностей. В отличие от других масонских организаций, иллюминаты широко привлекали женщин, считая их важным инструментом для осуществления своей деятельности. Все члены ордена обязаны были иметь клички. Его основатель Адам Вейсгаупт взял себе имя «Спартак».

Как раз от иллюминатов произошли французские якобинцы. Впрочем, встречаются упоминания, что с ними были связаны и Рокфеллеры. В Баварии столь радикальный орден был запрещен, за принадлежность к нему полагалась смертная казнь. Многие иллюминаты эмигрировали в Америку, выдавая себя за протестантов или иудеев. Но и в Германии оккультные структуры не исчезли. В какую-то сатанистскую секту входил в юности Карл Маркс. А иллюминаты в Баварии со временем возродились. От их праздника 1 мая берет начало «День международной солидарности трудящихся». К этому ордену принадлежал видный революционер и миллионер Парвус (Гельфанд). Именно он раскручивал начало атаки на Россию, налаживал в Мюнхене выпуск газеты «Искра», создавал вокруг нее новую партию. Парвус привлек в орден своего ученика Троцкого, еще ряд революционеров.

Хотя большинство немецкой интеллигенции, офицеров, знати отнюдь не стремились к «стиранию национальностей». Наоборот, среди них бушевали расистские и националистические настроения, увлечения «германскими истоками». Огромной популярностью пользовалась книга Ницше «Так говорил Заратустра». Кстати, в современных учебниках философии его упоминают в числе выдающихся мыслителей. Доказывают, будто в трудах Ницше не было ничего плохого и опасного, они, дескать, представляли лишь протест против существующей «ханжеской морали». Что ж, Ницше и впрямь был утонченным, слабым человеком, и умер довольно молодым — в психиатрической лечебнице. Но его работы были протестом не против «ханжеской», а против христианской морали. Они антихристианские.

Воспевали жестокость, волю к власти. «Добей упавшего». «Отвергни мольбу о пощаде». «Война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему». Идеал — «белокурая бестия». Идеал антихристианский. Бестия означает «зверь». То есть антихрист. Зато положения Ницше выглядели крутыми, воинскими. Их воспринимали, будто они и в самом деле «древнеарийские». На эти искания наложились и работы Елены Блаватской. В германской интеллектуальной среде они стали еще одним повальным увлечением. Заговорили о поисках «прародины ариев», «мудрости ариев».

Поисками этой мудрости увлеклось даже духовенство. Настоятель австрийского монастыря Ламбах Теодор Хаген совершил большую поездку по Кавказу и Ближнему Востоку, привез множество старинных рукописей. Их взялся изучать цистерцианский монах Йорг Ланс фон Либенфельс. Настолько впечатлился, что порвал с католицизмом, создал в Вене «Орден нового храма». Увлекались и военные. Среди германских советников при японской армии служил Карл Хаусхофер. Он углубился в самурайские оккультные учения, был посвящен в тайный орден «Зеленого Дракона». Ему открылся доступ в закрытые буддийские монастыри, он побывал в Тибете, изучал черную религию бон.

Процветали и старые ордена масонов, розенкрейцеров, каббалистов. Но немецким интеллектуалам казалось несправедливым заниматься только египетскими и древнееврейскими премудростями. Их соединили с рунической магией, а заодно и с откровениями Блаватской, Либенфельса и иже с ними. В 1908 в Вене возник новый орден фон Листа, а от него по Германии распространилась «Ложа Вотана». Она строилась по образцу масонских, но наполнялась германским языческим содержанием. В 1912 г. она была преобразована в более широкий Германский орден — подразумевалась его преемственность и от розенкрейцеров, и от Тевтонского ордена крестоносцев. При этом, разумеется, поддерживались политические установки крестоносцев: натиск на Восток, покорение «неполноценных» народов. Разве что акценты сместились. Крестоносцы завоевывали земли под предлогом крещения язычников. А сейчас христианство отвергалось ради утраченных языческих ценностей. Вместо креста на эмблемах Германского ордена и прочих подобных обществ появились руны или знак свастики.

Вот в такой атмосфере варился молодой Гитлер. Через много лет, задним числом, престарелый экс-монах Либенфельс объявлял его своим последователем, даже учеником. Хотя тут почтенный патер попросту привирал, пыжился выставить самого себя фигурой мирового уровня. Брошюрки Либенфельса Гитлер судя по всему, читал, но глотал и другое подобное чтиво, слушал всевозможные рассуждения, и оккультные, расистские, геополитические идеи перемешивались в молодой голове [97].

Пангерманизм он воспринял близко и болезненно, поэтому войну встретил с энтузиазмом, впоследствии писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Но сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством», не желал, от призыва в австро-венгерскую армию уклонился. Перебрался в Мюнхен и подал прошение зачислить его добровольцем в германскую часть. Ходатайство удовлетворили, а в армии ему понравилось. Один из офицеров потом вспоминал, что полк стал для него «словно дом родной». Сам он писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». В составе 2-го Баварского полка Гитлер попал на Западный фронт, во Фландрию. Он заслужил репутацию образцового солдата, выполнял обязанности связного. Доставлял по назначению приказы и донесения под самым жестоким огнем, за это был награжден Железным крестом II степени.

Но война состояла не только из боев и подвигов. Уже тогда, в Первую мировую, немцы отметились на оккупированных территориях страшной жестокостью. Но ведь это полностью соответствовало популярным трудам Ницше. Соответствовало и чисто рациональным соображениям: требовалось настолько запугать население, чтобы о каком-либо сопротивлении не возникало даже мыслей. «Превентивный террор» признавался вполне целесообразным, его внедряли целенаправленно по распоряжениям кайзеровской ставки, командующих армиями. В бельгийских, французских, польских городах грохотали расстрелы заложников. В Аэршоте казнили 150 человек, в Анденне 110, в Белгстуне 211, в Тилине 384, в Динане 612, в Намюре примерно столько же. Города и села, признанные в чем-либо виновными, сжигались дотла, население полностью уничтожалось — в Вавре, Визе, Рокруа. В Лувэне на глазах иностранных корреспондентов расстреливали и кололи штыками женщин, священников.

В Сербии австрийцы и венгры бесчинствовали еще более свирепо. Оставляли за собой сожженные деревни с грудами трупов, вереницами повешенных, и называли это местью за убийство Франца Фердинанда. Впрочем, они зверствовали и на собственной территории. Когда русские вступили в Галицию, большинство жителей встретило их с радостью. Возвратив эти земли, австрийцы учинили массовые расправы. Перевешали православных священников, казнили и пороли крестьян, а специально для «русофильской» интеллигенции был создан концлагерь Телергоф, оттуда не возвращался никто [19].

Ну а в Османской империи были приняты программы истребления целых народов. Младотурецкое правительство пришло к выводу, что христианские подданные симпатизируют русским (или французам, какая разница?). Если же их уничтожить, можно пополнить казну конфискованными богатствами, прихватить христианские земли, предприятия, торговлю. В 1915 г. развернулся геноцид армян, айсоров, халдеев, сирийских христиан. Колонны людей сгоняли в горы, в места, намеченные для бойни, резали или расстреливали. Другие колонны вели пешком за сотни километров, по зною, без еды и воды, устилая трупами дороги. А те, кто выдержал эти муки, очутились в концлагерях Дейр-эз-Зор, где и вымерли от голода.

Задолго до рождения нацизма разрабатывались и программы переустройства мира, «германизации» захваченных земель. Первым полигоном для подобных экспериментов стали западные области России, оккупированные в 1915 г. Возглавил эту работу начальник штаба восточного фронта генерал Людендорф. По воспоминаниям современников, он «изучал демографическую статистику, как боевые сводки». В рамках намеченных проектов поляков и русских предполагалось куда-нибудь депортировать, а верхушку литовцев и латышей «огерманить». Для этого все русские, польские, латышские, литовские учебные заведения закрывались, преподавание разрешалось только на немецком языке. Он признавался единственным официальным языком на захваченных землях. Все вывески требовалось писать только по-немецки, говорить в административных и общественных учреждениях только по-немецки. Для более успешной «германизации» планировалось направлять на восток немецких переселенцев, отдать им земли русских хозяев и Православной Церкви. Ну а прочим, «негерманизированным» жителям предназначалась участь рабов. Их грабили повальными реквизициями, забирали на принудительные работы в Германию — из одной лишь Бельгии вывезли 700 тыс. человек.

Но планы нового порядка быстро стали неактуальными. Россия и ее союзники устояли, наращивали удары. А Германия надрывалась, изнемогала. Население недоедало, не хватало самого необходимого. С фронтов приходили извещения о гибели то мужа, то сына. Гитлер в октябре 1916 г. был ранен в ногу. После излечения ему дали отпуск, он побывал в Берлине и Мюнхене, и царившие там уныние, пораженческие настроения произвели на солдата ужасное впечатление. Именно тогда ему пришла мысль после войны заняться политикой. В полк он вернулся с радостью, «как в родную семью». В сражениях 1918 г. во Франции был награжден грамотой за храбрость и Железным крестом I степени. Эта награда по рангу считалась офицерской. Солдат, заслуживших ее, направляли в училища, на офицерские курсы или, по крайней мере, производили в унтер-офицеры. Но, по иронии судьбы, начальство сочло, что Гитлеру не хватает «командирских качеств». Он остался ефрейтором, попал под обстрел химическими снарядами, ослеп. Его едва сумели вылечить. А когда выписался из госпиталя, Германия уже рушилась.

Спасать и возрождать ее различные круги намеревались по-своему. Радикальные революционеры получали из Советской России деньги, инструкторов, формировали отряды «спартаковцев» — это название было принято в честь основателя иллюминатов «Спартака»-Вейсгаупта. Вожди германских большевиков — Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Клара Цеткин и др. — тоже принадлежали к этому течению масонства. Умеренные социал-демократы прощупывали контакты с англичанами, американцами. А патриоты из «Германского ордена» приходили к выводу: немцы утратили свою мистическую силу, потому что нарушилась чистота нации, она засорилась низшими расами. Надо очиститься и заново обрести магические ключи к победам. Орден взялся открыто вербовать сторонников, даже разместил объявления в газетах, зазывая белокурых и голубоглазых.

Это объявление попалось на глаза барону фон Зебботендорфу. Точнее, он был отъявленным авантюристом по фамилии Глауэр. Привлекался к суду за мошенничество и подделку денег, бродяжничал. Очень интересовался оккультизмом и в Турции пристроился к богатому еврею Термуди, учился каббалистике и прочим подобным дисциплинам, получил масонское посвящение в ложе «Французский ритуал Мемфиса». Стал зарабатывать астрологией, оккультными лекциями, организацией соответствующих кружков. В Германии Глауэр появился состоятельным человеком, бароном. Хотя титул барона фон Зебботендорфа он себе придумал, а происхождение его денег неизвестно. Может, выгодно женился, а может, поживился на геноциде армян. Или просто пускал пыль в глаза.

Во всяком случае, Глауэр-Зебботендорф встретился с лидером «Германского ордена» Полем, произвел благоприятное впечатление, и ему было поручено создать филиал в Баварии. Авантюрист оказался отличным организатором, навербовал полторы тысячи человек. Нашел и средства. Штаб-квартиру устроили в фешенебельной гостинице «Четыре времени года», украсили изображениями свастики с кинжалом. Название сочли за лучшее сменить на «Общество Туле». Официальными задачами провозглашалось изучение древней германской истории и культуры. Хотя подобными изысканиями общество не ограничивалось, оно нацеливалось на политику.

Зебботендорф приобрел газетенку «Мюнхенер беобахтер» («Мюнхенский обозреватель»), редактором стал член «Туле» спортивный журналист Харрер. Газету потом переименовали в «Фелькишер беобахтер» («Народный обозреватель»). Самозваный барон задумал развернуть агитацию и среди рабочих. Тот же Харрер и другие члены общества, инженер Федер и слесарь Дрекслер, стали создавать «Комитет свободных рабочих за хороший мир» — через несколько месяцев он превратился в «Немецкую рабочую партию». Революцию в Германии Зебботендорф воспринял как чудовищную катастрофу, призвал последователей на подвиги во имя языческой «троицы», «Вотана, Вили и Ве», бога Вальватера, руны Ар. Доказывал необходимость бороться, «пока свастика не воссияет над холодом темноты».

Но газетенка и рабочая партия «Туле» никак не могли конкурировать с коммунистами. В Мюнхене взяли верх «спартаковцы», была провозглашена Баварская советская республика. Красногвардейцы разгромили штаб-квартиру «Туле», захватили секретаршу, графиню Вестарп. Еще шестерых высокопоставленных членов общества арестовали в других местах и всех расстреляли. Оккультисты хотели мстить, готовили теракты против спартаковских руководителей, но не преуспели. Германское правительство стянуло регулярные части и отряды добровольческого «Фрайкора», за неделю покончило с Баварской республикой. Однако после этого на Зебботендорфа покатились обвинения в небрежном хранении списков организации, из-за чего произошли аресты. Всплыла вдруг и пропажа общественных денег, барон их якобы потерял. Он предпочел убраться в Вену, а вчерашние товарищи исключили его из «Туле».

Что же касается Гитлера, то его после госпиталя направили служить конвойным в лагерь военнопленных в Траунштейтене. Но в марте 1919 г. пленных освободили, и ефрейтор оказался не у дел. Армию распускали, офицерам и солдатам предоставили устраиваться как угодно или подыхать с голоду. А как тут устроишься, если выплеснулись миллионы безработных в шинелях? Они разбойничали, кончали с собой, текли в революционные или контрреволюционные отряды. Сохранилась фотография, свидетельствующая, что и Гитлер вступил во «фрайкор», воевать с большевиками [80]. Но в боях не участвовал, об этом наверняка стало бы известно.

Гражданская война в Германии оказалась короткой, красные мятежи раздавили быстро. У военных сохранялась надежда, что Антанта смилостивится, сохранит немецкую армию против Советской России. Но эти надежды не оправдались, подтверждались требования разоружаться. Демобилизованным приходилось туго. Например, будущий начальник нацистских спецслужб Генрих Гиммлер был вынужден жить на содержании проститутки Фриды Вагнер, потом поехал на поклон к отцу, с которым был в ссоре, и тот принял его управляющим на птицеводческую ферму. Будущий рейхсмаршал авиации Герман Геринг сумел каким-то образом сберечь свой самолет и зарабатывал на ярмарках, катал за деньги состоятельную публику. Другому военному летчику, будущему начальнику гестапо Мюллеру повезло больше — его приняли рядовым сотрудником в баварскую полицию [39].

У Гитлера пристанища не было. Он вернулся в Мюнхен, в опустевшие казармы своего 2-го баварского полка, и офицеры оценили его верность, разрешили пожить — заодно будет кому прибирать казармы, помыть полы. Участие в судьбе Гитлера принял капитан Эрнст Рем. В армии царила полная неразбериха, ее реорганизовывали в профессиональный рейхсвер. Офицеры выискивали лазейки, а нельзя ли увильнуть от версальских условий? Сохранить некую «скрытую» армию? Рем служил в штабе баварского командующего фон Эппа и в рамках подобных проектов предложил создать курсы «бильдунгсофициров» — «офицеров-воспитателей», что-то вроде пропагандистов (но слово «офицер» в названии было условным, офицерских званий курсы не давали). На эти курсы Рем направил и Гитлера.

Окончив их, ефрейтор был прикомандирован к политическому отделу баварского рейхсвера. Но опять на птичьих правах. Штатных должностей для него не было, оплаты он не получал, только кормили по солдатской норме и сохраняли за ним койку в казарме. Функции самого политического отдела оставались совершенно неопределенными. Хотя политическая жизнь в Германии бурлила вовсю. Возникали многочисленные партии, о большинстве из которых никто не знал за пределами «своей» пивной. Тут были и националисты, и демократы, и сепаратисты. Ведь со времени объединения Германии в 1870 г. прошло всего полвека, вот и шумели, не лучше ли снова разделиться?

12 сентября 1919 г. начальник Гитлера капитан Майр послал его в пивную «Штернекерброй», где происходило собрание Немецкой рабочей партии Дрекслера. Просто разузнать, что это за организация, изобразить какую-нибудь работу. Партия была та же самая, которую создавали активисты общества «Туле». Дрекслер успел написать брошюру «Мое политическое пробуждение», а в соавторстве с Федером еще одну — «Как сбросить ростовщичество?» Но без энергичного и пронырливого Зеботтендорфа все пошло наперекосяк. В партии насчитывалось 85 членов, а на собрании было 46. Один из ораторов повел речь об отделении Баварии, и Гитлера задело за живое, он выступил с горячей отповедью. Его первая в жизни речь понравилась Дрекслеру. Слесарь подарил ефрейтору свою брошюру, а через несколько дней прислал открытку, что тот принят в партию (без всякого заявления со стороны Гитлера).

Однако он согласился. Он уже понял, что в политическом отделе перспектив у него нет. Рем поддержал его. А у Гитлера неожиданно обнаружились таланты оратора. Это привлекало людей. Микроскопическая партия стала расти. В октябре 1919 г. в пивной «Хофбройхаузкеллер» Гитлера слушало 100 человек, потом — 200, а в феврале 1920 г. он уже снял для митинга самый большой зал этой пивной, собралось 2000. Его козырем стали и связи с военными. Рем выхлопотал из фондов Баварского военного министерства 60 тыс. марок. На эти деньги Гитлер выкупил и реорганизовал захиревшую газету «Общества Туле» «Фелькишер беобахтер», она стала партийным органом. А сослуживцы Рема смогли воплотить идеи о «скрытой армии», при партии стали создаваться штурмовые отряды.

Рем обеспечил их формой с армейских складов, раздобыли и кое-какое оружие. Ведь излишки военного имущества все равно предстояло сдать победителям или уничтожить — и офицеры по знакомству отдавали его. А форма и военизированные отряды привлекали внимание, выделяли партию из других. 8 августа 1921 г. Немецкая рабочая партия объединилась с Немецкой национальной социалистической партией Юнга и Немецкой социалистической партией Шлейхера — возникла Национал-социалистская немецкая рабочая партия, НСДАП. Ее программу, «Двадцать пять пунктов», составили Дрекслер, Гитлер и Федер. Она носила революционный характер, провозглашала борьбу за блага простого народа, призывала прижать толстосумов, промышленников, крупных землевладельцев. Партийный флаг был красным, но украшала его свастика в белом круге. Магический знак огня и жертвенника. А насчитывалось в партии 3 тыс. человек.

Хотя что такое 3 тыс. человек? Такие партии плодились в Германии сотнями. Рождались и исчезали, едва успев заявить о своих программах. Тем не менее, во всей этой разношерстной мешанине Гитлер уже попал на заметочку, на него обратили внимание. Конечно, американский капитан, навестивший его осенью 1922 г., был не ахти какой величиной. Но стоит учесть, что по «дипломатической традиции» помощники атташе обычно занимаются делами разведки. Офицер получил чей-то приказ, ехал из Берлина в Мюнхен, тратил деньги, время, составлял отчет.

Что же привлекло заокеанских наблюдателей? Что выделило нацистов из множества подобных? Энергия? Агрессивность? Связь с армией? Или с оккультными учениями и структурами? Во всяком случае, капитана Трумена Смита и его начальство не отпугнули явно «антидемократические» идеи Гитлера. А дальнейшие события показывают, что встреча не прошла бесследно. Бывший канцлер Германии Брюнинг в мемуарах, которые он разрешил опубликовать только после своей смерти, сообщал: «Одним из главных факторов в восхождении Гитлера… было то обстоятельство, что он начиная с 1923 г. получал крупные суммы из-за границы» [7]. От кого? И через кого? Один из исследователей, М. Голд, в своей работе «Евреи без денег», вышедшей в 1945 г. в Нью-Йорке, указывал, что в этих операциях был замешан банкир Макс Варбург. Тот же самый Варбург, через которого финансировалась революция в России.

4. Иосиф Виссарионович Сталин

План «мировой закулисы» в отношении России был выполнен. Она лежала в руинах, потеряла огромные территории. Первоклассные до революции промышленность и транспорт были разрушены. За годы гражданской войны в боях, от эпидемий, голода, террора погибло 14–15 млн. человек. Еще 5–6 млн. унес голод в 1921–1922 гг. Только погибшими Россия потеряла 12–13 % своего населения. Не считая подорвавших здоровье, раненых, искалеченных. И морально искалеченных [83].

Все это сопровождалось невиданным по своим масштабам разграблением нашей страны. Английские, французские, американские, японские интервенты вывезли с Русского Севера, из Закавказья и Сибири огромные ценности. За рубеж уплывали меха, нефть, лес, золото. Правда, Красная армия разбила белогвардейцев, легко одолела отделившиеся от России новые республики — украинских петлюровцев, азербайджанских мусаватистов, армянских дашнаков, грузинских меньшевиков. Зарубежным покровителям национальных образований пришлось убраться. Столь же легко красные могли покончить с республиками Прибалтики, но Троцкий предпочел договориться с ними. Они ударили в спину белогвардейцам, принялись убивать русских, лютой зимой 1920 г. выморили в концлагерях тысячи гражданских беженцев, отступивших на их территорию. За это с Эстонией и Латвией был заключен мир, Троцкий отдал им дополнительные приграничные районы, а Таллин с Ригой превратились в «таможенные окна». В Россию через них потекли западные товары, а из России — сырье и ценности.

Столь же необъяснимым образом Троцкий получил в 1920 г. назначение наркомом путей сообщения. В новой должности он сразу же отметился тем, что поднял шумиху о катастрофической нехватке паровозов. В России имелись мощные заводы по их производству, они простаивали. Но заказ на паровозы почему-то разместили не на отечественных предприятиях, а в Германии, Эстонии и Швеции (хотя в Эстонии и Швеции даже не было соответствующих заводов!). Под маркой оплаты фиктивного заказа стали вывозить золото, из Таллина и Риги снаряжались специальные пароходы! Очевидно, большевики расплачивались со своими тайными покровителями и кредиторами. Дорожка была уже протоптанной, нахоженной. Раньше средства поступали через шведский «Ниа-банк» Олафа Ашберга. Теперь Ашберг предлагал всем желающим «неограниченное количество русского золота». В Швеции золото переплавлялось и уже с другими клеймами растекалось по свету. Львиная доля — в США. Только за 8 месяцев 1921 г. в Америку было доставлено золота на 460 млн. долл. Из них в сейфах банка «Кун и Леб» осело 102,9 млн., изрядно перепало и Моргану. Приятель Троцкого, журналист и шпион Джон Рид, был в марте 1920 г. задержан в Финляндии с чемоданом бриллиантов, но тут же вступился госдепартамент США, и его отпустили [111].

Предметом грязных махинаций стал и голод в России. В ЦК РКП (б) работу по линии помощи голодающим возглавил тот же Троцкий. Через него были заключены соглашения с американской ассоциацией АРА и рядом крупных бизнесменов, через них стало закупаться продовольствие, главным образом зерно… Но в том-то и дело, что зерно в России было! Ведь не во всех регионах случился неурожай. Хлеб в 1921–1922 гг. собирали в виде продразверстки, потом продналога. И… отправляли на экспорт! А в Россию везли из-за рубежа. Поневоле напрашивается вывод, что «прокручивалось» одно и то же зерно. Скупали по дешевке в России, потом переписывали сопроводительные документы и снова продавали России! [144]

Даже в годы гражданской войны на Западе постоянно находились высокопоставленные эмиссары большевиков. В Лондоне — Литвинов (Валлах), в Швейцарии — Залкинд. Вели переговоры, заключали тайные сделки. А потом связи вышли на официальный уровень. В 1922 г. для финансовых операций с западными державами Советское правительство создало Роскомбанк (прообраз Внешторгбанка). И возглавил его… Олаф Ашберг! Иностранцам широко раздавались концессии — русские заводы, фабрики, рудники. Американцам перепродали (или, точнее, подарили) российские нефтяные разработки на Севере Ирана. Да что там Иран! Чуть не отдали всю Камчатку «для экономической утилизации»! Даже соглашение уже подписали, но японцы пронюхали и сорвали сделку, подбили камчатских и дальневосточных белогвардейцев на восстания. Тем не менее, раздача концессий успешно продолжалась, и заведовал данным направлением снова Троцкий! Он открыто провозглашал: «Что нам здесь нужно, так это организатор наподобие Бернарда Баруха» [24].

А для русского народа внедрялись проекты повальной «коммунизации» крестьян, «трудовых армий». На Х съезде РКП(б) Троцкий строил планы: «С бродячей Русью мы должны покончить. Мы будем создавать трудовые армии, легко мобилизуемые, легко перебрасываемые с места на место. Труд будет поощряться куском хлеба, неподчинение и недисциплинированность караться тюрьмой и смертью». Его полностью поддерживал теоретик партии Бухарин: «Принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи». Вот и складывается картина, какой должна была стать Россия. Подобием единого концлагеря. Затерроризированное население покорно трудится, поощряясь «куском хлеба». Трудится, вроде бы, ради светлого будущего. Но прибыли откачивали присосавшиеся к России чужеземцы!

Кто мог бы противостоять этому? В коммунистической партии лидировало и определяло политику ядро «интернационалистов», угнездилась целая плеяда агентов «мировой закулисы» — Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин, Ларин, Радек, Красин, Раковский, Ганецкий, Крупская и др. Но в количественном отношении большинство партии составляли не они, а множество простых людей, искренне соблазнившихся строительством «земного рая». Солдаты, рабочие, крестьяне. Они о потайных интригах не ведали, зла своей стране не желали. Наоборот, записывались в Красную армию, чтобы бить и выгонять чужеземцев. Из них стало складываться другое крыло партии, патриотическое. Его лидером стал Иосиф Виссарионович Сталин.

Он родился в 1879 г. в бедной грузинской семье, рано осиротел. Растила Иосифа Джугашвили мать-поденщица, мечтала, чтобы сын стал православным священником. Он с отличием окончил Горийское духовное училище, поступил в Тифлисскую духовную семинарию. Увлекся поэзией, писал стихи, публиковал их в газете «Иверия», ходил в литературные кружки. Но литературные организации служили «крышей» для революционеров. Джугашвили увлекся и этим, сам создал социалистический кружок. Начальство догадалось. При прочих отличных оценках он получил двойку по поведению, был исключен из семинарии [23].

Он превратился в профессионального революционера, литературный псевдоним «Коба» стал партийной кличкой. Из теоретиков ему понравился Ленин — у Владимира Ильича, в отличие от других марксистов, все было предельно просто, разложено «по полкам». Именно такой марксизм энергичный Коба считал пригодным в качестве боевой программы. Он заочно признал Ленина «учителем», а лично познакомился в 1905 г. на Таммерфорсской конференции и был в восторге от него. В первой революции Иосиф стал одним из руководителей в Закавказье. А после ее подавления, в отличие от многих товарищей, в эмиграцию удирать не стал, скрывался на родине. Женился, но семейным счастьем наслаждался недолго. Жена Екатерина умерла от тифа, сынок Яков воспитывался у родственников.

У Джугашвили продолжалась типичная жизнь революционера. Аресты, ссылки, побеги. За рубежом он бывал редко, выезжал только на партийные съезды. В 1912 г. посетил Ленина, находившегося в Польше. Владимир Ильич в это время яростно боролся с еврейским Бундом, и Джугашвили написал статью, чрезвычайно понравившуюся Ленину, «Марксизм и национальный вопрос». Бундовцы требовали для себя «культурно-национальную автономию» внутри партии и в будущей России. А Джугашвили написал, что у евреев вообще нет нации, поскольку они не имеют собственной территории, живут в разных странах и разговаривают на разных языках. Под этой статьей впервые появился новый псевдоним — Сталин…

Вскоре его опять арестовали, как хронического беглеца определили в Туруханский край, в заполярное село Курейка. Здесь же с ним очутился другой член ЦК, Яков Свердлов. Но не ужились. Сталин почему-то сторонился товарища по партии, чувствовал к нему отвращение. Хотя вместе пробыли недолго. Свердлов симулировал болезнь, в его защиту подняла шум «общественность», и его перевели в более цивилизованные места, в большое село Монастырское, где он попытался организовать кооператив по скупке у населения пушнины — чтобы перепродавать а Америку брату Вениамину [145]. За Сталина ходатаев не нашлось, и по здоровью он не «косил». Провел три года в Курейке. Близко сошелся с местными жителями, охотился, ловил рыбу.

В 1916 г. на войну стали призывать и ссыльных. Сталин был зачислен в Красноярский запасной полк, но не прошел медицинскую комиссию из-за давней болезни руки. А тут грянул Февраль. Сталин выехал в Петроград. Однако в столичной партийной верхушке верховодили те, кто отрабатывал зарубежные денежки. Сталина приняли весьма прохладно. Но он был прекрасным организатором-практиком, незаменимым в работе с солдатами и рабочими. Сказалась и его близость с вернувшимся из эмиграции Лениным. Владимир Ильич ценил его именно как верного «ученика», давал ответственные задания. На VI съезде партии, где сам отсутствовал (прятался в Разливе), поручил ему даже сделать главный политический доклад. Хотя троцкисты отнеслись к нему неприязненно. Его попытки доказывать, что хватит ориентироваться на Запад, рассчитывать надо на национальные силы, подняли на смех, объявляли невежеством с точки зрения марксизма. Троцкий навесил ему презрительное прозвище — «философ социализма в одной стране».

Сталин деятельно участвовал в Октябрьской революции, был членом Военно-революционного комитета. Но «кто платил, тот заказывал музыку». Основные портфели и рычаги власти поделили ставленники «мировой закулисы». Сталина протащил в Совнарком (Совет народных комиссаров — большевистское правительство) Ленин. Не доверяя соратникам, хотел иметь там преданного человека, придумал для Иосифа Виссарионовича совершенно неопределенный пост наркома по делам национальностей. Если мы взглянем на плакат тех времен, где изображен состав Совнаркома, то увидим рядом с Лениным фотографии Троцкого и Рыкова, в Сталина — в самом низу, в уголочке [23].

А при обсуждении ключевых вопросов он часто оказывался «белой вороной». Протестовал против решения Троцкого пустить в Мурманск войска Антанты. Резко выступал против разрекламированного «права наций на самоопределение», которым пользовались иноземцы, отрывая окраины, силился противостоять «параду суверенитетов», когда Россию пытались делить на Донскую, Черноморскую и прочие «независимые республики». Что ж, для неудобных деятелей Свердлов изобрел систему почетных ссылок. Их устраняли без шума, без скандалов, давали ответственные назначения подальше от столицы. В мае 1918 г. Иосифа Виссарионовича вдруг откомандировали «руководителем продовольственного дела на юге России» [113].

Хотя заниматься ему довелось не продовольствием. На юге как раз в это время заполыхала гражданская война, и Сталину, никогда не служившему в армии, пришлось действовать в роли командующего. Впрочем, для боевых действий 1918-го особых военных знаний не требовалось, куда нужнее было умение организатора. Сталин сколачивал фронт из разрозненных отрядов, налаживал оборону Царицына, отразил несколько белогвардейских наступлений. Это значительно повысило его авторитет. Иосифа Виссарионовича стали направлять на разные угрожаемые участки. В декабре 1918 г. в Пермь — при прорыве колчаковцев, в мае 1919 г. в Петроград — при прорыве армии Родзянко. Он умел навести порядок, разобраться в причинах неудач. И при этом, как ни парадоксально может прозвучать, проявил себя менее жестоким, чем Троцкий или Ленин. Пленных или заложников не расстреливал. Только предателей [65].

В ходе войны с Польшей в 1920 г. Юго-Западный фронт, который курировал Сталин, внес решающий вклад в победу. Но он возражал против планов «экспорта революции». Настаивал на том, чтобы довольствоваться изгнанием интервентов с российской территории. Его мнение не приняли в расчет, перспективы прорыва на Варшаву и Берлин слишком увлекли Ленина, что обернулось тяжелым поражением. Впрочем, невзирая на некоторые разногласия, Сталин оставался чуть ли не самым верным последователем Ленина, ни разу не выступал против вождя. Позволял себя спорить лишь в очень уважительных тонах, как младший со старшим, а если Ленин настаивал на своем мнении, всегда уступал.

Между тем нарастали противоречия между Владимиром Ильичом и Троцким. Ленин фанатично верил в собственные идеи «мировой революции». Полагал, что ради столь высокой цели допустимы любые средства — террор, кровь, ломка традиций. Допускал и уступки иностранцам, считал их временными. Был уверен, что надо играть на противоречиях между группировками западных держав, лавировать между ними. Но на деле получалось иначе. Не Ленин лавировал и манипулировал, а им самим манипулировали чужеземные агенты и проходимцы, окопавшиеся вокруг него. О повальном разворовывании государства он не мог не знать, чекисты докладывали. Но не мог ничего предпринять!

Троцкий набрал слишком большую силу. Жил в Архангельском, во дворце князя Юсупова. Его окружал свой «двор». Здесь проходили свои приемы, переговоры с иностранцами, совещания, о которых Лев Давидович не считал нужным информировать правительство. Очень тщательно следил за своим здоровьем, его опекали персональные врачи, даже в самые тяжелые моменты гражданской войны Троцкий не забывал брать отпуска, ездил на курорты, на охоты и рыбалки [24]. И все-таки Ленин нашел, как окоротить Льва Давидовича, но самому не ввязываться в конфликт. Чужими руками. Для противовеса «вождю номер два» Ленин начал возвышать Сталина. В дополнение к посту наркома по делам национальностей Иосиф Виссарионович стал наркомом госконтроля, а потом наркомом Рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрина), призванной наводить порядок в стране, налаживать контроль во всех сферах. С подачи Ленина его назначили и председателем комиссии Политбюро по военным вопросам.

И вот тут-то Сталин начал раскапывать вопиющие злоупотребления, хищения, исчезновение средств, выделенных на те или иные нужды. А после фиктивного «паровозного заказа» и спекуляции на голодающих готовились новые прикрытия для утечки за рубеж золота и ценностей. Например, проект заказа на западе винтовок и пулеметов на десятки миллионов золотых рублей. Хотя винтовок и пулеметов после двух войн было девать некуда, их дарили туркам. Как только стали вскрываться эти безобразия, Троцкий и его клевреты задергались. Сталина принялись подсиживать, силились свалить. Но Ленин прикрыл своего ставленника. В марте 1922 г., на XI съезде, укрепил его позиции. Ввел Сталина в Секретариат ЦК и даже придумал для него особый пост, которого ранее не существовало — генеральный секретарь ЦК.

Правда, эта должность еще не означала правителя страны и партии. Сталин получил только власть руководителя партийной канцелярией. Но случилось это весьма кстати. В июне 1922 г. Ленина хватил первый инсульт. Сперва считали, что он выбыл временно. К осени Ленину и в самом деле, вроде бы, стало получше. Он вмешался в проекты создания Советского Союза. Отверг сталинский вариант — чтобы национальные республики вошли в Российскую Федерацию на правах автономных. Настоял на ином принципе, чтобы национальные республики заключили равноправный союз с Россией. Ведь в будущем к такому союзу смогут присоединиться Польша, Германия, а за ними, глядишь, и Франция, Англия… Сталин, как обычно, уступил «учителю». СССР был создан по ленинской схеме.

Но время, отпущенное на земле «учителю», истекало. В конце 1922 г. последовал второй инсульт. В большевистском руководстве завязалась жаркая борьба. Крыло «интернационалистов» действовало через Крупскую, настраивало и возбуждало больного вождя против Сталина, пыталось состряпать из отрывочных диктовок «политическое завещание». Но Крупская перестаралась, в марте 1923 г. у Ленина случился третий инсульт, он окончательно лишился дара речи.

А в борьбе за власть Сталин выигрывал. Во многих отношениях он выглядел противоположностью Троцкого. Не был замешан ни в каких темных махинациях. Не был и позером, не играл на публику. Жил очень скромно, занимал со второй женой Аллилуевой и ее отцом трехкомнатную квартиру в одном из флигелей Кремля. Никакими дополнительными благами, не положенными ему по должности, не пользовался. Был постоянно в работе, не гнушаясь кропотливой неблагодарной «текучки».

Низовая партийная масса чувствовала разницу, ее симпатии оказывались на стороне Сталина. Троцкого знали как высокомерного «барина», жесточайшего тирана. Знали по «децимациям» в армии, когда в отступивших полках расстреливали всех командиров, комиссаров, и каждого десятого бойца. Знали по диким кампаниям террора в городах, «освобожденных» от белых. Знали по свирепому подавлению восстаний, истреблению казаков. Знали по расстрелам железнодорожников и рабочих, не сумевших выполнить то или иное задание. Чего хорошего можно было ждать, если такой деятель встанет во главе партии и государства?

Мало того, высокомерие и бонапартизм Льва Давидовича восстановили против него даже вчерашних соратников. Его родственник Каменев, его масонские «собратья» Зиновьев и Бухарин поразмыслили и стали отходить от него. Оказаться под началом Троцкого выглядело слишком уж неприятной перспективой. Но и западных хозяев и покровителей он устраивал все меньше. Слишком занесся, становился неуправляемым. Что же касается Сталина, то его недооценили. Коллеги по большевистскому руководству считали его недалеким, недостаточно опытным. Был послушным орудием Ленина, а теперь его будут подправлять и регулировать Каменев с Зиновьевым. Чего же еще желать? Лев Давидович стал терпеть поражения, терял сторонников. Его противники усиливались. А окончательный выбор, кому верховодить в Советском Союзе, подтолкнули события в Германии.

5. Марш чернорубашечников и пивной путч

Великие державы в Версале крепко напортачили, и система, построенная ими, почти сразу же начала ломаться [27]. Франция без прежней стратегической партнерши, России, чувствовала себя очень неуверенно. Замыслила заменить русских, принялась сколачивать под своей эгидой «Малую Антанту» из Польши, Чехословакии, Румынии. Но реальный вес «Малой Антанты» был сомнительным, и французам приходилось пристраиваться в фарватере Англии, соглашаться с решениями, принятыми в Лондоне. Хотя британцы теперь считали Францию своей соперницей. Кого же еще? Германию разгромили, Россию обрушили. Исподтишка интриговали против Франции, чтобы помешать ей усиливаться.

В Османской империи расчленение и оккупация страны возмутили и оскорбили турок. В них проснулся угасший было воинский дух, они сплотились вокруг популярного генерала Мустафы Кемаля и повели войну за возрождение. Возобновилось истребление христиан, живших в Османской империи. В прошлой кампании геноцида было сделано исключение для греков, в 1915 г. Греция еще не вступила в войну, и младотурецкое правительство опасалось подтолкнуть ее к этому. Сейчас французы, числившие себя хозяевами Турции, использовали греческие войска для оккупации. А озлобленные кемалисты принялись резать их мирных соплеменников, испокон веков проживавших среди турок. Но и греческую армию разгромили подчистую.

Французы взывали к союзникам по Антанте, но англичане лишь вежливо разводили руками — воевать не время, нет возможности. Проигрывали соперники, а они-то оказывались в выигрыше. Французским частям, чиновникам и любителям наживы пришлось спасаться, они в панике бежали из Стамбула и других турецких городов. А британцы подсуетились в роли миротворцев. Прежний договор о капитуляции Турции перечеркнули, «вернули» ей земли, которые турки сами себе вернули, а при этом для англичан с американцами открылись дороги на турецкие рынки, в турецкую экономику.

Неспокойно было и на Балканах. В Югославии сербы, черногорцы, хорваты, босняки только что остервенело сражались между собой и вдруг очутились в одном государстве, косо поглядывали друг на друга. Победительницу Румынию и проигравшую Болгарию одинаково раскачивали их собственные левые правительства. Сюда полезли иностранные предприниматели, спекуляции достигли невиданного уровня. Народ взвыл от беззаконий и злоупотреблений. В такой атмосфере вовсю орудовали большевики, агенты Коминтерна, оба государства очутились на грани революций.

То же самое происходило в Италии. Она ослабела и надорвалась в войне, курс лиры рухнул, бешено скакали цены. Демобилизация и переход промышленности на мирные рельсы вызвали массовую безработицу, разгулялась преступность. Добавилось общее возмущение условиями мира — пролили столько крови, и за что? Демократическое правительство погрязло в коррупции, покрывало откровенные хищничества. Разгулялась мафия, для нее атмосфера выглядела — лучше не придумаешь. Разгулялись и коммунисты, анархисты, террористы. На заводах то и дело вспыхивали забастовки. Политических деятелей и чиновников, вставших на пути преступности или революционеров, убивали.

Но в такой обстановке начали сплачиваться и патриотические силы. Их организацией занялся бывший редактор левой газеты, капрал-фронтовик Бенито Муссолини. Он создал фашистскую партию. Слово «фашизм» означает единение, сбор — на эмблеме партии изображался атрибут древнеримских ликторов, прутья-фасции, связанные в пучок. К Муссолини примыкали многие бывшие солдаты, он был отличным оратором, придумал простую, но броскую униформу, черные рубашки. Ввел «римское приветствие» поднятой рукой. Партия добивалась успехов, завоевала 38 мест в парламенте. Чернорубашечников зауважали. Они оказывали помощь властям в ликвидации беспорядков, разгоняли смутьянов. Но для демократов и мафии фашисты были как бельмо на глазу. Премьер-министр Луиджи Факта начал прижимать их, намеревался совсем разогнать.

Не тут-то было. Муссолини уже почувствовал народную поддержку. Он и его товарищи задумали организовать марш на Рим. В октябре 1922 г. в разных городах Италии забурлили митинги, отряды чернорубашечников зашагали к столице. Кстати, сам Муссолини в марше не участвовал. Он несколько раз фотографировался в колоннах и удалялся руководить со стороны. Премьер-министр Факта предлагал королю Виктору-Эммануилу ввести чрезвычайное положение, бросить армию. Но король воздержался. Ему поступали данные, что к Риму движутся более 50 тыс. человек, а войска откровенно симпатизируют фашистам, даже открывают им склады с оружием. Виктор-Эммануил предпочел вступить в переговоры с депутатами парламента от фашистской партии. Поманил несколькими министерскими портфелями, но Муссолини поставил ультиматум — пост премьер-министра. Король согласился, 29 октября отправил Факта в отставку и назначил Муссолини.

Следующие парламентские выборы фашисты выиграли с триумфальным результатом, им досталось две трети депутатских мест. Парламент предоставил Муссолини диктаторские полномочия. Он круто принялся наводить порядок. Внедрил важные социальные программы, преодолел кризис, разогнал и пересажал взяточников, казнокрадов, даже сумел искоренить мафию. Так тряханул преступность, что крестные отцы со своими громилами побежали за океан, в США. Но итальянских банкиров и промышленных тузов власть Муссолини в полной мере удовлетворила. Диктатура спасла их от революционного взрыва. В восторге были и мелкие предприниматели, рабочие, крестьяне. Жизнь становилась стабильной, благоустроенной, прекращались встряски. Муссолини принял титул «дуче итальянского народа» — «вождя». Впрочем, подсуетились и американцы. Выше уже упоминалась фирма «Америкен Интернешнл Корпорейшен» для эксплуатации отсталых стран. Ее руководитель Отто Кан взялся финансировать фашистский режим Муссолини, убеждал других банкиров, что «американский капитал, инвестированный в Италии, найдет безопасность, поощрение, возможности и вознаграждение» [111].

По близкому, но несколько иному сценарию развернулись события в Болгарии. Здесь тоже сумели сорганизоваться правые силы. Устроили военный переворот, свергли социалистическое правительство «Земледельческого союза». Премьер-министр Стамболийский был убит в своем родном селе взбунтовавшимися крестьянами. К власти пришло правительство Александра Цанкова, требовавшее «укрепить царский трон», запретившее компартию и другие левые организации. Полиция и солдаты шерстили их штаб-квартиры, обнаружили целый ряд складов с оружием, подпольные типографии.

И в это же время до крайности обострилась обстановка в Германии. Здесь соединились и национальное оскорбление, и безобразия демократической власти с «приватизациями» и прочими злоупотреблениями. Демобилизовалась не только армия. Остановились военные заводы, выбросив массы безработных. Голодные рабочие перемешивались со вчерашними солдатами. Люди с боевыми наградами на истрепанных мундирах бесцельно обивали пороги, не в силах найти себе место в новой жизни. Хватались за любую работу вдовы, оставшиеся без кормильцев. А рядом с этим гремели музыкой и сверкали огнями рестораны, кафешантаны, варьете, где оттягивались спекулянты и нувориши.

Они распоясались, чувствовали себя хозяевами, перестраивали жизнь в собственное удовольствие. До войны Германия славилась строгой нравственностью, на границе бдительные немецкие таможенники даже выдирали из французских журналов картинки с «неприлично» приподнятыми юбками. Сейчас именно Германия превращалась в европейский центр разврата, переплюнув даже Францию. Афиши берлинских зрелищных заведений соревновались, обещая посетителям «100 голых женщин…», «150 голых женщин…», «400 женщин, абсолютно голых!» Количество ограничивалось разве что размерами сцены, потому что несчастным немкам не нужно было платить. Их нанимали выставлять свою наготу только за еду.

А уж богатые иностранцы вели себя так, словно завоевали или купили всю страну. Перед ними почтительно склонялись чиновники и полицейские, стелился обслуживающий персонал железных дорог, гостиниц, ресторанов. Американцы развлекались, швыряя сигареты из окон отелей — глядели, как немцы давятся и дерутся за «подарки». Женщин походя, между делом, манили пальцем, даже не поинтересовавшись, являются ли они проститутками. Были уверены — пойдут. Подзаработать-то хочется, детишек накормить.

До тех, кто кое-как переносил трудности в Берлине или Мюнхене, доходили сведения и о миллионах вчерашних сограждан, которые одним махом потеряли даже собственное отечество. Победители так перекроили границы, что множество немцев очутилось в пределах Польши, Чехословакии. Национальные власти вновь созданных государств беспардонно задирали перед ними носы, демонстрировали собственное превосходство, унижали. В народе шло брожение. Повсюду говорили о предательстве, позоре.

Эта атмосфера оказывалась благоприятной для всех оппозиционных партий — и для коммунистов, и для националистов. Партия Гитлера достигла 56 тыс. человек. Точнее, ее подразумевали не отдельной партией, а «Национал-социалистским движением», пытались по примеру итальянских фашистов сплотить близкие течения и группировки. В данном отношении связи нацистов с оккультными обществами оказались весьма полезными — уж не знаю, как с магической, а с земной точки зрения пригодились. Члены «Общества Туле» и «Германского ордена» занимали видное положение в других организациях — союзе ветеранов войны «Стальной шлем», обществе «Рейхскригфлагге», активист «Туле» Шлейхер формировал свою партию в Нюрнберге. Теперь они потянулись к Гитлеру.

Национал-социалистами заинтересовался уже упоминавшийся Карл Хаусхофер — адепт японской и тибетской магии. В Первую мировую войну он дослужился до генерала. Прославился своими способностями точных предсказаний — как будет развиваться та или иная операция, как завершится бой. После войны преподавал географию в Мюнхенском университете, основал Немецкий институт геополитики. Но устремления Хаусхофера по-прежнему нацеливались в потусторонние сферы. «Общество Туле» по сравнению с его уровнем выглядело сборищем дилетантов-любителей, и он основал новую, закрытую организацию — «Орден Братьев Света». А ученик и ассистент Хаусхофера Рудольф Гесс стал правой рукой Гитлера. Другая активистка «Туле», профессор невропатологии и ярая противница христианства Матильда фон Кемниц, сумела окрутить и женить на себе знаменитого генерала Людендорфа. Вовлекла его и в муть черных учений, и в нападки на Христа, и в политику. Он присоединился к нацистам, что резко повысило рейтинг партии.

В течение всей войны курс германской валюты поддерживался искусственно. Но перестройки армии и экономики, воровство, выплата репараций подорвали финансы. В 1923 г. система надломилась. Разразился такой кризис, какого в Европе еще не видывали. За 6 недель курс марки упал в 1000 раз [150]. Состояния и накопления улетучивались мгновенно, рынок был парализован, фирмы и предприятия прогорали. Социал-демократическое правительство Штреземана объявило, что оно вынуждено приостановить платежи репараций победителям. Но французы загорелись поживиться на этом. Саарская область была передана под их управление в качестве залога на 15 лет. В Париже заговорили, что за долги надо окончательно присоединить Саар, а заодно и Рурскую область, туда направили оккупационные войска. Немцы возмутились. В Руре даже начали возникать партизанские группы. Но французы не церемонились, пойманных боевиков расстреливали. А правительство Штреземана провозгласило линию «пассивного сопротивления» — проще говоря, поджало хвосты и помалкивало в тряпочку, позволяя победителям вытворять что угодно. Это вызвало бурю протестов. Народ открыто проклинал капитулянтов.

В Москве ситуацию расценили как начало вожделенной «мировой революции». Полыхнет в Германии, перекинется на другие страны. Троцкий горячо отстаивал необходимость использовать столь благоприятную возможность и азартно доказывал, что пришел момент поставить на карту все — то бишь само советское государство. Дескать, международные империалисты не допустят победы революции у немцев, обрушатся на них своими военными силами. Ну а СССР поможет «германскому пролетариату» — вот тут-то и произойдет решающая схватка. Сталин, Зиновьев, Каменев высказывались более осторожно. Считали риск слишком большим. Но и отказываться было нельзя — «мировая революция» считалась краеугольным камнем марксизма-ленинизма.

Началась подготовка. На нее переводились колоссальные средства. За границу отправлялись тысячи эмиссаров Коминтерна, инструкторов советских спецслужб. Организовывались восстания в Польше, там загремели взрывы терактов, чтобы расшатать и дестабилизировать обстановку. Было решено поднять Болгарию, Прибалтику. А в Германии срок выступления наметили на 9 ноября, в годовщину прошлой немецкой революции. Нацисты и подобные им организации считались союзниками. Уполномоченный Коминтерна Радек по дороге в Германию инструктировал советских дипломатов в Варшаве. Объяснял, что сразу же после революции немцы разорвут Версальский договор, начнут войну: «Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их на Рейн против французского империализма вместе с первыми красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата» [14].

О, Гитлер готов был союзничать с кем угодно, и с коммунистами, и с сепаратистами. Баварское правительство фон Кара стало вести себя независимо от Берлина, и нацисты поддержали его. Сведения о назревании общеевропейского взрыва встревожили Францию и Англию. Они принялись оказывать помощь центральному германскому правительству, подталкивать к более решительным действиям. В конце сентября на территории Германии было введено чрезвычайное положение. От баварского правительства потребовали повиноваться, арестовать нескольких офицеров, возглавлявших радикальные формирования, за подрывные призывы закрыть нацистскую газету «Фелькишер беобахтер». Не тут-то было! Фон Кар, командующий военным округом генерал фон Лоссов и начальник полиции фон Зайссер объявили, что Берлин нарушает права Баварии. Подчиняться отказались. Командующий рейхсвером фон Сект отстранил Лоссова от должности, но баварские начальники и ему не подчинились. Объявили на своей территории «осадное положение», войскам округа приказали принести новую присягу, не берлинскому, а баварскому правительству [80].

Но советские планы «мировой революции» побурлили-побурлили и… стали расползаться по швам. Ведь главный ее поборник, Ленин, лежал в Горках в безнадежном состоянии, дни его были сочтены. Перенос революции на международную арену и европейская война автоматически выдвигали на ведущую роль Троцкого. Имело ли смысл для Сталина помогать ему, рисковать всем Советским государством? Имело ли смысл для Каменева и Зиновьева поддерживать авантюру, чтобы посадить Троцкого на свои шеи? Однако и западных хозяев Троцкого революция в Германии абсолютно не устраивала. Она нужна была в 1918 г., чтобы обрушить кайзеровскую империю, но не в 1923 г. Воротилы мирового бизнеса уже нацелились хорошо поживиться на «возрождении европейской экономики», а Троцкий грозил обвалить все это в хаос, чтобы самому вылезть в «Бонапарты»!

Стоит ли удивляться, что планы и замыслы стали ломаться? Посыпались сплошные накладки. Верхушка германской компартии переругалась между собой. Исчезали средства, выделенные на революцию. Должностные лица и эмиссары разводили руками, сваливали на инфляцию. Позже выяснилось, что ленинский уполномоченный Рейх попросту украл огромные суммы. Сбежал в США и стал там весьма солидным бизнесменом. В Болгарии вооруженное восстание провалилось — правительство Цанкова и военные успели вскрыть многие базы и структуры коммунистов, а вспыхнувшие отдельные мятежи сразу были раздавлены. Разброд шел и в Польше, в немецких структурах.

В Кремле оценили состояние дел, и Сталин отметил: «революционную ситуацию» переоценили, готовность сомнительная. Каменев и Зиновьев поддержали его. Троцкий протестовал — дескать, надо давать команду, и все покатится само. Но Политбюро постановило отменить выступления. Даже сигнал «отбой» в неразберихе прошел плохо. Где-то его не получили, где-то не послушались. В Польше началось восстание в Кракове, в Германии Тельман поднял красных боевиков в Гамбурге, были провозглашены «советские правительства» в Саксонии и Тюрингии. На подавление были направлены воинские части и громили отдельные очаги революций без особого труда.

Но и нацисты не отказались от своих замыслов. Гитлеру понравился марш Муссолини на Рим, и он загорелся устроить аналогичный марш на Берлин. 8 ноября, когда баварский министр-президент фон Кар выступал перед промышленниками в пивной «Бюргербройкеллер», ее окружили 600 штурмовиков. Гитлер ворвался в зал с револьвером, выпалил в воздух и выкрикнул: «Национальная революция началась!» Выходы заняли вооруженные штурмовики, в вестибюль вкатили пулемет. А Гитлер в отдельной комнате уговаривал баварских правителей Кара, Лоссова и Зайссера войти в руководство этой революции. После долгих споров вырвал согласие. Объявил нацистам, собравшимся в пивной, о создании «временного правительства».

Но Кар, Лоссов и Зайссер благоразумно удалились — якобы для того, чтобы отдать распоряжения о походе на Берлин. На самом же деле они поспешили оторваться подальше от Гитлера. Немедленно выехали из Мюнхена и принялись рассылать прокламации, что не имеют к «национальной революции» никакого отношения, их согласие вырвано под дулом револьвера. Но теперь и они осознали, какую угрозу представляют нацисты. Баварское правительство объявило запрещенными НСДАП, военизированные организации «Оберланд» и «Рейхскригфлагге», а полиции и армии полетели приказы об усмирении мятежа. Они совпали и с указаниями центрального правительства, фон Сект прислал аналогичные приказы воинским частям. Правда, Рем с отрядом из боевиков «Рейхскригфлагге» успел захватить штаб военного округа. Но его блокировали солдаты и полицейские.

Само начало похода намечалось на 9 ноября — одновременно с выступлениями коммунистов. Но у коммунистов все катилось через пень-колоду, а у нацистов большинство членов партии поджали хвосты, из 56 тыс. на места сбора явилось лишь 3 тыс. Но Штрейхер привез несколько сот человек из Нюрнберга, появился генерал Людендорф. Возникла надежда, что войска подчинятся популярному военачальнику, перейдут на сторону Гитлера, а по ходу марша к нему будут примыкать новые сочувствующие.

Колонна двинулась к центру Мюнхена, чтобы соединиться с отрядом Рема, засевшим в штабе округа. Во главе шли Гитлер, Геринг, Людендорф. Молодой экзальтированный Гиммлер нес знамя. Часть штурмовиков была вооружена, на машине везли пулеметы. Но узкую улицу Резиденцштрассе перекрыли около 100 полицейских под командованием майора Хунглингера. Пропускать нацистов он отказался. Стали переругиваться, Людендорф с адъютантом демонстративно зашагал к оцеплению, игнорируя команду остановиться. За ним потянулась часть нацистов, другие топтались на месте. В это время раздался чей-то выстрел — то ли случайный, то ли провокационный, и полиция открыла огонь.

Перестрелка вспыхнула и угасла мгновенно. Погибли трое полицейских и 16 нацистов. В голове колонны стреляли, кричали раненые, а в хвосте не видели, что происходит, поднялась паника. Люди побежали. Людендорф как шел, так и продолжал идти — полицейские направляли оружие в сторону, чтобы не задеть генерала. Прошел сквозь цепь и был арестован. Рем сдался через два часа. Гитлер в давке упал и сломал ключицу, его вывезли в пригородное поместье, там его и взяла полиция. Раненый Геринг бежал в Австрию… Однако суд над участниками «пивного путча» получился вполне «демократичным». То бишь беззубым. Людендорфа оправдали — его авторитет был слишком высоким. Остальные руководители получили минимальные сроки заключения, рядовых нацистов и штурмовиков не судили вообще. Гитлер был приговорен к пяти годам тюрьмы условно с испытательным сроком четыре года.

События осени 1923 г. завершились вроде бы без видимых результатов. Хотя на самом деле они имели важные последствия. Звезда Троцкого покатилась к закату. Новый «Бонапарт» абсолютно не требовался силам «мировой закулисы». Он лишился теневой поддержки. А поддержка серой партийной массы заведомо была не на его стороне. В январе 1924 г. ушел из жизни Ленин, и Сталин уже явно одерживал верх, выступил его преемником. Лев Давидович разъярился, принялся катить бочки на соперника, а еще больше на Каменева и Зиновьева, считая их «предателями». Но злость подвела его. Сам раздул внутрипартийную драку, сам напросился, а в пылу дискуссий и оскорблений сам подставился под удары. Слово «троцкизм» стало превращаться в оскорбительный ярлык.

Гитлер же просидел в тюрьме Ландсберга 13 месяцев и 20 дней. Условия ему создали весьма комфортабельные, и время он провел плодотворно. Писал свою программную книгу «Майн Кампф». Сидел он вместе с Рудольфом Гессом, человеком образованным, весьма эрудированным, помогавшим ему. Заключенные отнюдь не были изолированы от мира. В числе прочих посетителей их регулярно навещал начальник и учитель Гесса, профессор Карл Хаусхофер. У него дела шли превосходно. Немецкий институт геополитики становился признанным научным центром, Хаусхофер начал издавать журнал «Геополитика».

В больной атмосфере демократической Германии люди жадно тянулись и к оккультным изысканиям. Хаусхофер реорганизовал свое «Общество Братьев Света», оно стало называться «Обществом Врил». С ним наводили связи и присоединялись родственные организации «Господа черного камня», «Черные рыцари Туле», «Черное солнце». Разрабатывались и осуществлялись магические ритуалы, велись поиски контактов с потусторонними силами. Утверждалось, что существует другой мир, подземный, где светит «черное солнце», лежит «подземная евразийская империя ариев». Некоторые оккультисты отождествляли ее с «Валгаллой», миром германских языческих богов и погибших героев. Считалось, что оттуда можно черпать «энергию Врил», установить общение с «Высшими Неизвестными» или «Умами Внешними» [97].

В общем-то, в христианстве давно известно, как именовать этих «неизвестных» и чего от них можно ждать. Но ведь для адептов тайных знаний само христианство выглядело пошлым и примитивным. На него обрушивалась в своих работах Матильда Людендорф, и генерал Людендорф, вторя жене, взялся доказывать, что Германию погубило христианство вместе с еврейством. На христианство яростно накидывался теоретик «Общества Туле» Альфред Розенберг, называл его «римско-сирийско-еврейским мифом». А Хаусхофер и его единомышленники через медиумов пробивали каналы для «энергии Врил». Медиумами в магии называют людей с повышенной восприимчивостью, способных быть посредниками между земным миром и потусторонними сущностями. Обычно эту роль исполняли дамы, через них получали откровения, предсказания.

О чем говорил Хаусхофер с двумя политзаключенными тюрьмы Ландсберг, остается неизвестным. Мы знаем лишь, что Гитлера он считал «недоучкой». Тому и впрямь не хватало оккультных знаний, да и обычного образования. В списках «Общества Туле» он значился как «посетитель». Но в нем отмечали очень сильные способности медиума. Чему-то Хаусхофер учил его, чему-то Гесс. Существуют предположения, что подобные учителя раскрыли перед ним некоторые секреты публичных речей — как готовить и настраивать себя, как электризовать и «зажигать» массы, манипулировать их настроениями.

Во всяком случае, написанная в тюрьме «Майн Кампф» была посвящена оккультисту и активисту «Туле» Дитриху Эккарту — он предрекал приход «немецкого мессии», признал таковым Гитлера, был арестован вместе с ним после пивного путча, но вскоре умер от сердечного приступа. Многие идеи в книге тесно перекликаются с программными документами и разработками «Туле», в книге отразились и геополитические взгляды Хаусхофера. А впоследствии Гитлер будет утверждать, будто черпает свою энергию «из Валгаллы», а решения ему подсказывают и поддерживают некие высшие силы…

Но… его не забывали и другие силы. Тоже высокопоставленные, тоже темные, но вполне земные. Американским историком Дж. Халльгартеном был обнаружен и опубликован любопытный документ. В разгар политического кризиса, в сентябре 1923 г. посла США в Германии Хьютона посетил немецкий угольный и металлургический «король» Стиннес. В частности, он говорил: «…Надо найти диктатора и дать ему необходимую власть. Этот человек должен говорить понятным народу языком, и такой человек уже есть. В Баварии началось большое движение…» Описывался и путь привода к власти нового лидера: «Президент назначит диктатора, который покончит с парламентским режимом. С коммунистами безжалостно расправятся, и в Германии воцарится порядок. Тогда США смогут без опаски вкладывать капиталы в немецкую промышленность» [7]. Спустя 10 лет реализуется именно этот механизм.

Но в 1923 г. «мировая закулиса» еще не была готова к радикальному повороту и не настраивалась на него. Зато отдельные мятежи, разыгранные Троцким и Гитлером, пришлись для нее весьма кстати. Англия не упустила возможности подбить позиции Франции, а Америка играла в собственные игры. Политики и «общественность» двух стран подняли шум, что прежняя политика в отношении Германии приведет к революции, это создает угрозу для всей Европы. Под давлением Англии французам пришлось вывести оккупационные войска из Рура и Саара. А в августе 1924 г. в Лондоне была созвана специальная конференция стран Антанты.

Представители США и Англии категорически заявили, что огромные репарации, которые немцы платят Франции, мешают восстановить экономику Германии, а это ведет к кризисам и, соответственно, нарастанию революционной опасности. В результате был принят американский план Дауэса — схемы погашения репараций смягчались, немцам выделялись крупные кредиты. И тут-то стало ясно, что план является детищем высшей финансовой элиты США. К его реализации подключились Морган, Барух, Кан, Мельхиор, Рокфеллеры, Диллон. Для этих операций был специально создан «Интернешнл Аксептанс банк», председателем его правления стал наш «знакомый» — Пол Варбург. А главным его партнером в Германии выступил, как нетрудно догадаться, брат, Макс Варбург. Он как раз в это время, в 1924 г., вошел в генеральный совет Рейхсбанка (т. е. германского Центробанка).

Конечно же, чтобы вкладывать деньги, требовалась стабильная обстановка внутри Германии. Но и здесь международные деловые круги нашли блестящий ход. На президентских выборах в 1925 г. они выдвинули заведомо выигрышную фигуру фельдмаршала Гинденбурга. Это была как бы тень былой империи, фигура из прошлого! Герой войны, величайший полководец! Немцы поверили ему, связывали с ним надежды на возрождение, плакали от счастья. Хотя на самом-то деле колоссальный авторитет Гинденбурга был дутым. Даже во время войны он не отличался особыми талантами, все победы его войск обеспечивал начальник штаба Людендорф.

Но не станешь же объяснять обывателям, что Гинденбург без своего начальника штаба — ноль без палочки. Да и вообще для сентиментальной немецкой публики «добрый дедушка Гинденбург» подходил как нельзя лучше. Кайзеровские идеологи считали, что «народу нужны герои», и после победы над армией Самсонова в Восточной Пруссии Гинденбурга объявили спасителем отечества, развернули массированную кампанию по его прославлению — успехи его войск всячески преувеличивались, его именем называли улицы, города, его портреты продавались всюду, школьникам задавали сочинения: «Почему я люблю дедушку Гинденбурга».

Кстати, Людендорф пытался на выборах соперничать со своим бывшим начальником: выступил кандидатом в президенты от нацистской партии. Но он потерпел сокрушительное поражение, набрал 1 % голосов. Ведь об истинном соотношении заслуг знали немногие, а народ привык воспринимать его «вторым номером» в паре с Гинденбургом. Ко всему прочему, немецких и заграничных олигархов устраивал именно Гинденбург. Ему снова обеспечили грандиозную рекламу. Дескать, он объединит нацию, поведет к новым свершениям. Между тем, новому президенту исполнилось 78 лет. Он уже впадал в маразм и безвылазно засел «работать с документами» в своем поместье Нойдек. А делами принялись заправлять его приближенные и советники. Отнюдь не бескорыстные.

Казалось, Германия и впрямь вступила в полосу расцвета. С помощью американских кредитов она преодолела кризис, ее хозяйство ожило. Возникали, как грибы, новые предприятия, фирмы, акционерные общества… На самом же деле коррупция и хищничество ничуть не снизились. Просто в дело включились куда более крупные и зубастые хищники. А американцы давали деньги не за здорово живешь, интенсивно внедрялись в немецкую экономику. Компании «Дженерал электрик», «Истмен-кодак», «Дженерал моторс», «Стандарт ойл», «Форд», «Интернэшнл телефон энд телеграф корпорейшн» и др. становились совладельцами германских предприятий, создавали с немцами совместные фирмы. Когда программа плана Дауэса была исчерпана, был принят новый план Юнга…

6. Почему немцы дружили с большевиками?

Советское государство, возникшее на месте России, уже не было Россией. Историческая преемственность не только нарушилась, но ее целенаправленно ломали, перечеркивали. Нарком просвещения Луначарский ставил задачи в области образования: «Преподавание истории в направлении создания народной гордости, национального чувства и т. д. должно быть отброшено; преподавание истории, жаждущей в примерах прошлого найти хорошие образцы для подражания, должно быть отброшено» [83]. На этом поприще подвизались партийный теоретик Н. И. Бухарин и «красный академик» М. Н. Покровский, подменяя историческую науку грязной клеветой на отечественное прошлое, оплевывая и изображая в карикатурном виде царей, полководцев, государственных деятелей. Даже термины «Отечество», «патриотизм» воспринимались как ругательства и изгонялись из обихода.

Крушилась и вся российская культура. Появились РАПП (Российская асоциация пролетарских писателей) и прочие организации, внедрявшие уродливый «пролеткульт». Председателем РАППа стал Леопольд Авербах, по воспоминаниям современников, «очень бойкий и нахальный юноша» [5]. Ну еще бы ему не быть нахальным, если он приходился племянником Якову Свердлову! А помогала ему громить русскую культуру родная сестренка, Ида Авербах — ее мужем был известный чекист Генрих Ягода (Иегуди). Противоречить такими деятелями категорически не рекомендовалось. Неугодные исчезали на Соловках или в расстрельных подвалах [113].

Из учебных программ исключались и запрещались произведения Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Льва Толстого. В данном отношении активной помощницей Луначарского выступала Н. К. Крупская. Она лично руководила кампаниями по изъятию из библиотек и уничтожению неугодных книг. Под началом заведующего отделом Наркомпроса Штернберга ниспровергалось русское изобразительное искусство. Еще один заведующий отделом, Мейерхольд, реформировал театр, призывая «отречься от России». Приходил он в театры в кожанке, с маузером на боку. Строго проверял репертуар, предостерегая: «Смотрите, как бы за русским названием не скрывался русский православный материал». [40]. Русофобия вообще становилась негласной, но непререкаемой установкой. Даже Есенин, написавший кощунственную «Инонию» и восторженно приветствовавший революцию, оказывался не ко двору. Сам Бухарин клеймил его, обвиняя в «великорусском шовинизме». Да, ностальгическое воспевание русской деревни и природы уже приравнивалось к «шовинизму».

А вместо отвергнутого Православия внедрялась государственная псевдорелигия, марксизм-ленинизм. Вместо икон на стенах повисли портреты вождей, вместо богослужений собирались митинги, вместо Священного Писания штудировались работы «классиков». Вокруг Владимира Ильича начали создавать ореол непогрешимости, сочинялись нравоучительные легенды. И многие простые люди, рядовые коммунисты, действительно восприняли ленинизм на уровне религии. В рамках новой псевдорелигии изобретались новые праздники, обряды массовых шествий, театрализованных действ, мистерий с чучелами, портретами, «октябрин» вместо крестин. Делались попытки заменить даже христианские имена «революционными» — появились Мараты, Гильотины, Революции, нелепые аббревиатуры из коммунистических символов.

Разрушались мораль, институты семьи — вполне в духе масонских теорий. Правда, идеи нимфоманки Коллонтай, что сексуальный акт должен восприниматься как «стакан воды», удовлетворил жажду и дальше пошел, все-таки были осуждены. Не получили развития и попытки Троцкого проводить «социализацию» женщин. Такие вещи подрывали дисциплину и вели к откровенным безобразиям. Но пропагандировались установки Маркса и Энгельса, что семья — временное явление, при социализме оно должно «отмереть». Расписаться и развестись стало чрезвычайно легко. Советский Союз стал первым в мире государством, легализовавшим аборты. Это сочеталось с идеями о «свободе» женщины, о «равноправии» с мужчинами. Она должна быть «личностью», полноценным строителем социализма. А деторождение, получалось, мешает женщине развиваться, низводит до «животных» функций. Советские больницы широко распахивали двери для всех желающих, и медицинская пропаганда разъясняла, что делать аборты просто, доступно, быстро, безопасно.

Из разрухи СССР кое-как выползал, начался нэп — новая экономическая политика. Частные предприниматели получили серьезные послабления по сравнению с периодом «военного коммунизма». Но успехи были весьма относительными. Точнее, чисто внешними. В выигрыше оказались не государство, не народ, а предприниматели-нэпманы. Они-то занимались отнюдь не возрождением промышленного производства, а тем, что могло быстро принести прибыли — спекуляциями, махинациями. Советские чиновники легко покупались взятками. Регистрировались фиктивные предприятия, брались и исчезали в неизвестных направлениях авансы и кредиты.

Все это создавало иллюзию благополучия, изобилия. По улицам крупных городов мчались извозчики-лихачи, фырчали автомобили. Открывались трактиры, театры, коммерческие магазины с бешеными ценами. Но подобные заведения обслуживали тех же нэпманов. А за блестящей мишурой лежала прежняя нищета и развал. К 1924 г. уровень производства достиг только 39 % по отношению к уровню 1913 г. [20] (а в 1916 г. он был еще выше, чем в 1913 г.). Оборудование заводов и фабрик устарело, было изношено и запущено. Восстанавливалось то, что можно ввести в строй побыстрее и с минимальными затратами. Или отрапортовать побыстрее. Не хватало самых необходимых товаров. А зарплата рабочих оставалась крайне низкой, жили впроголодь. Туго жилось и крестьянам. Из них выжимали крутые сельхозналоги. Прижимали их и свои же односельчане, кулаки. То есть сельские нэпманы. Самые оборотистые крестьяне приноровились скупать по дешевке продукцию и перепродавать городским нэпманам.

В начале 1920-х два государства, разваленных и разграбленных, потянулись друг к другу — Советский Союз и Германия. Хотя причины для сближения у них были разными. Проигравшие немцы чувствовали себя в политической и экономической изоляции. Французы не упускали случая поизмываться и мстили по мелочам. Отпихивали Германию на положение государства «второго сорта», на каждой международной конференции ее старались унизить, повозить физиономией по столу. Мало того, под покровительством Франции наглели поляки и чехи. Немцы опасались, что в один прекрасный день их страну могут запросто переделить. А демилитаризованная Германия была беззащитной даже против Польши. Советский Союз выглядел естественным союзником и против польских панов, а если понадобится, то и против западных держав.

Но для большевиков подобный альянс представлялся еще более ценным. Дело в том, что по ленинской теории «слабого звена» следующая социалистическая революция должна была победить именно в Германии. А вместе с Россией они станут неодолимыми! В советском руководстве сторонниками прямого союза с немцами были Ленин, Фрунзе, Дзержинский, Сталин, Радек, Чичерин, Красин, Крестинский, Куйбышев, Ворошилов, Тухачевский, Егоров, Уборевич, Корк, Уншлихт, Якир, Берзин и др. Но и в немецком руководстве хватало сторонников союза с Москвой — фон Сект, Вирт, Брокдорф-Ранцау, Ратенау, фон Хассе, фон Гаммерштейн-Экворд, Гренер, фон Бломберг.

В 1922 г. был заключен Раппальский договор, восстановивший в полном объеме дипломатические связи. Советский Союз принялся помогать немцам обойти ограничения, наложенные на них Версальским договором. В Москве открылось неофициальное представительство германского рейхсвера, фирма ВИКО («Виртшафсконтор» — «Экономическая контора»). На советской территории стали создаваться совместные центры для обучения личного состава и испытаний боевой техники — авиационный в Липецке, для танковых войск под Казанью, для химических войск под Саратовом. Москва помогла преодолеть и запрет иметь высшие военные училища, академии. Широко открыла для германских офицеров двери своих военно-учебных заведений. С юридической точки зрения эти нарушения Версальского договора маскировались. Все немецкие офицеры, обучаемые в России, временно увольнялись из армии и становились «служащими частных предприятий». Командование Красной армии и рейхсвера приглашало друг друга на маневры, учения [41].

Налаживалось сотрудничество и в области промышленности. С фирмой «Юнкерс» было заключено соглашение о строительстве авиационных заводов в Филях и Харькове, они должны были стать совместными, в них участвовало и правительство Германии, вложившее 600 млн. марок. В городе Иващенково планировалось создание завода «Берсоль» по производству боевых отравляющих веществ. Велись переговоры об организации в России других военных предприятий — с германской фирмой «Альбатрос», промышленниками Бломом и Фоссом и др. С Круппом договаривались о совместном строительстве завода боеприпасов. Ему же предлагали отдать в концессию крупнейшие оборонные заводы Петрограда — Путиловский и Охтинский [41].

В общем, дружба установилась самая закадычная. Доходило до почти «семейной» идиллии — советский нарком иностранных дел Чичерин и германский посол Брокдорф-Ранцау оба принадлежали к «нетрадиционной ориентации» и периодически по вечерам уединялись «поиграть на фортепиано в четыре руки». Конечно, столь тесное сотрудничество привлекало не всех деятелей. Но дружить получалось выгодно. Например, германские военные даже не могли обеспечить свою сократившуюся артиллерию боеприпасами! Версальские ограничения, требовали согласовывать каждый шаг с контролирующими организациями. Поэтому военный министр фон Сект через подставную фирму «Метахим» заказал в СССР 400 тыс. трехдюймовых снарядов.

В наши времена подобные сделки стали предметом многочисленных исторических спекуляций — дескать, «фашистский меч ковался в СССР», русские вооружали агрессора! Вскормили будущих врагов всего цивилизованного человечества. Хотя это абсолютная чепуха. Да, в самом деле, многие германские танкисты и летчики получали и совершенствовали образование в Советском Союзе. Но с вооружением допускается откровенная подтасовка. Заказ на 400 тыс. снарядов стал единственным. В самой Германии у руля государства сидели капитулянты и соглашатели! Пыжились, как бы получше пристроиться в новых условиях, подольститься к победителям. Маневр со снарядами социалист Штреземан заложил державам Антанты. В рейхстаге разразился скандал о нарушении Версальского договора, и фон Сект вынужден был уйти в отставку. Но ведь рейхсверу, как ни крути, требовались оружие, боеприпасы. Договорились с контролирующими органами Антанты, стали закупать их в Бельгии и Швеции. Почему-то бельгийцев и шведов никто и никогда не обвинял в вооружении фашистов.

Кстати, сближению Германии и СССР косвенно способствовал еще один фактор. Оба государства неофициально, но интенсивно сотрудничали с американцами. В данный период заокеанские финансовые магнаты стали проявлять повышенный интерес как раз к тем государствам, которые в перспективе могли бы послужить противовесом Франции и Англии. Противовесом «старым» центрам мирового бизнеса и политики. Выше упоминалось, как глава фирмы «Америкен Интернешнл Корпорейшен» Отто Кан начал финансировать правительство Муссолини. Он ратовал и за дружбу с СССР. Заявлял, что коммунизм больше не угрожает Европе, ради налаживания взаимопонимания спонсировал гастроли по Америке Московского художественного театра. Даже лично защищал артистов, когда газетчики набросились с обвинениями, будто они «агенты ГПУ» [111].

А Пол Варбург, направлявший через свой «Интернешнл Аксептанс банк» займы для Германии, стал членом Американо-Российской торговой палаты. Он тоже убеждал политиков и бизнесменов других стран, что «закрома России будут способствовать восстановлению Европы». Разумеется, эти интересы были совсем не бескорыстными. Продолжалось разворовывание России. Имеются сведения по крайней мере о двух крупных партиях золота, вывезенных в Америку в середине 1920-х. И если Троцкого теснили в партийной верхушке, отстранили от военного командования, то в советской верхушке оставались другие агенты «закулисы». Срабатывали невидимые пружинки, и тот же Лев Давидович оставался главой Главного концессионного комитета, единолично распределял концессии. Своим американским приятелям Хаммерам он подарил 30-комнатный особняк в Москве, богатейшие асбестовые месторождения на Урале, обеспечивал выгоднейшие подряды. Арманд Хаммер заключил с СССР 123 экономических соглашения! Впоследствии журналисты спростили у него: как стать миллиардером? Хаммер в ответ пошутил: «Надо просто дождаться революции в России».

В этот период международная «закулиса» принялась реализовывать и несколько глобальных геополитических проектов. Одним из них стало создание еврейского «национального очага» в Палестине. Другим — организация еврейской автономии в СССР, в Крыму. В обоих проектах важную роль играл еще один из братьев Варбургов, Феликс. Он часто бывал в Москве, установил близкие и плодотворные связи с председателем Совнаркома Рыковым, с Бухариным. Со стороны коммунистического руководства проектами еврейской колонизации Крыма занялись экономический советник Ленина, автор программ «военного коммунизма» Ларин-Лурье и бывший помощник Свердлова, председатель еврейской секции РКП (б) А.Брагин.

Горячими сторонниками еврейской автономии в Крыму выступили Каменев, Троцкий, Бухарин, Цюрупа. 20 февраля 1924 г. проект был одобрен большинством членов Политбюро, 29 августа 1924 г. принят Президиумом ЦИК СССР. Цифры и масштабы фигурировали различные. Официально говорили о переселении 280 тыс. евреев, потом зазвучали совсем иные цифры, 3 млн. А из уст Брагина прозвучала идея, что новая автономная республика должна со временем охватить не только Крым, но и южную степную полосу Украины, Приазовье, Кубань и Черноморское побережье вплоть до Абхазии. В частном обиходе эту республику неофициальное называли «Хазарией».

В Советском Союзе было создано два комитета «по земельному устройству трудящихся евреев», государственный и общественный. Однако главными двигателями проекта стали американцы! «Объединенный комитет распределения» Феликса Варбурга в 1924 г. заключил с Москвой первый из нескольких договоров о создании еврейских поселений в Крыму. За рубежом план получил название «Агроджойнт». Кроме Феликса Варбурга в нем приняли участие Пол Варбург, фонд Рокфеллера, компания «Сирс и Ребек» Розенвальда, благотворительная организация «Джойнт». Подключилось «Французское еврейское общество», было создано «Американское общество помощи еврейской колонизации в Советской России». Американцы брали на себя 80 % финансирования.

31 января 1926 г. «Агроджойнт» заключил новый договор с СССР, по которому эта организация выделяла дополнительное финансирование. В Москву то и дело приезжали Феликс Варбург, председатель организации «Джойнт» Джеймс Розенберг и другие тузы, вели переговоры с советскими руководителями. Для заселения евреями выделили не только лучшие земли Крыма, но и область на Амуре, казачью станицу Тихонькую переименовали в Биробиджан. Поговаривали даже о том, что переселение советских евреев — лишь начало, а потом надо открыть дорогу и для переселенцев из Германии, это поможет решить проблему безработицы у немцев.

Замыслы создания «Хазарии» и еврейского государства в Палестине косвенным образом, но весьма ощутимо поддержало правительство США. Ведь прежде евреи переезжали в основном в Америку, уже привыкли считать ее своей «землей обетованной» с молочными реками и долларовыми берегами. Но в 1924 г. был неожиданно принят закон Рида-Джонсона, жестко ограничивший въезд иудеев. Их подталкивали в другую сторону — на «историческую родину» в Израиле. Или в Крым и на Амур. И все-таки, невзирая на финансирование и лоббирование на самых высоких уровнях, со всеми проектами автономий никак не ладилось.

Какая же «историческая родина», если для многих поколений евреев родиной стали Германия, Польша, Франция, Италия, Турция? Зачем им было бросать налаженный быт, дома, источники доходов? Ехать не пойми куда, в зной и пустыни Ближнего Востока! Страдать, терпеть лишения, приспосабливаться к тяжелым природным условиям, искать какую-то новую работу, пропитание. Да и арабы были совсем не в восторге от еврейских переселенцев, то и дело разгорались конфликты. Нет, подавляющее большинство евреев предпочитало выслушивать призывы о возрождении «родины предков», кивать, сочувствовать, но оставаться дома.

В Советском Союзе порядки были иными, местечковое население из западных губерний депортировали в Крым насильно. Крымские татары, как и арабы, протестовали, происходили столкновения. Но Москва во всех случаях принимала сторону новоселов. Татарских предводителей и участников антиеврейских акций сажали, расстреливали. На устройство переселенцев затрачивались колоссальные усилия, переводились огромные деньги, и тем не менее их число никак не могло перевалить за 50 тыс. Евреи были совсем не приспособлены к сельскохозяйственному труду. Они никогда не занимались этим, не имели никакого опыта. Но и желания не имели! Едва осмотревшись на новых местах, они разбегались. Пристраивались по городам у родственников, знакомых и снова переключались на привычные дела: торговали, портняжничали, устраивали часовые мастерские, парикмахерские.

Ну а расклад сил в советском руководстве постепенно менялся. Борьба за власть, разгоревшаяся с болезнью и смертью Ленина, так и не утихала. Зиновьев и Каменев сперва полагали, что они всего лишь использовали Сталина против занесшегося Троцкого, а дальше смогут сами рулить государством. Но очень быстро они поняли, что ошиблись. Иосиф Виссарионович не подходил на роль чьей бы то ни было марионетки и работать под диктовку не собирался. Тогда Зиновьев и Каменев метнулись в обратную сторону, к Троцкому. Снова привлекли Крупскую, пытаясь разыгрывать сомнительные карты «ленинского политического завещания» [86].

Поводы для нападок выбирались самые произвольные. Сформировавшаяся оппозиция пыталась критиковать и внутреннюю экономическую политику Сталина, и внешнюю — троцкисты по-прежнему тащили Россию к «мировой революции», а Иосиф Виссарионович выдвигал теорию построения социализма в одной стране (с точки зрения марксизма это и в самом деле было вопиющей ересью). Впрочем, реальная причина атак на власть состояла не в том, поддерживать ли нэп или революцию в Китае. Это были зацепки. О реальной причине проболтались сами оппозиционеры. Они силились протолкнуть во главу партии «слабого генсека». Исправить допущенный просчет, как-нибудь свалить Сталина и посадить на его место безвольного и послушного человека, чтобы им можно было манипулировать (на подобную роль намечали Яна Рудзутака).

Но Иосиф Виссарионович неизменно одолевал оппонентов. Он великолепно овладел приемами подковерной борьбы — рычаги партийного секретариата, которые дал ему Ленин, предоставляли для нее отличные возможности. Например, поставить «своих» людей на ключевые посты, а «чужих» сдвинуть на почетные, но менее важные, ничего не решающие. Сталин выигрывал и на съездах, конференциях, в широких партийных дискуссиях — на его стороне была масса рядовых коммунистов. Выступления оппозиции оборачивались против нее самой. Она проигрывала, ее раз за разом прорабатывали, осуждали. Правда, наказания для нее пока были мягкими. После каждого поднятого скандала лидеров антисталинской группировки понижали на одну ступенечку в партийной иерархии.

Они не успокаивались, пытались плести новые интриги, и опять следовало поражение с понижением. Из членов Политбюро в кандидаты. Потом исключить из Политбюро, оставить только членами ЦК партии. Потом и из членов ЦК… Скатывались, как по лестнице, больно стукаясь об очередные ступени. Нет, Сталин еще не был всесильным. Даже партийная газета «Правда» позволяла себе не слушаться его указаний. Но по мере побед власть Иосифа Виссарионовича крепла. Он все более определенно проводил собственный курс. Ставил задачу: «Мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке».

В январе 1926 г. в работе «Об основах ленинизма» он уже прямо доказывал, что СССР обладает всеми необходимыми ресурсами для построения социализма в одиночку. А в ноябре 1926 г. на XV партийной конференции оппозиция Троцкого, Зиновьева и Каменева подверглась сокрушительному разгрому. На этой же конференции были приняты тезисы о «построении социализма в одной стране» и программа ускоренной индустриализации. В решениях указывалось: «Надо стремиться к тому, чтобы в минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран» [67].

Нет, оппоненты и теперь не угомонились. Подвергли эти установки ожесточенной травле. Точнее, повторимся, дело было не в установках. В другое время и сам Троцкий выступал за индустриализацию. По своим методикам, своим схемам, с помощью иностранцев. Через него американский «Чейз Нешнл банк» заключил баснословно выгодный контракт на поставку оборудования для Днепрогэса. Но если об индустриализации заговорил Сталин, требовалось разнести его в пух и прах, выставить дилетантом и предсказать полные провалы планов. Главный вопрос оставался все тем же — кому будет принадлежать власть? Не какую политику проводить, а кто ее будет проводить?

Осенью 1927 г. Троцкий, Зиновьев и Каменев взялись организовывать собственные митинги, и их «подсадные утки» в толпе рабочих выкрикивали: «Да здравствуют истинные вожди революции». Хотя реальное влияние «истинных вождей» неукоснительно падало. Большинству коммунистов они со своими дрязгами просто надоели. По воспоминаниям секретаря Троцкого В. Кибальчича, в последних партийных баталиях число их сторонников в Москве и Ленинграде оценивалось в 400–600 человек [140]. Какая уж тут сила? Наивернейший помощник Троцкого, Адольф Иоффе, смог выразить преданность кумиру только тем, что покончил с собой. 7 ноября 1927 г., в 10-ю годовщину революции, предводители оппозиции пошли ва-банк, попытались устроить беспорядки и альтернативные демонстрации.

Свои лозунги и портреты «вождей» оппозиция повывешивала на стены домов, где жили сами «вожди». На углу Воздвиженки и Моховой появились огромные портреты Троцкого и Зиновьева. Как вспоминал троцкист И. Павлов, с крыши сталинисты пытались сорвать их баграми. «Активную оборону своих портретов вели оригиналы. Вооружившись половой щеткой с длинным черенком, Троцкий энергично отбивал атаки» [93]. Да, это, наверное, выглядело символично. Еще недавно всемогущий Троцкий защищает шваброй собственный портрет… За хулиганские выходки 90 руководителей оппозиции выгнали из партии, отправили в ссылки. Нет, еще не в тюрьмы. Троцкого выслали в Алма-Ату, остальных — в другие провинциальные города.

Но по мере падения фигур, связанных с «закулисой», кончилось золотое время для иностранцев. Их начали прижимать — как бы неофициально, без шума, но вполне однозначно. Переговоры с Круппом и другими промышленниками о сдаче в аренду советских предприятий были свернуты. Строительство заводов «Юнкерса» в Филях и Харькове подверглось ревизиям. Накопали массу претензий, и в 1927 г. СССР расторг договор с выплатой германской стороне 3,5 млн. руб., а недостроенные заводы взял под свое управление. Пришла пора и для бизнесменов, нахапавших концессии на добычу полезных ископаемых, лес, пушнину и т. п. На словах их по-прежнему обхаживали. Они завозили оборудование, налаживали производство, раскатывая губы на крутые прибыли. Но у них неожиданно начинались «неприятности». Принимались бастовать рабочие, требуя непомерную зарплату. Возникали перебои с транспортом или другие помехи. А советские чиновники выискивали в концессионных договорах пункты, которые не выполнялись. Придирались к ним, и советская сторона требовала расторжения договоров.

Впрочем, многие иностранцы подсуетились приспособиться и к начавшейся советской индустриализации. Дружба германских промышленников с Москвой не нарушилась. Та же самая фирма Круппа, «Рейнметалл» и ряд других компаний заключили соглашения, выгодные для обеих сторон. Немцы подписали контракты наладить на советских заводах выпуск своих военных разработок — самых удачных систем артиллерии, пулеметов, минометов. Кстати, нетрудно увидеть, что и в этом случае не шло никакой речи о вооружении Германии. Наоборот, немцы помогали укрепить и перевооружить Красную армию. Помогали совсем не безвозмездно, им платили неплохие деньги за патенты, технологии, за оборудование для строящихся заводов.

Но и с политической точки зрения Германия и СССР по-прежнему числили себя союзниками. В Польше произошли важные перемены. Здесь точно так же, как в Италии, Германии, Болгарии, разгулялись воры и хищники, партии грызлись за власть, слабые правительства сменяли друг друга. Выправить ситуацию решил лидер социалистов и любимец военных Юзеф Пилсудский. В мае 1926 г. он взбунтовал несколько воинских частей и двинул их на Варшаву. Ему повезло больше, чем Гитлеру, после трехдневных боев он захватил власть. Установил диктатуру, которую назвал «режимом санации» (оздоровления).

Раскачка прекратилась, Польша превращалась в довольно сильную страну, причем агрессивную. Зазвучали призывы возродить Польшу «от можа до можа» — то есть от моря до моря, от Балтийского до Черного. Речь Посполитую в границах XVII в. Ведь она включала в себя Украину, Белоруссию, Литву. Но и Пруссия, Померания подчинялись польским королям! Почему бы не отобрать их? Советский Союз считался очень слабым в военном отношении. Да и Германии оставалось только мечтать о былой мощи. Поэтому цеплялись друг за друга. В 1929 г. Политбюро ЦК партии рассматривало вопрос «О существующих взаимоотношениях с рейхсвером». Постановление признало целесообразными развивать контакты на уровне командования и разведок, «обмен разведывательными данными о Польше и совместное обсуждение развертывания польской армии» [41]. Немцы готовы были на большее, предлагали организационное объединение шпионских сетей и совместные операции против Польши! Но к такому предложению советская сторона отнеслась осторожно и отклонила его.

7. Кто вскармливал нацизм?

Гитлер не повторял знаменитых ленинских слов: «Мы пойдем другим путем». Но после провала пивного путча он сделал именно такой вывод: от попыток переворота лучше отказаться. Это слишком рискованно и ненадежно. Куда вернее действовать постепенно — через легальные демократические механизмы выборов и парламентов. Выйдя из тюрьмы, Гитлер пообещал баварским властям, что глупостей повторять не будет, и ему разрешили возобновить деятельность партии.

Хотя обстановка в стране изменилась, выглядела стабильной, относительно благополучной. Но и разношерстное движение, взбаламученное нацистами в 1923 г., почти угасло. Соратники рассеялись или разбежались. Бывший покровитель фюрера Рем, уволенный из германской армии, удрал аж в Боливию, даже устроился там в вооруженные силы — немецкие офицеры считались ценными специалистами, латиноамериканцы их охотно брали на службу (как и русских эмигрантов).

Партию Гитлер принялся создавать по сути новую, с нуля. Его личным секретарем и заместителем стал товарищ по заключению Гесс. Выдвинулся Геринг. Появился Геббельс, настоящий мастер пропаганды. В общем-то, пивной путч сыграл немаловажную роль, послужил нацистам великолепной рекламой. В них стали видеть «настоящую», боевую партию, в отличие от многих пустословов. Не побоялись выступить, кровь проливали! [80]

Гитлер и его новые помощники принялись создавать уже не баварскую партию, а общегерманскую. За образец бралась коммунистическая. Массовая, но спаянная единой дисциплиной. Территория страны делилась на области и районы, «гау» и «крайсы», во главе их назначались лучшие функционеры, гауляйтеры и крайсляйтеры. Возобновилось издания газеты «Фелькишер беобахтер», возродились штурмовые отряды. Их возглавил фон Эпп. Но Гитлер помнил, что во время путча штурмовики показали себя не лучшим образом. При первых же выстрелах толпами кинулись спасаться, чуть не раздавили самого Гитлера. Во вторую годовщину этих событий, 9 ноября 1925 года, он решил выделить из СА особую группу для своей личной охраны. Из самых надежных. Ее назвали СС — Schutz Staffel («Охранные войска»). Командиром этой группы стал Юлиус Штрекк [39].

Разумеется, формирование разветвленных партийных структур и увеличение тиражей нацистской прессы требовали немалых средств. Опять же, нацистская партия включилась в демократическую борьбу за власть, а каждый искушенный человек знает, что выборные технологии — штука очень недешевая. Но… деньги у Гитлера нашлись. Рядом с ним в это время неведомо откуда возникли несколько фигур, совершенно не похожих на прежних нацистских активистов. Это были не разорившиеся обыватели, не оскорбленные военные, не доморощенные теоретики из комплексующей интеллигенции. Рядом с Гитлером появились Ялмар Шахт, Вильгельм Кепплер, Курт фон Шредер [7]…

Шахт был дрезденским банкиром, занимал важный пост имперского комиссара по валюте, вместе с ведущими американскими и германскими финансистами участвовал в разработке и реализации плана Дауэса. Впрочем, взаимодействовать с банкирами США Шахту было очень удобно. Он и сам был наполовину американцем. Его отец был гражданином США, очень крупным предпринимателем. В прошлых главах приводился любопытный адрес — Бродвей, 120, где располагался банкирский клуб, офисы четырех директоров Федеральной Резервной Системы и, по странному «совпадению», представительства многих фирм, замешанных в русской революции и других международных авантюрах. Строителем и совладельцем этого здания был не кто иной, как Вильям Шахт, отец Ялмара [111]. Сын уехал в Германию, открыл собственное дело, а в США у него остались три дяди, братья… А теперь Ялмар стал настоящим опекуном Гитлера в финансовом мире.

Другим опекуном и главным экономическим советником вождя нацистской партии выступил Вильгельм Кепплер. Он был владельцем 50 % акций огромных заводов фотопленки «Один-верке». А вторая половина акций принадлежала американской фирме «Истмен-кодак». Так что и сам Кепплер получался наполовину германским, наполовину американским промышленником. Третья фигура, Курт фон Шредер, тоже был представителем международной финансовой семьи. Одна ветвь Шредеров с XIX в. действовала в Лондоне, банк «Schroders» считался одним из мощнейших в Англии. Другая ветвь отпочковалась в США, открыв там банк «J. Henry Schroder Bank & Trust Co». Шредеры были в родстве с банкирскими кланами Маллинкродтов, Бишофов, Кляйнвортов, связаны и с Морганами, Рокфеллерами. А упомянутому Курту фон Шредеру принадлежал кельнский банк «Штайн», он был членом правления ряда крупных фирм. Ко всему прочему, он был женат на дочке Рихарда Шницлера, хозяина крупнейшего химического концерна «ИГ Фарбениндустри». Кстати, и компания Шницлера в данное время уже состояла в картельной связи с рокфеллеровской «Стандарт ойл» [7].

Словом, куда ни кинь, мы натыкаемся на те или иные связи с американцами! Но такие связи не выпячивались. Контакты с Советским Союзом — да, это всегда было на виду. О них писали, спорили, они служили темой для скандалов, как заказ снарядов к трехдюймовкам. Американских партнеров, в отличие от советских, ни пресса, ни парламент не задевали никогда. Да и банковско-промышленные друзья Гитлера не выпячивали свою близость к нему. Они предпочитали мероприятия скромные, кулуарные, без помпы и репортерских объективов. Именно такие мероприятия были организованы для Гитлера в 1926 г. — две встречи с крупнейшими магнатами германской экономики. Они состоялись в Эссене и Кенигсвинтере. Лидер нацистской партии выступал перед промышленниками и финансистами, его взгляды сочли удовлетворительными. Но попросили изложить их письменно.

Пожелание исходило от столь весомых кругов, что Гитлер не мог отказаться. Мало кто знает, что он написал в своей жизни не одну, а две книги. «Майн кампф» пропагандировалась и распространялась на всю Германию. Но в 1927 г. спецально для тузов делового мира была написана вторая брошюра, «Пути к возрождению» — с экономической программой. Она была издана весьма узким тиражом и распространялась сугубо целенаправленно, для «избранных». Что ж, «избранные» оценили, деньги потекли.

«Отмывочной» структурой, через которую прокачивались средства нацистам, стала партийная «касса взаимопомощи». Ведали ею Гесс и Борман, теоретически касса предназначалась для выплат штурмовикам, пострадавшим в драках или арестованным. Но касса имела «юридическое лицо», официальные банковские счета и принимала частные «пожертвования» — ну мало ли кто захочет помочь покалеченным? А пожертвования переводились такие, что их хватило на создание и содержание партийного аппарата, на массовые тиражи «Фелькише беобахтер», на пошив новой формы для штурмовиков. Чего-то принципиально нового Гитлер не изобретал, скопировал у Муссолини. У того были черные рубашки, а нацисты ввели коричневые.

Денег хватило и на предвыборные кампании. В 1928 г. нацисты добились первого реального успеха, на выборах в рейхстаг они завоевали 800 тыс. голосов избирателей, получили 12 парламентских мест. Сперва предполагалось, что представлять «лицо» партии в парламенте будет генерал Людендорф. Знаменитость, к нему будут прислушиваться! Раскрутится на политическом поприще и со временем заменит угасающего Гинденбурга. Но случилось непредвиденное. Экзальтированная жена, ранее втянувшая генерала в политику, потащила его в другую сторону, в потусторонние науки и борьбу с христианством. Потащила до такой степени, что у Людендорфа начались заметные проблемы с психикой. Гитлеру фрау Людендорф не нравилась, он выражался откровенно, что дамочка лезет не в свои дела. Она ответила ярой неприязнью, настроила против него мужа. В итоге генерал совсем отошел от партии и до конца жизни увлекался оккультными бреднями.

В парламентской группе на главную роль выдвинули Геринга. В Первую мировую он был прославленным асом-летчиком, умел держаться импозантно, отчасти это заменило генеральскую фигуру на трибуне рейхстага. В верхушке партии замелькала и такая личность, как Генрих Гиммлер. Неудачник-офицер, так и не попавший на фронт — едва присвоили прапорщика, как война закончилась. Он окончил сельскохозяйственное отделение Мюнхенского университета, подвизался в фирмах по производству удобрений. А воинская форма и служба остались у Гиммлера неудовлетворенной страстью, он тянулся к различным военизированным формированиям и состоял чуть ли не в двух десятках организаций.

В юности он был очень набожным католиком, подвизался служкой в храме. Горячо и умиленно отдавал себя благотворительности, сам пек булочки и разносил их бедным старушкам. Но на смену пришли столь же горячие увлечения оккультными дисциплинами, в университете Гиммлер с лихвой нахлебался этого, да и в нацистской партии близко сошелся с адептами «Туле» и «Общества Врил». После пивного путча, считая партию погибшей, он вступил в «Национально-освободительное движение» Людендорфа и братьев Штрассер. Стал секретарем у идеолога движения, Грегора Штрассера. Проявил себя умелым и энергичным организатором, на местных выборах 1924 г. объездил на мотоцикле всю Баварию.

Но особых успехов движение не добилось, при возрождении национал-социалистской партии объединилось с ней. При этом Штрассер стал идеологом партии. Не остались незамеченными и способности Гиммлера, он оставался помощником Штрассера, занимался вопросами пропаганды. Он сообразил, откуда ветер дует, принялся всячески демонстрировать преданность лично Гитлеру. Отряд СС, охранявший лидера партии на митингах, оставался в ту пору расплывчатым и малочисленным — около 30 человек. Командир носил громкое звание «рейхсфюрера СС». Но оно было еще неофициальным, и никаких особых полномочий рейхсфюрер не имел. За эту должность никто не считал нужным держаться. Штрекк уступил ее Бертольду, в 1927 г. СС возглавил Хайден.

Гиммлер стал его заместителем: важно маячить в охране, в форме, да еще и вблизи начальства было в его вкусе. В январе 1929 г. он сменил Хайдена, переведенного на другое направление. Но Гиммлер, в отличие от своих предшественников, деятельно взялся реорганизовывать СС. Штурмовики вербовали в свои ряды всех желающих, гнались за количеством. Гиммлер принялся формировать совершенно иную структуру, но отбирал в нее по качеству. С одной стороны, молодых широкоплечих красавцев — спортсменов, воинов. Особенно старался вовлечь ветеранов боевых действий. Но привлекал и другую категорию людей — интеллектуалов, ученых, квалифицированных специалистов. СС он задумал преобразовать в некое подобие рыцарского ордена, мистического братства — воплотить именно то, о чем мечтали создатели оккультного «Германского ордена».

Вскоре стали возникать конфликты. Начальник СА фон Эпп и вернувшийся из эмиграции Рем принялись жаловаться, что Гиммлер переманивает у них лучших штурмовиков. Но он успел сойтись с Гессом. Идея «ордена» заинтересовала помощника Гитлера. Заинтересовала она и учителя Гесса, Хаусхофера, и самого фюрера. В 1930 г. СС получили особый статус. Формально их еще числили как часть СА, но автономную, подчиняющуюся своему начальству, живущую по своим правилам. Как бы элитную «гвардию» внутри «армии».

Ну а сопоставления двух структур оказывались вовсе не в пользу штурмовиков. Они отмечались по всей Германии буйными выходками, драками, скандалами. Рем был гомосексуалистом, окружал себя смазливыми юными адъютантами — репутации СА вкусы начальника никак не способствовали. СС, в противовес штурмовикам, превращалось в элитную организацию. Гиммлер ввел красивую черную форму, придумывал особую атрибутику, ритуалы, символы, чуть ли не религиозные установки. Быть членом СС стало престижно, за год их численность выросла до 2 тыс. человек.

Возрастал и престиж нацистской партии в целом. Декоративная фигура дедушки Гинденбурга, конечно же, не смогла оправдать всплеска германских надежд. Нарастало разочарование. А нацисты объявляли, что они-то готовы удовлетворить чаяния народа. Какие именно? Да какие угодно! Их учение собрало и объединило множество популярных идей и теорий. Например, довоенные теории пангерманизма, превосходства германской расы, необходимости бороться за «место под солнцем». Это было до боли знакомо немцам, на этом воспитывалось не одно поколение! Это было в крови, само по себе вызывало ностальгию по прошлому величию. Немцы привыкли к персональному культу вождей — а Гитлер и это перенял, причем более умело и целенаправленно, чем кайзер Вильгельм II.

Кое-что подправлялось, совершенствовалось. Допустим, антисемитизм в прежней Германии абсолютно не культивировался. Официальной идеологии и пропаганде он был чужд. Наоборот, в ходе Первой мировой войны немцы видели в евреях союзников. 17 августа 1914 г. под эгидой кайзеровского правительства был создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с профессором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпускало обращения, призывавшие евреев к борьбе против русских и обещавшие «равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные Державы». На Украине, в Польше, Прибалтике многие евреи действительно симпатизировали немцам и австрийцам, радушно встречали интервентов. Они становились активными сотрудниками оккупационной администрации, доносчиками, получали всяческие поблажки.

В самой России еврейские деятели, деловые и общественные, сыграли важную роль в подрывных операциях против царского правительства. Но ведь аналогичным образом они повели себя и в Германии! Когда запахло жареным, очень даже крепко приложили руку к падению кайзеровского правительства, к раздуванию революции, подталкиванию империи к капитуляции. В Веймарской республике евреи заняли видные места в социал-демократических правительствах, в рейхстаге, в руководстве большинства политических партий. Они были весьма заметны среди бизнесменов, наживавших состояния на германских бедствиях. Им принадлежала львиная доля средств массовой информации, оправдывающих эти бедствия, окручивающих немцев беспардонной ложью. Им принадлежали увеселительные заведения, опрокинувшие традиции германской морали, выставлявшие на позор немецких дочерей, сестер, жен. Выставлявшие перед теми же еврейскими спекулянтами и их партнерами. Могло ли это способствовать добрым чувствам со стороны немцев?

Когда в выступлениях нацистов зазвучали антисемитские ноты, их слушали с восторгом. В общем-то, теории о высшей и неполноценных расах нацизм черпал из оккультных теорий «четырех лун», «льда и пламени» и др. [97] Но Гитлер и Геббельс доработали эти заумные теории по-своему. Упростили до предела, свели к самым примитивным схемам. Таким, чтобы были понятными каждому обывателю. Ты — ариец, и этого уже достаточно, чтобы гордиться! Ты высший, лучший, все остальные ниже и хуже тебя! Хотя с мало-мальски строгой научной точки зрения подобные трактовки не имели под собой ни малейшего основания. Мало того, они бессмысленны. Потому что ни один народ не может существовать, так или иначе не смешиваясь с другими народами. А уж германская нация подверглась на своем историческом пути особенно сильному смешению.

В X–XII вв. немцы покоряли соседние славянские племена. Из германизированных славян составилось население Пруссии, бассейна Эльбы, Силезии, Австрии. А в 1618–1648 г. Германию страшно опустошила Тридцатилетняя война — 30 лет по ее землям бродили чужеземные армии и наемники, резали всех подряд. Немецкие княжества потеряли от трети до трех четвертей жителей. После подписания мира мертвые города и деревни заселяли те же демобилизованные наемники: финны, швейцарцы, шотландцы, итальянцы, поляки, французы, испанцы. Занимали пустые дома, где погибли хозяева. Женились на маркитантках и проститутках, бродивших вместе с армиями, или на выползавших из укрытий немках, которых не успели дорезать. Кроме солдат, в это же время, в 1648 г., в Германию хлынули с Украины и Польши массы еврейских беженцев — спасались от повстанцев Богдана Хмельницкого, истреблявших их. А курфюрст Бранденбурга, чтобы заселить пустые земли, зазывал цыган. Все эти переселенцы смешивались, и в XVII в. немецкий народ рождался заново из самого разнообразного сброда. Но нацистские авторы в такие «мелочи» не вдавались, а обывателю очень нравилось принадлежать к «нордической расе». Хорошо звучало, ласкало слух и самолюбие.

Но в 1920-х были чрезвычайно модными и коммунистические учения. Что ж, Гитлер учел и эту особенность. Столь популярные установки он тоже взял на вооружение! Ведь не зря же его партия называлась национал-социалистской! Нацизм даже рекламировался как более совершенное «продолжение» коммунизма. Гитлер рассказывал приближенным: «В молодости, находясь в Мюнхене вскоре после войны, я не боялся общаться с марксистами. Я всегда считал, что всякая вещь для чего-нибудь пригодится. И к тому же у них было много возможностей развернуться по-настоящему. Но они были и остались мелкими людишками. Они не давали ходу выдающимся личностям. Им не нужны были люди, которые, подобно Саулу, были бы на голову выше их среднего роста. Зато у них было много жидишек, занимавшихся догматической казуистикой. И поэтому я решил начать что-то новое…».

Суть своей «реформы коммунизма» фюрер изложил в разговоре с Раушнингом: «Я не просто борюсь с учением Маркса. Я еще и выполняю его заветы. Его истинные желания и все, что есть верного в его учении, если выбросить оттуда всякую еврейскую талмудистскую догматику». Раушнинг возразил, что в этом случае получится большевизм российского образца. Гитлер его поправил: «Нет, не совсем. Вы повторяете распространенную ошибку. Разница — в созидательной революционной воле, которая уже не нуждается в идеологических подпорках и сама создает себе аппарат непоколебимой власти, с помощью которого она способна добиться успеха в народе и во всем мире» [105]. Таким образом, марксизм-ленинизм Гитлер постарался довести до «логического завершения». Отбросил «идеологические подпорки», отмел фразеологическую шелуху, а оставил лишь главное — борьбу за власть.

Во многих отношениях нацисты были близки коммунистам. Пункт 17 программы НСДАП предусматривал национализацию промышленности и банков, аграрную реформу с безвозмездной экспроприацией собственности. Геббельс в публичных речах неоднократно заявлял о глубоком родстве национал-социализма и большевизма. Причем именно российского большевизма — немецких коммунистов он уличал в отступлении от революционных принципов, в предательстве интересов бедноты, а социал-демократов укорял в забвении марксизма. Ярко выраженной левой ориентации придерживались такие видные нацисты, как идеологи партии Отто и Грегор Штрассеры, вожди штурмовиков Рем, Хайнес, Эрнст, крупные региональные руководители — Кох, Кубе, Брюкнер, Келер. Да и сам Гитлер преемственности не скрывал. Он говорил: «Я всегда учился у своих противников. Я изучал революционную технику Ленина, Троцкого, прочих марксистов. А у католической церкви, у масонов я приобрел идеи, которых не мог найти ни у кого другого».

Кстати, в 1920-х годах в Германии выявить разницу между коммунистами и нацистами было вообще сложно. Обе партии боролись за голоса избирателей. Обе сочетали парламентскую и газетную пропаганду с хулиганством и мордобоем. Одна формировала отряды штурмовиков СА, другая — отряды штурмовиков «Рот фронта». Обе партии провозглашали, что борются за интересы рабочих. Но ударную силу у обеих составляли профессиональные функционеры и вовлекаемые ими люмпены, шпана. В данном случае характерен пример с Хорстом Весселем, автором нацистского гимна. Он был сутенером, собрал из своих приятелей отряд «Штурм-5» и в кровавых потасовках одержал верх в одном из злачных кварталов Берлина, который прежде контролировался коммунистами и считался их «вотчиной». А убит был в феврале 1930 г. в драке с Альбрехтом Хелером — тоже сутенером, но активистом компартии. На похоронах Хорста Весселя Геббельс заявил, что он погиб «за Гете, за Шиллера, за Канта, за Баха, за Кельнский собор… Мы вынуждены драться за Гете пивными кружками и ножками стульев, но когда придет час победы, мы снова раскроем объятия и прижмем к сердцу духовные ценности».

Да, драк хватало. За годы, предшествующие приходу к власти, в столкновениях разного рода погибло 300 нацистов и 40 тыс. получили увечья и ранения. Против членов НСДАП было заведено 40 тыс. уголовных дел, по которым обвиняемые получили в общей сложности 14.000 лет тюрьмы и 1,5 млн. марок штрафов [80]. Но ведь скандалы были лучшей рекламой! Снова и снова подтверждали репутацию «боевой» партии. Отчаянной, смелой, готовой грудью встать за народ. Ну а промышленные и денежные тузы, застолбившие места рядом с Гитлером, скандалами и пивными драками не впечатлялись. Не впечатлялись они и пунктом 17 программы о национализации собственности. Во второй книжке Гитлера, «Пути к возрождению», подобного пункта не было. В той книжке, которая распространялась в очень узком кругу.

8. Советские бедствия

Представлять дело так, будто Сталин, победив троцкистско-зиновьевскую оппозицию, начал править единолично, было бы глубоко неверно. Историки и журналисты «перестроечных» времен как раз и пытались связать все катастрофы России с одной лишь фигурой — Сталина. Конечно, никто не снимает с него ответственности за бедствия и лишения, постигшие нашу страну. Иосиф Виссарионович стоял во главе правящей партии и до сих пор оставался убежденным последователем Ленина. Искренне считал покойного вождя непререкаемым авторитетом, подправлять и корректировать осмеливался только в мелочах. Там, где на опыте убеждался: у Ильича получалось что-то не то.

Но Сталин оставался далеко не всесильным. Наглядным примером этому служит история с высылкой Троцкого за границу. Сейчас однозначно установлено: высылки желал сам Троцкий. Что ему было делать в захолустной Алма-Ате? В 1928 г. ему пришло письмо из Нью-Йорка, подписанное «Абрам». Оно было перлюстрировано ОГПУ, фотокопия письма сохранилась в архивах ФСБ и была продемонстрирована в 2007 г. по телевидению в фильме Е.Н. Чавчавадзе и Г.А. Огурной «Лев Троцкий. Тайны мировой революции». Рассказывалось о безобидных бытовых деталях и сообщалось, что материалы, заказанные Троцким из Нью-йоркской библиотеки, будут ему высланы, не найдены только номера из списка — и следовал длинный перечень цифр. ОГПУ смогло расшифровать эту тайнопись. И в ней речь шла уже не о бытовых вещах.

Сообщалось: «Правительство названной вами страны гарантирует вам визу и неприкосновенность лишь в случае добровольной передачи захваченной вами власти в известные вам руки. Материальная сторона проекта обеспечена. Переписка признана недопустимой. Указанный вами проект вашего возглавления активной борьбы с Кинто будет, конечно, принят, хотя пока встречает сомнения, не переоцениваете ли вы своей популярности и его бездарности». Кинто — разносчик на тифлисском рынке, Троцкий этой кличкой презрительно именовал Сталина. Под подписью «Абрам» скрывался член коммунистической лиги Америки Мартин Аберн (Марк Абрамович), а из текста видно, что он был связан с некими могущественными международными силами [144].

Разумеется, о таком письме ОГПУ обязано было доложить Сталину. Но почему-то не доложило. План разыгрался как по маслу. Сталина уговорили «выдворить» Троцкого. Объявлялось, будто это наказание, позор. Мало того, Льву Давидовичу позволили вывезти огромнейший архив. Впоследствии советская разведка будет организовывать сложнейшие операции, чтобы выкрасть его. Но похитить получится только часть. А сейчас таможенники и пограничники закрыли глаза на тюки вывозимых документов. Кто это обеспечил, известно. Масон Николай Иванович Бухарин. Именно он теперь выдвинулся на роль «вождя номер два». Член «Политбюро», главный идеолог и редактор «Правды». После поражения зиновьевцев в его ведение перешел еще и Коминтерн, он через «своих» людей контролировал ВСНХ, Госплан, Московскую парторганизацию. К Бухарину примыкали председатель правительства Рыков, Томский.

Масона и гомосексуалиста Чичерина в 1927 г. «по болезни» все же спровадили в отставку. Но заменил его на посту наркома иностранных дел другой высокопоставленный «оборотень» — Максим Литвинов (Макс Валлах), который всю гражданскую войну провел в Лондоне. В результате советское дипломатическое ведомство осталось пристанищем для аналогичных темных личностей. Допустим, троцкист Раковский, снятый с руководства компартией Украины, стал полпредом (послом) в Париже и Лондоне.

А Менжинский, руководитель ОГПУ, часто болел. Его фактически замещал Ягода, еще один эмиссар «сил неведомых», родственник Свердлова. Кстати, точно так же, как Яков и Вениамин Свердловы, Ягода имел «фамильную черту»: не забывать собственный карман. Через своих подручных он организовал целую систему вымогательства — вынюхивали, у кого из арестованных есть чем поживиться, имеются состоятельные родственники, а потом вытягивали деньги за те или иные поблажки. Стекающиеся к нему богатства Ягода с помощью сообщников пересылал в иностранные банки. Эти беззакония впоследствии были раскрыты в Германии и использовались нацистской пропагандой (Розенберг рассказал о них на съезде НСДАП в Нюрнберге 3 сентября 1937 г.).

Стоит ли удивляться, что операция с высылкой Троцкого осуществилась так гладко? А он, очутившись за рубежом, развернул активную деятельность против СССР. Точно так же, как было до 1917 г.: центр революционеров за границей, а через него осуществляется руководство подрывными структурами внутри России. И стоит ли удивляться, что планы по укреплению и преобразованиям государства начали реализовываться совсем не так, как виделось и намечалось в коммунистическом руководстве?

Развернули индустриализацию, урожай в 1927 г. выдался богатейший. Бухарин и Рыков настояли, чтобы определить низкие закупочные цены на сельхозпродукцию. Дескать, в условиях монополии государства крестьяне все равно никуда не денутся, продадут хлеб. Но заготовки непонятным образом провалились, страна очутилась на грани голода! Очевидец писал: «Зимой 1927/28 года в городах очереди за хлебом стали обычным делом, масло, сыр и молоко — редкостью. Государственные запасы зерна истощились» [146]. А кроме того, экспорт сельхозпродукции оставался важнейшим источником валютных поступлений для индустриализации!

Как выяснилось, хлеб кто-то скупал у крестьян и прятал. Кто? Свалили на кулаков. Отчасти это было справедливо. Кулаки были сельскими предпринимателями, они в самом деле скупали продукцию односельчан, перепродавали городским нэпманам. Но теперь эти махинации закрутились слишком уж широко, по всей стране. Кто-то посодействовал, подогрел слухами о войне, об обесценивании денег. Стройки, которые уже были начаты, оказались на грани срыва. Их пришлось бы замораживать, купленное за границей оборудование ржавело на складах…

Cталин попытался преодолеть кризис испытанными методами «военного коммунизма». В январе 1928 г. Политбюро приняло постановление о насильственном изъятии излишков хлеба. По деревням поехали отряды из коммунистов и рабочих. Но заготовки сопровождались серьезнейшими злоупотреблениями, нередко выливались в грабежи и насилие. В ответ полыхнули крестьянские восстания. В апреле их зафиксировано 36, в мае 185, в июне 225. Сталин вмешался, был созван пленум ЦК, осудивший «извращения и перегибы, допущенные местами со стороны советских и партийных органов», которые «фактически являются сползаниями на рельсы продразверстки». Чрезвычайные меры были отменены.

Но в ходе кампании подтвердилось, что скупка сельхозпродукции осуществлялась через кулаков. И Сталин приходил к выводу, что «пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок… Поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем». 16 мая 1928 г. ЦК принял постановление «За социалистическое переустройство деревни», впервые допустившее «раскулачивание» — конфискацию кулацких хозяйств с выселением владельцев. По предложениям Бухарина и Рыкова были повышены закупочные цены — и производители сами должны были сдавать продукцию государству [20].

Но ситуация с продовольствием отнюдь не улучшилось. Деревня была взбудоражена, крестьяне сокращали засеваемые площади. А раскулачивания вылились в новую волну безобразий. Ради соблазнов пограбить, воспользоваться чужим имуществом, а нередко и ради отчетности, чтобы отрапортовать, под кампанию подводили не кулаков, а просто зажиточных крестьян, местные активисты сводили счеты с персональными врагами. Оживилась оппозиция, надеялась сыграть на этом. Радек писал: «В Москве нет хлеба. Недовольство масс… Мы накануне крестьянских восстаний». Троцкисты реанимировали разгромленные структуры, распространяли листовки.

Одновременно с ухудшением внутреннего положения СССР обострилось и внешнее. Хотя выглядело это весьма нелогично. В первой половине 1920-х большевики деятельно вели пропаганду «мировой революции», создавали по всему миру террористические и революционные структуры, этим занимались сразу несколько организаций: разведуправление Красной армии, внешняя разведка ОГПУ, наркомат иностранных дел и, конечно же, Коминтерн. Его выставляли как бы независимым от СССР. С невинным видом разводили руками перед иностранными дипломатами, что за действия Коминтерна советское правительство не отвечает. Но все сходило с рук, западные державы делали вид, будто верят, безоблачных отношений ничего не нарушало.

После того, как Сталин изгнал из руководства Троцкого сотоварищи и взял курс на «построение социализма в одной стране», он свернул международные авантюры. Ликвидировал Военную комиссию Коминтерна, резко сократил его финансирование — деньги требовались на индустриализацию. Но… в том-то и дело! Русские пытались усиливать свое государство, нацеливались на экономическую самостоятельность, избавлялись от зарубежных концессионеров. Кое для кого это выглядело опаснее, чем терроризм. В 1927 г. во Франции полиция произвела одновременные налеты на советские представительства, арестовала более 100 человек, предъявив обвинения в шпионаже и подрывной деятельности. Английская полиция произвела обыск в советско-британской фирме «Аркос», через которую осуществлялся основной объем торговли между двумя странами. Никаких улик не нашли, но Британия все равно разорвала отношения с Москвой. Наглели и вели себя вызывающе Польша, Финляндия, Румыния. Участились провокации на китайской границе, чуть не дошло до войны.

Внешняя угроза, в свою очередь, диктовала необходимость срочных и кардинальных преобразований в экономике, строительства мощной промышленной базы. А повторяющиеся продовольственные кризисы 1927, 1928, 1929 гг. убедили Сталина, что индустриализацию надо вести вместе с коллективизацией. Иначе не получалось. Необходимость коллективизации признавали все, в том числе оппозиция в компартии. А Сталин взял для коллективизации ленинскую модель. В одной из своих последних статей, «О кооперации», Владимир Ильич требовал «кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население». Хозяйства должны были организовываться «на государственной земле при средствах производства, принадлежащих государству», при «обеспечении руководства за пролетариатом по отношению к крестьянству».

Сталин все это выполнил буквально. Только вместо названия «кооперация», которое дискредитировало себя в период нэпа, он использовал слово «коллективизация», хотя в принципе это синонимы. Средства производства оставлялись за государством — техники было мало, она сосредотачивалась в машинно-тракторных станциях, способных обслуживать по несколько колхозов.

Первые результаты вроде бы обнадеживали. Успешно возводились промышленные объекты. Относительно сельского хозяйства ЦК констатировал, что темп коллективизации «превзошел самые смелые ожидания». Планы индустриализации и коллективизации корректировались в сторону повышения. В декабре 1929 г. было постановлено: к весне 1930 г. вовлечь в колхозы 34 % крестьянских хозяйств. А 5 января постановление ЦК определило: «Коллективизация зерновых районов может быть в основном закончена осенью 1931 г. или, во всяком случае, весной 1932 г.». Ставилась и задача «ликвидации кулачества как класса». В деревню были направлены 25 тыс. рабочих для организации колхозов [45].

Но вылилось это в катастрофу. Низовое партийное руководство рьяно бросилось перевыполнять директивы. А «двадцатипятитысячники» оказались не лучшего сорта. Заводские парторганизации отряжали таких, кто самим был не нужен. Бездельников, горлопанов, сомнительные личности. Получив власть над крестьянами, они развернулись вовсю. Отбирали скотину, птицу, имущество. А крестьяне, загоняемые в колхозы, сами резали скот, чтобы хоть попользоваться мясом. Живность, которую удавалось «обобществить», подыхала без кормов и присмотра, потому что новоиспеченные председатели руководить большими хозяйствами не умели. Инвентарь ломался, ценности разворовывались — и нередко самими председателями или их подручными.

А параллельно шло раскулачивание. Сплошь и рядом к кулакам причисляли любых зажиточных крестьян, середняков. В некоторых районах придумывали собственные критерии: если в семье нет коровы, это бедняки, если есть — середняки, а если две коровы — уже кулаки. У таковых конфисковали нажитое добро и отправляли в ссылки. Ну а для бедняков или середняков, протестующих против коллективизации, ввели термин «подкулачник». Эта вакханалия вызвала бунты. Секретарь Центрально-Черноземного обкома Варейкис писал: «В отдельных местах толпы выступающих достигали двух и более тысяч человек… Масса вооружалась вилами, топорами, кольями, в отдельных случаях обрезами и охотничьими ружьями». В 1930 г. произошло 1300 крестьянских восстаний и волнений, охвативших 2,5 млн. человек. Были столкновения, вызывались войска. Но и красноармейцы были выходцами из крестьян, повиновались плохо.

Сталин запретил бросать на подавление воинские части. Разослал органам ОГПУ секретную телеграмму: «Сопротивление крестьян перерастает в повстанческое движение, обстановка грозит гибелью, употреблять Красную армию для подавления повстанцев — значит идти на разложение ее ввиду подавляющего крестьянского состава и оголить границы СССР». Чаще обходились иначе. Выжидали, когда бунтующие толпы «выпустят пар» и разойдутся, а потом в деревню наезжали команды ОГПУ и арестовывали самых активных.

Иосиф Виссарионович пытался выправить и безобразия, которые приводили к таким последствиям. За его подписью 30 января 1930 г. вышла директива ЦК, требовавшая не увлекаться раскулачиванием: «…ЦК разъясняет, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения…». 2 марта вышла статья Сталина «Головокружение от успехов», осудившая погоню за цифрами, безграмотное реформаторство и фактическое ограбление крестьян. А следом ЦК принял суровое постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении»: «ЦК считает, что эти искривления являются теперь основным тормозом дальнейшего роста колхозного движения и прямой помощью нашим классовым врагам». Разъяснялось, что колхозы должны создаваться на добровольной основе, убеждением, а не насилием. При участии Сталина был разработан и опубликован примерный устав сельскохозяйственной артели. Предусматривалось оставлять крестьянам приусадебные участки, не обобществлять мелкий скот, птицу и т. п. [50]

Кстати, выяснилось, что особенно усердно громили деревню… троцкисты. Когда был взят курс на коллективизацию и раскулачивание, они заговорили, что партия наконец-то обратилась к их старым идеям! Взялись воплощать, засучив рукава. А когда за «искривления» стали снимать с постов и наказывать, они обиделись, даже публиковали в газетах протесты — дескать, мы-то старались, и нас же крайними объявляют! Но насчет раскулачивания историки Д. Волкогонов и С. Семанов обнаружили еще одну особенность. По республикам, краям, областям рассылались разнарядки, какое количество людей надо раскулачить и депортировать. Но рассылались они не партийными органами, а ОГПУ [23]. ЦК имел к этому лишь косвенное отношение — если Ягода и его люди докладывали. А мы уже видели, докладывали не всегда.

Кстати, затем в зарубежных и российских либеральных источниках внедрялись совершенно фантастические цифры раскулаченных и версии о их судьбе. Запустил эти цифры Черчилль в годы «холодной войны». Ссылаясь на самого Сталина, сокрушался в мемуарах о 15 миллионах крестьян, вымерших в сибирской тундре. Конечно, это дело вкуса, но я бы Черчиллю доверять не стал. Реальные цифры выглядят не в пример скромнее. Так, на Средней Волге предписывалось в 1930 г. раскулачить и направить в лагеря 3–4 тыс. человек, просто выслать 8—10 тыс. На Украине на лагеря обрекались 15 тыс., на высылку — 30–35 тыс. [113]. Для Северо-Кавказского края, включавшего Дон, Кубань, Терскую губернию, северокавказские национальные автономии, предусматривалось заключение в лагеря 6–8 тыс. человек и высылка 20 тыс. Правда, раскулачивания и депортации осуществлялись и в 1931, 1932 гг.

Общее число переселенных крестьян составило не 15, а 3,5–4 млн., и списывать их в погибшие нет никаких оснований. Например, из Северо-Кавказского края в 1931—32 гг. выселили 38 тыс. семей (172 тыс. человек). Из них 12 тыс. переселили внутри региона — в другие районы или города, а 26 тыс. семей отправили на Урал. Раскулаченные превращались в строителей. Именно их руками возводились промышленные гиганты первой пятилетки — Днепрогэс, Магнитка, Турксиб. Допустим, в Магнитогорске 40 % строителей и будущих рабочих металлургического комбината составились из «спецпереселенцев».

В целом же, процессы в Советском Союзе протекали совершенно неоднозначные. С одной стороны, государство укреплялось. Ударным трудом и в короткие сроки оно выползало из разрухи и отсталости, куда было отброшено гражданской войной и большевистскими экспериментами. Сельское хозяйство выходило на современный и эффективный уровень. Но все это осуществлялось с чудовищными перекосами, издержками и потерями. Мало того, наряду с созидательными программами возобновились и разрушительные. Усиливалась и развивалась вроде бы Советская Россия — но в ее руководстве по-прежнему задавали тон силы, ненавидящие и отрицающие саму Россию.

С 1929 г., в то же самое время, когда громилась деревня, развернулась вторая волна гонений на Церковь. Всю страну охватили антирелигиозные акции. Для молодежи организовывались буйные богоборческие шабаши с факелами, шествиями, плясками, кощунственными песнями и частушками. В Ленинграде в рождественский сочельник учинили «ночь борьбы с религией» и арестовали всех, кого застали в церквях. На Кубани под Рождество закрыли церкви, устроив в них молодежные вечеринки. В Оренбуржье на Пасху комсомольцы закидывали камнями крестный ход, подожгли одну из станиц, чтобы сорвать праздничную службу. В ходе кампании было закрыто 90 % храмов, которые еще оставались действующими после погрома 1922–1923 гг. Их передавали под хозяйственные нужды или разрушали, как было с храмом Христа Спасителя [140].

Священнослужителей в первую очередь репрессировали в ходе раскулачиваний. А если прихожане протестовали, это объявлялось «кулацкими восстаниями» и жестоко подавлялось. Подводили под статьи о контрреволюционных заговорах, устраивали расправы. В 1932 г. в ростовской тюрьме были расстреляны митрополит Кавказский Серафим (Мещеряков), епископ Барнаульский Александр (Белозер) и 120 священников и монахов. Случайный свидетель-геолог поведал об убийстве 60 священников в июле 1933 г. на берегу Лены. Их ставили на край ямы и задавали вопрос, есть ли Бог. Каждый твердо отвечал: «Да, есть Бог!» — и звучал выстрел. Расстрелы и тайные убийства священнослужителей совершались и в других городах. Был казнен митрополит Евгений, епископа Краснодарского Памфилия (Мясковского) нашли повешенным в саду [102]. Кампания 1929—1930-х гг., в отличие от прошлой, обрушилась не только на православие, но и на протестантов, мусульман, буддистов.

Но в этот же период были полностью разгромлены отечественные гуманитарные науки — история, филология, философия. В 1929 г. в Академию Наук СССР были введены Бухарин, Покровский, Кржижановский, Рязанов сотоварищи, развернули капитальную чистку. Из Академии было изгнано 648 сотрудников. При этом инспирировали дело о «заговоре». За решетку попал весь цвет российских историков: Платонов, Тарле, Ольденбург, Любавский, Готье, Измайлов, Лихачев, Бахрушин, Греков, Веселовский, Приселков, Романов, Черепнин, Пигулевская, видные философы, мыслители, филологи — Лосев, Кожинов и др. Словом, брался курс на то, чтобы окончательно «переделать» русский народ. Искоренить не только веру в Бога, но и русскую культуру, мысль, мораль…

Впрочем, кампании по борьбе с «контрреволюцией» каждый раз принимали такие уродливые формы и такой размах, что сами по себе наносили колоссальный вред Советскому государству. Вред, не сопоставимый ни с какой «контрреволюцией». Посудите сами. В 1930 г. были обнаружены оппозиционные кружки среди бывших офицеров. Некоторые из них поддерживали связи с эмигрантскими организациями, некоторые с троцкистами. Но кроме ареста непосредственных виновников, ОГПУ провело операцию «Весна» — скопом принялось арестовывать всех бывших офицеров, служивших в Красной армии. Более 10 тыс. человек получили разные сроки заключения, ссылки. Снимали и увольняли командиров-коммунистов, якобы не проявивших бдительности, попавших под влияние «скрытых белогвардейцев». В армии за пару лет «вычистили» 80 % командного состава! [20]

В это же время были раскрыты оппозиционные кружки среди гражданских «спецов» — выходцев из старой, дореволюционной интеллигенции, перешедшей на службу Советской власти. Они занимали высокие должности в народном хозяйстве, получали высокую оплату, но хватало и недовольных. Некоторые сотрудники Госплана и ВСНХ состояли с давних времен в меньшевистской, эсеровской партиях, не теряли контакта с зарубежными центрами. Но, опять же, ОГПУ раздуло гонения на всех «старых спецов». В разгар индустриализации повыгоняли со службы около 300 тыс. человек! Из них 23 тыс. причислили к «врагам советской власти» (с хорошо понятными последствиями).

Стройки и вступающие в строй заводы были оставлены без инженеров, техников, экономистов, опытных административных работников! Но инициаторы кампании козыряли положениями Маркса: социалистические преобразования в промышленности должны осуществляться одновременно с «культурной революцией». Под этим подразумевалось, что надо отправить на слом всю прежнюю мораль и культуру. А вместо «старой» интеллигенции сформировать новую. Как раз для того, чтобы ее «сформировать», молодежь вовлекали в антирелигиозную вакханалию, в разрушительные демонстрации и митинги, в стукачество. Чтобы заменить «буржуазных спецов», более 140 тыс. рабочих от станка были выдвинуты на руководящие посты, 660 тыс. рабочих переводились в категорию служащих или направлялись на учебу.

Последствия опять стали ужасающими. Количество студентов, вузов, курсов, техникумов, рабфаков (рабочих факультетов) выросло так резко, что для них не хватало преподавателей. Ускоренные выпуски педагогов и ускоренные курсы плодили недоучек. Более образованную молодежь из семей интеллигенции в вузы не принимали, она должна была идти на заводы, чтобы приобрести статус «пролетариев» — и «пролетариями» становилась никудышными. А вчерашние хорошие рабочие превращались в никуда не годных руководителей и служащих, запутывая и разваливая деятельность своих предприятий и учреждений.

В очередной раз пришлось вмешиваться лично Сталину. 23 июля 1931 г. он огласил свои «шесть условий» победы социализма. Осудил «спецеедство», призвал к заботе о специалистах старой школы. Выдвижение руководящих кадров из «низов» было пресечено. 40 тыс. таких горе-начальников были возвращены обратно на производство. Были пересмотрены правила приема в вузы, количество курсов и рабфаков сокращалось. Уволенных представителей интеллигенции стали принимать обратно на работу. В армию тоже начали возвращать бывших офицеров, восстанавливать на прежних должностях [65].

Все это могло бы послужить темой для комедий, иллюстрацией глупости большевистских руководителей. Но… обращает на себя внимание четкая закономерность. Большинство решений и постановлений ЦК были по своей сути правильными, выигрышными. Однако где-то «во втором эшелоне», на уровне исполнения, они несколько подправлялись. Тормозились, а чаще, наоборот, их раскручивали на повышенных оборотах, благие замыслы выливались в хаос и неразбериху.

А вскоре обнаружилась и новая оппозиция. Она гнездилась как раз во вторых эшелонах власти — Бухарин, Рыков, Томский и др. «Левая», троцкистская оппозиция спорила, нападала на Сталина по любому поводу. «Правая», бухаринская, не спорила. Поддерживала и одобряла линию ЦК. Бухарин требовал «форсированного наступления на кулака». А свою линию «правые» гнули исподтишка. Подправляли решения так, как считали нужным. Но Сталин из-за постоянных срывов и неутыков обратил внимание на «феодальные княжества». В такие «княжества» превратились советские ведомства — ОГПУ, Коминтерн, Госплан, профсоюзы, хозяйственные органы. Каждое жило само по себе, подчиняясь лишь своему руководству, а в итоге именно из-за этого становились возможным искажения правительственной политики. Иосиф Виссарионович принялся брать «княжества» под контроль, направлять туда представителей ЦК.

Вот тут-то оппозиция взвилась. Почувствовала, что ее прижимают. Бухарин принялся ратовать за расширение «партийной демократии». Подразумевалось, что контроль со стороны ЦК ее нарушает. В 1929 г. он выступил со статьей «Политическое завещание Ленина». О работах «завещания» прямо речь не шла, но намек был более чем понятен партийцам, и название звучало завуалированным вызовом Сталину. Однако «правые» действовали гораздо тоньше, чем троцкисты. Не пытались раздувать смуту на митингах, распространять воззвания. Предпочитали кулуарные интриги в партийном руководстве. Распространяли слухи, сеяли сомнения. Опорой Бухарина становились газеты «Правда» и «Известия», верхушка комсомольских органов, Академия красной профессуры, коммунистический университет им. Свердлова. В общем, советская элита [103].

Но в подленьких интригах Николай Иванович перехитрил сам себя. Он тайно встретился с Каменевым, предложив ему действовать сообща. Говорил: «Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших разногласий с вами». Высказывал грязные характеристики в адрес Сталина и других членов Политбюро, выражал уверенность, что «линия Сталина будет бита». Однако Каменев записал текст разговора и послал Зиновьеву. А копию письма сняли троцкисты. Они были обижены на Бухарина за публичные нападки и отомстили, опубликовали текст в листовке. Члены Политбюро были ошеломлены теми словами, которыми Бухарин обзывал их за глаза, да еще и перед оппозиционером. Николай Иванович пробовал отвертеться, называл публикацию «гнусной клеветой», но Каменев подтвердил подлинность беседы. Тут уж против Бухарина ополчились все.

ЦК осудил тайные переговоры, разнес в пух и прах бухаринские требования «демократии» — указывалось, что «феодальные княжества» необходимо брать под контроль ЦК. Но «правых» били не так сильно, как троцкистов. То выводили из Политбюро, то обратно вводили. Бухарина сняли с руководства «Правдой» и Коминтерном, но поставили начальником отдела ВСНХ и редактором второй по рангу газеты, «Известий». Их не ссылали, они оставались в составе советской элиты, сохраняя кремлевские привилегии и значительное влияние. Бухарин даже каяться приучился весело, как бы с вызовом. Дескать, я-то покаюсь, посыплю голову пеплом, и вы меня обязаны простить…

«Феодальные княжества» на словах осудили, но они сохранялись. Как же их разрушить, если начальников важных ведомств окружали «свои» люди. Периодически обнаруживались те или иные подпольные структуры оппозиции. В 1930 г. — группа Сырцова — Ломинадзе. В 1932 г. был раскрыт «Союз марксистов-ленинцев» Рютина, его программа признавала подчинение Троцкому и нацеливалась на «устранение Сталина». Затем была выявлена группа Эйсмонта-Смирнова-Рыкова, которую Сталин назвал «пропитанной серией выпивок», «оппозиционной группой вокруг водки». Впрочем, водка-то водкой, но Смирнов во время заграничной командировки встречался с сыном Троцкого Львом Седовым, обсуждал взаимодействие. А потом пересылал Седову письма через Э. Гольцмана. Эти связи обнаружились, было арестовано 89 человек. Но после обычных покаяний их освободили, а потом и в партии восстановили.

В конце 1932 — начале 1933 г. была раскрыта многочисленная и разветвленная подпольная организация, куда входили многие лица, близкие к Бухарину — теоретики и идеологи партии, преподаватели и ученики Института красной профессуры. Но Бухарин опять сумел выйти сухим из воды. Он напрочь открестился от своих сторонников и убеждал Сталина: «Ты оказался прав, когда недавно несколько раз говорил мне, что они «вырвались из рук» и действуют на свой страх и риск…» В общем, одни доказывали, что они совершенно ни при чем, другие, вроде бы, ошибались. С кем не бывает? Сегодня ошибся, завтра осознал, отрекся от заблуждений [146].

Среди оппозиции то и дело попадал на заметку начальник Генштаба Красной армии Тухачевский. В первый раз он мелькнул в политических интригах в 1924 г., после смерти Ленина. Примчался в Москву с Западного фронта и выяснял, кто ему больше даст, сталинисты или троцкисты. В 1930 г. оказался замешан в дело «военного заговора». Показания против него дали два бывших офицера. Сообщали, что: «В Москве временами собирались у Тухачевского, временами у Гая… Лидером всех этих собраний являлся Тухачевский». Что он призывал «выжидать, организуясь в кадрах», а конечной целью виделась «военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон». Но Тухачевский, как и Бухарин, сумел «отмазаться». На очных ставках все отрицал, иначе толковал смысл разговоров. Сталин поверил ему, писал Молотову: «Что касается дела Тухачевского, то последний оказался чист на все 100 %. Это очень хорошо».

Хотя в 1932 г., находясь за границей, «чистый» красный военачальник встретился с троцкистом Роммом. Как выяснилось, они были близки. Оба настолько доверяли друг другу, что беседовали предельно откровенно. В частности, Ромм информировал Тухачевского, что Лев Давидович «надеется на приход к власти Гитлера, а также на то, что Гитлер поддержит его, Троцкого, в борьбе с советской властью» [146]. Что ж, это было логично и обоснованно. Лев Давидович надеялся на повторение старого сценария. Если Германию стравят с Россией, услуги Троцкого опять понадобятся. Он будет востребован и займется тем же, чем и в прошлую войну. В конце концов, Гитлера вели к власти те же силы, которые в свое время продвигали Троцкого. Те же силы, которые стояли и за Бухариным, Зиновьевым, Ягодой…

9. Китайский узел

Предпосылки грядущей войны накапливались не только в Европе. Не менее мощный очаг грязи и напряженности образовался на противоположном конце света. Различные державы делили между собой пространства и богатства Китая. В XIX в. его взялись кромсать Англия с Францией. Империя Цин была слишком огромной и многолюдной, чтобы захватить ее воинским вторжением. Но она прогнила, ее подточила коррупция, а европейцы придумали весьма оригинальную стратегию: «опиумные войны». Бомбардировали флотами китайские порты до тех пор, пока правительство не разрешило ввоз опиума и торговлю им. Дальше все пошло великолепно. Китайцев стали превращать в наркоманов, сопротивление подрывалось [119]. А имперских чиновников покупали взятками, отхватывали привилегии, концессии.

Зоны английского и французского влияния ширились, у иностранцев в Китае появились свои города, кварталы, районы, причем покорение не требовало расходов, а приносило баснословные барыши от продажи наркотиков. Вслед за англичанами и французами в Китае появились немцы, американцы, итальянцы, японцы. Кто-то влезал хитростью, кто-то войной. Появились и русские. Почему же нет? Если другие прибирают сферы интересов, разве мы хуже? Царское правительство приструнило аппетиты японцев, пытавшихся захватить слишком много, а китайцы за это выделили Ляодунский полуостров с военной базой Порт-Артур и портом Дальний, были проложены экстерриториальные Китайская Восточная Железная Дорога (КВЖД) и Южно-Маньчжурская железная дорога.

Но обострялось и соперничество. Усиление России на Дальнем Востоке встревожило и англичан, и американцев. Для противовеса западные державы принялись подпитывать Японию. Ей выделяли крупные займы, технических специалистов. Япония смогла построить современную промышленность, создала великолепный флот, многочисленную армию. А в войне с русскими взлетел и гонор японцев, взыграла самурайская гордыня. Они выиграли! Одолели величайшую державу, до сих пор громившую всех врагов. Японская империя после этой войны заметно выросла. В ее владение перешла Корея, Россия была вынуждена уступить ей Южный Сахалин, свои базы в Китае — Порт-Артур с Дальним, Южно-Маньчжурскую железную дорогу (КВЖД осталась совместным, российско-китайским, а потом советско-китайским предприятием).

Но засилье иноземцев под ветхим прикрытием империи Цин возмущало многих китайцев. Создавались революционные организации. В них на роль лидера выдвинулся молодой врач (впрочем, он быстро переквалифицировался в профессионального революционера) Сунь Ятсен. Он подвизался в подпольных кружках Союза возрождения Китая, потом создал свою партию, Гоминьдан. Пытался объединить недовольных военных, подпольные кружки интеллигенции, тайные буддийские общества, крестьян. Сам Сунь Ятсен происходил из очень бедной семьи, но был чрезвычайно талантливым человеком и совсем не простым. Он сумел породниться с самой богатой семьей Китая, Сун. Глава этого дома, Сун Цзевынь, являлся крупнейшим промышленником и банкиром, его сестра Сун Айлин вышла замуж за другого богатейшего бизнесмена, Кун Сянси. А Сунь Ятсен женился на второй сестре, Сун Цинлин.

Кроме того, его поддержали американские банкирские дома и Япония [111]. Удивляться этому не стоит. «Старые» хозяева Китая, англичане с французами, давили местных предпринимателей, а для американцев и японцев они были соперниками. Почему было не подвести мину? Революция в 1911 г. была быстрой и успешной, на сторону Гоминьдана переходили и чиновники, и армия вместе с командующим Юань Шикаем, империя Цин рухнула. Сунь Ятсена избрали президентом, но войска подчинялись Юань Шикаю! Он бесцеремонно отодвинул Сунь Ятсена в сторону и уселся править сам. А цели революции, по сути, остались невыполненными. В правительство Юань Шикая перетекли те же деятели, которые фигурировали в империи. При них сохранили силу те же зарубежные круги.

Новые противоречия добавила Первая мировая война. Немцы очень надеялись, что Япония выступит на их стороне, чтобы поживиться британскими владениями в Китае. Однако японцы остались верными союзу с Англией. Они объявили войну Германии. Ей в Китае принадлежал Шандунский полуостров с мощной крепостью Циндао, ее называли «немецким Порт-Артуром». Но японцы воевали умело, после месячной осады город капитулировал. Это еще больше окрылило политиков и военных «Страны Восходящего солнца». Их десанты принялись захватывать тихоокеанские острова принадлежавшие Германии — Каролинские, Марианские, Маршалловы. Нацеливались прибрать к рукам и остальные немецкие владения в этом регионе — Соломоновы острова, Самоа, Новую Британию, Новую Гвинею. Да и Китай перетянуть под собственное влияние!

В январе 1915 г. Япония предъявила Юань Шикаю «Двадцать одно требование». Не только отдать ей владения, отнятые у Германии, но и предоставить под контроль часть Маньчжурии, Внутренней Монголии, ряд китайских рудников, заводов. Для строительства железных дорог и предприятий Пекин отныне должен был обращаться только к японцам. Мало того, его обязывали принять японских советников для реорганизации своей армии, финансов и политической системы. В Токио надеялись, что в условиях войны западные державы не захотят оттолкнуть союзницу, согласятся. Отчасти так и вышло. Англия, Россия и США вели переговоры, кое-как уломали Японию отменить требование насчет советников. Остальное Юань Шикаю пришлось принять [27].

Насчет тихоокеанских островов спор решался не словами, а десантами. Англичане сообразили, что слова могут оказаться бесполезными. Выслали свои отряды, захватили из-под носа у японцев Новую Гвинею и прочие архипелаги, которые успели. Но гражданская война в России открыла перед Токио новые перспективы. Япония очень активно подключилась к операциям Антанты по интервенции в нашу страну. Направила крупные контингенты в Забайкалье, Приамурье, Приморье. Стала прикармливать своих ставленников вроде атаманов Семенова и Калмыкова. Дальний Восток фактически отделялся от России, превращался в прояпонские марионеточные образования. Но тут уж вскинулись на дыбы США, Англия, Франция. На востоке Азии и Тихом океане обрисовалась гигантская Японская империя!

В 1921–1922 гг. была созвана Вашингтонская конференция под предлогом ограничения морских вооружений. Реально же США и Англия принялись круто урезать интересы Японии. Британия расторгла свой союзный договор с ней (японцев это страшно оскорбило). Вместо него навязывался как бы более широкий «договор девяти держав», но от Токио требовали вывести войска из Китая, отдать бывшие немецкие базы, отказаться от «двадцати одного пункта», особых прав в этой стране. В Китае провозглашалась политика «открытых дверей». Признавалось, что все страны имеют равные возможности в здешней торговле и экономике. Хотя реально японцы не могли конкурировать с США и Англией. Их заставили уйти и с советского Дальнего Востока (в данное время американцы надеялись получить там концессии). Заставили отдать большую часть захваченных тихоокеанских островов. Японцы обиделись. Но воевать с западными державами им пока было не с руки. Они начали проводить свою политику исподволь [137].

Между тем в Китае после смерти Юань Шикая его генералы перессорились между собой. Страна развалилась на части, которыми управляли генеральские «клики». Они заключали союзы, воевали между собой. Одних правителей поддерживали англичане и французы, других взялись поддерживать японцы. Самым сильным их ставленником стал диктатор Северного Китая маршал Чжан Цзолинь. Но в общем развале снова набирал силу Гоминьдан. Сунь Ятсен сумел склонить на свою сторону несколько южных провинций, создал правительство. На этот раз он выступал против засилья Японии, и его опять поддержали американцы. Но лидер Гоминьдана обратился и к Советскому Союзу, завел переписку с Лениным.

В Москве тоже интересовались Китаем. Ну а как же, самая многолюдная страна! Подключить ее к «мировой революции» выглядело так заманчиво! Компартию Китая начали формировать искусственно, готовили активистов из китайцев, тем или иным образом попавших в СССР. Но Сталин пришел к выводу, что рабочих в Китае мало, компартия получается заведомо слабая. А Гоминьдан вел «антиимпериалистическую» войну, выглядел союзником. Поэтому Сталин дал указания Коминтерну поддерживать Гоминьдан, а коммунистам войти в него. Троцкисты протестовали. Кричали, что поддерживать Гоминьдан — все равно что поддерживать в 1917 г. Керенского [23]. Хотя с государственной точки зрения это было оправдано. СССР приобретал на востоке друга и партнера, приобретал значительное влияние.

Сунь Ятсену направляли деньги, оружие, военных специалистов во главе с Блюхером, помогали реорганизовать и обучать армию. В 1925 г. он наметил возобновить гражданскую войну, начать Северный поход. Самому вождю китайской революции участвовать в нем не довелось, он умер. Кстати, завещал соорудить себе мавзолей по образцу ленинского. Преемником Сунь Ятсена стал Чан Кайши, занимавший пост начальника генерального штаба и военной академии. Разразилась война, довольно своеобразная. Действовали огромные армии, в сотни тысяч бойцов. Маневрировали, перед сражением останавливались и принимались агитировать друг друга. Кто-то переходил на одну сторону, кто-то на другую, и только потом вступали в бой.

На стороне северокитайского маршала Чжан Цзолиня действовал 2-тысячный корпус русских белогвардейцев под командованием генерала Нечаева. Они считали китайскую гражданскую войну прямым продолжением российской. Ведь коммунисты были вместе с гоминьдановцами, а армией Чан Кайши фактически командовал Блюхер. Хотя в данном отношении белогвардейцы трагически обманывались, их всего лишь использовали, бросали в самые горячие места, и они несли страшные потери. А изменить ход боевых действий они не могли. Блюхер отлично усвоил особенности революционных войн. Контингенты Гоминьдана были организованы лучше, действовали более грамотно. При решительных ударах разболтанные массы противника обращались в бегство или сдавались, переходили на сторону народно-революционной армии. Она занимала провинцию за провинцией.

Но по мере успехов дружба между Гоминьданом и коммунистами стала давать трещины. Коммунисты смелели, вели себя самостоятельно. Заняв ту или иную местность, вводили собственные порядки, конфисковали заводы, фабрики, землю у крупных хозяев. Были и погромы, к Чан Кайши сыпались жалобы от владельцев. Состоятельная часть общества выражала возмущение. Указывала, что пора бы унять разгулявшихся повстанцев. Однако оказались задетыми интересы не только китайских хозяев. В ходе наступления были захвачены крупные иностранные концессии, гоминьдановское правительство объявило о их национализации. А при штурме Нанкина пострадали граждане западных держав. Кто-то случайно. А на ком-то китайцы отыгрывались за все хищничества и унижения.

И тут-то великие державы показали кулак. Военные корабли Англии и США подвергли Нанкин массированной бомбардировке. Крупнокалиберные снаряды крейсеров посыпались на жилые кварталы. Сотни, а то и тысячи мирных жителей погибли под завалами и в пожарах. После этого к китайским берегам начали стягиваться более крупные эскадры, и Англия, США, Франция, Япония и Италия предъявили Чан Кайши ультиматум — наказать виновных в нападениях на иностранцев, выплатить огромную компенсацию и впредь иноземцев не задевать. В общем, дали гоминьдановским правителям серьезный урок: говорить об «антиимпериалистической» борьбе можно сколько угодно. Но надо помнить о дистанции между собой и «великими». Надо обращаться к ним почтительно и не своевольничать.

Однако в это же время произошел полный разрыв с коммунистами. Советскими представителями в Китае оказались троцкисты — Иоффе, Ломинадзе. Да и Блюхер был недалек от них. Инструкции Сталина и Политбюро они нарушили, вместо сплочения китайских революционеров принялись организовывать заговор против Чан Кайши. Поучали коммунистов, что победа уже близка. Вот и надо устранить гоминьдановскую верхушку, возглавить революцию самим. Но китайский командующий узнал. Он был тертым калачом, и последовал удар исподтишка [16].

Шанхай считался «международным» городом, значительная его часть была экстерриториальной, принадлежала иностранцам. Они были хозяевами здешних промыслов, предприятий, портового узла. Когда наступающие части Чан Кайши приблизились к Шанхаю, коммунисты подняли восстание. Не дожидаясь Народно-революционной армии, отряды красногвардейцев захватили город, провозгласили свою коммуну, образовали правительство. Чан Кайши счел это мятежом в рамках планируемого заговора. Решил окоротить слишком самостоятельных союзников, а заодно угодить иностранцам.

Он договорился с шанхайскими преступными группировками, те охотно предоставили гангстеров. А воротилы европейского и американского бизнеса поддерживали с мафией плодотворные контакты, и карательную акцию против красных в полной мере одобрили. Председатель муниципалитета иностранной части Шанхая Стерлинг Фессенлен выделил гангстерам грузовики и оружие. На рассвете 12 апреля 1927 г. солдаты Чан Кайши и бандиты кинулись резать коммунистов и повстанцев. Врывались в дома, уничтожали вместе с семьями. Подвернувшихся женщин резали после надругательств, зверски приканчивали детишек. Всего было истреблено около 5 тыс. человек. Опомнившиеся коммунисты подняли было городскую бедноту. Но толпы, выплеснувшиеся на улицы, разогнали залпами винтовок и пулеметами. Потом начались уже целенаправленные поиски активистов. Арестовали 300 человек, третью часть казнили.

Аресты и расправы прокатились также в Кантоне, Сямыне, Фучжоу, Нинбо, Нанкине, Ханьчжоу и Чаньша. Конечно, подобный поворот совершенно не понравился ни китайским коммунистам, ни Москве. Красные части выходили из повиновения гоминьдановскому правительству. Стягивались к городу Нанчаню. Здесь под началом Чжоу Эньлая собралось 20–30 тыс. бойцов. Но Чан Кайши остановил наступление на север, развернул многократно превосходящие силы на коммунистов и разгромил их. Прокатилась череда и других восстаний — в Хунани, Кантоне. Но они уже были слабее, и давили их легче.

Так, в Кантоне у коммунистов набралось всего 2 тыс. солдат и 20 тыс. кое-как вооруженной бедноты. Рабочие и моряки соседнего Гонконга, принадлежавшего Англии, восстание не поддержали. Крестьяне тоже уклонились. Зато иностранцы вмешались уже непосредственно. Подошли военные эскадры, открыли огонь. Высадили десанты японцев, англичан и американцев. Британские и американские корабли быстро перевезли сюда части Гоминьдана, бросили на город с захваченного плацдарма. Снова были массовые расправы. Журналисты описывали, как солдаты хватали и истязали коротко стриженных девушек — короткую стрижку объявляли признаком коммунисток. Их расстреливали, сжигали заживо, облив керосином.

Погибло 6–7 тыс. человек. В их числе оказался и персонал советского генконсульства. Вице-консул Хассис, секретарь Уколов, еще трое русских и семеро китайских сотрудников были расстреляны. Чан Кайши распорядился закрыть все остальные консульства и торговые представительства СССР, выслать сотрудников за пределы подконтрольной ему территории. Он провел и чистку внутри Гоминьдана, изгнал или уничтожил оппозиционеров. Но при этом нащупывал и организовывал иную опору своей власти. В декабре 1927 г., в те же самые дни, когда в Кантоне казнили советских представителей и «коммунисток», Чан Кайши женился на третьей из сестер Сун, Сун Мэйлин. Для народа он стал как бы заочным родственником покойного Сунь Ятсена, узаконил себя в роли наследника. А «заодно» породнился с мощнейшей финансовой группировкой Китая.

Разумеется, в эту группировку допустили бы не каждого. Но Чан Кайши зарекомендовал себя подходящим деятелем. Его расправы с коммунистами и разрыв с Советским Союзом были восприняты одобрительно и китайскими олигархами, и великими державами. К нему потекли деньги национальных тузов, американских и британских банкиров. Потекли поставки оружия. Средства куда более щедрые и оружие куда более современное, чем присылал СССР. Правда, в отличие от советской помощи, не безвозмездное. Но Чан Кайши занимал достаточно высокое место, чтобы расплачиваться с кредиторами концессиями, подрядами, прочими льготами. Все возвращалось на круги своя. В отличие от империи Цин правительство Гоминьдана разве что пыталось бороться с наркоманией, строго пресекало продажу опиума.

Главным противником Народно-революционной армии оставался северный диктатор Чжан Цзолинь. Подавив коммунистические мятежи, Чан Кайши возобновил наступление на него, сумел взять Пекин. Но не тут-то было. В Токио не намеревались упускать из-под контроля Маньчжурию. И если американцы с англичанами не стеснялись применять военную силу для ограждения своих интересов, в Токио тоже не стали церемониться. В портах Северного Китая стали высаживаться японские части. Когда гоминьдановцы захватили город Цзинань, японцы подвергли его шквальному артиллерийскому обстрелу, заставив Народно-революционную армию бежать.

Чан Кайши пришлось прекратить боевые действия, оставить Чжан Цзолиня в покое. Впрочем, с политической точки зрения два правительства Китая оказались очень похожими. Разве что ориентировались на разные силы: одно на американцев с англичанами, второе на японцев. Одно на финансовые кланы, близкие к семейству Сун, второе на маньчжурскую мафию. Но к Советскому Союзу они относились одинаково. Когда Чан Кайши рассорился с русскими, властитель Северного Китая охотно подключился. По его приказам был захвачен советский пароход, курсировавший по р. Сунгари, а затем полиция произвела налет на советское полпредство. Посла и остальных дипломатов все-таки не тронули. Но 20 китайцев, работавших в полпредстве, казнили. Начались провокации на границе, на КВЖД. Под эгидой Чжан Цзолиня множились белогвардейские формирования. Обсуждался близкий поход на родину в союзе с японцами и китайцами.

Примирение с Чан Кайши и открытая японская помощь создавали уже явные предпосылки для агрессии на север. Но Советский Союз не стал ждать нападения чересчур распоясавшегося соседа. Разведчик ОГПУ Эйтингон совместно с резидентом военного разведуправления Салнынем организовали диверсию. В июне 1928 г. вагон, в котором ехал Чжан Цзолинь, взлетел на воздух. Специалисты по диверсиям и провокациям в советских спецслужбах были отменные. Умело перевели стрелки на… японцев. Распространили слухи, будто маршал вступил в тайные переговоры с Чан Кайши, и хозяева его прикончили. Хотя последствия оказались непростыми и далеко идущими.

Преемником диктатора стал его сын Чжан Сюэлян — его называли «Молодым маршалом». То ли он был большим патриотом, чем отец, то ли поверил в убийство отца японцами. Он и в самом деле принялся наводить мосты с Гоминьданом, выразил готовность подчиниться Чан Кайши, если ему сохранят такое же положение, как он занимал — правителя в Маньчжурии. Состоялась встреча северокитайского и южнокитайского лидеров, и Чжан Сюэлян объединился с Китайской республикой. Но и Чан Кайши принялся подталкивать его против русских. Он уже знал — англичане и американцы одобрят такую политику. А кроме того… не доверял «Молодому маршалу». Пускай ввяжется в войну на севере, и не сможет угрожать Гоминьдану. Если же выиграет, плоды побед станут общими.

Для начала предполагалось захватить Китайскую Восточную железную дорогу. Управление перевести только на себя, не делиться больше прибылями с Москвой. Но это был лишь первый пробный камень. Как отреагирует СССР? Момент выглядел исключительно благоприятным. В городах России было совсем худо с продуктами, в деревне ширились крестьянские восстания, начались бедствия раскулачивания, коллективизации. В случае войны большевикам придется мобилизовать крестьян, а куда они повернут винтовки? Возникала надежда прихватить изрядную часть Сибири.

Правда, можно отметить, что в данном случае выигрыш достался бы вовсе не китайцам. При собственном слабеньком феодальном хозяйстве куда им было осваивать такие пространства? Тут погрели бы руки японцы или западные концессионеры. Но они-то и подзуживали испробовать русских на прочность. Получив одобрение и поддержку Чан Кайши, «Молодой маршал» возомнил себя великим полководцем, грезил о славе завоевателя. Да и то сказать, у Советского Союза по забайкальским и дальневосточным гарнизонам были разбросаны несколько дивизий и бригад неполного состава, а у него под ружьем насчитывалось 300 тыс. солдат! И вдобавок, он мог мобилизовать 70 тыс. белогвардейцев!

Весной 1929 г. китайская полиция захватила телеграф железной дороги, ворвалась в советское консульство в Харбине. Потом полицейские и воинские подразделения принялись занимать станции, железнодорожные депо, поселки. Советских служащих и железнодорожников арестовывали, выгоняли, требуя уезжать на родину. Были и убитые. Некоторые просто исчезали, а потом в Сунгари вылавливали трупы со связанными руками, со следами пыток. Москва заявила дипломатические протесты, предлагала создать совместную комиссию, разобраться в претензиях. Выражала готовность уладить вопрос миром, если восстановится прежнее положение, узаконенное договорами.

Нет, уступчивость была воспринята как доказательство слабости. Происходили обстрелы советской территории, границу переходили банды белогвардейцев или хунхузов, грабили. В июле СССР расторг дипломатические связи с Китаем. Но и это не остерегло Чжан Сюэляна. Наоборот, подхлестнуло. Его генералы начали сосредотачивать две группировки для вторжения на советскую землю — в Приморье и в Забайкалье. Охватить с двух флангов, перерезать Транссибирскую магистраль и сразу оторвать всю восточную окраину России. Белогвардейцы вообще окрылились, вступали в добровольческие полки, ждали приказа — на Сибирь!

Опасности не видели. Пока Советский Союз мобилизует армии, пока довезет на далекий фронт, пока развернет! Однако советское правительство действовало четко, энергично и решительно. Не было никаких мобилизаций, никаких перебросок. Несколько соединений, которые уже находились за Байкалом, свели в Особую Дальневосточную армию. Ее численность была ничтожной по сравнению с китайцами, 18 тыс. штыков и шашек. Но это были кадровые, профессиональные бойцы. А командующим Особой Дальневосточной назначили Блюхера — он только что был главным военным советником у Чан Кайши, имел огромный авторитет среди китайцев и прекрасно знал их слабые места.

Не оправдались и надежды на измену советских войск. Какие бы настроения не царили в тылах, а красноармейцы восприняли войну как защиту родины от чужеземцев. Восприняли так, как испокон веков было принято в нашей стране. 12 октября советская Амурская флотилия с отрядами десантников на борту вошла в реку Сунгари. Чжан Сюэлян выслал навстречу свою флотилию. Обе были устаревшими — мониторы, канонерки, вооруженные колесные пароходы. Но советские корабли расстреляли и перетопили китайские. Потом флотилия совершила еще один рейд. Высадила десанты, захватившие несколько городов, китайские гарнизоны разбежались, разнося по тылам жуткую панику.

Углубляться в неприятельскую территорию Блюхер не велел, вылазки на Сунгари должны были послужить серьезным предупреждением противнику. А 17 ноября последовали еще более серьезные удары. По тем самым фланговым группировкам, которые Чжан Сюэлян собирал для вторжения. Одну из них, в Приморье, возле Мишань-фу, разгромили за день. Вторая, более крупная, стягивалась в Забайкалье у станции Маньчжурия, здесь бои шли три дня. Врага погнали, в преследование кинулась кубанская казачья бригада Рокоссовского, гнала и рубила. В результате 40-тысячная армия была рассеяна, ее командующий Лян Чжу-Цзя со всем своим штабом попал в плен. Русские заняли приграничные районы до Хинганских гор.

Победа была впечатляющей. Горячие головы в советском руководстве и военном командовании воодушевились наступать в глубь Китая. Вот она, «мировая революция»! Однако Сталин пресек эти настроения. Освобождать «пролетариев всех стран» ценой русской крови он не желал. И к тому же хорошо понимал — конфликт спровоцировали более серьезные противники. Если увлечься, они вмешаются. Как только перепуганное китайское правительство запросило о мире, ему ответили согласием. СССР удовлетворился всего лишь восстановлением на КВЖД прежнего статус-кво.

Но обстановка в Китае так и не нормализовалась. Отряды коммунистов укрывались в горах, в сельской местности, развернули партизанскую войну. Карательные походы против них не давали решающих результатов — партизаны ускользали, перебирались в другие районы. Кроме того, разрыв с коммунистами и СССР вызвал ссоры внутри Гоминьдана. От него откололся влиятельный генерал Фэн Юйсян. Отделилось левое крыло Гоминьдана, обвинило Чан Кайши в коррупции, в предательстве интересов народа. К Фэн Юйсяну присоединились несколько генеральчиков рангом поменьше, и в 1930 г. гражданская война приняла новый оборот. Эту вспышку назвали «войной центральных равнин». Сражения развернулись в центральных, самых густонаселенных районах Китая и были исключительно кровопролитными.

Народно-революционная армия потеряла 90 тыс. убитых и раненых, ее противники 150 тыс., пострадавших крестьян и горожан никто не считал. Победить Чан Кайши сумел с помощью Чжан Сюэляна. Тот привел свои войска из Маньчжурии, и непокорных генералов с оппозиционерами разгромили. Но за всеми этими событиями внимательно наблюдали и из Токио. С изменой Чжан Сюэляна японцы отнюдь не смирились. Они по-своему оценили отвратительные качества китайской армии, проявившиеся в конфликте на КВЖД. Оценили и продолжение гражданской войны, измочаленную экономику, огромные потери…

Южно-Маньчжурская железная дорога оставалась во владении японцев, охранялась ими. Под маскировкой охраны сюда заранее стали подвозиться войска, расставляться артиллерия. 18 сентября 1930 г. на железной дороге произошел взрыв. Японские диверсанты были в те годы куда менее опытными, чем советские. Как уж они устроили взрыв, историки спорят до сих пор. Некоторые утверждают, что взрыва вообще не было — через несколько минут по этому участку благополучно прошел пассажирский поезд [117]. Но японская пропаганда объявила: взрыв был! Устроили китайцы! Пушки тут же открыли огонь по китайской крепости Бэйдаин, 500 солдат кинулись на штурм. Гарнизон насчитывал 7 тыс. человек, но бежал в панике. А крепость прикрывала дорогу в главный город Маньчжурии, Мукден.

Чжан Сюэлян в ужасе воззвал о помощи к Чан Кайши. Но тот ответил черной неблагодарностью. Не только не прислал подмоги, а вообще отдал приказ не оказывать сопротивления японцам. Боялся столкновения с ними, надеялся на вмешательство западных покровителей. Сопротивление все-таки было. Отдельные китайские соединения давали бой, бросались в контратаки. Но их сминали и раскидывали. В Маньчжурии разворачивалась японская квантунская армия, и состав ее быстро увеличивался. В ноябре численность достигла 50 тыс., а к началу 1932 г. уже 260 тыс., 1190 орудий, 439 танков, 500 самолетов.

За три месяца войска Чжан Сюэляна выгнали, а Маньчжурию провозгласили отдельным государством, империей Маньчжоу-го. В 1911 г., когда пала империя Цин, был свергнут последний император этой династии, малолетний Пу И. Он проживал частным лицом, но японцы пригрели его, а теперь извлекли из политического небытия, посадили на трон. Хотя власти он имел гораздо меньше, чем Чжан Цзолинь или Чжан Сюэлян. Попросту говоря — никакой. Японцы полностью оккупировали Маньчжурию, и император лишь подписывал документы, подготовленные режиссерами.

Но ограничиваться Маньчжурией они не собирались. Следующей целью был намечен Шанхай. Провокацией на этот раз стало избиение пяти буддийских монахов-японцев возле одной из фабрик. Японцы в наказание подожгли фабрику. В городе поднялось возмущение, манифестации против Японии. А в Токио изобразили оскорбление. Как это так, китайцы смеют выступать против нашей державы? К Шанхаю подошла военная эскадра. Открыла бомбардировку, было множество жертв среди населения. И тут же стали высаживаться армейские части. Теперь и Чан Кайши не смолчал, выдвинул две своих армии. В Шанхае и вокруг него завязалось сражение.

При этом страдали концессии и предприятия Англии, Франции, США. Они и в самом деле вмещались, но не так, как рассчитывали китайцы. Потребовали от обеих сторон прекратить огонь и убрать войска, объявили Шанхай демилитаризованной зоной. Надавили на Чан Кайши, и он мгновенно выполнил пожелание, в одностороннем порядке приказал не стрелять, отвести армии на 20 км от города. А японцы заупрямились, отказались. Тогда западные страны предали китайцев, согласились, чтобы в Шанхае разместился их гарнизон. Зато остались целыми европейские и американские фактории, склады, магазины, виллы.

Не оправдались и надежды Китая на Лигу Наций. Этот орган проявил свою полную беззубость и бесполезность. Комиссии Лиги Наций долго и нудно разбирались в причинах «Маньчжурского инцидента», выясняли, что же произошло на самом деле? Через полгода пришли к выводу — Япония все-таки неправа, и войска ей надо бы вывести. Но вместо этого она вышла из Лиги Наций. И ничего, международное сообщество проглотило.

10. Как организуются кризисы?

Во вторник, 23 октября 1929 г. служащие нью-йоркской биржи переглядывались и перешептывались, показывали друг другу — к ним зачем-то пожаловал один из финансовых китов Америки, сам Бернард Барух! Пожаловал не один, привел с собой английского друга Уинстона Черчилля. О цели их визита на биржу не подозревали ни нью-йоркские брокеры, ни сопровождающие лица, секретари, телохранители. Об этом знал только Барух. Он привел Черчилля похвастаться своим могуществом. Показать, как на его глазах начнется катастрофа мирового уровня. Великая Депрессия. Такой кризис, какого еще не бывало…

Марксистская политэкономия учит, что кризисы являются неотъемлемой болезнью капитализма. Производство ведется без плана, анархично, развиваются те отрасли, которые сулят наибольшие прибыли в данный момент. Рано или поздно наступает стадия перепроизводства, затоваривания — вот и кризис… Но подобные трактовки имели под собой какую-то основу только в XIX в. К ХХ в. капиталистической анархии пришел конец, на арену вышли транснациональные корпорации, сращивались с государственными структурами, стало внедряться планирование на разных уровнях. Однако нелишне будет отметить: все кризисы, которые сотрясали в ХХ в. Америку и болезненным эхом били по другим странам, были… именно запланированными! Искусственными.

В 1907 г. первый банкир Америки Дж. П. Морган совершил поездку по Европе, вел какие-то консультации с британскими и французскими Ротшильдами, с которыми был тесно связан, а по возвращении в США вдруг стал распространять слухи, будто нью-йоркский «Knickerbocker Bank» неплатежеспособен. Вкладчики перепугались, кинулись изымать деньги. Но хорошо известно, что в любом банке находится лишь небольшая часть вложенных средств, остальное отдается в заем, вкладывается в те или иные проекты. При одновременном изъятии наличности наверняка не хватит — что и произошло. Катастрофа одного банка переполошила вкладчиков других, они тоже принялись забирать деньги, покатилась повальная паника. Причем Морган, спровоцировавший ее, выглядел мудрым «пророком». Банки, чтобы расплатиться с клиентами, стали изымать средства, вложенные в различные предприятия, финансовая паника переросла в экономический кризис.

А последствия стали политическими. Как раз после кризиса тузы Уолл-стрит смогли протащить в президенты Вудро Вильсона. В своей программной работе «Новая свобода» он выставлял себя защитником «маленьких людей», страдающих от потрясений, от засилья олигархов (тех самых, кто стоял за Вильсоном). Пережитый кризис послужил и обоснованием для создания в 1913 г. Федеральной Резервной Системы. Вильсон и его советники, Хаус и Барух, внушали конгрессу и народу: ФРС создается именно для того, чтобы не допустить будущих кризисов. В итоге ФРС получила право печатать доллары, ссужать их государству и определять его финансовую политику. Как отмечал конгрессмен Ральф Пэтмэн, «сегодня в Соединенных Штатах мы имеем, по существу, два правительства», одно конституционное, одно теневое [111].

Как уже отмечалось, новшества как нельзя лучше пригодились в годы Первой мировой. Перед войной внешний долг США достигал 3 млрд. долл., в конце войны страны Антанты оказались должны США 2 млрд. долл. (тогдашних). Военные заказы привели к промышленному буму в Америке — буквально на глазах, в считанные месяцы строились сотни новых заводов и фабрик. Любая сельскохозяйственная продукция находила сбыт по высоким ценам. Богатели все — предприниматели, фермеры, отлично зарабатывали рабочие.

Но для такой Америки, достигшей сытости и благополучия, проекты «закулисы» по установлению мирового господства оказались без надобности. Американцы хотели и дальше жить в собственное удовольствие, наживать барыши, пользоваться соответствующими благами и выгодами. Подобные настроения пришлись весьма кстати для «старой», европейской группировки финансистов и промышленников. Ранее уже рассказывалось — чтобы избавиться от американского диктата, они спровоцировали кампанию против Вильсона в США, и собственные сограждане очень даже лихо прокатили президента. Выгоды нейтралитета Америки в 1914–1916 г. они ощущали, а выгоды от вступления в войну и от попыток руководить судьбам мира их не касались.

Что ж, надо было сбить гонор с отъевшихся и осмелевших американцев. А заодно переделить барыши Первой мировой войны. В 1920 г. был организован следующий кризис. ФРС, созданная вроде бы для предотвращения подобных явлений, оказалась готовым инструментом для их устройства. В механизме случившегося сумел разобраться конгрессмен Линдберг, в своей книге «Экономические тиски» он писал: «Согласно закону о Федеральном Резерве, паники создаются на научной основе. Данная паника была первой, созданной научно, она была просчитана подобно математической задаче». Механизм, в общем-то, был простой. Сперва банки широко давали кредиты, это поддерживало хозяйственный взлет, производство расширялось. А потом кредит был резко сокращен, в банки рассылались указания требовать возврата долгов.

В итоге разорились миллионы американских фермеров, их земли были по дешевке скуплены крупными финансовыми корпорациями. Вылетели в трубу 5400 банков, множество мелких и средних предприятий. База «свободного» предпринимательства фактически подрывалась. Американский бизнес прогибался под контроль крупных олигархов. Но делалось это не сразу, а как бы «по ступенечкам». Массы американских граждан должны были пребывать в уверенности, что они живут в прежнем государстве, пользуются прежними «свободами». Да и предстоящих реформ должны были захотеть сами американцы! Требовалось, чтобы они в чем-то разочаровались, что-то захотели переменить…

В начале 1920-х до власти в США дорвался кабинет Гардинга, самое скандальное правительство в истории Америки. Теплые места вокруг президента расхватали его дружки, деляги из штата Огайо. Ввели «сухой закон», ставший благодеянием для мафии — как раз тогда она развернулась в США в полную силу, получая сверхприбыли от нелегальной продажи спиртного. А министры гребли прибыли от мафии. Не отказывали себе и в других источниках доходов — разворовали нефтяные резервы военно-морского флота США, фонд помощи ветеранам, фонд имущества иностранцев [46]. Безобразия были слишком уж крутыми даже для Америки, нарастало возмущение.

Но правление Гардинга продолжалось всего два года, 2 августа 1923 г. он скоропостижно скончался. По официальной версии — от пищевого отравления. Этому никто не верил, тем более что вскоре, и тоже по неясным причинам, приказали долго жить оба свидетеля его смерти, жена и врач. Но скандалы настолько всех достали, что о президенте не жалели. Его биограф С. Г. Адамс писал: «Кончина Гардинга не была безвременной трагедией. Он умер вовремя». Впрочем, «умерли вовремя» еще несколько десятков сообщников и свидетелей преступлений — среди них разразилась настоящая эпидемия самоубийств и несчастных случаев.

Усилиями Кулиджа и его преемника Гувера власть вернула себе более-менее приличное лицо. Для Америки наступил очередной период благоденствия. Да еще какого благоденствия! Просто сказочного! Широко развернулась пропаганда «общества равных возможностей». Доказывалось, что любой гражданин может купить акции самых что ни на есть процветающих компаний — Моргана, Рокфеллера, Форда. И этот серенький обыватель станет компаньоном Рокфеллера или Форда! Получит прибыли, приобретет новые акции — и так дальше, пока не разбогатеет. Рекламные кампании акций захлестнули страну, а крупнейшие корпорации внедрили новую методику: продавать акции в кредит!

Оплачивались лишь 10 % стоимости. Для покупателей это было чрезвычайно выгодно. За имеющиеся у них деньги они могли приобрести вдесятеро больше акций! А за счет прибылей от тех же акций начинали расплачиваться за них. Правда, в договорах фигурировал особый пункт: при определенных условиях брокер был вправе потребовать в 24 часа вернуть полную стоимость приобретенных акций. Но в этом не видели никакой опасности: если понадобится, владелец продаст часть акций и расплатится. Да и не предъявляли никому подобных требований! Поясняли — это на всякий случай, для подстраховки. Мало ли, что произойдет.

Но что могло произойти? Впереди лежало общее процветание! США захлестнула буйная лихорадка. Скупкой акций заразился весь народ, в них вкладывались все средства. Чтобы набрать побольше акций, люди закладывали дома и имущество, влезали в долги, брали кредиты под жалованье за несколько лет вперед. Спрос на акции был колоссальным, они перепродавались, их курс на биржах задирался все выше — и по мере вздувания их стоимости на массе акций, даже и самых солидных компаний, накручивался гигантский фиктивный капитал, не обеспеченный ничем.

Однако в намеченный день, в «черный вторник» 23 октября 1929 г., сеть брокеров нью-йоркской биржи получила указания своих хозяев: пустить в ход тот самый пункт, о немедленной выплате полной стоимости акций. Данное требование было предъявлено одновременно многим держателям. Они кинулись продавать ценные бумаги. Массовый выброс вызвал резкое понижение стоимости. Переполошились другие владельцы акций, тоже кинулись продавать — и покатился обвал. Кстати, организаторы катастрофы не пострадали. Столпы финансовой элиты США Барух, Варбурги, Диллон, Кеннеди и пр. заблаговременно избавились от акций.

Но для населения кризис оказался затяжным и очень тяжелым. В акциях хранились личные накопления многих американцев. В акциях держали свои капиталы различные фирмы, это казалось выгодным, надежным. В экономике и на рынке покатилась кутерьма. А Федеральная Резервная Система вместо выполнения прямой задачи, предотвращения кризиса, значительно усугубила его. Она воспользовалась своим правом регулировать объем денежной массы, принялась резко сокращать ее. За 4 года количество денег, находившихся в обращении, уменьшилось с 45,7 до 30 млрд долларов, более чем в 1,5 раза! Это затруднило расчеты, парализовало кредит, лопались банки, останавливались заводы, миллионы людей разорялись.

Усугубило катастрофу и правительство США. Президент Гувер провозгласил, что федеральная помощь населению оказываться не будет. Как он объяснил, «чтобы не оскорбить духовные чувства американского народа». Видимо, оскорбить духовные чувства олигархов он не опасался, казенные средства использовались для дотаций, чтобы поддержать их компании [46]. А в это время сотни тысяч семей оставались не только без работы, а вообще без жилья и средств к существованию. Ночевали в скверах, в поисках заработка кочевали по стране, впрягаясь в тележки с пожитками. Километровые очереди выстраивались в местах раздачи благотворительной похлебки. Самоубийц считали тысячами…

Однако на волне общего бедствия обозначились «спасители». В 1932 г. на очередных выборах в президенты теневые круги выдвинули Франклина Делано Рузвельта. Он свое время был одним из приближенных Вудро Вильсона, и режиссеры предвыборной кампании были те же самые, что у Вильсона — Барух и полковник Хаус. В общем, те же круги «закулисы», которые подготовили и организовали Великую Депрессию. Хотя Рузвельт, как когда-то Вильсон, объявлялся защитником прав «маленького человека» — в противовес олигархам. Народ воспрянул духом — кто-то его защищает! Рузвельт с блеском въехал в президентский дворец.

Но люди вокруг него обозначились отнюдь не «маленькие». Только бывший всемогущий Хаус не достиг прежней высоты, вскоре умер. Главным советником президента стал Барух. Успел отойти в мир иной и Пол Варбург. Вместо него в «мозговой трест» Рузвельта вошел его сын Джеймс Пол Варбург. А главным советником по военным вопросам стал генерал Дж. Маршалл — который и при Вильсоне командовал американскими контингентами в Европе. В «команду Рузвельта» вошли и другие деятели из «команды Вильсона» — Уильям Буллит, Уильям Липпман, Джон Грю, Гарри Гопкинс, Джон Фостер Даллес, Аллен Даллес.

Свою программу Рузвельт назвал «Новый курс», перекликаясь с вильсоновской «Новой свободой». Объявил, что против кризиса требуются радикальные меры. Были вдруг закрыты «на каникулы» все банки. Значительно расширялись полномочия Федеральной резервной системы. Использовался и опыт большевиков, вводилось планирование и экономическая диктатура, этим занялся Барух. В апреле 1933 г. Рузвельт отменил золотой стандарт — свободный обмен долларов на золото. У населения золото и серебро «выкупалось» в принудительном порядке. За отказ сдать ценности грозило тюремное заключение или солидный штраф. А в октябре 1933 г., когда большую часть драгоценных металлов уже «выкупили», Рузвельт объявил о девальвации доллара. Обесценил бумажки, полученные гражданами за золото.

Добавился еще целый ряд подобных шагов, и «антикризисные» меры ограбили американцев не меньше, чем сам кризис. Мелкий и средний бизнес в США был окончательно подорван. Разорилось 16 тыс. банков. Организаторы катастрофы скупали обесценившиеся акции предприятий, и в итоге 100 из 14.100 американских банков стали контролировать 50 % активов страны. Немногие понимали, что произошло. Понял, например, конгрессмен Луис Макфадден. Он писал, что ФРС «незаконно захватила правительство», что денежные ресурсы США отныне контролируются группой «Фест нэшнл банк» Моргана и «Нэшнл сити банк» Куна — Леба, и приходил к выводу — «в Соединенных Штатах устанавливается мировая банковская система. Сверхгосударство, управляемое международными банкирами и промышленниками, чтобы подчинить мир своей воле».

Макфадден пытался выдвинуть официальное обвинение в ограблении народа и заговоре, дважды в него стреляли наемные убийцы, третье покушение удалось — он был отравлен. Покушались-то, конечно, не напрасно. Потому что Макфадден был прав. Транснациональные корпорации приступили к строительству «нового мирового порядка». Первым государством, где его устанавливали, стали США. Но Великая Депрессия стала и инструментом для решения геополитических планов «закулисы». В Германии она помогла привести к власти Гитлера.

11. Имперский канцлер, он же Великий Магистр

Великая Депрессия не ограничилась пределами Америки, она выплеснулась по всем капиталистическим государствам. А германская экономика была тесно связана с американским капиталом, по ней кризис ударил особенно сильно. Предприятия закрывались или сворачивали производство, вылетали в трубу посреднические и торговые фирмы. За год число безработных возросло вдвое, в 1930 г. оно достигло 1,5 миллионов. Немцы плевались от эдаких плодов «демократии». Усиливались позиции самых радикальных партий, коммунистов и нацистов. Численность НСДАП за год возросла на 70 %, со 108 до 178 тыс. членов [80].

Германские власти пытались как-то выправить положение. В марте 1930 г. Гинденбург назначил «сильного канцлера», Брюнинга, призванного навести в стране порядок. Брюнинг подготовил программу антикризисных мер: ограничивались политические свободы, сокращались расходы на социальную сферу, на содержание государственного аппарата, урезались оклады служащим. В общем, предлагалось затянуть пояса. Через пару лет Рузвельт будет проводить в США куда более крутые реформы. Но проекты Брюнинга германская «демократия» встретила в штыки, рейхстаг отверг их. Тогда канцлер, заручившись согласием президента, объявил в Германии чрезвычайное положение. Распустил рейхстаг, ввел без него свои антикризисные законы [39].

Однако новые парламентские выборы в сентябре 1930 г. стали триумфом нацистов. Вместо прежних 12 они завоевали 107 мест! На первое заседание эти 107 депутатов вошли строем в главе с Герингом — в ногу, печатая шаг, в партийной форме. Как видим, даже в условиях кризиса денег на предвыборную кампанию вполне хватило. Кстати, среди спонсоров нацистской партии были не только немцы. Американский историк Л. Лохнер называет британского нефтяного магната Детердинга, чьи субсидии Гитлеру достигли 10 млн. марок, английского «газетного короля» лорда Ротермира. Рурские промышленники, поддерживая нацистов, тесно контактировали с «Экономической лигой Англии». Р. Геснер указывает, что щедрую помощь нацистам оказали австрийские Ротшильды, Фриц Мандель.

Причем речь шла уже не только о борьбе за места в парламенте. Посольство США в Берлине 23 сентября 1930 г. доносило в госдепартамент: «Нет сомнения в том, что Гитлер получает значительную финансовую поддержку от крупных промышленников… В последнее время складывается впечатление, что влиятельные финансовые круги оказывали и оказывают на канцлера давление, чтобы предпринять эксперимент и допустить нацистов к власти… Как раз сегодня получены сведения из обычно хорошо информированных источников, что представленные здесь различные американские финансовые круги проявляют большую активность именно в этом направлении» [7]. Бесценное свидетельство, исходящее от самих же американцев! Американские финансовые круги и их германские коллеги начали проявлять «большую активность», чтобы убедить Гинденбурга и Брюнинга — власть надо уступить Гитлеру. Сам Брюнинг тоже рассказывал в мемуарах, как к нему и президенту обращалась «группа крупных предпринимателей». Подтверждает он и связи с американцами, эти предприниматели консультировались с послом США в Берлине М. Секеттом.

Однако первые потуги протолкнуть Гитлера к управлению государством успеха не принесли. Для Гинденбурга он был всего лишь выскочкой-ефрейтором, для Брюнинга — политическим хулиганом. Но и правительственные меры по стабилизации страны не дали результатов. Мало того, в 1931 г. лопнул один из крупнейших германских банков, Дармштадтский национальный (Данат). Его крах вызвал «цепную реакцию», и оказалось, что бедствия прошлых лет выглядели лишь «цветочками» по сравнению с новыми. Количество безработных подскочило до 3 миллионов. Только зарегистрированных — а многие уже перестали обращаться на биржу труда.

Но в этих условиях наметился раскол внутри национал-социалистской партии. Гитлер прекрасно разобрался, какие выгоды дают ему связи с финансовыми и промышленными тузами. Выражал готовность развивать их, поручил своему экономическому советнику Кепплеру организовать кружок видных предпринимателей, которые будут «консультировать партию по всем экономическим и финансовым вопросам». То бишь подсказывать, как и куда правильнее рулить. Предпринимателей собрали только германских. Партия не могла себе позволить, чтобы ее обвинили в связях с иностранцами. Но ведь сам Кепплер был связан с американцами. Кроме него, по предложению Гитлера, в кружок вошли Шахт и Шредер. Вошли Хельферих, представляющий немецко-американскую фирму «Эссо», Бингель — глава связанного с американцами концерна «Сименс-Шуккерт» и др.

Хотя радикальному крылу партии подобные игры Гитлера были непонятны и неинтересны. Братья Штрассеры, Рем и другие лидеры из самых решительных и горлопанистых шумели, что кризис создал самые подходящие условия для революции. Пора звать народ на баррикады, на демонстрации, а власть надо не завоевывать на выборах, не выпрашивать, а просто захватить. Широко пропагандировали социалистические пункты программы — о национализации заводов, банков, земель. Разве не эти пункты привлекали к нацистам наибольшее число сторонников? Контакты Гитлера с промышленными магнатами называли «предательством дела революции».

Один из братьев-идеологов, Отто Штрассер, вообще откололся от НСДАП. Создал новую революционную организацию, «Черный фронт». Принялся наводить мосты не с нацистами, а с коммунистическим «Красным фронтом». Правда, второй брат, Грегор Штрассер, не поддержал его. Он занимал высокий пост «руководителя политической организации НСДАП». Даже не заместитель, а как бы соправитель Гитлера! Расстаться со своим положением, партийным кабинетом и окладом Грегор не пожелал. Был уверен, что настанет время, и партию поведет за собой он, а не Гитлер. Ну а третьего недовольного, Рема, Гитлер перекупил. Своего бывшего начальника он знал как облупленного. Рему было глубоко плевать на политические программы, его влекло только личное возвышение. Гитлер предложил ему снова возглавить штурмовиков, и Рем обрадовался. Счел, что отныне он будет распоряжаться реальной силой партии! [80]

Но у Гитлера уже имелась альтернативная сила, СС. Гиммлер как раз и старался, чтобы его «орден» стал такой альтернативой. Численность СС достигла 10 тыс. человек. По сравнению со штурмовиками — очень мало. Но СА были аморфными формированиями, всего лишь военизированными толпами. Эсэсовцы распределялись по постоянным подразделениям, полкам и батальонам, дисциплина и послушание возводились в культ. Гиммлер учредил собственную иерархию чинов, поощрял отличившихся повышениями в званиях.

Вскоре открылся еще один способ услужить Гитлеру и партии. Обострялась борьба с оппозицией, а канцлер Брюнинг в рамках «чрезвычайного положения» решил как следует прижать нацистов. Поручил полиции усилить надзор, выявить противозаконные делишки, чтобы можно было привлечь партию к ответу. Гиммлеру пришла в голову идея взять за себя противодействие подобным атакам. Он распорядился выделить в подразделениях СС по 2–3 человека, ответственных за «обеспечение безопасности». А в конце 1931 г. из этих «ответственных» была сформирована «служба безопасности» — СД. Возглавил ее Рейнхардт Гейдрих. Он служил в политическом секторе разведки Балтийского флота, носил погоны лейтенанта. Но его карьеру оборвали сексуальные похождения — соблазнил дочку старшего офицера, попал под суд чести и был исключен со службы. Околачивался в Киле без работы и через приятелей вступил в СС [39].

Гиммлер, заглянувший по делам в эти края, обратил внимание на вчерашнего офицера. А когда задумал создавать собственную разведслужбу, вспомнил, что у него имеется профессионал в данной области. Вызвал к себе в Мюнхен, одним махом повысил в звании до штурмбанфюрера. Служба СД быстро добилась успехов. Гейдрих и подобранные им помощники вычислили в рядах штурмовиков и СС нескольких полицейских агентов. Кого-то из них после этого нашли в канаве с проломленным черепом, других перевербовали, начали получать через них сведения о готовящихся обысках, облавах. Довольный Гиммлер произвел Гейдриха в штандартенфюреры, о нем доложили Гитлеру, и СД превратилась уже не в эсэсовскую, а в общепартийную службу разведки и контрразведки.

Между тем канцлер Брюнинг в начале 1932 г. попал в весьма щекотливое положение. Истекал семилетний президентский срок Гинденбурга. А кризис-то нарастал! Количество безработных зашкалило за 6,5 млн.! Такого в Германии еще не бывало никогда. Возникали нешуточные опасения, что возмущенные избиратели с треском прокатят президента, допустившего подобные бедствия. Решения впавшего в маразм Гинденбурга определяли его сын Оскар и начальник канцелярии Мейснер. Им хотелось сохранить за собой сытую кормушку. Поэтому Брюнингу прозрачно намекнули, что лучше обойтись совсем без выборов, продлить срок полномочий президента. Предлогом выбрали возраст и здоровье! Дескать, дедушка Гинденбург уже стар, треволнения избирательной кампании могут стать для него совсем вредными. Будет правильнее позволить ему посидеть президентом еще два года!

Советники, манипулировавшие стариком, дали понять Брюнингу — он должен хоть расшибиться, но продлить срок. Но для того, чтобы нарушить конституцию и отложить выборы, требовалось согласие руководителей крупнейших парламентских партий. В первую очередь — нацистов. Канцлер вступил с ними переговоры, предлагал за согласие несколько министерских портфелей. Но Гитлер отказался. Он уже чувствовал себя настолько уверенно, что намеревался сам претендовать на президентский пост. Рискнул выставить собственную кандидатуру. Правда, на состоявшихся выборах он проиграл. Но как проиграл! И кому! Самому Гинденбургу! Гитлер набрал 11,5 млн. голосов против 18,5 млн. Вышел вместе с президентом во второй тур и набрал 13,4 млн. голосов — а за Гинденбурга проголосовало 19,4 млн.

Неуступчивость, дерзость нацистов и их возросшая популярность не на шутку встревожили Брюнинга. Он теперь видел в НСДАП своих личных врагов. А полиция все-таки кушала хлеб не зря. Собрала многочисленные доказательства их противозаконной деятельности: информацию о складах с оружием, о военизированных формированиях, убийствах. Оперируя этими фактами, канцлер раздул скандал в газетах, парламенте, вывалил их перед президентом и добился принятия закона о роспуске СА и СС. Даже носить военизированную партийную форму отныне запрещалось. 13 апреля 1932 г. по всей Германии полиция приступила к грандиозным обыскам. Закрывались базы, штабы, казармы, учебные центры СА и СС.

Кстати, особенно отличились в этих операциях два будущих начальника гестапо. Начальник политической полиции Берлина Рудольф Дильс и его коллега из Мюнхена Генрих Мюллер. Однако период гонений оказался более чем коротким. Потому что песенка самого Брюнинга была спета. Гинденбург получил полномочия на следующий семилетний срок, окопавшаяся вокруг него компания хапуг вздохнула свободно. А для народного недовольства надо было дать отдушину, козла отпущения. Таковым сделали канцлера и 30 мая спровадили в отставку, свалив на него все грехи и ошибки. Пост канцлера получил фон Папен.

И тут же разразился новый грандиозный скандал. Как выяснилось, Брюнинг слишком увлекся преследованиями нацистов и при этом перестал обращать внимание на коммунистов, готов был пользоваться услугами любых союзников. Но союзники-то были не менее опасными. Численность отрядов «Рот фронта» достигла полумиллиона, и красные боевики вели себя ничуть не лучше коричневых, открыто кричали о скором захвате власти. Пользуясь попустительством бывшего канцлера, коммунисты проталкивали своих людей на руководящие посты, и вдруг открылось, что они уже верховодят в Пруссии! Занимают ключевые должности в прусском социал-демократическом правительстве Зеверинга, в прусской полиции!

Папен крутанул штурвал накренившегося государства в обратную сторону. Опять распустил рейхстаг. В обход конституции и законов разогнал правительство Пруссии. Но для столь радикальных мер пришлось искать опору у соперников коммунистов. Папен отменил закон о запрете СА и СС, повел переговоры с Гитлером о сотрудничестве. Следующие парламентские выборы обернулись триумфом нацистов. За них проголосовало 13,7 млн. человек, они стали крупнейшей фракцией рейхстага, и на пост председателя рейхстага выдвинулся Геринг.

На период экономического и политического кризиса пришелся наивысший расцвет советско-германской дружбы. В Москву наперебой обращались немецкие промышленники в надежде получить заказы для своих предприятий. Это было надежно, выгодно, это было спасением в условиях западного хаоса. Развивалось и военное сотрудничество. Британский посол в Берлине Гумбольд докладывал в министерство иностранных дел: «Хотя политические отношения между Германией и Советской Россией в данный момент и не отличаются особой сердечностью, тем не менее, создается впечатление, что военные германские власти намерены поддерживать тесную связь со своим будущим могучим союзником в случае возможного конфликта с Польшей».

Да, польская угроза была серьезной и для русских, и для немцев. Пилсудский, чувствуя за собой поддержку Франции, наглел. Советский Союз корежила коллективизация, крестьянские восстания, начался голод. Германия была совершенно ослаблена кризисом. Неужели они смогут сопротивляться полякам? В таких условиях русско-германский союз оставался жизненной необходимостью. Делегация академии им. Фрунзе побывала в гостях у германского командования и представила доклад: «Германский генштаб, по нашим наблюдениям, видит единственную реальную силу, могущую дать прирост его военной мощи, это — дружеские отношения с Советской Республикой. Наличие общего противника — Польши, опасного для Германии вследствие географических условий, еще более толкает германский генштаб на пути тесного сближения с Советской Россией. Средние круги офицеров генштаба, состоящие в министерстве рейхсвера, не скрывают своего враждебного отношения к Франции и Польше и своей искренней симпатии к Красной Армии» [41].

На территории Советского Союза по-прежнему функционировали совместные учебные центры — авиационный, «Липецк», танковый — «Кама», химических войск — «Томка». В 1931 г. на обучении и стажировке в СССР находился целый букет военачальников грядущей войны — Кейтель, Манштейн, Браухич, Гудериан, Модель, Кестринг, Горн, Крузе, Файге, Кречмер. Германские делегации приглашались на все маневры Красной Армии. Многим офицерам в ходе таких командировок довелось познакомиться с местами, где они впоследствии будут вести сражения. Кейтель и Браухич побывали на учениях Белорусского военного округа, Модель был прикомандирован к советским частям на Дону, Кестринг побывал в Курске, Гудериан — на Украине.

Но в данное время показалось бы просто нелепым, что немцы ожесточенно схлестнутся с русскими. Офицеры двух армий представлялись лучшими друзьями. В марте 1932 г. германская сторона передала через советского полпреда (посла) в Берлине Хинчука новые предложения о совместном ведении разведки против Польши, и Ворошилов ответил на них согласием. А в генштабе Красной армии под руководством Тухаческого был разработан план войны против Польши. Вести ее предполагалось вместе с немцами. Хотя малочисленному рейхсверу отводилась вспомогательная роль. Советские войска бомбили поляков эскадрами самолетов, взламывали их оборону ударами механизированных бригад и корпусов. Куда уж тут немцам, не имевшим ни танков, ни авиации! Для Сталина Тухачевский приложил пояснительную записку. Обосновывал, что готовность к выполнению плана «может быть достигнута уже к концу 1932 г». Также указывалось: «В настоящей записке я не касался ни Румынии, ни Латвии. Между прочим, операцию подобного рода очень легко подготовить против Бессарабии».

Однако Сталин его планы похерил. Он знал истинную цену Тухачевскому — полководцу, не выигравшему ни одного сражения, отличившемуся только зверствами над крестьянами-повстанцами. Вот и сейчас он возомнил себя гениальным стратегом, лихо громил врагов на бумаге, совершенно не учитывая настоящей обстановки. Механизированных корпусов и бригад, авиационных дивизий, которыми увлеченно оперировал Тухачевский, еще не существовало! Их предстояло создать, вооружить, обучить, и сделать это в условиях голода «к концу 1932 г.» было нереально. А война с Польшей никак не обошлась бы без вмешательства Франции, Англии, Румынии, Чехословакии. О каких же ударах можно было говорить?

Да и Германии было абсолютно не до войны. Она погрязла в политической неразберихе. За 7 лет в стране прошло 30 выборных кампаний! У народа такая «демократия» уже в печенках сидела. Предоставление второго президентского срока Гинденбургу и назначение канцлером фон Папена ни малейшего успокоения не принесли. Страну лихорадили очередные волны кризиса, а предпринять решительные меры мешала установленная в Германии парламентская система. Ведь не зря же рекламировали и гордились, что она — самая демократичная! Каждый раз получалось, что опора канцлера в рейхстаге слишком слабенькая, большинство партий находится в оппозиции.

Папен задумал сформировать коалиционное правительство из правых и умеренных партий. Гитлеру предложил пост вице-канцлера. Поторговавшись, готов был добавить еще какие-нибудь посты. Но лидер нацистов сделал сенсационной заявление. Он потребовал для себя кресло канцлера — то есть самого Папена. А для своей партии — основные министерские портфели. Начались споры, уговоры, но Гитлер стоял на своем. Коалиция не сложилась, и правительство по-прежнему зависло без поддержки. Папен не придумал ничего лучшего, как опять распустить рейхстаг. Назначил еще одни выборы.

Для нацистов подобный поворот чуть не кончился плачевно. Умеренное крыло партии обвинило Гитлера в неуступчивости — дескать, погнался за журавлем в небе, упустил верную синицу в руках. Но и революционному крылу фюрер не угодил. Радикально настроенных членов партии возмутили сами переговоры Гитлера с правыми политиками, финансистами, военными. Снова поползли слухи, что он «продался». Самые буйные избиратели плюнули на «соглашателей», перекинулись к коммунистам. На выборах в рейхстаг НСДАП потеряла 2 млн. голосов и 34 депутатских мандата. На региональных выборах было еще хуже. Например, в ландтаге Тюрингии нацисты потеряли 40 % депутатских мест [80].

Столь плачевные результаты перессорили партийную верхушку. Гитлер оказался в катастрофическом меньшинстве, и само его лидерство повисло на волоске. Сторонники углубления революции клеймили его за «оппортунизм», за сотрудничество с «реакционерами». Усталый и издерганный Гитлер даже стал колебаться. А может, ему в самом деле надо отбросить республиканские игры? Бросить в толпу лозунг «новой революции», повести ее за собой, как в «пивном путче»? Но в 1932 г. это стало невозможно! В революционном крыле партии его больше не признали бы вождем! Там верховодил Грегор Штрассер. По своей натуре он куда больше подходил для разбушевавшейся черни. Строил из себя эдакого типичного работягу, рубаху-парня, не дурака пожрать и выпить, ввернуть соленое словцо. Теперь целые фонтаны соленых словец изливались на «предательство» Гитлера.

Волей или неволей фюреру пришлось отстаивать свою прежнюю позицию. Спорил и доказывал, что она единственно верная. Приводил наглядные примеры, к каким страшным последствиям привела революция у русских, и убеждал, что в Германии она должна идти по другому пути, без разрушения частной собственности. «Я не допущу, чтобы Германия прозябала в нищете и голоде, подобно Советской России». Радикалы не слишком впечатлялись его доказательствами. Им-то хотелось как раз погромить, побуянить, пограбить, а о последствиях они не задумывались.

Впрочем, канцлеру фон Папену организованные им выборы принесли больше неприятностей, чем нацистам. Новый состав парламента оказался еще хуже, чем прежний. В рейхстаге умножились коммунисты, которым канцлер только что прищемил хвосты! Папен предложил президенту еще разок распустить и переизбрать рейхстаг. Назначить седьмые выборы за год! Разумеется, это не сулило ничего хорошего. Предвыборная чехарда превращалась для немцев в постоянную головную боль, расшатывала государство. А в окружении Гинденбурга у Папена имелся конкурент — фон Шлейхер. Он сговорился с «серыми кардиналами», Оскаром Гинденбургом и Мейснером, и 17 ноября 1932 г. Папена вынудили уйти в отставку.

В общем-то, каждый рассуждал по-своему. Проходимцы Оскар Гинденбург и Мейснер подставили народу следующего козла отпущения, чтобы самим и дальше иметь возможность воровать, уютненько пристроившись возле президента. Проходимец Шлейхер подвел мину под проходимца Папена, чтобы возвыситься самому, стал канцлером. А опору себе он замыслил найти среди других проходимцев. Если с Гитлером не удалось сговориться, можно было привлечь в коалиционное правительство его противников! Шлейхер повел переговоры с Грегором Штрассером, предложил ему посты вице-канцлера, да еще и министра-президента Пруссии. Пускай перетаскивает на сторону правительства нацистскую партию, будет в этой партии лидером, важным лицом в Германии!

Однако довести до конца данную комбинацию не позволили. Среди нацистского руководства многие выступали против Гитлера, но вовсе не для того, чтобы подчиниться Штрассеру! Фюрер быстренько сорганизовал их и провел партийное решение: прямые переговоры с канцлером Штрассеру были запрещены. А чтобы подорвать позиции партийного идеолога, Гитлер использовал Рема. Эти два лидера «революционных» группировок враждовали между собой, и фюрер поддержал бывшего покровителя, поощрил к нападкам. Рем не заставил себя упрашивать — если свалить Штрассера, он выходил в НСДАП на второе место! Принялся всячески пачкать конкурента, оттягивать от него увлекшихся штурмовиков.

Штрассера это оскорбило. Он пожелал обсудить ситуацию, и Гитлер назначил ему встречу в отеле «Кайзерхоф». Но вместо обсуждения вдруг закатил совершенно безобразную сцену с истерикой, катанием по полу и кусанием ковра — кричал, что Штрассер раскольник, пытается узурпировать партию. Тот был шокирован. Пришел к выводу, что с эдаким психом нельзя нормально вести дела. Сгоряча подал в отставку и уехал отдохнуть за границу. А Гитлеру ничего больше и не требовалось! Отставку он принял, поснимал Штрассера со всех постов, а потом вообще исключил из партии — было объявлено, что именно он «предатель», виновный во всех неудачах.

Между тем, позиции у Шлейхера оказались еще слабее, чем у Папена. Он обнародовал антикризисную программу — почти такую же, как у Брюнинга. Рост налогов и цен, затягивание поясов. Это не могло понравиться ни гражданам, ни предпринимателям, ни политическим партиям. И вот тут-то сказали свое слово теневые покровители Гитлера. 19 ноября 1932 г. крупнейшие германские промышленники и банкиры подали Гинденбургу коллективную петицию. Наставали, что власть надо передать только Гитлеру и никому иному.

В лице Папена Шлейхер теперь получил персонального врага. Бывший канцлер начал мстить интригану, копать под него. А сын Гинденбурга Оскар попросту проворовался. Кризис грозил разорением крупным помещикам Восточной Пруссии. Но к ним принадлежал и сам президент, поэтому для поддержки землевладельцев была принята программа государственных дотаций, так называемая «восточная помощь». На самом же деле средства хлынули в карманы казнокрадов, в том числе Гинденбурга-младшего. И те же самые банкиры, которые помогали ему воровать, предоставили нацистам компромат.

4 января 1933 г. на вилле уже упоминавшегося финансиста Курта фон Шредера состоялась секретная встреча Гитлера с фон Папеном [7]. По «совпадению» Шредер оказался личным «другом» как нацистского лидера, так и отставного канцлера. С глазу на глаз оба политических деятеля и банкир обсудили, как именно будет передаваться власть. Выработали соглашения, как Гитлер воспользуется будущими полномочиями, какие шаги предпримет. В целом, удовлетворили друг друга. После этого за обработку 85-летнего Гинденбурга взялись и Папен, и Шредер. А сынку Оскару намекнули на грязную историю с «восточной помощью», и ему пришлось тоже подключиться к уговорам отца. 28 января мало что соображающий президент отправил в отставку кабинет Шлейхера и назначил рейхсканцлером Гитлера…

Кстати, его продвижение к власти поддержали не только олигархи бизнеса. Обозначились и покровители иного рода. В данный период происходила оживленная возня во всевозможных оккультных кругах: масонских, розенкрейцерских, в отделениях «Германского ордена», «Туле», магических обществах. Принадлежали ли к каким-нибудь из них Шредер и Папен? Возможно. Их причастность к масонским структурам вполне вероятна. Но обсуждения и консультации развернулись между различными ложами, орденами и обществами. Медиумы наводили контакты с «неизвестными», «внешними» и т. п., силясь получить советы и прогнозы потусторонней бесовщины. Было составлено несколько гороскопов, суливших Гитлеру фантастические успехи.

В Германии снова мелькнул и основатель «Общества Туле» Глауэр-Зеботтендорф. Теперь он вздумал напомнить о себе, примазаться к победителям. Быстренько накропал и издал книжку «Прежде чем пришел Гитлер», где выпячивал оккультную предысторию нацизма, заслуги «Туле». Хотя у него-то надежды не оправдались. Вместо наград и коммерческих успехов вдруг поступил приказ изъять весь тираж книги, а Зеботтендорфа арестовать. Как выяснилось, он проболтался. Описал, как в 1932 г. Германский орден и другие родственные организации предложили Гитлеру сан Великого Магистра, и фюрер принял его.

Сказал ли Зеботтендорф правду или приврал? Нет, сказал правду. Исследователи нашли подтверждения его словам. Например, на массовых действах и выступлениях Гитлер демонстрировал один и тот же жест, характерным образом скрещивал руки на груди под прямым углом. Именно так в документах Германского ордена описывается знак власти, ритуальный жест Великого Магистра. Он известен и в трудах чернокнижников, розенкрейцеров — как «символ смерти и воскресения, используемый в ритуале вызывания мертвых» или «символ Осириса, который является синонимом Рогатого Бога или Бога Смерти»…

Впрочем, Зеботтендорф раскрыл не ахти какой секрет. Об этом в Германии знали многие. По сути, авантюрист даже подыграл Гитлеру. Он оповестил Германию о таких вещах, о которых нельзя было оповещать официальным образом. Изъятие книги подогрело ажиотаж вокруг этой темы и поспособствовало распространению той же самой информации через слухи: Гитлер — не очередной правительственный чиновник, а священный вождь нации! Поэтому Зеботтендорфа не устранили, не посадили. Можно сказать, повысили, взяли на содержание. Обратно в Турцию он уехал не просто оккультистом и практикующим астрологом, а агентом германской военной разведки, абвера.

12. Рождение Третьего рейха

Система демократии, которую навязали немцам, была настолько «развитой», что оказывалась удобной только для жулья и политических спекулянтов. Для нормального функционирования государства она не годилась. Казалось бы, президент поручил Гитлеру сформировать правительство, нацисты являлись самой многочисленной фракцией рейхстага. Что еще нужно для установления твердой власти? Как бы не так! Для формирования правительства нацистам пришлось объединиться в коалицию с Немецкой национальной партией Гугенберга. Но даже несмотря на это, они не располагали большинством в парламенте, имели 247 голосов из 608. Остальные партии находились в оппозиции и с превеликим удовольствием провалили бы любое решение [80].

Гитлеру пришлось начинать правление с того же, что уже делали до него Брюнинг и Папен — распустить рейхстаг. Выборы он назначил на 5 марта. С деньгами для предвыборной кампании ни малейших трудностей не возникло. «Финансовый гений» Ялмар Шахт созвал на совещание банкиров и промышленников, и за несколько минут было собрано 3 млн. марок [101]. Но нацисты не повторяли тупиковых метаний своих предшественников. Они заранее, не дожидаясь выборов, принялись готовить почву для полной победы.

Основных соперников, коммунистов, они втянули в откровенную провокацию. 2 февраля новый канцлер запретил митинги и демонстрации компартии, а 5 февраля в Берлине состоялся парад штурмовиков по случаю назначения Гитлера. Коммунисты возмутились эдакой несправедливостью — нацисты маршируют по улицам, а им с какой-то стати нельзя! Решили показать, какую силу они представляют. Плюнули на запрет, устроили по всей Германии массовые сборища и шествия. В Берлине, Бреслау, Лейпциге, Данциге, Дюссельдорфе, Бохуме, Страсбурге это вылилось в беспорядки, столкновения с полицией и штурмовиками. Были убитые, раненные, покалеченные. Таким образом, компартия сама подставилась. 9 февраля полиция получила приказ произвести обыски в штабах «Рот фронта» и прочих красных формирований. Нашли несколько складов с оружием, массу компрометирующих документов [39].

Гитлер заговорил о явной угрозе государству. Своего вернейшего помощника Геринга он назначил в правительстве Германии министром без портфеля, а в правительстве Пруссии — министром внутренних дел. 22 февраля Геринг подписал декрет, согласно которому отряды штурмовиков СА и союза фронтовиков «Стальной шлем» признавались вспомогательными формированиями полиции. Коммунисты переполошились, что их готовятся разгонять и… подыграли. 25 февраля они объявили, что «пришла пора переходить к активным действиям», отряды «Рот фронта» и боевые группы так называемой «Антифашистской лиги» были объединены под общим командованием. 26 февраля стало распространяться воззвание к «широким массам встать на защиту коммунистической партии, прав и свобод рабочего класса». И не просто на защиту! Провозглашалось «широкое наступление в титанической борьбе против фашистской диктатуры».

Нацистам только это и требовалось! Коммунисты сами расписались под обвинением в подготовке переворота! Теперь их можно было разгромить вполне официально. Но Гитлер и его команда предпочли дополнительно подогреть атмосферу, и без того накаленную. 27 февраля группа штурмовиков подожгла здание рейхстага. Свалили, разумеется, на коммунистов. Не слишком логично, зато эффектно. Бушующее пламя! Шум на весь мир! Кто-то воспринял инцидент со справедливым недоверием: поджог выглядел чересчур броским и бессмысленным. Но на дряхлого Гинденбурга действовали именно такие аргументы. 28 февраля он подписал подсунутые ему «чрезвычайные законы для защиты народа и государства» [101].

Урезались демократические «свободы», ограничивалась неприкосновенность жилища, личности, переписки, объявлялись наказуемыми «подстрекательство к вооруженной борьбе против государства» и «подстрекательство к всеобщей стачке». А после этого Гитлер дал старт «неделе пробудившегося народа». Той самой неделе, что осталась до выборов. По всей Германии покатились аресты коммунистов. Причем те, кого взяла полиция, могли считать, что им повезло. Гораздо хуже приходилось политическим противникам, попавшим в руки штурмовиков. Разные отряды и командиры СА организовывали «дикие» тюрьмы и концлагеря. Первым из них стал лагерь около Штутгарта, потом появился лагерь Ораниенбург близ Берлина, лагеря в Вуппертале, Хохштайне, Бредове. Узников там избивали, грабили, всячески издевались. Впрочем, до лагеря надо было еще добраться. Кое-кого находили убитыми на пустырях или в подворотнях.

Все это предопределило результаты выборов в рейхстаг. За нацистов проголосовало 17 млн. избирателей. Они получили 288 депутатских мандатов, коммунисты — 81, социалисты — 118, националисты — 52. 24 марта вновь избранный парламент 441 голосами против 94 принял решение: предоставить Гитлеру чрезвычайные полномочия сроком на четыре года. Кстати, после голосования фюрер крикнул социалистам: «А теперь вы мне больше не нужны!»

Ломались не только парламентаризм и многопартийная анархия. Ломалось все внутреннее устройство республиканской Германии. «Самая демократическая» конституция дала различным немецким землям слишком уж широкую самостоятельность. Именно такую, чтобы Германия балансировала на грани распада. Везде действовали свои законы, правительства, парламенты-ландтаги. В Баварии и ряде других земель эти органы начали было протестовать против нарушений конституции. Но и с ними Гитлер церемониться не стал. Он распустил ландтаги всех земель, за исключением Пруссии. Назначил в каждую область наместников-штатгальтеров, дав им право отстранять любых местных чиновников. В Пруссии таким штатгальтером Гитлер назначил себя и делегировал свои полномочия Герингу.

Для дальнейшего подавления противников Геринг стал создавать в Берлине новый инструмент, 26 апреля учредил тайную государственную полицию, «гехайме штаатсполицай» — сокращенно «гестапо». Начальником гестапо определил себя самого, а для практической работы использовал профессионалов. Своим заместителем поставил начальника политической полиции Берлина Рудольфа Дильса. Раньше он успел отличиться в операциях против нацистов, но Геринг рассудил, что компетентные специалисты на дороге не валяются. А что касается вины перед нацистами — так это даже лучше, будет землю рыть, чтобы выслужиться перед победителями [39].

Но к нацистам в это время хлынули и другие бывшие противники. К ним переметнулся Торглер, руководитель коммунистической фракции рейхстага и второе лицо в партии после Тельмана. Сменили ориентацию видные деятели компартии Фрей, Карван. А уж рядовые коммунисты и боевики «Рот фронта» начали перетекать под знамена со свастикой целыми отрядами! Почему бы и нет? Как красные, так и коричневые были «за революцию», «против капиталистов». Те и другие привыкли маршировать, орать, участвовать в потасовках — а за это угостят пивом с сосисками, заплатят пару марок. Теперь коммунистам шествия и митинги запретили, пива и денег не давали. А у нацистов можно было получить те же радости! Причем форма у СА была даже красивее, чем у ротфронтовцев. В одном лишь Берлине таких перекрещенцев насчитывалось 300 тысяч, немцы прозвали их «бифштексами» — коричневыми снаружи и красными внутри.

Гитлер приветствовал подобное явление. Он говорил: «Между нами и большевиками больше сходства, чем различий. Прежде всего — истинный революционный настрой, который еще жив в России, свободный от происков всякой пархатой социал-демократии. Я всегда принимал во внимание это обстоятельство и отдал распоряжение, чтобы бывших коммунистов беспрепятственно принимали в нашу партию. Национал-социалисты никогда не выходят из мелкобуржуазных социал-демократов и профсоюзных деятелей, но превосходно выходят из коммунистов» [96, 105].

Что же касается прочих германских партий и массовых организаций, порадовавшихся разгону коммунистов, то и они вдруг стали узнавать, что в Германии они — лишние. В мае были ликвидированы профсоюзы — их заменили «Трудовым фронтом» под руководством доктора Лея. Вроде бы новая структура была похожей на профсоюзы — но военизированной, подчиненной строгой дисциплине и подконтрольной нацистской партии. А затем развернулась повальная ликвидация остальных партий! Социал-демократов обвинили во всех грехах и бедах, постигших Германию, с позором разогнали. Они уже видели, что случилось с коммунистами, и противиться не посмели. Да и не могли противиться. За 13 лет правления они совершенно допекли страну, защитников у них не было.

Народная партия и Католическая партия центра вовремя смекнули, к чему клонится дело, предпочли «самораспуститься». Что ж, их похвалили. Оставили их представителей на административных постах, которые они занимали, а желающих поверстали в нацисты. Но некоторые вчерашние союзники проявили недовольство. Организация ветеранов войны «Стальной шлем» возмутилась, почему нацисты присвоили себе исключительное положение? Ответ был не слишком вежливым, но предельно доходчивым. «Стальной шлем» разогнали. А 7 июля был опубликован закон: «Национал-социалистская немецкая рабочая партия является в Германии единственной политической партией. Лицо, оказывающее поддержку какой-либо иной политической организации или пытающееся создать какую-либо новую политическую партию, наказывается каторжными работами на срок до 3 лет или тюремным заключением от 6 месяцев до 3 лет, если иное наказание не предусмотрено в текстах других законоположений».

Началось и слияние партийной системы с государственной. Германия делилась на 32 области — гау, во главе с гауляйтерами, гау — на районы-крайсы во главе с крайсляйтерами, районы — на группы (ортсгруппен), группа — на ячейки (целлен), ячейка — на блоки. Налаживалась всеобщая система контроля за населением. 22 июня была издана инструкция Геринга для государственных чиновников, а 30 июня для рабочих и служащих, в которых предписывалось следить за высказываниями друг друга и сообщать в соответствующие инстанции о критике властей.

А Гитлер не скрывал, что в методиках построения нового государства он тоже перенимает опыт большевиков. Он говорил Раушнингу: «Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там «предельной полезности». Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились их мелочные секретарские душонки. И в этом вся суть национал-социализма. Присмотритесь-ка повнимательнее. Рабочие, спортивные союзы, заводские ячейки, массовые шествия, пропагандистские листовки, составленные в доступной для масс форме — все эти новые средства политической борьбы в основном берут свое начало у марксистов. Мне достаточно было взять эти средства и усовершенствовать их, и мы получили то, что нам надо…» [105].

Социалистические лозунги в нацистских программах формально не были отменены. Но реализовывать их Гитлер не собирался. В начале июля в Бад-Рейхенгалле он провел совещание высших чинов СА и СС, где объявил, что «национальная революция» закончена, и пора заняться «мирной работой». А прежние партийные установки фюрер стал трактовать иначе, разъяснял их: «Мой социализм — это не марксизм. Мой социализм — это не классовая борьба, а Порядок…». Или: «Зачем нам социализировать банки и фабрики? Мы социализируем людей» [96].

Но шуметь о победах можно было сколько угодно, можно было громить коммунистов, устраивать ревущие глотками факельные шествия штурмовиков, швырять обывателям радужные обещания — а на самом-то деле состояние Германии оставалось плачевным. Кризис никуда не делся, безработица тоже. Экономку крепко захомутали иностранцы. Внешние долги Германии составляли 19 млрд. марок, а вместе с зарубежными вложениями в немецкую промышленность — 23,3 млрд. Каждый год Германия должна была выплачивать только по процентам 1 млрд.! Как тут выползешь из пропасти?

Но президентом рейхсбанка был назначен финансовый советник Гитлера Ялмар Шахт. В мае 1933 г. он отправился в США. Встретился с Рузвельтом и с его приближенными, с американскими министрами, тузами Уолл-стрит. Произносил на приемах речи, убеждал заокеанских деятелей, что «нет в мире более демократического правительства, чем правительство Гитлера» [101]. Кстати, это могло показаться довольно смешным — в Германии как раз доламывалась многопартийная система, а по «диким» тюрьмам и концлагерям штурмовики мордовали недовольных. Но… американские правители и банкиры с какой-то стати «поверили» Шахту, выделили дополнительные займы!

В июне Шахт прибыл на международную экономическую конференцию в Лондоне. Встретился с директором Английского банка Норманом и от британцев тоже получил заем, почти миллиард фунтов! Шахта после этого назвали «финансовым чародеем». Да и было от чего! Он творил подлинные чудеса! Абсолютно невероятные чудеса! Добился сокращения, а потом вообще прекращения платежей по старым долгам! Уж такого не бывало никогда и нигде! Западные банкиры над долгами тряслись крайне болезненно. (Долги царского правительства не забывали сто лет! Их многократно оплатили русские солдаты своей кровью — и в Первую, и во Вторую мировую войну! Нет, кровь в счет не шла. Помнили — должны им русские!) А нацистской Германии сразу же, не пойми с какой стати, простили миллиарды!

Зато отношения немцев с СССР стали быстро и ощутимо портиться. Уже 2 марта 1933 г. Гитлер заявил: «Я ставлю себе срок в 6–8 лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии немецкого народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток». Правда, сразу же после этих высказываний фюрер счел нужным смягчить тон. В интервью газете «Ангриф» он выразил убеждение: «Ничто не нарушит дружественных отношений, существующих между обеими странами, если только СССР не будет навязывать коммунистических идей германским гражданам или вести коммунистическую пропаганду в Германии».

Налаженное сотрудничество вроде бы продолжалось. В СССР приезжали делегации германских военных. Говорились высокопарные речи. На приеме у германского посла Тухачевский указывал: «Вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе». А германский военный министр фон Бломберг заявлял: «Несмотря на все события последних месяцев, рейхсвер по-прежнему, так же как и германское правительство, стоит за политическое и военное сотрудничество с СССР». В июне 1933 г. германский генштаб провел военно-штабную игру. По ее исходным данным предполагалось, что между Берлином и Москвой заключен тайный союз. СССР начинает войну против Польши. Франция, не знающая о существовании союза, вмешивается на стороне поляков. Но Германия неожиданно для Запада объявляет всеобщую мобилизацию, перечеркивает Версальский договор. Франция и ее союзница Чехословакия оказываются в замешательстве, не могут помочь Польше, и русские громят ее.

В самой нацистской партии тоже хватало сторонников сближения с СССР. Военный союз против Польши считали само собой разумеющимся. А гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох (будущий палач Украины) шел еще дальше — он разработал проект, чтобы Германия и СССР объединились в «транснациональное трудовое государство». Карты такой союзной державы с детальными расчетами всех выгод и проектами внутреннего устройства демонстрировались в его кабинете, представлялись в Берлин. Эти проекты очень многим представлялись выигрышными.

Что ж, Гитлер был неглупым человеком. Он прекрасно осознавал, какие выгоды может дать союз с русскими, но… не сейчас! Сейчас этот союз был бесполезен, даже вреден для его планов. Слабенькая Германия стала бы в нем младшим партнером, играла бы лишь вспомогательную роль. Фюрер говорил приближенным: «Что до меня, то я, очевидно, не стану уклоняться от союза с Россией. Этот союз — главный козырь, который я приберегу до конца игры. Возможно, это будет самая решающая игра в моей жизни. Но нельзя начинать ее преждевременно, и ни в коем случае нельзя позволять всяким писакам болтать на эту тему. Однако если я достигну своих целей на Западе — я круто изменю свой курс и нападу на Россию. Никто не сможет удержать меня от этого. Что за святая простота — полагать, что мы будем двигаться все прямо и прямо, никуда не сворачивая!» [105]

Да, еще в 1933 г. фюрер однозначно говорил о последовательности своих ударов — на Запад, а потом на Восток. По сути, это было повторением старого плана Шлиффена. Но план Гитлера, в отличие от Шлиффена и Мольтке, основывался не на сомнительных расчетах сроков мобилизации и пропускной способности железных дорог, а на более надежных средствах — дипломатических. Но и против западных держав ополчаться было преждевременно. Сперва требовалось добиться отмены ограничений Версаля, реорганизовать промышленность, создать и вооружить большую армию. А для этого было необходимо попустительство Запада! В целом же, Гитлер наметил сложные и неоднозначные маневры. Сначала нужно было убедить Европу, что Германия нацеливается против русских, потом совершить резкий поворот к Советскому Союзу — а потом еще один. Но подобные головокружительные кульбиты фюрера не смущали. На них-то и предстояло урвать главный выигрыш.

C Советским Союзом преднамеренно спровоцировали ссору. Геринг, Розенберг, Гугенберг, Шахт представили в Лондоне меморандум об «опасности большевизма». Доказывали, что спасти Европу от этой угрозы может лишь Германия, если позволить ей вооружиться. При этом нацистские делегаты завели переговоры и о голоде, о восстаниях в СССР. Доказывали западным партнерам, что надо быть готовыми и воспользоваться удобным моментом. Об этих переговорах узнала и доложила советская разведка: «Особый проект предусматривает раздел русского рынка. По мнению германских кругов, следует ожидать скорого изменения политического положения в России и, соответственно этому, желательно заблаговременно разделить эту громадную область сбыта». Данный доклад был представлен в Политбюро, Сталину, и улучшению отношений никак не способствовал.

Но антисоветские настроения стали накручиваться не только в тайных переговорах, а открыто, в германской прессе. В довершение всего был разыгран Лейпцигский процесс над «поджигателями рейхстага». Процесс откровенно сфальсифицированный, высосанный из пальца. Но обвинения-то нацеливались даже не в адрес разгромленной германской компартии, а в адрес Коминтерна, камень кидался в московский огород! Подтасовки были слишком грубыми, процесс завершился полным провалом. Тем не менее, он сыграл свою роль! Даже ложью и подтасовками нацисты расписывались перед всем миром: они — враги коммунистов! Пускай все это видят!

На такие выходки Сталин ответил адекватно. Военное сотрудничество было резко свернуто. Когда немцы пригласили в гости очередную советскую делегацию, командование Красной армии отказалось. А относительно набора немецких офицеров в советские училища и академии был дан ответ об «отсутствии возможности». Было принято постановление ЦК «О прекращении деятельности всех предприятий, организованных рейхсвером в СССР», и три совместных учебно-испытательных центра, химический, танковый и авиационный, закрылись. Точнее, превратились в чисто советские [41].

В противовес Германии нарком иностранных дел Литвинов принялся наводить мосты с англичанами и французами. С осени 1933 г. в Советском Союзе стали появляться уже не немецкие, а французские делегации, и тот же Тухачевский произносил на банкетах цветистые тосты о боевой дружбе и союзе. А Польше и Румынии советское правительство предложило заключить пакты о ненападении. Поляки согласились с радостью — они не на шутку опасались что СССР и Германия в самом деле заключат военный союз. Разведка у них тоже имелась, доносила о планах Тухачевского, о немецких штабных играх. Теперь нежелательный альянс рушился, как тут было не радоваться?

Однако нацисты от совершенного ими поворота получали больше выгод, чем убытков. В августе 1933 г. на прием к Гитлеру прибыла первая делегация крупных дельцов США: глава фирмы «Интернешнл телефон энд телеграф корпорейшн» Состенес Бенн и уполномоченный этой компании в Германии Генри Манн. Фирма уже вела дела с немцами, совместно с «Сименс-Шуккерт» основала свои филиалы «Лоренц» и «Стандарт электрик». Протокол встречи исчез. Но известно, что по рекомендации Гитлера мистер Бенн ввел в правление своих германских филиалов приближенного банкира фюрера, фон Шредера. Известно и то, что концерн «Стандарт электрик» в скором времени получил выгодные военные заказы, а «Лоренц» приобрел 28 % акций заводов «Фокке-Вульф», которые вскоре начнут штамповать боевые самолеты [7]…

Ну а услуги советских военных академий и училищ, совместные учебные центры и прочие выгоды сотрудничества с СССР были теперь Гитлеру не нужны. Он рассчитывал в ближайшее время иметь уже собственные училища, академии, полигоны. В октябре 1933 г., как раз в разгар Лейпцигского процесса, Германия вышла из Лиги Наций. Как бы показала, что отныне решения международного органа для немцев не обязательны. А сразу после этого в Германии было создано министерство авиации — пока еще гражданской, но уже можно было начать разработки для воссоздания военной. Западные державы смолчали. Никаких признаков недовольства не высказали.

А вот усилия Советского Союза, вроде бы оправданные, миролюбивые, стали вдруг буксовать! В 1934 г. правительство Сталина сделало то, от чего отказался Гитлер — вошло в Лигу Наций. Вошло специально, чтобы объединить усилия с западными державами, добиться взаимопонимания и конструировать в Европе систему коллективной безопасности. Но куда там! Англичане и французы вежливо раскланивались, отделывались общими фразами, а сами… настраивали Польшу сближаться с Германией! В итоге состоялась очень доброжелательная встреча Гитлера с Пилсудским, и между ними был подписан пакт о ненападении. Для Советского Союза он стал пощечиной! Англия и Франция явно показывали, в какую сторону они хотят подтолкнуть Гитлера.

Кстати, Польша была вообще на седьмом небе! Полагала, что в международных интригах она выиграла больше всех. Приобрела двух новых «союзников», могла выбирать между ними и использовать друг против друга! Но когда приближенные поинтересовались у Гитлера, намеревается ли он теперь объединиться с поляками и напасть на русских, фюрер брезгливо отмахнулся: «Советская Россия — это очень трудно. Вряд ли я смогу с нее начать… Все договоры с Польшей имеют лишь временную ценность. Я вовсе не собираюсь добиваться взаимопонимания с поляками. Мне нет нужды делить власть с кем бы то ни было… В любой момент я могу найти общий язык с Советской Россией. Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время и любым способом…».

Знала ли американская «закулиса» о сокровенных планах Гитлера? Да, знала. Ведь эта закулиса имела своих доверенных эмиссаров в самом ближайшем окружении фюрера. Но его идеи в полной мере устраивали финансовых олигархов. В США начиналось установление «нового мирового порядка». А Европу прошерстить и расчистить для американского «порядка» предстояло Гитлеру. Для этого ему и помогли прийти к власти. Нет, сам фюрер ни в коем случае не стал бы работать на США! Он был выше этого. Был уверен, что способен всех перехитрить, а западных партнеров использует, не более того. Но заказывали музыку те, кто платил деньги, и они-то знали, кто кого использует…

13. «Ночь длинных ножей»

Казалось, что немцы проснулись от какой-то спячки и спешат нарядиться на праздник. То есть напялить на себя форму. Простонародье массами записывалось в СА — там были шумные сборища в пивных, чувство «братства», крики о революции. Интеллектуалы и аристократы предпочитали СС — им импонировала элегантная черная форма, дух «рыцарского ордена», мистические увлечения, да и нравы эсэсовцев выглядели менее грубыми, чем у штурмовиков.

Впрочем, Гиммлер и его воинство после прихода к власти оказались обиженными. Их обскакали более расторопные товарищи, расхватали ведущие посты. Основной центр партийной жизни переместился из Баварии в Берлин. Штатгальтером, то бишь правителем Баварии, подсуетился стать генерал фон Эпп, бывший глава штурмовиков. А Гиммлеру досталась более чем скромная должность начальника баварской полиции. Но ведь ему подчинялись отряды СС, они насчитывали уже 52 тыс. человек! Лидеры штурмовиков тоже схлынули в Берлин, фон Эпп инициативой не отличался. Гиммлер же принялся усиленно набирать эсэсовцев в полицейские структуры [39].

Политическую полицию он выделил в отдельное ведомство, передал под начало Гейдриха. Таким образом, СС становились реальной карательной силой. А партийная разведка СД получила базу и опору в государственных структурах. Точно так же, как Геринг, Гиммлер не стеснялся привлекать вчерашних врагов — заместителем к Гейдриху взяли бывшего шефа политической полиции Баварии Мюллера, профессионала высочайшего класса. Был организован и собственный концлагерь в Дахау. Первый концлагерь СС. Но Гиммлер, в отличие от штурмовиков, испросил на это разрешения у Гитлера. Лагерь не считался «диким», вошел в ведение полицейских органов.

А чтобы не потеряться, не быть отброшенным на обочину, Гиммлер вспомнил о первоначальном назначении своих отрядов — личной охраны Гитлера. Это была важнейшая привилегия: постоянно сохранять доступ к вождю, оставаться близким к нему человеком. Рейхсфюрер СС сформировал особую роту «Ляйбштандарте Адольф Гитлер». Персонально отобрал в нее 102 бойца — самых рослых, видных. Таких, чтобы выглядели настоящими «белокурыми бестиями». Рота понравилась Гитлеру. Воины в черных мундирах встали на посты в резиденции канцлера. Это было первое подразделение СС, получившее официальное право носить оружие.

Но Гиммлер придумал и неплохой способ постоянно напоминать о себе. Используя аппарат баварской полиции, принялся вылавливать «террористов». Или предполагаемых террористов. Кто-то что-то сболтнул, кто-то обсуждал между собой — как было бы прекрасно прикончить нацистского предводителя. Обо всех подобных случаях Гиммлер докладывал лично Гитлеру. Дескать, выявлена подготовка теракта. Или предполагаемого теракта. Подтвердилось или нет — другой вопрос. Но уже доложено, рейхсфюрер СС проявил бдительность, заботу об охране вождя. Охрану фюрера целиком передали в ведение СС, роту «Ляйбштандарте» было решено развернуть в батальон, а дальше и в полк.

Это было нелишним. Невзирая на разгром всех политических соперников, победа нацистов выглядела очень непрочной. Потому что Гитлер оказался в подавляющем меньшинстве… в собственной партии. Бурлящее море «революционных» штурмовиков грозило смести и самого Гитлера, и правительство, и все государство. Простонародье и люмпены, примкнувшие к нацистам под революционными лозунгами, жаждали «углублять» революцию. Проявляли нетерпение — когда же настанет пора крушить и грабить? Подобные настроения гуляли даже среди нацистского руководства. Президент Верхней Силезии Брюкнер обрушивался на капиталистов вполне по-ленински, утверждая, что сама жизнь их «есть непрерывная провокация». Один из лидеров нацистской Рабочей федерации Келер проповедовал: «Капитализм присвоил себе исключительное право давать трудящимся работу на условиях, которые сам же и устанавливает. Такое преобладание аморально, его нужно сломать». Председатель нацистской фракции ландтага Пруссии Кубе (будущий палач Белоруссии) требовал: «Национал-социалистское правительство должно заставить крупных помещиков разделить свои земли и передать большую часть их в распоряжение крестьян».

И если Гитлеру удалось избавиться от главного выразителя левых тенденций Грегора Штрассера, то вместо него выдвинулся руководитель СА Рем. Вот его-то нисколько не интересовали социализм, коммунизм. Но под его началом было 4,5 миллиона штурмовиков! С такой силищей можно было подумать о борьбе за власть. Заявления Гитлера, что «революция окончена», штурмовики не приняли. Возмущались: «Разве о такой революции мы мечтали?» Как свидетельствует Раушнинг, «ни один партийный лидер не встречал у революционно настроенных штурмовиков такого пренебрежения, как Адольф Гитлер». О нем выражались «от мертвого Гитлера больше пользы, чем от живого». Кричали: «Долой паяца!» Были популярными сопоставления с 1917-м годом в России: «Может быть, Гитлер — быстротечный эпизод немецкой революции, что-то вроде Керенского, после которого пришел Ленин?» Рем полагал, что «лениным» может стать он. Охотно возглавил недовольных, подняв лозунг: «Не снимайте поясов!» Фюрера он поносил последними словами: «Адольф — подлец, он нас всех предал. Он общается теперь только с реакционерами и выбрал себе в наперсники этих генералов из Восточной Пруссии» [105].

Гитлер пробовал как-то договориться с давним соратником, в декабре 1933 г. назначил его министром без портфеля. Но тот не удовлетворился и даже счел себя оскорбленным! Одновременно с ним аналогичное назначение получил Гесс, а Рем считал, что его заслуги неизмеримо выше, чем у начальника партийной канцелярии. Подсказывал, что ему подошли бы должности военного министра и главнокомандующего. При этом рейхсвер надо разогнать, а его место займет готовая «народная армия» — штурмовые отряды СА [101].

Гитлера на столь гибельные эксперименты никак не тянуло. А на меньшее не соглашался Рем — он связал себя со штурмовиками и ждал, куда его вынесет очередная революционная волна. А Гитлеру даже опереться-то оказалось не на кого. Немцам он пока еще не мог дать ничего, кроме обещаний. Он не мог выполнить социалистические пункты партийных программ, чтобы не утратить поддержку финансово-промышленных кругов. Не мог ликвидировать безработицу, стабилизировать цены, активизировать экономику. Для этого требовалось время. Не мог обеспечить даже элементарный порядок на улицах! Какой же порядок, если неуправляемые штурмовики хулиганили и безобразничали! Армия ожидала от Гитлера возрождения полноценных вооруженных сил, введения всеобщей воинской обязанности. Но и этого фюрер еще не мог себе позволить. Против воинской повинности взбунтовались бы те же штурмовики. Они сами нацеливались на роль «революционной армии».

Были у фюрера и верные соратники, но они отчаянно соперничали между собой. Например, Геринг и Гиммлер независимо друг от друга организовывали два центра полиции, а уступать друг другу даже не помышляли. Каждый вцепился в собственные владения, один в Берлине, другой в Мюнхене, а в остальных землях царила полная неразбериха. Полицейские ведомства подчинялись местным властям, и дошло до того, что в полиции Саксонии окопались убежденные антифашисты, целый год сопротивлялись центральному правительству и спускали на тормозах его указания.

Но Геринг нахватал слишком много должностей и полномочий. Председатель рейхстага, глава правительства Пруссии, ответственный за развитие экономики, а потом стал еще и министром авиации, получил чин фельдмаршала. Он ездил за рубеж, принимал иностранные делегации, выступал на представительных собраниях. Вникать в полицейские дела ему стало некогда. А Гиммлер сосредоточился именно на этих делах. Принялся рассылать своих представителей по разным землям и городам, и они агитировали местные власти передать свои правоохранительные органы под власть рейхсфюрера СС.

Причем подобная агитация имела немалый успех. Ведь конкурентами Гиммлера выступали штурмовики! Передаться эсэсовцам выглядело куда более предпочтительным. Они и сами не позволяли себе таких выходок, как громилы из СА, и могли защитить от разгула буйных революционеров. Это самодеятельное собирание «бесхозных» структур Гиммлер постарался закрепить официально, обратился к Гитлеру, доказывая, что «продажную старорежимную полицию» надо отдать под контроль «лучших сыновей народа» — то бишь СС, поскольку было бы «справедливо, своевременно и необходимо бороться с врагом общими для всего рейха методами». Постепенно, в течение осени и зимы 1933—34 года, в дополнение к Баварии он стал шефом полиции Гамбурга, Мекленбурга, Любека, Тюрингии, Гессена, Бадена, Вюртемберга, Анхальта, Бремена, Ольденбурга. В конце концов подчинил и оппозиционную Саксонию [39].

Но тягаться с Герингом для Гиммлера было невозможно. Их «весовые категории» слишком различались. Да и обстановка диктовала им не кусаться между собой, а заключить союз против общего врага — Рема. Первым предлогом для объединения усилий стали концлагеря СА. Их действовало больше сорока, и по Германии расползались жуткие слухи, как там убивают, истязают людей, как насилуют женщин, а то и юношей. Правда, в гестапо и СС тоже случались неприглядные вещи, но там работали все-таки аккуратнее, старались прятать концы в воду. А когда работники прокуратуры стали проявлять повышенный интерес к Дахау, Гиммлер принял прокурора Мюнхена в СС, присвоил чин гауптштурмфюрера. Дальше стали действовать вместе, и лишних вопросов не возникало.

У штурмовиков никакие подобия приличий не соблюдались, вся грязь выплескивалась наружу, и Геринг с Гиммлером превратились вдруг в ярых поборников законности. Неожиданно для обывателей в прессе выплеснулись материалы о преступлениях штурмовиков. Партийные чиновники и офицеры СС подсказывали пострадавшим и их родственникам — за такие безобразия не только допустимо, но и необходимо подать в суд. А в судах разразились громкие скандалы. Геринг выступил в ипостасях министра-президента Пруссии и министра внутренних дел Пруссии. Оперируя судебными решениями, загрохотал громами и молниями, позакрывал часть лагерей на подконтрольной ему территории. А Гиммлер снова сумел доказать Гитлеру, что подобную задачу правильнее возложить на «лучших сынов народа». У него-то в Дахау все выглядело благополучно. Управление и охрана оставшихся концлагерей были переданы в ведение СС.

Это был крупнейший успех. Черный орден отхватил себе новую сферу влияния! Сферу, открывавшую такие выгоды, о которых соперники пока еще не подозревали. Для охраны мест заключения начали формироваться части «Тотенкопф» — «Мертвая голова». Они стали следующими после «Ляйбштандарте», кто нес государственную службу, получал оружие. Хотя смена вывесок отнюдь не означала прекращения политики репрессий. А поворот к «законности», о котором заговорили нацистские руководители, лишь подвел под репрессии юридическую базу, позволяющую отныне вытворять что угодно. 8 марта 1934 г. в Германии был принят закон, дозволивший «превентивное» заключение в концлагерях — без суда, не в качестве наказания за какое-то конкретное преступление, а в качестве «предупредительной» меры.

Но двоевластие в правоохранительных органах было, конечно, не лучшим вариантом. Гиммлер так и эдак подкатывался к Гитлеру, чтобы прусскую полицию тоже отдали ему, однако Геринг упрямился. Заниматься гестапо и прочими учреждениями ему было недосуг, но и отдавать было жалко. А фюрер не хотел обижать ближайшего помощника, отбирать его «собственность». Только в апреле 1934 г. Гитлер придумал компромисс. Он передал полицию Пруссии Гиммлеру, а самого Гиммлера подчинил Герингу. О, Гиммлер был рад стараться! Его подобные условия в полной мере устраивали! Он прекрасно понимал, Герингу будет некогда влезать во все частности. Что же касается подчинения, то подобные формальности можно было при желании обойти. Гиммлер подчинялся Герингу только в качестве начальника прусской полиции. Но никто не лишал его главного статуса, рейхсфюрер СС! А члены СС подчинялись своему рейхсфюреру!

Гиммлер перебрался в Берлин. Забрал с собой из Мюнхена приближенных, ценные кадры. Ставленников Геринга постепенно убирал, рассылал по другим назначениям, вместо них расставлял своих людей. Руководство гестапо передал Гейдриху, перевел из Баварии и Мюллера. И если при Геринге гестапо оставалось довольно неопределенной и побочной ветвью полиции, то Гейдрих и Мюллер, опираясь на Гиммлера и СС, сумели вывести гестапо на куда более высокий уровень. Отныне, наоборот, сама полиция стала превращаться в придаток гестапо [139].

Но произошла как бы «рокировка». Рейхсфюрер СС и его аппарат перебрались в Берлин. А в Мюнхене позиции оказались резко ослабленными, и его постарался захватить под контроль обиженный Рем. Всячески силился показать, что он-то не соблазнился столицей, властью, подачками. Он остался верным «родине партии», а значит, ее прежним идеалам. Рем чувствовал себя всемогущим, кто осмелится его тронуть? 18 апреля в выступлении перед иностранными журналистами он заявил открытым текстом: «Революция, которую мы совершили, не является только национальной — это революция национал-социалистская. И мы настаиваем даже на особом подчеркивании второго слова — социалистская». Ему вторил первый помощник Хайнес: «Мы взяли на себя долг революционеров. Мы стоим в начале пути. И отдыхать мы будем тогда, когда германская революция будет завершена».

Терпеть подобную раскачку дальше было нельзя. Прекратить ее требовали и армия, и деловые круги, да и народ устал от раздрая. А информация о поведении Рема стекалась к фюреру отовсюду — ее теперь поставляли и гестапо, и СД. Эти сведения однозначно показывали: Германия сползает к взрыву. Разбушевавшаяся стихия штурмовиков подталкивает и будет подталкивать Рема к мятежу. И если Рем намерен оставаться их лидером, ему придется вести революционную муть, куда она захочет. А упускать лидерство он не собирался, роль вождя пьянила, увлекала. Но все-таки угроза столкновения смутила его. Рем сообразил, что над ним собираются тучи, и сделал миролюбивый жест. 19 июня опубликовал в «Фелькишер беобахтер», что с 1 июля весь состав СА отправляется на месяц в отпуск. Рем даже решил отпраздновать начало отпуска, пригласил все руководство СА на банкет в баварском курортном городке Бад-Висзее.

Но и Гитлер в это же время отправился в Вестфалию, в Бад-Годесберг. 29 июня в отеле «Дрезден» состоялось тайное совещание — что делать с Ремом? Надо сказать, совещание получилось довольно странным. Финансовые и промышленные круги уже высказались, какое решение должно быть принято. Круги настолько могущественные, что Геринг и Гиммлер уже начали действовать согласно подсказанному решению. Они заранее подготовили масштабную операцию. Личный состав СС и полиции уже был приведен в полную готовность, командиры и оперативные работники получили соответствующие распоряжения. Мало того, этим же вечером были подняты по тревоге части рейхсвера. Они, правда, не намеревались участвовать в ударе по штурмовикам. Удар планировался как «внутреннее» дело партии. Но военные снабдили эсэсовцев винтовками, пулеметами, патронами [80].

В структурах СС насчитывалось 200 тыс. человек, в 20 с лишним раз меньше, чем в СА. Но СС были дисциплинированы, организованы, обучены. Оставалось только дать команду, именно это требовалось от Гитлера. На совещании подручные постарались облегчить ему этот шаг. Принялись убеждать, что медлить нельзя — под предлогом банкета Рем как раз и собирается начать мятеж. Правда, их доказательства были слишком хлипкими, но ведь и фюрер знал: решение может быть только одно. Он позволил, чтобы его «убедили». Дал добро [39].

На ближайшем аэродроме уже и самолеты были наготове. Ждали с заведенными двигателями. С совещания разлетелись в разные стороны, фюрер с Геббельсом в Баварию, а Геринг и Гиммлер в Берлин. Нацистские идеологи придумали для разыгравшегося побоища название «Ночь длинных ножей». Эффектное, громкое, как бы древнегерманское. Хотя содержанию оно совсем не соответствовало. Ножей не было. Винтовки и пистолеты были удобнее. Да и «ночи» не было, Гитлер нагрянул в Мюнхен утром. Местных руководителей СА, добросовестно примчавшихся встретить его на аэродроме, он арестовал.

А эсэсовцы и военные подали колонну машин, Гитлер выехал в горы. В Бад-Висзее в отеле «Гензльбауэр» Рема и его окружение захватили «тепленькими» — в прямом смысле. Ни о каком мятеже они не помышляли, отсыпались после попойки и педерастических забав. Помощника Рема Хайнеса и нескольких смазливых «адъютантов» вытащили прямо из объятий в чем мама родила. Гитлер брезгливо приказал тут же расстрелять их. Остальных отвезли в Мюнхен, а в тюрьме рассортировали. Кого пристрелить, кого подержать в камере, да и отпустить. Относительно Рема фюрер все же колебался. Помнил, как тот выручал его, пригрел в казармах бездомного и безработного ефрейтора. Гитлер даже склонялся помиловать его, однако помощники доказывали — нельзя. Очевидно, и закулисные покровители намекнули — нельзя. Гитлер вылетел в Берлин, а оттуда, после каких-то консультаций, прислал Рему смертный приговор.

Между тем в столице Германии расправы приняли куда более широкий размах. Списки для арестов и убийств были подготовлены заблаговременно. Причем их было несколько. Один составлялся Герингом, второй Гиммлером, а Гейдрих приложил еще и третий. Людей хватали, везли в тюрьму гестапо в Колумбиа-хауз или в казарму «Ляйбштандарте». В казарме заседал «трибунал», мгновенно выносивший приговоры. Впрочем, и приговоры были определены заблаговременно — в списках стояли соответствующие условные значки. Обреченных тащили на учебный полигон СС в Лихтерфельде и ставили под дула винтовок.

А некоторые жертвы не попадали ни в какие тюрьмы или трибуналы. По нужным адресам разъезжали наряды эсэсовцев или гестаповцев в штатском. Спрашивали такого-то господина, пристреливали и уезжали прочь. Всего было убито более тысячи человек, в основном — из руководства СА. Но заодно нацисты избавились от других неугодных лиц. Прикончили давнего оппонента Гитлера Грегора Штрассера, бывшего канцлера Шлейхера, бывшего главу баварского правительства фон Кара — когда-то не поддержавшего пивной путч. Нацистские спецслужбы прочистили даже правительство. Напомню, оно составлялось как коалиционное, с участием других партий. Сейчас избавились от министра связи Клаузнера, люди Гиммлера чуть не убили вице-канцлера фон Папена, но его спасли люди Геринга. В этой же свистопляске под шумок были уничтожены все участники провокации с поджогом рейхстага. Слишком много знали.

Президент Гинденбург был совсем плох. Сынок Оскар и секретари выступать против нацистов не смели. А кроме них, возле больного президента безвылазно дежурил военный министр фон Бломберг. С Гитлером он в полной мере нашел общий язык, было достигнуто соглашение о грядущем возрождении армии. Расправа со штурмовиками удовлетворила Бломберга и остальных генералов. Гитлер сдержал слово, показал себя настоящим вождем. Поэтому Гинденбургу события были доложены под соответствующим соусом. Дескать, готова была вспыхнуть революция, но канцлер оказался умницей, подавил ее. Президент послал Гитлеру телеграмму с выражением «признательности и искренней благодарности».

А фюрер издал приказ для разгромленных штурмовиков, бичевал «тех революционеров, отношения которых с государством были поставлены с ног на голову… которые потеряли всякое представление об общественном порядке и, посвятив себя революции, захотели, чтобы она длилась вечно». Руководить СА был назначен группенфюрер Далюге, численность штурмовиков сокращалась втрое, до 1,5 миллионов. Их задачи отныне ограничивались военным обучением населения и воспитанием молодежи. А «выдающиеся заслуги» СС были отмечены. 20 июля Гитлер вывел структуры эсэсовцев из состава СА, возвел их в ранг отдельной организации, отныне Гиммлер подчинялся только фюреру. Отметили и заслуги СД, она была признана «единственной разведывательной службой партии».

Как бы то ни было, оппозицию раздавили исключительно вовремя. Гинденбургу становилось все хуже, и было ясно: его дни сочтены. Германия затаила дыхание — что дальше? В пивных, в светских кулуарах, в иностранных посольствах строились прогнозы, что предпримет президент напоследок? Он же был монархистом! [108] При жизни-то вынужден был терпеть навязанные ему республиканские порядки, но вдруг перед лицом вечности проявит себя? Совершит последний подвиг, выскажется за реставрацию монархии? Ходили слухи, что Гинденбург назначит своим преемником кого-то из принцев прежней династии — Августа Прусского или Оскара Прусского…

Но Бломберг и Гитлер прочно поддерживали друг друга. Партия плюс армия, кто посмел бы встать у них на пути? Конечно, в предсмертном тумане президент и впрямь был способен учудить что-нибудь непредсказуемое. Но подобную возможность исключили. В Нойдеке, поместье Гинденбурга, фюрер и военный министр мелькали в эти дни постоянно, по очереди или вместе. А охрану Нойдека Гитлер сменил, прислал эсэсовцев. Бойцы «Ляйбштандарте» перекрыли все подступы заставами, патрулями. Отныне без их контроля из поместья не могла просочиться никакая информация. 1 августа, даже не дождавшись кончины Гинденбурга, Гитлер издал закон о совмещении функций рейхсканцлера и президента. Бломберг тоже поставил под ним свою подпись — военным (да и гражданским) чинам дали понять, что с армией подобная перемена согласована.

Вот так и начался Третий рейх — «третья империя». Первым номером посчитали средневековую «Римскую империю Германской нации», вторым — прусскую империю Гогенцоллернов, рухнувшую в 1918 г. Но Третий рейх рождался без королей, без императоров. Вместо них утверждалось понятие «фюрер» — «вождь». Раньше его употребляли внутри нацистской партии, сейчас внедрили на государственном уровне. 2 августа 1934 г. Гинденбург наконец-то преставился, и для частей рейхсвера была организована присяга по новой форме. Не государству, не народу, а персонально Гитлеру: «Я клянусь перед Богом безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру рейха и германского народа, верховному главнокомандующему…»

Он и впрямь достиг такой же власти, как у императоров. Раньше-то президент сохранял право сместить его — теперь снять Гитлера не мог никто. Он сам устанавливал законы и определял политику. Подобные перемены надо было как-нибудь подкрепить, обосновать, и 12 августа было оглашено завещание Гинденбурга. Иногда его считают подложным, но оно могло быть и подлинным. К концу жизни старик подписывал все, что ему подсунут. А в завещании его надежды на возрождение Германии связывались с Гитлером.

Но фюрер отнюдь не хотел выглядеть узурпатором! 19 августа он провел плебисцит, одобряет ли народ его новые полномочия и концентрацию власти в его руках. А народ был рад без памяти, что Гитлер обуздал штурмовиков! Да и мечты о великой державе будоражили сердца, вызывали ностальгические слезы. Гитлер получил поддержку подавляющим большинством голосов, 38,4 миллиона против 4,3 миллионов! Однако поддержали его и удовлетворенно потирали руки не только немцы. Британская газета «Дейли Мейл» писала: «Выдающаяся личность нашего времени — Адольф Гитлер… стоит в ряду тех великих вождей человечества, которые редко появляются в истории». Гитлером восхищался Ллойд Джордж, приезжал к нему в гости. Видный американский политик С. Уоллес в книге «Время для решения» провозглашал: «Экономические круги в каждой отдельной западноевропейской стране и Новом свете приветствуют гитлеризм» [101].

Между прочим, 1 августа 1934 г., в тот же самый день, когда родился Третий рейх и Гитлер превратился в единовластного хозяина Германии, произошло еще одно немаловажное событие. В соседней Швейцарии был принят беспрецедентный закон о тайне банковских вкладов. Абсолютной тайне! Отныне информацию о вкладах и банковских операциях в Швейцарии стало нельзя раскрывать никому. Даже по решению суда, даже для следователей и правительственных чиновников! Стало быть, никто и никогда отныне не мог узнать, какие средства и откуда потекут на вооружение Германии. А потом потекут из Германии…

14. Взрывоопасный мир

Когда началась Вторая мировая война? Во всех исторических трудах, справочниках и учебниках стоит дата — 1 сентября 1939 г., нападение Гитлера на Польшу. Хотя надо помнить, что эта дата в значительной мере условна. Ее выбрали не из исторических, а из политических и пропагандистских соображений. Чтобы вынести некоторые события как бы за рамки войны. Если обстановка мирная, то действия и решения тех или иных правительств можно оценивать иначе. На самом деле, война была разожжена еще 18 сентября 1931 г., когда Япония вторглась в Китай.

Реакция мирового сообщества оказалась нулевой. Ни одна великая держава не разорвала с Японией ни дипломатических, ни деловых отношений. Западные правительства ничтоже сумняшеся признали марионеточную «империю» Маньчжоу-го. И если в начале 1920-х США и Англия приложили титанические усилия, чтобы вытурить японцев из той же Маньчжурии и с советского Дальнего Востока, то сейчас на Токио никто не нажимал, представительных международных конференций не созывали, осуждающих резолюций не выносили. Потому что ситуация стала другой. Надежды американцев и их партнеров на «мирное» покорение Сибири и Дальнего Востока своими концессиями не оправдались. Советский Союз реально усиливался. Желательно было окоротить, отбросить назад. У китайцев не получилось, так глядишь, японцы с русскими сцепятся.

Что касается обстановки в Китае, то западные державы по-прежнему покровительствовали Чан Кайши, но… война сулила гораздо большие прибыли, чем просто покровительство. Любая нестабильность была выгоднее. До сих пор Гоминьдану продавали оружие и прочие военные товары для гражданской войны. Сейчас требовалось гораздо больше — для борьбы с японцами. Но и Японии Америка широко поставляла военные товары, стратегическое сырье, а главное, нефть! У японцев нефтяных месторождений не имелось. Без американских поставок остановились бы двигатели их кораблей, военные автомобили, танки, самолеты [117]…

Но Китай был слишком большой страной. Проглотить его одним махом Япония была не в состоянии. Она предпочла откусывать постепенно, кусок за куском. Захватив главные города Маньчжурии, японцы зачищали территорию. Против интервентов выступили крестьянские религиозные братства «Красная стрела» и «Большой меч», банды хунхузов. Некоторые генералы Чжан Сюэляна перекинулись на сторону завоевателей, но другие остались верными Гоминьдану, создавали «армию самообороны Цзилиня», «армию национального спасения». По сути это были партизанские отряды, но хлопот они доставили немало. В конце 1932 — начале 1933 г. войска Японии и Маньчжоу-го, то есть изменивших генералов, предприняли масштабное наступление на эти формирования. Организованное сопротивление сломали и рассеяли.

Японское правительство провозглашало, что сражаться с Китаем и покорять его отнюдь не собирается. Речь идет только о защите интересов Маньчжоу-го. Но к Маньчжурии примыкала китайская провинция Жэхэ. Туда отступил разбитый Чжан Сюэлян, потянулись партизанские части. Японцы объявили, что Жэхэ — это тоже «историческая» часть Маньчжурии. Нанесли очередной удар, раскидывая собравшиеся здесь войска. Было объявлено, что граница Маньчжурии — Великая Китайская стена. Чан Кайши пытался закрепить за собой хотя бы этот мощный рубеж. Выдвинул к Стене свои армии, занявшие позиции по древним укреплениям и башням, сюда же отступали отряды защитников Жэхэ.

Однако японцы в очередной раз слукавили. Граница-то граница, но… кому она будет принадлежать? Такой рубеж обороны со временем можно было слишком уж сильно укрепить. Дивизии «Страны Восходящего солнца» ринулись на приступ. Китайцы дрались жестоко, но выучка и оснащенность армий слишком различалась. На некоторых участках стены стояли крестьянские повстанцы, вооруженные только мечами. На других участках отстреливались из винтовок, пока были патроны. А их бомбили эскадрильи самолетов, подползали и расстреливали танки. Японцы смогли в нескольких местах овладеть стеной, а потом принялись распространяться по ней. 20 мая китайцам пришлось отступить с оставшихся участков.

Деморализованному Чан Кайши неприятель предложил переговоры, и 31 мая 1933 г. он подписал продиктованные ему условия мира. Стена станет границей, но охранять ее будут японцы. А зона на 100 км к югу от стены объявляется демилитаризованной, китайцы не имеют права держать там войска. Такой мирный договор вызвал бурю возмущения в Китае. Часть генералов не признала его. А к северу от Великой Китайской стены осталось немало антияпонских отрядов — коммунисты, гоминьдановцы, партизаны, просто бандиты. Они откатились на запад, к монгольским горам и степям. Возглавил их генерал Фэн Юйсян, уже неоднократно выступавший то союзником, то противником Чан Кайши. У него собралось 100 тыс. солдат, но… значительная часть из них вообще не имела оружия.

Японцы оттесняли их в пустыни, армия голодала. Фэн Юйсян взывал о помощи к Чан Кайши, но не дождался. Глава центрального правительства опасался нарушать договор и при этом помогать своим политическим противникам, Фэн Юйсяну и коммунистам. В результате армия развалилась. Одни командиры переходили на сторону японцев, другие разбегались. Что касается японцев, они тоже старались не нарушать подписанный мирный договор. Но на востоке лежала Внутренняя Монголия (то есть часть Монголии в составе Китая). Туда направили не японские части, а маньчжурских изменников. Повели переговоры и с монгольскими князьками, нашли среди них таких, кто мечтал о самостоятельности, и провозгласили еще одно марионеточное государство, Мэнцзян, во главе с князем Дэ Ваном.

Ну а занятую территорию Япония интенсивно осваивала. Маньчжурский император подписывал кабальные соглашения, сюда хлынули представители японских фирм. Захватывали существующие предприятия, основывали новые. Вводились новые порядки, по сути, оккупационный режим. Крестьяне облагались огромными налогами, должны были сдавать почти всю произведенную продукцию. Для снабжения городских жителей вводились жесткие нормы, причем самих жителей делили на категории по национальному признаку. Выше всех стояли японцы, за ними шли маньчжуры и корейцы, ниже китайцы, а в самом низу русские. Эмигрантов в Маньчжурии набралось много — и белогвардейцы, и беженцы от коллективизаций и раскулачиваний. Сейчас им пришлось туго. Снабжение они получали в последнюю очередь и самое худшее. Впрочем, можно было улучшить свое положение — наняться на службу к интервентам. Или мафии. Здешние преступные группировки японцы не тронули — при условии, что будут лояльными. А мафия готова была и русских использовать. В Харбине и Мукдене стала нанимать молодежь из белых формирований для охраны злачных мест, складов. Кушать хочешь — милости просим.

Альянс оккупантов с мафией был совсем не случайным. Для окончательного закрепления в Китае японцы применили тот же метод, которым когда-то пользовались англичане и французы. Наркотизацию. Правительство Гоминьдана пресекало ее, пыталось бороться. Япония же внедряла широко и целенаправленно. В любом городе, переходившем под контроль захватчиков, одним из первых приказов легализовалась продажа опиума. Расширялся его ввоз, всячески поощрялось производство на месте. Для крестьян Маньчжурии оккупационная администрация ввела особые нормативы по выращиванию мака. Лица, выполняющие нормы, освобождались от земельного налога. А за перевыполнение предусматривалась шкала наград. В зависимости от площадей участка, занятого под опиумный мак, крестьяне освобождались от воинского призыва, получали почетные грамоты, самых активных производителей было велено ставить деревенскими и уездными старейшинами [117].

Города покрывались сетями опиумных притонов, в них продавались и морфий, героин. Но японцам посещать их строго запрещалось, за этим следила военная жандармерия. Наркотики оставлялись на долю китайцев. Получалось очень удобно. Люди трудились до седьмого пота, чтобы заработать на дозу зелья. Витали в ядовитом тумане, в бесовских химерах, не доставляя никаких хлопот оккупационным властям. Неужели наркоман загорится освобождать родину? Да на что он годится? Китайцам предстояло постепенно вымирать — да еще и платить за это завоевателям! Но мирный договор, по сути, не выполнялся. Как японцы, так и Чан Кайши вели операции против партизан, коммунистов и готовились к новой схватке между собой.

Но и в Европе периоду стабильности пришел конец. Пример Германии оказался соблазнительным для многих. Партии и группировки, сходные с нацистскими, возникли во Франции. В феврале 1934 г. в Париже уволили префекта полиции, задевшего интересы слишком высоких кругов. Но префект был связан с фашистскими организациями. На улицы выплеснулись манифестации. Под лозунгами «Долой воров!» хлынули к зданиям правительства и парламента. На них выпустили конную полицию — демонстранты привязывали ножи к палкам, пыряли лошадей, силились подрезать жилы. Беспорядки не вылились в революцию только из-за того, что ими воспользовались некоторые политики. Подкупили вожаков самых влиятельных фашистских структур, чтобы они бузили, давили на парламент, но удерживались от штурма. Кончилось отставкой правительства Даладье и приходом к власти этих самых сообразительных политиков во главе с Думергом. А обошлись перемены в 15 убитых, полторы тысячи раненных и покалеченных.

По соседству, на Пиренейском полуострове, два государства пошли по противоположным путям. В Португалии в ходе борьбы с кризисом выдвинулся талантливый министр финансов Салазар. Он предпринимал успешные меры, чтобы противостоять бедствию, запросил для себя большие полномочия и получил их. Был назначен премьер-министром, в 1933 г. ввел новые законы, напрочь отменившие парламентскую демократию, начал строить «корпоративное» государство. Партии разогнал, оппозицию подавлял, причем сумел это делать относительно мягко, без смертной казни. В Испании, наоборот, усиливались левые партии, углублялись разброд и раскачка.

А рядом с Германией лежала ее прежняя союзница, Австрия. Совсем недавно — центр обширной империи, а сейчас скромненькая маленькая республика. После поражения в Первой мировой и расчленения здесь прошел плебисцит, и большинство австрийцев высказались за «аншлюс», соединение с Германией, но победители не позволили. Оба государства, проигравших войну, были населены немцами, в обоих были сходные проблемы. Нацисты не преминули этим воспользоваться, в Австрии появилась своя нацистская партия, свои структуры СА и СС. Вроде бы австрийские, но они подчинялись германскому руководству.

25 июля 1934 г., когда в Берлине делили плоды победы над Ремом и ждали кончины Гинденбурга, вдруг выступили венские эсэсовцы. Они напали на резиденцию канцлера Австрии Дольфуса, подавили и разоружили охрану. Сам канцлер в перестрелке был смертельно ранен. Путчисты объявили об «аншлюсе» с Германией, требовали от Дольфуса подписать соответствующие указы, но он не сделал этого, умер. Не поддались на призывы эсэсовцев и полиция, армейские части. Резиденцию канцлера окружили, очаг мятежа блокировали. Незамедлительно вмешалась и другая соседка Австрии, Италия [39].

Муссолини в это время свысока смотрел на Гитлера. Он-то был уже признанным диктатором, а германского фюрера считал выскочкой и плагиатором, копирующим итальянские методы. Гарантом нейтралитета Австрии дуче видел себя. Он двинул к австрийской границе 5 дивизий, и этого оказалось достаточно. Германия не посмела даже пальцем пошевелить в поддержку заговорщиков. Им осталось только сдаться. Правда, подоплека путча была слишком прозрачной. Неужели горстка членов СС замыслила бы переворот без санкции германских предводителей? Но Гитлер и его правительство открестились от австрийских последователей — мол, знать их не знаем, это внутреннее дело Австрии. Виновные подтвердили — действовали сами по себе. А международные политические и общественные круги сделали вид, будто поверили. Взбунтовалась группа горячих голов, их подавили, ну и что?

Настоящей пороховой бочкой выглядели в это время и Балканы — примерно так же, как перед Первой мировой [27]. В Болгарии правое правительство Цанкова и офицеры-монархисты стабилизировали ситуацию очень ненадолго. Они-то старались «укрепить царский трон», видели перед собой идеал православной монархии: примерно такой же, как погибшая российская. Но забывали — в Болгарии цари были пришлыми. После ее освобождения от турок вмешалось международное сообщество и возвело на престол германскую династию Кобургов.

А уж Борис III идеалу царя соответствовал меньше всего. Он страдал алкоголизмом и всевозможными комплексами, был коварным и мстительным. Женился на итальянской принцессе Джованне. Она, как и положено болгарской царице, перешла из католицизма в православие, стала Иоанной. Но христианкой она оказалась куда лучшей, чем ее муж. Духовником и наперсником Бориса являлся Любомир Лулчев. Иногда его называют «болгарским Распутиным», но это совершенно несправедливо. Распутин-то был православным человеком. А Лулчев сектантом. Один из болгарских священников, Петр Дынов, поездил по Америке, пообщался с местными оккультными кружками и совершенно перековался. Объявил, будто ему были видения, голоса, и на него возложена высшая миссия, «формирование новой культуры и расы», основал «Всемирное белое братство».

Дынов внушал последователям, будто он сам светится, «нет такого человека в Болгарии, который светил бы сильнее меня», сектанты заговорили о нем как о «воплощении Христа». Вот в такую веру Лулчев вовлек Бориса III, при дворе кучковались «дыновисты». Джованна Лулчева невзлюбила, просила удалить. Наконец, стала просто избегать. Муж за это возненавидел ее, за глаза называл «гадюкой». Но для такого царя и идеалисты-монархисты оказывались неудобными. Через окружающих любимцев и проходимцев к нему находили дорогу политики и предприниматели другого сорта, соблазняли теми или иными выгодами. Правительство Цанкова отправили в отставку, к власти дорвались либералы.

А тут и Великая Депрессия грянула. На нее отлично списывалось воровство, под предлогом кризиса испарялись деньги, выделенные на социальные, военные, хозяйственные программы. Этот разгул пришелся на руку коммунистам, они опять возбуждали народ и нацеливались на власть. В результате события закрутились по второму кругу. Правые организации стали готовить сразу два переворота. Один организовывал Цанков, но его опередили офицеры из «Военной лиги» и монархический кружок «Звено». 19 мая 1934 г. их лидер Георгиев явился к царю, представил доклад, где указывалось на «моральный кризис», «глубокое разложение политических партий».

Высказывалось требование диктатуры. В другом кармане Георгиева на случай отказа лежало требование об отречении Бориса. Оно не понадобилось, царь был понятливым и революций не желал. Он принял предложенную игру. Отправил в отставку прежнее правительство, поручил Георгиеву сформировать новое. На коммунистов, анархистов и прочих революционеров обрушились аресты, некоторых казнили. Но… Борис III затаил злобу, что ему диктуют условия. Не на шутку обеспокоился, как бы при нем не появился «фюрер». Он сам загорелся стать «фюрером» Болгарии. Держал Георгиева 8 месяцев, пока тот осуществил «непопулярные» меры: порушил парламентскую демократию, репрессировал противников. Тем временем царь обработал офицеров «Военной лиги» — экзальтированные монархисты сами тянулись к нему, отдавались в его распоряжение. После чего Борис отстранил Георгиева и заменил правительством генерала Златева, всецело послушным государю. На пользу Болгарии это не пошло. Но Борис III и «дыновисты» не слишком задумывались о таких последствиях.

Идеалисты пытались спасти в это время и Румынию. Король Кароль II и правительство ориентировались на Францию, и Румыния тонула в полном беспределе, ее грабили и свои спекулянты, и иностранные. Бухарест гордо называл себя «Маленьким Парижем», но готов был переплюнуть Париж в плане разврата. Жены одних министров и сановников открыто сожительствовали с другими, любовницами непрестанно менялись, и иностранные дипломаты прилагали немалые усилия, чтобы не ошибиться — кто сейчас с кем? Воровали все, от армейских сержантов до вельмож. Но румынское правительство было первым в мире, где министры и сановники не скрывали своей принадлежности к масонским ложам. Поэтому западные державы проявляли к Румынии полнейшую дружбу и уважение.

В таких условиях Корнелиу Кодряну создал «Союз Архангела Михаила». Позже он был развернут в более широкую организацию «Железная гвардия». Патриоты пытались апеллировать к простому народу, будить крестьянство. В общем-то, это было не сложно. Когда Кодряну или его соратники рассказывали на митингах, что за 15 послевоенных лет в Румынии разворовано 50 биллионов лей, слушатели были в шоке. Для агитации выходили по селам пешком или верхом на конях, надевали живописные костюмы гайдуков — благородных разбойников, защитников народа. Ввели и форму наподобие нацистской или фашистской, зеленые рубашки. Но железногвардейцы ставили во главу угла православие. Истово молились, клялись на кресте и свою организацию считали священным братством.

Стоит ли удивляться, что они-то не получили никакой поддержки — ни от отечественных, ни от зарубежных денежных кругов. Наоборот, им ставили всевозможные препоны, шельмовали в демократической системе, не регистрировали на выборах, запутывали в судах. Или выставляли в качестве террористов и попросту сажали. Эмблемой «Железной гвардии» отнюдь не случайно стала тюремная решетка. Но организация и в самом деле увлеклась терроризмом. Уподобляясь легендарным гайдукам, убивала народных обидчиков. Благо, в румынских законах не было статьи о терактах. Убийство без корыстных побуждений каралось небольшими сроками заключения. Железногвардейцы выставляли свои акции в качестве справедливой казни, не скрывались, сдавались полиции. Но и полиция не стеснялась, отыгрывалась на них при аресте или после ареста. В итоге за 10 лет братство Кодряну прикончило 11 политических деятелей и видных чиновников, а полиция перебила 500 железногвардейцев.

Югославию по-прежнему раздирали межнациональные проблемы. Хорваты не смирились с включением в сербское королевство, у них возникла организация усташей. Распространяла ненависть к сербам, организовывала убийства. Террористические организации появились и в Македонии. С македонцами наводила тайные мосты Болгария, усташей подпитывала Венгрия — не так уж давно хорваты были венгерскими подданными, вместе громили сербов. А кроме того, на Балканы активно полезла Италия. Утвердив свою власть и наведя в стране некоторый порядок, Муссолини задался вопросом, куда рулить дальше? Точнее, ответ для себя он давно нашел. Манил итальянцев величием Римской империи и призывал возродить ее.

Ориентир был великолепным, ярким, заманчивым. Неужели мы не потомки римлян? Веди нас, дуче! Но легко сказать — возродить Римскую империю. А как? Не полезешь же завоевывать Францию, Испанию, Англию, когда-то принадлежавшие римлянам. Оставалось тешиться по мелочам. Муссолини цеплялся за покровительство над Австрией, вместе с венграми принялся заигрывать с хорватскими усташами. Зацепился и за Албанию. Статус этой страны после Первой мировой войны остался весьма неопределенным. Она считалась республикой, влияние над ней делили Югославия и Италия, но реально в горах царили патриархальные обычаи и заправляли местные группировки знати.

Самой весомой из них был клан Ахмеда Зогу, и дипломаты Муссолини подкатились к нему: не хочет ли он стать королем — при условии подчинения Италии. Зогу прикинул и согласился. Назвал цену в 10 млн. лир, якобы на организацию учредительного собрания. Ну и еще кое-какие подачки по мелочам. Деньги ему дали, собрание он провел, Албания превратилась в королевство, которое признало зависимость от итальянского короля Виктора-Эммануила. Югославия обиделась, с ее интересами не посчитались. А Муссолини торжествовал, его империя получила первого вассала.

Но во Франции в это время нашелся деятель, сумевший взглянуть на обстановку шире, чем его другие его соотечественники. Министр иностранных дел Луи Барту. В правительство он попал благодаря фашистскому мятежу и беспорядкам, отставке кабинета Даладье. Но именно эти беспорядки заставляли увидеть грозную истину: Европа на грани взрыва. Барту справедливо оценил главный источник угрозы — германский нацизм. Возможно, отдавал отчет и в том, какие силы «мировой закулисы» стояли за Гитлером. Он начал принимать меры противодействия. Наконец-то сдвинулись с мертвой точки переговоры с Москвой, развернулась подготовка союзного договора.

Барту активизировал и «Малую Антанту» с поляками, чехами, румынами. К договору с СССР подтянул Чехословакию — чтобы привязать русских к единой коалиции с другими союзниками Франции. А в дополнение к этому Барту замышлял еще «Средиземноморскую Антанту». Заключить союз с Италией и Югославией, сгладить противоречия между ними, нацелить на общие задачи. Вмешательство Муссолини в австрийский бунт уже показало, насколько это эффективно. Нет, Барту не был другом русских. Он был поборником «старой» Европы, «старого» мирового порядка. В той системе, которую он начал конструировать, Франция заметно возвышалась, становилась лидером могущественного военно-политического блока. Укреплялся мир, а контролировала и обеспечивала его Франция.

В рамках создания такого блока в декабре 1934 г. был запланирован визит во Францию югославского короля Александра Карагеоргиевича. Он на миноносце прибыл в Марсель. Барту встретил его. Сели в машину. Должны были возложить цветы к памятнику французским солдатам, погибшим на Балканах. Но дальнейшие события очень уж напоминало трагедию в Сараево в 1914 г., выстрелы в эрцгерцога Франца Фердинанда. Кстати, югославский король был причастен к ним. Масоны-офицеры из организации «Черная рука», организовавшие убийство австрийского наследника, произвели переворот и в Белграде. Накануне грозных событий они заставили отречься старого короля Петра, передали власть его сыну Александру. Молодому, горячему. Такой легче ринется в войну за «Великую Сербию». Существуют предположения, что Александра информировали о подготовке убийства, тайно представили ему исполнителей. Но подоплеку провокации он в любом случае знал, и следы затирал именно он. В 1917 г. арестовал все руководство «Черной руки», по фальшивому обвинению 16 офицеров осудили на смерть и расстреляли.

Сейчас громыхнуло как бы эхо из прошлого. Французская полиция славилась как лучшая в мире, но охрану почему-то организовала из рук вон плохо. По улицам расставили цепочку полицейских, спиной к толпам зевак. Машину выделили открытую, не бронированную. Вместо эскорта мотоциклистов ее сопровождали двое конных, скакавших за машиной. А личную охрану короля французы вообще не допустили исполнять свои обязанности. Указали, что без них справятся. Машина ползла со скоростью 4 км в час, из толпы зевак выскочил человек. Конный полицейский пробовал преградить ему путь, но лошадь взвилась на дыбы. Человек вскочил на подножку автомобиля и принялся стрелять в упор, в короля. Конный с запозданием подскакал, стал рубить его саблей. Тот палил уже во все стороны, полиция тоже открыла беспорядочную стрельбу.

Александра убили на месте, Барту ранили в руку. Погибло четверо случайных прохожих. Раненный убийца вскоре скончался. Это оказался известный македонский террорист Величко Георгиев, он же Владо Черноземский, он же «Владо-шофер». Умер и Барту. Мир замер в напряжении. Сходство с убийством в Сараево было настолько потрясающим, что невольно ожидали — сейчас что-нибудь произойдет! Как тогда — прозвучал ультиматум, и обвал, катастрофа… Нет, не было ультиматумов. Кому их было предъявлять, югославам?

Зато многое не произошло. Альянс, конструируемый Барту, развалился. В Югославии и газеты, и парламентские партии дружно расшумелись: почему так плохо охраняли их короля? Раздували обиды на Францию. Убийство почему-то сразу же приписали хорватским усташам — и Югославия покатила бочки на Италию, Венгрию за их игры с усташами. Италия в свою очередь оскорбилась надуманными обвинениями. При этом и подготовка союзного договора между Францией и СССР скомкалась. Долгое время строились разные гипотезы, кто же стоял за организацией теракта. Ведь македонские террористы и в самом деле брали начало от той же «Черной руки»! Подобно своим предшественникам, их руководители были масонами. А в 1930-х они были связаны и с революционерами, и с правительствами Болгарии, Венгрии. Только гораздо позже, в 1950-х, открылись документы, что за «Владо-шофером» стояли германские спецслужбы.

Впрочем, немало загадок остается до сих пор. Последующие экспертизы выявили, что Барту поразила пуля вовсе не террориста. Она отличалась по калибру — 8 мм. Такими пулями стреляли пистолеты полицейских. Но смертельной для Барту стала даже не рана, а перевязка. Кто-то перетянул руку не выше, а ниже раны! Не остановил кровотечение, а усилил его. Министр умер от потери крови. Случайно ли? Что ж, его политика обеспечения мира и усиления Франции не нравилась очень многим. Не только в Германии. Теперь его проекты развеялись, как дым. Место Барту во французском правительстве занял Пьер Лаваль. Тот самый, который впоследствии сдаст страну Гитлеру.

15. Путь в «Валгаллу»

Самым наглядным и самым доходчивым аргументом для агитации нацистов стали не речи фюрера и не статьи Геббельса. Лучшими доказательствами их правоты становились быстрые и впечатляющие успехи их власти. Прекращение политического разброда благотворно сказалось на экономике. А финансовые группировки, организовавшие мировой кризис, сочли, что цели достигнуты. Великая Депрессия уходила в прошлое. Но эти же самые группировки в ходе кризиса значительно увеличили свои капиталы. Теперь средства вкладывались в самые прибыльные отрасли. А лучшим полем для вложения была Германия!

Получая крупную подпитку, фюрер смог оживить экономику, предприятия стали получать значительные государственные заказы. Началась реализация масштабных строительных программ. Преображался Берлин, украшался новыми величественными зданиями. По всей стране прокладывались имперские автобаны (высококачественные шоссейные дороги). Организовывались «трудовые лагеря» для юношей и девушек, где молодежь участвовала в стройках, сельскохозяйственных работах, а заодно проходила военную подготовку. Безработица быстро сходила на нет. При этом укреплялся и авторитет Гитлера. Народ искренне восторгался вождем, творившим чудеса.

А на волне успехов и общего энтузиазма становились возможными решающие шаги по изменению статуса Германии. По условиям Версальского договора (позже он был уточнен Локарнским договором) Рейнская область, пограничная с Францией, считалась демилитаризованной. Немцам запрещалось вводить туда войска, строить укрепления. Кроме того, победители удерживали залог — Саарская область Германии с угольными копями на 15 лет была передана под управление Лиги Наций. Персонально это управление осуществляли французы. Особый статус Саара сохранялся до сих пор, и после прихода Гитлера к власти сюда стали стекаться со всей Германии осколки разгромленных оппозиционных партий: коммунисты, социалисты. Под крылышком французской администрации они чувствовали себя в безопасности. Саар стал перевалочной базой, из-за границы сюда завозили антинацистскую литературу, распространяя потом по Германии [80].

Но срок международного контроля истекал. 13 января 1935 г. в Сааре был организован плебисцит. При его подготовке ударно потрудились все — пропаганда Геббельса, спецслужбы Гиммлера. Но успехи гитлеровского правительства агитировали сами за себя, а французские оккупационные власти, продажные и заносчивые, надоели населению. 90 % жителей Саара высказалось за воссоединение с Германией. Официально оно произошло 1 марта и вылилось в общенародный праздник. Впрочем, радоваться и веселиться довелось не всем. Окопавшихся в Сааре оппозиционеров гестапо и СД заранее взяли на заметку. Тех, кто промедлил удрать за границу, накрыли одним махом [39].

Волну патриотического ликования по случаю возвращения Саара нацисты постарались раздуть и по всей Германии. А фюрер снова использовал общий подъем. Едва к Германии вернулся залог, он начал перечеркивать другие условия Версальского договора. Не сразу, а по очереди. 10 марта в Германии было провозглашено создание военно-воздушного флота. Первый пробный шарик. Если западные державы возмутятся, начнут угрожать, не поздно было отменить решение. Но они не возмутились, проглотили. Тогда последовал следующий шаг. 16 марта Гитлер подписал закон о всеобщей воинской обязанности. Вместо 100-тысячного профессионального рейхсвера рождался вермахт. Состав вооруженных сил определялся в 36 дивизий — 500 тысяч человек. Пока 36 дивизий.

Опять же, с оглядкой. Если международное сообщество выступит против, можно было поторговаться, сократить… Однако никакого реального противодействия не было. Для проформы выражались слабенькие дипломатические протесты. Но если не обращать на них внимания, никто не мешал Германии вооружаться. А предлогом для такого попустительства служила пресловутая «советская опасность». О ней кричали нацистские руководители, кивали с пониманием их британские и французские партнеры, подхватывали газеты. Разве можно оставить Германию беззащитной перед угрозой с востока? [30]

Выглядело логично, убедительно. Но на деле-то получались сплошные нестыковки. Например, нацисты раздували перед всем миром жуткий образ русского чудовища, готового пожрать западную цивилизацию. Но сами отнюдь не прервали торговых связей с СССР! По прежним, еще республиканским контрактам немецкие промышленники поставляли России необходимые ей технологии, оборудование, товары, помогали налаживать и наращивать выпуск оружия! Да и как было не поставлять, если Москва платила валютой и золотом, которые требовались для вооружения Третьего рейха? В Германию направлялась львиная доля советского экспорта зерна, без него немцам, едва начавшим выползать из кризиса, было бы трудно обойтись.

Словом, парадоксов хватало. Немцы объявляют Советский Союз врагом, но продают ему стратегические товары! А англичанам и французам Москва предлагает систему европейской безопасности, но они увиливают и ублажают немцев! Эти вопросы Сталин попытался поднять, когда в Москву прибыл с визитом британский лорд-хранитель печати Иден. Поднял прямо, в лоб. Спросил, как он оценивает международное положение, «если сравнить с 1913 г. — как оно сейчас, лучше или хуже?» Иден высказался, что лучше — дескать, он возлагает надежды на Лигу Наций, на пацифистское движение. Сталин отрезал: «Я думаю, что положение сейчас хуже, чем в 1913 г…» Потому что тогда был один очаг военной опасности — Германия, а сейчас два — Германия и Япония.

Иден повторил привычное объяснение: «Гитлер заявлял, что он очень озабочен могуществом вашей Красной Армии и угрозой нападения на него с востока». Тут-то Иосиф Виссарионович поймал его. Спросил, а знает ли Иден, что германское правительство «согласилось поставлять нам такие продукты, о которых как-то даже неловко открыто говорить — вооружение, химию и т. д.». Англичанин предпочел сделать вид, что не знает: «Это поразительно! Такое поведение не свидетельствует об искренности Гитлера, когда он говорит другим о военной угрозе со стороны СССР». После этого гость попытался перевести разговор на отвлеченные темы — стал восхищаться русскими просторами, по сравнению с которыми Англия — «совсем маленький остров». Но советский лидер ткнул Идена носом в хорошо известные ему факты: «Вот если бы этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла — мир в Европе был бы обеспечен». Иден счел за лучшее промолчать [113]…

2 мая 1935 г. Советскому Союзу все-таки удалось заключить договор с Францией о взаимопомощи в случае агрессии в Европе. Но он был чисто декларативным, не подкреплялся никакими конкретными военными обязательствами. Москва неоднократно напоминала об этом, но ответа не удостоилась. Да и сам договор о взаимопомощи французское правительство после подписания отложило в долгий ящик. Он был ратифицирован лишь 10 месяцев спустя! И даже после этого французские политики выражали сомнения, стоило ли его подписывать [20]!

Сталин не без оснований подозревал, что Россию просто-напросто подставляют, хотят стравить с немцами. Но он подозревал и то, что нацисты ведут собственную игру, морочат головы западным державам. Советское правительство начало предпринимать шаги в противоположном направлении. По дипломатическим и торговым каналам зондировалась почва о возможности договориться с Германией [11]. Но для Гитлера налаживание отношений с Москвой пока было «противопоказано». Ему все еще требовалось выпячивать сугубо антисоветскую направленность.

Это приносило слишком щедрые плоды. «Международная общественность» прощала нацистам абсолютно все. Концлагеря, пытки, убийства. В Берлине было аккредитовано множество иностранных журналистов, но информация об этих преступлениях в мировую прессу почти не попадала. Западные политики без колебаний пожимали руки представителям гитлеровского режима, приглашали на международные встречи, заключали соглашения. Уж сколько грязи было вылито на царскую Россию по высосанным из пальца обвинениям в антисемитизме! Но Гитлеру прощали даже это!

Впрочем, с антисемитизмом история выглядит совершенно неоднозначной. Почти сразу же после прихода к власти нацистов начались провокации. Сионистские организации вдруг… «объявили войну» Германии! 24 марта 1933 г. в газете «Дейли Экспресс» было опубликовано трескучее воззвание по данному поводу. Фюреру и его режиму объявляли «войну», призывали к бойкоту немецких товаров. Нацисты повелись, ответили тем же. 1 апреля Геринг призвал к бойкоту еврейских товаров и магазинов [101]. Какие именно сионистские организации «объявили войну»? Непонятно. Выплюнули воззвание — и все. Исследователи домысливают что угодно. Например, о тайном всемирном иудейском правительстве. Но тут-то и получаются сплошные нестыковки! Какая «война», если в это же время банкиры и промышленники США, Англии щедро подкармливали Гитлера кредитами?

Дальше — больше. Летом 1933 г. в Голландии состоялась международная конференция и учредила так называемую Мировую Еврейскую Экономическую федерацию. Объявлялось, что она создается «для координации сопротивления антиеврейским мерам в Германии». Президентом данной организации избрали американца Сэмюэла Унтермейера. Вернувшись на родину, 7 августа, он разразился речью: «Мы вступаем в священную войну во имя человечества» (при этом иудеев называл «аристократами человечества»). Аналогичные установки подтвердил известный лидер сионистов Жаботинский. В январе 1934 г. в газете «Наша речь» он указывал: «Борьба против Германии ведется уже на протяжении нескольких месяцев каждой еврейской общиной, конференцией, профсоюзом, каждым евреем в мире. Мы развяжем духовную и материальную войну всего мира против Германии».

И опять непонятно. Значит, борьба велась уже несколько месяцев? Но реальная-то картина открывалась совершенно обратная. Западные правительства, парламенты, средства массовой информации наперегонки поощряли и подпитывали нацизм! Невзирая на то, что к середине 1930-х годов евреи занимали ключевые позиции во всех «цивилизованных» странах: в бизнесе, политике, и самые популярные средства массовой информации принадлежали им же!

Между тем перестройка Германии действительно сопровождалась чистками как по политическому, так и по расовому признаку. Из государственных учреждений, полиции, армии, увольняли коммунистов, социалистов (если они не покаются, а еще лучше — вступят в нацистскую партию). Увольняли и евреев. Впрочем, когда речь шла только о национальных признаках, чистки были более чем умеренными. Да иначе и быть не могло. Германская знать и дворяне редко могли похвастать богатством. А чтобы поправить семейные дела, традиционным выходом считалась женитьба на дочках торгашей, ростовщиков. Многие генералы и офицеры находились в той или иной степени родства с евреями. Однако в вооруженных силах «чистка» стала вообще символической: из армии и флота было исключено всего 7 офицеров, 6 курсантов и 35 унтер-офицеров, солдат и матросов [149].

Но преобразования, намеченные нацистами, включали не только экономику, армию и политическую систему. Намечалось кардинальным образом переделать весь народ. На эту роль выдвигался орден СС. В нем видели инструмент для преобразований Германии, а одновременно это был зародыш будущей Германии. Собрание лучших, «посвященных». По мере того, как Гиммлер получал все большую власть и полномочия, он совершенствовал свое детище. «Духовным центром» ордена был выбран старинный замок в Кведлинбурге. Гиммлер полюбил его, специально уединялся в подвалах и верил, что общается там с духами мертвых. Кстати, духи пророчили ему великое будущее. Здесь же, в Кведлинбурге, при свете факелов, в расписанных рунами и свастиками залах осуществлялись церемонии посвящения новичков. Посвящали по образцу крестоносцев, вручали эсэсовский кинжал — он символизировал рыцарский меч.

Кандидатов в СС Гиммлер сперва отбирал лично, потом учредил специальные комиссии. Желающие поступить в его структуры должны были представить свою «арийскую» родословную с XVIII века, проходили проверки и испытания. Если члены СС вступали в брак, им следовало представить аналогичные документы о расовой чистоте невесты. Предъявлялись и другие требования. Перед замужеством девушки проходили антропологические осмотры и медицинские проверки, подтверждая способность к рождению здорового потомства. Для эсэсовских жен были устроены обязательные курсы. Там преподавались политические дисциплины, «идеология, вытекающей из понятия расовой чистоты», домоводство, правила ухода за детьми. Считалось также желательным, чтобы супруга эсэсовца умела стрелять, ездить верхом.

Христианские конфессии в Германии не запрещались. Немцы могли исповедовать свою традиционную веру, в одних землях католическую, в других протестантскую, под Рождество наряжать елочки и умиленно петь святочные песенки. Нацисты даже установили связи с православными, с русской Карловацкой церковью (т. е. нынешней Зарубежной). Для нее в Берлине построили храм за государственный счет [102]. Это давало возможность выставить себя борцами с советским безбожием. Но верхушка государства и партии от христианства подчеркнуто отстранялась. В армии и на флоте коллективные богослужения не вводились и не дозволялись, и нацистские вожди в храмы не ходили. Геринг указывал: «Неправда, что нацизм создает новую религию. Он и есть новая религия».

Гиммлер, правда, не забыл своих юношеских католических убеждений и Христа не отрицал. Но даже христианство теперь соединилось у него с оккультными учениями, рейхсфюрер считал его лишь одним из проявлений некой «высшей» религии. По подсказкам приближенных предсказателей он стал верить, что и сам он — воплощение средневекового германского императора Генриха Птицелова. Новая германская религия была магической и неоязыческой. А сами нацистские руководители в том мире, который они строили, становились чуть ли не богами! Такими же, как древние германские вожди-асы, обожествленные потомками: Один, Тор, Фрейр… Воюй, стяжай бессмертную славу, а потом, среди морей жертвенной крови врагов, возносись в светлую Валгаллу, где пируют аналогичные боги и герои.

Правда, при более детальном рассмотрении нацистские предводители не слишком тянули на сверхчеловеков и богов. Представить собственные справки об «арийском» происхождении большинство из них вряд ли смогло бы, и по внешности ни Гитлер, ни его соратники нордическим воинам не соответствовали. Экономический диктатор Германии и главнокомандующий люфтваффе Геринг страдал наркоманией и ожирением. На высоких постах в нем проснулась жадность, он обогащался всеми возможными способами. Руководитель Трудового фронта Лей был запойным алкоголиком. Министра пропаганды и культуры Геббельса прозвали «бабельсбергским бычком» — он выставлял себя примерным семьянином, образцовым мужем и отцом, но всех германских актрис числил своим «стадом», их по очереди таскали на загородную виллу министра в Бабельсберг. Глава Рейхсбанка Функ и предводитель молодежного Гитлерюгенда Бальдур фон Ширах отличались гомосексуальными склонностями.

Не составляли исключения и высшие чины СС. Гейдрих отличался болезненной жестокостью, любил посещать концлагеря, наблюдать за казнями. Садизм соединялся в нем с сексуальной распущенностью. В свободное время он брал в компанию своего заместителя по гестапо Мюллера и закручивал умопомрачительные турне по борделям и притонам [147]. Гиммлер был не похож на него. Он всегда придерживался внешних приличий, держался как эдакий школьный учитель, идеальный начальник и наставник. Но из-под маски прорывались болезненные комплексы. Он, например, самолично ездил на медосмотры эсэсовских невест, как бы по долгу службы. Изображая подчеркнутую «бесстрастность», разглядывал, как голых «ариек» обмеряют, взвешивают, заставляют делать физические упражнения. Но ведь «богам» простительны маленькие слабости. Языческие боги тоже были им подвержены…

Заготовки новой нации предстояло расширять, взращивать. Гитлер всерьез рассуждал, что со временем надо будет ввести многоженство. Так же, как у древних языческих воинов. Тогда «настоящие» арийцы быстрее расплодятся. Но это виделось позже, чтобы не шокировать свой же народ. Пускай сперва привыкнут к одним новшествам, а уж потом придет черед следующих. Однако Гиммлер, уловив мысль вождя, сумел воплотить ее сразу же, и даже без принятия соответствующих законов. В 1935 г. он организовал под эгидой СС систему «Лебенсборн» («источник жизни»). Забеременеть от случайных связей (но от арийца, желательно эсэсовца) признавалось отнюдь не позорным, а почетным. Женщина, зачавшая ребенка от мимолетного отца, могла обратиться в учреждение «Лебенсборн», за ней ухаживали, помогали родить, выдавали пособие на поправку здоровья. А ребенка принимали на воспитание в государственный приют (Между прочим, после войны обнаружилась полная несостоятельность эксперимента, дети из «Лебенсборн» значительно отставали в физическом и умственном развитии от тех, кто рос в семьях [39, 149]).

Когда гитлеровцы пришли к власти, они не забыли и своих оккультных учителей. Карл Хаусхофер получил новые ученые степени и должности, стал играть важную роль теневого советника в партийной канцелярии Гесса. А на основе его «Общества Врил» и других подобных оккультных структур возникло общество «Анэнербе» («Наследие предков»). Его также привлек под свою эгиду Гиммлер, собирая туда и научных работников, и специалистов в области магических учений. Среди ордена «посвященных», СС, появилась еще одна, более высокая ступень «посвящения». Внутренний круг, обеспечивающий ордену мистическую силу, потустороннюю помощь.

Правда, стоит отметить, что официальный пост Гиммлера в государственной иерархии оставался довольно невысоким — начальник полиции, даже не министр внутренних дел. Но на самом деле юрисдикция в Третьем рейхе была крайне запутанной, и действовала не государственная иерархия, а партийная. Вся Германия знала, что «наци номер два» — Геринг. Третий — Гесс. Четвертый — Геббельс. А Гиммлер начал выходить на пятое место, разделяя его с Борманом и Риббентропом.

Но выдвигали и поддерживали рейхсфюрера СС не только Гитлер с Гессом. И не только неведомые нам потусторонние духи. Его инициативы в СС и «Аненербе» получили еще одну мощную опору. Выше уже упоминался германо-американский промышленник Кепплер, экономический советник Гитлера. Теперь же Кепплер и его правая рука Фриц Краннефус вдруг надумали организовать «кружок друзей рейхсфюрера СС». Вошли в него многие виднейшие промышленники и финансисты Германии — сам Кеплер, Ялмар Шахт, директора и президенты «ИГ Фарбениндустри», «Дойче банк», «Дрезденер банк» и пр. «Кружок друзей рейхсфюрера СС» оказался закрытым клубом миллиардеров!

В «Дрезденер банк» появился особый счет «R», куда «друзья» переводили взносы на нужды СС. Сохранились письма Гиммлера членам «кружка» с благодарностями — за то, что они «дали ему возможность выполнить некоторые задачи, для которых не хватало средств». Существовали и какие-то другие счета и источники финансирования, поскольку выплаты со счета «R» превышали взносы «друзей» [7]. И собирался «кружок» вплоть до января 1945 г.! Как видим, эксперименты по построению «нового мирового порядка» и внедрению «новой религии» не были фантазиями одного лишь Гиммлера и его сотрудников. Они соответствовали заказам могущественных закулисных сил и ими же оплачивались.

Но чтобы строить свое, надо было отмежеваться от чужого. В 1935 г. в Германии была запрещена деятельность масонских структур. Это косвенно ударило и по германским оккультистам, ведь они были переплетены с масонами, розенкрейцерами, иллюминатами. Членам СС и нацистской партии отныне возбранялось состоять в рядах «Германского ордена» и связанных с ним организаций, вроде «Туле». Но эти организации больше не требовались. Гитлеровцы взяли от них все, что видели полезным, к нацистам перетекли все подходящие кадры. Зачем рыхлые собрания и расплывчатые обсуждения интеллигентского «Германского ордена», если уже существует реальный, железный орден СС?

Но запреты и начавшиеся преследования масонских структур, как и увольнения по национальному признаку, до поры до времени отмечали только сионисты. Они несколько раз повторяли свои «объявления войны». А потом полилась кровь. В Швейцарии, как и в Австрии, возникло отделение нацистской партии. Руководителя этого отделения Вильгельма Густлова вдруг застрелил некий Давид Франкфуртер — при расследовании обнаружилось, что он состоял в еврейской террористической организации LICRA.

Симпатиям нацистов к евреям подобные провокации, конечно, не способствовали. И тем не менее, никакими конкретными антиеврейскими акциями в данный период еще не пахло. Даже призывы к бойкотам товаров и магазинов остались пустыми словами. Крупнейшие фирмы Запада продолжали как ни в чем не бывало торговать с Германией. А немцы привычно ходили в еврейские магазины. Да и как же не ходить, если большинство торговых точек, пивных, увеселительных заведений принадлежало евреям? Но в нацистском руководстве заговорили о том, что германская нация возрождается, вступает на новый путь. Поэтому надо бы оградить ее от чуждых воздействий и враждебных влияний.

Осенью 1935 г. в Нюрнберге съезд НСДАП выработал и принял расовые законы. Рейхстаг уже давненько не созывался, но ради такого случая его специально собрали, и Нюрнбергские законы были приняты официально. Провозглашалось, что гражданином Германии может быть только лицо, в жилах которого течет значительная часть германской «или родственной» крови. Евреи из гражданства и из системы государственной службы исключались. Под угрозой каторги запрещались браки немцев с евреями, внебрачные связи, евреям строго возбранялось нанимать прислугу из немок младше 45 лет.

Впрочем, приложения к законам определяли, кого же именно следует понимать под евреями. Таковыми признавались люди, у которых трое из четырех дедушек и бабушек являлись евреями. Если же их было не трое, а двое или один, то евреем признавался лишь тот человек, который исповедует иудаизм, ходит в синагогу, принадлежит к еврейской общине. Между прочим, вопрос о дедушках и бабушках оставался вообще неопределенным и открытым, кого из них считать евреями, а кого можно признать немцами?

По сути, жителям Германии, имеющим смешанное происхождение, предоставлялся выбор. Хочешь считать себя немцем — пожалуйста, будь им. Но в этом случае ты не еврей и не должен иметь ничего общего с еврейской общиной. Или, если хочешь, будь евреем. Но в этом случае ты не немец, государство для тебя чужое. Иудеям дозволялось носить национальную еврейскую одежду, сохранять свою веру — эти права обеспечивались и защищались законом. Они могли по-прежнему торговать, трудиться. Но им уже не разрешалось поступать на государственную службу, для них закрывались некоторые профессии — например, быть учителями у немецких детей. Разве может воспитывать детей человек чужой нации, чужой веры и морали?

Нюрнбергские законы еще не означали преследований по расовому признаку. Они только отделяли иудеев от немцев, признавали их чужеродными элементами в Германии. Но тут уж мировое «общественное мнение» вскинулось на дыбы. Газеты раскипятились обвинениями в антисемитизме. Хотя скандал оказался каким-то мимолетным, коротеньким. Первыми подали голос берлинские банкиры Оскар Вассерман и Ганс Привин, срочно телеграфировали в Нью-Йорк, умоляя коллег сделать все возможное, чтобы «прекратить распространение вредных и абсолютно безосновательных слухов» (об этом сообщает американский историк О. Блэк в своем исследовании «Передаточное соглашение», вышедшем в Нью-Йорке в 1984 г.). Подействовало! «Свободная» пресса быстренько свернула эту тему, распространение «безосновательных слухов» заглохло, будто чья-то невидимая рука одним махом дернула за рубильник средств массовой информации.

Дальнейшего сотрудничества с западными державами Нюрнбергские законы ничуть не омрачили. Британские и американские банкиры по-прежнему не отказывали Германии в кредитах. Компания «Стандарт ойл» начала строить в Гамбурге нефтеперегонный завод, позволяющий производить в год 15 тыс. тонн авиационного бензина, передала для «ИГ Фарбениндустри» особые свинцовые присадки, необходимые для производства авиатоплива. Концерн «Дженерал Моторс» входил в единый картельный организм с фирмой «Опель», вложил 30 млн. долл. в предприятия «ИГ Фарбениндустри». Морган финансировал строительство и расширение авиационных заводов.

Между прочим, все германские филиалы американских фирм подчинялись законам Третьего рейха, и добросовестно отчисляли положенную часть прибыли (5 %) в «Фонд немецкой экономики имени Адольфа Гитлера». Средства из этого фонда шли на вооружение [7]. Значительно позже, во время Нюрнбергского процесса, в разговоре с тюремным психиатром Джильбертом Ялмар Шахт будет смеяться: «Если вы, американцы, хотите предъявить обвинение промышленникам, которые помогали вооружить Германию, то вы должны предъявить обвинение самим себе» [101]. Нет, «мировая закулиса» не забыла и не простила Нюрнбергских законов их авторам. Поставила на заметочку. Разве случайно для суда над нацистскими главарями и их казни американцы выберут именно Нюрнберг? Но это будет позже…

Кстати, самих-то германских финансистов и промышленников расовые законы вообще не касались. О происхождении и вероисповедании Варбургов, Шредеров, Вассерманов (да и Шахтов) никто не вспоминал. Родственник тех же банкиров, Отто Варбург, являлся президентом Всемирной сионистской организации и спокойно жил в Берлине, никто его не трогал и гражданских прав не лишал. А американский магнат Феликс Варбург даже выдвинул проект создать в Германии синдикат американских банков — объединив их с компаниями своего брата Макса Варбурга и «Хандельсгезельшафт». Феликс полагал, что «американское лицо» учреждения привлечет многих еврейских и немецких вкладчиков. Но подобное предложение не реализовалось. Для американской «закулисы» было нежелательным столь открытое присутствие в Германии. Знали — через несколько лет эта страна предстанет в ином облике, в облике агрессора и «врага цивилизованного человечества», в том числе и США.

Гитлер как раз сделал еще один шаг в данном направлении. 7 марта 1936 г. в одностороннем порядке, без всяких согласований и переговоров, он перечеркнул статус демилитаризованной Рейнской зоны у границ Франции. Приказал войскам войти туда. Силенок у Германии было еще очень мало, она смогла выставить всего 30–35 тыс. солдат без танков, без самолетов. Поэтому решение было очередным «пробным шаром». Гитлер сохранял за собой возможность извиниться. Командиров частей строго-настрого предупредили: если французы двинут на них хоть одну роту, боя ни в коем случае не предпринимать и отходить обратно на исходные рубежи [149].

Но французы и англичане не предприняли ничегошеньки. А Лига Наций лишь спустя 13 дней после ввода войск приступила к голосованию — нарушила ли Германия границы Рейнской зоны? После долгих дебатов все же приняла резолюцию о нарушении статьи 34 Версальского договора и Локарнского соглашения. Но резолюция только констатировала факт нарушения, даже формально не осудила немцев, не говоря уж о каких-то санкциях. Германия перешагнула этот рубеж и маршировала дальше. Куда? В свою «Валгаллу»…

16. Антикоминтерновский пакт

Идея о возрождении Римской империи в первую очередь не давала покоя ее автору, Муссолини. Больно уж красиво она выглядела. Но как станешь ее воплощать? Римские легионы подминали страны Европы, Азии. Африки, а в XX в. все было давно поделено и переделено. Привлекала внимание разве что Эфиопия. Она оставалась единственным независимым государством в Африке, остальные — колонии, полуколонии. Лежала очень удобно — между итальянскими владениями в Сомали и Эритрее. Если её захватить, можно объединить их. Правда, Италия уже пыталась это сделать в 1895 г., ее поддержала Англия. Но и император Эфиопии Менелик II нашел тогда союзницу — Россию. Она прислала современные для той эпохи винтовки (берданки), пушки, отряд инструкторов — артиллеристов, казаков. Итальянцев разнесли наголову, они признали суверенитет Эфиопии, уступили ей некоторые районы Эритреи, выплатили контрибуцию [119].

Теперь это могло стать дополнительным поводом к войне — надо «смыть позор». Но… Эфиопия была членом Лиги Наций, Италия тоже. Значит, международное сообщество должно было вмешаться. Однако события в Китае уже продемонстрировали — никто не желает всерьез связываться с агрессором. Гитлер после конфуза с Австрией понял, что с Италией в данном вопросе придется договариваться. Германская дипломатия принялась наводить дружбу с Муссолини. Соответственно, намекала, что готова поддержать те или иные притязания дуче. Англия и Франция вели собственные игры, с ними тоже можно было негласно сторговаться.

Муссолини решился. Летом 1935 г. итальянские пароходы повезли в Африку дивизии регулярной армии и фашистского ополчения, чернорубашечников. Сосредотачивались две группировки, в Эритрее и Итальянском Сомали. Призвали в строй подвластные племена, набралось 250 тыс. солдат, 700 орудий, 6 тыс. пулеметов, 150 броневиков и танкеток, 150 самолетов. Император Эфиопии Хайле Селассие I взывал к западным державам, искал союзников, но все было тщетно. В Лиге Наций в защиту Эфиопии выступил только Советский Союз. Нарком иностранных дел Литвинов 5 сентября заявлял: «Налицо несомненная угроза войны». Предлагал решительные меры, чтобы обуздать агрессора — его не поддержали [48].

Видя, к чему клонится дело, Хайле Селассие объявил общую мобилизацию. Ему удалось поставить в строй до 800 тыс. человек. Но это была не армия. На вооружении насчитали 400 тыс. ружей — от старинных кремневок до охотничьих или однозарядных берданок времен прошлой войны. Современных винтовок было совсем мало. Имелось 200 пушек старых систем, 3 исправных аэроплана, несколько танков времен Первой мировой. Значительная часть войск была вооружена копьями и луками. В качестве формы использовали самые дешевые белые хлопковые рубашки и штаны. Целиться по белому было очень удобно. Почти никто из солдат не проходил воинской службы. Обученной была лишь императорская гвардия.

3 октября без всяких поводов и без объявления войны итальянцы начали вторжение с нескольких направлений. 7 октября Лига Наций все-таки признала Италию агрессором [15]. После полутора месяцев дебатов были введены экономические санкции, к ним присоединилось 51 государство. Но… в список товаров, которые прекратили поставлять Италии, не вошли нефть, уголь, металл! Основное сырье, позволяющее воевать. А Англия не удосужилась закрыть для итальянских кораблей Суэцкий канал, что могло стать очень болезненным. Через Суэц лилось все снабжение и пополнения армии, иначе пришлось бы везти вокруг всей Африки.

Англия и Франция выступили и миротворцами, предложили план урегулирования: Эфиопия отдает Италии ряд областей, предоставляет ей исключительные права на внедрение в свою экономику, принимает в правительство итальянских советников. По сути, признает себя полуколонией! Эфиопия отказалась. Но дела ее были плохи. Многочисленные толпы ее воинов расстреливали артиллерией и пулеметами, давили танкетками, закидывали бомбами. Главнокомандующим считался император. Он рассылал приказы, пытался составлять инструкции, как укрываться и разбегаться от авиации. Однако толку было мало. Командирами соединений выступали племенные вожди и феодалы. Они не слушали монарха, действовали сами по себе. А некоторые вообще уклонялись от боев или переходили на сторону врага.

У итальянцев верховным главнокомандующим провозгласил себя Муссолини, но и у него операции пошли наперекосяк. Одерживались победы за счет современного вооружения, но дисциплина оказалась отвратительной. Чернорубашечники считали себя привилегированными частями, ссорились с армейскими. Экипировка солдат была плохой, снабжение еще хуже. Интенданты воровали, войска грабили и мародерничали, в частях расцвели настоящие базары «трофеев». А вот со стойкостью и храбростью у потомков римлян было туговато. Несколько раз эфиопские начальники сумели организовать серьезные контрудары, несли при этом потери от огня, но итальянцы обращались в бегство. Бросали орудия, пулеметы, оставляли захваченные города.

Муссолини нервничал, приходил в ярость — это была его война! Персональная! Из Рима пытался руководить сражениями. Старый маршал Боно не возражал, но поступал по-своему. В декабре дуче сместил его. Назначил новым командующим в Африке маршала Бадольо и при этом нарушил Женевскую конвенцию — отдал приказ начать широкое применение запрещенного химического оружия. На эфиопов обрушились иприт и фосген. Итальянские самолеты стали совершать полеты в глубь территории противника, распыляя баллоны газа над городами, дорогами, скоплениями войск. Артиллерия поливала эфиопские позиции химическими снарядами. Против плохо вооруженных масс газы были особенно эффективными. Умерщвляли тысячами, наводили суеверный ужас и панику.

Итальянцы стали продвигаться в глубь Эфиопии, расчленили ее полчища на несколько частей, уничтожая их по очереди. Последняя крупная битва состоялась 31 марта 1936 г. Эфиопов было вчетверо меньше. Тем не менее, первыми атаками они опрокинули итальянцев. Но императорскую гвардию почти полностью истребили артиллерией и с воздуха, двинули 276 танков, и все было кончено. Хайле Селассие выступил с отчаянным воззванием: «Народы всего мира не понимают, что, борясь до горестного конца, я не только выполняю свой священный долг перед народом, но и стою на страже последней цитадели коллективной безопасности?… Если они не придут, то я скажу пророчески и без чувства горечи: Запад погибнет».

Что ж, на пророчество не отреагировали. Эфиопы не сдались, по стране развернулась партизанская война. Но итальянцы закрепляли владычество строительством концлагерей. Селения, которые сочли непокорными, сжигались. Жителей даже и до лагерей не трудились вести, уничтожали на месте. Особенно свирепствовали чернорубашечники, зверствовали отряды африканских подданных Италии — резали, чтобы пограбить. Население разбегалось кто куда. Хозяйство было разрушено, в стране начался голод. Зато итальянцы победоносно вошли в столицу, Аддис-Абебу. 7 мая 1936 г. было торжественно объявлено о победе. Итальянского короля Виктора Эммануила III провозгласили императором Эфиопии, ее объединяли с Эритреей и Итальянским Сомали в Итальянскую Восточную Африку [69].

На самом-то деле итальянцы контролировали меньше половины территории страны, Хайле Селассие выехал за границу, сам выступил на чрезвычайной сессии Лиги Наций. Но западные страны махнули на него рукой. Сочли вопрос исчерпанным, через пару недель отменили даже формальные санкции против Италии. Зачем ворошить, дело прошлое! Хотя малоизвестная африканская война была чрезвычайно жестокой. Эфиопия потеряла около 750 тыс. жизней. Считается, что более 270 тыс. человек пали в боях, 180 тыс. истребили каратели или переморили в концлагерях, 300 тыс. унес голод. У итальянцев дело обстояло куда более благополучно, 10 тыс. погибло на войне, 44 тыс были ранены. Еще столько же итальянцы потеряли в последующей борьбе с партизанами. Муссолини чувствовал себя триумфатором! Собственные заслуги он увековечил истинно «по-римски». В Африке выбрали скалу, видную издалека, и превратили в скульптурный портрет дуче в виде сфинкса. Подразумевалось — на тысячелетия!

Гитлера тоже постоянно изображали в статуях, портретах, но ландшафты в его честь пока не преображали. Он пока еще не воевал, никого не побеждал. Но летом 1936 г. ему посчастливилось прославиться на весь мир в ином качестве. В Берлине прошли Олимпийские игры, и фюрер выступал в роли радушного хозяина, принимал многочисленных гостей, красовался на правительственной трибуне стадиона. Между прочим, это была первая в истории Олимпиада, когда из Олимпии по эстафете несли огонь, зажигали его на берлинском стадионе. А нацистские режиссеры постарались превратить открытие в настоящий языческий ритуал. Это было символично! Древний «священный» огонь, «от богов», переносился в Германию!

Языческая и магическая символика щедро украсила церемонию открытия Игр. Украсила ее и нацистская символика. Большая часть обслуживающего персонала, судей, распорядителей выступали на стадионах в «родных» мундирах вермахта, военного флота, СС. Но ни одну страну не смутили ни мундиры, ни порядки в Германии: концлагеря, те же Нюрнбергские законы. Никто не отказался участвовать в Олимпиаде. Французская делегация, выйдя на арену стадиона, изобразила перед трибунами «немецкое», т. е. нацистское приветствие. Публика ответила ревом восторга…

Европа словно ослепла! Оказалась околдованной! Американские политики подсказывали англичанам, что Германия станет отличным противовесом усиливающейся России. А британцы на это клевали, вынашивали проекты — если Германию поддержать, она станет отличным младшим партнером Англии, послушной «цепной собакой». Франция же совершенно запуталась. Ведь вооружение Германии было опасно для нее самой. Русские вроде не угрожали, а немцы рядом. Но Франция считала Англию главным стратегическим партнером, цеплялась за нее, и Лондон навязывал ей собственные решения.

А между тем игры 1936 г. нарушили древнюю традицию. В свое время возжигание олимпийского огня означало установление общего мира. Теперь, наоборот, перед самым началом Олимпиады война разгорелась в самой Европе. В Испании. В феврале 1936 г. там на выборах победил Народный фронт, куда входили социалисты, коммунисты, анархисты и прочие левые партии. Из тюрем выпустили всех политзаключенных, начались конфискации церковной и монастырской собственности, отбирали землю у крупных хозяев. Это выливалось в грабежи, погромы. Спасти страну решили военные, 17 июля по всей стране они подняли мятеж. Возглавил его генерал Хосе Санхурхо.

В большинстве городов выступления военных сразу же или почти сразу были подавлены, а Санхурхо погиб в авиакатастрофе. Но мятежники победили в колониях и северо-западной части Испании. Генералы и высшие офицеры после некоторых споров выбрали своим предводителем молодого и энергичного Франко. Он обратился за помощью к другим державам. Его поддержал Салазар в Португалии, хотя ресурсов у него было немного, а от прямого участия в войне Салазар воздержался. Но поддержали и Гитлер с Муссолини. Недавно чуть не столкнулись из-за Австрии, а теперь наконец-то оказались союзниками. Хотя дуче видел себя главным в союзе. После Эфиопии он возомнил себя великим воителем. А Испания будет обязанной ему, примкнет к его империи на вторых ролях!

Для Гитлера же война в Испании стала отличным поводом к наращиванию армии. Германская пропаганда очередной раз подняла шумиху о коммунистической угрозе. На Пиренейский полуостров отправляли летчиков, танкистов, артиллеристов — защищать Европу от революции! Очень эффектно сработала и нацистская дипломатия, в ноябре 1936 г. она подписала союзный договор с Японией — с громким названием, «Антикоминтерновский пакт». Кстати, советская разведка через Рихарда Зорге добыла копии секретных приложений к пакту. Никаких конкретных статей о борьбе против СССР там не было, союз мог быть направлен против кого угодно. Но немецкая помощь Франко и название «антикоминтерновский» успокаивали обывателей западных стран. Для них заключенный союз казался безопасным и даже полезным.

Надо отметить, что Сталин сперва отнесся к испанским событиям довольно осторожно. СССР наряду с Англией и Францией занял позицию невмешательства. Тем более что в республиканском лагере Испании царила полная неразбериха, партии и их лидеры грызлись между собой. Но для втягивания нашей страны в авантюру была разыграна грандиозная провокация. Троцкий после изгнания из Советского Союза успел сформировать так называемый IV интернационал. Точнее, сам-то Троцкий оставался идеологическим знаменем, но вокруг него нашлись отличные организаторы, нашлись откуда-то и денежки, причем немалые. По разным странам формировались структуры, мутили воду, раскалывали коммунистические партии, стараясь вытащить их из-под влияния Москвы. Утверждалось, что Сталин «предал» революцию, и настоящим борцам за светлое будущее надо переходить под знамена Льва Давидовича [20].

В социалистической прессе по всему миру была раздута истерия, что Испания — «передовой бастион» борьбы с фашизмом, ее надо спасать. Туда хлынули «интернационалисты», добровольцы всех мастей. От идеалистов до совершенно темных и грязных личностей. А троцкистский интернационал занял среди них ключевое место. Пропагандировал, что война в Испании — это и есть долгожданное начало «мировой революции». Что же касается Сталина, то ему советники принялись внушать: упустив Испанию, можно вообще потерять ведущие позиции в международном коммунистическом движении. СССР игнорирует «сражение с фашизмом», героями становятся троцкисты, опять кричат о «предательстве» Сталина. Утащат к себе братские компартии!

В итоге уговорили, что Москва обязана вмешаться. В Испанию поехали советские военные специалисты, отчалили транспорты с советскими танками и самолетами. Все-таки Сталин попытался избежать осложнений, обвинений в «экспорте революции». В декабре 1936 г. вместе с Молотовым и Ворошиловым он направил премьер-министру Испании Кабалерро письмо с требованием «предпринять все меры, чтобы враги Испании не смогли изобразить ее коммунистической республикой» [113].

Однако ничего хорошего из этого не вышло. Каша заварилась крутая и слишком мутная. Отряды троцкистов и анархистов геройствовали в боях, но и жестоко бесчинствовали. Устраивали повальные «экспроприации», расстрелы «буржуев», погромы католических храмов. Республиканское правительство теряло сторонников, все больше испанцев тянулось к Франко. Ко всему прочему, эти ультрареволюционные формирования отказывались подчиняться центральному командованию, разваливали фронт. Устраивали и открытые мятежи. Причем советская разведка вдруг установила — троцкистское руководство согласовывало свои действия с германским абвером! Все вернулось на круги своя, как в Первой мировой. Но когда сталинские спецслужбы нанесли удары по троцкистским организациям в Испании, посыпались новые обвинения. По своим бьют! Сводят личные счеты!

Советский Союз увяз в ненужной ему войне. Партийные идеологи рисовали Испанию символом героизма, пионеров нарядили в пилотки-«испанки». Молодежь декламировала и распевала стихи Светлова (Шенкмана): «Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…» Мальчишки мечтали сбежать в Испанию, драться за «пролетариев всех стран». Работяги, колхозники, красноармейцы вполне искренне, по-русски, воспринимали необходимость выручать «братьев по классу». Но на этих порывах великолепно сыграла западная пропаганда! Испанскую революцию разжигал интернациональный масонский сброд, а стоило вмешаться СССР, как британские, французские, американские политики и пресса завопили о советской экспансии! [86]

Германия и Италия направляли в Испанию куда больше войск и техники! Советских военных советников прошло через Испанию 5 тыс., а немцев и итальянцев — 90 тыс.! Но их действия представлялись оправданными. Они-то выступали защитниками «цивилизации»! Выступали бескорыстно, по-рыцарски, не требуя за это ничего! Хотя на самом-то деле их участие в войне отнюдь не было бескорыстным. Только выгода выражалась не в приобретенных территориях. Фюрер и дуче получили возможность испытывать свою технику, обучать и обкатывать войска — а «обстрелянный» солдат или офицер стоит десятка «необстрелянных». А что особенно важно, немцам не мешали готовиться к следующим войнам. Теперь ни у какой «общественности» не возникало вопросов, против кого Германия клепает танки и самолеты!

В 1937 г. Франция пригласила Германию принять участие во Всемирной выставке. Нацистское руководство прибыло в Париж в полном составе, во главе с Гитлером. Его приняли чрезвычайно радушно, фюрера возили показывать город — который он вскоре будет осматривать как победитель… Сейчас-то он выглядел героем. Избавлял тех же французов, чтобы к ним из Испании не перехлестнули революционные безобразия. А проекты коллективной безопасности, предлагавшиеся Советским Союзом, оказались подорваны. Какая же безопасность, если русские готовы взорвать Европу «мировой революцией»?

Кстати, многие удивились бы, если бы узнали — в это же самое время, когда русские и немецкие командиры чертили стрелы ударов друг по другу на испанских картах, на другом континенте и в другой войне они оказались… союзниками. И не просто союзниками! Они оказались союзниками против партнерши Германии по Антикоминтерновскому пакту, Японии! Впрочем, ничего парадоксального в этом не было. Ведь нацисты мечтали возвратить германские владения в Китае, утраченные в Первой мировой войне. Прежние немецкие концессии и базу Циндао хапнула Япония, и в Берлине прекрасно отдавали себе отчет — делиться приобретениями «Страна Восходящего Солнца» не станет. А если захватит весь Китай, немцам и подавно ничего не обломится.

У Чан Кайши, в отличие от Токио, можно было что-нибудь урвать — в обмен на помощь. Когда китайский главнокомандующий порвал отношения с СССР, немцы подсуетились занять место русских. Стали присылать китайцам военных инструкторов, оружие. Но в Китае обстановка была еще более запутанной, чем в Испании. В самом Гоминьдане произошел раскол. Второй лидер партии, Ван Цзинвэй, убеждал, что сопротивляться японцам бессмысленно, да и не нужно, открыто призывал к капитуляции. Чан Кайши не был согласен с ним, но увлекся операциями против коммунистов.

Многие китайские военные полагали, что междоусобицы пора прекратить, они на руку только внешнему врагу. Недовольных возглавил маршал Чжан Сюэлян. Он-то потерял свою Маньчжурию. А его армии приказали развернуть наступление на «Особый район» Китая, занятый красными войсками Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая. Чжан Сюэлян вместо наступления наладил с ними контакты, приостановил боевые действия. А когда Чан Кайши в декабре 1936 г. прилетел к нему в штаб в город Сиань, арестовал его. Потребовал замириться с коммунистами и составить единый антияпонский фронт.

Вмешались совершенно разные силы. С одной стороны, примчались жена Чан Кайши Сун Мэйлин и ее брат-банкир Сун Цзывэнь, занимавший пост премьер-министра. С другой, прибыли коммунистические лидеры. Подала свой голос и Москва. Сталин не одобрил столь радикальных методов, как арест Чан Кайши — возникала опасность, что во главе Китая утвердится предатель Ван Цзинвэй. Подключились советские дипломаты, и ситуацию разрулили [16]. Чан Кайши был освобожден, а гражданская война прекратилась, единый антияпонский фронт Гоминьдана и коммунистов стал реальностью. Возобновилась советская помощь центральному правительству Китая. А Германия, таким образом, оказалась союзницей СССР и Коминтерна.

Однако японцы не намеревались ждать, когда Китай сорганизуется и усилится. Сами они плодотворно использовали несколько лет передышки. Выкачивали из захваченных провинций деньги, продовольствие, сырье. Эти средства позволяли расширять военное производство, формировать и вооружать свежие соединения. Квантунская армия значительно пополнилась. Пришла пора для следующего броска. Изготовились, как обычно, заранее. А о провокации не слишком задумывались, пустили в ход первое, что в голову пришло. Возле Пекина граница прошла по реке Лундинхэ. На мосту Лугоу (другое название мост Марко Поло) на разных берегах стояли китайские и японские части. В июле 1937 г. японцы обратились вдруг к соседям — дескать, у них пропал солдат. Для поисков просили пустить на китайскую сторону не какую-нибудь группу, а несколько батальонов.

Им отказали, но выяснилось, что у японцев уже сосредоточились поблизости артиллерия и танки. Батареи открыли шквальный огонь по расположению китайцев, по мирным населенным пунктам. А потом двинулась и пехота с танками. Китайцы контратакой отбросили противника, но в командовании их 29-й армии пошел разброд. Одни начальники предлагали драться, другие настояли на переговорах. О, японцы согласились. На переговорах принялись морочить головы — сегодня предлагали одно, завтра совсем другое. А тем временем перегруппировали войска, подтянули свежие соединения. Обрушились без предупреждения, раскидали противника и ринулись на Пекин [27].

Китайскую армию помогали формировать и немцы, и русские, но на должный уровень удалось подтянуть только несколько дивизий. Основная масса оставалась очень слабой. Традиционно в солдаты набирали всех подряд, абы побольше — крестьян, бродяг, преступников. Вооружены они были плохо, обучены еще хуже. Войска, стоявшие на этом направлении, стали разваливаться, и командующий, генерал Сун, предпочел отступить. Оккупанты без всякого сопротивления заняли Пекин, Тяньцзын. Чан Кайши срочно выдвигал навстречу врагу лучшие армии, но следующий удар был нанесен не с севера, а с востока, на приморском фланге.

Ведь по условиям прошлых соглашений Шанхай остался «демилитаризованным» городом, однако контролировал его японский гарнизон, а китайские части стояли в 20 км. Постепенно сюда перебрасывали все больше японских войск. А потом в порт вошел флот, началась высадка крупных контингентов, выгрузка техники. В ноябре группировка, собранная в Шанхае, устремилась на тогдашнюю столицу страны, Нанкин. Китайские войска пытались обороняться, но на фронте царила неразбериха. Кто-то при первом же известии о приближении японцев не слушал никаких приказов и бросался наутек — это становилось уже привычным, нормальным. Кто-то храбро вступал в сражение. Но интервенты прокладывали себе путь танками, броневиками, ливнями снарядов. Или обходили — через соседние участки, где китайские части разбежались.

К снарядам и танкам японцы добавили и другой фактор — ужас. Не брали пленных, пристреливали и резали всех китайских солдат, попавших к ним в руки. А села, деревни, города, попавшиеся на пути, утюжили артиллерийским огнем, бомбардировками с воздуха. Впереди наступающих японских дивизий катилась волна паники. 13 декабря 1937 г. народно-революционная армия в полном беспорядке отступила за р. Янцзы, захватчики ворвались в Нанкин. И тут-то начался кошмар. Пленных китайских военных собирали колоннами и сгоняли к реке. Конвоиры распределяли их по партиям. Приказывали войти в мутную воду и открывали огонь. За убитыми гнали в воду следующих.

Но огнестрельное оружие применяли только для истребления основной массы. Группы поменьше кололи штыками или рубили головы. В это же время отряды японцев разошлись по городским кварталам. Грабили дома и убивали всех встречных. Резали даже грудных детей. Женщин и девочек насиловали, и половые забавы тоже перетекали в кровавые оргии — у жертв вспарывали животы, кромсали молочные железы, забивали колья в половые органы. Офицеры придумали особую игру — собственноручно рубить головы, и довести их количество до сотни. Некоторые вызывали товарищей на соревнование, кто отрубит больше. Вспоминали некое старинное поверье, чем больше голов отрубишь, тем больше будет в тебе самурайской доблести.

Это продолжалось не день, не два, а шесть недель! Планомерно, по очереди — превратив в царство смерти один район, солдаты переходили в следующий. Потом прекратили. Сочли, что напугали китайцев достаточно, и к тому же, жуткие факты замелькали в донесениях иностранных дипломатов, появились соответствующие публикации в зарубежной прессе [117]. Даже нацистское посольство в Китае доносило в Берлин о «зверствах японской армии», называло ее «дьявольской машиной». Немцы-то еще не привыкли, собственной практики не было. Японское правительство решило избежать дальнейших скандалов, одернуло военных.

Но не лишним будет отметить — публикаций о чудовищной резне появилось чрезвычайно мало! Японцы перебили в Нанкине более 200 тыс. человек, а по пригородам еще 150 тыс. Сохранилось множество свидетельств, фотоснимки со штабелями расстрелянных, выставленными напоказ отрубленными головами, с устилающими улицы трупами женщин, убитых сразу после того, как над ними надругались. Они так и остались лежать с оголенными чреслами, в характерных позах. Но все эти факты стали всплывать и тиражироваться гораздо позже! Через четыре года, когда Япония схлестнется с США и Англией, и пропаганда начнет выворачивать напоказ бесчеловечность и моральное уродство врага. А сейчас-то Япония не была врагом для западных держав!

Газеты писали о чем угодно, а Нанкинскую резню как бы не заметили. Репортажи, все-таки проскочившие в прессе, были по обычным информационным технологиям затерты, утоплены материалами о более «громких» событиях. Резонанса не вызвали. Разве можно было клеймить Японию, когда США продолжали ей военные поставки? Нет, в глазах «общественности» ее сохраняли в виде солидной, культурной державы. Член Антикоминтерновского пакта вместе с Германией. В 1937 г. к этому пакту подключилась и Италия. Разве можно было их ругать и позорить?

17. Кто такие враги народа?

Пик советских трудностей и бедствий пришелся на конец 1932 — начало 1933 гг. Ударным трудом строились промышленные гиганты, государство выбиралось на передовой уровень. Но средства и ресурсы для индустриализации выкачивали из сельского хозяйства. Наспех созданные колхозы бедствовали. Неопытные и бестолковые руководители разваливали их. Получая за труд мизерную оплату, крестьяне воровали, работали спустя рукава [20]. А 1932 г. выдался неурожайным, планы хлебозаготовок провалились. И вот тогда-то на южные области обрушился удар…

Это объявили преднамеренной «контрреволюцией», начались репрессии. По казачьим станицам, как в гражданскую войну, поехали отряды карателей. Арестовывали, расстреливали. Например, в Тихорецкой в три захода казнили 600 человек — публично, на площади. Местных коммунистов обвиняли в «попустительстве кулакам», по Северо-Кавказскому краю исключили из партии 26 тыс. человек — с ними обращались как с раскулаченными, конфисковали имущество и ссылали. Но самыми страшными стали не эти меры. Области, не выполнившие планы, были обвинены в преднамеренном саботаже. 14 декабря 1932 г. вышло совместное постановление ЦК и правительства «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области», требовавшее в месячный срок взыскать все долги [143].

Развернулись повальные обыски для «отобрания запасов хлеба у населения». Выгребали не только излишки, а все подчистую. Забирали то, что было выдано колхозникам на «трудодни» — их заработок за прошлый год. Забирали овощи, картошку, выращенные на приусадебных участках. Забирали другие продукты, которые нищие колхозники заготовили для себя на зиму — сушеную рыбу, грибы, ягоды, фрукты. Отбирали и деньги, ценности в счет «долга». Если ничего не находили, вымогали продовольствие и деньги угрозами, пытками. Людей избивали, запирали в холодных амбарах, держали под арестом без еды и воды. На Кубани несколько станиц взбунтовалось. Но организаторам провокации именно это и требовалось для доказательства «контрреволюции»! На восставших бросили войска. Расстреливали всех попавшихся под руку. Нередко красноармейцы и командиры отказывались участвовать в кровавых акциях — их казнили самих [5].

Ограбленные области стали вымирать от голода. Среди зимы продовольствие взять было негде. Эпицентры бедствия оцеплялись чекистами и красноармейцами, никого не выпускали. Рынки закрылись, снабжение осталось только по карточкам, и оно ухудшилось до крайности. Очевидец в Екатеринодаре писал: «Смертность такая в каждом городе, что хоронят не только без гробов (досок нет), а просто вырыта огромная яма, куда свозят опухших от голодной смерти и зарывают; это в городе, а в станицах сплошной ужас: там трупы лежат в хатах, пока смердящий воздух не привлечет, наконец, чьего-либо внимания» [140, 143].

Люди поели собак, кошек, ловили ворон, сусликов, крыс. На Дону отрывали падаль из скотомогильников. На Тамани мололи на «хлеб» рыбьи кости. Современница рассказывала, как под Харьковом дети бродили по заснеженным полям и выкапывали корешки от срезанной капусты. Доходили и до каннибализма. Многие факты свидетельствуют, что голодомор организовали искусственно. Его подготовили заранее. Войска, отряды ОГПУ, все было уже наготове. И продукты по разным городам и областям исчезали не постепенно, а сразу. Вчера были, а сегодня их уже нет.

Голодомор унес, по разным оценкам, от 4 до 7 миллионов жизней. Но он грозил и дальнейшими последствиями. Ведь в голодающие районы по-прежнему спускали разнарядки на пахоту, сев! А колхозники, если и выжили, то ослабли, были не в состоянии выполнить нормы. Их за это наказывали, сокращали пайки — и они еще больше слабели. Но и посевная кампания в самых плодородных районах срывалась! Возникла реальная опасность, что в 1933 г. без хлеба останется уже вся страна! Представляется характерным, что Сталин узнал о реальном состоянии дел вовсе не по официальным каналам партии или ОГПУ.

Сохранившаяся переписка свидетельствует: его действительно убедили в саботаже, в том, что нужно применить «чрезвычайные меры», как уже делалось в 1928 г. Но на практике эти меры усугубились, превратились в колоссальную попытку полного истребления населения. Куда это вело? К уничтожению главной советской «житницы», а значит, и к срыву планов индустриализации. К голодным бунтам, хаосу в стране — а на волне возмущения к власти прорывалась оппозиция. Сохранилось множество донесений ОГПУ об антисталинских надписях на стенах. Среди студентов ходили и переписывались копии ленинского «завещания». В Высшей партийной школе были обнаружены листовки троцкистов, пользовавшиеся большой популярностью. В комсомольских организациях создавались нелегальные кружки, выступавшие за Бухарина — упорно распространялись слухи, будто он «за народ». Нет, Сталин ни в коей мере не являлся гуманистом, но было бы абсурдом обвинять его в попытках разрушить собственное государство [113].

Правда стала доходить до Иосифа Виссарионовича окольными путями — через Шолохова и некоторых других деятелей, имевших прямой выход на генерального секретаря и обратившихся к нему с сигналами о бедствии. Он отреагировал немедленно, направил голодающим экстренную помощь. Писал Шолохову, что колхозники, по его мнению, тоже были не без вины, «не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба… по сути дела вели «тихую» войну с Советской властью». Но оговорился — «конечно, это обстоятельство ни в коей мере не может оправдывать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание». Были созданы соответствующие комиссии, началось расследование.

Но едва стали предприниматься эти меры, как голодомор… сразу же прекратился. Так же резко и внезапно, как начался! Так же неожиданно, как исчезли продукты с прилавков и закрылись магазины, так же они открылись, и продовольственные товары появились. Вчера не было — сегодня есть. Без объявлений, без объяснений [6]. Следовательно, были они, продукты! Было зерно, которое по распоряжению Сталина стало присылаться в пострадавшие места. Но и на местах, где-то на складах, лежало продовольствие, которое «вдруг» вернулось на прилавки. Лежало, когда рядом люди умирали, глодали кору и падаль… Тем не менее, расследование почти ничего не дало. За трагедию ответили лишь мелкие сошки, ее очередной раз свалили на «перегибы», на чрезмерное рвение дураков. Сталин писал Шолохову о «болячке нашей партийно-советской работы» — «как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма».

Страшный урок голодомора заставил Сталина обратить более пристальное внимание и на ситуацию в деревне. Был разработан новый устав сельскохозяйственной артели с увеличением приусадебных участков и прочими послаблениями. Часть раскулаченных вернули из ссылок. Пересматривали дела, освобождали и снимали судимости многим из тех, кто был осужден в ходе коллективизации, по обвинениям во «вредительстве» и пр. А вот в партии прошли очень большие чистки — за двурушничество, карьеризм, шкурничество, моральное разложение, злоупотребления из нее повыгоняли 18 % коммунистов [20].

Иосиф Виссарионович подправил положение и в области индустриализации. Прекратил героический, но надрывный и крайне болезненный штурм первой пятилетки. Просто объявил, что она уже выполнена досрочно, за четыре года и три месяца. Конечно, Сталин слукавил. Планы пятилетки подзуживались шапкозакидательскими кампаниями и лозунгами, их несколько раз произвольным образом повышали — ради пропагандистской шумихи. На самом-то деле их не выполнили. Но все равно результаты стали грандиозными.

Сверхусилиями, энтузиазмом, огромным расходом средств и ресурсов Советский Союз совершил гигантский прорыв по созданию собственной промышленной базы. Россия после революционного крушения и разрухи снова начала производить собственную технику, могла совершенствовать вооружение. А в обстановке внешней опасности было важно, что это удалось осуществить в предельно сжатые сроки. Главная цель и впрямь оказалась достигнута. Экономика могла теперь развиваться уже на собственной основе, эволюционно, а не революционно. Так что Сталин вовремя свернул штурмовую кампанию. Планы второй пятилетки составлялись куда более умеренные, взвешенные и реалистичные.

XVII съезд партии в январе-феврале 1934 г. назвали «съездом победителей». Объявлялось, что материально-техническая база социализма построена, уклонов и оппозиции больше нет, восторжествовала единая линия [67]. Да и жизнь в стране ощутимо улучшалась. Вступали в строй новые предприятия. На прилавках появлялись прежде дефицитные промтовары. О роскоши никакой речи не было, но после нищеты 20-х люди хотя бы смогли одеться и обуться (впрочем, зависимость от иностранцев еще сохранялась, от нее СССР смог избавиться лишь к 1937 г). Заработали механизмы колхозов, в сельское хозяйство поступали трактора и другая техника. И это тоже каждый почувствовал на себе: были отменены продуктовые карточки, уходили в прошлое хвосты за хлебом и угроза голода.

Но заявления об отсутствии оппозиции были преждевременными. Толчок к настоящему обвалу стал неожиданным, в какой-то мере случайным. 1 декабря 1934 г. в Ленинграде, в коридоре Смольного, прогремели выстрелы. Был убит С.М. Киров, видный соратник Сталина, глава ленинградской парторганизации. В общем-то, подоплека преступления была бытовой. Неврастеник Николаев приревновал Кирова к своей жене. Но когда копнули, посыпались вопиющие факты. А Сталин лично взял расследование под контроль, скрыть или затушевать их не получалось. В дневниках Николаева обнаружились фамилии видных троцкистов и зиновьевцев. Оказалось, что подпольные кружки у них по-прежнему существуют, там обсуждаются вещи совсем не безобидные — в том числе возможности перехвата власти. А Николаев вращался в этих кружках, подпитывая свою злобу [146].

В Ленинграде 14 активистов таких организаций расстреляли, в Москве привлекли к ответственности Каменева, Зиновьева. Они были связаны с питерскими кружками, и судили их не за теракт, а за подпольную пропаганду, повлекшую тяжелые последствия. Они, кстати, вину признали — политическую пропаганду в самом деле вели. Зиновьев получил 10 лет тюрьмы, Каменев 5. Убийство выявило и серьезные недостатки в охране советских руководителей. Решили проверить охрану в Кремле — и вскрылся целый клубок махинаций. Секретарь президиума ВЦИК Авель Енукидзе, заведовавший хозяйством Кремля, оказался замешан во множестве злоупотреблений, коррупции, его уличили в «моральном разложении» — сексуальных извращениях. Попутно всплывали открытия случайные, но многозначительные. В кладовой был обнаружен забытый сейф Якова Свердлова. Вскрыть его смогли далеко не сразу, при помощи квалифицированного вора-«медвежатника». А в сейфе нашли золотые монеты на 108,5 тыс. руб., 705 золотых изделий с драгоценными камнями, бумажные деньги на 750 тыс. руб., бланки чистых и заполненных паспортов, в том числе иностранных [145]…

Наконец, при расследовании убийства доверенные люди Сталина смогли основательно внедриться в деятельность самого мощного и самого закрытого «удельного княжества» — НКВД. Принялись заново просматривать дела оппозиции, прослеживать ее связи. В это же время и от внешней разведки поступала информация о контактах Троцкого со своими сторонниками с СССР. Поступали и донесения о его альянсах с иностранными спецслужбами. В сознании Сталина разрозненные кусочки «мозаики» начали складываться в единую картину. Все факты указывали на существование в СССР широкого подполья, связанного с зарубежными центрами. Теперь получала исчерпывающее объяснение странная повторяемость катастроф, в которые выливались буквально все крупные советские начинания. Заговор был не внутрипартийным, направленным персонально против Сталина. Он был международным, против Советского государства.

Последовали суровые меры. В феврале 1936 г. троцкистов начали арестовывать всех подряд, подчистую. Наркому внутренних дел Ягоде было дано указание пересмотреть дело об убийстве Кирова. Но… с этого времени и Ягода принялся вдруг вилять, искать отговорки, тянуть время. Вызвал недовольство Сталина и его подозрения, что шеф НКВД чего-то опасается [146]. Иосиф Виссарионович красноречиво потребовал не «саботировать» следствие. Под пристальным надзором со стороны ЦК «саботировать» и не получалось. 19 августа 1936 г. в Москве начался первый открытый процесс над лидерами «троцкистско-зиновьевского блока». Перед судом предстали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Бакаев, Мрачковский, Смирнов, Тер-Ваганян, Дрейтцер, Гольцман, Лурье, Ольберг, Фриц-Давид и др. Обвинения им предъявили уже не в создании подпольных кружков, а куда более тяжкие. В подготовке переворота, диверсий, военного поражения и расчленения СССР.

С легкой руки Троцкого, чьи доводы подхватили западные историки, а потом и отечественные «перестройщики», все процессы 1936–1938 гг. принято считать сфальсифицированными, а обвинения выдуманными. Но многие современные исследователи — А. Шубин, А. Колпакиди, О. Прудникова, А. Смирнов — приводят доказательства, что это не так [60, 146]. Оппозиционные структуры в СССР на самом деле существовали. С Троцким они на самом деле были связаны. А подготовка переворота и ставка на военное поражение Советского Союза фигурировали не только в показаниях подсудимых. Они фигурировали и в официальных документах IV троцкистского Интернационала. О чем же тут спорить?

Процесс был показательным, он велся без всяких упрощений процедуры следствия и судопроизводства, подсудимым были предоставлены адвокаты. Но все они сознались в своей преступной деятельности (хотя некоторые с оговорками, признавали не все пункты). В ночь на 25 августа всем обвиняемым был вынесен смертный приговор, но при этом давалось 72 часа на апелляцию. Им раздали бумагу, ручки, каждый написал прошение о помиловании. После чего… всех сразу же расстреляли.

Зачем? Ведь они дали показания против целого ряда других видных коммунистов — Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова. Можно было провести очные ставки, вскрыть новые связи… Между прочим, Сталина в это время вообще не было в Москве. Он вместе со Ждановым находился в отпуске на Кавказе. За процесс отвечал Ягода. Усердие с немедленным расстрелом проявил именно он. А по тюрьмам принялись пачками расстреливать остальных арестованных троцкистов — без судов, всем скопом. Обрывая возможности для дальнейшего расследования [146].

Стоит отметить, Сталина действия Ягоды отнюдь не порадовали. Наоборот, встревожили и возмутили. Настолько встревожили, что 25 сентября Иосиф Виссарионович и Жданов направили в Политбюро телеграмму об «абсолютно необходимом и срочном» отстранении Ягоды от руководства НКВД и назначении на его место Ежова. 30 сентября такое постановление было принято. Понимал ли шеф карательных органов, что самовольное экстренное уничтожение осужденных и подследственных навлекает подозрения на него? Не мог не понимать. Ведь Сталин уже имел к нему весьма серьезные претензии. Тогда почему Ягода решился на такое? Из чувства самосохранения, чтобы не вскрылись некие его собственные дела? Позвольте усомниться. Какое же самосохранение, если сам по себе этот шаг мог стать для него (и стал) самоубийственным? Остается предположить, что он получил от кого-то приказ. Приказ от таких сил, чью волю он не мог не исполнить. Или надеялся — эти силы прикроют его.

Почему-то считал себя неуязвимым и Бухарин. В том же 1936 г., когда раскручивалось следствие, он побывал за границей, в Париже встречался с видными меньшевиками Николаевским, Даном. Рассказал им о внутрипартийной борьбе в СССР, сообщил немало скандальных фактов, действительных или мнимых, которые впоследствии использовались в антисоветской пропаганде. Бухарин выражал желание увидеться с Троцким, говорил: «Между нами были большие конфликты, но это не позволяет мне не относиться к нему с большим уважением». Отмечалось, что взгляды Троцкого и Бухарина по дальнейшему развитию страны совпадают: необходим частичный возврат к нэпу, сокращение колхозов, а в промышленности — госкапитализм и широкое внедрение иностранных концессий.

Во время этой же поездки Бухарин выступил на собрании эмигрантов в Праге. И, по свидетельству Кусковой, сделал с трибуны масонский знак, «давая знать аудитории, что есть связь между нею и им, и что прошлая близость не умерла». А когда Николай Иванович вернулся в Россию, в поезде, следовавшем в Ленинград, он имел секретную встречу с послом США У. Буллитом [111]. В частности, сообщил американцу, что Сталин ведет тайные переговоры с немцами. Если разглашение иностранному дипломату ценнейшей стратегической информации называть не шпионажем, то… как еще это называть? Кстати, советские спецслужбы не донесли партийному руководству обо всех этих фактах. В спецслужбах у Ягоды все было схвачено.

По поводу казни своих товарищей Каменева и Зиновьева Бухарин выразил восторг. Требовал от Сталина «выискать и выловить и уничтожить всю нечисть». Писал: «Это осиновый кол, самый настоящий, в могилу кровавого индюка, налитого спесью, которая привела его в фашистскую охранку». Под индюком имелся в виду Троцкий, которому в Париже Николай Иванович выражал «большое уважение». Что касается показаний, прозвучавших против него самого, то обвинителей уже устранили, Бухарин напрочь все отрицал. Сталин даже сам взял его под защиту. Говорил: «Комиссия… считает, что нельзя валить в одну кучу Бухарина и Рыкова с троцкистами и зиновьевцами».

Но… Ягода уничтожил еще не всех опасных свидетелей. В январе 1937 г. открылся второй публичный процесс, так называемого «параллельного троцкистского центра»: Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков, Муралов, Дробнис и др. Подсудимые снова признавались в шпионаже, подготовке переворота, вредительстве. Пятаков сообщал: «Что касается войны, то и об этом Троцкий сообщил весьма отчетливо… В этой войне неминуемо поражение сталинского государства… Поражение в войне означает крушение сталинского режима, и именно поэтому Троцкий настаивает на создании ячеек, на расширении связей среди командного состава». Его показания полностью совпадали с официальными троцкистскими источниками.

Радек вспомнил свой разговор с Бухариным в 1934 г. — обсуждалось, что поражение СССР в схватке с Германией и Японией будет выгодным, откроет дорогу для переворота. А Сосновский и Куликов дали показания, как Николай Иванович в начале 1930-х одобрял политический террор. На очных ставках это подтвердилось. Прозвучали показания и против другого высокопоставленного «оборотня» — Ягоды. После этого пленум ЦК дал санкцию на арест Бухарина, Рыкова, Сталин намеревался протрясти НКВД и партийные органы. Но… внезапно и резко направление расследование нацелилось в другую сторону. Начались аресты военачальников.

А.В. Шубин, детально анализируя поведение Сталина, приходит к выводу: «События апреля — июня 1937 г. наводят на мысль, что Сталин наносил не превентивный удар, а парировал внезапно обнаруженную смертельную опасность» [146]. Многочисленные свидетельства подтверждают — готовился переворот [60] Тухачевский уже неоднократно был замечен на страсти к политическим интригам, а после ареста он раскололся без всяких «физических методов» воздействия. Сообщил, что заговор существовал с 1932 г., перечислил очередность вовлечения в него военачальников. Признал связи с троцкистами и указал, что с 1935 г. единственно реальным представлялся «переворот, подготовляемый правыми совместно с работниками НКВД».

Посыпавшиеся на оппозицию удары подхлестнули заговорщиков. В феврале 1937 г. нарком внутренних дел Украины Кацнельсон, побывавший в Испании, по секрету рассказывал своему родственнику, чекисту Орлову, что военные намереваются арестовать Сталина. Но не успели. Раскалывались они гораздо быстрее и легче, чем гражданские крамольники. В шпионаже и вредительстве признались далеко не все обвиняемые, но в заговоре — все. 11–12 июня Тухачевский, Якир, Уборевич, Примаков, Корк, Эйдеман, Фельдман, Путна, Медведев были осуждены и расстреляны.

Но от этой группировки, в свою очередь, потянулись нити к другим скрытым врагам. Выяснилось, что Ягода прекрасно знал о заговоре военных. Знал и Бухарин, обсуждал с Тухачевским планы. В марте 1938 г. состоялся последний публичный процесс — над Бухариным, Рыковым, Раковским, Ягодой, Крестинским, Розенгольцем, Черновым, Икрамовым, Ходжаевым, Шарантовичем, Гринько, Зеленским. Обвинения прозвучали даже более чудовищные, чем на прошлых процессах. Вредительство, организация «кулацких восстаний», голода… Было это? Да, было.

Впрочем, Бухарин до сих пор на что-то надеялся! Из тюрьмы неоднократно писал Сталину. Признавал свою вину, но предлагал его не уничтожать, а использовать — выслать за границу, чтобы сделать из него «анти-Троцкого». Наивно? Наивным Бухарин никогда не был. Он не терял надежды, что «силы неведомые» все-таки защитят его. Знал, что у них остались «оборотни» в окружении Сталина — глядишь, повлияют, уговорят. Но теневые силы не вмешались. Для них Бухарин был уже отработанной фигурой. А на будущее он был полезнее в качестве «мученика», жертвы «сталинского режима».

Но к этому времени и сам Сталин успел узнать, чьими ставленниками являлись его враги. В декабре 1937 г. советской разведке за рубежом удалось выкрасть часть архива Троцкого. Того самого архива, которым ОГПУ в свое время «не заинтересовалось» и который при содействии Бухарина был вывезен из СССР. А кроме того, троим высокопоставленным подсудимым удалось купить себе жизни. На январском процессе 1937 г. — Радеку и Сокольникову, на мартовском процессе 1938 г. — Раковскому. Заплатили они известной им информацией, а знали они чрезвычайно много.

Это были высокопоставленные масоны, эмиссары «мировой закулисы» в советском руководстве, причастные ко многим теневым акциям. Радек обеспечивал проезд Ленина через Германию, в Стокгольме занимался с Ашбергом прокачкой денег большевикам, потом вращался в Коминтерне. Раковский был агентом Парвуса в Румынии и на Балканах, через него переводились деньги Троцкому. Сокольников тоже занимался финансами, подписывал Брестский мир, участвовал в махинациях Льва Давидовича с иностранными дельцами.

О показаниях Раковского сохранилось свидетельство сотрудника НКВД И. Ландовского. Он присутствовал на тайных допросах и был настолько поражен услышанным, что сделал для себя записи в дневнике. В 1942 г. Ландовский погиб под Ленинградом, но его дневник волею судеб попал в Испанию, в 1950-х был издан на испанском языке в Барселоне под названием «Красная симфония», а в 1968 г. вышел на русском языке в Буэнос-Айресе. Раковский рассказывал об участии масонских организаций в подготовке Первой мировой войны, теракта в Сараево. Описывал, как союзники губили Россию, как привели к власти Временное правительство.

В этих показаниях прямо указывалось, что Керенский заведомо был «должен сдать государство коммунизму», «большевики взяли то, что «Они» им вручили». Перечислялись и имена деятелей «мировой закулисы», обозначенных «Они». Шифф, Варбурги, Гугенгейм, Ханауэр, Брайтунг, Ашберг, Ратенау, Барух, Франкфуртер, Альтшулер, Кохен, Штраус, Штейнхарт, Блом, Розенжан, Липман, Леман, Дрейфус, Лямонт, Ротшильды, Лод, Мандель, Моргентау, Эзекиль, Лаский. Отметим, что многие лица из перечня «Красной симфонии» совпадают с именами, которые были названы в работе американского историка Э. Саттона — хотя он пользовался совершенно другими источниками, документами из архивов США [111]. Раковский также сообщал, что Троцкий через своего дядю Животовского являлся «членом семьи» (банкирской), и в советском правительстве получил «возможность неприметным образом оккупировать весь государственный аппарат»…

Только теперь перед Сталиным в полном объеме открылась картина катастрофы России. Картина того, кто и как разрушал ее — и продолжал разрушать, мешал встать на ноги! Эту информацию Иосиф Виссарионович мог проверить. Документы русской контрразведки времен Первой мировой войны никуда не делись, лежали в архивах. Они до сих пор сохранились в архивах ФСБ и показывают, до какой степени Российская империя была запутана и пропитана иностранной агентурой, подрывными организациями всех мастей (см. напр. послесловие и приложения А. Здановича к кн. Орлова В. Г. «Двойной агент: записки русского контрразведчика», Современник, 1998).

Хотя сам же Сталин был не в состоянии обнародовать открывшуюся ему информацию! И не мог, и не хотел! Признать, что большевиков привели к власти зарубежные правительства, банкиры и спецслужбы — означало бы нанести сокрушительный удар по партии, по советской власти, по самому себе… Это было чревато разбродом в умах и новыми смутами. Впрочем, Сталин наверняка не сомневался, что коммунистическая власть является справедливой и прогрессивной по сравнению с царской. Верил, что революция, кто бы за ней не стоял, все равно пошла стране на благо. В итоге открывшиеся ему чудовищные сведения Сталин «похоронил».

Однако надвигалась новая война, и Сталин в полной мере представлял, что прежний сценарий грозит повториться. В партийных, советских, хозяйственных структурах было немало тех, кто взращивался под крылышком «оборотней». Осталась несломленной и система «удельных княжеств», где бесконтрольно властвовали местные начальники, притесняя простых людей и вызывая недовольство — а это опять могло привести к «революционной ситуации». Со второй половины 1937 г. Сталин взялся за капитальную чистку партии и руководящих работников разных уровней.

Но… произошло то же самое, что уже не раз случалось с хлебозаготовками, раскулачиванием, коллективизацией. Кампания, логичная и целесообразная по своей сути, стала во вторых эшелонах искажаться и раздуваться до грандиозного бедствия. Нацеливались на врагов России и русского народа, а в первую очередь под репрессии опять попало православное духовенство! В 1936 г. в красноярской тюрьме казнили епископа Филиппа (Гумилевского), архимандрита Полихрония (Запрудина), протоиерея Константина Ордынского, священника Николая Катасонова. Зимой 1937—38 г. несколько сотен священнослужителей расстреляли на Бутовском полигоне под Москвой, летом 1938 г. там же перебили еще 300. Террор прошелся и по мусульманскому духовенству. В 1936–1938 гг. были репрессированы почти все муллы Урала и Сибири. Очередной раз хватали по деревням «кулаков», по городам — бывших офицеров и дворян, шерстили интеллигенцию за неосторожные высказывания. Катились повальные аресты по доносам.

Нет, новый руководитель карательных органов Ежов не был ни шпионом, ни закулисным агентом. Он считался образцовым партийным функционером, отличался напором, трудолюбием, из-за чего его и переместили из аппарата ЦК на место Ягоды. Но он оказался бездушным, тупым и слишком ретивым исполнителем, жаждал отличиться. А в делах НКВД совершенно не разбирался. Ими по-прежнему заправляли старые подручные и сообщники Ягоды во главе с Фриновским. Не Ежов их, а они его окрутили, направляли его энергию и внимание под соответствующими углами.

Репрессии должны были искоренить «пятую колонну» перед надвигающейся войной — а получилось наоборот! Под гребенку попали военачальники и офицеры, не имевшие отношения ни к каким заговорам. Попали конструкторы, инженеры, и оказалась парализованной военная промышленность! Наконец, была полностью разгромлена советская разведка. Было уничтожено 40 одних только резидентов в разных странах, не считая рядовых агентов, связных, курьеров. Разветвленная и великолепно отлаженная сеть спецслужб за рубежом перестала существовать… Было ли это очередным случайным «перегибом»? Вот уж вряд ли. Скорее, походило на умелую диверсию.

И Сталин в «перегибы» больше не верил. Прекращать разгулявшуюся вакханалию снова пришлось ему лично. 22 августа 1938 г. первым заместителем Ежова был назначен Лаврентий Берия, которому Иосиф Виссарионович доверял лично. 15 ноября было запрещено рассмотрение дел «тройками». 17 ноября вышло постановление Совнаркома и ЦК «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Указывалось, что «массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные… при упрощенной процедуре следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений… Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка следствия, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых «лимитов» на массовые аресты…».

Постановление запрещало масштабные операции по арестам и депортациям, предписывалось проводить их строго в соответствии с Конституцией, по решению суда или с санкции прокурора. 27 ноября Ежов был снят со своего поста, а 1 февраля 1939 г. генеральный прокурор Вышинский доложил Сталину о разоблачении чекистов, которые «встали на путь подлога и фабрикации фиктивных дел». Многие дела пересматривались, в 1939 г. было освобождено более 327 тыс. заключенных. А в тюрьмы и под расстрелы пошли те, кто был виноват в чрезмерном раздувании репрессий — Ежов, Фриновский, Блюхер, Постышев, Косиор и т. д.

Настоящее число жертв остается неизвестным. Роберт Конквест, прославившийся опусом «Большой террор», нашумел разоблачениями о 700 тыс. расстрелянных, 7–8 миллионах заключенных в лагеря. Его цифрами до сих пор оперируют и западные, и многие отечественные авторы, хотя Конквест их высосал в лучшем случае из пальца. По официальным данным, на 1 марта 1940 г. общий контингент заключенных ГУЛАГа составлял 1.668.200 человек. Причем лишь 29 % были осуждены по политическим статьям, остальные по уголовным [113]. На основе тех же официальных данных исследователи, получившие к ним доступ, внесли поправочку: «Число жертв политических репрессий в РККА во второй половине 30-х годов примерно в десять раз меньше, чем приводимые современными публицистами и историками» («Военно-исторический журнал», 1993, № 1, с. 59). Однако сами цифры ни хрущевские, ни горбачевские антисталинисты почему-то не обнародовали. Наверное, это говорит само за себя. Нет, автор ни в коем случае не оправдывает репрессий против невиновных. Но… зачем их искусственно преувеличивать? Пожалуй, это тоже говорит само за себя.

18. Россия оживает…

Очищение нашей страны от «нечисти» и преступников сопровождалось важнейшими конструктивными процессами. Сталин стал круто менять политический курс из «революционной» в государственно-патриотическую систему координат. В рамках СССР начала возрождаться Российская держава. Нет, далеко не прежняя, она осталась коммунистической. Однако она была уже не непонятным новым образованием, возникшем на трупе России, а Советской Россией. Во многом изменившейся, во многом отличавшейся от Российской империи, но тоже великой и по-своему прекрасной.

Эти процессы шли далеко не сразу и не просто. Ведь и у самого Сталина взгляды не были неизменными. В начале 1930-х он предстает перед нами твердым и убежденным последователем Ленина. В своих речах и статьях громит «кулаков», «контрреволюционеров» и в один ряд с ними ставит «попов». В 1934 г. на партийном съезде Иосиф Виссарионович воззвал под гром аплодисментов: «Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне ликвидировано». Разумеется, подобными настроениями вождя очень плодотворно пользовались и враги народа. Те самые враги, которых можно называть без кавычек и которые успешно делали из Сталина собственного сообщника.

Но он оставался и твердым «государственником», держал курс на укрепление Советской державы и не мог не замечать — творится не то. Кое-что начинал переосмысливать. В 1931 г. Сталин вернул в обиход оплеванное понятие Отечества. Вернул осторожно, с оговорками. Можно ли было спорить с самим Марксом, утверждавшим, что у пролетариев нет отечества. Сталин пытался лавировать, пояснял: «В прошлом мы не имели и не могли иметь отечества. Но сейчас, когда мы сбросили капитализм, и власть принадлежит нам — сейчас у нас есть Отечество» [113].

Он начал бороться и с русофобством, с погромами российской культуры. Взял под покровительство и защитил от грозивших им расправ Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Андрея Платонова, Алексея Лосева, Шолохова. Надо сказать, что борьба была нелегкой даже для Сталина. Предводители РАПП Леопольд Авербах и жена Ягоды Ида Авербах, отправлявшие «на свалку» классику отечественной литературы, настолько распоясались, что подчиняться и слушаться не желали. В 1930 г. официальный орган ЦК, газета «Правда», по поручению Сталина начала атаки на РАПП, но Авербахи нагло потребовали… «унять «Правду»!

Лишь через два года, в 1932 г., было принято постановление ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций», разогнавшее РАПП. Как сказал Сталин одному из руководителей этой организации Александру Фадееву, «вы просто еще маленькие люди, совсем небольшие люди, куда вам браться за руководство целой литературой». Но РАППовцы даже постановление ЦК проигнорировали, не опубликовали в своих изданиях! Пытались опротестовать его, подавали апелляции в Политбюро, устраивали дискуссии. Самому Сталину приходилось участвовать в них, спорить с активистами «пролеткульта» [113]. Только в 1934 г. удалось сформировать новую организацию, Союз писателей СССР. А одновременно в литературу возвращались «изгнанные» из нее Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский. Но книги Троцкого, Зиновьева, Каменева и прочих «теоретиков», заражавшие умы советских людей, все еще считались полезными. Их изъяли из библиотек лишь в марте 1935 г.

В 1934 г. Совнарком и ЦК приняли постановление, отвергшее прежние методы преподавания истории. Из лагерей и ссылок была возвращена вся плеяда российских историков, загремевших туда усилиями «красного академика» Покровского, Бухарина и иже с ними. Им ставилась задача разработки новых учебников. Сталин, Киров и Жданов изучили конспекты учебников, выдав массу замечаний. Хотя в этих конспектах и замечаниях еще хватало половинчатого, хватало дани положенному «интернационализму». Только в 1936 г. была официально осуждена линия Покровского. А в школах учебник Покровского сменил учебник Шестакова, где восстанавливалась преемственность между царской и советской Россией [83].

Правда, и ее восстанавливали осторожно. В такой форме, чтобы она согласовалась с коммунистической идеологией. Князья, цари, полководцы, государственные деятели, способствовавшие успехам России, представлялись «прогрессивными» — поскольку тем самым они создали основу обширного и сильного Советского Союза. Тем не менее, для той эпохи сдвиг был колоссальным. Люди снова получали возможность гордиться, что они принадлежат к великому русскому народу, имеющему великое и славное прошлое. Эта слава популяризировалась и пропагандировалась. Начали выходить книги и сниматься фильмы о Петре I, Александре Невском, Суворове, Ломоносове и др.

В мае-июне 1935 г. были распущены Общество старых большевиков и Общество бывших политкаторжан [20]. Толчком послужило «кремлевское дело»: активисты этих самых старых большевиков и политкаторжан были связаны с махинациями Енукидзе (и с его сексуальными извращениями). Но были и другие причины. Оба общества состояли из бывших «профессиональных революционеров», сохранявших дружеские контакты с зарубежными масонами. Оба общества ставили своей целью «культивировать дух революции», отнюдь не патриотический, а изначальный — интернационально-космополитический.

В том же 1935 г. Сталин прекращает финансирование через Коминтерн иностранных компартий. Прикрывает канал, по которому утекали за рубеж огромные суммы в золоте и валюте. Прихлопывает сытную «кормушку» для зарубежных дармоедов. Вместо этого Сталин перенацеливает финансы на другие нужды. Принимается генеральный план реконструкции Москвы — грязный и запущенный город должен был стать красивой и величественной столицей державы. В 1935 г. в армии вводятся маршальские и офицерские звания. Комроты, комбаты, комполка превратились в капитанов, майоров, полковников. Только слово «генерал» в советском обиходе все еще несло слишком негативный оттенок, поэтому генеральские звания были восстановлены позже, в 1940 г.

Но по мере того, как стали раскрываться гнезда подпольных структур и заговоров, перемены пошли более быстрые и более радикальные. С одной стороны, только сейчас Сталин обретал полноту власти. С другой, менялись его взгляды на те или иные события, установки. Еще в 1931 г. в разговоре с Шолоховым он интересовался, откуда тот брал материалы для описания казачьего геноцида. Михаил Александрович ответил: «В архивах документов предостаточно… Троцкисты, вопреки всем указаниям Ленина о союзе с середняком, обрушили массовые репрессии против казаков, открывших фронт. Казаки, люди военные, поднялись против вероломства Троцкого, а затем скатились в лагерь контрреволюции. В этом суть трагедии народа». Тогда же, после беседы с Шолоховым, Сталин сделал первые послабления казакам, их начали принимать в авиацию и другие «элитные» войска [143].

А 1936 г., когда обнаружилась целенаправленная антироссийская деятельность троцкистов, генеральный секретарь решил выправить и то, что они натворили. Последовала полная реабилитация казачества. 23 апреля приказом наркома Ворошилова ряд кавалерийских дивизий стали преобразовываться в казачьи. На Дону, Кубани, Тереке вновь стали носить казачью одежду, в рамках колхозов восстановились некоторые черты станичного и хуторского самоуправления. Между прочим, это дало прекрасные результаты. Ведь как раз казаки издавна были привычными к «колхозам». У них традиционно практиковалось не частное, а общественное землепользование. Стоило прекратить давление и дискриминацию, как казачьи колхозы расцвели, стали самыми хозяйственными и богатыми в Советском Союзе. Строили свои школы, больницы, электростанции, даже станичные театры! Эти успехи были достигнуты в 1937—38 гг., в самый разгар репрессий!

Пересматривались и другие «революционные» установки. Пропаганда разрушительных идей об «отмирании» семьи вела к разврату. К середине 1930-х в Москве число абортов дошло до 3 на 1 рождение ребенка, число разводов до 48 на 100 регистраций браков [20]. Но в 1936 г. была развернута кампания борьбы с «левацкой фразеологией». Под этим флагом партийный идеолог В. Вольфсон выдвинул тезис, что при социализме семья не только не отмирает, а наоборот, укрепляется. Подобное утверждение отвергало постулат самого Энгельса! Второразрядный Вольфсон никак не мог выдать подобную «ересь» по собственной инициативе. Но он сразу же получил поддержку в высшем партийном руководстве. Отныне семья признавалась не временным «пережитком», а ячейкой социалистического общества. Постановлением правительства от 27 июня 1936 г. под страхом уголовной ответственности запрещались аборты и их пропаганда, увеличивались государственные пособия матерям, усложнялась процедура развода (для этого требовалось присутствие обоих супругов, делались отметки в паспортах, вводился строгий контроль над выплатой алиментов).

А в ноябре 1936 г. была принята новая Конституция, отвергшая еще один фундаментальный постулат Маркса и Энгельса! Об отмирании государства. Напротив, требовалось его укрепление. Эта же Конституция утвердила равноправие для всех граждан СССР. Таким образом, наряду с казачеством произошла реабилитация выходцев из семей дворянства, купечества, духовенства. Категория «лишенцев» перестала существовать. Как это ни парадоксально, но даже убежденный враг Советского Союза историк и политолог Н. Верт вынужден был признать, что «массовые репрессии — настоящая охота на «врагов народа», … осуществлялись параллельно с утверждением социалистической законности» [20].

Да, было и это. Потому что простые граждане гораздо больше страдали не от указаний центральной власти, а от самоуправства и самодурства местных начальников. Теперь их всевластие кончилось. Они потеряли «иммунитет», попадали под наказания независимо от ранга, а кары оказывались суровыми. Красть, брать «на лапу», барствовать за счет подчиненных оборачивалось себе дороже. И когда исследователи принялись анализировать, когда же большинство граждан СССР достигло максимального благополучия, получилось — в 1937 г.!

Карательная машина перемолола палачей гражданской войны и красного террора. Лацис, Петерс, Уншлихт, Бела Кун, Фриновский, Тухачевский, Якир, Блюхер, Уборевич, Агранов, Балицкий, Дыбенко, Жлоба, Ковтюх, Примаков, и т. д. и т. п. Их судили как «врагов народа». Но разве они не были врагами русского народа? Их судили как шпионов. Конечно, они были не из тех шпионов, кто фотографирует и пересылает через тайники секретные документы. Но каменевы, зиновьевы, бухарины являлись чужеземными агентами влияния. А другие оказывались их пособниками. Их судили за вредительство. Но разве те планы, которые они реализовывали в России, не были вредительством? По иронии судьбы их, творцов революции, объявили контрреволюционерами. Но и это получалось логичным. Они выступали агентами крупного иностранного капитала. Стало быть, действовали против пролетариата и крестьянства, в пользу «контрреволюционных» сил.

Переосмыслению Сталиным его взглядов и оценок способствовали и информация из архива Троцкого, откровения Радека, Сокольникова, Раковского, вскрывшие международный заговор против России. Иосиф Виссарионович делал соответствующие выводы. Крепко был прочищен Коминтерн, куда набрались деятели весьма сомнительного свойства, под репрессии попали многочисленные «интернационалисты», отиравшиеся в СССР — германские, польские, испанские, болгарские и пр. В апреле 1941 г. Иосиф Виссарионович высказал предложение вообще распустить Коминтерн (но исполнение этого плана отсрочилось из-за войны, Коминтерн еще понадобился для развертывания антифашистской работы за рубежом).

Пошли под расстрелы те, кто разворовывал Россию, как Вениамин Свердлов. Те, кто разрушал русскую культуру, как Леопольд и Ида Авербахи, Мейерхольд, палач Бабель. Хотя подобные меры вовсе не означали какого-либо антисемитизма. В руководстве партии сохраняли высокое положение Каганович, Мехлис. В сфере литературы и искусства продолжали трудиться такие таланты как Эренбург, Эйзенштейн, Утесов, выдвигались молодые дарования вроде Полевого (Кампова). Но они развивали свое творчество не в деструктивном, а в общем патриотическом направлении. Богатейшая советская культура возводилась на фундаменте русской культуры.

Зато деятельность по проекту «Хазарии» была прекращена. В данном отношении начали предприниматься шаги еще в 1934 г. Было объявлено, что следующий, 1935 г. — последний срок для переселения желающих в Крым. Но сворачивание переселенческих программ всячески откладывалось, находились лазейки продлять их. И только в 1938 г. на этих проектах поставили решительную точку, постановлением Политбюро от 4 мая деятельность организации «Джойнт» в России была запрещена (всего в Крыму на 1941 г. оказалось до 70 тыс. евреев, но из них в 86 еврейских колхозах проживало лишь 17 тыс.)

Между прочим, в Советской России, точно так же, как и в нацистской Германии, практиковались темные оккультные исследования. Этим занимался Глеб Бокий — выдвиженец и помощник Свердлова. Он отметился еще в гражданскую войну как один из самых свирепых палачей, начальник питерской, а потом Туркестанской ЧК. Потом возглавил Особый отдел ОГПУ, был основателем знаменитых Соловков. А потом под его начало перешел сверхсекретный отдел, занимавшийся изысканиями в области оккультизма и магии. Организовывал экспедицию в Тибет для поисков легендарной Шамбалы, разрабатывал прочие подобные проекты.

Кстати, сам Бокий славился весьма своеобразными привычками. Организуя массовые бойни «красного террора», он внедрил среди чекистов жуткий «обычай» — при расстрелах пить человеческую кровь. После войны стал пропагандировать «единение с природой», организовал для этого в Кучино «дачную коммуну». В выходные дни заставлял подчиненных приезжать туда с женами, в «коммуне» все ходили голыми, в таком виде работали на огороде, вместе ходили в баню. Проводили некие ритуалы, наподобие языческих, хотя в большей степени эти сборища скатывались к обычным оргиям и пьянкам. Но Ягода и прочие начальники Бокия поощряли такое времяпровождение. По крайней мере, не мешали. Теперь Бокия ждала такая же судьба, как и его начальников — пуля и безвестная яма. Магические разработки пресеклись.

Но в это же время начались послабления Церкви! В данном отношении мировоззрение Сталина менялось отнюдь не простыми путями. Если в 1931 г. храм Христа Спасителя был взорван с великой помпой, то в 1933 г. за подписью генерального секретаря было издано указание, запретившее уничтожение храмов и монастырей, по крайней мере тех из них, которые признавались архитектурными и историческими памятниками (к этому времени 500 таких объектов были намечены к сносу только в Москве). Советским органам, милиции, ОГПУ предписывалось принять меры по их охране.

Хотя гонений на Православие это отнюдь не прекратило. Только 11 ноября 1939 г. Политбюро приняло строго секретное постановление № 1697/13 «Вопросы религии». Указывалось:

1) Признать нецелесообразно впредь практику органов НКВД СССР в части арестов служителей русской православной церкви, преследования верующих.

2) Указание тов. Ульянова (Ленина) от 1 мая 1919 г. № 13666-2 «О борьбе с попами и религией», адресованное пред. ВЧК Дзержинскому и все соответствующие инструкции ВЧК — ОГПУ — НКВД, касающиеся преследования служителей русской православной церкви и православноверующих — отменить.

3) НКВД СССР произвести ревизию осужденных и арестованных граждан по делам, связанным с богослужительной деятельностью. Освободить из-под стражи и заменить наказание на не связанное с лишением свободы осужденным по указанным мотивам, если деятельность этих граждан не нанесла вреда советской власти.

4) Вопрос о судьбе верующих, находящихся под стражей и в тюрьмах, принадлежащих иным конфессиям, ЦК вынесет решение дополнительно» [113].

Уже 22 декабря 1939 г. Берия подал на имя Сталина справку № 1227 «Б»:

«Во исполнение решения ПБ ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 г. за № 1697/13 из лагерей ГУЛАГ НКВД СССР освобождено 12.860 человек, осужденных по приговорам судов в разное время. Из-под стражи освобождено 11.223 человека. Уголовные дела в их отношении прекращены. Продолжают отбывать наказание более 50.000 человек, деятельность которых принесла существенный вред советской власти. Личные дела этих граждан будут пересматриваться. Предполагается освободить еще около 15.000 человек»[113].

Да, освободили далеко не всех. Ведь многие священнослужители и верующие были осуждены не за богослужебную деятельность как таковую, а по статьям о «контрреволюционной агитации», «контрреволюционных организациях». Но погромное указание Ленина с омерзительным сатанистским номером было отменно. Дальнейшие гонения и истребления по «церковным делам» прекратились. И Церковь стала возрождаться — почти уже уничтоженная. Из 57 тыс. дореволюционных храмов осталось незакрытыми около 100, из 1025 монастырей — ни одного, из 57 духовных семинарий — ни одной… Теперь в Москве снова начала действовать Патриархия во главе с местоблюстителем престола митрополитом Сергием (Страгородским). Разрешение было еще негласным, но уже никто не чинил препятствий, не преследовал, и помещение нашлось, и аппарат сформировался [62, 102]. Так сбылись слова Писания о Церкви: «И врата ада не одолеют ее» (Мф, 16,18).

19. Кушать подано: Австрия

Как ни парадоксально, но структуры «нового мирового порядка», конструируемые американской «закулисой» и нацистами, были очень похожи. Тот и другой порядок представлял собой пирамиду. «Низшие» народы, над ними «хозяева». Над теми, кто считает себя «хозяевами», каста «избранных», «посвященных». А над ними лица следующих ступеней «посвящения» — высшие иерархи и их советники. Но в западном варианте пирамида предполагалась сокрытой, замаскированной мишурой всеобщего юридического равноправия и демократии. У нацистов она не пряталась, зияла напоказ. Германия и ее союзники должны управлять миром, в их внутреннем кругу Германия управляла союзниками. Внутри немецкого народа возвышался еще один круг — партия. Внутри партии — орден СС. А над ним — высшие вожди и их приближенные помощники.

Правда, и в этой пирамиде существовали сокрытые и замаскированные звенья. Кружки финансистов и промышленников, способные регулировать любое звено, в том числе вождей. Да и сама структура была еще далека от идеальной схемы. Например, армия была о себе чрезвычайно высокого мнения. Полагала, что она-то не зависит от выскочек из СС и даже от партии. Наоборот, партия должна считаться с ней. По крайней мере, договариваться на равных. Даже Гитлер должен договариваться, чтобы сохранить поддержку военных.

Однако нацистская специфика государства закреплялась и совершенствовалась. Значительную роль в этом играл Гиммлер. Точнее, не только он, но и олигархи из «кружка друзей рейхсфюрера СС». Ведь, кроме денежных средств, они обеспечили Гиммлеру «прописку» в самой верхушке нацистской иерархии. Под их покровительством можно было чувствовать себя неуязвимым. Не армия, а СС превращалась в силовую опору Гитлера внутри страны. А уж Гиммлер лез из кожи вон, чтобы его орден набирал все большее могущество, подгребал под него все новые направления деятельности.

Для данных целей очень удачным оказалось сращивание СС, во-первых, с полицейскими органами, а во-вторых, с партийной разведкой и контрразведкой СД. В 1936 г. было принято несколько законов, уточнивших функции гестапо. Определялось: «На гестапо возлагается задача разоблачать все опасные для государства тенденции и бороться против них, собирать и использовать результаты расследований, информировать о них правительство». Были юридически закреплены особые права, которыми до сих пор тайная полиция пользовалась исподволь. Утверждалось, что она не подлежит судебному контролю, имеет право отдавать приказы приказ о «превентивном» заключении в концлагерь, причем эти приказы также не могли быть опротестованы судом [39].

У Геринга к этому времени уже появились собственные вооруженные силы, люфтваффе. Блестящие герои-летчики, грозная техника, аэродромы, склады, части охраны и обслуживания, авиационные училища! Прежнее хозяйство, полиция, выглядело по сравнению с этим бледненько и грязненько. На светских приемах и международных встречах полицейское поприще портило ему имидж. Геринг больше не цеплялся за это поле деятельности, и полицейские дела были окончательно выведены из его подчинения, переданы Гиммлеру. В его руках отныне сосредотачивалась вся германская полиция, городская, административная, речная, железнодорожная, гражданская оборона, пожарная охрана, а также криминальная и тайная полиция. Причем название гестапо, ранее принятое только в Пруссии, было распространено на тайную полицию всех остальных германских земель.

При разработке этих законов Гейдрих попытался ввести в них и пункт «Гестапо управляет концлагерями». Но Гиммлер сообразил, что его заместитель хочет перетянуть под себя настоящее «золотое дно». Счел это слишком жирным и подправил проект. Передал управление лагерями не гестапо, а административно-хозяйственному управлению СС под руководством Поля. Сеть подобных учреждений тоже совершенствовалась. К Дахау добавились Бухенвальд, Равенсбрюкк. Они еще не были страшными лагерями смерти. Иногда заключенные выходили на свободу — дав подписку не разглашать, что они пережили и видели. А иногда родственники заключенного получали гроб. К нему аккуратно прилагался счет за сам гроб и его пересылку. Потом гробы присылать прекратили, стали приходить только счета за похороны. Ну а как же, порядок есть порядок, денежки счет любят.

Сферы деятельности структур и органов, завязанных с СС, неуклонно расширялись. Например, покойный Рем посеял среди штурмовиков моду на половые извращения. Потом и в молодежных организациях «Гитлерюгенда» разразилось несколько гомосексуальных скандалов. После этого в ведение гестапо были переданы надзор и дела по «нарушению норм нравственности». Но Гиммлер постарался перетянуть под себя и совершенно иное направление — пограничную охрану, таможни. А органы СД рейхсфюрер СС и Гейдрих расширили. Кроме выслеживания врагов внутри Германии, сформировали внешнюю разведку «СД-аусланд» для работы за границей. Объединение под общим началом пограничников и разведки оказалось очень удачным. Агенты, курьеры, подрывные материалы потекли за рубеж со всеми удобствами, по накатанным дорожкам.

Результаты сказались быстро. Во Франции в 1937 г. был раскрыт и подавлен вооруженный мятеж, который готовила фашистская организация кагуляров. Они, кстати, считали своими идейными предками крестоносцев-тамплиеров, уничтоженных в XIV в. французскими королями за сатанистские обряды. Кагуляры, как и тамплиеры, собирались в подвалах замков на тайные сходки и ритуалы, скрывали лица капюшонами с прорезями для глаз — откуда и пошло название («кагул» в переводе с французского — капюшон).

Но Франция пока была «побочным» полем деятельности для нацистских спецслужб. Они нацеливались на Австрию и Чехословакию. Вблизи границ этих государств развернулось формирование военизированных отрядов, Австрийского легиона и Добровольного корпуса из судетских немцев. Объявлялось, что это самодеятельные общества эмигрантов-добровольцев, Германия тут ни при чем. Хотя отряды-то получали оружие, с ними занимались профессиональные офицеры-инструкторы. А в это же время в Австрии и Чехословакии активно разворачивалась деятельность местных нацистских партий и прочих подрывных организаций. Берлин не только поддерживал и направлял ее, но и дополнял откровенным дипломатическим давлением [147].

Гитлер не удовлетворялся тем, что посылал канцлеру Австрии Шушнигу резкие и унизительные ноты. Он почувствовал слабину: Шушниг пасовал, пугался. Тогда фюрер совсем обнаглел, начал вызывать австрийского канцлера к себе на ковер, будто проштрафившегося подчиненного. Кричал на него, сыпал угрозы. Тот спешил удовлетворить любые требования. Но становилось только хуже. Нацисты в Австрии почувствовали вседозволенность, в открытую бесчинствовали на улицах, терроризировали своих противников. Правоохранительные органы стали делать вид, будто не замечают их. Заденешь хулиганов, а они захватят власть и отомстят. Посол США в Вене Мессершмит доносил: «Перспектива захвата власти нацистами не позволяет властям проводить по отношению к ним эффективные полицейские и судебные действия из боязни репрессий со стороны будущего нацистского правительства против тех, кто, пусть даже правомерно, принял бы против них меры».

Для защиты суверенитета Австрии ни США, ни Англия, ни Франция даже пальцем о палец не ударили. Не последовало ни одного дипломатического демарша (не говоря уж о более серьезных шагах). Аппетиты Гитлера сдерживало лишь итальянское покровительство над Австрией и… его собственное военное командование. Германский генералитет восторгался возрождением армии, однако новой войны панически боялся. Военный министр Бломберг представил отчет: «Общая политическая ситуация оправдывает предположение, что Германии не грозит нападение с чьей-либо стороны. Причина тому, помимо отсутствия желания совершить агрессию со стороны почти всех стран, особенно западных держав, заключается в слабой подготовленности к войне многих государств, в том числе и России». Следовал вывод, что Германии ничего не угрожает, поэтому и ей не стоит лезть на рожон. Надо удовлетвориться достигнутым. Пускай армия марширует на парадах, тренируется на полигонах и тем самым сдерживает потенциальных врагов.

Даже для ввода войск в Рейнскую область Гитлеру пришлось долго и утомительно уламывать своих военачальников. А вдруг это спровоцирует войну? О более серьезных операциях они не желали даже заикаться. Но война в Испании сдружила фюрера с Муссолини, дуче согласился не цепляться за Австрию. А возражения военачальников Гитлер решил преодолеть кардинальным образом — избавиться от возражающих. В конце концов, генералы должны выполнять указания вождя, а не навязывать ему свое мнение. Хотя фюрер еще не был настолько всемогущим, чтобы поснимать генералов просто так, за несогласие и споры.

Операцию провернули через гестапо. На пути старого вдовца генерала фон Бломберга вдруг возникла смазливенькая Ева Грун. Совершенно очаровала военного министра, дело пошло к браку. Бломберг решил досконально соблюсти расовые законы, попросил гестапо проверить прошлое невесты. Но справки оказались самыми благоприятными. 12 января 1938 г. состоялась свадьба, свидетелями выступили сам Гитлер и Геринг. А 22 января всплыло досье на Еву Грун. Ее мать содержала «массажный салон», находившийся под надзором полиции нравов, дважды была судима. Сама Ева состояла на учете как проститутка — причем в семи городах. В 1933 г. она привлекалась к ответственности за позирование для порнографических фотографий, а вдобавок проходила по делу о краже. Бломбергу после такого скандала пришлось подать в отставку.

Вторым по рангу лицом в армии считался главнокомандующий сухопутными силами фон Фрич. Но тогда же, в январе 1938 г., было извлечено старое дело некоего Шмидта, сидевшего в тюрьме. Он являлся проституирующим гомосексуалистом и одновременно шантажистом, вымогал деньги у высокопоставленных «голубых» под угрозой разоблачения. Среди своих партнеров он назвал Фрича. Правда, обвинение было не доказано и похоронено по распоряжению самого Гитлера, но теперь его снова подняли. Шмидту устроили при Гитлере очную ставку с фон Фричем, и мошенник признал: «Это он». Генерал был уволен «по состоянию здоровья» [80].

Хотя вскоре открылось, что обвинение шито белыми нитками. Военные провели собственное расследование и без особого труда выяснили, что клиентом Шмидта был не Фрич, а капитан в отставке Фриш. В марте созвали военный совет под председательством Геринга. Шмидта допросили снова, и он признал, что «ошибся». За клевету его расстреляли, Фрича реабилитировали, но… на службе не восстановили. Как бы «забыли». Вместо него Гитлер назначил главнокомандующим сухопутными войсками фон Браухича. А военное министерство упразднил совсем. Был создан новый орган, объединивший министерство и генеральный штаб — Верховное командование Вермахта (ОКВ).

Распоряжаться этим ведомством Гитлер поставил генерала Кейтеля. Его главным талантом считалась способность безоговорочно слушаться и подстраиваться к начальству, сослуживцы прозвали его Лакейтелем. Но Гитлеру требовался именно такой человек, чтобы был его помощником. А руководить армией должен был сам фюрер. В законе о создании ОКВ он указывал: «Отныне я беру на себя непосредственно и лично командование всеми вооруженными силами». Последовала реорганизация структур управления. В ее ходе под шумок лишились должностей 13 генералов. Еще 44 генерала и несколько сотен старших офицеров были перемещены на нижестоящие должности или отправлены в отставку. Серьезные чистки прошлись и по дипломатическому ведомству. Министра иностранных дел фон Нейрата заменили Риббентропом, сместили ряд чиновников и послов.

Таким образом, Гитлер изготовил Германию к вступлению в новый этап ее истории. Она дозрела, пришла пора внешней экспансии. 12 февраля 1938 г. фюрер очередной раз вызвал австрийского канцлера в свою альпийскую резиденцию Берхтесгаден. Продиктовал ультиматум. В правящую коалицию Австрии, Патриотический фронт, требовалось ввести нацистскую партию. Руководителю австрийских нацистов Зейсс-Инкварту надо было отдать посты министра внутренних дел и начальника полиции. А прочих нацистов, сидевших по тюрьмам за попытку переворота в 1934 г. или за другие преступления, следовало немедленно освободить [101].

По сути это означало капитуляцию. Но когда Шушниг заикался что-то возражать, Гитлер угрожал немедленным вторжением. Кричал: «Кейтель!» — и в дверях возникал его помощник, готовый отдать приказ войскам. Бледный и задерганный австрийский канцлер дал согласие. Но, вернувшись в Вену, он попытался найти лазейку. 9 марта он неожиданно объявил всенародный плебисцит. Вынес на него вопрос: желают ли австрийцы сохранить независимость? Шушниг назначил плебисцит всего через 4 дня — на 13 марта. Полагал, что Германия не успеет отреагировать, а западные державы и «общественное мнение» увидят истинное настроение большинства граждан и вмешаются…

Не тут-то было! Из Берлина тут же поступил сигнал местным нацистам, в Вене вспыхнули уличные беспорядки, выплеснулись демонстрации. Поднялась буря в австрийском рейхстаге и правительстве. 11 марта Шушниг ушел в отставку. А от президента страны Микласа Гитлер потребовал поставить канцлером Зейсс-Инкварта, поручить ему формирование нового правительства. Нажали, опять пригрозили вторжением, и Миклас уступил по всем пунктам. Ну а Зейсс-Инкварт, как только последовало его назначение канцлером, первым же актом своего правительства попросил помощи у соседей, пригласил германские войска. На рассвете 12 марта они без боя вступили в Австрию.

В Германии уже ждали его приглашения. Точнее, начали действовать до того, как оно поступило, — потом можно было оформить задним числом. Машины с пехотой и броневики только переползали через границу, а в Вене в 4 часа утра, приземлились несколько самолетов. Прибыли Гиммлер, Гейдрих, Мюллер и начальник внешней разведки СД Шелленберг с отрядом эсэсовцев. Их встретили руководители местных СС. Списки противников нацистов были составлены заранее. С адресами, исчерпывающими данными. Переворот осуществился мгновенно и идеально. Многие венские политики, общественные деятели, парламентарии, газетчики, укладывались спать в независимой республиканской Австрии, а утром их будили стуком в двери германские полицейские!

13 марта вместо назначенного плебисцита в Вену въехали Гитлер и Кейтель. Толпы населения встречали их овациями и цветами. Многие действительно радовались — они становились гражданами большой и сильной империи! Замечательной, процветающей, богатеющей под мудрой властью фюрера. Правительство Зейсс-Инкварта в этот же день приняло закон о полном присоединении Австрии к Германии. Были ли недовольные? Разумеется, были. Однако нацистские спецслужбы уже накопили изрядный опыт, как перевоспитывать инакомыслящих. Всего за пару дней было арестовано 80 тыс. человек. В тюрьмах такое количество не помещалось, и в Австрии был создан свой концлагерь, Маутхаузен [39].

20. Кушать подано: Чехословакия

За всеми военными и политическими проблемами нацистская верхушка не забывала своих оккультных увлечений. Общество «Анэнербе» из кружков «посвященных» усилиями Гиммлера и Гесса превратилось в крупный научный центр. Или околонаучный, поскольку научные направления перемешивались здесь с магическими дисциплинами и изысканиями. И если в России подобные проекты надломились вместе с разгромом соответствующего отдела НКВД и гибелью Бокия, то в Германии, наоборот, они раскручивались на полную катушку.

В 1938 г. под эгидой «Анэнербе» была организована экспедиция в Тибет и Гималаи под руководством штурмбанфюрера СС Эрнста Шефера. Сам он был известным ученым-зоологом, но перед экспедицией ставились геополитические, оккультные задачи, а также дипломатические. Она побывала в Лхасе, установила дружеские контакты с далай-ламой. Между Лхасой и Берлином была налажена постоянная радиосвязь. Кроме изучения животного мира Тибета, экспедиция проводила антропологические исследования, искала доказательства, что здесь когда-то лежала «прародина ариев». Искала и Шамбалу, искала контактов с «Высшими Неизвестными».

Для Гитлера и его окружения это было важно — накануне войны добиться расположения и покровительства потусторонних сил. Что из этого осуществилось, а что нет? Открытые материалы экспедиции попали в фильм «Таинственный Тибет». Было много других киносъемок, фотографий. В частности, по ним установлено, что нацистов крайне интересовала древняя тибетская религия бон, замешанная на черной магии. Эсэсовцы привезли в Германию различные мандалы — буддийские символические схемы, применяемые для медитации. Для наведения связей с этими самыми «неведомыми» и прочими «голосами». Далай-лама вроде бы благословил «короля Гитлера» на бранные подвиги. Или просто распускались слухи, что благословил.

Хотя фюрер и без того был уверен, что «провидение», то бишь потусторонние силы, ведут его к победам. Подготовка к войне раскручивалась с колоссальным размахом и экстренными темпами. Правда, она поглощала и немереные средства. Но «финансовый гений» Шахт умудрялся добывать их. Одним из его изобретений стала система «МЕФО». Счета фирм, изготовлявших вооружение, акцептовались компанией с ограниченной ответственностью «Металлургише Форшунггезельшафт», которая не располагала никакими капиталами, была по сути фиктивной. Счета она оплачивала только долгосрочными МЕФО-векселями, но фальшивки принимались к оплате, так как гарантировались государством в лице Рейхсбанка. Система действовала до апреля 1938 г., выдав МЕФО-векселей на 12 млрд. марок [101]. Если бы частные банки, в том числе иностранные, предъявили их к оплате, Рейхсбанк обанкротился бы. Но не предъявили! Никто! Делали вид, будто верят в солидность «ценных бумаг».

А иногда американские или британские финансисты просто клали деньги в германский Рейхсбанк, и их тоже пускали на военные нужды. Шахт при этом похвалялся перед Гитлером: «Таким образом вооружение частично финансируется за счет наших политических противников». Но неужто «политические противники» были такими наивными, чтобы не понимать этого? Вот уж вряд ли. Когда Германию посетил специальный представитель Рузвельта С. Фуллер, в беседе с Шахтом он закинул вопрос: «Вы не можете продолжать до бесконечности делать оружие, если оно не будет находить применение». Финансист ответил кратко, но прямо: «Совершенно верно».

Но агрессивные приготовления Германии мировая «общественность» упорно предпочитала не замечать. И даже по поводу захвата Австрии никто не озаботился! Подал голос только Советский Союз. 17 марта правительство Сталина предложило созвать международную конференцию для рассмотрения «практических мер против развития агрессии и опасности новой мировой бойни». Однако Англия эту инициативу перечеркнула и заблокировала! Расценила предложение Москвы как «усиливающее тенденцию к образованию блоков и подрывающее перспективы установления мира в Европе» [86]!

По-видимому, политика Гитлера перспектив мира не подрывала. Сразу после «аншлюса» Австрии, 30 мая 1938 г., он подписал план «Грюн» — план нападения на Чехословакию. Начальник германского генштаба Бек ужаснулся, счел это катастрофической авантюрой. Германия, не успев оклематься и набрав силу, рухнет в новую войну и неминуемо погибнет. Бек выразил несогласие тем, что подал в отставку. В общем-то, надеялся, что его поддержат другие генералы, устроят эдакую коллективную демонстрацию отставок, и Гитлер одумается. Куда там! Его сослуживцы цепко держались за свои кресла, погоны и оклады. А для фюрера спор разрешился сам собой — он отправил Бека в отставку и заменил Гальдером.

Операция в Чехословакии началась по такой же схеме, как в Австрии, с внутренних провокаций и беспорядков. В Судетской области проживали 3 млн. немцев. Их уже давно нашпиговали агентурой и создали массу пронацистских организаций — таковыми стали спортивные, культурные, музыкальные, профессиональные общества, союзы ветеранов войны. Теперь они в один голос подняли крик, что им надо предоставить национальную автономию, а Чехословакию преобразовать в федеративное государство.

12 сентября Гитлер на партийном съезде в Нюрнберге обвинил президента Бенеша в ущемлении прав судетских немцев, даже в намерении истребить их. Чехи пытались усмирять буйства, арестовывали нацистских активистов. В ответ на это и в Германии стали хватать чешских граждан. А отряды Добровольного корпуса судетских немцев полезли с германской территории в Чехословакию. Убивали полицейских и пограничников, захватывали административные здания и другие объекты. Чехи подтянули войска, после стычек и перестрелок отряды Добровольного корпуса выгнали, они увели с собой в Германию 1500 «пленных» [147]…

Нацистская разведка готовила повод уже к настоящей, полномасштабной войне. Таким поводом должно было стать убийство германского посла в Праге. Однако послу повезло. И не только послу! Несказанно повезло германским военным и правительству! Потому что план «Грюн» был и в самом деле невыполнимой авантюрой. Той мощной моторизованной армии, которая вскоре начнет громить поляков и французов, у немцев еще не существовало. Танковый корпус имелся только один (16-й, Гудериана). Он был вооружен слабо бронированными танками Т-I (с пулеметным вооружением) и Т-II (с малокалиберной пушкой). Практически это были броневики, а не танки.

Все вооруженные силы Германии насчитывали 47 дивизий, из них 8 приходилось на всякий случай оставить на французской границе. А у Чехословакии было 45 дивизий. Они были гораздо лучше вооружены и обучены, чем германские [149]. Если заводы Круппа только наращивали производство вооружения, то гигантские чешские заводы «Шкода» функционировали вовсю. Они поставляли в разные страны мира танки, бронемашины, автоматы, пулеметы, винтовки. А в Судетах в течение многих лет чехи с помощью французских инженеров строили мощнейшие линии укреплений.

Волею судеб несколько лет спустя, весной 1945 г., войска советского 4-го Украинского фронта обтекали Чехословакию с запада, со стороны Германии, и им пришлось брать эти самые укрепления! Многочисленные бетонные доты были врыты в землю и великолепно замаскированы — можно было ходить по крыше дота и не заметить его. Имелись доты по несколько этажей, с гарнизоном в сотню солдат, пушками, пулеметами. Толстенные стены и перекрытия выдерживали попадания 152-миллиметровых снарядов! А некоторые огневые точки даже не имели амбразур в сторону противника (куда можно попасть). Амбразуры смотрели во фланги и в тыл. Система была продумана настолько хитро, что доты надежно прикрывали подступы друг к другу, образовывали огневые ловушки — вроде бы прорываешься, а тебя расстреливают с нескольких сторон. В 1945 г. советские армии, накопившие огромный опыт и великолепно вооруженные, надолго застряли здесь. В 1938 г. немцы вообще не смогли бы прорвать эту линию.

Впоследствии германские военные признавались, что у них даже для полевой артиллерии было заготовлено недостаточно снарядов! Их хватило бы лишь на две недели боев. А ко всему прочему, у Чехословакии имелись серьезные союзники. Покровительница — Франция, партнеры по «Малой Антанте» — Польша, Румыния. Был заключен и договор о взаимопомощи с Советским Союзом. Для русских судьба Чехословакии была совсем не безразличной. Ведь вторжение гитлеровцев в эту страну нацеливало их на Восток! Когда ситуация стала накаляться, Сталин немедленно отреагировал. Были приведены в боевую готовность западные военные округа, к границе выдвинулись 30 дивизий, 3 танковых корпуса, 4 авиационных бригады. При столь внушительной поддержке немцам и подавно не приходилось думать о каких бы то ни было успехах. Так схлопочешь, что костей не соберешь!

Но по условиям договора для оказания советской помощи требовалось два условия: если Прага об этом официально попросит и если в войну вступит Франция. Да и общей границы у СССР с Чехословакией не было. Красную армию должны были пропустить через свою территорию Польша и Румыния. Правда, советское правительство дало понять президенту Бенешу, что наша страна готова обойтись и без французов. Намекала, что проблему с пропуском войск тоже может утрясти (нажать на тех же румын, и куда они денутся?) Но все это будет иметь смысл лишь в том случае, если сама Чехословакия будет защищаться и призовет русских. Вроде бы дело и шло к войне. Чехи мобилизовали резервистов, их дивизии разворачивались к обороне, занимали форты, подземные казармы и доты неприступной Судетской линии. Расконсервировались и заряжались тяжелые орудия, грозно взирающие из амбразур.

Однако штурмовать эти позиции немцам не пришлось. А чехам не пришлось оборонять их. Конфликт взялись гасить другие. Как выяснилось, в правительственных кругах Англии прекрасно знали: после Австрии Гитлер намеревается проглотить Чехословакию. Проводились закулисные встречи, консультации, и еще с марта было принято решение: Чехословакией пожертвовать. Возник так называемый «план Z» — вмешаться с посредничеством в самый последний момент, чтобы щедрыми уступками «ошеломить Гитлера», погасить готовую вспыхнуть войну, а сами англичане пожнут неплохой дипломатический выигрыш. Они сыграют первую скрипку в «европейском оркестре», выступят высшими арбитрами и миротворцами [7].

Такой «последний момент» настал 22 сентября. К Гитлеру экстренно, на самолете, примчался вдруг британский премьер-министр Чемберлен. Согласовали основные вопросы, а через неделю, 29 сентября, в Мюнхене открылась представительная конференция по Чехословакии. Присутствовали Чемберлен, французский президент Даладье, Гитлер, Муссолини. Прибыла чешская делегация, но ее даже не пустили в зал заседаний. Лидеры ведущих держав все обсудили и утрясли без нее. А чехов потом поставили перед фактом. Их страну расчленяют, и Судетскую область отдают Германии. При этом от Праги требуется расторгнуть договор о взаимопомощи с СССР, а за это урезанное государство будет принято под «международную гарантию», и никто его не тронет.

За счет Чехословакии поживились не только немцы. Начавшейся возней и переговорами весьма заинтересовалась еще одна соседка, Польша. Страна горделивая, милитаризованная. Принялась так и эдак пыжиться. Почему Варшава должна молчать? Чехи-то ее союзники. В конце концов, Польша хочет, чтобы сохранялось равновесие. О, Гитлер прекрасно понял потуги и маневры панов, легко их купил. Предложил им взять из состава Чехословакии Тешинскую область с богатыми угольными копями и четвертьмиллионным населением. Польша обрадовалась. Больше никаких возражений против передела Чехословакии у нее не нашлось. Мало того, она подняла войска, вывела к чешской границе — если будет война, выступить на стороне немцев!

Англия с Францией тоже не возражали, утвердили Тешинскую область за поляками. Это в полной мере ложилось в струю их замыслов. Гитлер сближается с Польшей! Чего же лучше желать? Объединить усилия они могут только против СССР. Ну а чехи повели себя как обиженные и незаслуженно наказанные, но послушные детишки. Спорить со «старшими дядями», Англией и Францией, они даже не пытались. Впрочем, можно ли было пражским политикам спорить с решениями старших масонских иерархов? Велели — надо выполнять. Президент Бенеш поспешил исполнить все навязанные ему пункты. Немедленно, срочно, даже не согласовав с парламентом. А то вдруг будут возражения, споры, скандалы? В спешном порядке был расторгнут договор с Москвой, отменена мобилизация, войска получили приказы сниматься с позиций и оставить западные районы. После чего и сам Бенеш ушел в отставку.

Когда германские генералы осматривали укрепления в Судетах, доставшиеся им задаром, они задним числом вытирали пот, а верующие крестились — понимали, что тут они наверняка разбили бы себе лбы. Гитлер также признал, война обернулась бы для него ох какими тяжкими последствиями! Но «провидение» преподнесло ему настоящий подарок! Само выправило все его ошибки, он выиграл без единого выстрела! Для фюрера это стало красноречивым доказательством — его на самом деле ведут и подпирают могущественные сверхъестественные силы! Но и западные правительства были на седьмом небе от радости. Полагали, что провели великолепную игру. Чемберлен, прилетевший из Мюнхена в Лондон, на трапе самолета размахивал договором о предательстве Чехословакии: «Я привез вам мир!» Встречающая толпа ликовала…

Между тем Гитлер оценил Чемберлена и Даладье как «жалких червей». На Судетской области он и не думал останавливаться, это была лишь затравка. На чешское правительство он принялся давить уже откровенно, неприкрыто. Покрикивал, вспоминал те или иные вопросы, которые еще «не урегулировали». В октябре потребовал предоставить автономию Словакии и Подкарпатской Руси (Закарпатской Украине). Чехи после Мюнхена будто впали в политическую прострацию. Не сопротивлялись, покорно исполняли все, что им диктовали.

В ноябре Германия и Италия взялись перекраивать и исправлять границы уже без Англии и Франции, вдвоем. В Вене собрались министры иностранных дел Риббентроп и Чиано, пригласили представителей Венгрии и Чехословакии. Стали разбирать давние территориальные споры между ними. Пышно назвали себя «Венским арбитражем» и постановили — Подкарпатская Русь и некоторые районы Словакии должны принадлежать венграм. Заодно это позволило пристегнуть Венгрию к нацистской упряжке.

А тем временем Гитлер наметил очередные задачи своим войскам: ликвидировать «остатки Чехии» и прибрать к рукам Мемель (Клайпеду). Ранее этот город входил в состав Германии, но по решению Версальской конференции был отчленен, получил статус «вольного города». Были ли дельнейшие планы фюрера секретом для западных держав? Не ахти каким, разве что «косметическим». 21 декабря 1938 г. американского посла в Берлине Додда посетил финансовый гений Ялмар Шахт и сделал весьма откровенное заявление: «Если Соединенные Штаты… предоставят Германии свободу рук в Европе, всеобщий мир будет обеспечен». Додд после этой беседы записал в дневнике: «Большинство высокопоставленных немцев жаждет аннексий мирным путем или же посредством войны, но при условии, что Соединенные Штаты будут стоять в стороне» [101].

Что ж, за аннексиями, то есть захватами, дело не стало. Границы по сути уже не существовало. Зимой 1938—39 г. в Чехию хлынула германская агентура — и из абвера, и из СД. В Праге под видом студенческих и молодежных нацистских организаций формировались отряды. Руководить ими приехал сам Гейдрих, и в чешской столице забурлили безобразия. Манифестации, драки, столкновения, избиения, расколоченные витрины. Одновременно забуянила Словакия, здешние сепаратисты принялись требовать полной самостоятельности.

14 марта 1939 г. парламент Словакии постановил отделиться от Чехословакии. Впрочем, как именно и когда было принято это постановление, не совсем ясно. Для того чтобы объявить об этом, премьер-министр Словакии Тисо полетел в Берлин — решил, что так будет надежнее и безопаснее. Оттуда, из Германии, Тисо провозгласил независимость страны, а себя — только что избранным президентом. Ну а Гитлер после этого срочно вызвал к себе чешского президента Гаху. Тот еще не успел прийти в себя после демарша словаков, а фюрер указал ему, что остатки чешского государства стали вообще нежизнеспособными. Подсунул для подписи заранее составленный договор. Там обрисовывалось «серьезное положение», возникшее на «территории бывшей Чехословакии». Следовал вывод, что главная задача — «сохранение спокойствия, порядка и мира в этом регионе Центральной Европы», и «президент Чехословакии при этом заявил, что ради достижения этой цели он с уверенностью вручает судьбу чешского народа и страны в руки фюрера Германии…»

Что оставалось делать? Без неприступных укреплений в Судетах Чехословакия была беззащитна. Даже не дожидаясь, когда Гаха подпишет капитуляцию, туда двинулись германские войска. Немецкие агенты, наводнившие страну, по команде заняли все стратегические пункты, парализуя любые попытки сорганизоваться и дать отпор. Но таких попыток почти не было. Армия получила приказ не оказывать сопротивления. Нарушил его только капитан Павлик в городе Мистек. Он засел со своей ротой в казармах, начал отстреливаться. Бой длился 40 минут. Павлик получал повторные приказы начальства, у него иссякли патроны, и рота сдалась. Было легко ранено 2 или 3 чеха, убито 6 немцев, около десятка получили ранения.

Гитлер, приехавший в Прагу, самодовольно констатировал: «Я не хвалюсь, но должен сказать, что сделал я это действительно элегантно!» Его подчиненные тоже старались действовать «элегантно». Гиммлер впервые применил такое формирование как айнзацгруппа — в нее входили представители гестапо, СД, отряд СС. Эта группа двигалась за войсками, в Праге сразу же прибрала к рукам архивы полиции, развернула аресты. Одновременно с германскими войсками в чешской столице появился и Ялмар Шахт, наложил лапу на ценности здешних банков. Позже, на Нюрнбергском процессе, ему попытаются вменить в вину действия в Чехословакии, но он искренне удивится: «Простите, пожалуйста, Гитлер же не взял эту страну силой. Союзники просто подарили ему эту страну» [101].

Чехия была объявлена «протекторатом Богемии и Моравии» в составе Германии. А на Словакию раскатали губы венгры. Решения Венского арбитража только разожгли их аппетиты, но не удовлетворили. В Будапеште вспоминали, что в состав Австро-Венгрии венграм подчинялась вся Словакия. Направили на новоявленную республику свои войска. И вот здесь-то разыгрались кровопролитные бои. Мадьяры наступали. А чехословацкие части, стоявшие в Словакии, превратились в словацкую армию! Дали ожесточенный отпор, с обеих сторон подняли авиацию, бомбили города, бросались в атаки танки.

Но через неделю немцы сумели примирить враждующие стороны. Словакии посоветовали заключить союз, фактически стать марионеткой Германии, а за это ее взяли под защиту. Венграм добавили несколько районов и пообещали — если будут дружить с немцами, получат гораздо больше. В это же время Гитлер и Риббентроп указали правительству Литвы, что статус «вольного города» Мемеля ликвидируется. Ввели в город войска, в порт вошли германские корабли. Ни о каких «международных гарантиях» и договорах европейская «общественность» вспоминать не стала. Фюрер-то явно продвигался к России. Дипломатические документы США, Франции, Германии, Италии, Польши в один голос отмечали, что «после нейтрализации Чехословакии Германии открыт путь на восток». Надо ли было мешать фюреру и его армиям?

Это походило на коллективное безумие. Лидеры ведущих держав тупо позволяли агрессору захватывать одно государство за другим, грабить их, усиливаться за их счет. А народы западных стран оказались уже настолько пропитаны одуряющим духом пацифизма, что праздновали и ликовали! Радовались, что их политики «спасли мир». Спасли мир не вообще, а только для них самих. Кто-то другой попадал под власть чужеземцев, кого-то унижали, арестовывали, казнили, на кого-то другого нацеливались германские войска, зато те, для кого «спасли мир», могли в свое удовольствие спокойно жить, жрать, пить, совокупляться, ходить в театры, читать газеты, рассуждать о политике, чувствовать себя безопасно и уютно. И разве есть разница, какой ценой?

21. «Хрустальная ночь»

Германские евреи довольно быстро и неплохо приспособились к Нюрнбергским законам. Если кто-то стремился к государственной карьере, он объявлял себя немцем, писал в анкетах немцами своих родителей, дедушек, бабушек, и дороги для него были открыты. Но многие считали более выгодным не порывать связей с иудейской общиной. Это пресекало возможности для службы в полиции, прокуратуре, судебных органах, на железной дороге, почте, в государственных школах… Но ведь и в армию не призывают! Унизительно или наоборот — хорошо? Для кого как. Во всех мало-мальски заметных городах действовали синагоги. Иудейские школы теперь отделились от немецких, в них подбирали лучших педагогов, давалось великолепное образование. Связь с общиной помогала трудоустройству, бизнесу.

О каких-то преследованиях в данный период говорить было просто смешно. Какие уж преследования, если в Германию во множестве перебирались евреи из других стран? Особенно заметный приток шел из Польши. У них-то на родине с правами было все в порядке! Но они как раз искали, как бы откосить от военной службы, от уплаты налогов, пристроиться на хорошие заработки. В Германии насчитывали 70 тыс. евреев с польскими паспортами.

Хотя кое-кого из евреев расовые ограничения обидели. А кроме того, в общинах стали распространяться слухи о грядущих погромах, ужасающих гонениях. Кто был авторами? Неизвестно. Но слухи циркулировали упорно, настойчиво. Некоторые евреи стали сворачивать дела, продавать имущество, потянулись за границу. Но куда? Европейские державы отнюдь не спешили распахивать двери эмигрантам. Гражданства не предоставляли, с работой было туго. Уехать могли только состоятельные люди или имеющие родственников за рубежом.

Вот тут-то развернули активную агитацию сионистские организации. До сих пор добровольцев, желающих переселиться в Палестину, в формирующуюся еврейскую автономию, почти не было. Теперь наконец-то создались условия, позволяющие навербовать подходящие контингенты. Легальная благотворительная организация «Джойнт» (та самая, которая пыталась создавать крымскую «Хазарию») и нелегальная «Моссад ле-Алия Бед» выражали готовность помочь евреям выехать из Германии, выделить средства для переезда, устройства, но только в случае, если эти евреи согласны навсегда поселиться в «Земле обетованной».

Впрочем, даже сейчас соглашались не все. Слишком далеко и слишком непривычно. Оседали где-нибудь поближе, хотя бы и на птичьих правах. Кстати, если польские евреи предпочитали искать заработки в Германии, то для германских евреев оказывалось удобнее всего перебираться в Польшу. Потому что польские чиновники и полиция очень легко и дешево покупались взятками, смотрели сквозь пальцы на эмигрантов. А в огромных иудейских общинах польских городов приезжие находили родичей, друзей, знакомых, помогающих как-нибудь зацепиться.

Весной 1938 г. проблема обострилась. Нацисты захватили Австрию. Там покатились чистки, аресты, вводились расовые законы. Десятки тысяч людей, которым нацистские порядки пришлись не по нутру, в том числе и евреев, засуетились куда-нибудь переезжать. И в это же время после Нанкинской резни оцепенел от ужаса Китай. Японцы там продолжали наступать, и по разным странам стали растекаться китайские эмигранты. По инициативе президента США Рузвельта в июле была созвана Эвианская конференция. Очень представительная — для участия съехались делегации от 32 стран. А посвящена была конференция обсуждению вопросов о беженцах. Предполагалось, что обо всех вместе, независимо от национальности. Но почему-то о китайцах вспоминали мало, зациклились на евреях.

Кстати, это был первый международный съезд со времен Версальской конференции, где дирижировала Америка! И, в общем-то, подмена широкого вопроса более узким, еврейским, могла быть понятной: вокруг Рузвельта угнездилась теплая компания барухов, маршаллов, варбургов. Но… именно Рузвельт и именно Америка фактически выступили с антисемитских позиций! Соответственно, задали антисемитский тон всей конференции! Президент подтвердил закон Рида-Джонсона от 1924 г., ставивший жесткие препоны на пути въезда евреев в США. Отказался их принимать!

В унисон подала голос Англия. У нее логика оказалась несколько своеобразной. Британцы заявили — если принимать еврейских беженцев, то надо принимать и китайских, а их слишком много. Поэтому Англия поступит по справедливости — не будет принимать ни тех, ни других. И если уж справедливость, то надо соблюдать ее до конца, не принимать ни в метрополии, ни в колониях — в том числе в Палестине. Все прочие европейские, американские страны, Австралия, тоже разводили руками: своих безработных девать некуда, куда же еще чужих брать? Называли небольшие, чисто символические цифры переселенцев, которых смогли бы принять в неопределенном будущем.

На фоне остальных участников конференции выделялась Германия. Ее делегация озвучила идею Гитлера — а что если всех евреев куда-нибудь скопом переселить? Допустим, на остров Мадагаскар? Но резко взвилась и запротестовала Франция. Мадагаскар принадлежал ей. Заселишь остров евреями, а вдруг они отделятся? Единственным итогом конференции стало образование Межправительственного комитета по делам беженцев. И опять же, любопытная деталь. Комитет был «межправительственным», но его председатель Рабли подчинялся не Лиге Наций! Он подчинялся президенту США Рузвельту. Это был первый официальный международный орган, которым стала управлять и манипулировать Америка!

В целом же получилось так, что Эвианская конференция не разрешила проблему беженцев, а… создала ее! Выработала единую позицию «мирового сообщества» — евреев отныне не принимать. А вслед за этим созданная проблема стала нагнетаться. Конференция привлекла к данному вопросу внимание правительств, правоохранительных органов. Начались повальные проверки документов, нелегальных эмигрантов выдворяли из Швейцарии, Бельгии, Франции.

А в Польше наложилась своя специфика. Та же самая, о которой уже упоминалось, взяточная. Купить польский паспорт было куда легче и дешевле, чем французский или британский. Поэтому эмигранты самого разнообразного происхождения, рассеявшиеся по Европе, Америке, Африке, Азии, обзаводились польскими документами и превращались в «польских граждан». Теперь Польша решила одним махом избавиться от этих сомнительных «граждан» и в октябре 1938 г. объявила в месячный срок перерегистрацию паспортов. Осуществить ее можно было только в Польше (или в посольствах Польши). Без отметки о перерегистрации гражданство утрачивалось.

Надо сказать, что польские евреи, окопавшиеся в Германии, отнюдь не поспешили ехать за штампами на родину или в посольство в Берлин. Ждали — как-нибудь само перемелется. Польские порядки они знали — месячный срок наверняка продлят, потом наметятся обходные тропинки. Но германские власти давно жаждали избавиться от приезжих. Сочли, что подвернулся удобный случай. Поступили точно так же, как действовали швейцарская или французская полиция, разве что масштабами переплюнули. За два дня до истечения срока перерегистрации, 28 октября, в крупных городах прошли облавы. Было задержано от 10 до 17 тыс. польских евреев. Их сажали в поезда и вывозили к границе, выпроваживали на польскую территорию.

Польская жандармерия и пограничники сперва растерялись от этого наплыва. Возразить-то вроде было нечего! Принимали поезд за поездом. Но быстро придумали, каким образом отреагировать. Полиция кинулась по еврейским кварталам Варшавы, Кракова, Познани. Хватала германских евреев, насильно грузила в поезда — и эшелон за эшелоном погнали в обратную сторону. Теперь пришла пора опешить немцам, их такой оборот ничуть не устраивал. Что толку выпроваживать одних евреев, если взамен получаешь других? Обе стороны вступили в переговоры и через день прекратили депортацию.

Казалось бы, инцидент исчерпан. Но 7 ноября он получил грозное и кровавое продолжение. Во Франции тоже проживали польские евреи. Один из них, 17-летний Гирш Гриншпан, заявился в Париже в германское посольство, пожелал увидеть посла. Вместо посла его принял другой дипломат, советник Эрнст фон Рат, и Гриншпан разрядил в него пистолет. При аресте объявил, что он мстил за свою семью, которая якобы попала под депортацию из Германии. Хотя впоследствии раскрылись связи Гриншпана с уже упоминавшейся еврейской террористической организацией LICRA.

А от его выстрелов раскатилось такое эхо, которое уже не вписывалось ни в какую видимую логику. По традиции, сложившейся в нацистской Германии, 9 ноября Гитлер и все партийное руководство собрались в Мюнхене. Это была годовщина «пивного путча» 1923 г. Здесь был построен особый мемориальный комплекс. Маршировал большой партийный парад, проводилась ритуальная перекличка «героев» — 16 нацистов, погибших в перестрелке с полицией. Посвящали молодых эсэсовцев, раздавали награды. На церемонии присутствовали высшие руководители рейха, СС, приезжали все гауляйтеры — партийные начальники областей Германии.

А на местах в дни празднеств остались только второстепенные руководители или заместители. В их кабинетах зазвенели телефоны. Голоса в трубках представлялись, будто обращаются из вышестоящих инстанций, и передавали указания — необходимо отреагировать на убийство фон Рата, наказать евреев. Зазвенели телефоны дежурных в штабах штурмовиков, им читали телефонограммы аналогичного содержания. Партийные функционеры и дежурные пытались проверить, нет ли какой-нибудь ошибки. Перезванивали начальству, но получали недоуменные ответы — подобных приказов никто не отдавал!

Однако в это же время по разным городам появились группы «уполномоченных». Иногда они были в штатском, иногда в эсэсовской форме. Тыкали под нос непонятные удостоверения, обращались к местному начальству и убеждали: приказано начать погромы. Возбуждали к этому жителей, звали за собой.

Впоследствии свидетели отмечали: повсюду действовали группы из чужих, приезжих людей. Откуда они появлялись, неизвестно, но особенно активными они были в приграничных районах. В результате в ночь на 10 ноября по всей Германии разыгрались беспорядки.

Поджигались синагоги, грабились еврейские магазины, шайки врывались в дома. Впрочем, замыслы провокаторов сразу же скомкались. К ним примкнуло довольно мало граждан и отдельные подразделения штурмовиков. В большинстве городов полиция и СА выступили защищать евреев. Даже простые немцы, жившие по соседству, помогали еврейским знакомым отогнать непрошенных гостей. Очевидцы сообщали, что Гитлер узнал о погромах, когда возвращался с праздника. Увидел пылающую мюнхенскую синагогу, потребовал объяснений, но никто не смог ему толком доложить, что творится. Разъяренный фюрер потребовал прекратить безобразия. Первый приказ полетел от начальника СА Лютце — всем штурмовикам подняться по тревоге, навести порядок. Такой же приказ структурам СС и гестапо отдали Гиммлер и Гейдрих.

Расследование было поручено партийному суду, который и выявил многочисленные странности: погромы отмечались по всей стране, но их не организовывал… никто! Приходили телефонограммы «ниоткуда», возникли «уполномоченные» ни от кого — и исчезли в «никуда». О том, что погромы не готовились и не проводились ни одной из официальных структур нацистского государства, красноречиво свидетельствуют цифры. Убит был 91 человек. Уж наверное, если бы на евреев целенаправленно спустили штурмовиков и эсэсовцев, число жертв исчислялось бы не такими числами. Пострадавших жилых домов и квартир насчитали всего «несколько сотен» — и часть из них пострадала слегка, между делом: разбитые окна, поврежденные двери. Зато число торговых предприятий, подвергшихся нападениям, достигло 7,5 тыс. Общий ущерб оценили в 25 млн. марок, и значительную долю, 5 млн., составила стоимость разбитых витрин. Как раз из-за россыпей битого стекла ночь на 10 ноября 1938 г. назвали «Хрустальной» [101].

Характер ущерба однозначно подтверждает, что безобразничали маленькие группы. Двигались по торговым улицам, ломиками и камнями колошматили витрины. Шли побыстрее, не задерживаясь — побольше переколотить. Чтобы погром выглядел помасштабнее. Его изображали — погром! Не сумели раздуть, так хотя бы инсценировали. Между прочим, большинство евреев даже не сразу узнали, что ночью был «общегерманский» погром. В Берлине 10 ноября родители без опаски отправили детей в иудейскую школу, и лишь после полудня директор довел до учеников и учителей информацию о случившемся. Да и хозяева погромленных магазинов внакладе не остались. Как выяснилось, их собственность была заблаговременно застрахована. А страховые компании предъявили претензии нацистскому правительству — почему не обеспечило безопасность еврейских подданных?

Со времен Нюрнбергского процесса было принято обвинять в «Хрустальной ночи» нацистов. Утверждалось, что это был своеобразный рубеж — от юридических ограничений гитлеровцы перешли к физическим погромам и уничтожению. Но многие авторы давно уже обратили внимание на приведенные выше нестыковки — например, Ингрид Векерт в работе «Хрустальная ночь 1938: грандиозный анти-германский спектакль». И вывод из этих фактов напрашивается в точности противоположный. Провокацию организовали и разыграли сионисты с целью очернить Германию, раздуть ту самую «всеобщую» войну против нее, которой немцам грозили с 1933 г.

Но… опять не сходится! Опять не сходятся концы с концами! Ведь спецслужбы Германии были одними из лучших в мире, великолепно организованными, разветвленными: гестапо, СД, полиция, абвер. Только «доверенных людей СД» (штатных стукачей) насчитывалось 30 тыс. (не считая нештатных, любителей). У Геринга имелся уникальный институт телефонного прослушивания, способный контролировать всю Германию. Но виновников «Хрустальной ночи» так и не нашли! Не поймали ни одного злоумышленника, распространявшего телефонные звонки и телефонограммы! Ни одного «уполномоченного», поднимавшего народ на погромы! Ни одного, кто ответил бы на допросах, откуда ветер дует [101].

Могло ли такое быть? Могло. Но нестыковки получают объяснение в одном единственном случае. Операция была совместной. Сионисты дали подачу, нацисты приняли. Нет, я далек от того, чтобы причислять еврейских террористов к агентуре Гиммлера. Или Геринга с Гиммлером к тайным агентам сионизма. Но ведь масонские структуры действуют по сетевому принципу. Различные звенья могут быть независимыми, вообще не знать друг о друге или враждовать. Однако существуют ключевые центры, которые дирижируют ими, направляют усилия.

Стоит ли удивляться согласованности действий, если рядом с Гитлером действовали эмиссары той же самой «мировой закулисы», которая возвела на престол Рузвельта? Той же «закулисы», которая разыгрывала карту сионистов? И спецслужбы тоже регулировала — через «кружок друзей рейхсфюрера СС», через оккультных учителей. Эвианская конференция Рузвельта и «Хрустальная ночь» стали звеньями единого плана. Постановили не принимать беженцев, и как раз после этого среди германских евреев стала нагнетаться паника — надо бежать!

Кстати, и нацисты постарались, подхлестнули эту панику. Уполномоченный по развитию экономики Третьего рейха Геринг не без оснований обвинил в организации «Хрустальной ночи» самих евреев. Но участвовали в провокации какие-то тайные группы, а Геринг ввел коллективную ответственность для всех германских иудеев. Возложил на них штраф в 1 млрд. марок. (Брали, правда, не со всех, а только с зажиточных, у кого на счетах было более 5 тыс. марок). Страховые выплаты владельцам разбитых магазинов были конфискованы.

Вот теперь-то и понадобился недавно созданный Межправительственный комитет по делам беженцев. В ноябре, почти сразу после «Хрустальной ночи», его председатель Джордж Рабли обратился не к кому иному, как к… Ялмару Шахту! Председателю Рейхсбанка, экономическому диктатору Германии. Казалось бы, он-то какое отношение имеет к беженцам и евреям? Но Рабли обратился к нему не сам по себе, а по поручению Рузвельта! Просил о встрече, она была назначена в Лондоне. На этом совещании Шахт выступал от лица правительства Германии и изложил ряд условий. Дескать, нацисты готовы выпустить за границу всех имеющихся евреев, если им заплатят 3 млрд. марок (1,2 млрд. долл.).

Прозвучало это как ультиматум! Причем, согласитесь, ультиматум выглядел довольно странно для здравомыслящих людей и политиков. Но Рабли почему-то не смутила подобная постановка вопроса. Он продолжал переговоры, докладывал Рузвельту, принялся искать деньги. Хотя в США отлично знали, зачем Германии нужны деньги — вооружение страны продолжалось чрезвычайными темпами, и средств для этого отчаянно не хватало. Финансовые авантюры наподобие векселей МЕФО исчерпали себя. Требовались экстренные меры, другие источники…

Но надо отметить — никакие погромы и даже попытки «торговать евреями» еще не испортили репутацию нацистов на Западе! Шахт оставался закадычным другом американского посла в Берлине Додда, часто бывал у него. Говорил, что сам мечтает перебраться в США и был бы «в восторге часто видеться с президентом Рузвельтом». А Додд расхваливал его на все лады: «В Германии, да, пожалуй, и во всей Европе вряд ли найдется такой умный человек, как этот экономический диктатор».

Что же касается Англии и Франции, то они по-прежнему видели в Германии всего лишь дубинку для разрушения России. С «Хрустальной ночи» не прошло и месяца, как в Париж прикатил гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп, подписал с Францией весьма дружественный пакт о ненападении. (Для Советского правительства это стало еще одной иллюстрацией «искренности» западных союзников.)

Однако идея нацистского руководства выпускать евреев за деньги зависла и буксовала, средства на вооружение требовались немедленно. Что ж, Геринг начал действовать уже без всяких согласований с «мировой общественностью». 21 февраля 1939 г. он объявил принудительный выкуп у евреев всех изделий из драгоценных металлов — по фиксированной государственной цене. Ограбил по такому же сценарию, как Рузвельт Америку. А 25 февраля крупные еврейские общины получили предписание. Каждая община должна была еженедельно представлять в полицию списки на 100 человек, которые в течение 2 недель покинут Германию.

Евреев попросту начали выгонять — пускай убираются куда глаза глядят. За выезд с них взималась особая пошлина. За вывоз имущества тоже. Недвижимость теоретически можно было продать, но это обставлялось формальными препонами, и приходилось бросать ее. В целом же условия накручивались такие, что почти все состояние конфисковалось. Вот и полились в казну недостающие денежки. Гиммлер не упустил столь благодатное поле деятельности, подгреб его в ведомство СС. Для руководства этими операциями было создано Центральное бюро еврейской эмиграции во главе с Эйхманом [39].

Хотя судьбы изгнанников становились совершенно неоднозначными. Известен случай, как большая партия евреев арендовала пароход, отправилась в Америку. Доплыли, а их не приняли, выслали обратно в Германию! Аналогичные драмы происходили и в меньших масштабах. Например, евреев, нелегально выбравшихся в Швейцарию, выдворяли регулярно и неотвратимо. Опять пристраивались в Польше за взятки. Опять сионисты набирали добровольцев в Палестину. Но легальный въезд туда Англия пресекла. А нелегальные организации брали не всех подряд. Почтенные старцы и дебелые мамаши их не интересовали. Они отбирали желающих и пригодных владеть оружием, драться с арабами, а если понадобится — и с англичанами.

Но для высшей еврейской элиты трагедия оборачивалась иной стороной. Любопытной иллюстрацией могут стать биографии семейства, уже неоднократно встречавшегося на страницах этой книги — Варбургов. Один из ведущих германских банкиров и руководителей разведки в Первую мировую, Макс Варбург за «заслуги перед рейхом» был «аризирован». Он изрядно погрел руки на вооружении Германии. Разумеется, неприятности «Хрустальной ночи» его не коснулись. Но для него и ему подобных провокация стала сигналом — связи с нацистами пора сворачивать. В 1938 г. Макс Варбург вдруг резко «перевоспитался». Его биографы утверждают, что он «бежал» в США. Хотя зачем ему понадобилось «бежать»? Выехал со всеми удобствами к брату и племянникам. Он уже был в преклонных летах, от дел отошел и скончался в Америке в 1946 г [140].

После его отъезда нацисты конфисковали банк «M. M. Warburg» и переименовали в «Brinckmann Wirtz». Но вряд ли они могли найти в хранилищах банка хоть какие-нибудь ценности. Разве что кипы ничего не стоящих бумажек, вроде МЕФО-векселей. Капиталы своевременно были переведены за границу. Утверждать это можно со всей уверенностью. Потому что банком престарелого Макса фактически заправлял его родственник Зигмунд Варбург. Он тоже «бежал» — в Англию. Объединил усилия с другим «беженцем», Генрихом Грюнфельдом, банкиром из Бреслау, и они вдвоем учредили банк «New Trading Company».

Да-да, это не ошибка и не оговорка. Два изгнанника вроде бы с трудом выскользнули из когтей гестапо, впору пожалеть, пожертвовать бедолагам на кусок хлеба, на койку в ночлежке… А они основали один из крупнейших банков Лондона! Вошли в высшие круги британских финансистов, Варбург стал Уорбергом, Грюнфельд — Гранфилдом, оба получили дворянское достоинство, титулы «сэров». А потом, после войны, эта компания возвратит себе и «родной» гамбургский банк, он получит название «M. M. Warburg Brinckmann Wirtz & Co».

В погромах могли калечить или убивать каких-то рядовых людишек, подвернувшихся под руку. Гестапо арестовывало озлобившихся еврейских мальчишек, размечтавшихся о терроризме. Отправляло в концлагеря семьи, задержанные при попытке тайком пересечь границу. Но президента Всемирной сионистской организации Отто Варбурга не трогал никто. Он никуда из Германии не убегал, занимался организацией Иерусалимского университета и прочими делами Палестины, умер от болезни в 1938 г. Не стал убегать и лауреат Нобелевской премии Отто Генрих Варбург. Он возглавлял Берлинский институт биохимии им. кайзера Вильгельма и занимал этот пост все время гитлеровского правления!

В семействе Варбургов был и другой известный ученый, историк и искусствовед Аби Мориц Варбург. Причем его интересовали не только эти науки. Интересы Аби оказывались «на грани» темных оккультных учений. Он был основателем такой отрасли искусствоведения, как иконология. Это наука о влиянии на людей средствами искусства. Как пояснял видный иконолог Гомбрих, это исследование того, как на людей воздействует «невидимый мир духовных сущностей». Сам Аби ушел из жизни еще в 1929 г. Но его наследие родственники считали крайне ценным и позаботились о нем.

Возбужденные нацистами обыватели могли бесноваться, жечь на кострах книги Маркса или Гейне (кстати, он тоже был из семьи гамбургских банкиров). Но в это же время «нечастные беженцы» вывезли из Гамбурга огромную библиотеку Аби Варбурга — 60 тыс. томов и 20 тыс. фотографий. Без всяких препятствий ее доставили в Лондон, где и был создан знаменитый Институт Варбурга… Эта библиотека и впрямь пригодилась следующим поколениям масонов, оккультистов, «мировой закулисы» — на основе трудов Аби Варбурга построена вся современная реклама! Была и важная причина эвакуировать подобные ценности подальше от Германии. Ведь теневым воротилам было известно — скоро начнется война.

Скоро война, а значит, и американцам приходило время дистанцироваться от Германии. Предлогом для этого стали… ну конечно, «гонения на евреев». Разве можно найти предлог лучше? До сих пор никаких гонений не замечали, любые публикации на данную тему затирались. Но в 1939 г. эдакую вопиющую «недемократичность» заметили, разразились публикациями в газетах. Рузвельт изобразил осуждающее лицо и отозвал из Берлина своего посла. Впрочем, реальные связи с Гитлером отнюдь не прервались. Бизнесмены, представители американских фирм, неофициальные эмиссары американского правительства никуда от немцев не уезжали. Иногда навещали и официальные правительственные миссии США. Зато формально Вашингтон «умыл руки». Показал всему миру, что не имеет с Гитлером ничего общего.

Кстати, в окружении Рузвельта громче всех поднял шум о разрыве с Германией племянник Макса Варбурга и один из солиднейших банкиров США Джеймс Пол Варбург. У этого Джеймса Пола имелись и другие столь же солидные родственники. Например, почтенная тетушка, Фрида Варбург (дочка известного финансиста и врага России Якова Шиффа). Был и двоюродный брат, сынок Фриды, Пол Феликс Варбург. Они давно любили заниматься благотворительностью — финансировали еврейскую автономию в Палестине, «Хазарию» в Крыму. Теперь они переключились на новые благотворительные проекты. Начали выкупать у нацистов еврейских детей «для абсорбции их ишшувом». То есть для соответствующего воспитания и заселения грядущего Израиля. К реализации подобных замыслов подключились не они одни. Британские благотворители в конце 1938 г. согласились принять на содержание и устроить 10 тыс. еврейских детей, но без родителей, бабушек, дедушек.

Наверное, это диктовалось принципами гуманизма. Разве не так? Кого же спасать в первую очередь, как не детишек. Тем более что из детишек можно было вырастить новый народ. Совсем не похожий на прежних евреев, привыкших как-то пристраиваться в чужих государствах и народах, выискивать себе ниши для персонального «гешефта» — от крупного бизнеса до часовых мастерских, от журналистского вранья до лотков старьевщика. Нет, новым евреям предстояло стать иными! Тружениками, производителями, воинами. А престарелые, немощные и аморфная масса, привыкшая жить по старинке, были бесполезны для глобальных геополитических проектов. Мешающий балласт. Или материал для жертвоприношения потусторонним силам. Холокост — термин не германский, а еврейский. Он как раз и означает огненное жертвоприношение. Всесожжение. Но какому божеству?

22. Хасан и Халхин-Гол

После бойни, устроенной японцами в Нанкине, президент Рузвельт заговорил о том, что надо бы помочь Китаю. Но… никаких официальных шагов по обузданию агрессоров не предпринималось. Впрочем, японцев никто не квалифицировал в качестве агрессоров. Та же Америка отнюдь не прекратила поставлять им нефть и другие стратегические товары [117]. Впоследствии американцы разводили руками и пытались оправдывать свое поведение. Дескать, прекращение поставок и дипломатические демарши могли оскорбить Токио, сорвать возможности мирного урегулирования, подтолкнуть к более масштабной войне…

При этом оставлялись в тени некоторые «мелочи». Если бы поставки оборвались, то японцы могли оскорбляться сколько угодно — но продолжать войну они оказались бы не в состоянии. Но требовалось ли американцам прекращать ее? Обе стороны покупали у них военные товары, и к тому же японцы подрывали в Китае позиции англичан и французов. Придет время, США успешно займут их место. Наступление захватчиков развивалось напористо и планомерно. После Нанкина китайские войска стали панически бояться японцев. При атаках, а особенно при угрозах обходов, сразу же катились прочь. Попасть в плен, под расправы, не хотел никто. Пали крупные города Ханькоу, Кантон. Снова были зверства, разве что масштабами поскромнее. Расстрелянных и зарезанных считали не сотнями тысяч, а просто тысячами.

Но и японцы несли потери, выдыхались. Наконец, сказывалось зазнайство. Они уже не считали китайцев серьезным противником, пренебрегали уставами, действовали легкомысленно — без разведки, без достаточного материального обеспечения. В марте 1938 г. под Тайэрчжуаном они потерпели первое поражение. На этом участке у японцев располагалось 3 дивизии, а китайцы стянули против них 10 дивизий, в том числе отборные части, подготовленные немецкими и русскими инструкторами, в воздухе действовали советские летчики. В общем-то, одолели числом, но сам факт победы стал впечатляющим. Приунывшие солдаты Чан Кайши приободрились.

А японцы пришли к выводу, что зарвались. Настала пора приостановиться, попрочнее освоить занятые территории, а потом уж двигаться дальше. Сражения прервались очередными переговорами, однако завершились они весьма своеобразно. Второе лицо в китайском руководстве и партии Гоминьдан Ван Цзинвэй давно уже проповедовал, что надо сдаваться. Разумеется, такие его настроения пришлись по душе Японии. С ним навели контакты, перемолвились, а почему же он, столь разумный деятель, остается вторым лицом? Не пора ли стать первым? В итоге Ван Цзинвэй открыто перешел на сторону захватчиков. Принялся под контролем японцев формировать второе правительство Китая.

Кроме Маньчжоу-го и Внутренней Монголии, возникло новое марионеточное образование — Китайская республика Ван Цзинвэя. На территориях, оккупированных японцами. Но ему позволили создавать собственную армию. В некоторой степени это оказалось благом для китайских солдат. Пленных прекратили уничтожать поголовно, черпали из них пополнение для Ван Цзинвэя. Хотя и соблазн оказался серьезным. Китайская армия и без того была не лучшего качества, ее уже больше десяти лет раздирали гражданские войны. А теперь появилось место, куда можно перебегать! Воины стали перекидываться то на одну, то на другую сторону.

Неплохо работала и японская пропаганда. Она фактически перехватила антиимпериалистические лозунги Гоминьдана. Чьи интересы защищает Чан Кайши? Колонизаторов, Англии и Франции! А Япония противостоит им! Провозглашалось, что создается «Азиатская сфера взаимного процветания», эдакое братство азиатских государств и народов — ну а Япония в общем союзе выступает старшим братом. Или отцом. Которого надо слушаться, который поможет выгнать «чужих», европейцев и американцев.

На деле «Страна Восходящего Солнца» выступала куда более жестоким и хищным колонизатором, чем западные державы. Экспансия становилась сверхзадачей, но природные и материальные ресурсы Японии были слишком ограниченными. Поэтому и очередность завоеваний оказывалась ступенчатой. Захватам предстояло кормить и обеспечивать следующие захваты. Наращивалось производство китайских рудников и шахт, строились заводы и фабрики — покоренные провинции обеспечивали их дешевой рабочей силой. Продолжалась и политика наркотизации. Например, в Кантоне после захвата японскими войсками открылось 329 легальных опиумных притона, а число нелегальных оценивали в 2100–2200 [117]. Откачивались средства, закреплялось владычество.

Но интересы Японии отнюдь не ограничивались Китаем. Токийские политики и предприниматели уже давно косились на советские земли. Они выглядели ох как соблазнительно! Возникали глобальные проекты: если прибрать к рукам неисчерпаемые природные богатства Сибири и добавить к ним неисчерпаемые людские ресурсы Китая — то ведь это будет означать неоспоримое владычество в Азии! А дальше, глядишь, и во всем мире. Но при оценках, насколько реальны подобные проекты, возникали споры [59].

Одна часть японского руководства полагала, что Красная армия слаба, а Сибирь малолюдна, овладеть ею будет легко. Такие настроения поощряли и американцы с англичанами, стараясь повернуть японскую агрессию в северном направлении. Их спецслужбы и дипломаты подбрасывали действительные или мнимые факты, способные подтвердить эту точку зрения. Но среди генералов и офицеров старшего поколения было немало участников русско-японской войны, интервенции в годы гражданской войны. Они помнили, как умело и сурово сражались русские под Порт-Артуром, в Маньчжурии. Помнили яростные столкновения с сибирскими партизанами. Предостерегали — это не китайцы, это противник куда более серьезный.

Впрочем, и старые вояки были не против что-нибудь прихватить на севере — если получится. Поэтому от словесных споров перешли к выяснениям на практике, кто прав? Начали осторожно, с прощупываний. На границе начались мелкие провокации. А иногда не такие уж мелкие. Например, 30 января 1936 г. у Мещеряковой пади на советскую территорию двинулось около роты японских и маньчжурских солдат. В разыгравшемся бою пали 4 наших пограничника, а неприятель откатился, оставив 31 мертвое тело. В ноябре того же года у Гродеково произошел еще один бой, перебили 18 японцев. Стычки и перестрелки мелких групп, нарядов, одиночных солдат насчитывали десятками.

15 июля 1938 г. в Приморье случилась еще одна рядовая стычка — так казалось сначала. На участке Посьетского погранотряда 5 японцев нарушили границу. Залезли на сопку Заозерная, вели рекогносцировку и фотосъемку. Наряд пограничников заметил их, попытался задержать. Один был убит, остальные скрылись. Но по поводу этого инцидента выступили вдруг дипломаты Японии и Маньчжоу-го. Заявили, что сопки Заозерная и Безымянная возле озера Хасан принадлежат им, потребовали убрать оттуда наших солдат [37].

Наркомат иностранных дел выкопал из архивов документы и карты по демаркации границы, предъявил их японскому послу в Москве — там однозначно было показано, что сопки находятся на советской земле. Не тут-то было! 29 июля японцы воспользовались густым туманом. Целая рота подобралась к русским позициям на Безымянной. Там находились всего 11 пограничников под командованием лейтенанта Махалина. Они встретили врага огнем пулемета и винтовок, гранатами. Положили до 40 неприятелей, но атаки повторялись, и Махалину пришлось отступить. Через некоторое время к нему подошло подкрепление, контратакой японцев вышвырнули вон. Тогда и японцы принялись наращивать силы. Ввели в бой два полка…

Спрашивается, так ли важны были две сопки? Сами по себе они не представляли никакой чрезвычайной ценности. Нет, в заварушке, разыгранной вокруг двух сопок, русских проверяли на прочность. Надо сказать, проверяли не без успеха. Слабые стороны обнаружились, началась неразбериха. Красная армия и погранвойска подчинялись разным ведомствам. Пограничники сражались храбро, отразили четыре атаки. А армейские части, располагавшиеся неподалеку и куда лучше оснащенные, не получили соответствующих приказов, стояли в бездействии.

После двухдневных боев пограничники выдохлись, у них иссякли боеприпасы, 31 июля они оставили обе сопки. Командующий на Дальнем Востоке маршал Блюхер вообще проявил себя отвратительно. Он был специалистом «революционных» войн и в России, и в Китае. Когда армии противника рыхлые, нестойкие. Сконцентрировал удар посильнее, и враг посыпался, развалился. На вторжение у озера Хасан Блюхер отреагировал с большим опозданием. Пока пограничники докладывали в Москву, в НКВД, пока НКВД докладывал Сталину, пока из наркомата обороны, от Ворошилова, неслись указания Блюхеру (его почему-то далеко не сразу сумели найти)…

Только 2 августа отбивать злосчастные сопки послали 40-ю стрелковую дивизию. И теперь-то погнали спешно, без подготовки, без разведки, в лоб, по узкой полосе между болотами и озером. А японцы успели укрепиться, со своей территории их поддерживали огнем бронепоезда. Дивизию покосили жестоким огнем и отшвырнули назад. Сталин уже имел к Блюхеру серьезные претензии. Как раз в это время начались разбирательства с массовыми репрессиями невиновных, а в армии непомерным раздуванием кровавых чисток отличился именно Блюхер. Теперь его фактически отстранили от командования, назначили Штерна.

Повторное наступление подготовили получше, сформировали 39-й корпус из двух стрелковых дивизий и механизированной бригады. Атаки возобновились 6 августа, и после жестоких штыковых потасовок сопки отбили. Японский посол в Москве предложил начать мирные переговоры, и 11 августа стрельба прекратилась. Замирились, подтвердив прежние границы. Советские потери составили 960 убитых, 2,5 тыс. раненых, 4 танка, 2 самолета. Японцы потеряли около 650 убитых и 2,5 тыс. раненых.

Результаты боев изучались и обсуждались в разных странах. Везде — со своих точек зрения. Советские военные познакомились с возможностями японской армии, выявили свои недостатки в обороне границ. Но и неприятели обратили внимание на многочисленные недостатки. Вроде бы дрались русские неплохо, и все-таки… Вопрос о целесообразности войны так и не получил четкого опровержения или подтверждения. Было решено повторить разведку боем. Участок для этого выбрали еще более удобный, чем глухое Приморье, — Монголию [43].

Вблизи ее границ японцы прокладывали железную дорогу. Таким образом, могли со всеми удобствами подвозить сюда войска, технику, снабжение. А русским от ближайшей железнодорожной станции надо было добираться больше тысячи километров через степи и пустыни! Конфликт как раз и начал раскручиваться вокруг прокладки железной дороги. Граница на этом участке лежала в 20–25 км восточнее реки Халхин-гол. Японские и маньчжурские дипломаты принялись доказывать, что она установлена неправильно. Границу надо провести по самой реке.

Напряженность стала нагнетаться. Сперва мелкие нарушения границы, стычки, перестрелки. Потом вступили в дело отряды побольше, весной 1939 г. стали нападать на монгольские погранзаставы. В Монголии размещался советский 57-й корпус, его командир Фекленко направил на Халхин-гол четыре роты пехоты и артиллерийскую батарею. Но японцы собрали гораздо большие силы и напали внезапно. Намеревались отрезать русские и монгольские подразделения, выдвинутые за реку, окружить и уничтожить. Сделать этого не удалось. Советские роты и их союзники вырвались из клещей. К ним на помощь уже спешили другие части. Но и японцы подтягивали дополнительные контингенты.

В июне разыгрались сражения в воздухе. Японская авиация принялась бомбить наши войска, движущиеся через степи к Халхин-голу. Советские истребители прикрывали. На них кидались истребители противника и поначалу брали верх. Японцы-то на китайской войне приобрели солидную подготовку, сшибали одного за другим неопытных русских летчиков. Но были предприняты экстренные меры. На Халхин-гол прислали отряд, сформированный из лучших специалистов — из испытателей, из участников боев в Испании и Китае. Борьба сразу пошла иным образом. Закоптили и посыпались с неба подбитые японские машины.

Достигнутое господство в воздухе было очень важным для дальнейших действий. Издалека, из советского Забайкалья, из Сибири в Монголию выступали свежие соединения. На базе 57-го корпуса развертывалась армейская группа. Но и японцы разгружали на железной дороге свежие дивизии. У них на Халхин-гол выдвигалась целая армия — 6-я, под командованием генерала Огису. Это уже напоминало не конфликт, не инцидент, а настоящую войну.

Кстати, нелишним будет отметить, как отреагировали на обострение ситуации западные державы. В эти же дни, когда в Монголии грохотали разрывы снарядов, британский посол в Токио Крейг провел переговоры с министром иностранных дел Аритой, и был заключен договор, согласно которому Англия… признала территориальные захваты Японии в Китае! США тоже вступили в весьма продуктивный диалог с Токио. Новых договоров не заключили, но старый продлили. Торговый договор о поставках нефтепродуктов. Как можно было расценить эти шаги? Разве они не выглядели откровенным поощрением войны с русскими? Нападайте, громите! С горючим проблем не будет! И тыл у вас обеспечен, мы не позволим Чан Кайши нападать на вас!

О, японские военные были совсем не против серьезной кампании. Они сумели обеспечить себе значительный перевес на фронте, причем скрытно. Командиры советских частей не подозревали, что против них собирается гроза. Проморгали сосредоточение ударных группировок. Все выглядело относительно спокойно. Гремели ружейные перестрелки, сталкивались в поисках группы разведчиков, схлестывались пилоты в воздушных дуэлях. В такой обстановке на Халхин-гол прибыл новый командующий армейской группой, Георгий Константинович Жуков. К нему должны были подойти сильные подкрепления — на марше была танковая, механизированная бригады. Предполагалось дождаться их и нанести контрудар.

Но противник смешал все планы. Жуков даже не успел как следует оглядеться. 3 июля японцы внезапно ринулись в наступление. На одном участке советские и монгольские войска удерживали плацдарм на правом берегу Халхин-гола. Неприятель навалился с флангов, силился отсечь их от реки и окружить. На другом участке японцы сами перешли реку, навели понтонный мост, заняли и расширяли плацдарм на левом берегу. Чтобы спасти положение, Жуков вызвал и поторопил 11-ю танковую бригаду. Она была еще далеко, двигалась к фронту походными колоннами. Боевой устав и все наставления того времени определяли: танки должны атаковать только в сопровождении пехоты. Но пехоты не было, она отстала где-то в степях за сотни километров. Жуков отбросил наставления. Приказал танкистам спешить форсированным маршем и нанести удар с ходу, без пехоты.

Бригада понесла тяжелые потери от огня японской артиллерии, от мин — японские солдаты подсовывали их на бамбуковых шестах под гусеницы. Но задача была выполнена, врага остановили и угрозу прорыва в тылы ликвидировали. Японцы на левом берегу зацепились за гору Баин-Цаган, всячески укрепляли ее — силились удержать плацдарм для следующих наступлений. Жуков понимал это, за гору завязались упорные бои. Но к 5 августа наметился перелом. Наши солдаты постепенно вклинивались с двух сторон, обходили вражеские позиции. Наверное, японцы могли бы отбиваться здесь еще долго. Но нервы не выдержали, они «сломались», хлынули к понтонному мосту. И здесь, на переправе, произошло страшное побоище — предположительно там погибло около 10 тыс. солдат противника.

Другие японские соединения, осаждавшие наш плацдарм на правом берегу, смогли только потеснить защитников. Но к ним удалось переправить подкрепления. Контратаками врага отогнали на старые позиции. В сражении снова обозначилась пауза, и снова обе стороны лихорадочно использовали ее, наращивали силы. Армия генерала Огису разрослась до 75 тыс. человек, имела 500 орудий, 182 танка, 700 самолетов. Повторное наступление планировалось на 24 августа.

Советско-монгольские войска уступали неприятелю в живой силе, но превосходили в технике — 57 тыс. человек, 542 орудия и миномета, 498 танков и бронемашин, 515 самолетов. И на этот раз Жуков скомкал планы японцев. Он нанес удар 20 августа. Нанес умело, выверенно, четко выбрав для этого места. Оборону противника проломили на флангах, и вся центральная группировка попала в кольцо. Японское командование растерялось. Предприняло несколько контратак, чтобы спасти окруженных, но контратаки были неуверенными, их отбрасывали. А тех, кто сидел в ловушке, принялись уничтожать. Систематически, планомерно. Кто-то ошалело сдавался, а если нет — добивали [43].

Япония скрыла цифры своих потерь, объявила, что убито было 8632 человека. Хотя реальное число погибших японцев исследователи оценивают в 45 тыс. Армия Огису прекратила существование. Потеряла все танки, всю артиллерию. Советские потери тоже были немалыми — более 9 тыс. убитых и умерших от ран, 16 тыс. раненых и заболевших, 253 танка, 207 самолетов. Но врага разнесли подчистую. Япония была в шоке. Не знала, как и кем прикрыть дорогу в Китай, если русские двинутся в ответное наступление.

Некоторые советские военачальники так и предлагали — наступать! Поддержит Чан Кайши, присоединятся китайские коммунисты! Оживали мечты о «мировой революции». Однако Сталин пресек подобные настроения. Приказал конфликт не расширять, границу Монголии не переходить. Завязались переговоры о примирении на прежних границах, и японцы после полученной взбучки сочли это неслыханной удачей. Ухватились с превеликой радостью.

Сталин же видел главный выигрыш в другом. Японцы настолько крепко обожглись, что о новых наступлениях на русских даже не помышляли. А замыслы западных держав перенацелить агрессию Токио на русских провалились. Хотя о некоторых плодах одержанной победы еще не знали ни Сталин, ни Жуков. Причем эти-то плоды станут главными. Конечно же, в монгольских степях закопали не 8 тыс. неприятелей. Их закопали столько, что Япония не забудет чудовищный разгром ни в 1941, ни в 1942 г. Настолько крепко запомнит, что даже в самый тяжелый период Великой Отечественной не отважится выступить против СССР.

23. Пакт Молотова — Риббентропа

Картина Мюнхенского сговора однозначно и откровенно показывала — переговоры СССР с французами и англичанами о создании системы коллективной безопасности толкутся на месте отнюдь не случайно. Западные державы уверены, что уже нашли общий язык с Гитлером! А с востока в это же время угрожала Япония. Россию подставляли под удары с двух сторон! Сталин отнюдь не был наивным мальчиком в политике. А к концу 1930-х он довольно много узнал и об интригах «мировой закулисы». Напомню, что Радек, Раковский, Сокольников купили жизни исчерпывающими показаниями. В распоряжение Иосифа Виссарионовича попала и часть архива Троцкого, которую удалось похитить.

Напрашивались аналогии со старыми событиями — как Россию столкнули с Германией в Первой мировой войне. Стравливали и подставляли те же самые государства: Англия, Франция, США. Логичным и оптимальным выходом выглядело переиграть их. Сделать то, чего не сделал Николай II — искать сближения с Германией. В данном направлении стали предприниматься вполне определенные шаги. В 1938 г. Сталин свернул советское участие в испанской войне. Понял, насколько она бесперспективна, а в международной политике стала просто ловушкой. Большинство «интернационалистов», вовлекших нашу страну в авантюру, оказалось к этому времени врагами народа. Оставшиеся возражать не посмели.

Советские военные советники получили распоряжения возвращаться на родину. Поставки танков, орудий, самолетов, боеприпасов, прекратились. А без этой помощи у испанских республиканцев дела пошли наперекосяк, фронты разваливались. В марте 1939 г. войска Франко вошли в Мадрид. Впрочем, победитель обошелся с вчерашними противниками довольно милостиво. Собравшемуся в Испании международному сброду позволил разъезжаться по домам. Не препятствовал выезду других желающих, кому слишком уж не нравился его режим. Пускай лучше убираются куда угодно и не мутят воду!

Гражданская война обошлась Испании почти в полмиллиона жизней. Ради чего? Еще 600 тыс. эмигрировало. Пришлось восстанавливать 130 разрушенных городов и поселков. Кстати, для изыскания средств и пополнения населения Франко нашел оригинальный способ. Он стал одним из немногих европейских правителей, кто открыл широкий въезд для евреев. Если кто-то сумел покинуть Германию и добраться до Испании — милости просим! Вторым таким правителем был Муссолини. Он пускал в Италию евреев вообще без ограничений.

Ну а Сталин, ко всему прочему, надеялся, что прекращение противостояния в Испании будет иметь дальнейшее продолжение. Советские дипломаты и торговые представители в Берлине забрасывали удочки об улучшении связей, и Германия не отвергала этих попыток. С ней заключались торговые соглашения, но дальше дело пока не шло. Гитлеру по-прежнему требовалось выставлять напоказ свою антисоветскую позицию. Хотя он уже знал и учитывал: Москва готова примириться.

Но период, когда фюреру требовалось попустительство западных держав, уже кончался. Это почувствовалось в конце 1938 г. Авторы Мюнхенских соглашений были уверены, что теперь Германия должна закреплять союз с Польшей. А вместо этого Гитлер, даже не успев еще переварить Чехословакию, принялся цепляться и придираться к полякам. Благо, поводов было не меньше, чем с чехами. Ведь западные и северные области Польши 20 лет назад принадлежали Германии, юго-западные — Австро-Венгрии, там проживало много немцев. На Версальской конференции границы наметили так, что Польша протягивалась к Балтийскому морю длинным коридором, отрезавшим основную территорию Германии от Восточной Пруссии. А порту Данциг (Гданьск) предоставили статус вольного города [132, 137].

Польские немцы таким же образом, как в Судетах, принялись создавать национальные, политические, общественные организации, в Данциге действовали структуры нацистской партии, был свой гауляйтер. Теперь прошли негласные команды, и резко стали нарастать трения с польскими властями. Распространялись и поднимались лозунги о воссоединении с исторической родиной. А Гитлер и его дипломаты озаботились правами польских немцев. Нагнетались пограничные ссоры. Заговорили, что поляки нарочно ставят препоны связям Германии с Восточной Пруссией. Для разведчиков, политиков, даже для журналистов было не столь уж трудно угадать, что это означает [147].

Но и в целом европейское равновесие затрещало по швам. Стоило нарушить системы договоров в одних регионах, как нашлись другие желающие исправлять их. Венгрии очень понравилось присоединение прикарпатских районов, да только маловато получилось, на один зубок. Она двумя руками потянулась к Германии и Италии, выражала желание вступить в «Антикоминтерновский пакт». Но за это хотела урвать кусок не от каких-нибудь «коминтерновских» земель, а от Румынии. Отобрать назад Трансильванию, которую после войны отняли у венгров и подарили Бухаресту.

А Муссолини теперь завидовал Гитлеру. Недавний младший выскочка глотал одно за другим европейские государства! А дуче сколько лет шумел о возрождении Римской империи — и где она? Сумел подчинить только Албанию, но толку оказалось слишком мало. Ахмед Зогу, которого сделали албанским королем, не отказывался от роли вассала итальянского короля, не забывал выражать почтение Муссолини. На самом же деле он оказался легкомысленным авантюристом и вором. Он отлично научился «доить» Италию. Выпрашивал средства на государственную реорганизацию, на создание армии, на реформы экономики. Но все это расходовалось на его личные нужды. В результате Албания не стала для Италии ни политическим партнером, ни военным союзником, ни торговым или сырьевым придатком. Это была лишь дыра, всасывающая деньги.

Оглядываясь на действия Гитлера, дуче задавался вопросом: а зачем вообще нужны игры с Зогу? Не проще ли захватить Албанию и управлять ею напрямую? Но все-таки было боязно. Как отреагируют соседи? Вдруг вмешается Югославия? Ведь она тоже числила Албанию в сфере своих интересов. Осторожный Муссолини начал тайно консультироваться с Белградом, соблазнять югославов лакомыми приманками. Дескать, если они не будут возражать против оккупации Албании, то можно будет потом вместе повоевать против Греции, и итальянцы отдадут Югославии Салоники с прилегающими территориями. Но об этих предложениях стало известно. Переполошились греки. Переполошились их покровители, англичане.

Весной 1939 г. стали обрисовываться уже открытые очаги напряженности. 21 марта, всего через неделю после захвата Чехословакии, министр иностранных дел Германии Риббентроп вызвал к себе польского посла Липского и предъявил ему официальные претензии. Данциг требовалось присоединить к Германии, а через Польшу проложить железные и шоссейные дороги, которые связали бы Берлин с Восточной Пруссией. Причем дороги должны были стать экстерриториальными, принадлежать немцам. Претензии были, конечно же, неприемлемыми. Германские дороги разрезали бы Польшу на куски. А при желании по этим дорогам можно было бы пустить войска.

Западные державы были в шоке. Они-то полагали, что отвалили Гитлеру более чем щедрые авансы. Пора было отрабатывать их, двигаться на русских. А англичане с французами будут выступать арбитрами, посвистывать в судейские свистки, регулировать. Но неблагодарный фюрер явно выходил из-под контроля, не хотел действовать по чужим сценариям. Его решили одернуть, а заодно и его союзников. 31 марта Великобритания, а за ней Франция выступили с официальными заявлениями. Предоставили гарантии военной помощи Польше, Румынии и Греции в том случае, если на них будет совершено нападение. Чье нападение, подразумевалось весьма прозрачно. Советский Союз в это время ни полякам, ни румынам, ни грекам не угрожал.

Но Гитлера этот дипломатический демарш не слишком впечатлил. Он прекрасно отдавал себе отчет — старые игры исчерпали себя. Пора было прекращать их и начинать новые, с русскими. Он уже отдал приказ о разработке плана «Вайс», войны против Польши. К 3 апреля 1939 г. этот план был завершен. Но в нем не предусматривалось даже гипотетической возможности, что германские войска в ходе операции столкнутся с Красной армией! Из предшествующих контактов с Москвой фюрер уже знал: игра будет удачной!

Муссолини действовал куда более топорно. Настолько топорно, что его задумки только чудом не обернулись катастрофой. О предполагаемом вторжении в Албанию болтали где угодно — в парламенте, в армии, в фашистской партии. Узнали албанцы, заволновались. Начались манифестации, народ требовал от короля Зогу оружия. Если бы сорганизовались, наладили оборону побережья или хотя бы закупорили заслонами горные дороги, итальянцам пришлось бы туго. Но королю оказалось некогда. Он только что женился на столь же легкомысленной венгерской графине, при дворе бурлили другие хлопоты. Да и не было у короля оружия. Деньги, предназначенные на военные расходы, он благополучно растранжирил. 5 апреля при дворе был праздник, родился наследник престола!

Но в этот же день Зогу получил ультиматум — дать согласие на ввод итальянских войск. На ответ давалось 24 часа. О, монарх отреагировал со всей королевской мудростью. Попросил у Муссолини продлить срок ответа, а сам за это время быстренько собрал личные богатства, прихватил к ним все, что еще не растащили из казны, и рванул наутек. 7 апреля итальянцы высадились в албанских портах. Операцию провели отвратительно. Десантные суда чуть не перетопили друг друга, воинские части перемешались в беспорядочные толпы. Итальянский дипломат Филипо Анфузо писал — если бы у короля Зогу была не то что армия, а «хотя бы одна хорошо обученная пожарная команда, он сбросил бы нас в море». Да какая там пожарная команда! Король уже бросил свою страну. С прибавившимся семейством, с колонной машин и повозок, нагруженных ценностями и барахлом, он перемахнул в Грецию. Итальянцы без единого выстрела вступили в столицу, Тирану, и провозгласили своего короля Виктора Эммануила по совместительству королем Албании.

Стремительные перемены международной ситуации подталкивали к выбору и Россию. Подталкивали настойчиво, ведь в это же время разворачивались бои на Халхин-голе. В один и тот же день, 17 апреля, советская дипломатия предприняла разведку в двух противоположных направлениях. В Москве нарком иностранных дел Литвинов вручил британскому послу очередные предложения о создании единого антифашистского фронта с Англией и Францией. Но подчеркивалось: взаимодействие должно быть не голословным, а реальным. Чтобы не повторилась такая же история, как с Чехословакией, выдвигалось условие — государства, которым угрожает агрессия, должны принять гарантии о военной помощи не только от Запада, но и от СССР. То есть в случае войны советские войска получат право вести боевые действия на территории этих стран.

Но в этот же день, 17 апреля, в Берлине советский поверенный в делах Астахов посетил статс-секретаря МИДа Вайцзеккера. Предлогом для визита стала просьба уточнить судьбу военных заказов, размещенных Советским Союзом на заводах «Шкода», когда Чехословакия еще являлась независимой. А попутно с заказами Астахов сделал вдруг политическое заявление: «Идеологические разногласия почти не отразились на русско-итальянских отношениях, и они не обязательно должны явиться препятствием также для Германии. Советская Россия не воспользовалась нынешними трениями между западными демократиями и Германией в ущерб последней, и у нее нет такого желания. У России нет причин, по которым она не могла бы поддерживать с Германией нормальные отношения. А нормальные отношения могут делаться все лучше и лучше».

Пока еще Сталин оставлял «двери» открытыми для обеих сторон, но западным державам он почти не верил. Действительно, судьба двух обращений оказалась слишком различной. Англичане и французы на советские предложения попросту не ответили. Зато известили о них поляков, румын, прибалтов, и те, в свою очередь, принялись скандалить. Их правительства и парламенты раскричались, что они не примут никакой помощи от Москвы. Ни в какой ситуации, ни при каком нападении не пустят на свою территорию советские войска. В Варшаве даже объявили, что для Польши лучше немцы, чем русские.

Но Гитлер отреагировал на советский реверанс вполне определенно. Он демонстративно расторг морское соглашение с Англией и германо-польский пакт о ненападении. Указал — британские и французские гарантии Польше допускают возможность ее войны с Германией. Значит, они противоречат прежним договорам. И в это же время вся нацистская пресса резко сменила тон. Мгновенно прекратила нападки на «большевизм» и обрушилась на «плутодемократию». А партийные идеологи начали разъяснять, что геополитические установки фюрера иногда понимаются неправильно. Жизненное пространство на Востоке, о котором он говорил, «лебенсраум», не относится к России. Оно заканчивается на советских границах. Немцам ссориться с русскими совершенно не из-за чего.

Что ж, Сталин оценил позитивные сдвиги, сделал следующий шаг. Он отправил в отставку Литвинова-Валлаха. А советские дипломаты в Берлине весьма прозрачно поясняли, что эта отставка, «вызванная его политикой альянса с Францией и Англией», может привести к «новой ситуации» в отношениях между СССР и Германией. Наркомом иностранных дел был назначен Молотов. Гитлер немедленно отозвался. Советский Союз получил предложения о выгодных товарных кредитах, а 30 мая послу в Москве была направлена инструкция: «В противоположность ранее намеченной политике мы теперь решили вступить в конкретные переговоры с Советским Союзом».

Падение Литвинова наконец-то подтолкнуло и англичан. Хотя с их стороны особой заинтересованности не просматривалось. Реальных сдвигов к созданию системы коллективной безопасности так и не последовало. Британское правительство всего лишь «приветствовало инициативу» создания единого фронта. Вопрос о советских гарантиях странам Восточной Европы был обойден молчанием. Сами же эти страны воспринимали предложения о русской военной помощи чуть ли не в качестве оскорбления! Отказом не ограничились, продолжали перемывать эту тему в газетах, парламентах, раздувая бешеную и бессмысленную антисоветскую истерию! Латвия и Эстония вместо переговоров с Москвой 31 мая предпочли подписать пакты о ненападении с Германией (вот наивные-то!).

Тем не менее, Сталин не обращал внимания на вспышки русофобии, не прерывал диалог с державами Запада. Если, конечно, обмен лицемерными высказываниями и нотами можно было назвать диалогом. Но в любом случае это позволяло сохранять свободу выбора, добиться для СССР более выигрышных условий. Англичане вроде бы согласились на переговоры, 12 июня прислали в Москву специального представителя Стрэнга. Хотя он оказался второстепенным чиновником, не имел никаких полномочий, норовил всего лишь «консультироваться». 15 июня советская сторона прервала бесцельное переливание из пустого в порожнее, предложила перевести переговоры на уровень военного командования. Запад согласился и… опять надолго замолчал.

Миновал июнь, июль. Нет, это был не Мюнхен, когда к Гитлеру примчался на самолете Чемберлен и вмиг все решилось. Эффективных соглашений с Москвой Лондон и Париж и впрямь не желали, а делегатов присылали лишь для того, чтобы успокоить собственную общественность. Да что уж говорить — не желали соглашений! Англичане подло лгали. По-прежнему силились натравить немцев на Россию! В Москву был отправлен ничего не значащий Стрэнг, а в Лондоне в это же время начались тайные переговоры с нацистами! И начались они по инициативе не немцев, а англичан!

Официальным прикрытием для переговоров стала международная конференция по китобойному промыслу. Но на нее был приглашен полномочный представитель Геринга тайный советник Вольтат. В Лондоне он заседал в кулуарах с Горацио Вильсоном, ближайшим советником и «серым кардиналом» Чемберлена, и речь велась вовсе не о китах. Вильсон представил Вольтату ни больше ни меньше чем план передела мира! Тут уж не Мюнхеном, а «супермюнхеном» дело пахло. Немцам предлагали всю Восточную и Юго-Восточную Европу [7]! Берите, владейте и воюйте с русскими, а мы поможем. Активным сторонником дальнейших уступок Германии и антироссийского альянса с ней выступал и посол США в Лондоне Кеннеди.

1 августа советник германского посольства в Англии Кордт доносил в Берлин: «Великобритания изъявит готовность заключить с Германией соглашение о разграничении сферы интересов…» Сообщал, что англичане обещают свободу рук в Восточной и Юго-Восточной Европе и не исключают отказ от гарантий, предоставленных «некоторым государствам в германской сфере интересов» [149]. То есть Польше. Кроме того, Англия обещала нацистам прекратить переговоры с Москвой и надавить на Францию, чтобы та разорвала союз с СССР. Напомню, в это же время в Токио англичане заключили договор с Японией, признав ее завоевания в Китае и по сути подталкивая на русских…

А советская агентура в Англии и в Японии работала хорошо. Сталин об этих переговорах знал. Конечно, поступающая информация никак не располагала к доверию и дружбе. Зато немцы вели себя куда более лояльно, выражали искреннее стремление к сотрудничеству. 3 августа началась разработка дружественного договора. Она велась одновременно в Москве и Берлине, но осуществлялась в атмосфере настолько глубокой секретности, что о даже в правительствах и военном командовании СССР и Германии о ней знали немногие [11].

Не знали и англичане с французами. Они раскачались аж 5 августа, направили в Россию миссию адмирала Дрэкса и генерала Думенка. Эта делегация настолько не торопилась, что пустилась в дорогу не на самолете и даже не на поезде, а на корабле. Добралась до Москвы 11 августа. И опять же, прибыла «для галочки», дабы изобразить готовность договариваться. Дрэкс и Думенк были начальниками невысокого ранга и полномочия имели очень расплывчатые (у Дрэкса вообще не оказалось письменных инструкций). Когда Ворошилов назвал количество дивизий, которые наша страна готова выставить в состав союзных вооруженных сил, представители Англии и Франции промямлили неопределенные, чисто символические цифры.

С нацистами они вели переговоры на куда более высоком уровне, и обещания раздавали куда более щедрые. Но на этот раз для Гитлера закулисные интриги в Лондоне были отвлекающим маневром. Он густо добавлял дезинформацию, 11 августа встретился с верховным комиссаром Лиги Наций Буркхардтом и «доверительно» поведал ему: «Все, что я предпринимаю, направлено против России. Мне нужна Украина, чтобы нас не могли морить голодом, как в прошлую войну».

А тем временем советская сторона рассмотрела германский проект договора, выдала ряд замечаний — дополнить договор торговым соглашением, четко разграничить сферы интересов в Восточной Европе. 19 августа немцы согласились с этими условиями, и только после этого Сталин донес информацию о предстоящем соглашении до членов Политбюро. Для простых граждан информация была обнародована еще через два дня. 21 августа в 23 часа германское радио передало, что Третий рейх и Москва договорились заключить пакт о ненападении.

Среди европейских политиков и даже среди германских генералов это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Как ни парадоксально, но последней обо всем узнала англо-французская делегация в Москве. Она германского радио не слушала, утренних европейских газет не читала. 22 августа Дрэкс, Думенк и сопровождающие их лица искали Ворошилова для очередного бездельного заседания, а маршал почему-то опаздывал, и никто не мог толком ответить, куда он отлучился. Ворошилов появился только после обеда и огорошил иностранцев заявлением: «Вопрос о военном сотрудничестве с Францией висит в воздухе уже несколько лет, но так и не был разрешен… Французское и английское правительства теперь слишком затянули политические и военные переговоры. Ввиду этого не исключена возможность некоторых политических событий…». Вечером в Москву прилетел Риббентроп, и был подписан пакт о ненападении. В дополнение к нему были оформлены секретные приложения, признававшие, что Западная Украина, Западная Белоруссия, Прибалтика и Бессарабия входят в зону влияния Советского Союза. По сути, русским предоставлялось забрать их.

Но в этот же день, 22 августа, Гитлер созвал в Оберзальцберге совещание высших военных чинов. Разъяснил смысл сделанного шага, расставил ориентиры дальнейшей политики. Говорил, что наступило время войны с Польшей и с западными державами, что предстоит «сначала выступить против Запада, а потом уже против Востока. Нам нет нужды бояться блокады. Восток будет снабжать нас зерном, скотом, углем… С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным. Сталин и я — единственные, кто смотрит только в будущее… Несчастных червей — Даладье и Чемберлена — я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не смогут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье… В общем, господа, с Россией случится то, что я сделаю с Польшей… Мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства» [149]. Таким образом, гитлеровский вариант «плана Шлиффена», о котором он упоминал еще в начале 1930-х, — сперва разгромить Запад, а потом напасть на СССР — остался в силе. Пришла пора его выполнять.

24. Как сгинула Польша

Большинство немцев с радостью восприняло подписание договора с Россией. Ведь в самые тяжелые времена, после Версаля, наша страна показала себя надежным другом Германии. Славили мудрость фюрера — вон какой молодец, подурачил Запад, урвал все мыслимые выгоды, а потом повернул в прежнее, проверенное русло. Приободрились солдаты: поколотить поляков в союзе с русскими представлялось не столь уж сложной задачей.

Но в среде германской аристократии, генералитета, интеллектуальной и дипломатической элиты, стойко удерживалось скептическое отношение к Гитлеру. Его до сих пор, невзирая на все достижения, не считали полноценным властителем. Полагали, что он должен был всего лишь исполнить роль «политического ассенизатора» — очистить загаженное государство от накопившихся отбросов, а потом уступить правление более солидным фигурам. Но Гитлер не ушел и уходить не собирался. В нем видели дилетанта и выскочку, каждый его шаг становился мишенью пересудов и критики. Фюрер перечеркивал Версальский договор, возрождал армию, вводил войска в Рейнскую зону, а верхушка общества в ужасе хваталась за головы. Предрекала — англичане и французы этого, конечно, не потерпят, будет война. Но все сходило с рук, и оппозиция успокаивалась. Те же самые генералы и сановники, которые каркали насчет неизбежной катастрофы, получали очередные награды, назначения, и отнюдь не отказывались от них.

Перед захватами Австрии, Чехословакии военачальники и аристократы опять зароптали, что надо бы остановиться на достигнутом, иначе Гитлер обрушит страну в пропасть. И снова дело обернулось блестящим выигрышем. Но подготовка удара по Польше всколыхнула оппозицию с удвоенной силой. Собственные страхи относительно Австрии и Чехословакии она напрочь забыла. В министерских кулуарах и гостиных германской знати заговорили, что раньше-то фюрер был прав. Действовал рука об руку с англичанами и французами, вот и выигрывал. Но теперь «опозорил себя», связавшись с большевиками. Бросил вызов западным державам! Значит, беда неминуема.

Впрочем, вся «оппозиционность» ограничилась лишь разговорами. Да и то потихоньку, без лишних ушей. Ни военные, ни гражданские вельможи не спешили расставаться с теплыми местами, полученными от фюрера. Как уже отмечалось, только еврейские банкиры сообразили (и получили недвусмысленные сигналы), что пора уносить ноги. Их примеру последовали и некоторые деятели вполне арийского происхождения. Например, «стальной король» Фриц Тиссен в 1939 г. решил вдруг уехать в США. Чуть позже, в 1942 г., с помощью американского писателя Эмери Ривса он опубликует сенсационную книгу: «Я оплачивал Гитлера» [7]. Так «мировая закулиса» начала создавать «легенду прикрытия» — что нацистов вскармливали исключительно германские промышленники и банкиры.

Но и финансовый гений Гитлера Ялмар Шахт неожиданно ушел в отставку с поста президента Рейхсбанка. Впоследствии он утверждал, что ушел из-за несогласия с политикой нацистов. Хотя кто-кто, а Шахт беспардонно лгал. В отличие от Тиссена, он ни в какую Америку не убегал, он остался в составе гитлеровского правительства министром без портфеля, неоднократно отмечался фюрером, получал высокие награды. Он ушел только от руководства Рейхсбанком. Почему? Да потому что довел Германию до грани банкротства! Средства для экономического скачка в Германии, милитаризации промышленности, создания армии, авиации и флота были добыты за счет грандиозных афер, наподобие упоминавшихся МЕФО-векселей. Если в 1932 г. консолидированный государственный долг Германии составлял 12,5 млрд. марок, то к 30 июня 1938 г. он вырос до 35,8 млрд. марок. И в дополнение к этому Шахт в 1938 г. бросил еще 11 млрд. на программу вооружений.

6 апреля 1939 г. советник британского посольства в Берлине Форбс доносил: «Ни в коем случае нельзя исключать того, что Гитлер прибегнет к войне, чтобы положить конец тому несносному положению, в которое он поставил себя своей экономической политикой». А 6 мая посол Великобритании Гендерсон писал лорду Галифаксу: «Сможет ли она (Германия) пережить еще одну зиму без войны? А если нет, то не предпочтет ли Гитлер войну экономической катастрофе? [101]». Шахт и ему подобные загнали Германию в тупик. Ей грозил кризис похлеще Великой Депрессии. Избежать его позволяла только война. Перечеркнет традиционные законы финансирования, спишет все долги. Даже «новый Мюнхен» за счет Польши фюрера больше не устраивал. Он обязан был воевать. Но ведь именно для этого американская «закулиса» и связанные с нею эмиссары в Германии взращивали нацистов.

Однако и сам Гитлер не желал «новых Мюнхенов». Он даже опасался вмешательства «миротворцев». Он жаждал именно войны. Фюрер совершил резкий политический кульбит, перекинувшись в альянс с Москвой. Кульбит неожиданный, ошеломивший вчерашних западных партнеров. Начинать войну надо было поскорее, пока сохранялась растерянность, пока новый козырь, союз с СССР, можно было разыграть с максимальным эффектом. Завершала подготовку к броску армия — новая армия! Она должна была впервые показать свои качества! Завершали подготовку и спецслужбы. Эксперимент в Чехословакии, когда для чисток и арестов использовалась айнзацгруппа из представителей разных ведомств, оказался удачным. В Польше следом за частями вермахта должна была двигаться айнзацкоманда, состоящая из нескольких айнзацгрупп.

Но Гиммлер давно мечтал о роли полководца. Он воспользовался надвигающейся войной, выпросил у фюрера разрешение сформировать первые боевые части СС: один артиллерийский полк, несколько пехотных и моторизованных полков, пулеметные и разведывательные батальоны [39]. Хотя «боевым крещением» для этих частей стали не самоотверженные штурмы польской обороны, а провокации на своей же, германской земле. Чтобы создать предлог для нападения, была запланирована операция «Гиммлер». На польско-германской границе организовали 39 конфликтов — нужно было изобразить нападения на немцев с польской стороны. В течение лета то там, то здесь происходили стычки, перестрелки. Взрывались бомбы. Вторжение было назначено на 25 августа, и накануне предполагалось разыграть сразу несколько провокаций.

Но случилось именно то, чего Гитлер старался избежать. Вмешался с миротворчеством Муссолини. Вот он-то всерьез перепугался, что Италии придется выполнять союзнические обязательства, выступить на стороне немцев, и их отлупят вместе. Муссолини предложил свое посредничество — связаться с Англией, надавить на Польшу, и она без войны выполнит хотя бы часть германских требований. Гитлера это не устраивало. Но отвергнуть инициативу друга и союзника выглядело некрасивым. Фюрер кисло согласился и перенес удар на 1 сентября. Конечно, переговоры он постарался сорвать. Потребовал от поляков не только отдать Данциг, но и провести плебисцит по всему Поморью, кому оно будет принадлежать, Польше или Германии.

А пока шли дипломатические пересылки, немцы времени не теряли. Развернули скрытую мобилизацию — без официального объявления рассылали повестки резервистам. Польша узнала об этом, 30 августа тоже объявила мобилизацию, но вмешались французские миротворцы, заставили отменить ее. Однако 31 августа поляки получили подтверждения — немецкие войска стягиваются к границе. Снова понеслись приказы начинать мобилизацию. Откладывать вторжение Гитлеру стало уже нельзя — противник изготовится. Но с Муссолини он договорился довольно простым способом. Дуче просто трусил, но при этом силился «сохранить лицо»! Он сам по секрету попросил: пускай Германия как бы от своего лица обратится к Италии и разрешит ей не выполнять союзнических обязательств. Что ж, фюрер выполнил пожелание, отправил нужную телеграмму. Дескать, сами справимся, просим не беспокоиться [149].

Вечером 31 августа в нескольких пограничных пунктах появились отряды эсэсовцев, переодетых в польскую форму. В городишке Гляйвиц они ворвались со стрельбой на немецкую радиостанцию. Постарались, чтобы в эфире прозвучали выстрелы, выкрикнули по-польски в микрофон, что «пробил час германо-польской войны» и «сплотившиеся поляки сокрушат всякое сопротивление немцев». После этого диверсанты скрылись [116, 147]. Сходные нападения произошли на таможенный пункт в Хохлендене, на лесничество в Питшине. С отрядами диверсантов вели под конвоем заключенных, которых специально отобрали в тюрьмах гестапо — их условно обозначали «консервы». Они тоже были одеты в польскую форму, и перед тем, как исчезнуть, эсэсовцы прикончили их. Трупы «польских солдат» обнаружила подоспевшая местная полиция, их фотографировали приглашенные журналисты. Эти безвестные люди стали первыми жертвами мировой войны…

Гитлер изобразил крайнее возмущение. Объявил, что его терпение иссякло, и на враждебные выходки соседей пора ответить. 1 сентября в 4 часа 45 минут на польской границе загрохотала артиллерия, взревели танковые моторы. С аэродромов поднимались эскадры бомбардировщиков. Первому массированному удару с воздуха подвергся городок Велюнь, его практически стерли с лица земли, погибло 1200 человек. Ни о какой войне они не знали. Они видели сны, мамы баюкали младенцев, жены в сладкой предутренней неге потеплее и поуютнее прижимались к мужьям, девчонки и мальчишки сопели в подушки, лелеяли какие-то важные планы на сегодня… Сегодня для них не наступило. Грохот, ужас, огонь, боль — и смерть, бесформенное месиво битых кирпичей, досок, раздавленной и разорванной человеческой плоти…

На Польшу двинулись 56 германских дивизий, из них 6 танковых и 4 моторизованных — 1,6 млн. человек, 6 тыс. орудий, 2800 танков, 2 тыс. самолетов. Нашлись у немцев и союзники — Словакия. Раньше-то, при разделе Чехословакии, Гитлер жонглировал лихо, уступил полякам Тешинскую область. Теперь он подсказал словацкому правительству Тисо: если хотите вернуть эту область, присоединяйтесь! О, словаки не отказались. У них и армия имелась. Старая, чехословацкая. Большинство соединений было расквартировано на западе, в Чехии, их разоружили и расформировали. А три дивизии стояли в Словакии. Вот они и сменили знамена. Сейчас выступили на фронт, посчитаться с обидчиками поляками!

Варшава смогла выставить против неприятелей 39 дивизий и 16 бригад общей численностью 1 млн. человек. В вооружении они проигрывали абсолютно — у них было 4300 орудий, 870 танков, 407 самолетов. Впрочем, настоящих танков было лишь 220, а остальные — танкетки. Да и самолетов для выполнения боевых задач предназначалось всего 186 — 44 бомбардировщика и 142 истребителя устаревших конструкций. До начала 1939 г. у поляков вообще не существовало плана войны с Германией. Они готовились драться только с русскими — «историческими врагами». Царили убеждения, что немцы слабы. Потом, когда усиливались — что они друзья. Да неужели покровители-французы допустят, чтобы немцы ударили по Польше?

План составляли в последний момент, когда уже запахло жареным. Но польские стратеги целиком находились под влиянием французской школы. Хотя военная мысль Франции еще в Первую мировую войну показала полнейшую тупость, примитивизм и несостоятельность! Например, считалось незыблемым законом, что нельзя допускать разрывов в боевых порядках. Исходя из этого правила, польские войска намечалось равномерно растянуть в линию вдоль границы. Главная задача им ставилась — продержаться, пока Франция выполнит свои союзнические обязательства. Она должна была сразу же оказать авиационную поддержку, а на 15-й день с момента мобилизации перейти в наступление. Немцам придется перебрасывать войска на запад, и поляки будут спасены…

Германские планы были куда более совершенными и отработанными. На поляков ринулись две группы армий, «Север» под командованием фон Бока и «Юг» под командованием Рунштедта. А навстречу, из Восточной Пруссии, ударила 4-я армия фон Клюге. Бронированные и механизированные соединения были сведены в танковые корпуса. Они действовали на направлениях главных ударов и почти сразу, как тараны, прошибли польскую оборону.

Правда, большинство танков у немцев были легкими, со слабенькой броней. А в Польше уже имелось страшное оружие для машин подобного типа — противотанковые ружья. Но… они считались совершенно секретными! Личному составу их даже не показывали. Запечатанные ящики с противотанковыми ружьями и инструкции по их применению были разосланы в войска, но их предписывалось содержать под охраной, а вскрывать лишь по особому приказу. В суматохе о них забывали, и секретные ружья с секретными инструкциями нераспечатанными попали в руки немцев!

Дергания с мобилизацией — начатой, потом отмененной, а потом снова начатой, привели к тому, что мобилизационный план был выполнен на 60 %. Призванные резервисты массами направлялись к своим частям, запрудили дороги и станции — и становились беззащитными жертвами бомбежек, попадали под танковые прорывы. А по тылам сразу разгулялись немецкие диверсионные группы, выбрасывались десанты. Они ставили мины, захватывали мосты и прочие ключевые позиции, а главное, резали или взрывали линии связи. Германская разведка четко отслеживала местонахождение польского генштаба и ставки верховного командования, их непрерывно бомбила авиация. А польский генштаб и командование не могли связаться со своими подчиненными, не представляли реальной обстановки.

В польской армии углублялся хаос. Некоторые дивизии ожесточенно отбивались, но соседи уже отступали, и героев окружали. Катились потоки пополнений к фронту, а фронта уже не существовало, навстречу катились потоки беженцев, отходящих частей. В городе Быгдощ то ли германские диверсанты обстреляли воинскую колонну, то ли польские части в панике открыли огонь по своим. Но в результате солдаты и горожане возбудились против местных немцев, испокон веков проживавших в Быгдоще. Распаляя сами себя слухами о «пятой колонне», стали хватать их на улицах, врываться с дома. Тащили к импровизированным местам для расстрелов. Кого-то разъяренные обыватели терзали, забивали камнями, палками, кидали в реку. Волна аналогичных погромов и самосудов над немцами прокатилась в других западных польских городах. А наступающие германские части наткнулись на следы этих злодеяний. Пропаганда Геббельса сразу раструбила о зверствах поляков. Солдаты вермахта принялись мстить. Сами же перепуганные поляки или уцелевшие немцы выдавали участников бесчинств, их расстреливали без долгих разбирательств.

Что же касается надежд поляков на западных покровителей, то они полностью провалились. Даже после начала войны британский посол в Берлине Гендерсон носился с идеей предать Польшу — по такому же сценарию, как Чехословакию. Жалко, что ли? [149] Чемберлен колебался, тянул время. Воевать-то не хотелось. Но вся его политика умиротворения слишком позорно провалилась, разразился скандал в парламенте. Гитлер Лондону в рожу плевал, а ему все еще улыбочки строили. Лидер оппозиции Эмери резонно заявлял: «Доколе мы будем заниматься пустой болтовней, когда Британия и все, что ей дорого, и сама цивилизация находятся под угрозой?… Наш долг — выступить вместе с французами». Кабинет Чемберлена повис на волоске, и ему пришлось согласиться: дескать, конечно же, «вместе с французами» выступить придется.

Но в том-то и дело, что французов заставить выступить было еще труднее! Англичане сидели на островах, в относительной безопасности. А непосредственные боевые действия ложились на долю Франции! Между Парижем и Лондоном пошли долгие споры относительно ультиматума немцам. Стоит ли его предъявлять? Когда предъявлять? Какой срок давать на выполнение требований? В итоге Англия и Франция объявили Германии войну лишь 3 сентября, когда вооруженные силы Польши были основательно разгромлены.

Но даже и такое запоздалое вмешательство западных держав вызвало в Берлине весьма подавленное настроение. Не просто подавленное, а близкое к панике. Хотя Германия успела подготовиться к кампании гораздо лучше, чем против Чехословакии, она еще далеко не дотягивала до своей максимальной мощи. Чтобы сокрушить Польшу, Гитлеру пришлось бросить против нее почти все свои силы. На Западе у него оставалось 23 дивизии против 110 французских. Как свидетельствовал Кейтель: «При наступлении французы наткнулись бы лишь на слабую завесу, а не на реальную немецкую оборону» [101]. Все могло кончиться одним решительным ударом! И Польшу спасли бы, и агрессора уничтожили.

Это наступление, предусмотренное союзными договорами, действительно началось. 7 сентября две французских армии перешли границу, вступили в германский Саар. Немецкие заслоны бой не принимали, отступали к укреплениям «линии Зигфрида». Но 12 сентября в Аббевиле состоялось заседание французско-британского военного совета с участием глав государств, Чемберлена и Даладье. Пообсуждали-пообсуждали и приняли весьма своеобразное решение о «максимальной мобилизации средств до начала крупных сухопутных операций, а также ограничении действий ВВС».

То есть не предпринимать ничего, пока не накопится «максимальное» количество сил и средств! Даже свернуть воздушные удары, не бомбить военные и промышленные объекты Германии (чего немцы тоже очень боялись). А соединения, которые уже вступили на германскую территорию, получили приказы отходить назад. Словом, Франция и Англия начали войну только для того, чтобы политики смогли сохранить лицо. Для галочки. А Польшу сбрасывали со счетов, откровенно жертвовали ею. Ведь за ней-то лежал Советский Союз! Вот как раз и схлестнутся немцы с русскими…

Обрывалась последняя соломинка, за которую могла бы цепляться Польша. А ей только и оставалось — надеяться на чудеса. Фронтов больше не существовало. Армии перемешались друг с другом, теряли управление. Возникали какие-то импровизированные группы, штабы. Польское радио еще пыталось подбодрить защитников. Во всех сводках ставило в пример — продолжал сражаться в полном окружении гарнизон военной базы Вестерплятте в Данциге. Но его осаждали не регулярные части вермахта, а местные, данцигские отряды штурмовиков и СС. Опасности этот пятачок не представлял, и германское командование не придавало ему большого значения. Куда он денется? Рано или поздно капитулирует.

Изрядная часть польских вооруженных сил уже прочно застряла в нескольких котлах окружений, деморализованные колонны катились на восток, за Вислу, или на юг, к Карпатским горам. Немецкие танки вырвались к Варшаве. В столице поляки все же сорганизовались, оказали упорное сопротивление. Но немцы обошли Варшаву, она превратилась в очередной «котел». Польское правительство сидеть в осаде не захотело, упорхнуло в Люблин.

А между тем Советский Союз ждал своего часа. Почему было не выждать? Пакт Молотова — Риббентропа отдавал ему Западную Белоруссию и Западную Украину. Вот и пускай вермахт громит поляков. 16 сентября стало ясно — свою долю можно забрать уже без большой крови и без всякого риска. Об этом уведомили германских дипломатов, а официальную ноту об объявлении войны сформулировали очень умело. Дескать, польское государство фактически распалось, правительство не действует, поэтому СССР берет под защиту братьев по крови, украинцев и белорусов. Изложили-то сущую правду. Что от него осталось, от польского государства?

На базе Белорусского и Киевского военных округов были развернуты два фронта: 33 дивизии, 617 тыс. солдат и офицеров, около 5 тыс. орудий, 4700 танков, 3300 самолетов. Утром 17 сентября они с нескольких направлений вступили на сопредельную территорию. Как выяснилось, польская стратегия допустила грубейшую ошибку и в оценке международной ситуации. Военные планы Варшавы вообще не учитывали возможность союза Германии и России! Как раз сюда, в восточные районы, отходили или бежали от немцев разбитые войска, эвакуировались административные службы, правительственные учреждения. Когда главнокомандующий польской армии маршал Рыдз-Смиглы узнал о вмешательстве русских, он понял — это уже полный финиш. Он отдал приказ не открывать боевых действие против советских войск, отбиваться только от немцев и отступать в нейтральные страны — Румынию, Венгрию. Сам маршал немедленно подал пример, выехал к румынам. Туда же устремились президент, правительство.

Советским солдатам повоевать все-таки пришлось. Приказ Рыдз-Смиглы не сражаться с русскими к его подчиненным не дошел. Они уже утратили управление, полки и дивизии действовали сами по себе. Некоторые, столкнувшись с частями Красной армии, осознавали бессмысленность сопротивления. Вступали в переговоры и сдавались. У других вскипал шляхетский гонор. Вспоминали давнюю вражду к русским, открывали огонь. Такие очаги подавляли артиллерией, пускали танки. Однако подавляющее большинство населения встречало русских дружелюбно, увидело в них защитников. А навстречу советским войскам нарастали потоки гражданских беженцев. Массы польских жителей предпочитали передаться под советскую, а не германскую власть.

Однако с немцами наши части встретились вполне дружески. Организовывались совместные «парады победы», культурно-массовые и спортивные мероприятия. Коммюнике по поводу оккупации Польши было издано совместное. Причем немецкий вариант Сталину не понравился. Иосиф Виссарионович указал, что факты в нем изложены «слишком откровенно». Сформулировал округло — дескать, целью России и Германии является «восстановление мира и порядка в Польше, которые были подорваны развалом польского государства, и оказание помощи польскому народу в установлении новых условий для его политической жизни». Немцы от такой формулировки пришли в восторг [11].

Но советское руководство предложило не только формальные поправки. По первоначальным договоренностям, после разгрома Польши ее следовало расчленить. Западные районы возьмет Германия, восточные СССР, а на оставшейся территории вокруг Варшавы предполагалось оставить слабенькое марионеточное государство. Сталин и Молотов после некоторых размышлений высказались, что такое государство будет источником напряженности и разногласий между СССР и Германией, так зачем оно вообще нужно? 25 сентября германский посол в Москве Шуленбург доложил в Берлин, что Сталин предлагает Варшавскую провинцию добавить к немецкой доле, а немцы за это откажутся от Литвы, которая изначально относилась к их сфере интересов. «Если мы согласны, то Советский Союз немедленно возьмется за решение проблемы Прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа и ожидает в этом вопросе безоговорочной поддержки со стороны немецкого правительства. Сталин выразительно указал на Эстонию, Латвию и Литву, но не упомянул Финляндию».

Немцев подобный дележ устраивал как нельзя лучше. 27 сентября в Москву снова примчался Риббентроп. На следующий день был заключен полномасштабный «Советско-германский договор о дружбе и границе», закрепляющий раздел в Восточной Европе. А в Польше тем временем угасали последние очаги обороны. Окруженная Варшава изнемогала от бомбежек, обваливалась руинами и чадила пожарищами. 27 сентября она сдалась. 28-го капитулировала крепость Модлин, 1 октября — военно-морская база Хель. 6 октября севернее Люблина сложила оружие последняя окруженная группировка, 17 тыс. солдат.

Первая масштабная война нацистской Германии стала для нее совсем не легкой. Ей пришлось поднапрячь все силы, в боях полегло 10 тыс. ее солдат и столько же было ранено. Было сбито 130 германских самолетов, выведены из строя сотни танков. Хотя польский урон оказался не в пример выше — в сражениях с немецкими армиями погибло 66 тыс. солдат и офицеров, более 130 тыс. было ранено, 400 тыс. попало в плен. Столкновений с советскими войсками было меньше, они были менее упорными. Но и здесь кампания стала отнюдь не бескровной. Красная армия потеряла 795 человек убитыми и 2 тыс. ранеными, поляков погибло 3,5 тыс., было ранено 20 тыс. Но пленных было взято даже больше, чем немцами — 452 тыс. Деморализованные и разгромленные соединения, откатившиеся на восток, сдавались русским.

Судьба этих пленных была различной. Солдат и унтер-офицеров, которые призывались из Западной Украины и Западной Белоруссии, наше командование велело распустить по домам. Уроженцев других областей Польши, отошедших к Германии, передавали немцам. Около 15 тыс. офицеров было оставлено в советских лагерях военнопленных.

25. «Странная война»

Первую мировую войну генеральные штабы всех участвующих государств планировали как маневренную — глубокие удары, полевые сражения. Планировали по опыту XIX в. Хотя качественные изменения в области вооружения и техники внесли в стратегические разработки существенные коррективы. Винтовки стали скорострельными, появились пулеметы, увеличивались калибры и поражающие факторы артиллерии. Даже полевую оборону из обычных земляных траншей преодолеть стало чрезвычайно трудно. А ее научились усиливать железобетонными сооружениями, минами, заграждениями из колючей проволоки. Первая мировая война неожиданно для сражающихся сторон оказалась позиционной [49, 73]. Армии зарывались в землю, наращивали системы траншей и окопов. Для наступления сосредотачивали огромное количество орудий. Артподготовки месили неприятельские позиции вместе с солдатами по несколько суток, а то и неделями.

Тем не менее, атаки захлебывались в крови. Правда, тогда же, в Первую мировую, появились новые средства прорыва укрепленных полос — танки, бомбардировщики. Но они оставались еще очень несовершенными. Любопытно, что германские военные сперва вообще проигнорировали танки, сочли их дорогой и никчемной игрушкой. Со временем новые виды вооружения становились более надежными и сильными. Однако европейская военная наука пребывала в уверенности: следующая война опять будет позиционной.

Как уже отмечалось, чехи на границе с Германией возвели мощные укрепления в Судетах. Советский Союз на своих западных границах наращивал так называемую «линию Сталина». Ну а Франция была богатой страной, могла себе позволить значительные расходы, и соорудила по восточной границе «линию Мажино». Ее признавали вообще неприступной. Бетонные казематы, ощетинившиеся стволами тяжелой артиллерии, россыпи дотов, удобные блиндажи и огромные подземные казармы для гарнизонов. С началом мобилизации под прикрытием этих твердынь стала выдвигаться и разворачиваться 5-миллионная армия.

Ей тоже противостояли полосы укреплений, так называемая «линия Зигфрида». Она была гораздо слабее французской или чешской. Ее начали строить лишь в 1936 г., и масштабы были куда скромнее. Немцы вкладывали средства в развитие авиации, танков, на инженерные сооружения не хватало. Но французы с англичанами явно не намеревались бросаться на штурмы этих позиций. Их контингенты росли. Из запаса призывались резервисты. Железнодорожные эшелоны перебрасывали к границе новые дивизии. Они разгружались, располагались, осваивались. Вчерашние штатские фотографировались в форме, посылали женам и невестам бравые фотокарточки — с фронта! Две державы как будто играли в войну. Это было любопытно, свежо и вроде бы безопасно. Изображай из себя полководцев, командиров, солдат, а правительства созовут очередную конференцию, и, конечно же, договорятся с Гитлером.

Но сейчас Гитлер не намеревался с ними договариваться. Уже 25 сентября 1939 г. начальник генштаба Гальдер записал в дневнике о «плане фюрера предпринять наступление на Западе». А 27 сентября Гитлер поставил перед своими военачальниками задачу «наступать на Западе как можно скорее, поскольку франко-английская армия пока еще не подготовлена». Хотя вскоре выяснилось, что скорее никак не получится! После сражений с поляками в наличии осталось лишь треть боекомплекта боеприпасов — требовалось заново копить их. Не хватало горючего. Его предстояло тоже копить, подвозить с нефтеперегонных заводов к новым театрам боевых действий. Мало того, у немцев не было запасных танков. А боевая техника, участвовавшая в польской кампании, на 90 % оказалась непригодной! Если пощадили снаряды, то она выработала ресурс, вышла из строя от поломок на раздолбанных польских дорогах. Нужен был ремонт, регламентные работы, не хватало запчастей.

Хочешь или не хочешь, от немедленного удара пришлось отказаться. А для того, чтобы основательно и без помех подготовиться, состояние «странной войны» устраивало немцев как нельзя лучше. Чтобы не нарушить это состояние, фюрер даже запретил своим подводным лодкам топить британские корабли. Гитлер уточнял планы наступления на французов, но в эти же дни вдруг рассыпался целым букетом предложений о мире. Передавал их через шведского бизнесмена Далеруса, итальянского министра иностранных дел Чиано, а в выступлениях перед рейхстагом заявлял: «Если англичане действительно хотят мира, они могут обрести его через две недели, и без каких-либо унижений». Из-за чего ссориться-то? Неужели из-за какой-то «мертворожденной Польши»? [149] В адрес Франции фюрер тоже изображал вежливость и дружелюбие. Объявлял, что Германия к ней не имеет претензий, даже не будет требовать возвращения Эльзаса и Лотарингии.

Хотя говорить всерьез о каких-то мирных инициативах Гитлера не приходилось. Выбросив фонтаны самых заманчивых предложений, он даже не стал ждать ответа! 10 октября фюрер собрал своих генералов и зачитал им директиву № 6 на разработку операции против Франции. В приложении к этой директиве подчеркивалось — возможностей мира не рассматривать. «Цель Германии в войне должна… состоять в том, чтобы окончательно разделаться с Западом военным путем, т. е. уничтожить силу и способность западных держав еще раз воспротивиться государственной консолидации и дальнейшему развитию германского народа в Европе».

Правда, и Чемберлен с Даладье не клюнули на удочки о примирении. Слишком уж осрамились они с мюнхенским «умиротворением», слишком похабно плюхнулись в лужу перед всем миром. Безоговорочно поощрять Гитлера им было уже нельзя, и они ответили уклончиво — если Германия хочет мира, нужны «дела, а не только слова». Что ж, для фюрера это стало хорошим поводом обвинить Англию и Францию. Немцы искренне стремятся к миру, а западные страны против! Так кто же виновники войны? Пускай пеняют на себя! В общем, французско-германская граница называлась теперь фронтом, но там никто не стрелял, никто никого не атаковал. Солдаты сидели по своим укреплениям и посматривали на противоположную сторону. Маневрировали только главы государств и дипломаты. Войск на этом фронте становилось все больше. В дополнение к французским дивизиям стали прибывать британские. А к немцам добавлялись их соратники, перебрасываемые из Польши.

Там, на востоке, никаким противостоянием не пахло. Советский Союз и Германия осваивали сделанные приобретения. Осваивали каждый по-своему. Во Львове было созвано Народное Собрание Западной Украины, в Белостоке — Западной Белоруссии, они приняли решения о воссоединении с Украинской и Белорусской Советскими республиками. Было ли это волеизъявление действительно народным, демократичным? Да, демократичным. В конце концов, любая демократия выражает волю, которая навязывается избирателям господствующими группировками. А в конкретной обстановке осени 1939 г. волеизъявление было подлинно всенародным! [98] Подавляющее большинство жителей Западной Украины и Белоруссии восприняли эдакий поворот в своей судьбе с искренней радостью и с немалым облегчением. Ведь в составе Польши украинцы и белорусы оставались людьми «второго сорта». А тем гражданам, которые очутились под властью Германии, пришлось ох как не сладко!

Гитлер разделил доставшиеся ему области Польши на два сорта. Данциг, Поморье и Силезия до 1919 г. принадлежали Германии — сейчас их присоединили непосредственно к рейху. А оставшаяся часть получила статус «генерал-губернаторства», наподобие немецкой колонии. На совещании в Оберзальцберге Гитлер откровенно предупредил своих генералов, что в Польше «начнут твориться дела, которые вам могут не понравиться» — но приказал не вмешиваться. Кстати, блестящие и благородные военачальники ничего на это не возразили. Выдвинули лишь одно условие, записанное в дневнике Гальдера от 19 сентября: «Требование армии: «чистку» начать после вывода войск и передачи управления постоянной гражданской администрации, то есть в начале декабря». Словом, делайте, что хотите, но без нас и не у нас на глазах. Да и это было скорее не требованием, а скромным пожеланием. Фюрер его отверг, и генералы деликатно промолчали, на своей точке зрения не настаивали.

Какие же «чистки» имелись в виду? Их осуществление было возложено на Гиммлера. В дополнение к своим прежним должностям он был назначен «комиссаром рейха по утверждению германской расы». Ему поручалось «германизировать Польшу», а также «устранять пагубное воздействие иностранной части населения, представляющей опасность для рейха и для сообщества германского народа». А для этого рейхсфюреру СС предоставлялась полная свобода действий! [39] После назначения он издал собственную директиву, разъясняя, какие задачи предстоит выполнять, что именно понимать под «германизацией»: «Наш долг состоит не в том, чтобы германизировать Восток в старом значении этого слова, то есть преподавать тамошнему народу немецкий язык и германское право, а в том, чтобы обеспечить заселение Востока только чистокровными германскими народами».

В рамках этих программ как раз и развернулись чистки. Нацистское руководство пришло к выводу, что надо сразу же парализовать способность поляков к сопротивлению, как активному, так и пассивному. А для этого надо «обезглавить» нацию. Устранить тех, кто может консолидировать народ, настраивать на борьбу — враждебные Германии фигуры аристократии, интеллигенции, влиятельное католическое духовенство. Списки подобных лиц составлялись заранее. Зондеркоманда, вошедшая в Польшу вместе с армией, первым заходом арестовала и расстреляла около 2 тыс. мужчин и несколько сот женщин, во вторую партию попало 3,5 тыс. человек [149].

Перед нацистами заново встала и еврейская проблема. В Германии ее кое-как утрясли, кого-то «аризировали», кто-то выезжал за границу. Но по польским городам и местечкам с незапамятных времен угнездились многотысячные иудейские общины. И мало того, именно здесь осело большинство эмигрантов, правдами и неправдами покинувших Германию! Уезжали от нацистов, бедствовали, как-то пристраивались за взятки, и на тебе, снова оказались под властью нацистов! Часть евреев устремилась бежать дальше. В панике покатились от немцев на восток, на советскую территорию. Немцы не препятствовали им, а русские сперва принимали.

Но евреев оказалось слишком много. Огромные беженские таборы раскинулись возле украинских и белорусских городов. Люди голодали, на осенних дождях и холодах стали распространяться болезни. Советские органы власти озаботились — а почему, собственно, надо принимать эти толпы, устраивать, обеспечивать? Польских пленных отпускали на родину, в западные области, и евреев тоже начали выдворять обратно. Война-то кончилась, вот и возвращайтесь по домам. Но гитлеровцы не пускали их. Когда еврейские обозы приближались к границе, встречали автоматными очередями прямо по людям. По данному поводу завязалась дипломатическая переписка между Москвой и Берлином.

А Гитлер и его правительство приняли решение. На тех землях, которые вошли в состав рейха, проживание евреев запрещалось. Их предписывалось собрать в генерал-губернаторстве, сосредоточить по городам и выделить для них особые кварталы — гетто. Там вводилось свое еврейское самоуправление, создавалась еврейская полиция. Она была достаточно многочисленной (в Варшавском гетто — 2,5 тыс). Офицеры вооружались пистолетами, рядовые — дубинками. Выдавали и особую форму со знаком шестиконечной звезды. Причем еврейская полиция взялась рьяно выслуживаться перед оккупантами! Проводила обыски, облавы, хватала тех, кто посмел выразить недовольство нацистами, пытался создавать оппозиционные организации.

Что же касается поляков, то их германские власти принялись перебирать и растасовывать на несколько категорий. Ведь многие граждане Польши 20 лет назад были гражданами Германии! Или их отцы, деды были гражданами Германии. Они служили в германской армии, сражались в ее рядах в Первую мировую войну. Таким полякам, по сути, предоставляли выбирать, кем они сами себя считают? Поляками или немцами? Для этого заполнялись соответствующие анкеты, и многие поляки, перечислив свои германские корни, автоматически «огерманивались». Как бы восстанавливали прежнее гражданство, отнятое у них Версальскими договорами.

Кроме того, польский народ на своем историческом пути составился из различных славянских племен. Нацисты со своими национальными и расовыми теориями признали некоторые из этих племен отдельными народами, причем дружественными Германии — силезцев, кашубов, гуралей, поморян. Им предоставлялись права поменьше, чем у немцев, но куда большие, чем прочим полякам. В относительно привилегированную категорию выделяли и украинцев.

Но остались и такие, кого признали «просто» поляками. Поставленный во главе генерал-губернаторства Ганс Франк без обиняков обозначил их судьбу: «Поляки будут рабами германского рейха». О том же записал в дневнике начальник генштаба Гальдер — полякам отводится участь «дешевых рабов». Из западных, «огерманенных» областей 1,5 миллиона человек наметили выселить, депортировать их в «генерал-губернаторство». Эту операцию эсэсовцы осуществили суровой зимой 1939/40 г., и Гиммлер в своем выступлении перед дивизией «Ляйбштандарт» вспоминал: «В Польше случалось так, что мы должны были гнать при 40-градусном морозе тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Там нам нужно было проявлять твердость, чтобы расстреливать тысячи видных польских деятелей… Господа, во многих случаях гораздо легче идти в бой, чем подавлять ставшее помехой население с низким уровнем культуры, осуществлять казни и гнать людей, как скот, или выгонять из домов истерично рыдающих женщин…»

Сколько этих несчастных не дошли до цели, сколько погибло в пути, не знает никто. Но и в генерал-губернаторстве их никто не ждал! Устраивайся как хочешь, без работы, без денег, или подыхай от голода. На освободившуюся землю в западную Польшу было переселено в три раза меньше немцев, 500 тыс. Предполагалось, что участки земли у них будут больше, чем у польских крестьян. Но поляков изгнали не всех. Значительную часть оставили, но их отправляли на работу в Германию или отдавали в работники хозяевам-немцам. 500 тыс. женщин определили прислугой в немецкие семьи (семьи членов НСДАП имели приоритет в получении невольниц). Инструкции для рабов и рабовладельцев разрабатывал лично Гиммлер. Польским слугам запрещалось посещать общественные места, вступать в половую связь, хозяевам предоставлялось право (и обязанность) пороть их за мелкие проступки. А за «саботаж» или даже «вызывающее поведение» требовалось передавать провинившихся в гестапо. Надзирать за соблюдением этих инструкций также вменялось в обязанность гестапо [39].

Да уж, и для гестапо, и для обычной полиции работы нашлось предостаточно. Среди множества недовольных возникали подпольные группы, отрядики. Или просто кружки, где знакомые откровенно выражались, что они думают о нацистах. Евреи пытались разбегаться из гетто, поляки — уклониться от депортаций, подделывали документы. А экономика развалилась. Люди оставались без работы, воровали. Расцвели черный рынок, спекуляции, бандитизм, проституция. Тюрьмы были забиты, арестованных преступников, политических или уголовных, вывозили целыми поездами в германские лагеря.

Наконец, Гитлер указал: «Нет никакой надобности оправлять подобные элементы в концентрационные лагеря рейха». Поискали по Польше, и в начале 1940 г. подобрали подходящее место для нового «карантинного» лагеря. В заболоченном малонаселенном районе у селения Аушвиц (Освенцим) стояли заброшенные, еще австрийские, кавалерийские казармы. Идеей организовать здесь место заключения заинтересовалась фирма «И.Г. Фарбениндустри» — ей требовался дешевый рабский труд. Она достигла с СС взаимовыгодного соглашения, взяла на себя расходы по строительству концлагеря, а рядом стали расти огромные заводы по производству синтетического топлива и каучука.

Между тем подготовка к наступлению на французов и англичан опять всколыхнула «генеральскую оппозицию». Да еще как! Теперь гитлеровским военачальникам уже казалось, что нападение на Польшу было оправданным, безопасным. Они напрочь забыли собственные мрачные прогнозы. Но столкновение с Англией и Францией явно выглядело повторением Первой мировой со всеми вытекающими последствиями! Наверняка проигрышными, катастрофическими!

Впрочем, историки уже давно отметили: вся так называемая «генеральская оппозиция» яйца выеденного не стоила. Она не шла дальше болтовни в узких кругах знакомых и перемывания костей фюреру. Гальдер, Браухич, отставной генерал Бек возмущались политическими поворотами Гитлера. Обсуждали, что надо бы сместить его, даже арестовать. С этим все соглашались. Разве можно дальше терпеть проходимца? Но… реальных шагов за этими разговорами не следовало. Никаких! Потому что рисковать своими шкурами генералы абсолютно не желали. Мало того, генералы не хотели возвращать то, что они уже успели захватить: Австрию, Чехословакию, Польшу…

Мало-мальски активных центров оппозиции обозначилось всего два. Один сорганизовался вокруг статс-секретаря германского министерства иностранных дел Вайцзеккера, второй — вокруг начальника абвера (военной разведки) адмирала Канариса. Причем обоих можно было назвать оппозиционерами лишь условно. Они не опирались ни на какие политические или армейские группировки внутри Германии, а встали на путь прямой измены. Вайцзеккер направил в Швейцарию своего эмиссара Кордта для переговоров с англичанами. А Канарис, взвесив стратегические ресурсы немцев и западных держав, приходил к выводу, что поражение неизбежно. Еще в Первую мировую войну, работая в США, Канарис установил связи с британской разведкой. Теперь в абвере возникло гнездо заговорщиков.

Помощники адмирала Остер и Донаньи установили контакты в Риме с иезуитом доктором Лейбером, доверенным лицом папы Пия XII, с британским послом в Ватикане Осборном. Прощупывали, на каких условиях западная коалиция согласится заключить мир? Немцы настаивали, что завоеванные страны требуется оставить в их распоряжении. И не только завоеванные! На будущее Германии надо предоставить свободу рук в Восточной и Центральной Европе.

Английского посла подобные аппетиты не смущали. И наглость германских «оппозиционеров» почему-то не смущала. Осборн заявлял, что Британия может оставить Германии Австрию и Судеты. Но выставлял и встречные условия. Для примирения надо отстранить Гитлера и гарантировать, что немцы «не предпримут никаких наступательных действий на Западе» (многозначительно умалчивая о действиях на Востоке). Римский папа шел еще дальше. В это время нацисты вовсю репрессировали католическое духовенство в Польше, но понтифика, судя по всему, это не озаботило. За примирение на Западе он готов был содействовать «урегулированию восточного вопроса в пользу Германии». То есть пустить немцев в Восточную Европу — пускай воюют с русскими сколько угодно [149].

Кстати, и во Франции высокопоставленные политики и военные полагали, что примириться совсем не поздно. Примириться просто необходимо — если Германия вновь станет «предсказуемой», обратится против СССР. Но Чемберлену и Даладье уже было невозможно идти на соглашения с Гитлером. А Гитлер уходить со своего поста, разумеется, не собирался. А офицеры Канариса, ввязавшиеся в переговоры, не имели возможности организовать переворот, да и желания такого не имели. Они хотели подстраховать только собственные шкуры и нашли для этого более простой способ, чем переворот. Начали шпионить на англичан, передавали им замыслы фюрера и германского командования. Вот такой она была, «странная война».

26. Линия Маннергейма

Советский Союз пока еще не вступал в войну, не объявлял ее ни одному государству. Хотя фактически он стал союзником Германии. Коминтерн предписал коммунистам всех стран «начать широковещательную кампанию против войны и разоблачать происки Англии». Председатель исполкома Коминтерна Георгий Димитров совсем недавно был подсудимым на скандальном процессе о поджоге рейхстага, на весь мир гремели его пламенные речи, обличающие нацизм. Но сейчас он провозглашал совсем другое: «Легенда о якобы справедливом характере антифашистской войны должна быть разрушена».

Очень важным фактором стало и экономическое сотрудничество. В Германию начались поставки продовольствия, горючего, стратегического сырья. В 1939 г. немцам предоставили товарный кредит на 180 млн. марок, потом еще на 500 млн. Только за 12 месяцев, с февраля 1940 по январь 1941 г., СССР поставил Гитлеру 1 млн. тонн кормовых злаков, 900 тыс. тонн нефтепродуктов, 100 тыс. тонн хлопка, 500 тыс. тонн фосфатов, 100 тыс. тонн хромовой руды, 300 тыс. тонн железа и чугуна, 2400 кг платины, марганцевую руду, металлы, лес. Немцам разрешили дозаправку и ремонт кораблей, в том числе военных, в советских портах [20, 41].

Однако такое сотрудничество было отнюдь не бескорыстным, оно оказывалось чрезвычайно выгодным для СССР. Германия поставляла взамен новейшие образцы самолетов, станки, морские орудия и другую технику. А особенно важной стала ее поддержка на внешнеполитической арене. Сталин получил возможность строить такие планы, о которых раньше ему приходилось разве что мечтать. А просматриваются эти планы достаточно определенно: он мечтал восстановить пределы погибшей Российской империи!

Впрочем, он не добивался буквального восстановления старых границ. Например, по опыту войны с Польшей в 1920 г. Сталин знал, насколько там сильны русофобские настроения. Иосиф Виссарионович не стал претендовать на восточные польские области, хотя раньше они принадлежали России. Предпочел вместо этого запросить Западную Украину — вот она-то не относилась к России, но была населена родственным народом, и наши войска пытались присоединить ее в ходе Первой мировой.

Согласно пакту Молотова — Риббентропа, в зону советских интересов вошли и республики Прибалтики. В октябре 1939 г. к правительствам Эстонии, Латвии, Литвы, Финляндии последовали примерно одинаковые обращения: Москва предлагала им заключить договоры о взаимопомощи, разместить на своей территории советские военные базы. Хотя конкретные поводы для обращений были разными.

У Литвы Польша отняла в свое время город Вильнюс и Вильнюсский край, столицей государства был Каунас. Сталинское правительство предложило возвратить их, если Литва вступит в союз с СССР на предлагаемых условиях. Литовцы с превеликой радостью ухватились, подписали требуемые договоры. В Эстонии обошлось без радости и без щедрых подарков. Польская подводная лодка, удравшая со своей оккупированной родины, причалила в Таллинне. По международным законам ее требовалось интернировать, к экипажу приставили эстонских полицейских. Но это было похоже на инсценировку. Эстонцы сочувствовали полякам, позволили подремонтироваться, дозаправиться. А потом экипаж изобразил, будто напал на охрану, обезоружил ее — и ушел в море.

Москва подняла скандал. Заявила, что подводная лодка создает опасность для мореплавания и Балтийского флота. А эстонцы показали, что не способны обеспечивать собственный нейтралитет, поэтому обязаны принять советские войска. Ну а к Латвии было предъявлено требование предоставить для советских кораблей морскую базу в Либаве (Лиепае). Эстонцы и латыши запаниковали, кинулись к своим немецким друзьям, но Германия четко выдержала договоренность. Дипломаты Риббентропа «посоветовали» прибалтам принять русские условия. Тем ничего не оставалось делать, кроме как выполнять.

Финляндия среди прибалтийских республик стояла на особом месте. Под властью царя она находилась на сотню лет меньше, чем Эстония или Латвия. В составе Российской империи ей было сохранено внутреннее самоуправление, дарована конституция. Но в судьбах нашей страны она сыграла весьма грязную и неблаговидную роль. Ее самоуправлением беззастенчиво пользовались враги нашей страны, иностранная агентура, местные националисты. В Финляндии культивировалось русофобство, она становилась прибежищем революционеров, террористов. В Первую мировую стала открытыми воротами, через которые в Россию вливались подрывные элементы. После революции финны раздули антирусскую истерию, убивали солдат, матросов, гражданских лиц — не обязательно большевиков, а русских, кто под руку попался. Был заключен союз с немцами, на территорию только что родившейся республики пригласили германские войска. Но и англичане, американцы, французы предпочли не вспоминать об этом союзе, обласкали Финляндию — она занимала слишком важное геополитическое положение.

В период между войнами Эстония и Латвия приноровились паразитировать на сотрудничестве СССР с западными державами, выступали перевалочными базами торговли, посредниками для сомнительных сделок, для вывоза за рубеж советского сырья и поставок западных товаров. Финляндия, в отличие от них, эксплуатировала вражду. На ее территории функционировали каналы для нелегального проникновения в Советский Союз, финские власти готовы были налаживать взаимодействие с любыми недругами нашей страны. Ненависть к русским подогревалась среди населения, в правительственных и военных кругах вынашивались проекты захватить Карелию, Кольский полуостров, другие районы Русского Севера.

Еще в начале 1930-х иностранные дипломаты отмечали, что политика Финляндии характеризуется «агрессивностью против России», и даже называли ее «наиболее воинственным государством Европы»! В аналитических сводках следовал вывод — какая бы держава ни начала войну с СССР, финны непременно присоединятся к нападающим. А это было опасно. На Карельском перешейке граница проходила всего в 15 км от Ленинграда!

Советское правительство учитывало эти факторы и финские настроения. В 1938 г., когда обстановка в Европе стала обостряться, высказало предложение отодвинуть границу на Карельском перешейке, а взамен готово было уступить другие земли. Нет, финны отказывались. Однако они понимали и очевидную вещь — в одиночку, без могущественных союзников, их страна куда слабее восточной соседки. Если русские вздумают прижать их, это может плохо кончиться. Поэтому на Карельском перешейке возводилась линия Маннергейма. Она была слабее, чем чешские укрепления в Судетах или линия Мажино — ведь и сама Финляндия была не настолько богатой страной. Она и без того тратила слишком много на вооружение. Но и здешняя природа — гранитные валуны, скалы — помогала усилить оборону.

В октябре 1939 г. Москва повторила предложение — уступить приграничный район, прилегающий к Ленинграду. Вместо этого Финляндия могла получить вдвое большие территории в Карелии. Кроме того, СССР просил в аренду несколько островов и полуостров Ханко для размещения военно-морской базы. Однако финны ответили категорическим отказом. Они тоже, наряду с эстонцами и латышами, метнулись за помощью к немцам, но получили аналогичные рекомендации — принять советские требования. Однако Финляндия германский совет не выполнила. Советские дипломаты пробовали торговаться, нажимать на нее. Сталин сам участвовал в переговорах, несколько раз смягчал условия.

Финский президент Маннергейм уже готов был согласиться, не видя иного выхода. Но парламент встал на дыбы, не позволил президенту подписывать договор. Финляндия стала единственной из прибалтийских республик, отвергшей советские предложения. И не просто отвергшей. Со страниц газет, из программ финских радиостанций, с парламентских трибун выплеснулась волна дикой злобы и клеветы на русских. В этой накаленной и больной атмосфере, под вопли ненависти, военное министерство 10 октября призвало резервистов на «учения». Это означало полную мобилизацию.

А в советском командовании возобладали шапкозакидательские настроения. Японцев на Халхин-голе разнесли, поляков за несколько дней раздавили! Что там Финляндия! Сталина заверили — чтобы сломить ее, нужен один лишь Ленинградский округ, никаких дополнительных войск не потребуется [121]. Между тем обстановка на границе становилась все более напряженной. 26 ноября возле села Майнила на советской территории разорвались несколько снарядов. Кто их выпустил? Финны уверяли и до сих пор уверяют, что сами русские. Хотя больше похоже на то, что у кого-то из финских артиллеристов не выдержали нервы — этот вариант приняли советские дипломаты и историки. Как бы то ни было, несколько снарядов никому не нанесли вреда. Но у обеих сторон чесались кулаки, обе готовились драться. Обстрел оказался подходящим предлогом. Красная армия получила приказ 30 ноября перейти в наступление.

Силы, в общем-то, выглядели несопоставимыми. У финнов 14 дивизий, 265 тыс. солдат, 534 орудия, 30 танков, 270 самолетов. Против них развернулось 24 дивизии — 426 тыс. солдат, около 3 тыс. орудий, 2300 танков, свыше 2400 самолетов. Они были распределены по четырем армиям неравного состава. Самая сильная, 7-я, двинулась на штурм линии Маннергейма. 8-я выступила к финской границе севернее, в Карелии. 9-я действовала еще севернее. А 14-я во взаимодействии с кораблями Северного флота атаковала финнов у берегов Баренцева моря, в скалах Кольского полуострова.

В Москве были уверены — кампания станет скоротечной и победоносной. И если уж финны напросились на взбучку, церемониться с их республикой не стоит. Заранее создали финское коммунистическое правительство во главе с Куусиненом, из советских граждан и коминтерновских деятелей финской национальности начали формировать отряды финской Красной армии. Дальнейший сценарий просматривался очевидно. Это правительство будет призывать Финляндию к революции, переманивать войска на свою сторону, а потом сядет в Хельсинки и примет решение о вхождении в состав СССР.

Но из наступающих советских группировок успеха добилась только одна, северная. Она овладела полуостровами Рыбачий и Средний, городом Печенга (Петсамо). В Карелии наступление оказалось совершенно непродуманным. Перед нашими войсками простирались непроходимые дебри лесов и болот, их прорезали малочисленные дороги. По этим дорогам и пустили войска. Они растягивались бесконечными колоннами, вязли в снегах, и их клевали из лесов партизанскими ударами. Финны устраивали засады, артиллерийские ловушки. 163-ю дивизию пропустили на 80 км на свою территорию, а потом накрыли жестоким огнем, перерезали единственную дорогу, и она очутилась в окружении. К ней пыталась прорваться 44-я дивизия, но и ее постигла та же участь.

Впрочем, окружение было условным, реденьким пунктиром. Финские части перекрыли заслонами только деревни на дорогах. Но начальство запаниковало. Командир дивизии Виноградов, комиссар Пахоменко и начальник штаба Волков отдали приказ подчиненным выходить кто как может, сами удрали первыми. Их части и подразделения растерялись. Те, кто умело и целенаправленно двинулся пробиваться к своим, почти все пробились. Но другие ошалело тыкались по чащобам, замерзая или погибая от финских пуль. Или сдавались, хотя финны зверствовали, в плен брали мало. Захваченных красноармейцев даже не расстреливали, а резали или замучивали пытками. Виноградова, Пахоменко и Волкова приговорили к смерти, расстреляли перед строем загубленной дивизии — однако строй был слишком жидким, от дивизии мало что осталось.

На Карельском перешейке было еще хуже. Здесь произошло то же самое, что должно было произойти у немцев, если бы им пришлось штурмовать Судеты. 130 бетонированных укреплений и упрятанные под гранитными скалами дзоты, пулеметные точки хлестали атакующих шквалами огня. Снаряды полевых орудий эти укрепления не пробивали, а о крупных калибрах командование не позаботилось. Надеялось на танки. Ринутся сотни машин, и кто их остановит? Но танки останавливались сами перед полосами бетонных надолбов, выкопанными рвами, нагромождениями гранита. А финны применили против них простое, но эффективное средство: бутылки с зажигательной смесью. Советские легкие танки полыхали, как факелы [54, 82].

В декабре наступление было прекращено. Сталин приказал подготовиться получше. Создавался новый фронт, его командующим был назначен командарм 1-го ранга Тимошенко. Фактически всю подготовку начинали и организовывали заново, с нуля. Под Ленинград и в Карелию перебрасывали дополнительные войска, подвозили тяжелую артиллерию. Создавались лыжные части, военная флотилия на Ладожском озере, организовывалось взаимодействие с Балтийским флотом.

К финнам тоже поступали подкрепления — ехали добровольцы из Швеции и других стран, из них сформировался целый корпус. А Англия и Франция будто забыли, что они сами ведут войну с Германией! В правительственных кругах и генеральных штабах говорили только о «русской агрессии», на первые полосы газет выходили новости из Финляндии, а уж потом с собственного фронта. СССР за «агрессию» исключили из Лиги Наций. Финнам отправляли боеприпасы, вооружение, в том числе боевые самолеты. Британские генералы принялись составлять планы воздушных бомбардировок бакинских нефтепромыслов и городов Закавказья своей авиацией — если действовать с территории Ирака и Ирана. А Интеллидженс Сервис озаботилась проектами диверсий на советских промышленных объектах.

Лорд Горт и генерал Паунелл всерьез разрабатывали фантастический проект удара по Германии… с востока. Доказывали, что укрепления линии Зигфрида слишком сильны, поэтому будет целесообразным наступать из Ирана через Кавказ, попутно разгромить Советский Союз — и атаковать Германию с того направления, где она защищена слабее [147, 149]. А в Шотландии стал формироваться экспедиционный корпус для отправки в Финляндию. Кстати, наша разведка доложила Сталину об этих планах англичан. Способствовали ли они симпатиям к западной коалиции, догадаться не столь уж трудно.

Но в феврале Красная армия начала второе наступление на финнов. Ему предшествовала серьезная авиационная и артиллерийская подготовка. Десять дней тяжелые орудия и бомбардировщики перепахивали линию Маннергейма, выискивали и пытались уничтожить точечные цели неприятельских дотов и дзотов. А по ночам действовали саперы, разведывали и прокладывали проходы в минных полях. На Карельском перешейке действовали уже не одна, а две армии, 7-я и 13-я. 11 февраля они поднялись в атаку. Финны по-прежнему жестоко оборонялись, но русские действовали куда более грамотно. Выявленные огневые точки подавляли повторными артиллерийскими ударами, взрывали подобравшиеся группы саперов. Через три дня первая полоса укреплений была прорвана. Существовала еще и вторая. Но советские войска перегруппировались, подтянули артиллерию на новые позиции, и 21 февраля возобновили штурм.

Британский корпус для войны в Финляндии был уже сформирован, он насчитывал 57 тыс. солдат и офицеров. Западные державы подталкивали финнов, чтобы они официально запросили о помощи, забрасывали удочки в Швецию и Норвегию о пропуске войск через их территорию. Но победа явно клонилась на сторону Советского Союза. Ссориться с русскими и с их союзниками, немцами, шведам и норвежцам не хотелось. 2 марта они объявили об отказе пропускать английские войска к финнам. Да и Маннергейм не слишком доверял британцам и французам. Примеры Чехословакии и Польши были совсем свежими и наглядно показывали, как легко Париж и Лондон предают своих друзей. 8 марта, когда русские окончательно прорвали оборону на Карельском перешейке, Маннергейм обратился в Москву, запросил о мире.

Что ж, Сталин не отказался. Пока шли переговоры, 13 марта советские войска заняли Выборг. Но это были уже последние бои. Война завершилась. Потери советских войск оказались неожиданно огромными! За три месяца сражений было убито и умерло от ран 87 тыс. красноармейцев и командиров, еще 39 тыс. пропали без вести. 265 тыс. были ранены или обморожены. Были уничтожены несколько сотен танков и самолетов. Потери финнов были гораздо скромнее, 26 тыс. убитых и 45 тыс. раненых. Официальная советская пропаганда значительно уменьшила цифры своих потерь и увеличивала финские, но западные средства информации, наоборот, преувеличивали советский урон. Это стало серьезнейшим ударом по престижу Москвы. Теперь и в Германии, и в лагере ее противников заговорили, что русские — несерьезный противник.

Надо сказать, что для Советского Союза финская война сыграла роль жестокого экзамена, выявила массу недостатков в подготовке, организации и вооружении Красной армии. Их начали устранять — к сожалению, поздновато. А Сталин сделал из случившегося не только военные, но и политические выводы. Уже с декабря, после провала первого наступления, о марионеточном правительстве Куусинена упоминать перестали. Остервенелое сопротивление финнов показало, что они такое правительство не примут. Его придется поддерживать оружием, это обернется гражданской войной, партизанскими действиями, новыми потоками крови. Зачем?

Правда, после прорыва линии Маннергейма Финляндия осталась такой же беззащитной, как Чехословакия, потерявшая судетские укрепления. Советские войска могли уже легко продвигаться вглубь страны, захватить ее полностью. Но Сталин согласился мириться на очень мягких условиях. По сути, Советский Союз взял только то, что запрашивал изначально. Финляндия уступала Карельский перешеек и часть Западной Карелии, граница отодвигалась на 180 км от Ленинграда, Ладожское озеро становилось внутренним озером России. На севере к СССР перешли полуострова Рыбачий и Средний, а полуостров Ханко на Балтике передавался в аренду под военно-морскую базу. В грядущей войне все это очень пригодилось.

27. Как погибли Дания и Норвегия

Психологи давно отметили, что германское мышление в значительной мере «заштамповано», склонно к стереотипам. Это проявлялось и в военной области в годы Второй мировой. Директива № 6 от 9 октября 1939 г. о подготовке удара по Франции предписывала: «На северном фланге Западного фронта подготовить наступательные операции через люксембургско-бельгийско-голландскую территорию. Это наступление должно быть проведено как можно более крупными силами…». Фактически повторялся старый план Шлиффена, составлявшийся еще в начале века. Собрать кулак помощнее и двинуть его через нейтральные страны, обойдя таким образом мощные укрепления на французско-германской границе и сосредоточенные возле них армии противника.

В Первую мировую этот план отчасти удался. Командование союзников до последнего момента не верило, что немецкая лавина устремится в обход. Она раздавила бельгийцев, разметала наспех брошенные навстречу соединения французов и англичан. Только при последующем прорыве на Париж германские колонны оторвались от тылов, выдохлись, да и русские вмешались, заставили немцев перебрасывать свои корпуса на восточный фронт. В совокупности эти факторы позволили разбить и отбросить зарвавшегося врага в сражении на Марне [49].

Но и сейчас германское командование принялось готовить аналогичную операцию. Автоматически предполагалось, что противники повторят такие же грубые ошибки, как в 1914 г. Правда, некоторые военачальники — Рунштедт, Манштейн, Гудериан — доказывали: неужели англичане и французы дважды наступят на одни и те же грабли? Повторяться нельзя! Однако их возражения отметались, начальство даже не желало слушать инакомыслия. Чем кончилась бы подобная операция, трудно сказать. Потому что генштабисты антигерманской коалиции рассуждали именно об этом: если немцы рискнут наступать, то по старым сценариям, через Бельгию. Впрочем, рассуждали чисто теоретически. В саму возможность удара никто не верил. Неужели отважатся?

Гитлер верил — «провидение» ведет и не оставит его. Однако генералы докладывали: к ноябрю они изготовиться явно не успеют. Особую озабоченность вызывали танки: пополнить танковые дивизии техникой оказалось небыстро и непросто. Начало наступления перенесли с ноября 1939 на январь 1940 г [149]. А потом наложилась досадная случайность. Незадолго до назначенного срока потерял ориентацию и совершил посадку в Бельгии самолет с германскими штабными офицерами, везшими карты и планы. Гитлер был вне себя от гнева. Приказал расстрелять и экипаж, и пассажиров злосчастного самолета.

Хотя реакция западных держав оказалась настолько же глупой и непоследовательной, как и вся «странная война». Уж теперь-то они получили неоспоримое доказательство — Гитлер не намерен мириться, надо ожидать нападения. Однако союзники ничуть не изменили своих взглядов и образа действий. Точнее, бездействий. Пушки на линии Мажино по-прежнему молчали, даже разведывательных поисков не предпринималось. Стычка может невольно перерасти в бой, бой в сражение — вышестоящие штабы строжайше предписывали подчиненным избегать подобного легкомыслия. Ты не стреляешь — в тебя не стреляют. Существуют правительства, им виднее, и они постараются, чтобы война завершилась как-нибудь покультурнее, поцивилизованнее.

Что же касается севшего самолета, то французские и британские военные глубокомысленно рассуждали — ведь это может быть обычной провокацией. Или дезинформацией. Можно ли поверить, что союзникам за здорово живешь достались подлинные немецкие планы? А Бельгия и Голландия получили доказательства, что Гитлер не намерен считаться с их нейтралитетом, готовит вторжение. Логика диктовала, что надо срочно вооружаться, заключить союз с Англией и Францией, пригласить их войска для обороны своей территории. Куда там! Правительства обоих государств тоже рассуждали по-своему — а вдруг это провокация? Специально для того, чтобы они нарушили нейтралитет. Если нарушат, тогда-то Германия получит официальный предлог напасть на них. Вместо каких-либо мер по организации обороны бельгийцы и голландцы обратились к Гитлеру с очередными мирными инициативами, предложили свое посредничество в урегулировании конфликта.

Но и фюрер решил поменять сроки, ставшие известными противнику. А если получится, то поменять и планы. Созвал совещание военачальников, и на этой встрече подсуетились Рунштедт с Манштейном. Подсунули напрямую фюреру собственный вариант плана, отвергнутый их начальством. В их варианте предусматривалось прорывать фронт не на фланге, а в центре, в Арденнах. Здесь, в горах, французы надеялись на естественные препятствия. Наступление крупными силами считали невозможным, и укрепления на этом участке были слабыми. Но Рунштедт и Манштейн утверждали — танки пройдут, и можно отлично сыграть именно на том, что в прошлой войне вторжение осуществлялось через Бельгию, что подобные планы стали известны противнику. Надо нанести на фланге отвлекающий удар! Французы и англичане бросятся отражать его, тут-то и атаковать в Арденнах. Отрезать ту самую группировку, которая соберется у бельгийских границ, прижать к морю и уничтожить. Гитлеру план понравился и был утвержден. А наступление было назначено на март.

Но очередные коррективы внесли германский флот и советско-финская война. Моряки завидовали победам сухопутных войск. Самим им похвастаться было абсолютно нечем. Для сражений с британским флотом они были слишком слабы. Германское флотское начальство тоже пыталось действовать по схемам прошлой войны, выпустило на океанские просторы линкор «Граф Шпее», он должен был пресекать неприятельские перевозки на морских коммуникациях. Но подобная тактика даже в Первую мировую показала низкую эффективность. А теперь вышла на иной уровень авиация, попробуй-ка укрыть от нее большой корабль? «Граф Шпее» успел уничтожить несколько транспортных судов, но англичане быстро выследили его, в бою у берегов Южной Америки линкор получил серьезные повреждения и затонул.

Между тем главнокомандующий немецким флотом гросс-адмирал Редер и его начальник штаба адмирал Карлс вспоминали другие особенности прошлой войны. Англичане тогда установили морскую блокаду Германии, перекрыли перевозки грузов в ее порты, заставили военные корабли сидеть на своих базах. Можно ли было избежать повторения блокады? Редер и Карлс полагали, что можно. Не только избежать, а самим держать под ударами британские берега. Но для этого надо было захватить порты Норвегии. Гитлер сперва не соглашался, план выглядел слишком авантюрным. Но в прошлой главе отмечалось, Англия намеревалась направить свой экспедиционный корпус в Финляндию. В Берлине встрепенулись. Британцы могли хапнуть те же самые норвежские порты, а это грозило катастрофическими последствиями! Вся германская военная промышленность пользовалась высококачественной железной рудой из Швеции. Ее перевозили через норвежский порт Нарвик. Перекрой эти поставки, и заводы остановятся!

К доводам моряков присоединились политики. У Розенберга нашелся в Норвегии подходящий предатель, Квислинг. Они принялись уверять Гитлера, что у нацистов в Скандинавии много сторонников, переворот там устроить совсем не трудно. А властвовать Квислингу очень хотелось. Чтобы уломать фюрера и выклянчить решение о вторжении, он начал добавлять собственные фантазии. Сообщал в Берлин, будто в его распоряжение поступили данные от норвежских военных, и англичане уже готовят оккупацию. Надо сказать, выдумки были небезосновательными. С началом войны во главу британского адмиралтейства поставили энергичного Черчилля, и он на самом деле планировал прибрать к рукам норвежские порты. Однако проекты тормозились правительством, шли споры с военным министерством. Но насчет многочисленных сторонников Квислинг лгал, его организация была недееспособной.

Толчком, прекратившим колебания фюрера, стал инцидент с германским вспомогательным судном «Альтмарк». Оно сопровождало в рейде «Графа Шпее», на него перегрузили ценности и пленных моряков с английских судов, потопленных линкором, отправили в Германию. Британцы вычислили «Альтмарк», устроили охоту за ним, перекрыли путь к немецким базам. Удирая от погони, судно отклонилось к северу и пыталось укрыться в норвежских территориальных водах. Но английский эсминец настиг «Альтмарк» возле норвежских берегов, задержал и захватил.

Гитлеру доложили — Лондон не считается с нейтралитетом Норвегии, а Норвегия не защищает свой нейтралитет. Отсюда вытекало: страну необходимо оккупировать. А заодно к Норвегии добавили и Данию, какая разница? Хотя ситуация получилась анекдотической. Спорили и принимали решение дипломаты, моряки, партийные идеологи, а про армейское командование забыли! Спохватились в последний момент. К Гитлеру вдруг вызвали генерала Фалькенхорста, назначили командующим и поручили срочно готовить десантную операцию. Не дали никаких исходных материалов, ему пришлось купить в киоске туристический справочник по Скандинавии, и в номере гостиницы он набросал приблизительный план [149].

Но Фалькенхорст был птицей невысокого полета, приказали — сделал. А генштаб возмутился, не желал выделять войска — все соединения уже были расписаны в предстоящем наступлении на Францию. Закатил скандал и Геринг: почему его не поставили в известность? Но с Герингом вопросы утрясли. Как уполномоченный по германской экономике, он живо заинтересовался продукцией датского сельского хозяйства, норвежских рыбных промыслов и рудников. А в качестве командующего ВВС загорелся получить в свое распоряжение датские и норвежские аэродромы, оттуда можно было совершать налеты на Англию. Вдобавок поступили данные разведки — у англичан действительно прорабатывается высадка десантов в Скандинавию. Терять время было нельзя.

Наступление на Францию еще раз сдвинули, на май, а операцию против скандинавских стран назвали «Везерюбунг» («Учения на Везере»). Ее запланировали как «частную», и контингенты для нее определили весьма и весьма ограниченные. Основной расчет строили на внезапности. Свалиться неожиданно, и все. Хотя никакой неожиданности не было! Изменники из абвера еще дней за десять предупредили и англичан, и скандинавов. Назвали сроки нападения, количество выделенных войск. Но… им не поверили. Информация была оставлена без внимания.

В первых числах апреля германские пехотинцы и артиллеристы стали грузиться на суда, караваны транспортов вышли в море. Они двигались мимо датского и норвежского военных флотов, мимо дальнобойных орудий береговых фортов. Их можно было расстрелять, как в тире! Но орудия молчали. Один из транспортов отбился от своих, и его потопила польская подводная лодка, действовавшая в составе британского флота. Спасенные немцы сообщили — они следовали в Норвегию. Но и на эти сведения никто не отреагировал! Ни Дания, ни Норвегия не привели в готовность войска.

Генерал Химмер, командующий вторжением в Данию, и командир десантного батальона приехали в Копенгаген… поездом. Прибыли в штатской одежде под видом туристов. Побродили по городу и порту. Любовались, конечно, не скульптурой «русалочки», а высматривали, что и как лучше захватить в первую очередь. Рано утром 9 апреля, за 20 минут до начала операции, германские послы в Дании и Норвегии разбудили министров иностранных дел, объявили: их государства должны отдаться под защиту немцев. Времени на размышление не давалось совсем. Принять требование надо было сразу же.

А в порт Копенгагена уже входило судно «Ганзештадт Данциг». Никто не задержал его, не остановил. Оно проследовало мимо береговых батарей, пришвартовалось и высадило батальон солдат. Один батальон на огромный город! Генерал и командир батальона встретили своих бойцов, с ходу поставили задачи — одной роте занять на арсенал и штаб датских вооруженных сил, второй овладеть королевским дворцом. Охрана дворца выполнила свой долг, вступила в перестрелку. Химмеру доложили о задержке, но он зашел в дирекцию порта, снял трубку обычного городского телефона. Связь действовала, генерал позвонил в Германию и попросил авиацию попугать датчан. Вскоре над Копенгагеном на малой высоте с ревом пронеслись несколько бомбардировщиков, и этого оказалось достаточно.

У короля заседал совет. Датский главнокомандующий генерал Приор предлагал объявить мобилизацию, а правительству покинуть столицу. Но он остался в полном одиночестве. Король Кристиан Х, премьер-министр Торвальд Стаунинг и прочие министры отмахнулись от Приора, высказавшего эдакую бессмыслицу. Постановили капитулировать. Война завершилась за несколько часов. Датчане потеряли 13 убитых и около 20 раненных, немцев погибло двое, и 10 получили ранения [149].

У англичан в это время с новой силой разыгрались споры. Узнав, что немцы все-таки начинают операцию против Норвегии, они спохватились. Засуетились направить туда свои войска, приказали экспедиционному корпусу грузиться на суда. Но поступили сведения — германские эскадры уже вышли в море. Британское адмиралтейство загорелось дать противнику грандиозную морскую битву. Объявило, что в сражении будет на счету каждый корабль, десантным контингентам велели выгружаться. Ну а пока загружались и разгружались, германские флотилии уже проскользнули к берегам Норвегии.

Для захвата этой страны предназначалось всего 5 дивизий. Их нацелили на пять важнейших портов — Осло, Ставангер, Берген, Тронхейма и Нарвик. У норвежцев было 6 дивизий, сильные береговые укрепления, но они оказались абсолютно не готовы к отпору. В Нарвике местный начальник был сторонником Квислинга и огня не открыл. Экипажи двух броненосцев пробовали сражаться сами по себе, но немцы быстро потопили их. В Тронхейме береговые батареи не получили приказа и молчали. Германский отряд кораблей спокойно прошел мимо них и высадил десант. В Бергене некоторые батареи начали отстреливаться, но без общего командования, разрозненно, и огонь германского флота подавил их. Приняли бой форты Кристиансанна, заставили отойти германские корабли. Но немцы вызвали авиацию. Она пробомбила форты, гарнизоны разбежались, и порт был захвачен.

Только на подступах к Осло захватчикам крепко досталось. Подступы к столице Норвегии прикрывала старая крепость Оскарсборг. Она подпустила врага вплотную и с 500 м расстреляла из крупнокалиберных орудий. Потонул тяжелый крейсер «Блюхер», был серьезно поврежден линкор «Лютцов». Растрепанная эскадра повернула назад. На затонувшем «Блюхере» находились командующий эскадры контр-адмирал Куммец, командир десантной дивизии. Они спасались вплавь, и их забрали в плен.

Но на аэродроме Осло высадился воздушный десант, всего две роты! В городе началась паника, правительство и король бежали, управление войсками скомкалось. А в результате неразбериха покатилась по всей стране. Норвежские дивизии стояли недалеко от Осло и бездействовали, не получая никаких приказов. А горстка немецких десантников собрала импровизированный оркестр и промаршировала по главным улицам — что означало падение столицы. Многие норвежцы так и поняли: все кончено, их страна уже завоевана. Те же самые две роты парашютистов настолько обнаглели, что нашли несколько автобусов, уселись в них со всеми удобствами и погнались за норвежским правительством. Захватили бы запросто. Короля и правительство спас сопровождавший их полковник Руге. Он собрал группу солдат, устроил засаду на дороге, обстрелял преследователей, и они повернули назад.

С запозданием вступили в игру и англичане. Начались бои на море — германские корабли, возвращаясь из Норвегии, сталкивались с британскими. Заново приказали грузиться на суда пехотинцам. В Норвегию было отправлено несколько английских бригад, французский иностранный легион, соединения из эмигрантов-поляков. Планы высадки были разработаны даже раньше, чем у немцев — предполагалось занять порты Ставангер, Берген, Тронхейм, Нарвик. Но там уже сидели немцы! Попробуй-ка высадись! Правда, британцы и французы располагали огромным преимуществом в военных кораблях. Но и его немцы позаботились нейтрализовать. Геринг спешно выслал свои эскадры на норвежские и датские аэродромы. Англичан принялись клевать с воздуха, на их флотилии посыпались бомбы.

Два десанта, в Намсусе и Ондалснесе, остались только с легким оружием — немецкие самолеты потопили транспорт, перевозивший артиллерию и снаряды. Пехота окопалась на кромке берега, германская авиация держала ее под непрерывными бомбежками, а германские горные стрелки контратаковали, теснили. Англичане на плацдармах совсем скисли, и их пришлось эвакуировать. Успешно развивалась операция только в Северной Норвегии. Английский флот уничтожил отряд немецких эсминцев, прикрывавших Нарвик. Здесь стали высаживаться британские и польские части. Сюда же переехали норвежское правительство, король Хокон VII, временной столицей объявили городок Тромсе. Подтягивались остатки норвежской армии, под союзным командованием набралось 25 тыс. солдат. Началось наступление. Германские войска генерала Дитля не выдержали, стали отходить к шведской границе. При этом оказался перекрытым основной путь, по которому Германия получала железную руду…

Но в это время грянуло сражение куда больших масштабов — во Франции. Англичане переполошились и… предали еще одних союзников. Приняли решение собирать все войска на главный фронт. В том числе забрать контингенты из Норвегии. Эвакуация осуществлялась в страшной суете, спешке — напоминала бегство. Бросали имущество, взрывали склады. Короля Хокона и его министров пригласили на борт крейсера «Девоншир», не забыли погрузить и золотой запас государства. Повезли в Лондон — отныне им предстояло стать правительством в изгнании и подручными Англии. А норвежские войска под командованием полковника Руге оказались брошенными на произвол судьбы. Они были деморализованы, ошеломлены таким поведением англичан и 12 июня капитулировали.

Квислинга Гитлер поставил премьер-министром Норвегии, но выяснилось, что этот проходимец не обладает никаким авторитетом, да и никакими способностями, только отпугивает население от сотрудничества с оккупантами. Сами же немцы то снимали его с должности, то опять назначали, но всерьез не воспринимали. Для реального управления завоеванной страной Гитлер придумал пост рейхскомиссара Норвегии, его занял молодой партийный функционер Тербовен, отличавшийся инициативой, решительностью и крайней жестокостью.

28. Как пали Нидерланды, Бельгия, Франция

На французском фронте Гитлер сосредоточил 136 дивизий. Против них стояли примерно равные силы, 135 французских, английских, голландских, бельгийских дивизий. А превосходство в технике было на стороне англичан и французов: 3163 танка против 2445 германских, самолетов в 1,5 раза больше. Времени для организации отпора или для полного срыва вражеского удара имелось более чем достаточно. Сроки наступления Гитлер переносил трижды. Сперва с ноября на январь — из-за неготовности армии. Потом с января на март — из-за упомянутой посадки самолета. И с марта на май — из-за операции в Дании и Норвегии. Обо всем этом заговорщики из абвера добросовестно информировали англо-французское командование. Предупредили и об изменении планов, что через Бельгию и Голландию будет нанесен отвлекающий удар, а основной в Арденнах…

Однако западные державы будто спали. Голландская армия (10 дивизий) и бельгийская (22 дивизии) подчеркнуто не налаживали связей с англичанами и французами. Эти страны еще цеплялись за собственный нейтралитет! А в стратегии господствовали французские ущербные теории о сплошной обороне. Войска, танки, авиация были равномерно растянуты по всему фронту. Генералы косились на политиков — когда же с немцами заключат мир? А солдаты пребывали в уверенности, что подписание мира — лишь вопрос времени. Коротали это время играми в футбол, смотрели привозимые им кинофильмы, слушали в благоустроенных блиндажах патефонную музычку или разглядывали непристойные журнальчики. Загремевшие бои в Норвегии насторожили союзников, но… даже сейчас на линии Мажино никто не стрелял. Неужели немцы лишились разума и полезут на неприступные форты?

Германия сосредоточила две группировки. Одна — на голландской и бельгийской границе. Вторая в Арденнах — впервые в мировом воинском искусстве тут собрали мощнейший бронированный кулак из 7 танковых дивизий. 9 мая Гитлер отдал окончательный приказ о начале операции, в войска полетел условный сигнал «Данциг». На рассвете 10-го немцы ринулись через границы.

План обороны Нидерландов предусматривал взрыв мостов через Маас, разрушение дамб и затопление низменных участков. Но германские войска высадили воздушные десанты. Отряды парашютистов и подразделения, сброшенные на планерах, одним махом овладели важнейшими мостами и дамбами, не позволив уничтожить их. Два полка десантников высадились возле столицы Нидерландов, Гааги, заняли аэродромы, попытались ворваться в город и пленить правительство. Правда, голландская армия не растерялась, навалилась на эти полки, растрепала и прогнала их.

Но фронт был уже взломан. 18-я армия Кюхлера быстро углублялась на территорию Нидерландов. Эта страна не воевала очень давно, со времен Наполеона. Тем не менее, ее войска оказали ожесточенное сопротивление. Сосредоточились возле Роттердама, отразили атаки передовых частей вермахта. Тогда Гитлер и Геринг продемонстрировали могущество своих воздушных сил. Подняли тучи бомбардировщиков, и центральную часть Роттердама стерли с лица земли, погибло 814 человек, несколько тысяч было ранено и искалечено. Впрочем, воинский порыв голландцев оказался кратковременным. Солдаты сражались, а королева Нидерландов Вильгельмина и правительство уже сговаривались с Англией, чтобы их приняли в гости. 14 мая они сбежали в Лондон. Главнокомандующий, генерал Винкельман, брать на себя ответственность за дальнейшие бои и разрушения не пожелал. Приказал войскам сложить оружие и подписал акт о капитуляции. С Голландией было покончено за 5 дней.

Бельгийцам в прошлой войне уже довелось испытать вероломное нападение. Поэтому они содержали вдвое большую армию, чем голландцы. На границе был выстроен новейший форт Эбен-Эмаэль, его признавали самым сильным фортификационным сооружением Европы. Но мосты, как и в Нидерландах, были захвачены парашютистами и планеристами. А на крышу форта Эбен-Эмаэль высадились всего 80 десантников. Они мгновенно заложили взрывчатку, подорвали артиллерийские башни. Он взрывов и удушливого дыма гарнизон форта кинулся спасаться — подальше, в глубинные казематы. Десантники проникли вовнутрь форта, поджигали и взрывали оборудование. Попытки выбить их оказались безуспешными. А тем временем 6-я армия генерала Рейхенау смяла бельгийские позиции, две танковых дивизии вырвались вперед, и 11 мая показались возле форта Эбен-Эмаэль. Гарнизон из 1200 солдат сдался.

Англо-французское командование ждало германского прорыва именно в Голландии и Бельгии. Отреагировало так, как и требовалось Гитлеру. Двинуло навстречу неприятелю три французских армии и британский экспедиционный корпус. Теперь-то немцы уже нарушили нейтралитет Бельгии, и выяснилось, что секретные планы взаимодействия все-таки существовали. Союзные войска соединились с бельгийскими, начали разворачиваться по рубежам рек и каналов между крепостями Антверпен и Намюр. 7-я французская армия генерала Жиро продвинулась севернее, на помощь голландцам. У союзников на этом участке образовалось двойное превосходство над противником! Остановить немцев, а потом и погнать их вспять выглядело не столь уж трудной задачей.

В Англии с началом германского наступления добавился правительственный кризис — плоды миротворчества Чемберлена получили новую красноречивую иллюстрацию. Он подал в отставку, премьер-министром стал Черчилль. Новый глава правительства прибыл во Францию, и доклады успокоили его. Вроде бы операции разворачивались совсем не плохо. Такого же мнения придерживался главнокомандующий объединенными силами союзников генерал Гамелен… Но в Бельгии и Голландии германские войска продвигались гораздо быстрее, чем ожидалось по расчетам генштабистов. Британцы и французы не успевали закрепиться на предназначенных для них рубежах. Иногда не успевали и добраться до них. Немецкие танковые и моторизованные части были тут как тут, опрокидывали неприятелей во встречных боях.

А в Арденнах, на самом слабом участке обороны, переброски в Бельгию и Голландию дополнительно ослабили фронт. Здесь пришла в движение бронированная группа фон Клейста — два танковых корпуса и один моторизованный. Ее удар, невзирая на все предупреждения, союзники откровенно прозевали. На французские позиции с ревом обрушились волны пикирующих бомбардировщиков, вгоняя солдат в панику и расчищая дорогу танкам. А следом катился вал мотопехоты. К 13 мая эта лавина в нескольких местах вклинилась в оборону союзников, овладела Седаном. Вместе с танками двигались саперные части, быстро навели понтонные мосты через р. Маас. Французы и англичане спохватились, кинулись отбить переправы. Не тут-то было: их надежно прикрывала авиация, с ходу развернулась артиллерия. Только в одной атаке на плацдарм и мост возле Седана французы потеряли 70 танков, а англичане 40 самолетов.

14 мая группа Клейста разрезала боевые порядки 2-й и 9-й французских армий, начала поворот и обходной маневр. Следующим утром Черчилль, все еще пребывавший в благодушном настроении, был разбужен телефонным звонком французского премьер-министра Рейно, кричавшего: «Нас разбили! Нас бьют!» Черчилль ничего не понимал, не мог поверить, но поверить пришлось [137]. 20 мая германские танки вышли к морю. Более 40 французских и английских дивизий оказались отрезаны от остальных войск и прижаты к морскому побережью. Это не означало непременную катастрофу. Окруженные обладали двойным превосходством над окружающими! Можно было контратаковать и спастись. Даже в свою очередь отрезать прорвавшиеся германские соединения. Как раз такой приказ отдал генерал Гамелен: предпринять контрудар и выйти из ловушки.

Но французское правительство озаботилось, как бы затушевать скандал, выставить крайнего. В самый напряженный момент Гамелена сняли, заменили генералом Вейганом. А Вейган начал с того, что одним махом отменил все приказы предшественника. Через пару дней он разобрался в обстановке и пришел к аналогичному выводу: необходим срочный контрудар. Однако было уже поздно. Войска в котле оказались деморализованы и дезорганизованы. Одни дивизии контратаковали, разрозненно и безуспешно, другие пытались наладить оборону, третьи в панике катились к портам.

Плацдарм, на котором они стиснулись, быстро уменьшался. С севера и запада союзников теснили германские армии, продвигавшиеся по Голландии и Бельгии. А танковая группировка Клейста, охватив неприятелей с юга, повернула на север вдоль берега Ла-Манша. Стягивала кольцо и постепенно отрезала окруженных от моря. Овладела портами Булонь и Кале, вышла на подступы к Дюнкерку. Под ногами союзников остался клочок 50 км в длину и 30 в ширину, забитый мешаниной из войск и сотен тысяч гражданских беженцев. Эвакуировать их серьезной надежды уже не было…

Спасло обреченных только «чудо». 24 мая Гитлер приказал вдруг своим танкам остановиться. Подтянуть тылы, вторые эшелоны. Многие генералы недоумевали, протестовали. Добить союзную группировку можно было быстро и относительно легко. Однако сама эта легкость смутила фюрера. Он помнил уроки Первой мировой — когда немцы браво маршировали на Париж, но зарвались, растянули коммуникации и боевые порядки, выдохлись и проиграли в сражении на Марне. Сложившуюся обстановку Гитлер, в общем-то, оценивал здраво и правильно: сейчас противник должен был пустить в ход свои стратегические резервы.

Было даже очевидным, каким образом французы должны использовать резервы. Ударить с юга под основание клина прорвавшихся танковых соединений. Фюрер заявлял: «Второй Марны я не допущу». Он не знал только одного. У французского командования резервов… не было. Собрать их в глубине страны оно попросту не удосужилось! Можно ли было предвидеть настолько грубую оплошность? Или не оплошность, а нечто иное? Одна из ведущих мировых держав в разгар войны вообще не создает резервов! Как это можно было объяснить? Вопиющей безграмотностью? Изменой?

Или тайными манипуляциями масонских структур — уж где-где, а во Франции к ним традиционно принадлежали и военные, и гражданские руководители… Впрочем, и рядом с Гитлером имелись деятели, принадлежавшие к аналогичным структурам. Поддакивали решениям, выгодным для «мировой закулисы», или сами подсказывали их. В итоге было так, как было. «Странности» странной войны погубили Францию, но другие «странности» спасли Англию — а в конечном счете то и другое оказалось на руку Америке.

26-го фюрер разобрался, что ударов противника можно не опасаться, велел возобновить наступление. Но одновременно начал выводить из боя танковые дивизии. Ликвидация прижатых к морю армий возлагалась на пехоту и авиацию. Было ли это решение «роковой» ошибкой, как впоследствии объявляли германские генералы, обвиняя Гитлера в проигранной войне? Нет, с военной точки зрения приказ был в полной мере оправданным. Фюрер думал не об одном сражении, а о войне в целом. Он хотел сберечь свои танковые дивизии. Приморский участок держали под огнем крупнокалиберные орудия британских линкоров и крейсеров, способные искрошить немецкие бронированные кулаки. Ну а Геринг заверял фюрера — его подчиненные справятся и без танков. Как следует пробомбить плацдарм, битком забитый людьми и техникой, и неужели неприятели не сдадутся? (И слава великой победы достанется не кому иному, как Герингу!)

Подобные надежды имели под собой основания. Союзники не только были разбиты, но и стали грызться между собой. Англичане начали эвакуацию морем, но при этом принялись диктовать собственные условия. Бельгийцами и французами помыкали, ставили в оборону, прикрывать вывоз англичан. Гражданских беженцев отгоняли от мест посадки. Королю Бельгии Леопольду III предложили эвакуацию без подданных, так же как норвежскому королю и голландской королеве. Но он впал в прострацию, считал, что «дело союзников проиграно». Быть изгнанником и сидеть на чужбине король не пожелал. Заявил, что разделит судьбу своего народа. А король, ко всему прочему, был главнокомандующим бельгийской армии. 27-го мая он капитулировал, не посчитав нужным предупредить об этом французское и британское командование.

Северный фас котла у Дюнкерка, где стояли бельгийские дивизии, рухнул. Положение окруженных выглядело безнадежным. Но британское командование в полной мере использовало задержку германских танковых клиньев, а потом их вывод в тыл, организовало более или менее прочные оборонительные рубежи с большим количеством артиллерии. Части прикрытия кое-как сдерживали немцев, а остальные соединения бросали всю технику, припасы, снаряжение, спешно грузились на суда, баркасы, лодки и уходили в море. Самолеты Геринга ожесточенно бомбили плацдарм, но полностью сорвать эвакуацию им не удалось. У англичан близко были аэродромы, их истребители постоянно висели над Дюнкерком, сбивали и отгоняли неприятельскую авиацию.

Плацдарм продержался до утра 4 июня. За это время удалось вывезти 280 тыс. английских и 60 тыс. французских солдат. Еще 40 тыс. французов попали в плен. А бронетанковые соединения Гитлер выводил из сражения не напрасно, к 5 июня германские войска уже завершили перегруппировку для следующего удара. Теперь им противостояли всего 65 французских дивизий, в основном второсортных — лучшие были разгромлены в предшествующих баталиях. Танков у французов осталось совсем мало, англичане оттянули свою авиацию под Дюнкерк, и в небе над Францией целиком господствовали немцы.

Мало того, у французов обозначился новый противник. До сих пор Муссолини откровенно трусил. Уж больно рискованной выглядела война, затеянная Гитлером. Но блестящие и легкие победы фюрера выбили дуче из колеи, одурманили жгучей завистью. Дюнкерк показывал, что итог войны вроде бы уже определился, и Муссолини задергался, засуетился, как бы тоже примазаться к разделу лавров и пирогов. Обратился к Гитлеру, известил — Италия готова присоединиться к боевым действиям. Фюрер, конечно, понимал подоплеку маневров дуче. Но слабые места своего партнера он знал и привык относиться к ним снисходительно. Укорять не стал, выразил радость, что итальянцы наконец-то проявляют настоящее боевое братство. Даже предложил им вмешаться чуть попозже, когда французов совсем подавят и добивать их будет еще легче.

Дуче вступил в войну 10 июня. К этому времени от французского фронта мало что осталось. Германские танковые клинья снова ломали его, возникло еще несколько котлов. Поменьше чем в Дюнкерке, но также впечатляющих. Крупную группировку французов окружили и пленили у крепости Мобеж. Потом германские танки снова отсекли западный фланг фронта, прижали к морю 10-й французский корпус и 51-ю шотландскую дивизию. Их никто не позаботился эвакуировать, и им осталось только сдаться. В окружении очутились и многочисленные гарнизоны фортов линии Мажино. Сидели в бетонированных бункерах и безопасных казематах, будучи уже глубоко в тылу.

14 июня германские войска без боя вступили в Париж, на Эйфелевой башне поднялся нацистский флаг. Оккупирован был только север страны, пятая часть ее территории. У французов еще имелись боеспособные армии, мощный флот. Существовали африканские, азиатские, американские колонии. Но о дальнейшем сопротивлении никто не помышлял! Дух пацифизма сделал свое дело. Солдаты толпами бежали подальше от фронта. На юг устремились и массы беженцев, забили дороги, брели куда глаза глядят. Правительство Рейно удрало из столицы и сразу же ушло в отставку. Новый кабинет возгласил маршал Петен, 16 июня он запросил Германию о перемирии.

Английская «поддержка» союзников оказалась весьма сомнительной — 17 июня Черчилль предложил Франции… войти в состав Британской империи на правах доминиона! Нетрудно понять, что подобный проект мог только оскорбить французов. Правительство Петена и Лаваля выбрало вариант, продиктованный Гитлером — безоговорочная капитуляция. При этом фюрер сполна отомстил французам за унижение прошлой войны. 22 июня заставил их подписать мир в Компьене, в том же самом вагоне, в котором в 1918 г. принимал германскую капитуляцию маршал Фош. Францию, Бельгию и Голландию разнесли в пух и прах за 6 недель! Потери немцев составили 45 тыс. убитыми, 110 тыс. ранеными. Их противников только в плену очутилось 1,9 миллиона человек, а погибло и было ранено 360 тыс.!

Однако Италия попала в довольно глупое положение. Дуче двинул на французов 32 дивизии, а против него стояло всего 7 дивизий. Но линию обороны в Альпах и на побережье Средиземного моря они удержали. Итальянцы подтвердили свою давнюю репутацию отвратительных солдат. Хотя аппетиты у Муссолини были очень солидными. При подписании мира он принялся закидывать удочки, чтобы ему уступили южные области Франции, Ривьеру, французский флот. Нет, до такой степени Гитлер баловать союзника не стал. Не сумели захватить — значит, и говорить не о чем. Отдал лишь незначительные приграничные районы.

Но и перед самим Гитлером встали довольно сложные проблемы. Если оккупировать Францию и удерживать ее в повиновении силой, это связало бы слишком много войск, отвлекло от дальнейших планов. А с другой стороны, фюрер опасался, как бы правительство Франции не сбежало в Англию. Или даже не обязательно в Англию — в одну из своих колоний, в Алжир, Марокко, Вьетнам. Будет оттуда руководить борьбой своего народа против немцев, и во Франции они завязнут. Но Гитлер сумел найти решение, столь же выигрышное, как прорыв в Арденнах, а по сути настолько же простое. Он сделал ставку на рабскую психологию граждан Западной Европы.

Франция была разделена на три части. Эльзас и Лотарингию включили в состав рейха. Соответственно, большинство здешних жителей получили статус германских граждан. Они как бы вернулись в родное государство после перерыва в 22 года. Все оказались довольны таким решением — и нацистское руководство, и эльзасцы с лотарингцами. Из остальной территории Франции немцы оккупировали чуть больше половины. А 40 % страны выделили в «свободную» зону, оставили в распоряжении изменнического правительства Петэна — Лаваля. Ему сохранили флот — 7 линкоров, 18 крейсеров, 48 эсминцев, 71 подводную лодку. Сохранили и часть войск в колониях.

Но французское правительство отныне должно было слушаться указаний германских советников. Сами же французы должны были содержать оккупационные войска, а вдобавок поставлять в Германию промышленную и сельскохозяйственную продукцию на продиктованных им условиях. По сути, немцы применили такие же методы, какими европейцы привыкли пользоваться в своих колониях — надо выделить племенную верхушку, готовую сотрудничать с завоевателями, и действовать через нее. Что ж, эти методы сработали безотказно. Французские политики и администраторы в полной мере удовлетворились положением, которое им предоставили. Ни о каком продолжении борьбы никто не помышлял. Покорился флот, не сделавший ни одного выстрела. Покорились колонии, где так и не ступала нога немецкого солдата.

Впрочем, оккупационный режим на Западе значительно отличался от Польши. Германские генералы хотели выглядеть здесь «культурно», потребовали не пускать сюда СС, гестапо и прочие карательные органы. А фюрер был доволен военными, согласился пойти навстречу и целиком отдал Францию под эгиду армейского командования. Гиммлеру и Гейдриху удалось послать туда чисто символические подразделения — в Париж поехала зондеркоманда из 20 сотрудников СД и гестапо. Когда военные узнали о ее численности, они лишь снисходительно махнули рукой. Сочли, что это несерьезно. Команда не обладала никакими правами, должна была согласовывать действия с армейским начальством.

Но рейхсфюрер СС направил на запад лучших профессионалов. Они сразу же захватили архивы французской полиции, прошлись по штаб-квартирам политических партий, антигерманских организаций. При этом изображали полное послушание, за пределы своих полномочий не выходили. Собрав улики и составив списки врагов рейха, представляли их для арестов армейской полевой полиции. А постепенно к одной зондеркоманде присоединилась другая, третья. Гестаповские структуры зацепились во Франции, стали расползаться по разным городам [39].

Хотя надо сказать, что «культурные» военные, презрительно отворачивавшие носы от гестаповцев, выглядели далеко не безупречными рыцарями. Городские комендатуры и штабы оккупационных армий постарались сразу обезопасить себя от партизан или подпольщиков. В прошлую войну для этого применялся «превентивный» террор, почему было отказываться от него? За нарушения приказов и распоряжений властей вводились самые строгие меры вплоть до расстрелов. А кроме того, набирали заложников и объявляли, что в случае каких-либо враждебных актов их ждет смерть. За убийство немецкого солдата или диверсию — 50-100 казненных.

Солдаты наглели, Францию они рассматривали как огромный публичный дом, а француженок представляли бесплатным обслуживающим персоналом. Отдыхающие части переворачивали города вверх дном, захлестывали насилием, пьяными дебошами. Но французы, кстати, воспринимали эти выходки очень покорно. Старались как-то пристроиться к интервентам. Девушки и дамочки, подцепившие германских любовников, считали, что им повезло. А те, кому не повезло, завидовали.

Во Франции, Бельгии, Голландии, скандинавских странах появились немецкие хозяйственные уполномоченные. Переписывали промышленные предприятия, фермы. В Германию потянулись поезда с французским вином, машинами «рено», датским маслом, голландским сыром. Вывозились и произведения искусства. Что-то забирали для германских музеев, а Геринг разохотился и для себя, его агенты развернули настоящую охоту за художественными ценностями [101]. Но и эти методы оккупантов особого возмущения не вызывали. А французские или голландские предприниматели, сумевшие приспособиться к победителям и найти себе место в новой системе, тоже считали, что им повезло.

Даже местная полиция отлично приспособилась к новым условиям. Получала приказы арестовывать антифашистов и добросовестно выполняла их. Служба есть служба. Тех же заложников содержали во французских тюрьмах под охраной французских тюремщиков. (Ведь и им повезло, на улицу не выставили, без работы не оставили.) Они отнюдь не считали себя палачами или жестокими людьми. Даже жалели безвинных людей, набитых в камерах в ожидании смерти. Но причем здесь они сами? Им надо было как-то жить, детишек кормить. А нацисты ценили послушание, по-своему вознаграждали. Например, Дания проявила себя самой лояльной, отдалась захватчикам вообще без сопротивления. За это Гитлер распорядился обращаться с датчанами помягче, за враждебные акты казнить не по полсотни и не по сотне заложников, а всего по пять человек.

Нет, нельзя сказать, чтобы все жители западной Европы однозначно приняли свалившееся на них рабство. Нашлись и непокорные. Хотя они, скорее, стали исключением из правила. Генерал Де Голль создал комитет «Свободная Франция», начал агитировать сторонников. Но бойцов у него собралось совсем мало, не более полка. «Свободной Франции» пришлось передаться под эгиду англичан, фактически выполнять задания их командования и разведки. А на родине Де Голля объявили предателем, нарушителем присяги. И подавляющее большинство его бывших сослуживцев согласились с такой оценкой.

Никакого настоящего «Движения Сопротивления» в западных странах в данный период не было. Никакой оппозиции изменникам и капитулянтам не обозначилось. Если и была, то молчала в тряпочку. Между прочим, и в Германии «генеральская оппозиция» рассеялась, как дым. Победоносные военачальники сразу забыли, что предрекали катастрофу. Задним числом все они оказывались сторонниками войны! [149] Ну а Гитлер, зная натуру своих подчиненных, еще и откровенно купил их. Кайзер за всю Первую мировую произвел лишь 5 генералов в фельдмаршалы. Фюрер, сокрушив Францию, в один день сделал фельдмаршалами 12 человек: Браухича, Кейтеля, Рунштедта, Бока, Лееба, Листа, Клюге, Вицлебена, Райхенау, Мильха, Кессельринга и Шперле. И все! Никто больше не заикался о том, чтобы его свергнуть! А Герингу, чтобы не обидеть старого товарища и не уравнивать с прочими военачальниками, фюрер присвоил вновь придуманное звание рейхсмаршала. Персональное, раньше такого звания не существовало.

29. Как расцветал Советский Союз

Троцкому не довелось в третий раз поиграть в хорошо знакомую ему игры — во время войны организовывать удар в спину России. В русско-японскую замыслы осуществились, в Первую мировую получились еще лучше, а во Вторую мировую — нет. Объяснялось это вовсе не национальностью Льва Давидовича. Нацистские спецслужбы в данном отношении придирчивости не проявляли, к подбору агентов подходили абсолютно толерантно. Но подпольные структуры в СССР оказались не просто разгромленными, а физически уничтоженными. А сам Троцкий знал о делах мировой «закулисы» гораздо больше, чем Радек или Раковский. Знал не только о том, как строили заговор против России, но и о том, как использовали «втемную» германского кайзера, как свалили его — в свое время Лев Давидович сам отрабатывал заказ западных держав, помогал устраивать германскую революцию.

Когда троцкисты навели мосты с абвером, возникла опасность, что подобные тайны могут стать достоянием немцев. Хозяевам Троцкого, тузам американской «закулисы», это совершенно не улыбалось. Однако сами они не стали возиться, ликвидировать лишнюю фигуру. Они подтолкнули к этому советских руководителей. В США вышла книга дневников полковника Хауса, где весьма прозрачно раскрывалось, на кого работал Троцкий, какие задания он выполнял. В 1939 г. книгу переиздали в СССР [2]. А в такое время она могла выйти только с ведома и по указанию одного-единственного человека. Сталина. Следовательно, с дневниками Хауса он ознакомился. Троцкого «засветили», а засвеченный агент долго не живет.

Представляется любопытным, что в марте 1940 г. Гарвардский университет купил у Троцкого оставшуюся часть его архивов, около 20 тыс. единиц хранения. Купил очень вовремя, чтоб документы не попали в нежелательные руки. Сделка произошла за два месяца до того, как группа боевиков под руководством художника-коммуниста Сикейроса совершила нападение на виллу Троцкого. Ворвалась, изрешетила стены и перегородки из автоматов. Правда, из-за неопытности нападавших Лев Давидович и его жена, залегшие на полу, остались живы. Но 20 августа другой советский агент, Рамон Меркадер, привел приговор в исполнение. Почему-то Троцкий мечтал, чтобы его похоронили в США, написал об этом в своем завещании. Но Америка, которую он так ценил, для которой сделал так много, обеспечив сокрушение ее конкурентки-России, отказалась принять даже его прах. В итоге закопали, как собаку, во дворе его собственного дома [144]…

Напоследок Троцкий еще успел в полной мере полить грязью Сталина, предавшего «дело революции» и связавшегося с Гитлером. Но успел узнать и об успехах Советского Союза. Как раз перед войной он достиг наивысшего расцвета. Вступали в строй новые заводы и фабрики. Наша страна наконец-то преодолела зависимость от иностранцев, сумела обеспечить своих граждан товарами широкого потребления. Отстраивались красивые большие города — Москва, Киев, Минск, Сталинград, оживали линиями общественного транспорта, роскошными парками, столица кокетничала великолепными станциями метро. Крымские и кавказские городишки превращались во всесоюзные курорты, каждое лето съезжались плескаться в морских волнах миллионы детишек и их родителей. Это было, и это оказывалось вполне доступным для простых, самых что ни на есть рядовых граждан. Было и другое — дерзкие полярные экспедиции, рекорды советских летчиков, появление на киноэкранах и книжных полках настоящих шедевров. Были новые песни, надежды, новые семьи, дети, радости…

Укреплялась и обороноспособность нашей страны. Кстати, об этом частенько забывают, но всеобщая воинская обязанность была введена в СССР лишь в сентябре 1939 г. До этого существовала смешанная система из кадровых дивизий и территориальных — практически небоеспособных, это было всего лишь ополчение из «пиджаков»-запасников, которых периодически призывали на сборы. Для полного перехода на кадровую систему не хватало средств, вооружения, техники. Теперь такие возможности появились. Части и соединения переводились на постоянную основу, развертывались по новым штатным расписаниям. В войска поступали новые самолеты, танки, артиллерия.

Но кто посмел бы выступить против нашей страны — тем более сейчас, когда она установила дружбу с победоносной Германией?. Этот союз казался прочным. Гитлер настолько доверял русским, что сосредоточил против французов и англичан все свои силы, в Польше оставил лишь 5 дивизий. А после разгрома Франции советские дипломаты получили задание проехать по местам боев и составить доклад. Германские военные повсюду встречали их с исключительным радушием. Офицеры Вермахта и СС поднимали тосты за дружбу и заявляли, что нацизм и коммунизм идут к одной цели, хотя и разными путями. Выражали глубокую признательность: «Если удачи нашего наступления превзошли все ожидания, то это благодаря помощи Советского Союза, который дал нам бензин для наших танков, кожу для наших сапог и заполнил зерном наши закрома»…

Но союз был выгодным не только для немцев! И дело было не только в ответных поставках германских технологий, станков, систем вооружения. Россия наконец-то смогла возвратить свои окраины, отторгнутые от нее в бурях революций и гражданской войны. Кстати, закрепили это отторжение те же французы, англичане, американцы на Версальской конференции. О предстоящем присоединении к СССР Эстонии, Латвии и Литвы нацистское руководство отлично знало. Об этом вели переписку Риббентроп и посол в Москве Шуленбург. По договоренности с Германией в октябре 1939 г. была начата репатриация прибалтийских немцев на «историческую родину». А весной 1940 г. в Берлине немножко поспешили, издали карты, где Прибалтика уже входила в состав Советского Союза.

Сталин действовал очень осторожно, предпочитал обходиться вообще без риска. Эстония, Латвия и Литва неоднократно нарушали только что подписанные договоры о дружбе с СССР. Многие представители местных властей были настроены враждебно против русских. Когда на их территории начали устраиваться советские военные базы, позволяли себе провокационные выходки. Происходили тайные консультации между правительствами трех республик, не прекращались попытки потихонечку сговориться с немцами. Об этих фактах становилось известно (в том числе от немцев). Но советская сторона до поры до времени копила претензии.

Самый подходящий момент, чтобы пустить их в ход, настал в июне 1940 г. Французам и англичанам приходилось совсем худо, но и для Германии требовалось сохранять дружбу с русскими. Сразу же после падения Парижа литовцам, латышам и эстонцам были предъявлены официальные перечни нарушений договоров с их стороны. Дополнялись они ультиматумами примерно одинакового содержания. Требовалось отправить в отставку правительства, враждебные нашей стране, снять запреты на деятельность коммунистических партий, допустить их в правительства и парламенты. Ну а кроме того, три республики должны были разместить дополнительные контингенты советских войск.

Эстония, Латвия и Литва ударились в панику, метнулись молить о спасении немцев. Однако Берлин выполнил взятые обязательства. Риббентроп вообще не принял послов прибалтийских стран и их обращения в адрес германского МИДа. Президент Литвы Сметона хотел было обороняться, но его не поддержали собственное правительство и парламент, он сбежал в Германию. В Латвии и Эстонии разногласий не было, ультиматум приняли безоговорочно.

Но у поверженной Франции была еще одна союзница, урвавшая жирный кусок от Российской империи — Румыния. Граница в то время проходила по Днестру. Севернее — Молдавская автономная республика, а южнее румынская Бессарабия. Германия при подписании пакта Молотова — Риббентропа согласилась, что Бессарабия входит в советскую сферу влияния.

Румыния-то была побольше, посильнее, чем эстонцы или латыши. Но ее по-прежнему раздирали хищничество и политическая грызня, она тонула в воровстве, легкомыслии и разврате. Как уже отмечалось, националисты из «Железной гвардии» не имели здесь поддержки денежной элиты, поэтому они не имели и никаких шансов на успех в парламентской борьбе. Долгое время пробавлялись терроризмом, периодически сидели по тюрьмам. Но в 1930-х они взялись не за разрушительные, а за созидательные программы. Принялись создавать трудовые артели, сельскохозяйственные общины, торговые кооперативы, и результаты стали отличными. Железногвардейцы блестяще конкурировали со спекулянтами, вытесняли их с рынков. В организацию во множестве потекли новые сторонники, появились и средства.

«Железной гвардией» заинтересовался начальник генштаба Румынии, а потом министр обороны Ион Антонеску. Вот он-то был совсем другого поля ягодой, чем идеалисты из легионов Кодряну. Он был тесно связан с финансово-промышленными кругами, но в этих кругах многие деятели уже понимали, что страна в тупике и без коренных перемен не обойтись. Пример Германии выглядел подходящим, Антонеску был совсем не против роли фюрера. Но своей нацистской партии у него не было. Связался с железногвардейцами, изображал из себя искреннего друга, стал оказывать кое-какую помощь оружием, военным обучением.

Однако король Румынии Кароль II оценивал, что популярность оппозиции очень уж выросла. Не без оснований считал это угрозой для своей власти. В 1938 г. он арестовал и Антонеску, и всю верхушку «Железной гвардии». Хотя генерала пришлось вскоре выпустить, слишком заметная личность. А Корнелиу Кодряну и 13 его соратников были по приказу короля подло убиты, якобы при попытке к бегству. Возмущенные железногвардейцы подняли беспорядки. Впрочем, их быстро подавили. Но они начали мстить за любимого командира. Прикончили и непосредственных исполнителей расправы, и министра внутренних дел. Его преемник взялся было сажать железногвардейцев — его тоже пристрелили (в результате в Румынии были убиты четыре министра внутренних дел подряд).

А Антонеску обвинили, что он был причастен к подготовке путча, сместили с поста министра обороны. Правда, он имел слишком могущественных покровителей, даже из армии не уволили, всего лишь понизили до командующего военным округом. Но он приобретал ореол борца «за народ», позволял себе критиковать правительство. Во внутренней политике это не составляло труда, хаос и развал свидетельствовали сами за себя. А во внешней политике генерал заявлял, что пора бросить оглядываться на французов, надо однозначно переходить в фарватер Германии.

Летом 1940 г. его советы казались пророческими. Прежняя покровительница приказала долго жить, а возле румынских границ стали накапливаться соединения Красной армии. Для чего, догадаться было не трудно. Вместо мирного термина «округ» в советских войсках вдруг прозвучало название Южный фронт. В нем насчитывалось три армии, и командовал им герой Халхин-Гола Г. К. Жуков. Немцев проинформировали, что Советский Союз намерен возвратить Бессарабию, а заодно отобрать у румын Северную Буковину (там большинство населения составляли украинцы). Нацистское правительство выразило недоумение и немножко поспорило только насчет Северной Буковины. Она никогда не принадлежала России, и в пакте Молотова — Риббентропа о ней не упоминалось. Но ссориться из-за такой мелочи не стали, согласились, если хотите — берите.

26 июня Молотов вручил румынскому послу требование передать эти области Советскому Союзу, а 27-го требование было дополнено ультиматумом. В случае отказа Москва обещала применить силу. Румыны были совершенно ошеломлены. Объявили мобилизацию, намеревались воевать. Но шутка сказать — воевать! Против них развернулись 34 дивизии пехоты, 6 дивизий конницы, 11 танковых бригад. Линий Маннергейма или Мажино на румынской границе не существовало, где уж было их строить при повальном воровстве! Если русские двинутся, не остановишь!

Бухарестские политики принялись умолять о помощи немцев. Больше-то уже было некого. Но в Берлине перепугались самой возможности войны на Балканах. Если русские сомнут румынскую армию, вдруг они не ограничатся Бессарабией? Прокатятся на танках и приберут к рукам всю страну вместе с нефтяными месторождениями! А на будущее Германия строила серьезные расчеты на эти месторождения. Вывод следовал — конфликт необходимо решить без войны. Дипломаты Риббентропа принялись всячески нажимать на Бухарест, настаивали, чтобы он уступил [149].

А тут как раз засуетились и другие соседи румын. Венгрия снова вспомнила, что у нее после Первой мировой отняли Трансильванию, Болгария — что у нее забрали и передали Румынии Южную Добруджу. Если русские возвращают свое, то почему бы и им не возвратить? Можно тоже повоевать… Но в этих дрязгах и сварах немцы постарались провернуть собственную хитрую игру. Уламывая румын договориться с русскими, беспардонно лгали — обещали за послушание взять Румынию под защиту, приструнить венгров с болгарами, охранять от дальнейших претензий и поползновений СССР.

Хотя румыны и сами видели, война обернется для них полной гибелью. За два часа до истечения срока советского ультиматума Кароль II принял его. Армии Жукова вступили в Бессарабию мирно, румынские войска эвакуировались. Произошло лишь несколько случайных стычек и перестрелок. Однако было немало жертв среди мирного населения. Множество бессарабцев успело расселиться по территории остальной Румынии, работало в разных городах. Узнав, что Бессарабия возвращается к России, они хлынули туда. Предпочитали жить под советской властью. К ним пробовали присоединиться некоторые коренные румыны, больно уж допекли их «родные» правители.

На новой границе собирались и копились толпы, румынские жандармы и солдаты не пускали. В Галаце по массе народа, пытавшейся прорваться на советскую территорию, открыли пулеметный и винтовочный огонь. Погибло 600 человек, множество было переранено. 2 августа Верховный Совет СССР постановил объединить Молдавскую автономную республику с Бессарабией, образовывалась новая, Молдавская союзная республика. А Северная Буковина превращалась в Черновицкую область в составе Украины. Это известие встретили в Бессарабии и Буковине с общим ликованием.

Что же касается прибалтийских республик, то их воссоединение с Советской Россией произошло вообще мирно. Сформировались новые правительства с участием коммунистов, назначили внеочередные парламентские выборы. Во всех трех республиках они состоялись 14 июля. Всюду отмечалась очень высокая явка избирателей, и всюду победили прокоммунистические Союзы трудового народа. Новые парламенты 21–22 июля провозгласили создание Эстонской, Латвийской и Литовской Советских республик. А 3–6 августа Верховный Совет СССР принял их в состав СССР. Что и было признано многими государствами мира [86]. В наше время внедряются иные оценки. Процесс воссоединения квалифицируют как оккупацию, фальсификацию выборов и пр. Однако это абсолютно неверно. Все действия советской стороны четко вписывались в рамки тогдашней буржуазной демократии! И если коммунисты получили финансирование, силовую поддержку, то ведь и это четко соответствовало демократическим схемам 1930-х годов.

Когда Прибалтика и Бессарабия стали советскими, некоторые граждане предпочли выехать за границу. Кое-кто попал под репрессии. Прокатились кампании депортаций, под них попали враждебные нашей стране политические деятели, чиновники, помещики, фабриканты. Но их было очень немного. В Эстонии — 10 тыс., в Латвии 17,5 тыс., в Литве 15–16 тыс., в Бессарабии 8 тыс. [113]. На Балканах, в Германии, Австрии, Чехословакии политические перемены сопровождались куда более масштабными чистками, и «общественность» ими ничуть не впечатлялась. А в Советском Союзе этих людей не отправили на расстрелы, не загоняли в лагеря. Просто определили на поселение подальше от родных мест, в Казахстан и Сибирь. Остальных жителей никакие карательные акции не коснулись. Были сохранены даже национальные армии трех республик! Их преобразовали в 22-й эстонский, 24-й латвийский и 29-й литовский стрелковые корпуса в составе Красной армии.

Политика Сталина принесла нашей стране колоссальный выигрыш. Без серьезных усилий и потерь СССР присоединил обширные западные и юго-западные территории, его население за год увеличилось на 23 млн. человек [20]. Германия, в отличие от Англии и Франции, относилась к Советскому Союзу как к равному партнеру. А крушение западной коалиции выводило Россию в число ведущих мировых держав — впервые с 1917 г. Неужели после этого правомочно причислять договор Молотова — Риббентропа к ошибкам советского руководства?

Впрочем, в дипломатических и политических коллизиях Германия тоже не упустила своих выгод. В Румынии уступка Бессарабии взбаламутила внутреннюю грызню. Генерал Антонеску выступил с протестом, отправил письмо королю, что надо было драться. Кароль II вышел из себя, посадил его под домашний арест. Хотя тем самым только укрепил ему авторитет. Ну а Риббентроп взялся разрегулировать остальные территориальные споры — с венграми и болгарами. Назначил для этого «Второй Венский арбитраж». То есть вызвал в Вену на собственный суд представителей заинтересованных государств.

А здесь Румынию ожидало новое унижение. Немцы постановили отдать Трансильванию венграм, Южную Добруджу болгарам. Спорить уже не приходилось. Каролю II пришлось согласиться на все. Венгры и болгары были вне себя от радости, уже безоговорочно готовы были плясать под германскую дудку. А в Румынии новая сдача территорий подняла волну возмущения, демонстрации протеста, забурлили открытые мятежи. Вот тут-то и пригодились Антонеску его связи с «Железной гвардией». Отряды националистов действовали активно, увлекли за собой Бухарест. А генерал оказался в роли одного из лидеров. Новый предводитель «Железной гвардии» Хория Сима далеко не дотягивал до популярности убитого Кодряну, и Антонеску подмял его, выдвигаясь на первую роль.

Король испугался, что на сторону повстанцев перейдет армия, вступил в переговоры. Сошлись на том, что Антонеску был назначен премьер-министром, он провозгласил создание «национального легионерского правительства». Хорию Симу взял к себе заместителем. А на следующий день он заставил отречься от престола Кароля II, передать корону сыну Михаю I. Этим сыном Антонеску мог манипулировать по собственному разумению. Всевозможные свободы он круто пресек, в Румынии за пару недель было создано 35 концлагерей. Ну а самую выигрышную линию генерал увидел в налаживании связей с Германией. Уже в сентябре 1940 г. из Франции к нему стали прибывать эшелоны 16-й танковой и 13-й мотопехотной дивизий вермахта. Официально пояснялось, что они предназначены для охраны нефтепромыслов. А неофициально Антонеску погладили по головке и намекнули — если румыны будут хорошо себя вести, вскоре они приобретут гораздо больше, чем утрачено.

30. Муть, ложь и спасенная Англия

В волнах либеральных попыток перелицевать историю на страницы книг, в эфир передач и в болото интернета выплеснулась сенсационная версия, будто Сталин сам намеревался напасть на Германию. А стало быть, удар Гитлера оказался всего лишь «превентивным». Автором самых известных и скандальных разработок в данном направлении стал изменник родины, советский шпион-перебежчик Резун, дерзнувший взять псевдоним Суворов [см. напр. 124].

Что ж, репутация подобного историка сама говорит за себя. Но надо отметить: данную версию никак нельзя считать новой. Германские политики, как и военные, были склонны к определенным штампам. Лозунг «превентивного удара» они эксплуатировали чуть ли не каждый раз, когда собирались на кого-нибудь напасть. Его использовали в австро-прусской войне 1867 г., в Первой мировой, в польской кампании. Аналогичная фальшивка запускалась и в преддверии нападения на СССР. На Нюрнбергском процессе адвокаты германского генералитета как раз и пытались строить защиту на том, что удар по России был упреждающим [101]. Однако факты, опровергающие подобные аргументы, оказались настолько убедительными (интересующиеся сами могут ознакомиться с материалами процесса), что даже в период холодной войны антисоветская пропаганда не использовала байки о «превентивном ударе». Были слишком свежи в памяти и слишком очевидны доказательства обратного.

Однако после крушения Советского Союза силы «мировой закулисы» поставили своим идеологам задачу — доломать не только нынешнюю Российскую державу. Выкорчевать и испоганить ее прошлое, чтобы даже светлой памяти не осталось. Вот тут-то и были пущены в ход Резуны. Не буду здесь рассматривать отдельные аргументы из его работ. Заказ и впрямь был выполнен мастерски (и вряд ли одним исполнителем). Ложь умело вплеталась и вклеивалась в основу из реальных фактов — на неискушенный взгляд, все очень логично. Даже подкопаться-то невозможно. Но она и рассчитана на неискушенных читателей. Впрочем, достаточно взглянуть на данную теорию в целом.

Резун выстраивает доказательства, что Сталин сосредотачивал войска для наступления, но держал это в чрезвычайном секрете, о котором знали лишь начальник Генштаба Жуков и нарком обороны Тимошенко. Утверждается, что приказ был бы отдан по окончании сосредоточения, поэтому Гитлер опередил русских всего на одну-две недели… Если бы автором данной версии являлся обычный «желтый» журналист, то можно было бы признать, что он ошибся по малограмотности. Но Резун, человек с высшим военным образованием, профессиональный разведчик, не мог не знать, что для начала столь масштабной операции отнюдь не достаточно отдать команду: «Вперед!» Миллионы солдат, тысячи машин, танков, орудий попросту превратятся в неуправляемую толпу. Они закупорят дороги многокилометровыми пробками, передавят друг друга, станут мишенями для вражеских бомб и снарядов, застрянут без горючего, с голодухи начнут грабить…

Операции должна предшествовать колоссальная работа по планированию и подготовке — разработка задач соединениям и частям, распределение между ними дорог, организация взаимодействия, снабжения, разведки и т. д. Эта работа ведется штабами на всех уровнях: фронтов, армий, корпусов, дивизий. Готовятся соответствующие документы: планы, директивы, приказы (или их проекты). Но… трагическим летом 1941 г. множество штабов со всей секретной документацией попало в руки немцев! В плену очутились тысячи офицеров этих штабов. Как вы думаете, если бы германское командование получило хоть одну бумажку, хоть одно свидетельство о подготовке советского нападения, неужели их не подхватила бы вся нацистская пропаганда? Но ведь не нашлось! Ни единого документа, ни единого показания! Откуда и следует однозначный вывод — работы Резуна являются целенаправленной ложью и подтасовкой.

Если бы Сталин хотел «ударить в спину» Германии, то самым удобным моментом для этого являлась кампания во Франции. Как уже отмечалось, немцы оставили на Востоке пять дивизий! За свой тыл они были спокойны. Но уже 31 июля 1940 г., почти сразу после капитуляции французов, Гитлер поставил Генштабу задачу разработать нападение на СССР с целью «уничтожения жизненной силы России». В тексте директивы нет ни малейшего указания на «превентивный удар». Срок операции определялся — весна 1941 г. Согласитесь, упреждать «вторжение русских» почти за год — выглядит более чем странно [80]. Нет, фюрер всего лишь реализовывал свои собственные старые планы с двумя последовательными ударами. Франция была сокрушена — наступила очередь России.

Кстати, именно в этом случае не возникло никаких опасений и возражений у германских генералов. Французов и англичан они все же побаивались. Но против нападения на СССР не высказался ни один! Даже в кулуарных обсуждениях не прозвучало никакой тревоги, никаких мрачных прогнозов. В немалой степени этому способствовали итоги финской войны. Сами-то немцы глотали государство за государством, а русские сколько солдат положили! Делались выводы о низкой боеспособности Красной армии. Правда, русские были неопытными, полезли в лоб на мощные укрепления линии Маннергейма. Германской армии пришлось бы еще хуже, если бы ей не сдали без боя чешские укрепления в Судетах. Однако подобным факторам не придавали значения.

Дневник Гальдера свидетельствует: за подготовку новой войны немецкие генералы ухватились с огромным энтузиазмом. Уже 9 августа 1940 г. начальник оперативного управления ОКВ Варлимонт выпустил первую директиву по подготовке удара против СССР под кодовым названием «Строительство на Востоке». 14 августа Геринг проинструктировал заведующего экономическим отделом ОКВ генерала Томаса, что поставки в Россию должны рассматриваться только до весны следующего года. 26 августа начались переброски на Восток дивизий из Франции.

Правда, оставалась еще Англия. Но Гитлер поначалу был уверен — после капитуляции французов с ней легко будет замириться. Он предлагал самые мягкие условия: британцам оставляют их колониальную империю, господство на морях. Но они в свою очередь должны признать господство немцев на континенте. Хотя Черчилль был отнюдь не глупым государственным деятелем и прекрасно понимал: при подобном раскладе Англии придется признать главенство Германии или ее со временем задушат. Владея побережьем Франции, Бельгии и Голландии, немцы могут понастроить базы, сосредоточить побольше подводных лодок, блокировать острова и диктовать Лондону любые условия. Поэтому мирные инициативы Гитлера Черчилль отверг. Заявлял о готовности сражаться до последнего. Даже если падет Англия, останутся ее доминионы, колонии и продолжат войну.

Впрочем, не все британские политики были такими дальновидными, как их премьер. Имелось сильное античерчиллевское крыло, согласное замириться с немцами. Пусть себе спокойно воюют с русскими, а дальше видно будет. Фюрер с Риббентропом налаживали закулисные связи с этим крылом, старались поддержать его в борьбе с премьером. А предложения мира повторяли через нейтральные страны, Гитлер озвучивал их в публичных выступлениях. Отказы раздражали, удивляли, и в середине июля фюрер стал склоняться к мысли — возможно, англичан потребуется сломить силой. Он издал директиву о разработке десанта на Британские острова. План получил название «Морской лев». Выделялось 39 дивизий, крупные воздушные и морские силы, срок готовности определялся 16 сентября 1940 г.

Но этот план, в отличие от нападений на Польшу, Францию, а потом и на Советский Союз, носил очень «неуверенный» характер. Задачи и указания сопровождались оговорками — «если потребуется…», «если необходимость в этом еще сохранится…». Сам Гитлер проявлял колебания. Дело в том, что предварительные проработки десанта в Англию велись еще с осени 1939 г., и представители армии, авиации, флота не могли найти общего языка. Моряки не забыли, как англичане трепали их в Первую мировую, а сейчас британский флот на голову превосходил германский. Добавились серьезные потери в боях за Норвегию, и моряки откровенно робели. Авиация в лице Геринга, наоборот, бахвалилась всемогуществом. А армейское командование чувствовало себя непривычно и неуютно — никогда в истории немцы не проводили крупных десантных операций на море.

Даже после утверждения плана споры продолжались. Командующий флотом гросс-адмирал Редер пугал осенними штормами. Заявлял — если первый эшелон десанта высадится удачно, погода может помешать подвозить боеприпасы, горючее, высаживать пополнения. Флотское начальство не устраивали и сами замыслы армейских генштабистов. Они наметили вторжение на широком фронте. Красивые и мощные стрелы на картах охватывали британцев с двух сторон и брали в клещи. Моряки возражали, что смогут обеспечить высадку лишь на одном узком участке. А что толку? На одном узком участке британцы могли устроить прочную оборону, даже ограниченными силами остановить и блокировать германский десант. Но кое в чем армейские и флотские соглашались — высадка возможна лишь после того, как будет достигнуто полное господство в воздухе.

О, Геринг был рад стараться. Он давал понять, что и сам, без армии и флота, сумеет поставить Англию на колени. 15 августа он начал операцию «Орел». Бросил на британцев три воздушных флота — 2-й фельдмаршала Кессельринга, 3-й фельдмаршала Шперле и 5-й генерала Штумпфа, в общей сложности более 1300 бомбардировщиков и 950 истребителей. Первые удары посыпались на аэродромы, потом на другие военные объекты. Но Геринг совершил серьезную ошибку — он недооценил английскую систему ПВО, радары и станции оповещения пилотов по радио. На радиолокационные установки совершили лишь один налет и больше не повторяли, сочли второстепенной целью.

А англичане своевременно обнаруживали приближение противника, выводили свои самолеты на перехват. Благодаря этому им удавалось противодействовать немцам даже меньшими силами. Уже в первые дни сражений германский 5-й воздушный флот, базировавшийся в Скандинавии, понес тяжелые потери и был выведен из дальнейших операций. Но и англичанам доставалось круто. Их летчики совершали по несколько вылетов в день, изматываясь. За месяц непрерывных воздушных схваток британская истребительная авиация уменьшилась на 466 самолетов, потеряла четверть пилотов (немецкие потери на этот же период составляли 385 самолетов, из них 214 истребителей).

Но 23 августа отряд из десятка германских бомбардировщиков допустил ошибку: вместо авиационных заводов и нефтехранилищ высыпал бомбы на жилые кварталы в центре Лондона. Британцы возмутились и решили ответить той же монетой. Ночью 25 августа 40 их самолетов совершили налет на Берлин. Город закрывала густая облачность, бомбы сбросили наугад, и никакого вреда они не нанесли. Но прогремевшие взрывы и разнесшиеся слухи о них привели немцев в состояние шока. Они уже вошли во вкус легких и безопасных триумфов. И вдруг выяснилось, что любой немец, хотя бы и в глубоком тылу, может жестоко поплатиться за действия своего руководства! А англичане повторили налет, и среди германского населения появились погибшие, раненые.

Гитлеру срочно требовалось взбодрить ошеломленных обывателей. Он произносил трескучие речи о страшном отмщении. И именно на отмщение он перенацелил авиацию. Британские аэродромы были уже наполовину выведены из строя, но немецкие авиационные части получили приказ оставить их в покое, бомбить города Англии. Первый массированный удар состоялся 7 сентября. На Лондон было направлено 625 бомбардировщиков и 648 истребителей. Самолеты появлялись волна за волной, сбрасывая смертоносный груз. Целые районы охватили пожары. Многие англичане сочли, что это уже подготовка перед высадкой десанта. Зазвонили колокола церквей. Кто-то передал в эфир кодовый сигнал «Кромвель», означавший «Вторжение неминуемо». Саперные части по этому сигналу начали взрывать мосты, выставлять минные заграждения. На них напарывались и подрывались военные и гражданские машины, пешеходы. Разносилась паника, самые невероятные слухи. Кто-то сообщал, что уже видел немцев. Солдаты открывали стрельбу не пойми куда…

Хотя на самом деле вокруг «Морского льва» в эти же дни разгорелись очередные дискуссии. Моряки ссылались на плохие прогнозы погоды. Жаловались, что средств высадки не хватает. В портах Кале, Шербура, Остенде, Булони собрали со всего побережья массы катеров, барж, транспортов. Но их бомбила английская авиация, обстреливали корабли, по ним вела огонь даже дальнобойная артиллерия через Ла-Манш. Гитлер согласился отложить десант на конец сентября, а потом и на начало октября. А доклады о разрушениях и панике в Англии стали доходить до фюрера в очень преувеличенном виде. Герингу хотелось блеснуть. Дипломаты и спецслужбы старались подольститься, приукрашивали факты, чтобы Гитлеру было приятнее. Ну а в результате он заговорил о том, что рисковать в десантной операции, возможно, не понадобится. Зачем десант, если удары с воздуха окончательно сломят британцев?

Авиации было дано распоряжение продолжать «терроризирующие налеты» по Лондону и крупным городам… Это обрекало на гибель и страдания десятки тысяч мирных жителей. Но британская система ПВО получила передышку от неприятельских атак, смогла восстановить поврежденные аэродромы, станции наведения. А кроме радаров у англичан появилось еще одно опаснейшее оружие. В Польше через местных подпольщиков они сумели выкрасть немецкую шифровальную машинку. Ее исследовали лучшие ученые и создали аппарат для дешифровки. Англичане получили уникальную возможность читать закодированные германские радиограммы, донесения, приказы!

Данная система получила название «Ультра» и держалась в глубочайшей тайне. Расшифрованная информация поступала только главе правительства и высшему командованию армии и флота. Черчилль лично решал, как использовать эту информацию. Противник ни в коем случае не должен был догадаться о каналах утечки, чтобы не сменил принципов кодирования. Полученные данные обязательно легендировали. Представляли, будто они добыты другими способами — агентурной, авиационной, морской разведкой, наблюдателями.

Теперь Черчиллю регулярно ложились на стол приказы Геринга, Кессельринга, Шперле о времени и целях ударов. В частности, один из налетов должен был обрушиться на городок Ковентри. Об этом было известно, но дополнительных мер по обороне не предпринималось — именно ради сохранения тайны. Черчилль считал вынужденную жестокость оправданной. Ковентри пожертвовали, он был стерт с лица земли, погибли тысячи людей. Но при этом британское руководство выжидало и караулило — когда немцы попытаются нанести решающий удар. Такой случай настал 15 сентября. Гитлер и Геринг нацелили всю наличную авиацию на Лондон. Решили еще раз посильнее погромить столицу англичан.

Но британцы тоже сосредоточили на этом направлении все имеющиеся истребители. Волны германских самолетов встретили на подступах, начали клевать. Многие бомбардировщики вынуждены были сбрасывать груз куда попало, поворачивали назад. Другие пытались прорваться к Лондону, нарывались на очереди истребителей или зенитные снаряды. Немцы потеряли в этом сражении 56 самолетов (34 бомбардировщика и 22 истребителя). У англичан было сбито 26 самолетов, но их пропаганда еще и раздула масштабы победы, объявляла о 185 уничтоженных самолетах люфтваффе. Англия воспрянула духом [137].

Ко всему прочему, немцы, увлекшись налетами на острова, оставили почти без прикрытия собственные важные объекты. Между тем британская авиация никуда не делась, была вполне боеспособной. 16 сентября, когда потрепанные части люфтваффе зализывали раны после драки над Лондоном, английские бомбардировщики обрушились на порт Антверпена, уничтожили подъемные краны, склады, железнодорожные пути, потопили пять транспортных пароходов. А следующей ночью, в полнолуние, английские военные корабли и самолеты подвергли суровой бомбардировке все порты Ла-Манша, забитые средствами для десанта. Потопили 84 баржи, разрушили склады с продовольствием и боеприпасами. Германские моряки совсем приуныли. Запросили у Гитлера разрешения рассредоточить корабли и транспорты, собранные на побережье Ла-Манша. Докладывали: в противном случае потери станут катастрофическими (всего за время сосредоточения было уничтожено 12 % плавсредств — 21 транспорт и 214 барж) [149].

Гитлер согласился. Приказал отложить операцию «Морской лев» на неопределенное время. А 12 октября, взвесив все «за» и «против», он вообще отменил десант — по крайней мере в 1940 году. Указал: «Приготовления к высадке в Англии с настоящего времени и до весны сохраняются лишь как средство политического и военного давления на Англию. Если весной или в начале лета 1941 г. вновь появится намерение осуществить высадку в Англию, об этом своевременно будет отдан приказ…» Последняя фраза лишь вуалировала действительность. По сути, фюрер похоронил операцию «Морской лев». Убедился, что проводить ее слишком трудно и рискованно, а после победы над русскими Англия все равно никуда не денется. Убедился? Или… убедили?

Среди приближенных фюрера хватало англофилов. Хватало и эмиссаров «мировой закулисы», поддержавших и укреплявших скептические настроения, постаравшихся отвлечь его от идеи вторжения. Аргументы против высадки в Британии поставляли фюреру начальник абвера Канарис, прозападное крыло генералитета, дипломатов — и оккультисты-геополитики, собравшиеся под крылом Гесса и Бормана. А одновременно Канарис поставлял Гитлеру разведывательные данные о Советском Союзе, где оборонный потенциал нашей страны значительно занижался! Вдвое или втрое уменьшались цифры пропускной способности железных дорог, производства военной продукции, мобилизационные ресурсы [147]. К каким выводам подталкивало подобное искажение, понять нетрудно.

Историки уже подметили одну особенность: план «Морской лев» разрабатывался, обсуждался, назначались сроки, однако делалось это как будто «понарошку», не всерьез [149]. Словно было известно заранее, что операция осуществляться не будет. Тем более что убедить Гитлера отказаться от нее было нетрудно. Он считал англосаксов германской, родственной нацией и не забыл, как Британия покровительствовала нацистам. Войну с ней объяснял трагической ошибкой, в которой виноваты «плутократы». Да и морская специфика войны отпугивала. На суше Гитлер и его подчиненные чувствовали себя куда более уверенно.

Между тем единственный момент, когда дерзкий удар по Англии почти наверняка увенчался бы успехом, был упущен. В августе 1940 г. у британцев насчитывалось лишь пять боеспособных дивизий. Соединения, эвакуированные из Дюнкерка, были не более чем толпами — безоружными, деморализованными, без техники. Защищать побережье было некому. На дорогах стояли патрули с охотничьими ружьями. К тому же англичане ошибочно представляли планы немцев, ждали высадки с востока, а она намечалась с юга. Но постепенно разбитые войска переформировывались, к середине сентября число боеспособных дивизий выросло до 16. Закрывались «дыры» предполагаемого фронта.

При этом очень неплохой «гешефт» провернули США. Взамен вооружения и техники, брошенных под Дюнкерком, начальник штаба американской армии Дж. Маршалл (не только генерал, но и родственник бизнесменов Маршаллов) сбагрил англичанам все излишки со складов своих вооруженных сил. Впрочем, американцы вовсю выпячивали дружбу с Англией, выставляли себя без пяти минут союзниками, но… очень активно поставляли стратегические товары и для Германии.

Перед британскими друзьями разводили руками и успокаивали их. Объясняли, что они нейтральная держава и не могут отказать ни одной из сторон. Но британский флот господствует на морях, поэтому немцы все равно не смогут получить заметное количество поставок из-за океана. Хотя подобные умозаключения имели слишком слабое отношение к действительности. Для немцев Америка отправляла грузы через Владивосток, и их безопасно везли в Германию по советским железным дорогам. Перехватить их под Новосибирском или Харьковом британские крейсера никак не могли.

Черчилль тоже пытался наладить отношения с СССР. Неоднократно обращался с письмами к Сталину, предупреждал, что Германия представляет опасность не только для Англии, но и для России. Для переговоров в Москву приезжал лидер лейбористов Стаффорд Криппс. Но Иосиф Виссарионович был честным политиком. Своих обязательств перед Германией не нарушил и шаги Черчилля воспринимал как попытки вбить клин между союзниками. Чем они, собственно, и были. Письма Черчилля и содержание переговоров с Криппсом Сталин доверительно передал германскому послу Шуленбургу [137].

Однако и эти советские шаги вызывали у Гитлера совсем не такую реакцию, как рассчитывали в Москве. Фюрер воспринимал их как лишнее доказательство своей правоты. Англия надеется на русских! Если сокрушить СССР, то никакой «Морской лев» не понадобится. Британцам придется склониться перед Германией. Что же касается союзников Гитлера, то они оценивали перемены в международной ситуации по-своему. Казалось, что победа уже обозначилась и можно начинать передел мира. Муссолини с большим аппетитом косился на французские колонии в Африке, но Гитлер не дал. Не хотел отталкивать от себя раболепную Францию. Намекнул дуче, что много богатых колоний имеется у англичан — если итальянцы хотят, пускай сами отвоевывают.

Япония тоже раскатала губы на владения проигравших держав, на Французский Индокитай (он включал в себя Вьетнам, Лаос, Камбоджу). Подкатилась к германским друзьям, и Гитлер отнесся к ней более благосклонно, чем к Италии. Рассудил, что Японию надо привязать к альянсу покрепче, втянуть в войну с западными державами. А Индокитай расположен далековато, как бы местные власти не перекинулись к англичанам. Пускай лучше будут под присмотром. Германские и токийские дипломаты вместе обратились к вишистскому правительству Франции, и оно не посмело возражать. Подписало соглашение — во Вьетнаме разрешалось разместить 6 тыс. японских солдат. Официальным предлогом стала охрана железной дороги, чтобы через Вьетнам не перевозились грузы для китайских войск Чан Кайши.

Но японцы высадили больше войск, чем было оговорено, взяли под контроль не только железную дорогу, но и другие ключевые пункты Вьетнама — города, порты. Правительство Виши заявило было протест. Однако японцы не стали его слушать, и ему осталось только смириться. Командиры оккупационных частей начали вести себя во Вьетнаме примерно так же, как в Маньчжурии или в Китае. К французским колониальным чиновникам приставили своих советников, которые принялись диктовать, что и как отныне делать.

Эти перемены в судьбах Индокитая несказанно окрылили соседнее королевство, Таиланд. В конце XIX в. французы отобрали у него Лаос и Камбоджу. Теперь Таиланд загорелся тоже воспользоваться разгромом колонизаторов, вернуть свои земли. Не тут-то было! Французы у себя на родине стояли по стойке смирно перед немцами, во Вьетнаме перед японцами, но претензии таиландцев возмутили их до глубины души, были восприняты в качестве национального оскорбления! Колониальное командование мобилизовало свои части. На границе завязались серьезные бои. Произошло даже морское сражение. Эскадра французских кораблей, остававшихся во вьетнамских портах, ринулась на таиландцев и потопила весь их флот — два допотопных броненосца береговой обороны.

Но… вступились миротворцы. Не кто иные, как японцы. Цыкнули на тех и на других и велели сесть за стол переговоров. А итоги переговоров определили сами же японцы, приказав отдать Лаос с Камбоджей таиландцам. Французам деваться было некуда, отдали. В Таиланде пышно праздновали первую в истории победу над европейской державой. Воздвигли в честь этого события грандиозный монумент. Местный диктатор Плек Пибунгсонграм на радостях произвел себя из генерал-майоров сразу в фельдмаршалы. А за поддержку Японии он расплатился сполна, заключив с ней тайный союз.

Еще больший интерес, чем Вьетнам, вызывала у Токио Нидерландская Ост-Индия, то есть нынешняя Индонезия. Там имелись столь нужные Японии месторождения нефти. Нидерландов уже не существовало, почему было не прибрать к рукам их колонию? Но тут ситуация была иной. Сбежавшая нидерландская королева и правительство сидели в Лондоне, и колониальная администрация продолжала подчиняться им. Покровительницей голландцев и их владений стала Англия. По соседству лежали и обширные британские колонии: жемчужина Азии — Сингапур, Бирма, а за ней огромная Индия.

Сейчас англичане находились в незавидном положении, собирали все силы и ресурсы для обороны собственных островов. В Токио прикидывали, что предоставляется возможность основательно пощипать Британскую колониальную империю и ее союзников. Но японские политики были уверены: в таком случае неизбежно вмешаются США. А как поведет себя Советский Союз? Повернешь на английские и голландские владения — подставишь ему тыл. В Японии в отличие от Германии весьма уважительно оценивали боевую мощь Красной армии — испробовали на собственной шкуре. Поэтому приходили к выводу: для освоения «британского наследства» военные ресурсы СССР пришлись бы весьма кстати.

На совещании японского премьер-министра Коноэ, министра иностранных дел Мацуоки и ряда членов правительства родился проект — как представлялось, оригинальный и суливший колоссальный выигрыш. Привлечь Сталина к союзу против Англии. А чтобы заинтересовать его, выделить для СССР самостоятельный сектор интересов. В августе этот проект был передан германскому послу в Токио Отту. В нем предлагалось «попытаться заставить Советский Союз распространить свое влияние в таком направлении, в котором оно будет оказывать самое незначительное непосредственное влияние на интересы Японии, Германии и Италии». А именно — «признать Индию для целей настоящего момента входящей в жизненное пространство Советского Союза».

В Берлине проект понравился. Но здесь его рассматривали под другим углом. Он представлялся отличным способом морочить голову Сталину, когда будет готовиться нападение. Отвлечь от реальной опасности, а если получится — вообще заставить отправить армии в Среднюю Азию, столкнуть лбами с Англией. 27 сентября 1940 г. в рамках предполагаемого передела мира между Германией, Японией и Италией был подписан Тройственный пакт, предусматривающий создание «нового порядка» в Европе и Азии. Советский Союз пригласили присоединиться к пакту в качестве четвертого члена.

Москва в принципе соглашалась — но при условии, что будет в коалиции равноправным партнером. Однако русские при этом потребовали уточнить, что означает «новый порядок». А на «журавлей в небе» не слишком позарились. Вместо этого выражали озабоченность начавшимися перевозками германских войск на восток — в Польшу, Румынию, Финляндию. 12 ноября для переговоров в Берлин прибыла делегация во главе с Молотовым. Но в этот же самый день Гитлер издал секретную директиву для своих генералов. Им со всей откровенностью разъяснялось: подготовку операции против СССР требовалось продолжать независимо от результатов переговоров [80].

Молотову были предложены проекты договора с Германией, Японией и Италией сроком на 10 лет. Стороны брали на себя обязательство не присоединяться «ни к какой комбинации держав», направленной против кого-то из них, обещали оказывать друг другу экономическую помощь. К договору прилагался секретный протокол о сферах влияния. Для Японии — Восточная Азия к югу от Японских островов, для Италии — Северная и Северо-Восточная Африка, для Германии — Центральная Африка, для СССР — «к югу от национальной территории в направлении Индийского океана». А окончательный территориальный передел Европы откладывался до завершения войны [12].

Однако Сталин отнесся к проекту крайне осторожно. По его поручению Молотов передал озабоченность появлением германских войск в Румынии и Финляндии. Относительно договора не ответил ни «да» ни «нет», испросив время для изучения. 26 ноября через посла Шуленбурга был передан советский контрпроект соглашения. В нем излагались другие условия. Прежде всего, требовался вывод германских войск из Финляндии. В качестве сферы интересов России признавалась Болгария, с ней СССР должен был заключить «пакт о взаимопомощи». На основе долгосрочной аренды Советскому Союзу предоставлялась бы база для сухопутных и военно-морских сил в районе Босфора. Центром советских притязаний признавался район к югу от Кавказа, но в направлении не Индии, а Персидского залива. А Япония должна была отказаться от своих прав на нефтяные и угольные месторождения Сахалина.

Различия очевидны. Если германский вариант нацеливался на сталкивание СССР и Англии, то советский вбивал клинья между Германией и ее союзницами Болгарией, Японией и потенциальной союзницей Турцией. При этом Сталин сохранял возможность маневрировать и избегал вступления в большую войну. Очевидно, он запросил «по максимуму», с возможностью поторговаться. Но ответа не последовало. Предложения Москвы Гитлера в общем-то уже и не интересовали. В ноябре генерал Паулюс завершил разработку плана вторжения в Россию, Геринг утвердил план развертывания ВВС для предстоящей войны. А 18 декабря 1940 г. фюрер подписал директиву № 21, или «план Отто». Впоследствии для него придумали более громкое название. План «Барбаросса».

31. Как рухнули Югославия и Греция

Пожар войны прокатился по Европе, слизнул несколько государств и, казалось, стал затихать. Затормозился на берегах Ла-Манша, Атлантического океана. Но от этого пожара как будто начали разлетаться угольки, воспламеняя другие страны и континенты. После капитуляции Франции англичане позаботились сразу же найти авторитетного деятеля, которого можно противопоставить правительству Виши, использовать для агитации против немцев и организации борьбы. Таковым стал заместитель министра обороны Франции генерал де Голль, не признавший условия подписанного мира и не пожелавший подчиняться изменникам. Под его началом был создан комитет «Свободная Франция», призвавший к сопротивлению.

Напомню, из Дюнкерка удалось эвакуировать в Англию 60 тыс. французских солдат. Можно было сформировать несколько армий, использовать под общим командованием англичан. Не тут-то было! Узнав, что правительство подняло руки вверх, подавляющее большинство французских военных отказывалось сражаться. Требовали отправить их домой. А де Голля объявляли выскочкой, нарушителем присяги. В отряды «Свободной Франции» ему удалось набрать не более полка! Мятежником его признали и на родине, вчерашние сослуживцы изливали в его адрес негодование и презрение.

Но особенно обеспокоилась Великобритания, что у Франции имелся мощный военный флот. Окончание войны застало его разбросанным. Несколько кораблей находилось на английских базах, эскадры и отряды стояли в портах Алжира, Марокко, Египта, на Мартинике, в Дакаре. По условиям мира им требовалось вернуться во французские порты, под контроль немцев или итальянцев, законсервировать или снять часть вооружения, списать на берег часть команд. Но Черчилль озаботился — если немцы захотят прибрать к рукам эти корабли, Франция ничего не сможет возразить. Вот тогда-то, вобрав в себя французские эскадры и соединившись с итальянскими, германский флот сможет бороться с британским!

Вопросы господства на морях всегда воспринимались в Британии крайне болезненно. Чтобы избежать опасности, даже чисто теоретической, меры применили самые суровые. О правилах чести и прочих «мелочах» задумываться не стали. Черчилль приказал провести операцию «Катапульта». Ночью 3 июля английские моряки и солдаты неожиданно, без всякого предупреждения, напали на французские корабли, стоявшие в Портсмуте и Плимуте. Были убитые, раненые. Захватили 2 линкора, 2 эсминца, 5 подводных лодок. Экипажи высадили на берег и интернировали — как округло писали, «не без кровавых инцидентов». Предложили желающим вступать в ряды «Свободной Франции», но после случившегося добровольцев почти не было. Моряков окольными путями отправили на родину.

В Александрии старый линкор и 4 крейсера сдались англичанам. Но основное ядро флота (в том числе 4 линкора) находилось в Алжире, в порту Мерс-эль-Кебир. Его блокировала британская эскадра адмирала Сомервилла и предъявила ультиматум — перейти в английские владения или затопить корабли. Французский командующий, вице-адмирал Женсуль отказался. Пригрозил, что на силу ответит силой. Когда об этом доложили Черчиллю, он отдал приказ: «Французские корабли должны либо принять наши условия, либо потопить себя или быть потопленными вами до наступления темноты».

Но адмирал Сомервилл очень уж хотел использовать внезапность. Он открыл огонь даже раньше, чем пришел приказ из Лондона, и раньше, чем истек срок ультиматума. Французы ответили. С обеих сторон грохотали 430-мм, 350-мм, 280-мм гигантские орудия. Женсуль ринулся на прорыв. Несколько кораблей у него пошли на дно, другие были повреждены. Самый мощный линкор «Дюнкерк» вывели из строя, и он остался в Алжире. Хотя основная часть эскадры дошла до родных берегов и укрылась в Тулоне. В этом сражении погибло 1300 французов, более 300 было ранено. Через несколько дней британский флот пожаловал в Дакар. Обстрелял и бомбил стоявший там линкор «Ришелье», он также получил значительные повреждения.

По Франции покатилась волна возмущения — нет, не против немцев, не против собственного правительства. Против англичан. Их выставляли коварнейшими врагами, грабителями, пытавшимися присвоить французскую собственность. Немцы даже не стали разоружать флот, собравшийся в Тулоне. Ну а как же, французские моряки делом и кровью проявили верность новым хозяевам. Могут пригодиться против их же вчерашних союзников.

Между тем де Голль представил англичанам свой план — постепенно, по очереди отрывать от вишистской Франции колонии. «Свободная Франция» обретет собственные территории под ногами, сможет формировать там войска. Первую подобную операцию наметили в сентябре 1940 г. в Сенегале. Она представлялась простой. Союзная эскадра высадит де Голля с его отрядами, и жители колонии, конечно же, перейдут на их сторону. Англичане не поскупились поддержать десант, к Дакару подошел большой флот. Но… все задумки пошли насмарку. Ведь британский флот приходил сюда два месяца назад — топить линкор «Ришелье». С прибывшими в Дакар парламентерами «Свободной Франции» разговаривать не захотели, арестовали их. Клеймили де Голля как британского шпиона. По эскадре открыли огонь, выслали подводные лодки. Два английских линкора и два крейсера получили серьезные повреждения, и эскадра убралась восвояси.

Следующую операцию подготовили более тщательно, внесли поправки. Целью выбрали французскую колонию Габон. На этот раз обошлись без десантов. Базой для нападения стала британская колония Камерун. Отряды «Свободной Франции» подкрепили контингентами австралийских, голландских солдат, камерунского ополчения. Французские гарнизоны в Габоне ожесточенно отбивались. Но за три недели боев их сломили. 12 ноября 1940 г. местные войска сдались. А губернатор Габона Массон покончил жизнь самоубийством! Счел позорным капитулировать перед мятежником де Голлем, предпочел «сберечь честь»! Его подчиненные тоже выбирали «честь». 15 ноября де Голль приехал к захваченным в Габоне соотечественникам, уговаривал перейти на сторону «Свободной Франции» — к немалому удивлению генерала все отказались. Пришлось строить для них лагерь и содержать как пленных! Гитлеровцы терзали Францию, а ее солдаты истребляли и сажали за колючую проволоку друг друга. Из Габона деголлевцы стали продвигаться в другие владения своей родины — Экваториальную Африку, Чад.

Между тем собственную войну и собственные фронты разворачивала Италия. У нее под боком располагалась британская военно-морская база, Мальта. На десант дуче не отважился, но принялся посылать туда свою авиацию. Германия бомбит Лондон, но и Италия ничем не хуже. Благо система ПВО на Мальте была слабой, всего шесть стареньких самолетов. Но они отважно дрались с итальянцами, и ущерб от бомбардировок был совсем незначительным. А потом британские авианосцы перебросили сюда подмогу, 61 новейший истребитель. Атаки стали обходиться слишком уж дорого, и дуче прекратил их.

Он полагал, что теперь-то пришла пора воплощать в жизнь давние мечты о Римской империи. Особенно его манила Греция. Надеялся пристегнуть и Румынию — как бы «родственную», романоязычную. Немцы пускай господствуют в Западной Европе, а Италии достанется Юго-Восточная. А в дополнение к Балканам — Африка. На этом континенте итальянцам принадлежали несколько стран. В Северной Африке — Триполитания (Ливия). Плюс Восточная Африка — Эритрея, Сомали и недавно захваченная Эфиопия. С ними граничили английские колонии — Британское Сомали, Кения. А Судан и Египет разделяли два итальянских «острова». Выглядело очень соблазнительным все это подмять под себя и объединить в одну зону, «Римскую» [149].

Основной удар был намечен из Ливии на Египет. Летом 1940 г. сюда перевезли две итальянских армии общей численностью 230 тыс. солдат. Командовал ими маршал Бальбо. Изрядные силы удалось собрать и в Восточной Африке — под руководством наместника, герцога Амедея Савойского, было развернуто 74 тыс. итальянских солдат и 180 тыс. человек вспомогательных туземных войск. Противостояли им довольно жиденькие отряды. Лучшие войска Англия оттянула для сражений во Франции и собственной обороны. В колониях оставались отдельные полки, местное ополчение. Начали прибывать части из Индии, но их было еще мало.

Основная группировка под командованием Арчибальда Уэйвелла располагалась в Египте — 66 тыс. англичан, индусов и египтян. Втрое уступала противнику не только по личному составу, но и по количеству танков, самолетов. Но итальянцы действовали слишком бестолково. Перемещались туда-сюда, нерешительно топтались на месте. Уэйвелл всячески мешал им сосредоточиться, начал клевать мелкими наскоками танков, кавалерии. Итальянцы суетились, дергались туда, где их ударили, а их уже долбили в других местах. Маршал Бальбо в полной прострации докладывал, что наступать он не может, британские танки «Матильда» гораздо сильнее его легких танков, жгут их. А потом и маршал погиб совершенно нелепым образом: его самолет при заходе на посадку сбила своя же зенитка.

Но наместник Восточной Африки Амедей Савойский был иного мнения о боеспособности Англии. Убеждал правительство, что соседние колонии вполне можно захватить. В конце лета на африканских фронтах загрохотало общее наступление. Войска Амедея Савойского действительно добились успехов. Овладели Британским Сомали, вторглись в Кению и Судан. Кстати, это были единственные победы Италии во всей Второй мировой войне. А объяснялись они достаточно просто. В Британском Сомали им противостояли лишь 1,5 тыс. солдат, а в Кении и Судане 27 тыс. — без танков, почти без артиллерии.

Из Ливии двинулись на Египет армии маршала Грациани, сменившего злополучного Бальбо. Превосходство у него было подавляющим, и англичане сражений не принимали. Огрызались и сдерживали итальянцев огнем, чтобы не слишком разгонялись в преследовании. Но сдерживали только для эвакуации собственных складов, штабов. Удерживать те или иные рубежи даже не пытались и шаг за шагом отступали. Итальянцы заняли Сиди-Баррани, приближались к долине Нила. Однако на подступах к густонаселенным районам и большим городам Грациани вдруг остановился. Сослался на то, что надо подтянуть тылы и наладить снабжение, хотя имелась и иная причина. Маршал опасался, что здесь-то англичане организуют настоящий отпор. Но Грациани знал еще кое о чем: о планах Муссолини напасть на Грецию. Строил прогнозы со своей колокольни — англичанам придется перебрасывать войска из Египта на Балканы. В Африке фронт совсем оголится, и сломать его не составит никакого труда.

Между тем Гитлер тоже учитывал успехи союзников в Египте и корректировал свои планы. В октябре операция «Морской лев» была окончательно спущена на тормозах, а гросс-адмирал Редер обратил внимание фюрера — нанести серьезнейший (а то и смертельный) удар по Англии можно не только десантом на Британские острова. Его можно осуществить и в Средиземноморье. Захватить английские базы — Гибралтар, Мальту, Египет с Суэцким каналом. Будет перерезан самый удобный путь, связывающий Британию с ее колониями. Да и с политической точки зрения прорыв на Ближний Восток будет чрезвычайно важным. На сторону немцев могут перейти арабы, Турция.

Предпосылки к реализации подобного проекта были налицо. Сирия и Ливан принадлежали вишистскому правительству Франции, а теперь и итальянцы теснили англичан. Следовало объединить все усилия и грамотно направить их. Для захвата Гибралтара начали тренировать тех же парашютистов, которые отличились в Бельгии и Голландии. Но для такой операции надо было договориться с Испанией. Гитлер и Риббентроп принялись забрасывать удочки к Франко. Напоминали, как помогли ему победить в гражданской войне. Хорошим тоном было бы отблагодарить, разве не так? А лучшей благодарностью стал бы военный союз.

Нет, испанский диктатор был себе не уме. Рассыпаться в благодарностях и изливать дружбу он готов был сколько угодно. Но только на словах. А на деле всячески старался избежать участия в драке. После пустопорожней переписки Гитлер условился о личной встрече с Франко. Он знал, что умеет «магнетизировать» партнеров, подчинять своей воле. Однако с Франко и этот номер не прошел! Он болтал без умолку девять часов подряд! Довел Гитлера до жесточайшей головной боли. То принимался рассуждать, что дружба бесконечно важна, но ради этой дружбы надо бы отдать Испании французские колонии в Африке. Авансом, просто так. То горделиво пыжился и объявлял, что немецкие части не нужны, испанцы сами возьмут Гибралтар. Но стоило заикнуться о конкретных обязательствах и сроках, как Франко отмахивался и переходил на другую тему. Вся болтовня оказалась впустую.

От Франко Гитлер отправился к марионетке Петэну. О, этот был готов на все. Подписал соглашение, что Франция будет участвовать в борьбе с Англией «в пределах своих возможностей», а за это в обновленном мире ей «предоставят то место, на которое она имеет право». Но пока Гитлер раскатывал к испанцам и французам, Муссолини преподнес сюрприз. На фюрера он затаил обиду. Узнал, что немецкие части появились в Румынии. Он-то верил, что будет верховодить на Балканах, а немцы даже не сочли нужным предупредить, согласовать! Дуче возмущался: «Гитлер всегда ставит меня перед свершившимися фактами». Решил отплатить той же монетой.

Муссолини отдал приказ своей армии, стоявшей в Албании, вторгнуться в Грецию. А Гитлера не предупредил, отписал о своих планах уклончиво, в обтекаемых фразах. Хотя разведка-то у немцев работала. Донесла, что замышляют итальянцы. Гитлер обеспокоился, как бы дуче не наломал дров. И как раз от Петэна, из Франции, поехал в Италию, чтобы охладить пыл приятеля. Но опоздал. 28 октября сияющий от радости Муссолини ждал его на перроне Милана и с ходу выпалил: «Фюрер, мы на марше! Сегодня на рассвете победоносные итальянские войска пересекли греко-албанскую границу!»

Гитлер был ошарашен, раздосадован. Как выяснилось, не напрасно. Попытка играть в самостоятельность обошлась итальянцам очень дорого. Греческая армия была далеко не лучшего качества. Солдат вооружали австрийскими винтовками манлихер, полученными в виде репараций после Первой мировой войны. А некоторые части были вооружены однозарядными французскими винтовками гра XIX века. Использовались древние пулеметы сент-этьен, неуклюжие колымаги на треногах. К этим устаревшим системам не хватало патронов. В некоторых соединениях считали поштучно — по 30 патронов на винтовку. Пушки тоже были разных калибров, систем, разного происхождения. Танков насчитывали всего сотню, самолетов столько же, сомнительного качества.

Но для итальянцев даже такая армия оказалась грозной. Войска Муссолини продвигались, пока перед ними были пограничные заслоны, а потом пять пехотных и одна кавалерийская дивизия ударили во фланг, обратили воинство дуче в бегство. Прогнали обратно в Албанию. А вслед за Грецией на нее посыпались новые удары. Основная морская база итальянцев располагалась в Таранто. Британский авианосец «Илластриес» скрытно приблизился к этому порту, с его палубы в ночь на 12 ноября поднялись бомбардировщики. Их никто не ждал. Итальянские моряки, летчики, артиллеристы, зенитчики беспечно спали. Кто мог угрожать им? До фронтов было так далеко! Пробомбили их точно, прицельно. Новейший линкор «Кавур» пошел на дно, еще два линкора и два крейсера были выведены из строя. По сути, итальянский флот оказался парализованным.

А в Египте итальянцы как остановились, так и застряли на полгода, расслабились. Генерал Уэйвелл задумал коротенькую, пятидневную операцию. У него было всего 31 тыс. солдат и офицеров, против них только в первом эшелоне стояло втрое больше. Поэтому цели ставились ограниченные, контратакой отбросить врага из Египта. 7 декабря небольшие британские отряды демонстративно атаковали в лоб, а 7-я бронетанковая дивизия прошла ночью через неприкрытый участок фронта, налетела на итальянские тылы. Результаты превзошли все ожидания. Неприятели побежали, сдавались. За четыре дня англичане взяли больше пленных, чем было их самих, 38 тыс.!

Вместо коротенькой контратаки двинулись в преследование. Гнали два месяца, заняли Тобрук и ряд других городов. Армия Грациани была фактически уничтожена, англичанам досталось 130 тыс. пленных, 500 трофейных танков, 1240 орудий. Сами же англичане потеряли при этом 500 убитыми и 1400 ранеными… Видя такое дело, приободрились британские колониальные войска в Восточной Африке. Тоже наметили уязвимые участки в боевых порядках противника, было нанесено несколько контрударов. Итальянцы, как и на других фронтах, покатились назад. А эфиопы не забыли, как их покоряли, как сотни тысяч людей перетравили газами, расстреляли и выморили в лагерях. Племена стали подниматься, брались за копья и мечи, присоединялись к англичанам [27].

В общем, вместо побед, о которых грезил Муссолини, приходилось опасаться, как бы Италия совсем не ударилась в панику и не склонилась к поискам сепаратного мира. Мало того, авантюры дуче смешали дальнейшие планы Гитлера, а для его противников оказались наилучшим подарком. Англичан, сидевших под бомбежками в Лондоне или Ливерпуле, теперь поддерживали бравурные марши по радио и новости — население терпит не зря! На фронтах победы!

А правительство и военное командование Англии не преминули воспользоваться неосмотрительным нарушением нейтралитета Греции. Сразу заключили союз с ней, высадились на островах Крит и Лемнос, в материковой Греции. Но с греческих аэродромов они имели возможность бомбить нефтяные месторождения Румынии — основной источник горючего германской армии. Когда начнется война с русскими, вся южная оконечность фронта могла подвергнуться ударам с тыла!

Великобритания повела переговоры, чтобы втянуть в союз против Гитлера не только Грецию, но и Югославию, Турцию. Неожиданную активность в этом регионе проявили и американцы. На Балканах появился один из руководителей спецслужб США Донован. Кстати, впервые он отличился на этом поприще в России, был американским представителем при штабе Колчака и приложил руку к крушению белогвардейцев. Между войнами стал адвокатом — и не просто адвокатом, а специализированным, банкирским. Его называли наиболее влиятельным юристом Уолл-стрит, среди его клиентов были и Барух, и даже Черчилль. Сейчас Донован стал «личным координатором» Рузвельта по вопросам разведки. Он тоже всячески подбивал правительства балканских стран выступить против Германии.

Но румыны и болгары уже склонились к немцам. Турция была их союзницей в Первую мировую. Правда, русские слишком крепко всыпали ей, поэтому возобновить альянс она не спешила. Но и враждовать с Германией не испытывала желания. Предпочитала выждать, чья возьмет. Ну а югославские политики сомневались, окажут ли англичане серьезную помощь — или бросят, как поляков, норвежцев, французов. А пока шли все эти уговоры и переговоры, Гитлер решил выправлять положение. 8–9 января 1941 г. в Бергхофе он провел военный совет, поставил своим генералам очередные задачи. Две с половиной дивизии срочно были отправлены в Албанию — подкрепить итальянцев, чтобы их хотя бы оттуда не выкинули. Еще одна бронетанковая дивизия и авиационные части перебрасывались в Африку. А Грецию фюрер велел растоптать до нападения на Советский Союз, операция получила название «Марита».

В Румынии сосредотачивалась 12-я армия Листа, 24 дивизии. Правда, в это же время началась дикая свистопляска в самой Румынии. Как уже отмечалось, генерал Антонеску провозгласил «национальное легионерское государство». Но что это такое, каждый понимал по-своему. Легионерами именовали себя члены «Железной гвардии». Они сочли, что настало время выполнять их программы, основательно почистить и оздоровить страну. Кое в чем Антонеску соглашался — надо пересажать коммунистов и прочих левых радикалов. Но легионеры-то были уверены, что чистить надо гораздо шире: воров, взяточников, продажных чиновников, губивших страну, арестовывали, тащили в концлагеря. С некоторыми демократическими деятелями сами же расправлялись, прикончили нескольких бывших министров.

Но ведь и финансовые, промышленные группировки Румынии хорошо погрели руки на ее разворовывании, были связаны с прежними правительствами. Репрессии и расследования преступлений ничуть их не устраивали. Аналогичным образом они не устраивали верхушку румынских военных, полиции, спецслужб. Неужто они не воровали? Еще как! Антонеску требовал прекратить аресты, освободить многих заключенных. Это испортило отношения с его заместителем, лидером «Железной гвардии» Хория Симой. В конце ноября глава государства приказал лишить железногвардейцев полицейских полномочий, в декабре приказал пресекать их самоуправство, в том числе силой и самыми строгими мерами.

Противостояние, накалившееся в самый неподходящий момент, встревожило Гитлера. Ему надо было выбрать, на кого делать ставку. Железногвардейцы были уверены, что немцы поддержат их. Они идеализировали нацистов. Считали себя «братьями» и с итальянскими чернорубашечниками, и с германскими штурмовиками и эсэсовцами. Но 14 января Антонеску приехал в Берлин, лично встретился с фюрером, и тот оценил ситуацию с точки зрения собственного опыта — «Ночи длинных ножей», противостояния со штурмовиками, их требований продолжать революцию. Антонеску ему понравился. Показал полную готовность быть исполнителем воли Гитлера, подписал соглашения об экономическом сотрудничестве на 10 лет — Румыния превращалась в сырьевой придаток Германии.

19 января «Железная гвардия» выступила против Антонеску. Но нашлись провокаторы, перенацелили легионеров, они принялись трясти и громить евреев. Тем временем правитель стянул полицию, воинские части, завязались столкновения и уличные бои. Железногвардейцы очень надеялись на немцев, но и те вдруг вмешались на стороне Антонеску. Мятеж разгромили, «Железную гвардию» разогнали и запретили. Антонеску после этого присвоил себе чин маршала и титул кондукэтора — в переводе «вождя». То есть «фюрера».

С Болгарией никаких проблем не возникло. Царю Борису III германские победы нравились. Тоже хотелось поучаствовать, кого-нибудь победить. А пророки-дыновисты, которым он безоговорочно доверял, почему-то не предсказали ему неминуемой беды. В феврале Борис впустил на свою территорию германские части. У Венгрии вообще уже зудело — когда же ее позовут в коалицию? Когда позволят что-нибудь захватить вместе с немцами? Как вспоминал венгерский писатель Й. Дарваш, «чуть ли не всех охватила лихорадка расширения границ, у торжествующей страны в хмельном угаре кружились головы — и если бы кто-нибудь осмелился в тот момент испортить праздник, поставив вопрос о том, чем же придется за все это платить, он наверняка был бы смят и растерзан» [38]. Кстати, это не преувеличение. Премьер-министр Текели настаивал, что с Германией надо дружить, но порывать с англичанами тоже нельзя, а тем более вступать в войну. Но он остался в одиночестве, его заклевали и в правительстве, и в парламенте, он покончил жизнь самоубийством.

И только в Югославии настроения оказались иными. Тут помнили ужасы германской и австро-венгерской оккупации в 1915 г., резню, виселицы. Сохранялись значительные симпатии к России, Франции. Немецкие дипломаты и эмиссары разведки принялись обрабатывать правительство премьер-министра Цветковича и принца-регента Павла — он занимал престол от лица несовершеннолетнего королевича Петра. С одной стороны, пригрозили: на пути у Германии становиться не стоит. Это бессмысленно, а для здоровья слишком опасно. С другой стороны, поманили конфеткой, которую несколько лет назад сулил югославам Муссолини — за вступление в союз обещали отдать Салоники.

25 марта в Вене Цветкович подписал договор о присоединении Югославии к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии. За это немцы обязались уважать суверенитет и территориальную целостность страны, не требовать транзитного прохода своих войск через Югославию, а после победы вознаградить ее. Но Цветковичу и его министрам пришлось вести переговоры в глубоком секрете от собственного народа. Даже из Белграда в Вену поехали тайком. Опасались, что подданные узнают и взбунтуются. А если сообщить потом, поставить перед свершившимся фактом, то, может быть, сойдет с рук.

Не сошло. Едва люди услышали, что их страна примкнула к оси Берлин — Рим — Токио, вся Югославия забурлила демонстрациями протеста. Манифестанты выкрикивали лозунги: «Лучше война, чем пакт! Лучше гроб, чем рабство!» А группа офицеров ВВС, пользуясь разыгравшимися беспорядками, устроила переворот. 17-летний королевич Петр по водосточной трубе сбежал из-под охраны принца-регента, и его провозгласили королем Петром II. Командующий ВВС генерал Симович возглавил новое правительство [27].

Остается неизвестным, какие же силы поучаствовали в организации этих событий. Стихийные группы и кружки патриотов? Английская агентура? Масонские структуры, как в 1914 г.? Во всяком случае, новое правительство повело себя очень неуверенно и непоследовательно. Начало вилять туда-сюда. Пыталось задобрить и успокоить немцев. Объявило, что остается лояльным к Германии, готово подписать пакт о ненападении. Но от войны против греков силилось уклониться. А одновременно стало искать защиту у русских! Предложило заключить договор о дружбе и союзе. Вот это было очень похоже на игру англичан — создавался еще один повод стравить Германию с СССР.

Но Гитлер заявлениям о лояльности не поверил. В Белграде во время манифестации народ оплевал машину германского посла, разгромил немецкое информационное бюро. Демонстранты перебили стекла и подпалили кабинеты, жгли нацистские флаги. Взбешенный фюрер назвал переворот «предательством». Он приходил к выводу — новое правительство Югославии все равно не будет послушным. Не сейчас, так позже перекинется к врагам рейха (ведь и русские скоро станут врагами). Лучше уничтожить эту страну сразу. 27 марта Генштаб получил указание — операцию «Марита» против Греции дополнить операцией «Наказание» против Югославии.

На этом успехи англичан и их союзников иссякли. На всех фронтах их начали теснить. В Ливии после прошлого разгрома осталось всего несколько соединений — пара итальянских дивизий и прибывшая для их поддержки германская. Британцы не обращали внимания на этот кулачок, забирали отсюда войска и перебрасывали в Грецию. Но общее командование германо-итальянской группировкой принял талантливый генерал Эрвин Роммель. Обнаружил, что против него стоят только две бронетанковых бригады, умело расставил подчиненные части. 31 марта он нанес неожиданный удар. Выяснилось, что под руководством и под контролем немцев итальянцы способны отлично сражаться! Одну из английских бригад полностью уничтожили, вторую потрепали и устремились в прорыв. Взяли в осаду британский гарнизон в крепости Тобрук, снова вторглись в Египет. Правда, вынуждены были остановиться. Наступающих было слишком мало.

В это же время германская агентура устроила переворот в Ираке. Премьер-министр этой полуколонии Рашид Али аль-Гайлани с офицерами местной армии выгнали пробританскую часть правительства. Осадили английские аэродромы и нефтяные концессии. А немцы через вишистскую Сирию стали отправлять в Ирак военное снаряжение, инструкторов.

Завершалась и подготовка операции на Балканах. Сперва на Грецию предполагалось двинуть только 12-ю армию Листа. Теперь часть этой армии должна была повернуть на Югославию. А кроме нее на Югославию нацеливалась 2-я армия, ей предписывалось наступать с территории Венгрии и Австрии. Впрочем, 2-я армия формировалась в большой спешке. Войска перебрасывались из Франции, Польши и в большинстве опоздали. К началу сражений занял исходные позиции лишь один танковый корпус. Но в дополнение к германским соединениям было привлечено 43 итальянских и 5 венгерских дивизий. Болгарские и румынские войска сочли не слишком надежными, оставили прикрывать тылы со стороны Советского Союза и Турции (почти наверняка зная, что они не вмешаются).

Превосходство немцев и их сателлитов было подавляющим. Что там сотня допотопных греческих танков против 1200 германских? Сотня стареньких самолетов против 700? До сих пор две греческих армии успешно держали оборону по границе с Албанией. Когда обстановка стала меняться и немцы появились в Болгарии, пришлось создавать новый фронт! Удалось перебросить туда лишь 6 дивизий, но у них было совсем туго с патронами и снарядами — израсходовали в боях. Правда, прибыл британский экспедиционный корпус, еще 4 дивизии и отдельные части. Оборона на севере подкрепилась. Но в правительстве и командовании Греции начались раздоры. Некоторые генералы заявляли, что драться с немцами нереально. Что немцам-то не позорно покориться или даже перекинуться на их сторону. Таких генералов отстраняли от должностей, но и другие колебались.

Югославия могла выставить 10 регулярных и 12 резервных дивизий, множество отдельных и территориальных частей, в целом — до миллиона солдат. В Первую мировую сербы зарекомендовали себя великолепными воинами. Но вооружение у них тоже было отвратительным. А изготовиться им вообще не позволили. 6 апреля на Югославию напали без предупреждения и сразу со всех сторон — из Австрии, Венгрии, Болгарии, Албании. Армады германских самолетов засыпали бомбами аэродромы, казармы. Особо Гитлер распорядился покарать Белград — за демонстрации, за сожженные флаги, погром немецкого агентства. Приказал стереть город с лица земли. На него обрушились 150 самолетов. Югославская авиация приняла неравный бой, сбила 2 немецких самолета, потеряла 20 своих — и… перестала существовать. Несколько дней германская авиация бесчинствовала беспрепятственно. Никакой ПВО в Белграде не было, бомбардировщики носились на малой высоте, чуть ли не касаясь крыш домов. Оставили после себя груды развалин, погибло 17 тыс. жителей, еще больше осталось калеками.

А мобилизовать свою армию югославы не сумели и не успели. Объявили призыв резервистов. Тех, кто стекался на призывные пункты, рассылали на участки, находящиеся под прямой угрозой, силясь прикрыть всю страну. Но это было невозможно! Враг наступал отовсюду. С севера — части 2-й армии и венгры, из Болгарии танковая группа фон Клейста, из Албании итальянцы. Все перемешалось, связь нарушилась, и сопротивление сломалось очень быстро. 13 апреля немцы и венгры ворвались в Белград, а 17-го король и правительство улетели в Грецию. Армия, расчлененная танковыми прорывами и дезорганизованная, капитулировала. Для Гитлера кампания в Югославии стала образцом блицкрига — она была рекордной по быстроте и результатам. Государство уничтожили за 11 дней, потеряли всего лишь 150 убитых и три сотни раненных — при этом перебили многие тысячи неприятелей, набрали четверть миллиона пленных!

Что же касается Греции, то отвлечение германских сил на Югославию отнюдь не облегчило ее участь. Наоборот, стало выигрышным тактическим ходом. Две армии из греков и англичан заняли очень сильные позиции на болгарской границе и три дня успешно отражали атаки. Но их обошли через югославскую территорию, германские танки очутились у них в тылу, заняли Салоники, отрезая от остальной Греции. Одна из армий, «Восточная Македония», сдалась. Прочие соединения греков и англичан стали отходить. Лихорадочно составляли новые планы — оставить Северную Грецию и зацепиться на рубеже Фермопильского ущелья, как легендарные триста спартанцев.

Но и этим планам не суждено было сбыться. Со стороны Югославии обозначились новые прорывы и обходы. Фронт стал расползаться по швам, и британское командование распорядилось так же, как привыкло поступать в Норвегии или Дюнкерке. Греческие части ставило в оборону, а свои срочно отводило к портам, грузило на корабли. Снова бросали вооружение, технику. Прихватили и греков, кого смогли. Но развалился не только фронт, развалилась греческая власть. Генералы сами, без правительства, завели переговоры и заключали перемирия. Просили лишь об одном — капитулировать перед Германией, но не перед Италией. Ведь ее-то побеждали! Германский командующий Лист склонялся удовлетворить их просьбу, но Гитлер поправил его. Решил не обижать друга Муссолини и потребовал склонить головы и сложить оружие перед всей коалицией. Война завершилась за три недели, 27 апреля нацистские танки вползли в Афины, и над Акрополем поднялся флаг со свастикой. К югославским пленным прибавилась четверть миллиона греческих.

Правда, на других участках англичане сумели в это же время расквитаться. В Восточной Африке итальянцы по-прежнему совершали грубые ошибки, не выдерживали серьезных боев. А к британцам прибывали подкрепления из Австралии, Новой Зеландии. В Эфиопию вернулся изгнанный император Хайле Селассие, эта страна вновь была провозглашена независимой и стала союзницей Англии. Итальянский фронт распался на отдельные очаги сопротивления. В мае был ликвидирован основной из них — группировка под командованием самого наместника Восточной Африки Амедея Савойского попала в окружение и сдалась в плен.

Разгореться войне в Ираке Черчилль не позволил. Срочно направил туда дивизию и две бригады. Против разношерстных и недисциплинированных иракских ополченцев этого вполне хватило. Разогнали и растрепали за месяц. А из Ирака и Палестины, с двух сторон, вступили в Сирию. Французы опять ожесточенно и самоотверженно сражались. 6,5 тыс. солдат и офицеров отдали жизни или пролили кровь за свои колонии и вишистское правительство. Но и Сирию с Ливаном британцы взяли под контроль, сюда приехал де Голль, и Сирия стала как бы «его» страной («Свободная Франция» смогла наскрести для операции лишь 5 тыс. бойцов — меньше, чем потери у вишистов).

Основную же часть английских и греческих войск, спасенных из Греции, союзное командование вывезло на Крит. Кораблям, которые осуществляли эвакуацию, было ближе выгружать их здесь, чем доставлять в Египет или Палестину. И к тому же на Крите они были нужнее. Остров представлял собой важнейшую базу для авиации и флота. Отсюда можно было держать под ударами Балканы, нефтепромыслы в Румынии, контролировать перевозки по Средиземному морю. Но и Гитлер осознал исключительное значение Крита. В задумках напасть на Англию он промедлил, потерял время — и упустил шанс на выигрыш. На Крите не упустил. Для операции понадобились значительные силы авиации, но всего две дивизии солдат, воздушно-десантная и горнострелковая.

На Крите находилось 40 тыс. человек из британских, австралийских, новозеландских и греческих войск. Но часть из них составляли местные гарнизоны, отвратительно вооруженные и плохо обученные. А другая часть еще не пришла в себя после спасения из Греции. Она имела только стрелковое оружие. Со старыми пушками и боеприпасами царила неразбериха. Выгруженные снаряды не подходили по калибрам к ближайшим батареям. Зенитная батарея на Крите нашлась лишь одна, ее разделили пополам между двумя аэродромами. Было несколько поломанных танков, их ставили в качестве неподвижных огневых точек.

Впрочем, отразить неприятеля было вполне реально — если привести наличные контингенты в порядок, изготовиться. Британский флот после разгрома итальянского полностью господствовал в Средиземном море. И к тому же британское командование заранее узнало о германских планах! Узнало из своей системы дешифровки «Ультра». Но… произошла путаница. Англичане-то привыкли воевать на морях, мыслить «морскими» категориями. Прочитали про «десант» и автоматически стали подразумевать, будто речь идет о морском десанте! Полетели приказы усиливать наблюдение и оборону на побережье. Снимались части из внутренних районов острова, рыли окопы по берегам.

А 20 мая над Критом появились тучи самолетов. Одни ринулись бомбить позиции защитников, а под их прикрытием все небо покрылось парашютами — впервые в боевой обстановке высаживалась целая дивизия. Правда, десантная техника еще хромала. Лишь четверть немецких парашютистов была вооружена компактными автоматами. У прочих были обычные винтовки. Их сбрасывали отдельно от людей, в особых контейнерах. Так же сбрасывались боеприпасы, имущество, легкие орудия, минометы. Контейнеры делались разных цветов, чтобы проще разобраться, где что. Но они были неуправляемыми, разносились ветром.

Десантники понесли очень значительный урон. Одних подстрелили в воздухе, а многих перебили и переранили уже на земле, пока они искали контейнеры со своим оружием. Можно было и совсем окружить и уничтожить поредевших парашютистов. Для этого требовалось совсем немного — перебросить сюда подмогу. Место высадки уже определилось, оно находилось возле аэродрома Малеме. Его обороняла всего горсточка солдат — взвод технического обслуживания, взвод зенитчиков и подразделения новозеландской пехоты. Причем держалась долго, упорно отражала атаки, бросалась в контратаки, отгоняя десантников. Нет, союзное командование подмоги не прислало. Оно ожидало какой-то другой, главной высадки — на побережье!

А между тем парашютисты все-таки овладели аэродромом, и на нем один за другим стали приземляться транспортные «Юнкерсы», высаживать горнострелковую дивизию. По сути, две элитных дивизии очутились в тылу союзной обороны, растянутой по берегам. Принялись громить части, разбросанные по огромному острову. Англичане направили к Криту свой могучий флот. Но сами же запутались, зачем он пришел. Опять же, можно было подкрепить войска на берегу, сдавить немцев, сидевших в кольце… Но моряки представляли, будто идут отражать пресловутый десант с моря! Сражаться с германскими кораблями, которые будут его прикрывать…

Однако выяснялось, что никаких германских кораблей нет, а немецкие войска уже находятся на острове. Свои части посылали противоречивые доклады, что немцы их бьют, атакуют, занимают критские города, и англичане начали эвакуацию. Но захват аэродромов дал нацистам еще одно преимущество — из Греции сюда стали перебрасывать отряды бомбардировщиков и истребителей, они закружили карусели над британскими кораблями. А у англичан с воздушным прикрытием было худо. Их самолеты базировались в Египте — пока долетишь, остается немножко побыть над полем боя и надо возвращаться. Покатилось одностороннее избиение флота. Один за другим полыхали пожарами и исчезали в пучине волн 3 крейсера, 6 эсминцев, 10 вспомогательных судов, 10 транспортов. Получили повреждения авианосец, 3 линкора, 6 крейсеров, 7 эсминцев. После такой трепки британский флот развернулся и ушел прочь. Эвакуацию не завершил. 17 тыс. солдат и офицеров, оставшихся на острове, сдались.

Это был пик успехов Гитлера. Ему покорилась почти вся Европа — от ледяных скал Норвегии до Эгейского и Средиземного морей. Он диктовал свою волю, определял судьбы народов. Югославии он отомстил за переворот и антигерманские настроения. В порыве ненависти фюрер порвал государство на множество клочков. Македонию отдал Болгарии, Черногорию — Италии, Воеводину — Венгрии. Сама Германия присоединила Словению, оккупировала Сербию, а Хорватию выделила в самостоятельное марионеточное государство. И именно Гитлер впервые в истории передал Косовский край в состав Албании! Таким образом, американцы и либеральные масоны-правозащитники в конце XX в. воплотили в жизнь гитлеровские замыслы…

Из-за операции на Балканах Гитлер перенес нападение на Россию с 15 мая на 22 июня. После войны с легкой руки битых германских генералов и американских журналистов стала внедряться одна из «сенсационных» версий — дескать, югославы спасли Россию. Потому что были потеряны пять недель, которых немцам не хватило до зимних снегов и морозов! Строятся рассуждения — если бы югославы не бросили вызов фюреру и если бы фюрер на них не разгневался, то Москва пала бы…

Теория эта ущербна, как и другие подобные псевдосенсации. Операцию «Марита» Гитлер наметил еще в декабре 1940 г. Заведомо предполагалось, что Балканами надо овладеть до вторжения в СССР. А срок наступления определился не югославскими событиями, он определялся погодой, подсыханием дорог по весне. Другой вопрос, что провернуть две кампании за год, на Балканах и в России, оказалось нереально. Но ведь в 1940 г. немцам это удавалось! В Скандинавии и Франции. Они были уверены, что снова получится. Значит, дело-то было не в югославах. Дело было в разнице военного искусства и доблести — между западной коалицией и русскими.

32. Накануне

Историки до сих пор не устают спорить о поведении Сталина на пороге войны. Почему он не внял предупреждениям западных держав? Почему до последнего держался за альянс с немцами, приказывал «не поддаваться на провокации»? О предстоящем нападении поступали донесения советской разведки — от Зорге, Ольги Чеховой, группы Шульце-Бойзена и др. [59]. Поступали предупреждения от иностранных дипломатов, от Черчилля, Рузвельта. Информации о подготовке германского вторжения было сколько угодно, слухи об этом носились по Европе и Америке, публиковались в прессе [26]. Было и множество данных о сосредоточении войск на границе. Так почему же Сталин не реагировал?

Но прежде чем задаваться этими вопросами, имеет смысл трезво взвесить. Имел ли Сталин основания верить предупреждениям Англии, которая еще с 1933 г. ориентировала Гитлера на войну против СССР? Или Америки, чьи фирмы помогали вооружать нацистов? Их предупреждения Сталин воспринимал как попытки столкнуть немцев с СССР. Но они и были такими попытками! Разве начало войны между Россией и Германией не соответствовало британским интересам?

Что же касается советской разведки, то она в 1941 г. докладывала не только о планах удара. Сейчас установлено, что от агентов, разбросанных по всему миру, в Москву стекалась мешанина самой противоречивой информации. А аналитический аппарат разведки работал в это время очень слабо. Не мог выделить главное, дать правильную оценку тем или иным сведениям, отсечь правду от домыслов. Сообщения и слухи о надвигающейся угрозе совпадали с информацией, поступавшей от Черчилля и Рузвельта. Поэтому к ним относились настороженно. Подозревали, что это плоды широкой кампании дезинформации, развернутой англичанами [12].

Наконец, надо учитывать еще одну особенность. Как упоминалось в прошлых главах, Сталин многое узнал об истинной подоплеке и подготовке Первой мировой войны. Его действия в 1939–1941 гг. были отнюдь не бессистемными. Наоборот, в них прослеживается четкая закономерность. Чтобы избежать повторения прошлых бедствий, он старался поступать противоположно Николаю II! Например, царь строго и честно держался союза с Францией и Англией — которые обманывали, подставляли Россию и в итоге привели ее к катастрофе. Сталин отверг западных союзников, проявивших себя еще более ненадежными, чем в 1914 г., переориентировался на Германию.

В Первой мировой непосредственный предлог к столкновению дали события на Балканах. Австро-Венгрия напала на дружественную Сербию, царь вступился за нее — и заполыхало. В 1941 г. сложилась чрезвычайно похожая ситуация! После переворота в Югославии новое правительство лихорадочно искало, за кого зацепиться, и предложило Советскому Союзу заключить договор о дружбе и ненападении. В Москве были обрадованы, 5 апреля договор был подписан. Но когда об этом известили германского посла Шуленбурга, он встревожился. Объявил, что для этого выбрано очень неподходящее время. Действительно, уже следующим утром на югославов обрушились гитлеровские войска. Но и для Сталина ситуация выглядела слишком похожей на 1914 г. Слишком похожей на провокацию. За несколько часов до войны государство спешит заключить договор о дружбе! Иосиф Виссарионович опять действовал противоположно Николаю II. Заступаться за Югославию не стал, безоговорочно уступил ее Германии [137].

Сталин знал и о том, что в германском руководстве с самого начала существовало сильное прозападное крыло, которое подталкивало Гитлера к агрессии не против Франции и Англии, а к союзу с ними против СССР. Советская разведка сообщала о продолжении тайных контактов нацистского руководства с англичанами [7]. Это лишний раз убеждало Иосифа Виссарионовича в правильности собственных выводов и неискренности западных держав. Он оценивал главную проблему как борьбу за выбор Гитлера. Силился переиграть западные державы и германских «западников». Если не избежать войны, то хотя бы отсрочить ее. Отсрочить до 1942 г. К данному времени предполагалось завершить перевооружение армии новой техникой. Кстати, и всеобщая воинская обязанность в Советском Союзе была введена совсем недавно. Страна еще не успела накопить обученных резервистов! Те, кто попал под первый призыв в 1939 г., завершали второй год службы. Те, кого призвали в 1940 г., были на первом году.

Кстати, имеет смысл более детально рассмотреть и саму кампанию дезинформации, организованную Гитлером. Она была «многослойной»! Советскому Союзу преподносилась версия, будто концентрация войск на Востоке — это грандиозный отвлекающий маневр перед вторжением в Англию. Чему и вправду поверить было трудновато. Но во «втором слое», по секрету, немецким командирам сообщалось, что их перебрасывают на Восток для обороны от готовящегося нападения русских. Сообщения о «советских военных приготовлениях» появлялись и в германской печати. Причем делалось это очень хитро. Как вспоминает дипломат В. Бережков, сперва такие публикации появлялись в американских газетах (они инспирировались агентурой СД), а немцы их перепечатывали со ссылкой на американские [12]!

Сталин считал вполне вероятным, что Гитлера вводят в заблуждение. Что «дезу» запускают те же англичане с американцами. Поэтому и прилагал все усилия, дабы развеять это заблуждение, шел на уступки во всех спорных вопросах. 22 марта 1941 г. последовало секретное распоряжение Гитлера приостановить выполнение советских заказов на заводах Германии. Но советская сторона удовлетворилась отговорками, что задержки вызваны трудностями военного времени, и ответные грузы немцам отправляла даже с опережением графика. По поводу участка советско-германской границы от р. Игорки до Балтийского моря долгое время шли споры — но 12 апреля СССР безоговорочно принял немецкий вариант.

С апреля 1941 г. советская дипломатия стала прорабатывать вопрос о личной встрече Сталина и Гитлера. Генеральный секретарь полагал, что это позволит развеять недоразумения. 7 мая 1941 г. он произвел перестановки в государственном руководстве — стал одновременно председателем Совнаркома. Многие политики расценили это как демонстрацию неизменности советского курса. Ведь при отставке главы кабинета могли сместиться и политические ориентиры, теперь же линия правительства и линия Сталина отождествлялись. Посол Шуленбург докладывал в Берлин: «Я убежден, что Сталин использует свое новое положение, чтобы лично принять участие в поддержании и развитии хороших отношений между Советами и Германией». Пост председателя Совнаркома мог облегчить и предполагаемую встречу с Гитлером: оба они теперь формально были «на равных», лидерами как партий, так и государств.

Но 10 мая 1941 весь мир всколыхнуло загадочное событие — еще одно из коллекции странностей «странных войн». Перелетел в Англию Рудольф Гесс, заместитель Гитлера по партии, «наци номер три». Отправился он вроде бы по своей инициативе, был убежден, что сумеет добиться примирения с Англией. Летчиком он был хорошим, летал еще в Первую мировую. Собирался приземлиться в поместье своего шотландского друга лорда Гамильтона, завязать переговоры. Но не нашел подходящее поле для посадки, выпрыгнул с парашютом и был задержан патрулями местной самообороны.

Ни в какой антигитлеровской оппозиции Гесс никогда не состоял. Он был одним из самых верных, подчеркнуто верных, соратников фюрера. Мало того, он являлся одним из видных иерархов оккультного общества «Туле», посвященным в сакральные потусторонние знания. Вокруг него в партийной канцелярии пристроились его учитель, Карл Хаусхофер, целая плеяда других магов и астрологов. Они выступали консультантами партии практически во всех делах, фюрер через Гесса получал от них прогнозы, предсказания, рекомендации. Однако Гесс был причастен не только к колдовским тайнам. Он имел доступ к святая святых, через его «кассу взаимопомощи» шло финансирование НСДАП в 1920-х и 1930-х годах.

Финансовые каналы связывали Гесса с западной «закулисой». Но и придворные оккультисты сохраняли контакты с розенкрейцерами и прочими масонскими структурами — ведь различные темные течения издавна переплетались. Отсюда и близость с лордом Гамильтоном, высокопоставленным масоном. Он состоял с Хаусхофером в регулярной «дружественной переписке». И именно оккультисты предсказывали Гессу, будто ему суждено выполнить историческую миротворческую миссию [147]. Однако советская разведка имела в Англии великолепную агентуру и разузнала, что к перелету приложили руку британские спецслужбы. Они участвовали в переписке Гамильтона с Хаусхофером, имели агентов в окружении Гесса. А посадочная полоса в имении Гамильтона была оборудована специально: принять единственный самолет [11].

Зачем предпринимались все усилия, приоткрыл завесу тайны шеф американской разведки Аллен Даллес. Черчилль был обеспокоен наступлением на Грецию, на Египет, прогерманским переворотом в Ираке. Возникали опасения, что Гитлер отложит планы войны с СССР или откажется от них, сконцентрирует все силы против Англии. В таком случае поражение было неминуемым. Чтобы подтолкнуть немцев на русских, была разыграна очередная провокация. Через оккультистов британская разведка стала опутывать Гесса. Ему внушили: если Германия объявит войну СССР, Англия готова немедленно подписать договор о мире. Сфабриковали и переслали приглашение для переговоров за подписью Черчилля.

Гесс уговорил Гитлера, что всему этому можно верить. Астрологи и маги подтверждали — звезды и прочие стихии предвещают какой-то очень благоприятный поворот. А геополитики подтверждали мысли самих Гитлера и Гесса: два «арийских» народа, англичане и немцы, не должны сражаться между собой. Во всяком случае, возможность договориться с Англией была не лишней — чтобы, нападая на СССР, быть спокойными за свои тылы. Миссия была строго секретной. Участие в ней Гитлера было вообще скрыто. Когда Гесса задержали британские патрули, он назвался чужим именем. Лишь через некоторое время к нему прислали чиновника министерства иностранных дел, и гость изложил привезенные условия мира: Англия должна выступить на стороне Гитлера в войне с СССР, вернуть Германии ее бывшие колонии. За это немцы прекращают боевые действия против британцев, сохраняют в неприкосновенности их колониальную империю. Его выслушали, кивали. Заверили, что Англия не отказывается от обещания подписать мир — как только начнется война с русскими, сразу выполнит. Но записи беседы с Гессом подредактировали и… переправили в Москву.

Между тем о сенсационном перелете заместителя фюрера раструбили на весь мир британские газеты и радио. Гитлер понял — если тайна не соблюдается, значит, немцев надули. Он отрекся от миссии, велел министру пропаганды Геббельсу публично объявить Гесса умалишенным. Самого неудачника поместили в лондонский Тауэр, содержали со всеми удобствами, как высокопоставленную особу. Кстати, он мог еще пригодиться. На случай, если будет уничтожен Советский Союз. Одолеть немцев в бою для англичан и американцев станет слишком проблематично, но Гитлера можно будет устранить каким-то иным способом. Поставить на его место другое лицо, авторитетное у нацистов, но дружественное Западу. Почему бы не Гесса? Однако этот вариант не реализовался…

Впрочем, забегая вперед, надо добавить еще один красноречивый факт. В Великобритании действует закон о 30-летнем сроке рассекречивания документов, но дело Гесса так и не рассекречено до наших дней. Он не успел натворить никаких чудовищных преступлений, не успел поучаствовать в массовом уничтожении людей. Тем не менее получил пожизненное заключение. Несмотря на возраст и болезни, на него реабилитации не распространились, живым его из-за решетки не выпустили. Судя по всему, отравили. Он многовато знал о скрытых механизмах прихода нацистов к власти, об их западных покровителях. Многовато знал и о собственной миротворческой миссии.

Что же касается Сталина, то он получил от англичан записи о предложениях, сделанных Гессом. Подразумевалось — он убедится, что немцы его враги. Начнет наводить мосты с Англией, примется готовить свою армию. Но именно эти факты можно подсунуть в обратном направлении, Гитлеру! Однако Иосиф Виссарионович узнал еще кое-что. Советская разведка доложила, что сама операция с перелетом организовывалась по инициативе британцев, по их приглашению. Таким образом, провокация послужила лишним доказательством двурушничества Англии. Это лишь усилило недоверие Сталина к информации, поступающей из-за рубежа. Требовалось держать ухо востро, чтобы не попасться в ловушку…

Но наращивание германских группировок у советских границ становилось все более очевидным, а предложения о личной встрече с Гитлером немцы спускали на тормозах. Как раз в это время, в мае, Жуков выдвинул идею превентивного удара. Сотрудники Генштаба Ватутин и Василевский подготовили «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Это был не план наступления. Даже не проект плана. Это был единственный листок бумаги с проектом распоряжения — начать разработку такой операции. Но Сталин не стал его рассматривать и любые шаги в данном направлении категорически запретил. Ведь в проработку оказались бы вовлечены более широкие круги офицеров, различные эшелоны штабов. А малейшая утечка информации могла дать повод к войне.

Однако германских соединений на советской границе скапливалось все больше. Прибывали дивизии, высвободившиеся после разгрома Югославии и Греции. Перебрасывались из Франции, Бельгии, Голландии. 14 июня нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков представили крайне тревожный доклад. Следовал вывод — надо приводить войска в боевую готовность, иначе можно опоздать. Сталин ответил: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас все войска… Вы понимаете, что это означает войну?» Он сослался на печальный опыт царской России в Первую мировую [43, 113]. Николай II попытался предотвратить войну демонстрацией силы, объявил мобилизацию. А Германия тогда придралась к факту мобилизации, открыла боевые действия.

Сталин снова не последовал примеру царя, поступил иначе. С мобилизацией решил обождать. Вместо нее был придуман, как представлялось, тонкий дипломатический и психологический ход. Последовало заявление ТАСС: «В иностранной прессе муссируются слухи о близости войны между СССР и Германией. Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым заявить, что эти слухи являются неуклюжей пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны». Советский Союз демонстрировал свою верность договорам, хотел вызвать ответные заверения со стороны Германии. На столь откровенный жест немцы должны будут хоть как-нибудь отреагировать! Тут-то и приоткроются настроения, намерения. Нет, они не отреагировали. Никак. Промолчали.

И вот это молчание само по себе можно было воспринять только одним образом. В качестве грозного, очень грозного признака. Становилось очевидным — воевать придется. Впрочем, мобилизация не объявлялась. Но советские войска располагались несколькими эшелонами, в приграничных районах их было недостаточно. В конце мая из внутренних областей к границам началось выдвижение 28 дивизий, четырех армейских управлений. Задачи им ставились сугубо оборонительные, а переброски начались с запозданием — эти соединения не успели даже разместиться и освоиться с новыми для себя районами действий.

Слишком поздно, 19 июня, последовали распоряжения наркома обороны — с 21 июня вывести управления округов на полевые командные пункты, замаскировать аэродромы и другие важные объекты, рассредоточить авиацию, перекрасить машины и танки в защитный цвет [121]. Выполнить почти ничего не успели. И уж тем более поздно, 22 июня в 0 часов 30 минут, в западные округа была отправлена директива: «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев…» Хотя даже в этой директиве указывалось: «Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия». В Кремле и в командовании Красной армии надеялись, что войны еще удастся избежать.

Правда, наши разведчики сообщали о сроках нападения, но такое сообщение было не первым. Сроков называлось уже несколько. В апреле, начале мая, конце мая. Сохранялась вероятность, что названный срок 22 июня тоже основан на каких-нибудь сплетнях и не подтвердится. А кроме того, самые ценные и надежные агенты в Берлине, группа Харнака и Шульце-Бойзена, работавшая в центральных учреждениях рейха и имевшая доступ к самой секретной информации, докладывала, что войне будет предшествовать ультиматум. Гитлер потребует от России выступить против Англии [26]. Сталин ждал сперва ультиматума. Так или иначе, это открывало возможности для переговоров… Хотя на самом-то деле варианты с предъявлением ультиматума в верхушке рейха даже не рассматривались. Очевидно, это были или слухи, или очередная дезинформация нацистов. Никакие предлоги для войны Гитлеру не требовались. Вторжение было давно предрешено и началось без всяких предлогов. Без объявления войны.

33. Колдуны в черных мундирах

Для управления землями, которые предстояло завоевать в России, создавался Остминистериум, министерство восточных территорий. Глава этого почтенного учреждения, Розенберг, проконсультировался у Гитлера, как правильнее строить свою деятельность. Доложил: «Есть два способа управлять областями, занимаемыми на востоке, первый — при помощи немецкой администрации, гауляйтеров, второй — создать русское антибольшевистское правительство, которое было бы и центром притяжения антибольшевистских сил в России». Фюрер отрезал: «Ни о каком русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой колонией и будет управляться немцами» [5].

Нет, немцы шли не освобождать Россию от большевиков. Почти за полгода до вторжения, в начале 1941 г., Гиммлер провел совещание в Везельсбурге, где присутствовали Гейдрих, начальник штаба СС группенфюрер Вольф, группенфюрер Бах-Зелевский и другие высшие чины СС. На этом совещании рейхсфюрер поставил задачу «уменьшения биологического потенциала славянских народов». Для чего, по его оценкам, требовалось «сократить» численность русских, украинцев и белорусов на 30 миллионов.

Нацистские лидеры уже считали себя и впрямь всемогущими, как языческие божки. Мановением руки, одним словом стирали с лица земли города, рушили государства! Теперь эта черная, бездушная сила поворачивала на Россию… Поворачивала не для того, чтобы изменить, переделать нашу страну, а для того, чтобы уничтожить. В марте 1941 г. Гитлер на совещании высшего генералитета поучал: «Война против России такова, что ее нельзя вести по законам рыцарства. Это прежде всего борьба идеологий и рас, поэтому ее необходимо вести с беспрецедентной, неумолимой жестокостью». И в данном случае генералы ничего не возражали, не имели ничего против! Они и сами настраивали подчиненных аналогичным образом!

Тогда же, в марте, штаб ОКВ разработал приказ, допускающий уничтожение военнопленных. Еще несколько подобных документов было подписано в мае, непосредственно перед нападением. 12 мая был издан «приказ о комиссарах» — поголовном уничтожении политработников Красной армии. На следующий день Гитлер и Кейтель выпустили директиву, где указывалось, что расправы над непокорными в России должны осуществляться даже без военно-полевых судов, по приказу любого офицера. Причем военнослужащих «в отношении проступков, совершенных против гражданского населения», запрещалось привлекать к ответственности.

В этот же день, 13 мая, от лица Гитлера и Кейтеля вышла директива, распределявшая обязанности по освоению русских пространств. На Геринга возлагалась «эксплуатация страны и использование ее экономических возможностей». А на Гиммлера — выполнение «специальных задач по подготовке к политическому управлению Россией». Районы, где будут работать команды Гиммлера, требовалось закрыть от посторонних, вход и въезд туда строго запрещался. Что это примерно означает, было уже известно по опыту Польши. Но опять никто не возражал. В отличие от Франции, никто из генералов не требовал оградить их от гестаповцев и эсэсовцев.

Впрочем, нацисты в серых и черных мундирах привыкали друг к другу. Проникались доверием, учились сотрудничать. Первые полки СС отлично проявили себя и в Польше, и во Франции, и на Балканах. Геринг расхваливал, что они выделялись «образцовой храбростью». Жестокостью выделялись тоже образцовой, поучаствовали в депортациях, чистках. Гитлер разрешил рейхсфюреру создавать новые соединения общей численностью 100 тыс. солдат и офицеров. Появились танковые, моторизованные части. Мечта о «рыцарском ордене» становилась реальностью. Причем рейхсфюрер, конечно, добивался, чтобы его полки были лучше укомплектованными, лучше вооруженными и обученными. Генералы были отнюдь не против получить для фронтовых операций эти блестящие дивизии.

Внутри Германии тоже ни у кого не возникало сомнений в целесообразности и полезности черного ордена. А если у кого-то и возникали, они предпочитали помалкивать. 27 сентября 1939 г. было создано РСХА, Главное управление имперской безопасности. Таким образом завершились реформы карательных структур и спецслужб, разные их ветви объединились. РСХА трактовалось как «корпус защиты государства», правительственная служба, входящая в министерство внутренних дел, но одновременно и одна из главных служб СС, подчиненная рейхсфюреру. Непосредственным начальником стал Гейдрих, в состав РСХА входило семь управлений. Первое являлось управлением кадров. Второе ведало административно-хозяйственными вопросами. Третье охватывало «внутреннюю СД», занималось вопросами безопасности внутри Германии. Четвертое управление — гестапо. Пятое — крипо, уголовная полиция. Шестое — внешняя СД, занималось зарубежной разведкой. Седьмое занималось работой с документацией, с публикациями и письменными источниками, централизацией архива.

В России карательным службам и военным предстояло действовать согласованно. Поддерживать друг друга и помогать друг другу. «Специальные задачи по подготовке к политическому управлению Россией», порученные Гиммлеру, являлись масштабными кровавыми чистками. Они намечались и готовились заблаговременно. Для этого создавались айнзатцкоманды. Но не одна, как в Польше, а четыре. Состав каждой определялся в 1000–1200 человек. Из них 350 солдат и офицеров СС, 150 шоферов, 100 сотрудников гестапо, 80 — от вспомогательной или военной полиции, 130 служащих орпо (полиция порядка), 40–50 сыщиков криминальной полиции и 30–35 работников СД, несколько переводчиков, радистов, телефонистов.

Айнзатцкоманды должны были следовать непосредственно за наступающими войсками. Арестовывать враждебные элементы, не позволяя им опомниться или сорганизоваться, и сразу же уничтожать. С военным командованием были разработаны подробные соглашения о взаимодействии — армия должна была помогать айнзатцкомандам транспортными средствами, снабжать горючим, продовольствием. И боеприпасами для расстрелов. Общее руководство было поручено Гейдриху, и тут-то он дал волю садистским наклонностям. Решил пропустить через кровавые акции тех, кого считал белоручками и «интеллигентами». Сотрудников и чиновников центрального аппарата своего учреждения, кабинетных работников, эсэсовских генералов Олендорфа, Шталекера, Бах-Зелевски и др. Под тем предлогом, чтобы личный состав «не огрубел», он включал в эти формирования по 10–15 женщин, секретарш и канцелярских служащих РСХА.

Гейдрих лично разрабатывал детальные инструкции для айнзатцкоманд. Оговаривалось, что перед расстрелом у обреченных необходимо изъять золото, ценности, личные вещи. Требовалось, чтобы жертвы раздевались, их одежда и обувь отправлялись в административно-хозяйственную службу СС для передачи в финансовое управление рейха (впрочем, в плане «хозяйственности» Гейдриха переплюнул начальник административно-хозяйственной службы СС Поль, издав приказ, чтобы в концлагерях у обреченных женщин еще и обрезались волосы — как ценное сырье). Ну а эксперимент с кровавыми командировками «интеллигентов» в полной мере оправдался. Они привыкали к жуткой «работе», превращались в циничных и матерых профессиональных палачей. Из аккуратненьких фрау и фройляйн, скромненько стучавших на пишущих машинках в берлинских кабинетах, получались знаменитые эсэсовские «суки». Некоторые нашли свой конец от партизанской пули или мины, других постигло возмездие после войны, третьи избежали наказания на этом свете, доживали век добропорядочными германскими обывателями…

Но это будет позже, а весной 1941 г. кроме задач по предстоящему порабощению русских перед нацистами заново встал и «еврейский вопрос». Идеи Гитлера переселить иудеев куда-нибудь подальше были пресечены Эвианской конференцией Рузвельта. Тем не менее их изгоняли, высылали. Они обосновывались в соседних странах. Но и нацистская империя расширялась вслед за ними! Еле-еле сумели разобраться с массой польских евреев, распихали их по переполненным скопищам гетто, но тут же добавились французские, бельгийские, голландские, датские, норвежские евреи. И югославские, греческие, румынские… А в Советском Союзе проживало несколько миллионов! Основная часть — в западных и южных областях.

Но для «богов», занесшихся в гордыне, уже не было ничего невозможного! Если евреев стало некуда изгонять, то от них можно было избавиться совсем. Для этого не нужно никуда везти, напрягать транспорт. Расходы минимальные. Выгоды — потоки конфискованного имущества. А если уж избавляться от евреев, представлялось целесообразным смахнуть с лица земли другой народ, признанный вредным, — цыган. Этим могли заняться те же самые айнзатцкоманды. Привлекут штаты помощников и исполнителей, организуют и отладят масштабные мясорубки. И в этих же мясорубках будут перемалываться и сокращаться миллионы славян.

Гитлера подтолкнули к «окончательному решению». Подтолкнули его приближенные, которым не терпелось примерить на себя роль «сверхлюдей». Опьяниться высшей, «сверхчеловеческой» властью, способной обрывать миллионы жизней. Разве каждому дана такая демоническая высота? Такое самоутверждение, сверхмогущество? Но ведь косвенно, чужими руками, нацистов подводили к холокосту и другие силы. Те самые силы, которые организовали Эвианскую конференцию. И которые впоследствии обвинят Германию в трагедии холокоста!

Но в 1941 г. о какой-то предстоящей ответственности никто не задумывался. «Провидение», духи из «Валгаллы», «Высшие Неизвестные» предвещали успехи и победы! А сверхлюди готовы были более чем щедро благодарить помогающие им потусторонние силы. Принести им в жертву даже не отдельных людей, а целые народы! Кстати, при подобном раскладе миссия Гиммлера, Гейдриха, эсэсовцев в айнзатцкомандах и концлагерях выглядела отнюдь не унизительной. Они были не палачами. Они были жрецами. Священнослужителями, допущенными обслуживать алтари «Высших Неизвестных». Поить их энергией жертвенной крови, а взамен они подпитают рейх энергией своих черных солнц…

Орден СС все прочнее вживался в роль «арийской церкви» — брался направлять и контролировать духовную жизнь Германии, ее мораль, принципы жизни отдельных граждан и государства. После перелета Гесса попал под удары и круг оккультистов, окопавшийся в партийной канцелярии под эгидой самого Гесса и Хаусхофера. Многие из них перешли к другому покровителю, Гиммлеру. Его общество «Анэнербе» стало единственным центром магических и околомагических исследований. Зато масштабы этого общества стали поистине государственными — со временем оно разрослось до 50 крупных институтов! Сфера деятельности «Анэнербе» расширялась, включала в себя исторические, геополитические, технические, медицинские и прочие направления.

В частности, на учреждения Гиммлера была возложена разработка проектов геополитического переустройства мира. Перекроить границы и демографическую карту Европы предполагалось в три этапа. Для этого разрабатывались планы «Европа-1», «Европа-2», «Европа-3». Составной частью этих проектов являлся план «Ост» — колонизация восточных земель [7]. Одни территории требовалось заселить немцами в первую очередь, другие — во вторую, третьи пока оставить, чтобы черпать оттуда резерв рабов, но существовать они должны были под германским контролем. Депортации, казни и введение рабства в Польше осуществлялись именно в рамках этого плана.

Но схемы порабощения и истребления были лишь одной частью задачи. Требовалось побольше «арийцев», чтобы заселять мир, удерживать низшие расы в повиновении. Для скорейшего размножения германского народа при СС расширялась система «Лебенсборн». Кроме сети приютов по разным городам организовывались неприметные, но чистенькие и благоустроенные домики для свиданий. Регистрировались энтузиастки, желающие родить солдат для фюрера — студентки, активистки молодежных организаций, вдовы, одинокие дамочки, даже чьи-то жены. Это пропагандировалось как нормальное патриотическое явление, наподобие донорства. Солдаты, заехавшие на побывку с фронта, получали возможность бесплатно остановиться в этих учреждениях. Им предлагали на выбор подругу по картотеке, и герои проводили время со всеми удобствами, оставив в чьем-то чреве свой «генофонд».

Расширялась и совершенствовалась еще одна эсэсовская система, концлагерей. Заключением и наказанием преступников их функции далеко не исчерпывались. Они тоже являлись своеобразными центрами для экспериментов. С одной стороны, там опробовались разные технологии умерщвления людей. С другой, технологии подчинения. Сохранились воспоминания поляков, сидевших в Освенциме — не в лагере смерти, а в обычном, как его называли, «для арийцев». Их гоняли на работы, но существовали и свои «радости». Иногда устраивались футбольные матчи, действовал даже публичный дом. Он был маленьким, 60 женщин принимали клиентов по талонам, по непрерывному конвейеру. Талоны в публичный дом служили средством поощрения, а также внутрилагерной валютой, наряду с сигаретами, за них можно было купить все что угодно.

Причем немцев в лагере было очень мало! Любой немец являлся очень высоким, недосягаемым начальством. Вся внутренняя администрация состояла из заключенных. Эти начальники, капо, распределяли на работы, следили за порядком, наказывали провинившихся. Зачастую и на смерть определяли сами. В лагерь прибывали новые партии узников, их распределяли по баракам, но количество продуктов не прибавлялось, оставалось фиксированным. Старшины и население бараков советовались, прикидывали, сколько человек и кого отбраковать в газовые камеры. Сами же заключенные обслуживали эти камеры и крематории. Срывая злость на собственное положение, издевались над обреченными. В общем, нацисты создавали жуткие механизмы, которые начинали функционировать сами по себе. Оставалось только контролировать и регулировать их.

Между прочим, места для лагерей выбирались не случайные, а особые, «магические». Специалисты-оккультисты обследовали и высчитывали, где лучше расположить лагерь. Где массированные выбросы негативной энергии от человеческих страданий не нанесут вреда рейху и германскому народу, а напротив, пойдут на пользу [97]. Неслучайным было лишение заключенных христианских имен, замена их номерами. Неслучайна процедура сжигания трупов — как положено при жертвоприношениях.

Ну а объединение в едином организме научных институтов, карательных органов и концлагерей позволяло проводить такие исследования, которые нигде больше были невозможны. Кстати, в программах этих исследований довольно откровенно проскальзывали скрытые комплексы Гиммлера. Например, для скорейшего размножения германской расы рейхсфюрер приказал начать в Освенциме эксперименты над женщинами, родившими близнецов. А доктор Покорны развернул противоположные опыты — по стерилизации мужчин и женщин, чтобы сохранить рабочую силу побежденных народов, но не дать им размножаться. Для этого использовались растительные, химические препараты, различные виды облучения [39].

Система «Анэнербе» привлекала виднейших ученых! Например, министр здравоохранения Италии доктор Конти и ученый с мировым именем профессор Шиллинг возглавляли малярийную комиссию при Лиге Наций. По их инициативе начались опыты по заражению людей малярией. Для этого выбрали концлагерь Дахау, поскольку рядом были медицинские кафедры и лаборатории Мюнхенского университета. После этого были приняты программы по изучению воздействия на людей отравляющих веществ, по заражению тифом и гепатитом, искусственному загрязнению ран и провоцированию гангрены, по пересадке костей.

По заявкам люфтваффе в Освенциме развернулась широкая программа экспериментов по влиянию на организм низкого давления — подопытных сажали в барокамеры и откачивали воздух. Изучали и переохлаждение в ледяной воде, в снегу, на морозном воздухе, разные методы отогревания и возвращения к жизни. Доктор Халленворден из медицинского института в Дилленбурге создал огромную коллекцию мозгов убитых людей. А профессор Страсбургского университета Хирт решил собрать коллекции черепов, скелетов и заспиртованных трупов мужчин и женщин, принадлежащих разным народам, — евреев, славян, «азиатов». В проекте участвовал всемирно известный зоолог Эрнст Шефер — тот самый, который возглавлял нацистскую экспедицию в Тибет. Он ездил по концлагерям, осматривал людей, выбирая нужные «типы». 115 человек, намеченных Шефером, привезли в Страсбург, умертвили и передали Хирту для препарирования (кстати, после войны американская комиссия сочла преступления штурмбаннфюрера Шефера «незначительными», его освободили без суда).

Но представление о том, будто преступления творили лишь эсэсовцы, было бы совершенно неверным. Осуществлялся грандиозный эксперимент по «переделке» всего германского народа! Охрану концлагерей несли не только СС, но и армейские части. Они широко участвовали и в карательных акциях. Многие солдаты и офицеры становились палачами очень охотно, при этом любили позировать перед фотообъективами и кинокамерами, собирая коллекции свидетельств о своих «подвигах». Из-за чего и сохранилось так много кадров, где «бравые немецкие парни» расстреливают, вешают, жгут.

Об изуверских экспериментах над людьми было хорошо известно в медицинских кругах Германии. Результаты публиковались в специальной литературе, обсуждались на научном уровне — и никаких протестов не вызывали. Наоборот, многие врачи считали эти результаты уникальными и очень ценными. Скажем, в октябре 1942 г. профессора Хольцлехнер и Финке, написав для ВВС отчет «Эксперименты по замораживанию человека», провели в Нюрнберге научную конференцию по итогам своих работ. Присутствовали 95 ученых, включая знаменитостей. И хотя было ясно, что в ходе исследований много людей было доведено до смерти, вопросы задавались только научного плана. Ни малейших признаков возмущения не было. А в мае 1943 г. К. Гебхардт и Ф. Фишер прочли в Военно-медицинской академии лекцию по провоцированию газовой гангрены у заключенных. Их выслушали с огромным вниманием.

Солидные и добропорядочные германские промышленники вовсе не возражали против использования рабского труда. Наоборот, боролись, чтобы получить побольше дармовой рабочей силы. На заводах Круппа трудились тысячи пленных и заключенных, существовал собственный небольшой концлагерь. Как уже отмечалось, концерн «И.Г. Фарбениндустри» (с которым благополучно поддерживала картельные связи американская «Стандарт ойл») специально построил цеха рядом с Освенцимом, чтобы иметь под рукой резерв рабочей силы. Аналогичное положение было и на заводах других фирм, на шахтах и рудниках. Кстати, германских рабочих, трудившихся на тех же предприятиях, подобное положение не очень трогало. Ни одного факта протестов, забастовок и других проявлений классовой солидарности не зафиксировано. Да и зачем им было возмущаться? Они имели на военных заводах броню от фронта, получали пайки и очень хорошую зарплату (за счет использования рабов).

Другие германские фирмы с энтузиазмом боролись за контракты на строительство крематориев, газовых камер, дробилок для перемолки костей. Компетентные и добросовестные немецкие инженеры, техники, служащие составляли проектную документацию, участвовали в монтаже и отладке этих систем, присутствовали при испытаниях. Несколько фабрик развернули серийное производство дубинок для лагерных надзирателей, плетей, хлыстов. Данцигский технологический институт занялся проблемами использования трупов. Составлял и опробовал методики обработки человеческой кожи, рецепты приготовления мыла из человеческого жира [98, 101]. Как выяснилось, для немецких крестьян «новый мировой порядок» тоже оказывался выгодным. Они отнюдь не отказывались брать в хозяйство невольников и невольниц. Сперва поляков, а потом и из России. Сохранились свидетельства, что фермеры-бауэры быстро входили в роль рабовладельцев, собственноручно пороли провинившихся, а при попытках побега устраивали коллективные облавы с собаками и охотничьими ружьями [98].

Наконец, можно вспомнить и настроения рядовых германских обывателей. Восторженный рев на выступлениях вождей, на массовых действах праздников, бури восторгов на факельцугах — факельных шествиях. Разве эти восторги не выглядели оправданными? Немцев захлестывали волны радости при известиях об очередных победах: невиданных, ошеломляющих победах! Немцы вдохновенно подпевали нацистским маршам, рыдали от счастья, поздравляли друг друга. Поощрительно посмеивались при виде кадров кинохроники или присланных с фронта фотокарточек, где их сыновья, братья, мужья пользовались заслуженными плодами побед: обжирались чужим виноградом, ощипывали чужих кур, заливались чужими винами.

Эти осязаемые плоды побед доставались каждому. Сыновья и мужья присылали посылки с награбленными лакомствами, одеждой, игрушками, чулками, духами. А нацистское государство занималось тем же самым в больших масштабах и централизованно. Из Франции, Голландии, Дании, Греции паровозы тащили длинные эшелоны товарных вагонов. На прилавках магазинов, в ведомственных и партийных распределителях появлялись самые вкусные импортные продукты, товары ширпотреба. Бери, пользуйся! Как тут было не славить прозорливого фюрера, доблестных воинов?

Правда, когда немцы кричали о победах, это означало — кто-то проиграл. Кого-то закапывали в могилы, гнали в плен, выгоняли из дома. Когда обжирались и пользовались награбленным, это означало — кого-то ограбили. Хозяева чужих игрушек, привезенных ребенку из Польши, возможно, погибли на морозе в «маршах смерти». Хозяйка чулок, присланных жене из Бельгии, попала под бомбежку или была расстреляна скопом с другими заложниками. А Грецию немцы так обобрали, что там настала полная разруха, в одних лишь Афинах вымерло от голода 30 тыс. человек. Это в благодатной Греции, где продукты всегда были в изобилии, дешевыми и доступными!

Полное ограбление ожидало и Россию. Рейхсмаршал Геринг, уполномоченный по «экономической эксплуатации», 27 мая издал приказ, определивший задачи в данном направлении. Намечалось подчистую опустошать оккупированные районы. Все продовольствие, ценные товары и сырье подлежали вывозу в Германию. При этом пояснялось, что миллионы русских наверняка умрут от голода, но к этому надо относиться спокойно. Принимать какие-либо меры для помощи голодающим запрещалось. В беседе с итальянским министром иностранных дел Чиано Геринг философски рассуждал: «В этом году в России умрет от голода 20–30 миллионов человек. Пожалуй, хорошо, что так случится, ибо некоторые народы должны быть истреблены. Но даже если они не должны быть истреблены, тут ничего нельзя поделать» [101, 149].

Но германские граждане не слишком впечатлялись судьбой каких-то там греков или русских. Сами виноваты! Если ты слаб, вовремя склонись, не становись на пути победителя! А победителями быть хорошо! Весело, сыто, грозно, бравурно! Вся Германия как будто маршировала в едином факельцуге. Кстати, это тоже был магический ритуал — текущие по улицам огненные колонны, вращение во тьме гигантской огненной свастики, составленной из тысяч людей. Ритуал огня. Вроде бы каждый человек несет персональный огонь. А на самом деле огонь один, он и людей сливает в единое целое, завораживает, опьяняет и ведет за собой… Куда? Об этом марширующие не знают, не задумываются. Они видят предназначение только в том, чтобы идти, нести свои факелы. И сгорают, как факелы…

34. Операция «Барбаросса»

Рано утром 22 июня вся западная граница СССР от Балтики до Черного моря заполыхала пожарами — и двинулась на восток эдаким гигантским чудовищным факельцугом. Двинулась под барабанную дробь артиллерийской канонады, под выкрики бравых реляций и маршей, льющихся из германских радиоприемников. Советские части приняли бой. Прибалтийский военный округ превращался в Северо-Западный фронт, Белорусский — в Западный, Киевский — в Юго-Западный. Но вражеский напор рвал и терзал боевые порядки, даже не позволяя им сорганизоваться, опомниться, прийти в себя…

Впоследствии советские источники объясняли катастрофу внезапностью нападения, численным превосходством германских войск, колоссальным преимуществом в технике. Это не совсем верно. Вооруженные силы Германии и ее европейских сателлитов (Италия, Венгрия, Финляндия, Румыния, Словакия, Болгария) достигали 8 млн. Но это все вместе: и армии, и военно-морские силы, и жандармерия, и тыловые части, училища, военно-строительные организации. А на Восточном фронте к началу наступления немцы сосредоточили 120 дивизий — 4 млн. бойцов. Для наступления выделялось 4215 танков, 3909 самолетов, 43 тыс. орудий и минометов. К этому добавлялись 40 дивизий сателлитов — 850 тыс. человек, 402 танка, 964 самолета.

Вооруженные силы СССР достигали 5 млн. человек, 17 тыс. самолетов, 10 тыс. танков, 67 тыс. стволов артиллерии. Это, опять же, общие цифры. Из них в западных округах было сосредоточено 2,7 млн. бойцов, 1800 средних и тяжелых танков — плюс 3–4 тыс. легких танков, танкеток и броневиков устарелых конструкций. Также в приграничных округах имелось до 40 тыс. орудий и минометов, 1540 новых самолетов и до 5 тыс. — старых образцов.

Подавляющего преимущества Германия не имела, технического тоже. Ее лучшие танки «Панцер-4» (русские называли их Т-IV) с орудием 75 мм уступали новейшим советским образцам Т-34 и КВ. А наряду с ними было много машин Т-III (орудие 37 мм), легкие Т-II. Использовались даже трофейные танки, французские и английские. Не было у немцев и безусловного авиационного превосходства. Германская артиллерия по качеству уступала советской. Она тоже была в значительной мере трофейной, разносистемной и разнокалиберной. Нет, сказались другие факторы.

Немцы не имели общего превосходства — но они обеспечили себе превосходство в нужных местах и в нужное время. Они были уже матерыми вояками и умело обыграли командование Красной армии. По плану «Барбаросса» сосредотачивались три группы армий. Группа «Север» фон Лееба нацеливалась на Прибалтику и Ленинград. Группа «Центр» Браухича — на Москву, группа «Юг» Рунштедта — на Киев и Донбасс. А советский Генштаб и правительство допустили стратегический просчет. Они были уверены, что немцы в любом случае не рискнут идти на Москву. Ориентировались на опыт 1918 г. — ведь тогда Германия считала главной целью отхватить Украину, богатую продовольственными, сырьевыми и промышленными ресурсами. Поэтому львиная доля советских сил была сосредоточена на южном направлении.

Но у гитлеровцев основной являлась группа армий «Центр»! Она располагала двумя танковыми группами, Гота и Гудериана. Двумя пробивными кулаками из танковых и механизированных корпусов. В группах армий «Север» и «Юг» было по одной танковой группе. И, как отмечалось ранее, советские войска располагались тремя эшелонами — значительная часть оставалась в глубине страны. Выдвигать их начали лишь в конце мая, а то и в июне. Многие соединения едва успели подтянуться к местам новой дислокации, даже не осмотрелись и не освоились с новым для них театром действий. Занимались собственным устройством и расквартированием. Перевозились вторые эшелоны, тылы, отстали на прежних местах военные склады. А ведь там были боеприпасы, горючее, запчасти. А некоторые части еще задержались на прежних местах или находились в дороге.

К моменту нападения в первом эшелоне в Прибалтике стояла 21 дивизия — на них нацеливались 34 германских. В Белоруссии границу прикрывали 26 дивизий — против них изготовились 36. Украину прикрывали 45 дивизий — а против них развернулись 57. Но ведь и инициатива целиком принадлежала гитлеровцам. Они сами выбирали, где и как сконцентрировать свои войска. На направлениях главных ударов германское командование обеспечило себя двадцатикратное превосходство! Эти удары должны были стать неотвратимыми. Такими, чтобы проломить наверняка. Чтобы затормозить и остановить их было заведомо невозможно!

Впрочем, еще необходимо рассмотреть — а кто же стоял на пути вражеского вторжения. Красная армия находилась в стадии реорганизации. Со времени перехода на всеобщую воинскую обязанность миновал лишь год и 9 месяцев. Половина солдат была первого года службы, а 800 тыс. были вообще новобранцами, их только призвали в июне 1941 г. (кстати, перед Первой мировой войной Генеральные штабы России, Франции, Германии при подсчете своих сил и противника вообще не учитывали солдат первого года службы: считали, что они еще не стали настоящими бойцами). Ко всему прочему, Красная армия, за исключением ветеранов финской и японской кампаний, была необстрелянной. А это — очень большое отличие от опытных солдат, хотя бы один раз побывавших в бою и уже преодолевших неизбежное в таких случаях состояние шока.

И вот на эти-то необстрелянные войска обрушились удары такой силы, каких не мог ожидать никто! Теоретически-то, конечно, знали. Примеры Польши, Франции, Греции были налицо. Но одно дело — знать понаслышке, другое — испытать на себе. Как стихийное бедствие! Земля трясется от надвигающихся потоков танков, автомашин, все небо покрывается черными крестами бомбардировщиков. Кстати, цели были отлично разведаны. Бомбежки и штурмовки обрушились в первую очередь на советские аэродромы. В первый же день было выведено из строя 1200 самолетов, и немцы захватили господство в воздухе. Утюжили и штабы, батареи, опорные пункты. Выбрасывались парашютисты, десантные группы, в тылу там и тут начали действовать диверсанты…

Стадия реорганизации, стадия неустойчивости и перемен сказалась не только на качественном составе Красной армии. Как радовалось правительство и народ, что пакт Молотова — Риббентропа позволил воссоединиться с Западной Белоруссией, Западной Украиной! Но выяснилось, что и немцы, выражая готовность к щедрым уступкам, держали изрядный камень за пазухой. Ведь наша страна точно таким же образом, как и Франция, Чехословакия, Финляндия, рассчитывала на позиционную оборону. Вдоль прежних рубежей годами оборудовалась укрепленная линия — иностранцы называли ее «линией Сталина». Больше 150 мощных укрепрайонов, связанных между собой, сотни и тысячи пулеметных и артиллерийских дотов, капониров, блиндажей. А когда граница сдвинулась, фортификационные сооружения очутились в глубоком тылу! Их стали демонтировать, сняли вооружение. На новых границах наметили строить другую линию — так называемую «линию Молотова», но работы только начинались…

В общем, время нападения было выбрано оптимально. Старыми укреплениями пользоваться уже было нельзя, а новых еще почти не было. Сходная ситуация сложилась с вооружением — удар застал Красную армию в самый неподходящий момент. Старая техника уже выработала ресурс, была снята с производства. В войска уже поступала новая техника. Но ее не успели освоить. Советские пилоты только-только начали переучиваться летать на новых самолетах, танкисты — водить новые танки, поражать цели. Начали воевать кто во что горазд, как получилось. Кто-то на старых раздолбанных машинах, постоянно ломавшихся. Кто-то на великолепных, не умея использовать их возможности. Между прочим, немцы учитывали разницу. Их авиация сперва пробомбила те аэродромы, где базировались новые самолеты. Старые можно было уничтожить и позже, их считали менее опасными.

Кстати, когда рассуждают о боеспособности армий, то обычно сравнивают количество орудий, танков, самолетов и этим ограничиваются. Хотя это абсолютно некорректно. Некоторые предметы снабжения и вооружения имеют на войне не меньшее значение. Например, в Красной армии было крайне мало автотранспорта [19, 151]. Танки-то выпускали в первую очередь, рапортовали. А обычными грузовиками войска не обеспечили, оставляли на потом. Считалось, что по мобилизации в армию будет направлен автотранспорт гражданских организаций. Но своевременной мобилизации объявлено не было! А заводские, фабричные, колхозные машины были спешно задействованы под эвакуацию. Войска лишились возможности перебрасывать подкрепления на нужные участки, подвозить снаряды, горючее.

Другой бедой стали средства связи. Это был серьезнейший, стратегический просчет советского командования. По опыту Первой мировой опасность перехвата и расшифровки радиограмм преувеличивалась, а возможности радио недооценивались. В 1941 г. в войсках действовали инструкции, запрещавшие использование радиосвязи в боевой обстановке [99, 130]! Даже в корпусах и дивизиях не имелось радиостанций достаточной мощности. А радистов и шифровальщиков было крайне мало, они были неопытными. Не хватало даже простых полевых телефонов и проводов. Не было собственных линий связи у командных пунктов фронтов и армий. Предполагалось, что в случае войны будут использованы линии наркомата связи, то бишь обычная телефонная сеть. Но эта связь сразу же была выведена из строя германской агентурой, диверсионными группами и авиацией. Осталось — узнавать обстановку и отдавать приказы через посыльных, а это вело к задержкам, накладкам, ошибкам.

Не были радиофицированы самолеты, даже новейшие, что затрудняло взаимодействие между ними, получение целеуказаний, предупреждения об опасности. На новых танках уже начали ставить рации, но только на командирских. Таким образом командирский танк четко обозначался антенной, а передать распоряжения подчиненным он не мог. В бою, например, применяли команду «делай как я» — командир шел в атаку первым [81].

Худо было в Красной армии и с минно-саперным делом. Применению мин не придавали большого значения — поскольку врага предполагалось громить «ворошиловскими» контрударами. Спохватились во время финской войны, понеся огромные потери на минных полях. Но сделать успели очень мало. На всю Красную армию имелось лишь несколько десятков миноискателей! Запас изготовленных противотанковых и противопехотных мин был ничтожным. Если требовалось что-то заминировать, это делали специалисты-саперы. Но и среди саперов обученных взрывников было крайне мало [28]!

Вот все это вместе как раз и обеспечило картину катастрофы. Танковые прорывы, бомбардировки, диверсии и нарушения связи привели к тому, что управление войсками было потеряно, начался хаос и неразбериха. В Москву посыпались самые противоречивые доклады. Командующие фронтами и армиями сами плохо представляли, что творится вокруг них. Но нередко бодро сглаживали: дескать, ситуация под контролем. 23 июня главное командование и Генеральный штаб разослали в войска директиву — нанести контрудары и выбросить противника со своей территории, использовать для этого танковые и механизированные корпуса, самые мощные бронированные кулаки Красной армии.

Это лишь усугубило мешанину. Контрудары принялись организовывать в страшной спешке, почти ничего не зная о реальном состоянии собственных частей и о противнике. А если и получали от подчиненных какие-то сведения, то они быстро устаревали. Радиосвязь не работала, телефонные и телеграфные провода были перебиты бомбами или перерезаны диверсантами. Пока связной найдет нужный штаб, передаст пакет с донесением, обстановка уже менялась. Но на основе неверных донесений составлялись ошибочные приказы. Новые связные везли их в войска — а обстановка продолжала меняться.

Получив эти приказы, танковые колонны с выработанным моторесурсом совершали длительные марши, машины ломались по дороге. С воздуха их безнаказанно расстреливала и бомбила гитлеровская авиация. Еще не вступив в бой, корпуса оказывались страшно поредевшими. Бывало и иначе. Танковые корпуса, причем вооруженные новейшей техникой, четко выполняли поставленную задачу. Атаковали, давили немцев. Но оказывалось, что их нацеливали на второстепенные направления. Ущерб, который они наносили врагу, не сказывался на ходе боевых действий. А сами корпуса застревали без горючего и снарядов. После этого экипажам оставалось только бросать свои танки и выбираться пешком. Иногда не зная, что рядом находятся склады топлива, боеприпасов. Охране тоже приходилось бросать или уничтожать эти склады.

Красноречивую картину, что творилось в приграничных областях, рисуют, например, мемуары Симонова. Никто ничего не знает, а где свои, где чужие, где командование, где подчиненные. С воздуха давят немецкие самолеты, постоянные бомбежки и обстрелы. Дороги забиты, в одну сторону катятся потоки беженцев, в другую маршируют колонны безоружных призывников, идут к уже не существующим полкам и дивизиям, прямо в плен. Немецкие танки неожиданно оказываются повсюду! Возникают как будто из ничего то там, то здесь [114]. Растекаются слухи про непонятные вражеские десанты, возникают непонятные импровизированные отряды. Одни хотят обороняться, другие найти своих, третьи уже спасаются. Батареи замолкают без снарядов, а снаряды им привозят не того калибра…

Сражения закипали на огромных пространствах, но беспорядочные, короткие и печальные для советской стороны. Северо-Западный фронт начал было налаживать оборону в Литве под Алитусом. Но в лоб на него навалилась группа армий «Север», а с фланга — левое крыло группы армий «Центр». Оборона рухнула сразу. Во исполнение приказа Москвы был нанесен контрудар, для этого у городка Расейняй бросили в бой два танковых корпуса, около тысячи машин! Но часть танков вышла из строя или была уничтожена еще на марше. Остальные схлестнулись во встречном сражении с 3-й танковой группой фон Гота и были разбиты. Командование Северо-Западного фронта приказало войскам отходить за Западную Двину, строить оборону по рубежу этой реки. Но германские подвижные части опередили. Форсировали Двину раньше, чем отступающие части успели закрепиться. Ворвались в Ригу, заняли Даугавпилс.

На участке Западного фронта самым уязвимым местом являлся выступ границы возле Белостока. Это была как бы «естественная» заготовка для окружения. Немцы с самого начала намеревались подрезать горловину, и в кольце очутились бы две советских армии, 3-я и 10-я. Но когда загрохотала война, эти армии проявили мужество и упорство. Удерживали «коридор» несколько дней, сдерживали неприятельские атаки, а тем временем войска выводились из наметившегося «мешка». Только 28 июня германские соединения преодолели оборону на флангах и замкнули окружение. Но за эти дни уже осуществилось несколько других вражеских прорывов. А в результате дивизии 3-й и 10-й армий, сумевшие выскользнуть из Белостокского котла, угодили в котлы меньшего размера — под Берестовицей, Волковыском, Мостами.

В центре обороны Западного фронта обозначилась огромная дыра. Чтобы закрыть ее и восстановить боевые порядки, навстречу немцам спешно выдвигался второй эшелон Западного фронта. Под Минском оставались старые укрепления «линии Сталина». Они были разоруженными, но бетонные доты и траншеи никуда не делись, если занять их войсками, можно было организовать очень прочную оборону. Но в Литве, как уже отмечалось, вместе с группой армий «Север» наступала 3-я танковая группа Гота. Захватив Вильнюс, она повернула на восток. Двинулась без сопротивления, в «безвоздушном пространстве» по русским тылам. А навстречу ей с юга шла 2-я танковая группа Гудериана. Соединились под Минском. В новом грандиозном котле очутились остатки 3-й и 10-й армий, отходившие с запада, и второй эшелон, 13-я и 4-я армии…

На участке Юго-Западного фронта граница тоже имела выступ — возле Львова. И, конечно же, немецкие стратеги не упустили возможность наметить еще одно масштабное окружение русских. Здесь действовала 1-я танковая группа фон Клейста. Ей предписывалось подрубить с фланга львовский выступ. Но на южном крыле советское командование не утратило управления своими армиями и располагало гораздо большими силами, чем в Белоруссии или Прибалтике. Навстречу группе фон Клейста было брошено 6 механизированных корпусов, 2500 танков. В районе Дубно — Луцк — Броды разыгралось невиданное по масштабам танковое сражение. Советские бронетанковые силы втрое превосходили противника. Но использовали их крайне неумело. Дергали туда-сюда по одному, ставили неверные задачи. Клейст грамотно манипулировал своим кулаком, отслеживал перемещения русских, громил корпуса по очереди.

В результате группировка оказалась растрепанной, но и германская попытка окружения была сорвана. Советские части на Украине отходили в порядке, взломать свои порядки противнику не позволяли. И только здесь, на Юго-Западном фронте, удалось сформировать из саперов несколько подвижных команд с запасами взрывчатки. Они отходили вдоль основных железнодорожных магистралей, взрывая за собой тоннели, мосты [28].

Но в Белоруссии фронт рухнул окончательно. В нескольких котлах оказались запертыми и погибали 11 стрелковых, 2 кавалерийских, 6 танковых, 4 моторизованных дивизии. Правда, окружения были неплотными. Попавшие в них группировки имели возможность организовать контрудары с тыла по немцам. Могли вырваться и выйти к своим. Или держаться в окружении до конца — спасая страну и выполняя воинский долг, оттягивая на себя и связывая силы противника. Некоторые и в самом деле дрались отчаянно, как защитники прославленной Брестской крепости. Германские генералы отзывались об этом уважительно. Гальдер отмечал: если в Польше и Франции можно было позволить себе отступления от требований боевых уставов, то в России приходилось воевать серьезно, расслабляться было нельзя.

Другие пробирались к своим. Бросали поломанные или оставшиеся без горючего танки, машины. Прятали в лесах или топили в речках пушки. Сворачивали с дорог, углублялись в чащобы и болота, где не было врагов. Голодали, болели, хоронили друзей. Пробивались через неприятельские заслоны и патрули, но упорно брели на восток, к линии фронта. Но… далеко не все солдаты и командиры Советской России проявили в эти дни стойкость, героизм, да и обычное понимание воинского долга! И, пожалуй, это оказалась самая главная, катастрофическая слабость Красной армии.

В 1917 г. царские войска были разрушены идеями «пролетарского интернационализма». А в 1920-х и начале 1930-х гг. советская молодежь воспитывалась на этих же идеях! В войну вступило то самое поколение, которое росло на химерах «интернационализма», на оплевывании патриотических ценностей. То самое поколение, которое было отравлено ядом безбожия, громило храмы, устраивало кощунственные атеистические карнавалы. Ему не за что было стоять насмерть. И вообще, как можно «насмерть», если за гробом ничего не будет? Логика подсказывала обратное. Надо цепляться за эту жизнь. Единственную… Да и за что же драться, за что погибать, если немцы — братья по классу?

А с другой стороны, многие в Советском Союзе помнили «красный террор», бедствия раскулачиваний, коллективизации, голодомора, репрессий — и восприняли оккупантов в качестве избавителей. В селах нередко встречали немцев колокольным звоном и хлебом-солью. Открывали заколоченные храмы, распускали колхозы, выбрасывали портреты вождей и доставали припрятанные иконы. Советские солдаты поднимали руки вверх. Каждый по-своему. Один жаждал уцелеть. Другой внушал себе, что его пришли освобождать от коммунизма. Разве так уж трудно найти повод, чтобы оправдать самого себя?

Сталинский приказ № 0019 от 16 июля 1941 г. констатировал: «На всех фронтах имеются многочисленные элементы, которые даже бегут навстречу противнику и при первом соприкосновении с ним бросают оружие». В Белостокском и Минском котлах в плен попало более 300 тыс. человек. Из них 20 тыс. сами перешли на сторону немцев! Именно такие прецеденты породили печально известный приказ № 270 от 16 августа, объявлявший добровольную сдачу в плен предательством.

Другие солдаты просто разбегались. В полосе одного лишь Юго-Западного фронта за неполный месяц с 22 июня по 20 июля 1941 г. был задержан 75 771 дезертир! А скольких не задержали? Сколько ускользнуло по лесам и деревням? А на разгромленном Западном фронте дезертиров даже и сосчитать было невозможно. Кто там разберет — дезертир, окруженец? Все бегут! Все бредут не пойми куда! Сотни тысяч таких солдат, то ли окруженцев, то ли дезертиров, отнюдь не пытались выходить к своим. Зачем? Снова воевать? Снова под обстрел, под танки, в окружение? Эта категория не поднимала руки вверх, но считала, что война для них кончилась. Благо по деревням имелись вдовы, солдатки — проводили своих мужей на фронт, те и сгинули. Дезертиры селились у них в «примаках», по хозяйству помочь, постельку погреть — всем хорошо, всем удобно.

А в итоге получалось, что упорную оборону немцы встречали лишь на отдельных участках. Наткнувшись на полк или дивизию, настроенную биться до последней капли крови, тормозили, прощупывали по соседству. Где-нибудь рядом находили менее стойкие войска, наваливались на них, опрокидывали, разгоняли. И герои, удержавшие свои позиции, оказывались в ловушке. 3 июля начальник германского Генштаба Гальдер записал в дневнике: «Не будет преувеличением сказать, что война выиграна в течение двух недель». Он был близок к истине. Центральный и северный участки фронта были взломаны. Советских армий, которые должны были их оборонять, больше не существовало.

35. Третий рейх — империя всей Европы

В Советском Союзе внедрялось представление, будто Великая Отечественная была в первую очередь идеологической войной, схваткой между нацизмом и коммунизмом. Многие европейские страны после войны стали союзницами СССР по Варшавскому договору. Или были нейтральными, развивали экономическое и политическое сотрудничество. Из политических соображений их участие в агрессии обходилось молчанием. Европейские народы изображались жертвами Гитлера, чуть ли не сплошь антифашистами. А сама война в кинофильмах, художественной и исторической литературе рисовалась единоборством Советского Союза и Германии. Точнее, даже не единоборством — ведь против Германии действовала антигитлеровская коалиция.

Хотя реальное противостояние было совсем иным. Не «один на один». И не коалиция на одну Германию. Гитлер сплотил под своей властью и повел на Россию почти всю Европу! Некоторые государства были проглочены Третьим рейхом, стали его частями. Другие стали его сателлитами, марионетками, союзниками. Например, в составе группы армий «Юг» вступили в боевые действия две румынских армии. Сражались они похуже, чем немцы. Но их орудия, пулеметы и винтовки стреляли отнюдь не холостыми зарядами. Убивали и ранили наших солдат точно так же, как немецкие.

А на противоположном, северном, фланге попыталась схитрить Финляндия. Она вступила в войну чуть позже, чем ее союзники. С одной стороны, убедилась — немцы и впрямь побеждают, можно присоединиться к ним без опаски. С другой стороны, выждала, когда советское командование начнет забирать войска со «спокойной» границы и перебрасывать на другие направления. А ко всему прочему, Финляндия силилась выставить себя невинной овечкой. С ее аэродромов немецкие самолеты начали бомбить русскую территорию, из ее портов выходили немецкие (и финские) корабли, ставили мины на русских коммуникациях. Но как только советская авиация ответила, нанесла удары по финским аэродромам и портам, в Хельсинки завопили, что на них напали и что они находятся в состоянии «оборонительной» войны.

Впоследствии было сконструировало и другое оправдание. Дескать, бедная Финляндия, обиженная русскими, воспользовалась случаем возвратить свои земли. Извините, не сходится. Аппетиты финского руководства были гораздо больше. Оно строило проекты «Великой Финляндии», запрашивало у немцев Кольский полуостров, Карелию, Вологодский край — уж эти-то области никогда финнам не принадлежали [82]. А для удовлетворения своих аппетитов Финляндия и ее народ не пожалели сил. Они поставили рекорд по проценту мобилизации. В строю оказалось 17,5 % всего населения, 650 тыс. человек. Одна армия развернула наступление на Карельском перешейке, вторая вторглась в Карелию, вместе с германской армией «Норвегия» нацелилась на Мурманск. Была осаждена советская военная база на полуострове Ханко.

Но финны, выгадывая политические и пропагандистские козыри, потеряли фактор внезапности. Советские части, расположенные на этом участке, успели изготовиться. А суровая северная природа не позволяла использовать самое мощное германское орудие прорыва — танковые клинья. Кое-где финны и немцы сумели продвинуться вперед. Наши воины отступили от Выборга, но на старой границе в сохранившихся здесь укреплениях удержались, дали отпор. В Заполярье пехотинцев и артиллеристов поддержали моряки Северного флота, мощные корабельные орудия и крупнокалиберные батареи береговой обороны. Германцы и финны атаковали яростно, остервенело. Но постепенно их натиск стал выдыхаться. Они тоже закреплялись, зарывались в землю. Завязались позиционные бои.

А кроме румын и финнов на СССР выплеснулись венгерские, итальянские армии, словацкие и хорватские дивизии. Из союзников Гитлера только болгарское правительство сделало поправочку на чрезвычайные симпатии своего народа к нашей стране. Болгарские войска на восток не посылали, войну Советскому Союзу не объявляли, в Москве по-прежнему находился посол Болгарии. Зато Борис III не отказался послать свои соединения для оккупации Болгарии и Греции. А это давало возможность высвободить германские части для действий в России.

Впрочем, когда мы говорим о германских частях — в германской форме, с германским вооружением, под германским командованием, — следует сделать немаловажную поправочку. Они состояли не только из немцев. В состав вермахта призывали жителей тех стран и областей, которые были присоединены к Третьему рейху. Австрии, Чехии, Западной Польши, Эльзаса, Лотарингии. Бывшие подданные Германии и Австро-Венгрии становились германскими гражданами, но приобретали не только права. Приобретали и обязанности, в том числе воинскую. В составе германских войск служило 500 тыс. поляков! (В основном таких, кто декларировал себя «немцами», или таких, кого объявили «не поляками» — силезцев, поморян, кашубов, гуралей). Служили они отлично. О какой-либо их ненадежности, сдачах в плен или переходах на сторону противника нет никаких упоминаний! В общем, одних поляков грабили, унижали и приучали к положению подневольных рабов. А другие поляки в это же время усиленно подстраивались к победителям, служили им не за страх, а за совесть!

В германскую армию призывали и чехов. Хотя чешское правительство и средства массовой информации оказались менее откровенными, чем польские. Точных цифр, сколько же их служило, до сих пор не объявили, и вообще эту тему замалчивают. Данные о призыве чехов существуют только по отдельным населенным пунктам, но известна красноречивая цифра — после войны в советском плену насчитали 70 тыс. чехов. Это не считая погибших на фронте или спасшихся и улизнувших домой. Не считая попавших в плен к американцам и англичанам. Или перекинувшихся после сдачи в Чехословацкий корпус Людвига Свободы, бороться с фашистами.

Добросовестно призывались под ружье французские уроженцы Эльзаса и Лотарингии, ничем не выделялись из массы немецких сослуживцев. Ну а как же, возможность числить себя германскими гражданами надо было отрабатывать! Ради этого можно было постараться! Но хозяева Европы предоставили возможность выслужиться и другим французам. Позвали добровольцев воевать с русскими. Желающих оказалось сколько угодно! Из них набрали легион (полк), направленный в Россию. Позже началось формирование французской дивизии СС «Шарлемань». Причем выяснилось — можно было набрать гораздо больше солдат! Но самих немцев насторожил массовый наплыв добровольцев, они поставили ограничения.

Аналогичным образом в рядах вермахта и СС служило 15 тыс. норвежцев, 22 тыс. голландцев, 13 тыс. бельгийцев, 7,5 тыс. датчан, 3 тыс. граждан Люксембурга и Лихтенштейна. Три дивизии вермахта было укомплектовано добровольцами из хорватов — это не считая полков и бригад марионеточной Хорватии, которые воевали и на Восточном фронте, и в Югославии. Швейцария вроде бы считалась нейтральной, но в германской армии служило 1300 ее граждан. Испания тоже была нейтральной, но Франко послал Гитлеру добровольческую Голубую дивизию, около 19 тыс. солдат (всего за время войны в германской армии служило 50 тыс. испанцев).

Нейтральной заявляла себя и Швеция. Но уже отмечалось, что на шведской железной руде держалась вся германская промышленность. Эта страна разрешила транзит немецких войск через свою территорию — в Финляндию, Норвегию; с международными нормами нейтралитета такие действия никак не согласуются. Мало того, в Швеции было сформировано несколько полков добровольцев, они сражались с русскими в составе финской армии.

Для полноты картины можно добавить нейтральную Японию. В драку-то она не вступила, до сих пор чесались бока после Халхин-Гола. Но в Маньчжурии и Корее сосредоточилась почти половина вооруженных сил Японии, больше миллиона солдат и офицеров. Планы разрабатывались наступательные — захватить земли как минимум до Байкала. А лучше еще западнее. Предлагалось провести границу с немцами по линии Омска. По мере побед Гитлера его восточные союзники вели себя все более дерзко. Участились провокации на границе. В море японские корабли останавливали и досматривали советские суда, следующие во Владивосток. Несколько пароходов было потоплено. Ответить силой, наказать наглецов советская сторона не могла себе позволить. Она вынуждена была держать против японцев несколько армий, но наши воины были связаны по рукам и ногам строжайшими приказами. Не отвечать на провокации, даже на обстрелы, любой ценой попытаться избежать войны. Впрочем, и Гитлер опасался чрезмерных аппетитов Токио. Заверял, что Германия сама справится. Соответственно, сама вознаградит союзников, даст им что-нибудь. Потом.

Еще одна нейтральная держава, Турция, разворачивала войска на закавказской границе — 26 дивизий! Она темнила и лицемерила. Подписала соглашение о присоединении к Антикоминтерновскому пакту с Германией, Италией, Японией. Правда, пока оговорила для себя роль «наблюдателя». Но раскланивалась и с англичанами. Объясняла, что войска отмобилизовала в качестве британской союзницы. Готова захватить русское Закавказье, чтобы не дать его немцам. Хотя таким же образом Турция лгала и изворачивалась во время Первой мировой. Заигрывала с обеими сторонами, дождалась, когда русские армии увязнут в боях с немцами, и после этого ударила. Поэтому и в Закавказье Советскому Союзу приходилось оставить значительные силы, три армии.

На Россию обрушилось нашествие «двунадесяти языков», всей Европы! И готовы были подключиться полчища Азии. Еще чуть-чуть выждут, когда русские дадут слабинку и сломаются, — и нахлынут. Но и те европейские обыватели, кому не довелось надеть военные мундиры, всеми силами помогали установлению «нового порядка». Они добросовестно трудились на Третий рейх. Отдавали ему свои силы, таланты, навыки. Норвежские рыбаки, датские животноводы, французские и голландские фермеры и садоводы вкусно и сытно кормили германское и союзное воинство. Мощные заводы Австрии, Чехии, Франции, Бельгии выплескивали со своих конвейеров первоклассное оружие и технику.

Никакого саботажа и диверсий не отмечено! Нигде! Ни единого факта! Например, гигантские чешские заводы «Шкода» будут поставлять продукцию вплоть до апреля 1945 г. Останутся последними кузницами гитлеровского вооружения, даже когда остановятся заводы в самой Германии! Гитлер сумел объединить всю Европу и нацелить ее на обслуживание хозяев. Чешские, бельгийские, французские рабочие, техники, инженеры делали свою работу умело и качественно.

В результате германская армия получила возможность перевооружаться и наращивать свою мощь прямо в ходе войны. Она постепенно переходила с винтовок на автоматы, на более качественные танки. Со снабжением боеприпасами и запасной техникой сложилось поистине уникальное положение, впору было позавидовать военным любой эпохи и любой армии. Патроны и снаряды можно не экономить. Лупи сколько угодно! Выпускай с бедра магазин в белый свет и тут же меняй на новый! На поломки и повреждения боевых машин можно не обращать внимания. Чепуха! Лишь бы уцелели танкисты и летчики, а через день-другой из тыла подвезут новые машины, лучше прежних…

Впоследствии германские генералы оправдывались — русские смогли их победить только колоссальным численным превосходством. Самое большое государство, вот и давили массой. Тупо, невзирая на потери, заливали немцев кровью и заваливали головами своих солдат. Кстати, с нелегкой руки врагов России подобные теории получили широкое распространение, загуляли по исторической публицистической литературе. Но если уж разобраться, то давить массой и количеством Советский Союз попросту не мог. Был не в состоянии. С осени 1941 г., когда враг занял западную часть страны (самую густонаселенную), СССР уже не обладал демографическим преимуществом, даже по сравнению с одной Германией! А на нашу страну двинулась не только Германия, двинулась вся Европа!

Какое же могло быть преимущество? И тем более не было численного превосходства на фронте. За первые полгода войны в немецком плену оказалось 3,9 миллиона солдат и командиров! 80 % от довоенного состава советских вооруженных сил! Вместо потерянных обученных кадров пришлось собирать ополченцев, новобранцев, зеленых досрочных выпускников училищ. А инициатива оставалась в руках противника. То там, то здесь следовали новые прорывы. Фронт состоял из сплошных «дыр». И затыкать их приходилось не оптимальными силами и средствами, а тем, что есть под рукой. Тем, что можно побыстрее перебросить на критический участок. Курсантами, ополченцами, бросать на танки конницу. Не из-за неумения русских воевать, а по суровой необходимости, просто ничего другого не оставалось. Отражать очередные удары приходилось в спешке. А это, в свою очередь, вело к ошибкам и лишним потерям…

Чудовищный удар всей объединенной Европы Советскому Союзу предстояло выдержать в одиночку. Правда, и у нашей страны нашлись союзники. Они обозначились сразу же с момента германского нападения. Уже 22 июня Черчилль заявил, что он был и остается противником коммунизма, но сейчас идеологические разногласия отходят на второй план. Все, кто воюет против Германии, — друзья Англии. 24 июня о поддержке советского народа заявил Рузвельт. В Москве появились представители британского премьера и американского президента. Но поначалу они приезжали только для того, чтобы поточнее разнюхать, долго ли продержатся русские. Сталин обратился с просьбами об открытии второго фронта в Европе. Даже приглашал английские войска высадиться в Мурманске и Архангельске. Но эти вопросы союзники обошли деликатным молчанием. Куда же присылать, если в Лондоне и Вашингтоне спорили только о сроках гибели СССР — через две недели? Или через месяц?..

36. Смоленск и Киев

Положение Советского Союза выглядело безнадежным. Всего за две недели — полный разгром! Это казалось чудовищным, невероятным. Отвечать пришлось «крайним». Были сняты со своих постов командующий Западным фронтом генерал Павлов, его начальник штаба Климовских, командующий 4-й армией Коробов и еще несколько начальников. Их обвинили в измене. Конечно, они не были предателями. Они всего лишь натворили грубых ошибок. Но в СССР слишком часто сталкивались с преднамеренным вредительством и диверсиями. Павлов, Климовских, Коробов были осуждены и расстреляны. Хотя репрессии коснулись далеко не всех проигравших военачальников. Под расправу попали только такие, кто в разыгравшейся катастрофе проявил себя совсем плохо, утратил управление и наломал дров неграмотными и скороспелыми решениями.

Результат был налицо. Западного фронта не существовало, он превратился в хаотичную мешанину. Сталин в сложившейся ситуации принял жестокое, но единственное остающееся решение. Отказаться от попыток спасать массы войск, варившихся в окружениях. Отказаться от попыток контратак. Вместо этого создавать новый фронт на рубежах Западной Двины и Днепра. Резервы, выдвигаемые из глубины страны, закреплять на этом рубеже. В организационном плане войска Западного фронта были разделены. Южное крыло преобразовали в отдельный, Центральный фронт. Но после разгрома приграничных группировок немцы уже обладали весомым численным превосходством. Новый стратегический фронт уступал врагу: по людям в 2 раза, по артиллерии — в 2,4 раза, по самолетам в 4 раза, хотя по танкам советская сторона все еще превосходила в 1,3 раза [19].

Впрочем, даже такое решение Сталина и советского Генштаба оказалось нереальным. Чтобы новый фронт сорганизовался, требовалось хоть какое-то время. Это было возможно, если окруженные армии будут энергично сражаться, отвлекать на себя противника. Но происходило иное. Массы войск в «котлах» разбегались или сдавались, не создавали противнику никаких серьезных проблем. Чтобы покончить с ними, германское командование оставляло вторые эшелоны, а ударные соединения быстро перегруппировало для дальнейших задач. Танковым группам Гота и Гудериана было поручено соорудить новые «клещи». 10–12 июля они с двух сторон нацелились на Смоленск.

Бронированная лавина Гота ринулась со стороны Витебска. На пути у нее стояла 19-я армия Конева. Теоретически стояла. Она только выдвигалась к фронту. Сам Конев со штабом прибыл к месту расположения, но войск в его распоряжении еще не было. Зато навстречу покатились отступающие части и паника — кричали о немецких танках! Командующий армией останавливал бегущих и сколачивал в импровизированные отряды. Пришлось вспомнить и старую специальность — в Первую мировую войну он был артиллеристом. На стоявшей поблизости артиллерийской батарее генерал заменил убитого командира, а потом и наводчика, стрелял по лезущим танкам [63]. По соседству с Коневым 22-я армия устроилась заблаговременно, оборудовала позиции. Но ей пришлось еще хуже, чем 19-й, потому что основной удар Гота прокатился как раз по ней. Проутюжил по середине и разрезал ее надвое, она очутилась в полуокружении. Выбираясь из ловушки, эта армия оставила Невель, Полоцк. Бросила и все позиции, которые понастроила…

2-я танковая группа Гудериана аналогичным образом навалилась на русских южнее. С ходу овладела Оршей, обошла Могилев — возле этого города попали в окружение шесть советских дивизий. Что ж, обе германских танковых группы знали свое дело. Не отвлекаться, прорываться быстрее и глубже. Разметав противостоящие советские части, они всего за несколько дней выполнили поставленную задачу — вышли к Смоленску, 16 июля ворвались в город. Наметился очередной грандиозный «котел», в который попали три армии, 19-я, 16-я и 20-я. Связь с ними сохранялась лишь по узкому коридору и понтонному мосту у села Соловьево.

И все-таки проявились заметные отличия от пограничных сражений. На этот раз окруженная группировка не развалилась, не была деморализована. Ее возглавил командующий 16-й армией генерал Лукин. Три армии продолжили драться в кольце. Они контратаковали изнутри, пытались отбить Смоленск. Кварталы города переходили из рук в руки. А Сталин и верховное командование организовали контрудары извне. Танкисты Гота разогнались, захватили Великие Луки, но их выгнали. С юга под основание прорыва ударили войска Центрального фронта.

В Прибалтике в это время германская группа армий «Север» доламывала русскую оборону по Западной Двине. 4-я танковая группа Гепнера далеко оторвалась от основных сил, легко захватила Псков. Но и здесь немцы нарвались на контрудары. Под Сольцами наши войска впервые смогли окружить 8-ю танковую дивизию немцев. Она, правда, вырвалась, возвратилась к своим. Но германское руководство проанализировало эти факты и сделало в общем-то правильные выводы. Ставка на неожиданность и на растерянность русских исчерпала себя. А если так, то зарываться нельзя. Приказало подвижным соединениям приостановиться, подождать общевойсковые армии.

Впрочем, усилившееся сопротивление наших войск не вызвало в Берлине серьезных опасений. Даже сроки, намеченные изначальными директивами, еще не сдвигались. Падение Москвы намечалось на конец августа, выход на рубеж Волги к началу октября, Баку и Батуми — начало ноября… И все-таки сказывались факторы, которые нацисты не учли. Они не учли русский характер. Не учли мобилизационные возможности России, откровенно недооценили их. Подтягивали пехоту к танковым кулакам, закрепляли успехи. К концу июля окончательно овладели Смоленском, перерезали горловину у Соловьево, замкнув кольцо вокруг группировки Лукина. Но в тылу, за погибающим Западным фронтом, опять выстраивался новый! Резервный фронт — пять армий.

Хотя сейчас-то говорить об армиях можно было только условно. Маршал Рокоссовский вспоминал — на бумаге ему выделили стрелковые, танковую дивизию, приказали прикрыть важнейшее направление, по Минскому шоссе у Ярцево. Кратчайшую дорогу на Москву! А на деле не было никаких дивизий. Дали несколько машин, несколько зениток и пару взводов пехоты — с ними предстояло сколачивать оборону из ничего. Из отступающих, заблудившихся, отбившихся от своих. Рокоссовский описывал, как при атаке немцев эти бойцы, собранные с миру по нитке, привычно побежали. «Среди бегущих — солдат, такой усач из мобилизованных, хлебнувший первой войны. Он бежит и покрикивает: «Команду подай!.. Кто команду даст?.. Команда нужна!» Что-то созрело в нем, и он сам гаркнул: «Стой! Ложись! Вон противник — огонь!» — я этого усача и сейчас представляю как живого» [107].

Да, что-то созревало в людях — в солдатах, в командирах. Эти же самые импровизированные команды превращались в ходе сражений в боеспособные части, обрастали подкреплениями. Созданная «на пустом месте» оперативная группа Рокоссовского не только отразила неприятелей, но и сама нанесла удар, пробила брешь в окружении. Значительные силы 16-й и 20-й армий сумели выйти из кольца. Еще более эффективным оказался контрудар Центрального фронта. Он попал в уязвимое место, в стык вражеских групп армий «Центр» и «Юг». Освободил Рогачев, Жлобин, Кричев, Пропойск. К Могилеву немцы его все же не пропустили, отбросили, но воспользовались контрударом и вышли к своим остатки шести дивизий, оборонявших Могилев. Прорыв оказался спасением и для многих других окруженцев — по лесам на этот участок выходили солдаты из-под Минска, даже из-под Бреста.

А в стык групп армий «Север» и «Центр» нацелилось наступление четырех армий — главный удар наносила 34-я генерала Качалова. Она была не импровизированной, не сборной, а кадровой, прекрасно вооруженной, на фронт прибыла из резерва Верховного главнокомандования. Ее соседи, потрепанные и измотанные, не смогли потеснить врага, были сразу же остановлены. Но атака 34-й оказалась успешной. Она опрокинула стоявшие перед ней германские части, погнала прочь, углубилась на 40 км. Немцы как раз возобновили наступление на Новгород и Ленинград, и вдруг русские сокрушили их фланг! Выходили к Старой Руссе, прямо в тылы наступающим.

Командующий группой армий «Север» фон Лееб срочно развернул сюда танковые и моторизованные части, перенацелил авиацию. И тут уж худо пришлось 34-й армии. Ведь глубокий прорыв сам по себе опасен — подсечь под основание, и все. Именно это произошло, армию захватили в кольцо. 18 тыс. человек угодили в плен, остальные вырвались в растрепанном виде. В целом же получалось, что разрозненные контрудары только задерживают неприятеля. Отразив русских, группа армий «Север» продолжила запланированные операции. В Эстонии ее части вышли к Финскому заливу, советская группировка у Таллина оказалась отрезанной от главных сил. На других направлениях пали Новгород, Чудово, завязались бои под Ораниенбаумом и Копорьем.

Как уже отмечалось, на южной оконечности советско-германского фронта обстановка в начале войны была более стабильной. Юго-Западный фронт на Украине отступал, но сохранял целостность, сдерживал неприятеля. Небольшой Южный фронт в Молдавии успешно отбивал атаки румын. Но как раз отсюда, с юга, Верховное главнокомандование забирало войска, чтобы затыкать дыры на центральном направлении. А в результате и здесь положение стало ухудшаться. Армии Юго-Западного фронта надеялись зацепиться и удержаться на старых укреплениях «линии Сталина». Но и немцы предвидели такую возможность. Командующий группой армий «Юг» фон Рунштедт постарался сорвать планомерный отход на эти мощные позиции.

1-я танковая группа фон Клейста проломила советские боевые порядки под Бердичевом. А южнее был осуществлен второй прорыв — в него устремились 17-я германская армия и отборный венгерский корпус. Командующий Юго-Западным направлением Буденный и командующий фронтом Кирпонос были уверены, что цель этих ударов — Киев. Перебрасывали навстречу все имеющиеся скудные резервы. Но неприятель обманул, оба клина вдруг повернули навстречу друг другу, сомкнулись, и образовался «котел» возле Умани, в него попали две армии, 6-я и 12-я. Ну а дальше повторилась такая же история, как в белорусских лесах и болотах. Деморализация, разброд, паника. Выйти из окружения было можно — и 11 тыс. бойцов вышло. Но в данном случае оба командующих армиями предпочли сдаться — и с ними сдалось более 50 тыс. подчиненных [114].

А выручить окруженных мешали другие посыпавшиеся удары. С юга, с территории Румынии, развивала наступление 11-я германская армия Манштейна. Она в немалой степени помогла своим союзникам. Русские несколько недель отражали натиск 3-й и 4-й румынских армий. Но Манштейн продавливал оборону с фланга. Для закрепления успехов перетянул в полосу своего продвижения значительные румынские контингенты — вместе с немцами у них получалось воевать гораздо лучше, чем самостоятельно. Нашим войскам под угрозой обхода приходилось пятиться. Неприятель вступил в Кишинев, а 5 августа немецкие и румынские соединения выплеснулись к Черному морю, отрезав от основных сил Приморскую армию в Одессе. Она была маленькой: две стрелковых и кавалерийская дивизии. Но эта армия сумела опереться на ресурсы большого портового города, получила помощь Черноморского флота. 4-я румынская армия под Одессой надолго и безнадежно застряла [55].

Но такие задержки воспринимались интервентами как досадные случайности. Они легко устраняли куда более крупные помехи. Например, Центральный фронт, пытавшийся вклиниться между группами армий «Юг» и «Центр». Сам виноват, сам полез между жерновов. Когда германские силы высвободились от других задач, они навалились с двух сторон — и добавили себе еще одну победу, еще сотни трофейных пушек, танков, многотысячные вереницы пленных. В сложившейся обстановке начальник Генштаба Жуков предлагал отвести войска на Украине за Днепр, прикрыться полноводной рекой. Но это означало сдать Киев, столицу Украины, один из красивейших городов Советского Союза! Даже упоминание об этом возмутило Сталина. Он обругал Жукова, тот вспылил, подал в отставку со своего поста, и ее приняли, генерала отправили на фронт [54].

Что предпринять, как спасать страну? Советское командование снова задумывалось о контрударах. Их решили подготовить более тщательно, сосредоточить более крупные силы. Направление подсказывала конфигурация переднего края — он явно выгибался в сторону Москвы. Жуков был назначен командующим Резервным фронтом, получил приказ организовать контрнаступление в лоб. А две группировки сосредотачивались на флангах. Одна — под Великими Луками. Вторая — новый Брянский фронт, вобравший в себя остатки разгромленного Центрального. Но на фланги обратили внимание не только русские. 21 августа фюрер издал директиву — приостановить наступление на Москву и провести операции на флангах, в направлении Ленинграда и Донбасса.

Впоследствии германские генералы породили теорию «роковых ошибок». Дескать, войну помешали выиграть грубые просчеты Гитлера. Оговоримся, что сами по себе подобные теории рассчитаны в значительной мере на дилетантов. В войне, где действуют массы людей и множество непредсказуемых факторов, становятся неизбежными те или иные неувязки, ошибки — Клаузевиц называл это «трением». А военное искусство именно в том и состоит, чтобы заметить промашки противника и воспользоваться ими. Допустим, если бы не «роковые ошибки» советского руководства, то немцы вообще не очутились бы под Москвой. Но это из вида упускается. А взять ее не смогли только из-за «ошибки» Гитлера. Отвлек войска с главного направления на второстепенные, и было потеряно время…

Но если уж разобраться более строго, то многие авторитетные исследователи, как западные, так и советские, сходятся в одинаковой оценке: в данном случае Гитлер никакой ошибки не допустил [43, 149]. Ошибка была заложена в самом плане «Барбаросса». Но ведь этот план составлялся не фюрером, а специалистами-генштабистами! Незыблемые правила военного искусства требуют концентрации сил на главных направлениях, сходящихся ударов. Но направления групп армий «Север», «Центр» и «Юг» расходились широким веером. Военная наука допускает подобные действия лишь в единственном случае. Если сопротивление неприятеля полностью сломлено! Если необходимо побыстрее занимать территорию, пока противник не организовал новые силы и не укрепился на новых рубежах.

На это, собственно, и рассчитывалось. Уничтожить Красную армию близ границ — и вперед! А после разгрома армии рухнет и государство, как было во всех «цивилизованных» странах, подвергшихся нападениям. Фельдмаршал фон Клейст впоследствии признавал: «Надежды на победу в основном опирались на мнение, что вторжение вызовет политический переворот в России… Очень большие надежды возлагались на то, что Сталин будет свергнут собственным народом, если потерпит тяжелое поражение. Эту веру лелеяли политические советники фюрера». Однако власть Сталина оказалась гораздо прочнее, чем считали в Берлине. И гораздо прочнее, чем демократические правительства Европы, валившиеся от первых же потрясений. Советское государство устояло, жило, собирало солдат, реанимировало фронты и армии, которые были уже дважды или трижды уничтожены. Такого оборота германские планы никак не предусматривали.

А в реальной обстановке, сложившейся к концу августа, решение Гитлера было не просто логичным, а единственно верным. Фюрер и его советники знали о крупных советских силах, сохранившихся и копившихся на флангах. Была ясна и тактика Сталина. Если продолжить наступление на Москву, контрудары не заставят себя ждать. Придется опять поворачивать бронированные кулаки, отвлекаться. Выглядело более правильным зачистить фланги, а уже потом, без помех, рвануть к Москве.

Танковую группу Гота Гитлер передавал группе армий «Север», танковую группу Гудериана и 2-ю полевую армию — в состав группы армий «Юг». Передавал не насовсем, а на короткое время. Предполагалось — до 15 сентября. За три недели советские группировки будут разгромлены, опасность контрударов, способных помешать прорыву, устранится, и тогда-то можно будет сыграть заключительный аккорд по захвату русской столицы.

Относительно советских планов Гитлер не ошибся. Контрнаступление было назначено на тот самый день, когда подписывалась директива фюрера — 21 августа. Операция намечалась силами трех фронтов — Западного, Резервного и Брянского. На Центральном участке, под Ельней, две армии Резервного фронта нацеливались срезать выступ линии фронта, окружить стоявшие здесь четыре германских дивизии. Начали бодро, лихо. Позаботились стянуть сюда артиллерию, танки, неприятельскую оборону прорвали. Городок Ельня был освобожден. Сталин искал какие-нибудь новые стимулы, чтобы вдохновить и поощрить лучших воинов. Придумал восстановить термин «гвардия». Дивизиям и полкам, отличившимся под Ельней, присвоили звания гвардейских.

Хотя на самом деле эта победа, одна из первых побед над нацистами, не достигла ожидаемого результата. Окружение не удалось, немцы выскользнули из клещей. А войска, участвовавшие в операции, потеряли убитыми и раненными треть личного состава, около 30 тыс. бойцов. Но во фланговых группировках дело обернулось еще хуже. Ведь Гитлер передвинул сюда свои ударные кулаки! Из Великих Лук наступление начала 22-я советская армия и нарвалась на встречный удар. Ее с ходу смяли, охватили в кольцо, 34 тыс. человек угодили в плен, остальные кое-как просочились и покатились прочь, оставив Великие Луки противнику. Танковая группа Гота успешно соединилась с группой армий «Север».

И в это же время подошла к концу осада Таллина. Здесь располагалась основная база Балтийского флота, но войск было мало, сухопутная оборона оставалась слабенькой. Город продержался три недели, но немцы наращивали силы. Стало ясно, что штурм отбить не получится. Началась эвакуация. Но и выбраться было уже сложно. По берегам Финского залива немцы и финны выставили артиллерийские батареи, набросали в море мин. Тем не менее колонны кораблей Балтийского флота двинулись на прорыв к Кронштадту. Погрузили около 28 тыс. военнослужащих и 13 тыс. гражданских лиц.

Почти сразу же начались подрывы на минных полях, с воздуха на конвои набросилась германская авиация. То одно, то другое судно шло ко дну. Оказать помощь могли далеко не всем… За время перехода погибло 15 боевых кораблей (из них 5 эсминцев, 2 подводных лодки, 3 сторожевика, 2 тральщика, канонерка), 43 транспорта и вспомогательных судна. В водах Финского залива нашли свою смерть 10–12 тыс. человек. До Кронштадта дошли 145 кораблей и судов. А германские войска, осаждавшие Таллин, высвободились. Фон Лееб перебросил их и прибывшую к нему группу Гота на подступы к Ленинграду. С севера возобновили наступление финны, с юга надавили немцы. 8 сентября они овладели Шлиссельбургом, и замкнулось кольцо блокады. Ленинград оказался отрезанным от остальной России.

Ну а Брянский фронт генерала Еременко тоже намеревался наступать — однако на него обрушились танки Гудериана со 2-й полевой армией. Советское командование не сразу сообразило, что происходит. Восприняло этот маневр как начало наступления на Москву. На кратчайшем направлении, по Смоленской дороге, было понарыто множество рвов, понастроены укрепления, и высказывались предположения — группировка Гудериана хочет обойти эти оборонительные позиции, а потом повернет на север. Сюда начали спешно перебрасывать имеющиеся резервы.

Но корпуса Гудериана внезапно повернули не на север, а на юг! Ринулись в глубокие тылы Юго-Западного фронта, все еще удерживающего Киев. И в это же время совершила дерзкий и умелый маневр 1-я танковая группа фон Клейста. Она находилась гораздо южнее Киева, в низовьях Днепра. На левом берегу этой реки у немцев было захвачено несколько плацдармов. Возле Кременчуга саперы скрытно навели большой понтонный мост. Столь же скрытно к Кременчугу перебросили бронированные корпуса фон Клейста. Ночью, под проливным дождем, сотни танков хлынули через Днепр и обнаружились там, где их никто не ждал. Устремились навстречу Гудериану!

А командование Красной армии совсем запуталось. На Юго-Западном фронте находился представитель Ставки Верховного главнокомандующего, маршал Тимошенко. Теперь и он докладывал в Москву — надо срочно отходить, оставить Киев. Но командующий фронтом Кирпонос помнил — Сталин не хотел бросать столицу Украины, сердился. Поэтому отправлял противоположные донесения: заверял, что Киев он непременно удержит и сдавать не собирается. Получая такие доклады, Сталин тоже оказался сбитым с толку. Когда разобрался, что происходит, отправил разрешение все-таки эвакуировать Киев, но было слишком поздно. Лавины Клейста и Гудериана встретились, и очередной котел стал рекордным для всех войн до нынешнего времени. Возле Киева и в излучине Днепра в кольцо попали четыре армии и управление Юго-Западного фронта — около 600 тыс. человек!

Внутри кольца началось самое худшее: неразбериха. Управление и связь были потеряны. Армии превращались в толпы. Кто-то выбирался через фронт группами, поодиночке. Десятки тысяч погибали — шли куда-то по степям, их расстреливали с воздуха немецкие летчики, перехватывали отряды мотоциклистов. Голодные солдаты лезли ночью к селам, а их поджидали и поливали огнем пулеметчики. Пытались просочиться к своим и нарывались на заслоны врага. Среди павших был и командующий фронтом Кирпонос. 400 тыс. человек пополнили контингенты пленных, понуро потекли по украинским дорогам под понукания конвоиров. И теперь-то все южное крыло советско-германского фронта было взломано, зияло огромнейшей дырой. Враг хлынул к Крыму, Донбассу.

И еще одна трагическая цифра. Среди трофеев, захваченных немцами вместе с сотнями тысяч пленных, значилось всего… 50 танков! В летних сражениях была потеряна львиная доля советской боевой техники. Восполнить ее было уже невозможно. Заводы в западных областях были захвачены врагом или эвакуированы на восток — на Урал, в Сибирь, Среднюю Азию. Им еще предстояло как-то устроиться на новых местах и налаживать производство. Налаживать с новыми рабочими вместо тех, кто ушел воевать, — поставить к станкам и обучить женщин, подростков. Перед немцами подобных проблем не стояло. Их обслуживали чехи, французы, бельгийцы, голландцы, датчане.

Они вовсе не считали себя сторонниками Гитлера, преступниками, коллаборационистами. Они всего лишь честно и добросовестно трудились. Они это умели, они так привыкли. А за это Гитлер позволил им жить как они привыкли, сохранять уют и удобства. Они получали неплохую зарплату. Могли себе позволить зайти вечерком в любимое кафе. Поболтать с приятелями, выпить винца или пива. Могли прокормить семью, побаловать жену и детишек обновками, сводить в кино, иногда выехать на пикник. Разве это плохо? И разве это коллаборационизм? С июня до конца 1941 г. германская армия одних лишь танков получила 5,5 тыс. — больше, чем у нее было к началу войны…

37. Как складывалась антигитлеровская коалиция

При исследовании загадок Второй мировой войны обычно «не замечают» одну из самых явных, лежащих на поверхности. Почему Гитлер, захватив почти всю Европу, не тронул Швейцарию и Швецию? Из-за их нейтралитета? Бросьте. Фюрера подобные соображения никогда не смущали. Дания, Норвегия тоже были нейтральными, но подверглись «превентивной» оккупации, чтобы их не заняли англичане. Кстати, эту загадку можно продолжить. Почему у англичан никогда не возникало мыслей утвердиться в Швеции — в отличие от Норвегии? Хотя это пресекло бы подвоз в Германию жизненно важной для нее шведской руды. Нет, в данном случае обе стороны как бы негласно соблюдали условие — не трогать. Аналогичным образом сохранила особый статус Швейцария, оказалась неким «табу» для фюрера.

В перечеркнутой фронтами и искалеченной «новым порядком» Европе сохранились два нейтральных «острова». Один — с портами, через которые Германия могла получать товары из любых других стран. В том числе из стран антигитлеровской коалиции! Второй — мощный узел банков. В Базеле можно было перейти через улицу и попасть в другое государство. Или одна половина дома располагалась в Германии, а вторая в Швейцарии. В подобных условиях работало, например, Бюро международных расчетов. Британские, французские, германские солдаты могли убивать друг друга, захватывать в плен, а британские, французские, немецкие, американские банки в мирном швейцарском городке проводили взаимные расчеты — здесь было тихо, взрывы бомб не мешали.

А рядом с Гитлером находились советники, сумевшие внушить ему: на Швейцарию покушаться нельзя. При нем по-прежнему действовал «кружок Кепплера» из крупнейших банкиров и промышленников. О том, какое влияние имел этот кружок, откровенно высказался фон Шредер, назвавший себя и своих коллег «вторым правительством Германии» [7]. Впрочем, и в «первом» правительстве у них было все схвачено. Если осторожный Шахт с началом войны начал помаленьку отодвигаться от правящей верхушки рейха, то вместо него стал возвышаться Альберт Шпеер — молодой архитектор и… родственник американских банкиров Шпееров. Он непонятным образом сумел завоевать личную дружбу Гитлера, был назначен министром вооружений и боеприпасов, вошел в центральный комитет по планированию, а по сути перехватил у Геринга функции экономического диктатора Германии [150].

Но в это время и Америка все более активно стала проявлять себя на международной арене. Рузвельт по-прежнему декларировал нейтралитет, раздавал громогласные обещания — пока он является президентом, американские матери могут спать спокойно, их сыновья не окажутся на войне. Однако позиция США выглядела далеко не нейтральной. Теперь уже открытым текстом объявлялось, что нацисты — преступники, виновники войны. А Англия борется за правое дело, ее необходимо поддержать. Хотя на поддержке «правого дела» заокеанские воротилы беззастенчиво погрели руки. За поставки вооружения и техники у англичан откачали, будто насосом, их золотовалютные запасы, 4,5 млрд долларов наличными и 335 млн. в американских акциях [46, 137]. И только после того, как сейфы британского казначейства опустели, в декабре 1940 г., Рузвельт ввел закон о ленд-лизе. Оружие предоставлялось как бы в долг, а после войны подлежало возврату. В Конгрессе президент разъяснял — если сосед отбивается от вора, вполне оправданно и справедливо одолжить ему ружье. Хотя Рузвельт умолчал, насколько справедливо снабжать вора. Торговля с Германией в это время отнюдь не прекращалась — плати наличными и получай.

Но этот же валютный «насос» и система ленд-лиза «присосали» Англию в военно-политический альянс с Соединенными Штатами. В важнейших вопросах две державы стали согласовывать свои взгляды и выступать вместе. На русских, кстати, серьезного внимания не обращали. О том, чтобы допустить их третьим равноправным членом союза, еще даже речи не было. Дружбу и сочувствие выражали на словах. Пускай оттягивают на себя немцев, пока смогут, а политические мнения русских никого не интересовали. В августе 1941 г. США и Англия провели так называемую Атлантическую конференцию — пригласить СССР не сочли нужным, посоветоваться тоже. Хотя обсуждалось послевоенное устройство мира! Была принята Атлантическая хартия, закрепившая условия грядущего мира. Принята, опять же, без Советского Союза. В частности, хартия не признавала территориальных изменений, случившихся во время войны. То есть завоеваний Германии и ее сателлитов. Но под этот пункт попадали и советские приобретения Западной Украины, Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии, районов, отвоеванных у финнов [113].

А практического взаимодействия с англичанами сперва удалось достичь вовсе не в Европе и не против Германии. Как уже отмечалось, сомнительную позицию заняла Турция, собирала войска на советской границе. Но на сторону Гитлера стал откровенно склоняться Иран. Там активно действовала германская агентура. Шаха Резу Пехлеви подбивали ударить по британским нефтепромыслам у Персидского залива, по Советской Средней Азии. Армия Ирана насчитывала 9 дивизий, но только на бумаге. Реально существовали лишь 5 дивизий, и они представляли собой толпы оборванцев. Но выступление всколыхнуло бы Ирак, еще не успокоившийся после недавнего восстания. Могло подтолкнуть к войне и Турцию.

Обеспокоенные англичане обратились к Сталину, и Иосиф Виссарионович в полной мере согласился с опасениями союзников. Получить еще один фронт Советскому Союзу было совершенно ни к чему. Договорились о совместной операции. Она сулила двойной выигрыш — охладить пыл иранцев, но и послужить предупреждением для турок. Если ввести войска в Иран, союзная группировка запросто могла повернуть на них, выходила как раз в тылы турецким дивизиям, выдвинутым к границам Закавказья. Еще царская Россия имела в договоре с шахом особый пункт — в случае угрозы нашим южным рубежам русские имели право ввести войска на сопредельную территорию. Этот пункт перекочевал и в договор Ирана с Советским Союзом.

Теперь шаху Резе Пехлеви были предъявлены требования допустить на свою землю советские и британские части. Однако советники настраивали монарха — бояться нечего! Германия побеждает, СССР вот-вот падет… Падения нашей страны они не дождались. 26 августа границу Ирана перешли три советских армии — две из Закавказья, одна из Средней Азии. С юга вторглись 2 британских дивизии и 3 бригады. Войны практически не было. Рыхлые иранские части разбегались или позволяли себя разоружать. Жертв было мало — только в ходе случайных перестрелок и стычек. Шаха, проводившего столь неосмотрительную политику, свергли. 8 сентября было подписано соглашение, делившее Иран на две зоны — север страны оккупировали русские, юг — англичане. Характерно, что операция получила название «Согласие». По-французски «Антанта». Как бы намек на возрождение союза Первой мировой войны.

В плане «согласия» лед действительно тронулся. Когда договаривались о взаимодействии в Иране, стало неудобным уклоняться от обсуждения прочих вопросов. В августе с Советским Союзом стали заключаться соглашения о поставках вооружения, продовольствия, стратегического сырья. Но отнюдь не бесплатно! Оговаривались суммы кредитов и даже годовые проценты, а оплата предусматривалась по клирингу — взаимным расчетом за «встречные» товары. Хотя какие товары мог поставлять СССР в условиях войны, эвакуации промышленности, разрушения сельского хозяйства? Золото, драгоценности. В сентябре 1941 г. член американского правительства Г. Икес записал: «Зашел разговор о золотых запасах, которые могут иметь русские… Мы, по-видимому, стремимся к тому, чтобы они передали нам все свое золото в погашение за поставки товаров, пока оно не будет исчерпано. С этого момента мы применим к России закон о ленд-лизе» [46].

В способность Советского Союза устоять на Западе не верили. Но было важно, чтобы он продержался подольше, посильнее измотал немцев. Особенную заинтересованность в этом проявляла Англия, ведь ей-то Гитлер угрожал непосредственно. Поэтому с сентября она изменила условия поставок, ввела правила, аналогичные ленд-лизу. Рузвельт распространил на СССР закон о ленд-лизе гораздо позже, в ноябре. В современные исторические разработки с какой-то стати внедрилось представление, будто по ленд-лизу поступали все грузы из США. Как бы не так! В 1941 г. бесплатные товары составили лишь 0,1 % от общего числа товаров, завезенных из Америки [86]. Остальное оплачивалось золотом — тем самым золотом, за которое гробились в это время заключенные на Колыме. Но американских бизнесменов подобные «мелочи», разумеется, не впечатляли.

Да и сыграть какую-то решающую роль в сражениях начавшиеся поставки не могли. Даже отсрочить гибель Советского Союза, и то казалось сомнительным. Катастрофы на фронтах сменялись не успехами и даже не передышками. Они сменялись только следующими оглушительными катастрофами. На северном фланге кипело грандиозное сражение за Ленинград. Финская армия наступала севернее Ладожского озера, перерезала Кировскую железную дорогу и Беломоро-Балтийский канал. Немцы вышли к Ладожскому озеру с юга.

Впоследствии финны запустили в обиход легенду, будто они в отличие от Германии вели войну с ограниченными целями. Будто они преднамеренно не хотели переходить старую границу и захватывать Ленинград. Это ложь. В Карелии они нарушили старую границу на всем протяжении, и сохранилось заявление финского президента Рюти германскому посланнику в Хельсинки. Он соглашался с нацистскими проектами — Ленинград должен быть уничтожен. На его месте останется небольшая немецкая крепость, а границей Германии и Финляндии станет Нева. Другой вопрос, что финские войска наткнулись у Ленинграда на слишком прочную оборону. Тут ведь проходила не только линия Маннергейма, Карельский перешеек перекрывали полосы советских дотов, батарей, пулеметных точек.

Волны атакующих финнов покосили огнем, и на этом участке они остановились. Предпочли перенацелить наступление на иные направления. А Гитлер и его военные советники представляли — на улицах большого города танковые соединения использовать опасно, их побьют и пожгут. После того, как советская оборона на подступах к Ленинграду была взломана, из состава группы армий «Север» были изъяты обе танковых группы — и 3-я Гота, приданная на время, и даже «родная» 4-я Гепнера. Их намечалось перебросить под Москву. В ставке фюрера были уверены — добить блокированный город группа армий «Север» сумеет и без бронированных кулаков. Действительно, 8 сентября отряд мотоциклистов уже ворвался на южную окраину Ленинграда, остановил трамвай под Стрельной.

Советские войска сопротивлялись отчаянно. Маршал Ворошилов, назначенный командующим Ленинградским фронтом, пытался воевать так же, как в гражданскую войну. Выхватил шашку и повел в контратаку бригаду моряков. Те вдохновились, обогнали и заслонили собой маршала, отбросили врага. Население трудилось от мала до велика, два месяца готовило Ленинград к обороне. Удалось оборудовать несколько рубежей укреплений, самый мощный проходил по Обводному каналу. Но происходило то же самое, что на других фронтах. Где-то противника останавливали, а по соседству солдаты пятились. Отступления и поражения казались уже привычными, неизбежными. При известии о прорыве немцев городское руководство принялось готовить к уничтожению заводы и фабрики. Соответственно, вопросы обороны отходили на второй план. А бойцы на позициях узнавали — предприятия готовятся к взрывам. Тоже проникались соответствующим настроением.

В такой обстановке Ворошилов пал духом, сам попросил у Сталина сменить его. Иосиф Виссарионович остановился на кандидатуре Жукова. Приказ о его назначении командующим Ленинградским фронтом был подписан 11 сентября, но в Ленинград об этом не сообщали. Попасть в город можно было только по воздуху, и приказ должен был привезти сам Жуков — если не собьют, если долетит. Он долетел. Явился в Смольный на заседание военного совета, где обсуждалось уничтожение кораблей Балтийского флота, и повестку совещания отменил. Твердо указал — если корабли погибнут, то в бою, стреляя по врагу [55]. Жуков взялся налаживать оборону самыми энергичными мерами. И предельно жесткими. За самовольное оставление позиций предписывался расстрел. В общем, навел порядок. Но именно это и требовалось!

Потому что немцы уже сами склонялись отказаться от штурма Ленинграда. Гитлер переосмыслил задачу так, как ему виделось более целесообразным. Огромный и красивый город, Северная столица СССР, был ему без надобности. Фюрер полагал, что Ленинград надо стереть с лица земли. Тогда зачем его брать? Уличные бои чреваты серьезными потерями. Возникнут трудности с массами жителей, пленных… Для фон Лееба были составлены новые инструкции. Ему запрещалось принимать капитуляцию Ленинграда, даже если таковая последует. Предписывалось запереть его в кольце, разрушить и выморить артиллерией, бомбежками, голодом.

Линия фронта замерла в 4–7 км от жилых кварталов и предприятий. Но воздушные налеты не прекратились, а нарастали. Фугасные и зажигательные бомбы сыпались не только на военные объекты. Рушились жилые дома, а самым болезненным стал пожар на Бадаевских складах продовольствия. Полыхали хлеб, макароны, мука, расплавленный сахар растекался по улице горящими ручьями. Однако и немцам эти операции обходились очень дорого. Система ПВО Ленинграда наращивалась и совершенствовалась со времен финской войны, она была сильнее, чем ПВО Москвы и даже Лондона. На подступах к городу гитлеровцев встречали штормы зенитного огня. Поднимались аэростаты — они служили препятствием для ночных бомбардировщиков. Самолеты задевали о тросы аэростатов и разбивались. Немецкая авиация несла такие потери, что воздушные налеты стали выдыхаться.

Но неприятели подвезли тяжелую артиллерию. О приближении вражеских самолетов людей оповещали сигналами воздушной тревоги, имелись шансы добежать до бомбоубежища. Артиллерийские обстрелы гремели внезапно, непредсказуемо. Пушки били безнаказанно — то по определенным целям, а то и по площадям, наугад. В большом городе куда-нибудь да попадет! Население Ленинграда в первые военные месяцы уменьшилось. Кто-то уходил в армию, кто-то уезжал на восток с эвакуируемыми предприятиями. Но добавилось 300 тыс. беженцев из оккупированных районов. А многие горожане отказывались уезжать, оставлять квартиры, устроенный быт. Потом стало поздно. В блокаде очутилось 1,5 млн. человек. Правда, еще сохранялся путь на катерах или баржах через Ладогу. Однако это считалось очень опасным — суда расстреливала немецкая и финская авиация. Да и пропускная способность была низкой. Вывозили раненых, больных. А учет продовольствия показывал, что положение скоро станет катастрофическим.

Еще в период оборонительных боев за Ленинград Ставка направила к Ладоге только что сформированную 54-ю армию. Она опоздала к решающим сражениям, но ее попытались использовать, чтобы разомкнуть блокаду. Нацелили срезать германский Синявинский выступ, протянувшийся до Ладожского озера. Навстречу, из кольца, должна была пробиваться Невская оперативная группа. Руководил прорывом маршал И.Г. Кулик, но операция была поспешной и плохо организованной. Из состава 54-й армии сперва атаковала всего одна дивизия. Когда ее растрепали и отбросили, подключились еще две. Они смогли продвинуться лишь на 6—10 км, понесли огромный урон и застряли.

Но и немцы не везде смогли добиться успеха. К западу от Ленинграда на южном берегу Финского залива стоял форт Красная Горка. Он предназначался для обороны с моря, прикрывал Кронштадт, имел на вооружении крупнокалиберные морские орудия. Когда неприятель прорвался к Красной Горке, гарнизон был уверен, что форт придется бросить, орудия взорвать. Но решили перед этим расстрелять побольше снарядов по врагу — что их жалеть? Открыли шквальный огонь. А орудия были мощные, от взрывов танки раскидывало как спичечные коробки. Немцы в ужасе отхлынули прочь. Между тем к фронту стекались ошметки фронтовых отрядов: пехота, пограничники, моряки. Сорганизовались, оборудовали позиции. И на том самом участке, который прикрывали орудия форта, удержался Ораниенбаумский плацдарм — 65 км в длину и 25 км в глубину. Немцы обтекли его, отрезали от Ленинграда, связь поддерживалась только морем, но ликвидировать плацдарм германские войска не смогли. Кто мог предсказать — через полтора года именно отсюда, с «Ораниенбаумского пятачка», будет взломана германская блокада…

А две советских группировки долгое время держались еще западнее. Вообще в глубоком тылу неприятеля. В Балтийском море на Моонзундских островах и в Финляндии на полуострове Ханко. Эти базы занимали важное стратегическое положение, прикрывали морские подступы к Таллину и Ленинграду. Перед войной их укрепляли, строили береговые батареи. И на Ханко, и на Моонзундских островах гарнизоны составляли по одной стрелковой бригаде, плюс артиллеристы, подразделения моряков — примерно по 25 тыс. человек.

Во время войны Моонзундские острова сыграли и неожиданную историческую роль. 22 июля германская авиация совершила первый налет на Москву. Ущерб был не слишком заметным, но нацистская пропаганда раструбила — русскую столицу жгут и крушат! А в Кремле задумались, нельзя ли ответить адекватно. Но к этому времени фронт уже сдвинулся далеко на запад. Специалисты просчитали по радиусу действия бомбардировщиков — достать до Берлина можно было только с Моонзундских островов. На самом большом из них, острове Эзель (Сааремаа), спешно оборудовали полевой аэродром Кагул, сюда направили полк морских бомбардировщиков.

7 августа 1941 г. 15 машин ТБ-3 под командованием полковника Преображенского взяли курс на Берлин. Немцы не ожидали налетов с русской стороны. Светомаскировки не было. ПВО принимала самолеты за свои, заблудившиеся. Прожекторами подсказывала аэродромы для посадки. Наши летчики отбомбились прицельно, и только после этого в Берлине погасло освещение, взбесились зенитки. Домой вернулись без потерь. А германское радио на следующий день известило: «В ночь с 7 на 8 августа крупные силы английской авиации в количестве 150 самолетов пытались бомбить нашу столицу. Из прорвавшихся к городу 15 самолетов 9 сбито». Откликнулась радиостанция Би-би-си: «Германское сообщение о бомбежке Берлина интересно и загадочно, так как 7–8 августа английская авиация над Берлином не летала».

Загадка объяснилась сообщением советского информбюро: бомбили русские. Немецкое руководство даже не хотело поверить в это, но поверить пришлось. Удары повторялись, к морской авиации добавился полк армейских дальних бомбардировщиков, хотя теперь германская противовоздушная оборона была настороже, наши летчики стали нести потери. И к тому же самолеты были старыми, изношенными, техника ломалась. Несколько машин погибли на старте, попытавшись взлететь с нагрузкой в 1000 кг бомб (хотя теоретически могли поднять ее). Нагрузку пришлось снизить.

Зато психологическое значение бомбежек было огромным. О них регулярно сообщало советское радио. Люди слышали и ободрялись — не только немцы безответно долбят нас, мы тоже кое-что можем! Да и в Германии народ убеждался: геббельсовская пропаганда врет, Советский Союз отнюдь не сломлен. Всего было проведено девять налетов на Берлин, наша авиация потеряла 17 машин и 7 экипажей. Но в конце августа пал Таллин, и Моонзундские острова очутились на сотни километров за линией фронта.

Бомбардировщики было решено эвакуировать, они улетели. Летчики даже не смогли взять с собой однополчан из подразделений наземного обслуживания аэродрома. Они влились в число защитников островов. Но гарнизоны фактически оказались в положении обреченных. Ждать помощи им было неоткуда. А немцы готовили десант, выделили для этого две дивизии, крупные соединения флота — крейсера, эсминцы. Брали острова по очереди. Сперва сосредотачивали все силы на одном, потом атаковали другой. Жестокие бои не утихали полтора месяца! Полтора месяца крошечные гарнизоны береговых батарей и фортов с малочисленным прикрытием пехоты отстреливались, отражали атаки.

Последним оставался остров Даго (Хиумаа), куда собрались остатки защитников и с других островов. Советское командование попыталось наладить эвакуацию, хотя бы по мере возможности. Немцы господствовали и на море, и в воздухе, их артиллерия простреливала подходы к острову. Пробраться смогли только торпедные катера, вывезли около 500 человек на базу в Ханко. Но вторым рейсом приблизиться к острову уже не удалось, враг окончательно перекрыл подступы к нему. Все защитники Моонзундского архипелага погибли или попали в плен.

Судьба осажденного полуострова Ханко сложилась иначе. Хотя здесь финны имели возможность атаковать на широком участке сухопутного фронта. В первые дни войны Маннергейм сосредоточил против Ханко две дивизии и части из шведских добровольцев. Они храбро ринулись в наступление, кричали, что пришла пора очистить от русских финскую землю. Но встретили такой отпор и понесли такие потери, что атаки захлебнулись в крови и больше не возобновлялись. Финны начали окапываться, строить блиндажи. А по русским только постреливали из орудий, высылали самолеты. Решили подождать зимы, когда Финский залив замерзнет, морское сообщение Ханко с родиной пресечется, а русскую оборону можно будет обойти по льду.

Это понимало и советское руководство. В конце октября базу было приказано эвакуировать. Вывозили постепенно, несколькими эшелонами. Не обошлось без тяжелых потерь. Турбоэлектроход «Иосиф Сталин» героически проскальзывал к Ханко, забирая оттуда партии людей, грузы. Но в последнем своем рейсе, взяв на борт 5 тыс. человек, налетел на мины. Его обнаружила финская береговая артиллерия, накрыла снарядами. 1740 человек удалось снять с корабля и вытащить из воды, но полузатопленный турбоэлектроход унесло к вражеским берегам, и 3 тыс. человек были взяты в плен немцами. Однако в целом эвакуацию можно было считать успешной. В Кронштадт прибыло 22 тыс. человек, они влились в число защитников Ленинграда. Поистине драгоценным грузом стали большие запасы продовольствия, горючего, боеприпасов, которые удалось вывезти со складов базы. Гарнизон Ханко ушел непобежденным.

А на противоположной оконечности фронта, на Черном море, столь же героически держалась Одесса. Гитлер пообещал своему союзнику Антонеску отдать территорию Украины от Днестра до Южного Буга. Эти земли никогда не принадлежали румынам. Никогда не принадлежали даже самым отдаленным предкам румын! Но Антонеску чрезвычайно вдохновился таким подарком, новую провинцию заранее готовились «романизировать» и назвали Транснистрией — то есть «за Днестром». А великолепному городу и порту Одессе предстояло стать столицей Транснистрии, «жемчужиной» завоеваний.

Поэтому усилий Антонеску не жалел. В 4-ю армию, осаждавшую Одессу, направлялись сильные подкрепления. В ее состав передали всю тяжелую артиллерию Румынии. Начался обстрел города из крупнокалиберных орудий. Раз за разом организовывались массированные штурмы. Но Приморская армия генерала Петрова стояла насмерть. В критические моменты сражений в море появлялись корабли Черноморского флота. Защитников поддерживали залпы крейсеров и эсминцев. Моряки в полной мере смогли обеспечить и связь Одессы с «большой землей». Подвозили снабжение, подкрепления, эвакуировали раненых. Число солдат умножали городские ополченцы, для обслуживания фронта подключились местные заводы и мастерские. Изготовляли даже подобия танков, их называли «НИ» — «на испуг». Обшивали броней тракторы, устанавливали на них пулеметы или малокалиберные пушки.

Ценой огромных потерь румынам удавалось теснить обороняющихся, овладеть тем или иным поселком на подступах к городу. Но Петров перегруппировывал свои части, бросал в контратаки и восстанавливал положение. Неприятельское командование откровенно стонало. Антонеску дошел до того, что просил прямой помощи у немцев. Чтобы ему прислали танковые дивизии или хотя бы германскую пехоту — иначе румыны не справляются. Своих дивизий Гитлер ему не дал, лишних не было. Если уж мечтаешь захватывать земли, сумей это сделать сам. Но в помощь румынам перенацелили некоторые авиационные части — особенно для ударов по советскому флоту, по морским перевозкам. А кроме того, на положении Одессы сказались германские победы на других участках.

После чудовищного разгрома армий Кирпоноса под Киевом танковую группу Гудериана забрали с южного направления, возвратили на московское. Но она больше не требовалась. Огромную дыру, образовавшуюся на фронте, закрыть было нечем. 1-я танковая группа фон Клейста бодро покатила на восток, к Донбассу. А 11-я германская и 3-я румынская армии под общим командованием Манштейна вышли на подступы к Крыму. Оборонять полуостров должна была 51-я отдельная армия. Но она отнюдь не случайно была «отдельной» — подчинялась не Южному фронту, а напрямую Ставке. Дело в том, что советское руководство и Генштаб вплоть до сентября 1941 г. не допускали даже мысли, что неприятель захватит всю Украину и доберется до крымских перешейков! Это казалось невероятным!

Считалось, что Крыму могут угрожать только десанты. 51-я армия предназначалась для охраны и прикрытия тылового района. Она была малочисленной, ее дивизии оставались неукомплектованными. Подкрепления и дефицитная техника посылались не сюда, а во «фронтовые» армии. Мало того, из 51-й забирали резервы и запасы оружия для обороны Одессы. А наличные силы армии предназначались как раз для отражения десантов. Поэтому их раскидали полками и бригадами по разным портовым городам и для патрулирования побережья.

Когда танки и грузовики Манштейна переправились через Днепр, подняли клубы пыли по степным дорогам Северной Таврии, командующий армией генерал Кузнецов растерялся. Прежнюю задачу — борьбы с десантами — ему никто не отменял. Для организации обороны на севере с разных участков начали выщипывать роты, батальоны, взводы. Но в Крым вело несколько дорог — через Перекопский перешеек, Чонгарский полуостров, Арабатскую стрелку. Малочисленные контингенты, которые удавалось наскрести, принялись делить между этими направлениями. Мало того, вспомнили гражданскую войну, когда красные брали Крым обходом через Сиваш. Кузнецов обеспокоился, как бы немцы не повторили то же самое. Приказал рыть окопы по берегам Сиваша.

Но войска Манштейна не полезли в сивашские болота. Две дивизии ринулись по самому широкому и удобному пути, через Перекоп. Заместитель командующего армией П.И. Батов собрал здесь импровизированную группу из разношерстных подразделений, оказавшихся под рукой. Силился остановить врага огнем, затормозить и отшвырнуть контратаками. Но силы были слишком неравными. Немцы сбросили русских с самого удобного рубежа обороны, Турецкого вала, простреливали ровную степь пулеметами. Но и к нашим войскам стала подходить подмога с других участков. Они закрепились на Ишуньских позициях, перекрыли окопами дефиле между озерами [19].

Манштейн прекратил атаки. За три дня жесточайших боев, 24–26 сентября, две его дивизии потеряли 16 % личного состава. Артиллерия полностью израсходовала снаряды, расстреляла даже «неприкосновенный запас». А советское Верховное главнокомандование, пытаясь выправить катастрофу на юге, спешно сосредотачивало под Ростовом две свежих армии, 18-ю и 19-ю. Приказало им перейти в контрнаступление, нанести удар во фланг группировке Манштейна.

Но и эта операция разве что задержала немцев. Угрозу они обнаружили своевременно, успели развернуться. Наши части вместо флангового удара столкнулись с врагом в лоб. А командующий группой армий «Юг» Рунштедт мастерски сманеврировал 1-й танковой группой Клейста. Спешно вывел ее из боя, перекинул под Днепропетровск. Русская разведка эту переброску прозевала. Две наших армии, устремившись в наступление, теснили противника — и при этом сами же подставили Клейсту свой северный фланг. Дальнейшее было делом техники. Германской бронированной техники. Она проломила боевые порядки и рванула в русские тылы, к Азовскому морю. Мчалась стремительно. Когда танки Клейста влетели на улицы Мариуполя, город жил нормальной тыловой жизнью. Люди были уверены, что враг где-то далеко, никакой эвакуации не было, работали заводы, магазины, ходили городские автобусы [115]…

В результате этого прорыва под Черниговкой образовался очередной «котел». Погиб командующий 18-й армией генерал Смирнов, 60 тыс. человек попали в плен, было потеряно более 200 танков и 600 орудий. Немцы заняли Таганрог, ворвались в Донбасс. Но становилось ясно и другое — теперь-то Манштейн навалится на Крым всеми силами. А как его защищать? Командование Черноморского флота выступило с предложением — оставить Одессу. Если будет потерян Крым, она все равно будет обречена. Поддерживать ее из Новороссийска под ударами с крымских аэродромов будет слишком сложно. А для спасения Крыма одесские герои будут как нельзя кстати. После некоторых колебаний Ставка согласилась [70].

Положение под Одессой в данное время выглядело неплохо. Приморская армия только что потрепала румын чувствительными контрударами. Они уже не смели думать об атаках, поджали хвосты в окопах, зализывали раны. Тем не менее обстановка требовала: город придется бросить. Эвакуация началась с 1 октября. Вывозили склады, госпитали, вторые эшелоны. Боевой состав армии генерал Петров наметил эвакуировать сразу, одним махом. Неприятеля всячески старались убедить в обратном — готовится еще один контрудар. В город даже прибыла бригада морской пехоты: а противники знали, моряки — ударная сила в атаках. Поверили, зарывались в землю. Но моряки прибыли только для того, чтобы прикрыть эвакуацию. В ночь на 16 октября на позициях оставили пулеметчиков и специально выделенные подразделения. Они вели огонь погуще, грохотала и флотская артиллерия. А войска оставляли окопы, спешно перевозились или маршировали к причалам, грузились на суда. В последний момент снялись арьергарды. За одну ночь было взято на борт 38 тыс. человек. А всего удалось вывезти 86 тыс. военных и 15 тыс. мирных жителей, 570 орудий, 34 танка, 938 машин [55].

Румыны только на следующий день обнаружили — против них никого нет! Поверили не сразу, осторожничали. Пустили разведку, докладывали начальству. Почти через сутки после ухода советских войск они осмелились вступить в вожделенный город. Маршировали по нему, как победители! Шагали колонны пехоты, цокали лошади в упряжках орудий, генералы и офицеры красовались специально вычищенными мундирами. Но победа-то получалась липовой. Они провозились 73 дня, не в силах сломить вчетверо меньшую советскую армию! 17 дивизий и 7 бригад были совершенно измотаны, повыбиты, потеряли 90 тыс. солдат и офицеров (русские потери составили 40 тыс. — из них 4 тыс. убитыми, 9 тыс. пропавшими без вести, остальные ранеными). После взятия Одессы 4-ю румынскую армию пришлось снимать с фронта, выводить на родину на переформирование.

Впрочем, и Приморской армии пришлось несладко. Из Одессы-то ее вывезли превосходно. Но к решающему сражению за Крым она опоздала. Ее только-только разгружали с судов, а 18 октября Манштейн бросил свои дивизии на штурм Ишуньских позиций. Наши воины дрались упорно, но погибали, пятились, их сшибли с позиций и отбросили вглубь полуострова. Части Приморской армии начали подходить на помощь 51-й с 24 октября. Но удобные рубежи обороны уже были потеряны.

Приморской армии было приказано контратаковать. Но полки и дивизии, переброшенные из Одессы, разгружались в разных портах, двигались к фронту разрозненно. В атаки они тоже кидались нестройно и разобщенно, по мере подхода. А на открытых пространствах степной части Крыма немецкие танки и бронетранспортеры давили и разбрасывали эти части. Между тем Манштейн придерживал в запасе резервный кулак из двух свежих дивизий. Высмотрел самое уязвимое место и 26 октября нанес удар на стыке Приморской и 51-й армий. Боевые порядки были разорваны, немцы устремились вглубь Крыма.

Севастопольский оборонительный район был укреплен очень основательно, имел мощные артиллерийские форты, береговые батареи, доты. Но к моменту прорыва неприятеля в городе вообще не осталось сухопутных войск. 30 октября береговая батарея № 54 у деревни Николаевки открыла огонь по колонне немецких танков, заставив их повернуть назад. А Черноморский флот принялся собирать на оборону всех кого можно — личный состав тыловых, учебных подразделений, обслуживающих частей. Набралось около 15 тыс. бойцов. Этого было мало. Но и противник выходил к Севастополю отдельными передовыми отрядами, прощупывал оборону, его удавалось отгонять [70].

Между тем разгромленная 51-я армия отступала на восток, на Керчь. Командующий Приморской армией Петров принял решение — отходить на Севастополь. Он не имел никакой связи с вышестоящим начальством и не знал, что Ставка утвердила именно такой план действий: 51-й армии идти на Керчь, прикрыть дорогу на Тамань и на Кавказ, а Приморской защищать главную базу Черноморского флота. Части Петрова совершали тяжелый марш через Крымские горы, отбивались от наседающих германских войск, брошенных им вслед.

К Севастополю они выходили крайне уставшими и поредевшими. Но основа обороны была уже создана моряками, и пехотные подразделения вливались в нее, закрепляли и цементировали. К 9—10 ноября немцы полностью окружили Севастополь с суши. Манштейн попробовал овладеть им с ходу, бросил подчиненных на общий штурм. Как раз в эти дни прославились пятеро моряков по главе с политруком Фильченковым, бросившиеся со связками гранат под вражеские танки. Врага отразили, базу флота отстояли. У соседей дела обстояли хуже. На перешейке Керченского полуострова имелись прекрасные позиции. Отбиваться здесь можно было долго — из Тамани можно получать снабжение, с моря поддержат корабли. Но остатки 51-й армии перемешались, были морально надломлены. Стоило неприятелям как следует нажать, как войска забыли о каких-либо планах, приказах. Покатились прочь. Благо Керченский полуостров узкий. Значительную часть солдат удалось переправить на Тамань. Севастополь остался в Крыму изолированным.

38. Кары и очищение

В 1812 г., во время нашествия Наполеона, по мере продвижения к Москве вражеская армия заметно уменьшалась. В 1941 г. картина была иной. Гитлеровская армия непрерывным потоком получала пополнения, боевую технику. В Германии и союзных ей государствах шло формирование новых дивизий. Но мало было немцев, австрийцев, румын, финнов, венгров, словаков, итальянцев, хорват, поляков, чехов и иже с ними! Неприятельские ряды весьма ощутимо подпитывались за счет массовых измен советских граждан!

Во Львове при приближении немцев подняли восстание украинские националисты. Освободили заключенных из тюрьмы, провозгласили свое «правительство». Восстание произошло и в Литве, в Каунасе. Заговорщики и примкнувшие к ним жители принялись громить советские учреждения, не успевшие выехать, убивать служащих, милиционеров, красноармейцев. Руководители мятежа тоже объявили себя «правительством», но в основном увлеклись истреблением евреев. Кстати, литовцам в данном отношении принадлежит приоритет. Они начали кампанию геноцида раньше, чем немцы. Заявили, что именно евреи виноваты в присоединении Литвы к СССР. Логики в этом было маловато. Но грабить, резать людей, насильничать над обреченными женщинами показалось местным борцам за свободу чрезвычайно важным и вдохновляющим делом.

Кстати, что касается евреев, то даже они нередко встречали гитлеровцев вполне дружелюбно и лояльно. Руководитель подполья в Ровно Т.Ф. Новак вспоминал, что на Западной Украине многие евреи отказывалось эвакуироваться. Их старики помнили, как хорошо относились к ним немцы и австрийцы в Первую мировую. Внушали соплеменникам, чтобы те не поддавались на призывы уезжать. Дескать, немцы высококультурные люди, представители великой западной цивилизации [89]! А в Литве евреи искали у оккупантов защиты от местных погромщиков. К «цивилизованным» немцам нередко старались перейти и русские. Фельдмаршал фон Лееб докладывал — после окружения Ленинграда толпы жителей по ночам пытались пересечь линию фронта, выбраться в расположение германских войск. Но солдаты получили строгий приказ не принимать их. Перебежчиков встречали пулеметными и автоматными очередями.

Находились и желающие стать полноценными союзниками Германии, воевать на ее стороне. Студент Мартыновский под Лугой и лейтенант Рутченко под Порховом создавали антисоветские партизанские отряды. В г. Локте Брянской области еще до прихода немцев была свергнута советская власть. Организаторы мятежа создали самоуправляемую «республику», ее возглавил инженер К.П. Воскобойников. Начали формировать собственную Русскую освободительную народную армию (РОНА) под командованием Б. Каминского, вооружили трофейным и брошенным советским оружием.

Немцы также задумали эксперимент. В поселке Осинторф под Оршей стали создавать Русскую народную национальную армию (РННА) [147]. Она достигла 7 тыс. человек. Желающих было гораздо больше, но немцы поставили ограничения. Полковник ВВС В.И. Мальцев, успевший в 1938 г. побывать в тюрьме, был начальником санатория ВВС в Крыму. Он преднамеренно не эвакуировался и перешел к немцам, стал бургомистром Ялты, сформировал шесть добровольческих отрядов, а потом пошел служить в люфтваффе и организовал боевую эскадрилью.

Русских изменников принимали и в части вермахта. Особенно после того, как понесли заметные потери и возникла потребность восполнить их. Таких перебежчиков называли «хиви» («хильфсвиллиге» — «добровольные помощники»). Сперва их использовали на тыловых должностях — обозными, подносчиками боеприпасов, санитарами. Потом доверяли оружие. Порой их насчитывалось до 10–12 на германскую роту. А части, целиком составленные из советских граждан, назывались «Остгруппен». Они носили немецкую форму, к ним назначали немецких офицеров. Пост командующего «Остгруппен» занял генерал Гельмих. Но он занимался не оперативным командованием, а вопросами учета и формирования. Такие части не превышали батальона, и вместе их не сводили. Преднамеренно распыляли по разным германским соединениям.

Формировались грузинские, армянские, северокавказские, калмыцкие батальоны, туркестанский легион. Крымские татары не забыли, как их земли отбирали для еврейских переселенцев, как расстреливали их руководителей, выступавших против еврейской автономии в Крыму, — и как раз по этой причине активно поддержали гитлеровцев. Численность крымско-татарских вооруженных частей достигла 20 тыс. человек. Прибалтов немцы выделяли, доверяли им больше, чем русским. Развернулась вербовка в эстонские, латвийские, литовские части вермахта, потом их взяли под эгиду СС. Ну а молдаван Румыния вообще числила своими гражданами — в составе СССР они прожили лишь год. После захвата Молдавии здешних мужчин без долгих разговоров призвали в армию на общих основаниях. Если кто-то не попал под советскую мобилизацию или уклонился от нее, сразу попал под румынскую и был отправлен воевать за кондукэтора Антонеску и короля Михая.

Надеждами на крушение Советского Союза возбудилась определенная часть белогвардейской эмиграции. Генерал Петр Николаевич Краснов, талантливый литератор, но безграмотный и беспринципный политик, строил прогнозы, что события пойдут по двоякому пути. Либо в СССР под влиянием поражений начнется восстание против коммунистов и образуется «правительство типа Петэна — Лаваля», вступит с немцами в переговоры о мире, либо нацисты оккупируют значительную часть страны, а на оставшейся части возникнет правительство, которое вынуждено будет подчиниться Германии. Краснов представил руководству рейха подробный доклад об истории казачества, вызвался быть консультантом в данной области, поднять казачье восстание. Его поддержали «атаманы в изгнании», донской — Абрамов, кубанский — Науменко, терский — Вдовенко и астраханский — Ляхов. Осенью 1941 г. они обратились к немецкому командованию и МИДу, приветствуя «приближающиеся к границам казачьих земель победоносные германские войска».

Впрочем, немцы первое время откровенно игнорировали эмигрантов. Отмахивались, как от навязчивых попрошаек. Из белогвардейских организаций в армию взяли лишь 52 человека — в качестве переводчиков. Но затягивание войны и растущие потери все-таки подтолкнули командование вермахта обратить внимание на русских изгнанников. В Югославии и Болгарии объявили призыв добровольцев в «Охранный корпус». Его возглавил бывший белый офицер Б.А. Штейфон — он успел получить гражданство Германии и служил в рядах вермахта. Широко рекламировалось, что корпус будет основой для грядущей освободительной армии, в его составе создавались казачьи сотни для отправки на Дон и Кубань. К организации подключились генералы Абрамов и Шкуро. Лихой белый партизан Шкуро горел желанием самолично схлестнуться с большевиками. Говорил: «Мне бы только на Кавказ приехать, там меня каждый знает. Как приеду, сразу весь Кавказ подниму против большевиков».

Не тут-то было! Краснова и Шкуро немцы использовали только как рекламные фигуры, им даже не позволили съездить на родину. Не пустили туда и казачьи сотни. Вместо России «Охранный корпус» направили в Югославию бороться с партизанами, стеречь пути сообщения, предприятия, шахты — чтобы высвободить для фронта германские части. Но большинство эмигрантов были настроены патриотически, не желали сотрудничать с оккупантами. «Охранный корпус» недотянул даже до бригады, насчитывал всего 2 тыс. человек.

Среди казаков мутили воду и внутри СССР. Командир 436-го полка майор Иван Кононов, перешедший на сторону немцев, принялся зазывать пленных в свою «казачью» часть Kosaken Abteilung 102, позже она была преобразована в «5-й Донской полк». Хотя современники свидетельствовали, что часть Кононова «преимущественно состоит из народностей Кавказа». По лагерям пленных для вербовки добровольцев начали возить и популярных казачьих лидеров. Тот же Шкуро отчаянно кидал лозунг — «Хоть с чертом против большевиков!» И добровольцы были. Кто-то и впрямь загорался идеей освобождать Россию. В лагере военнопленных для командного состава под Тильзитом распространялось воззвание, что надо превратить Отечественную войну в гражданскую. А кто-то видел возможность сберечь шкуру, вовремя пристроиться на стороне победителей.

Всего через службу в составе вермахта и СС прошло 800 тыс. советских граждан! Воевали на стороне неприятеля — а если не воевали, то несли тыловую службу, тем самым обеспечивали и поддерживали неприятеля. Но и это не все! Кроме армейских частей оккупанты набирали из местного населения подразделения полиции. Желающих нашлось очень много. Никаких проблем со штатной численностью полиции не возникало. Она подчинялась германской администрации, комендантам и органам гестапо, привлекалась и для охраны тыловых объектов, и для борьбы с враждебными элементами, и для карательных акций, и для сбора продовольствия, фуража. Германских солдат на такие задачи можно было не отвлекать.

Между прочим, неприятельский тыл в 1941 г. был относительно спокойным. Партизанское движение заполыхало только в Югославии. В Советском Союзе его еще не было. С июля было принято решение создавать перед отступлением подпольные обкомы и райкомы, готовить структуры будущих отрядов. Но такие группы, оставленные за линией фронта, до поры до времени не получали массовой поддержки. Они погибали или прятались по чащобам от немцев и полицаев.

Но и в советском тылу обстановка оставляла желать много лучшего. Шайки дезертиров пополняли преступный мир, укрывались по лесам и деревенькам. Множились грабежи, воровство, расцветала спекуляция. А самые буйные жители Кавказа сочли, что русские уже разгромлены и с советской властью можно не считаться. Чеченцы и ингуши принялись разбойничать. Нападали на колхозы, угоняли скот. Убивали милиционеров, работников военкоматов. Взбунтовались карачаевцы, вырезали госпитали в Нальчике.

Даже в Красной армии настроения оставались шаткими и ненадежными. Как уже отмечалось, под Севастополем пятеро моряков ценой своих жизней сорвали вражескую атаку. Всего пятеро! Но десять тысяч бойцов при отступлении от Перекопа подняли руки вверх. Они не были ранены, не лежали в бессознательном состоянии, не были окружены. Дорога назад была свободна, но не пошли. Решили, что хватит — устали, навоевались. Ждали и искали немцев, кому бы сдаться… А когда знаменитую 316-ю Панфиловскую дивизию доставили на фронт, защищать Москву, во всех трех ее полках отмечались весьма нездоровые высказывания: «Надо бросать воевать», «Сейчас 50 % колхозников настроены против Советской власти…» Во всех полках докладывали о перебежчиках.

Но и нацистское руководство знало — СССР рушится. Заигрывать с побежденными, привлекать кого-то из них в «союзники» Гитлер не видел смысла. Зачем? Распоряжаться в новых обширных колониях должны были только немцы. Украинские, литовские, латышские попытки организовывать свои «правительства» сразу были пресечены. На инициаторов цыкнули и указали, что они многовато о себе возомнили. А тем, кто считал немцев избавителями от коммунизма, быстро пришлось раскаяться. Да и тем, кто полагал возможным приспособиться к любой власти…

Эта власть повсеместно начиналась с «превентивного» террора. Гитлеровцы признавали его целесообразным во всех оккупированных странах, а уж в России тем более. Улицы захваченных городов сразу оклеивались приказами с угрозой смерти за любые нарушения, от «саботажа» и нарушения комендантского часа до незарегистрированных домашних животных. В Бресте тысячи людей арестовали и согнали на стадион «Спартак». Сортировали несколько дней, держали на трибунах, на солнцепеке, без еды и воды. Некоторых расстреливали здесь же, на футбольном поле. Других увозили в тюрьмы и лагеря. Третьих сочли неопасными, распустили по домам.

В первый день оккупации Минска казнили 100 человек за какой-то оборванный телефонный провод. Квалифицировали как диверсию, расстреляли взятых наугад заложников. Украинские и белорусские деревни заполыхали еще без всяких партизан — для острастки. Из леса по колонне звучали выстрелы каких-нибудь окруженцев, и гитлеровцы отыгрывались на ближайшей деревушке. Или натыкались на сопротивление советских войск, несли потери и срывали злость на мирных жителях. Это было частью общей политики Германии. Директива фюрера от 22 июля предписывала «распространение оккупационными войсками такого террора, какой потребуется для искоренения любых попыток сопротивления среди гражданского населения».

Еще страшнее оказалась участь солдат, которые так бездумно, массами сдавались «братьям по классу». Возиться с ранеными гитлеровцы редко считали нужным. Обычно прочесывали поле боя и недееспособных пристреливали. А здоровых или относительно здоровых строили в бесконечные колонны и гнали пешком по дорогам — и под солнцем, и под дождями. На водопой в лучшем случае подпускали к реке, а то и не подпускали. Еды не было. Кто выбился из сил и отставал — добивали. Иногда издевались или забавлялись. В Минске прямо на главной улице конвой стал бросать в большую колонну куски хлеба. Изголодавшиеся люди кинулись драться за еду, а по ним открыли огонь.

Но и тех, кого довели до лагеря, ждали дальнейшие мучения. Их очередной раз сортировали. Коммунистов, политработников, евреев уничтожали. Иногда убивали и других «непонравившихся». Розенберг свидетельствовал: «При этом полностью игнорировались какие-либо политические соображения. Так, во многих лагерях пленных расстреливали, к примеру, всех «азиатов». А большинство лагерей представляли собой лишь огороженные участки открытого поля, без каких-либо помещений, без крыши над головой, почти без еды. Люди начинали умирать от голода, от болезней. Объедали траву под ногами, коренья. Где-то разрешали приходить местным жителям, бросать через колючую проволоку картошку или свеклу, в других местах отгоняли.

Но германское командование даже в самых смелых мечтах не ожидало такого количества пленных! Лагерей не хватало. Вызывало озабоченность, что приходится отвлекать много солдат для конвоирования. Охрану пленных поручили военно-строительной организации Тодта, где служили запасники старших возрастов. А 8 сентября 1941 г. верховное командование вермахта издало приказ за подписью Кейтеля, разрешивший «как правило» применение оружия против пленных. Иными словами, допускавший никуда их не вести, а расстреливать на месте. В войсках приказ восприняли с удовлетворением. Так было проще, удобнее, быстрее. А в итоге из трех с лишним миллионов сдавшихся подавляющая часть погибла за несколько месяцев. Сотни тысяч расстреляли, остальные вымерли в лагерях — замерзли осенью и зимой 1941 г. под открытым небом, скончались от голода. Сбывались слова Евангелия: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее» (Матф. 16, 25).

Интервенты не только убивали, но и грабили. Сперва в деревнях останавливались передовые части. Солдаты гонялись за курами, весело резали свиней, обжирались. Потом их сменяли вторые эшелоны, тылы, штабы. Выискивали по хлевам и погребам, что осталось. А вслед за армией двигались органы администрации, нацеливались обирать капитально и систематически. 16 июля на совещании с Герингом, Кейтелем, Борманом, Розенбергом, Ламмерсом Гитлер определил предстоящие задачи: «Мы стоим сейчас перед необходимостью разрезать пирог в соответствии с нашими потребностями, чтобы иметь возможность, во-первых, доминировать на этом жизненном пространстве, во-вторых, управлять им, а в-третьих, эксплуатировать его». Ответственный за эксплуатацию, Геринг, инструктируя комиссаров оккупированных территорий, откровенно заявлял: «Я намерен грабить, и грабить эффективно».

По районам устанавливались цифры обязательных поставок продовольствия, сырья. Их распределяли по селам, деревням. Опять же под угрозой суровых кар за неисполнение. Вводилась обязательная трудовая повинность. На местных жителей возлагались ремонт дорог, мостов, расчистка от грязи и снега, перевозки грузов на своих лошадях и подводах. Это было началом «нового порядка». Гитлер указывал: «Что касается смехотворной сотни миллионов славян, мы превратим большинство из них в таких, какие нужны нам, а остальных изолируем в их собственных свинарниках, и всякого, кто говорит о снисхождении к местным жителям и их приобщении к цивилизации, следует направлять прямо в концлагерь». Ему вторил Борман, писавший Розенбергу, что славяне призваны работать на немцев, а если они не нужны, то могут умирать. Размножение он признавал нежелательным, а образование опасным — для русских, мол, достаточно считать до 100, а «каждый образованный человек — это будущий враг» [149].

Однако грабежи и террор являлись лишь первыми шагами на пути к «новому порядку». Под руководством Гиммлера разрабатывался Генеральный план «Ост» — освоения захваченных стран. Полный оригинал его не сохранился, был своевременно уничтожен. Но до нас дошла переписка по плану, замечания, рабочие материалы, позволяющие отчетливо представить этот проект. Так, Гиммлер писал разработчику плана доктору Майеру: «В район заселения на Востоке следует включить Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию и Ингерманландию, а также весь Крым и Таврию…» (причем в понятие «Белоруссия» включались земли «вплоть до Орла и Твери»), «Упомянутые области должны быть тотально германизированы, то есть тотально заселены…».

Заселены немцами! Из коренных жителей некоторую часть признавали «расово пригодной» для германизации. Она должна была оторваться от родных корней, перейти на чужой язык, забыть о своем происхождении и превратиться в немцев. Другая часть сохранялась в подобии резерваций, для рабского труда. Остальных ожидало поэтапное «выселение». Предусматривалось «выселить» поляков — 80–85 %, литовцев, латышей и эстонцев — 50 %, западных украинцев — 65 %, белорусов — 75 %. А куда их предстояло «выселять», видно из того, что евреи «подлежали выселению» на 100 % [7].

Эти преобразования уже начинали претворяться в жизнь. Именно в рамках этих проектов действовали четыре айнзацкоманды — А, В, С, D. Для каждой выделялась своя зона: Прибалтика, Белоруссия, Украина, Юг Советского Союза. В первую очередь им предписывалось обезглавить советский народ. Истребить «коммунистических активистов», способных сплотить вокруг себя людей, представлять угрозу для нацистской власти. Но понятие «коммунистических активистов» оказывалось слишком расплывчатым. Если брать только членов партии и армейских политработников, получалось маловато. А советскую иерархию немцы знали плохо, путались в ней. Для организации чисток привлекали местных старост, бургомистров, полицаев. Они строчили доносы на кого угодно, дабы выслужиться, сводили личные счеты.

К «активистам» причисляли депутатов захудалых сельсоветов, колхозных бригадиров и прочее мелкое начальство. Хватали на расправу «семьи красных командиров» — а в СССР в категорию «командиров» входили даже сержанты. Для количества добавляли к коммунистическим комсомольских активистов — а комсомол был массовой организацией, в ней состояло большинство молодежи. Иногда в списки включали стахановцев — обычных рабочих или крестьян, удостоенных этого звания за перевыполнение трудовых нормативов.

Западные области Советского Союза оказались залитыми кровью. В материалах Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков сохранились тысячи свидетельств, одно ужаснее другого. Очевидцами выступали военные, выходившие из окружения, бежавшие из плена, жители населенных пунктов, освобожденных в ходе контрнаступлений. Рассказывали о кошмарах Львова — как во дворе забитой узниками тюрьмы сотни людей были расстреляны или заколоты штыками. Рассказывали о лагере заложников под Минском: сюда притаскивали совершенно случайных граждан, которых нахватали в облавах, и так же, случайным образом, отсчитывали обреченных на смерть.

Спасшиеся окруженцы описывали «жен красных командиров», казненных под Белостоком — нагие и изуродованные женские трупы были насажены на колья. В Бахмаче жертвами стали триста «стахановок» с детьми, их согнали в станционный склад и сожгли заживо. Под Ленинградом гитлеровцы неоднократно использовали женщин и детей в качестве живого щита. Вели их перед собой в атаках возле городка Добруш, возле совхоза «Выборы». А печальные свидетельства наподобие села Аграфеновки под Ростовом, где враги перебили пятьдесят жителей, исчислялись не единицами и не десятками — такие известия стекались отовсюду.

С этими расправами соединилось «окончательное решение еврейского вопроса». Данный термин прозвучал в июле 1941 г., уполномоченным по «окончательному решению» был назначен Гейдрих. Его детища, айнзатцкоманды, взялись за дело широко и энергично. В советских городах по примеру Польши евреев собрали в гетто. Здесь им предстояло подождать, когда настанет их черед. Айнзатцкоманды составляли маршруты движения, от города к городу. Прибыв на новое место, намечали подходящие места для акций. Чаще всего противотанковые рвы. Их понарыли много, они были широкими и глубокими.

Евреям объявляли — их будут куда-то перевозить, разрешали взять самое ценное имущество. Но везли или вели к месту экзекуции. Технология расстрелов совершенствовалась, убийцы выработали оптимальные методы. Их описывал, например, Я. Карпук, очевидец казней под Ровно: «Я не раз видел, как гитлеровцы уничтожали советских граждан — украинцев, русских, поляков, евреев. Происходило это обычно так: немецкие палачи привозили к месту расправы обреченных, приказывали раздеваться донага и ложиться в яму лицом вниз. По лежащим гитлеровцы стреляли из автоматов в затылок, потом на трупы расстрелянных таким же образом клали второй слой людей и умерщвляли их, затем третий до тех пор, пока яма не наполнялась. После этого трупы обливались хлорной известью и засыпались землей».

Таким образом истребляли евреев в Белостоке, Пинске, Житомире, Бердичеве, Замостье, десятках других городов и местечек. Конечно, 4 тыс. человек для уничтожения миллионов никак не хватило бы. Но айнзатцкоманды выступали организующими центрами. А для непосредственного исполнения привлекали полицаев, подразделения армии и СС. Например, в Белоруссию специально для массовых казней привезли 8 литовских и 1 украинский полицейские батальоны (видать, оценили опыт и рвение литовцев на данном поприще). Для задач «окончательного решения» использовали и еврейскую полицию. Так, отряду из Вильнюсского гетто было поручено истребить 1,5 тыс. соплеменников в Ошмянах. Начальник еврейской полиции Яков Генс согласился, но стал торговаться с немцами и как-то уломал сократить количество. Ему позволили не убивать женщин и детей, а только стариков. Потом Генс оправдывался — старики все равно скоро умерли бы, так что и преступления серьезного не было.

В Киев немцы вошли 19 сентября. Но диверсионные группы НКВД перед оставлением города заминировали здания по главной улице, Крещатику. Рассчитали, что там разместятся германские штабы и администрация. Взрывы громыхнули 24 сентября, разрушив и повредив дома в центре города. Нацисты сочли, что крайними за столь крупную диверсию можно выставить евреев. Арестовали 9 раввинов, приказали им подписать воззвание: «После санобработки все евреи и их дети, как элитная нация, будут переправлены в безопасные места…» Уж кто поверил трогательной заботе об «элитной нации», кто не поверил — но толпы людей в назначенное время потекли к местам сбора. Их регулировали, направляли дальше, к концлагерю, выстроенному возле урочища Бабий Яр. Концлагерю небольшому, но потоки вливались, вливались туда — и поглощались. Через репродукторы гремела музыка, маскируя нежелательные звуки. За двое суток, 29–30 сентября, здесь расстреляли 34 тыс. человек…

Впрочем, в последнее время возникла довольно странная тенденция — сводить злодеяния нацистов исключительно к холокосту. Это непонятно и нелепо. Претендовать на исключительность — перед кем? Перед лицом смерти? Мирового зла? Цифры показывают — евреи составляли около 10 % мирного советского населения, погибшего в период войны и оккупации. В противотанковых рвах и прочих массовых захоронениях перемешивались кровь и разлагающаяся плоть русских, белорусов, украинцев.

Между прочим, ошибочной является и другая тенденция — относить все зверства только на счет германских нацистов. Из их союзников в лучшую сторону отличались разве что итальянцы и словаки. Финны были известны дикой жестокостью. Известны случаи, как они замучивали пленных, умерщвляли страшными пытками. На Смоленщине в Починковском районе располагалась германская часть и относилась к местным жителям довольно сносно. А финский батальон, сменивший ее, собрал всех мужчин, вывел за околицу и переколол штыками. Без повода, без обвинений, просто так.

В захваченной Карелии правительство Хельсинки устроило «финнизацию». Местных карелов и финнов объявили «родственными», даже стали призывать в свою армию. А «нефинноязычное население», то есть русских, независимо от пола и возраста, причислили к пленным и загнали в лагеря. Среди иллюстраций фашистских зверств стала как бы «классической» одна фотография — детишки за колючей проволокой показывают свои ручонки, где вытатуированы номера. Но обычно умалчивается, что на фото изображен не германский лагерь. Это финский лагерь в Кондопоге! Заключенных, в том числе и детей, гоняли на тяжелые работы, держали впроголодь, за проступки избивали. В одном лишь Петрозаводске в лагерях возле города умерло не менее 7 тыс. человек. А общее количество жертв оценивают в 20–25 тыс.

Венгры бесчинствовали в Югославии. Сегедский корпус генерала Фекетхалми-Цейдлера взялся «чистить» Воеводину от сербов — эта область раньше принадлежала Австро-Венгрии, значит, сербы захватили ее! По селам людей даже не расстреливали, а рубили топорами. А в январе 1942 г. прокатилась расправа в г. Нови-Сад. Масштабы были поменьше, чем в Киеве, но методы аналогичные. 3,5 тыс. человек согнали на берег Дуная, заставили на морозе раздеваться догола, выгнали на лед и расстреляли.

В России мадьяры вели себя не лучше. Например, только в трех деревнях Севского района они убили не менее 420 мирных жителей. Когда расстреливали мужчин, многие женщины и дети попрятались в лесу — их нашли и замучили. Баб и юных девочек насиловали перед тем, как зарезать или застрелить. Не пощадили совсем малышей, приканчивали вместе с матерями. В другой карательной операции, между Рославлем и Брянском, венгры согнали с мест проживания 12 тыс. жителей, их деревни сожгли, более тысячи человек было казнено. В 1942 г. в Будапеште вышла книга свежих воспоминаний «Военный дневник». Один из авторов, взводный командир Шандор Криштоф, подробно расписывал, как он и его подчиненные помогали немцам в карательных акциях, какое удовольствие доставляло ему убийство женщин и детей. Имел наглость благодарить Бога, что смог поучаствовать в искоренении славянской и еврейской «заразы». Причем в Венгрии этой книге присудили литературную премию [38]!

Страшными палачами показали себя и хорваты. Они неоднократно отметились при расправах в Советском Союзе, но особенно активно поучаствовали в борьбе с партизанами в Югославии. Точнее, в этнических чистках. В походах по деревням и в специально созданных концлагерях Ясеновац, Стара-Градишка, Баница, Саймиште, Шабац, Црвени Крст развернулось истребление сербов. Хорватские усташи изобрели особый кривой нож, «серборез», соревновались в убийствах на скорость. Рекордсменом стал бывший студент Петар Брзица, за день он перерезал горло 1360 сербам, получил за это от командования золотые часы и серебряный сервиз, а также угощение — жареного поросенка и вино.

А уж румыны были далеко не самыми лучшими и не самыми доблестными воинами. Но в свирепости могли дать фору кому угодно! Антонеску наметил капитальную программу чисток на присоединенной территории — своими силами, без немцев. Начались эти расправы даже не на советской, а на собственной земле. 28 августа 1941 г. румыны погромили евреев в Яссах, некоторых перебили, 8 тыс. выслали в концлагеря. Потом взялись за Молдавию.

Арестовывали всех, кто так или иначе выдвинулся при советской власти, занимал мало-мальски руководящие должности, вел общественную работу. Тюрьмы в каждом городе были забиты, повсюду гремели расстрелы. Молдавских крестьян сажали и пороли за организацию колхозов, использование помещичьего инвентаря. Евреев и цыган выгоняли из домов, гнали в концлагеря. Кстати, евреев во внутренних областях Румынии Антонеску так и не тронул. Они были связаны с теми же кругами финансистов и спекулянтов, которым угождал сам маршал. А на советских евреях отыгрался, они были «чужими», открывалась возможность пополнить их имуществом казну и карманы начальства.

Особенно размахнулись румыны в Одессе. Ночь на 18 октября, первая после их вступления в город, стала ночью ужасов. Солдаты разбрелись по улицам. У случайных встречных отбирали часы, одежду и проламывали головы прикладами, пыряли штыками. Вламывались в дома, насиловали женщин. Позже румынское командование разводило руками — дескать, солдаты «устали» от долгой и тяжелой осады, вот и поправляли нервы. На следующий день на столбах и деревьях появились повешенные по приказу комендатуры — за что, никто не знал.

Румыны прочесывали город, насобирали 3 тыс. пленных, по каким-то причинам не сумевших эвакуироваться со своей армией или преднамеренно оставшихся. Их согнали на территорию старых артиллерийских складов. Сюда же приводили задержанных в облавах, которых сочли подозрительными. Но никаких разбирательств и выяснений личности не было. 19 октября людей, собранных здесь, начали отсчитывать партиями, выводить и расстреливать. Некоторых заперли в складах и сожгли заживо.

А потом случилась примерно такая же история, как в Киеве. Перед оставлением Одессы разведчики Приморской армии раздобыли любопытный документ: план размещения в городе румынских учреждений. Здание управления НКВД на Марзалиевской улице предназначалось для комендатуры и сигуранцы (контрразведки). Подвал дома заминировали. Оставшиеся в городе подпольщики сообщили, что в это здание съезжается начальство на какое-то совещание. Из Крыма по радио мина была взорвана [55].

Погибли комендант Одессы генерал Глогожану, два десятка румынских и немецких офицеров, охрана, чиновники — всего 67 человек. Антонеску в ярости распорядился казнить по 200 человек за каждого убитого офицера и по 100 за солдата. На самом деле казнили гораздо больше. Войска устроили облаву по Марзалиевской и нескольким соседним улицам. Выгоняли из квартир всех жителей подряд, целыми семьями расстреливали их на месте, возле домов, многих перевешали. Потом по городу началась очередная повальная чистка. Забирали людей, кто так или иначе был причастен к обороне Одессы. Рабочих местных фабрик и мастерских, портовых грузчиков и служащих, врачей, медсестер. Хватали и евреев. Их скопом объявили виновными.

Возобновились расстрелы и сожжения в старых складах. Второе место для массовых экзекуций выбрали на территории порта, там беспрерывно грохотали ружья и пулеметы. Когда убийцы пресытились кровью и устали, еще уцелело довольно много схваченных евреев и заложников. Их повели в концлагеря, организованные в Богдановке и Доманевке, некоторых добивали по дороге. В эти дни погибло 25–35 тыс. одесситов. Но расправы не прекращались и позже. В румынской зоне оккупации функционировало 49 концлагерей. Один из них, возле Тирасполя, специально предназначался для уничтожения цыган. Сюда их свозили из разных мест. Общее число жертв румынского террора исследователи оценивают в 350 тыс.

Была ли Россия обречена? Да! Она уже была обречена! Враг превосходил ее по всем параметрам! Превосходил и по людским ресурсам, и по оснащенности вооружением, техникой. Превосходил промышленным потенциалом — объединенным потенциалом всей гитлеровской Европы. Враг превосходил ее воинским опытом и мастерством. И, вдобавок ко всему, наш народ разделился сам в себе. Разве это не было откровенным предвестником гибели? «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет» (Лк. 11, 17). Это выглядело неизбежным и неотвратимым. Поэтому с Россией уже не церемонились. Ее убивали, терзали и растаскивали все кому не лень. Не только немцы, а даже второсортные шавки фюрера, вроде Финляндии и Румынии!

И все-таки… нашествие со всеми ужасами вызвало и такие последствия, на которые враги никак не рассчитывали. Местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) назвал войну «очистительной грозой». Очистительной! И ведь он был прав. Русскому народу в самом деле пришлось очищаться от богоборчества и прочих соблазнов, которых он наглотался в предшествующие десятилетия. Пришлось неимоверными страданиями, лишениями и потерями искупать то, что он натворил в революциях и при попытках строительства «земного рая».

Еще раз напомним — в июне 1941 г. в армии служили солдаты 1922–1923 г. рождения. Ровесники разгрома Церкви! Дети, появившиеся в свистопляске кощунства и гонений на христианство. Появившиеся от блудных невенчанных связей, некрещеные, выросшие в атмосфере безбожия. А командовали ими вчерашние активисты, взрывавшие и закрывавшие храмы, забрасывавшие камнями крестные ходы. Именно это поколение попало под первый, самый страшный удар и было смято, стерто почти полностью. Кто-то попадал под неприятельские пули или сам стрелялся от безысходности. Кто-то умирал в плену или предавал — абы выжить. А кто-то именно в безысходности находил единственную дорожку к истинному спасению, к Богу…

Бедствия потрясали страну. Переворачивали ее, корежили и раздирали горем. Но ведь в итоге очищение оборачивалось благом для России! Народ каялся! Народ отбрасывал мишуру и ложь, которой тешил и ослеплял сам себя. Уже 28 июня 1941 г. местоблюститель патриаршего престола Сергий сообщал экзарху Русской православной церкви в Америке митрополиту Вениамину: «По всей стране служатся молебны… Большой религиозный и патриотический подъем». И сам митрополит Сергий молился в Москве «о даровании победы русскому воинству» — молился при огромном стечении народа. Да и как было не обратиться к Господу матерям тех же самых солдат, которых в это время перемалывали вражеские танки? Как было не обратиться женам или сестрам бойцов, получивших повестки в армию? Как было не обратиться к Нему самим солдатам?

Протоиерей Георгий Поляков (участвовавший в боевых действиях в Чечне) пишет: «Кто побывал в смертельном бою и хоть краем глаза видел смерть, знает — никто не умирает атеистом. Когда дыхание смерти почувствуешь рядом, почувствуешь ее прикосновение и неминуемость прощания с жизнью… порой самые рьяные атеисты обращались к Богу» [102]. В последующие десятилетия советские источники многое «затерли», постарались затушевать, но сохранились кадры старой кинохроники, фотографии, показывающие переполненные храмы. И среди прихожан — много военных. Солдаты, командиры молятся не таясь, открыто.

На смену разгромленной и сдавшейся молодежи призывались из запаса и занимали место в строю люди старшего поколения. Выросшие еще в царской России, ветераны Первой мировой — сохранившие в душе идеалы патриотизма, а нередко и веру в Бога. Именно им пришлось выправлять положение, останавливать зарвавшегося врага. Может показаться парадоксальным, но это факт — только в СССР и только в Великой Отечественной войне пожилые, плохо вооруженные ополченцы дрались лучше многих кадровых дивизий. Ну а другим приходилось заново учиться любви к своему Отечеству, учиться на собственном опыте, а то и на собственной шкуре. Осознавать, что без Отечества нельзя — от этого зависит и жизнь всего народа, и твоих родных, и тебя самого.

Иногда эти открытия и осознания были случайными: человек проходил через такое, что больше не мог оставаться прежним. Но и советское правительство, командование действовали в том же направлении. Над страной зазвучала песня, совсем не похожая на бравурные мотивчики предвоенных лет: «Идет война народная, священная война…» А Сталин назвал войну Великой Отечественной, в сентябре 1941 г. разогнал «Союз воинствующих безбожников», закрыл все антирелигиозные журналы.

В самый напряженный момент сражения под Ленинградом к прилетевшему новому командующему, Жукову, обращались многие должностные лица — директора заводов, морское начальство, городская администрация. Среди них был и митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский). Он попросил разрешения устроить вокруг города крестный ход с чудотворной Казанской иконой Божьей Матери. Жуков разрешил [31]. Крестный ход не афишировали, проводили ночью — врагов не привлекать, но и своих не «смущать». Но ведь в это же время немцы отменили дальнейшие атаки, штурм не возобновился!

А в день Покрова Пресвятой Богородицы, когда начиналась битва за Москву, митрополит Сергий (Страгородский) обратился с посланием к москвичам: «Вторгшийся в наши пределы коварный и жестокий враг силен, но «велик Бог земли русской» — как воскликнул Мамай на Куликовом поле, разгромленный русским воинством. Господь даст, придется повторить этот возглас и теперешнему нашему врагу… За нас молитвы всего светозарного сонма святых, в нашей земле воссиявших» [62].

И кто же мог представить трагической осенью 1941 г., что она уже начиналась — Победа! Государство и народ потеряли огромную территорию, потеряли весь цвет кадровой армии! Но последующие события покажут, что они не подорвали силы, а наоборот, стали сильнее! Чудо? Может быть, чудо. Или закономерность. Люди, разобщенные идеологией, пропагандистскими бреднями, гражданскими войнами, взаимными счетами — сплотились! Снова стали единым русским народом, неразрывно спаянным с родной землей, со своими историческими корнями. Заново впитали силу земли, русский дух.

Заново потянулись и к Вере Господней. А разве могли противостоять Ему самые извращенные премудрости нацистских магов, энергия их «черных солнц» и «высших неизвестных»? Величины-то получились совершенно несопоставимые! С одной стороны — Сам Господь с Пресвятой Богородицей, все Воинство Небесное, «молитвы всего светозарного сонма святых, в нашей земле воссиявших». С другой — языческие обрядики и оккультная мелочевка. Грязненько, хиленько, да и пусто.

До мая 1945 г. было еще долго. Впереди ожидали тяжелейшие испытания. Все это будет. Битва за Москву, оборона Севастополя, Кавказ, Сталинград, Курская дуга. Будут и новые страшные поражения, бесчисленные жертвы. Будут триумфы. Будут свои, советские «котлы», в которых придется вариться и сдаваться уже не нашим, а вражеским армиям. Будут победные марши по освобожденным европейским столицам, парады и букеты цветов на танковой броне. Будут московские небеса, раскрашенные пышными охапками салютов, будут нацистские знамена, летящие в пыль…

А нацистские вожди будут уходить к своим потусторонним покровителям — во тьму. Наперебой кинутся искать антихристианский конец самоубийц, прыгать в омуты смерти среди общего безумия и хаоса. Это будет как эпидемия, один за другим. Закоптят смрадные погребальные костры, будто насмешка над языческими — кучки мертвой плоти и мундирного тряпья, второпях облитые бензином. Таким же образом уйдут их оккультные учителя. 9 мая, в самый День Победы, бросится в воды Босфора основатель ложи «Туле» Зеботтендорф. Генерал и профессор Карл Хаусхофер вспомнит о своем посвящении в самурайскую магию «Зеленого дракона». Заставит любящую супругу выпить яд, а сам совершит обряд сэппуку, вспорет себе живот японским мечом…

Все это будет позже — и может быть, станет темой следующей книги. Но и беспросветной осенью 1941 г. советские люди уже побеждали. В первую очередь они побеждали себя. Побеждали собственное безверие, упрямство, эгоизм, гордыню. Они менялись. Становились другими. Становились обычными русскими воинами. Многие никогда не бывали в храмах Божьих, никогда не читали Евангелий. Но их душам открывалась Высшая Любовь! Та самая Высшая Любовь, о которой говорил Спаситель: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15, 13). А ведь в этой Любви — САМ ГОСПОДЬ! Поэтому перед ними начинали открываться ворота побед.

10 апреля 2013 г. от Рождества Христова, п. Монино

Список литературы

1. Святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, Синодальное издание.

2. Архив полковника Хауза. С предисл. А.И. Уткина, М.: АСТ, 2006.

3. Арутюнян А.О. Кавказский фронт 1914–1917 гг. Ереван: Айастан, 1971.

4. Баграмян И.Х. Великого народа сыновья. М.: Воениздат, 1984.

5. Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб.: Всемирное слово, 1992.

6. Бармин А. Соколы Троцкого. М.: Современник, 1997.

7. Безыменский Л.А. Разгаданные загадки Третьего рейха, М.: АПН, 1984.

8. Безыменский Л.А. Тайный фронт против второго фронта. М.: АПН, 1987.

9. Белади Л., Краус Т. Сталин. М.: 1990.

10. Белов П. К вопросу о развитии способов ведения войны. М.: Военная мысль, № 7, 1949.

11. Бережков В.М. Рядом со Сталиным. М.: Вагриус, 1999.

12. Бережков В.М. С дипломатической миссией в Берлин, 1940–1941 гг. М.: АПН, 1966.

13. Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

14. Беседовский Г. На путях к термидору. М.: Современник, 1997.

15. Большая советская энциклопедия. Т. 1—30, М.: 1970—78.

16. Борисов О.Б., Колпаков Б.Г. Советско-китайские отношения. М.: 1972.

17. Буденный С.М. Пройденный путь. М.: Воениздат, 1959.

18. Бутромеев В.П., Бутромеев В.В., Бутромеев Н.В. Символ власти. Иллюстрированный энциклопедический справочник. М., 2006.

19. Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1974.

20. Верт Н. История Советского государства. М.: Прогресс-академия, 1994.

21. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 1–9. М., 1978.

22. Волков А., Славин С. Адмирал Канарис — «Железный» адмирал. Смоленск: Русич, 1998.

23. Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. Кн. 1–2. М.: АПН, 1999.

24. Волкогонов Д.А. Троцкий. Политический портрет. Т. 1–2. М., 1992.

25. Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963.

26. Воскресенская З. Под псевдонимом Ирина. Комментарии полк. Э.П. Шарапова. М.: Современник, 1997.

27. Всемирная история в 24 т. Т. 19–22. Минск: Литература, 1997.

28. Галицкий И.П. Дорогу открывали саперы. М.: Воениздат, 1983.

29. Геббельс Й. Последние записи. Смоленск: Русич, 1993.

30. Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Смоленск: Русич, 1996.

31. Гнев на милость. Сборник статей на духовно-патриотическую тему. М., 2010.

32. Грей Я. Сталин — личность в истории. М.: Интердайджест, 1995.

33. Говоров Л.А. В боях за город Ленина. М.: Воениздат, 1945.

34. Гриф секретности снят. М., 1993.

35. Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск: Русич, 1998.

36. Громыко А.А. Памятное. Т. 1–2. М.: Политиздат, 1988.

37. Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России, ХХ век. М.: Просвещение, 1995.

38. Дарваш Й. Город на трясине. М.: Воениздат, 1972.

39. Деларю Ж. История гестапо. Смоленск: Русич, 1993.

40. Довбыш Г. Национальный художник и современное «искусство» // Молодая гвардия. № 4. 2007.

41. Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР. М.: Сов. Россия, 1992.

42. Жадов А.С. Четыре года войны, М.: Воениздат, 1945.

43. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1–2. М.: АПН, 1974.

44. Залесский К.А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь, М.: Вече, 2000.

45. Иваницкий Н.А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. М.: 1972.

46. Иванян Э.А. Белый дом: президенты и политика. М.: Политиздат, 1979.

47. Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. М.: Госполитиздат, 1949.

48. История внешней политики СССР. Т. 1, 1917–1945, М., 1976.

49. История военного искусства. Сборник материалов. Вып. III. М.: Воениздат, 1952.

50. История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс, М., 1997.

51. История России, ХХ век. Под ред. В.П. Дмитренко. М.: АСТ, 1996.

52. Каганович Л. Памятные записки, М.: Вагриус, 1996.

53. Кардашев В. Рокоссовский. М.: Мол. гвардия, 1972.

54. Карпов В.В. Жуков на фронтах Великой войны. М.: Вече, 1996.

55. Карпов В.В. Полководец. М.: Вече, 1994.

56. Карышев М. Последние дни бункера / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

57. Кемпка Э. Я сжег Адольфа Гитлера. М.: Раритет, 1991.

58. Килзер Л. Предавший Гитлера: Мартин Борман и падение Третьего рейха. М.: Эксмо, 2002.

59. Колесников М. Таким был Рихард Зорге. М.: Воениздат, 1965.

60. Колпакиди А., Прудникова Е., Двойной заговор. Сталин и Гитлер: несостоявшиеся путчи. М., 2000.

61. Комин В.В. Белая эмиграция и Вторая мировая война. Калинин, 1979.

62. Кондаков С. За нас молитвы светозарного сонма святых, в земле российской воссиявших // Витязь. № 1. 2005.

63. Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Голос, 2000.

64. Кораблев Ю.И. Политические деятели России 1917. Биографический словарь. М., 1993.

65. Косолапов Р.И. Слово товарищу Сталину. М.: Алгоритм, 2002.

66. Коэн С. Бухарин. Политическая биография, 1888–1938. М., 1988.

67. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 1–2. М., 1970.

68. Красовский С.А. Жизнь в авиации. М.: Воениздат, 1960.

69. Кредер А.А. Новейшая история зарубежных стран. М.: Центр гум. образования, 1998.

70. Кузнецов Н.Г. Курсом к победе. М.: Голос, 2000.

71. Кулиш В.М. История второго фронта. М.: Наука, 1971.

72. Кульков Е.Н., Ржешевский О.А., Челышев И.А. Правда и ложь о Второй мировой войне. М.: Воениздат, 1988.

73. Лотоцкий С.С. и др. История войн и военного искусства. М.: Воениздат, 1970.

74. Майский И.М. Воспоминания советского дипломата, М., 1971.

75. Майоров Н. Краснодарский процесс / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

76. Максимов С.С. История одного предательства / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

77. Малиновский Р.Я. В большом наступлении. М.: Воениздат, 1964.

78. Малиновский Р.Я. На службе военной. М.: ДОСААФ, 1971.

79. Манштейн Э. Утерянные победы. М.: АСТ, 2002.

80. Мельников Д.Е., Черная Л.Б., Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер. М.: АПН, 1981.

81. Мельников С.И. Маршал Рыбалко. Киев: Политиздат, 1980.

82. Мерецков К.А. На службе народу. М.: Политиздат, 1970.

83. Меркулов Д.Н., Бобровник В.М. Контрреволюция и национальная идея России. М., 2003.

84. Мирецкий С. Преступники в фельдмаршальских мундирах / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

85. Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск: Русич, 1998.

86. Мунчаев Ш.М., Устинов В.М. История России. Учебник для вузов. М.: Норма, 2002.

87. Мюллер В. Я нашел подлинную родину. Записки немецкого генерала. М.: Прогресс, 1974.

88. Непознанный мир веры. М.: Изд. Сретенского монастыря, 2011.

89. Новак Т.Ф. Пароль знают немногие. М.: Воениздат, 1975.

90. НТС. Мысль и дело. М.: Посев, 1999.

91. Оглашению подлежит, СССР — Германия 1939–1941. Документы и материалы. М.: Моск. рабочий, 1991.

92. Павленко П.П. Мартин Борман: «серый кардинал» III рейха. Смоленск: Русич, 1998.

93. Павлов И. Революция и бюрократия. Записки оппозиционера. М., 2001.

94. Панов В.Б., Киселев В.Н., Картавцев И.И. и др. История военного искусства. М.: Воениздат, 1984.

95. Переписка председателя Совета Министров СССР с президентом США и премьер-министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. в 2-х т. М.: Политиздат, 1976.

96. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск: Русич, 1993.

97. Повель Л., Бержье Ж. Утро магов. М.: Русский раритет, 1992.

98. Полевой Б. Эти четыре года. Т.1–2. М.: Молодая гвардия, 1974.

99. Полищук Б.Д. Вызывает «401-й». М.: Изд. ДОСААФ, 1979.

100. Полководцы и военачальники Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1971.

101. Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М.: Воениздат, 1969.

102. Поляков Г. Военное духовенство России. М.: ТИИЦ, 2002.

103. Пятницкий В. Заговор против Сталина. М.: Современник, 1998.

104. Радо Ш. Под псевдонимом «Дора». М.: Воениздат, 1973.

105. Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М.: Миф, 1993.

106. Риббентроп И. Тайная дипломатия III рейха. Смоленск: Русич, 1999.

107. Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968.

108. Руге В. Гинденбург. М.: Мысль, 1981.

109. Руге В. Как Гитлер пришел к власти. М.: Мысль, 1985.

110. Самойлов Е. От белой гвардии — к фашизму / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

111. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. Послесл. и коммент. М. Назарова. М.: Русская идея, 1998.

112. Светлишин Н.А. Орден «Победа» — полководцам. М.: Знание, 1988.

113. Семанов С. Н. Сталин. Уроки жизни и деятельности, М.: ЭКСМО-Алгоритм, 2002.

114. Симонов К.М. Сто суток войны. Смоленск: Русич, 1999.

115. Симонов К.М. Разные дни войны. Собр. соч. в 10 т., т. 9. М.: Худож. литерат., 1983.

116. Скорцени О. Секретные задания РСХА / Короли диверсий. М.: Прибой, 1997.

117. Смирнов Л.И., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. М.: Воениздат, 1978.

118. Советские полководцы и военачальники. Сборник. М.: Мол. гвардия, 1988.

119. Советский энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1987.

120. Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши. Минск: Родиола-плюс, 2000.

121. Соловьев Б.Г. Суходеев В.В. Полководец Сталин. М.: ЭКСМО, 2003.

122. Spence Richard B. Trust no one the secret world of Sidney Reilly. Feral House, Los Angeles.

123. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф.Чуева. М., 1991.

124. Суворов В. Очищение. М.: АСТ, 1998.

125. Сухомлин В. Гитлеровцы в Париже // Новый мир. № 11–12. 1965.

126. Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. Смоленск: Русич, 1995.

127. Титов Ф. Клятвопреступники / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

128. Токарев М. В замкнутом круге / Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

129. Торчинов В.А., Леонтюк А.М., Вокруг Сталина. Историко-биографический справочник. СПб., 2000.

130. Треппер Л. Большая игра. М.: Политиздат, 1990.

131. Успенский В.Д. Поход без привала. М., 1977.

132. Уткин А.И. Вторая мировая война. М.: Алгоритм, 2002.

133. Уткин А.И. Первая мировая война. М.: Алгоритм, 2001.

134. Федоров А.Ф. Последняя зима. М.: Сов. писатель, 1981.

135. Филиппов И.Ф. Записки о «Третьем рейхе». М.: Международные отношения, 1970.

136. Хрущев Н.С. Воспоминания // Вопросы истории. 1990.

137. Черчилль У. Вторая Мировая война. Р.-н.-Д.: Феникс, 1997.

138. Чухрай Г.Н. Моя война. М.: Алгоритм, 2001.

139. Шамбаров В.Е. Агенты Берии в руководстве гестапо. М.: Алгоритм, 2008.

140. Шамбаров В.Е. Антисоветчина. Оборотни в Кремле. М., 2008.

141. Шамбаров В.Е. Великие войны России ХХ века. М., 2009.

142. Шамбаров В.Е. За веру, царя и Отечество! М.: Алгоритм, 2003.

143. Шамбаров В.Е. Казачество. Путь воинов Христовых. М.: Алгоритм, 2012.

144. Шамбаров В.Е. Нашествие чужих. Заговор против империи. М.: Алгоритм, 2007.

145. Шамбаров В.Е. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм, 2006.

146. Шубин А.В., Вожди и заговорщики. М.: Вече, 2004.

147. Шелленберг В. В паутине СД, Минск: Радиола-плюс, 1999.

148. Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. М., 1997.

149. Ширер У. Крах нацистской империи. Смоленск: Русич, 1998.

150. Шпеер А. Воспоминания. Смоленск: Русич, 1992.

151. Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М.: Воениздат, 1975.

Content

Валерий Шамбаров
Кукловоды Третьего рейха

Вместо пролога

1. Чему учат уроки истории?

2. Кто и как сеет бури?

3. Адольф Гитлер

4. Иосиф Виссарионович Сталин

5. Марш чернорубашечников и пивной путч

6. Почему немцы дружили с большевиками?

7. Кто вскармливал нацизм?

8. Советские бедствия

9. Китайский узел

10. Как организуются кризисы?

11. Имперский канцлер, он же Великий Магистр

12. Рождение Третьего рейха

13. «Ночь длинных ножей»

14. Взрывоопасный мир

15. Путь в «Валгаллу»

16. Антикоминтерновский пакт

17. Кто такие враги народа?

18. Россия оживает…

19. Кушать подано: Австрия

20. Кушать подано: Чехословакия

21. «Хрустальная ночь»

22. Хасан и Халхин-Гол

23. Пакт Молотова — Риббентропа

24. Как сгинула Польша

25. «Странная война»

26. Линия Маннергейма

27. Как погибли Дания и Норвегия

28. Как пали Нидерланды, Бельгия, Франция

29. Как расцветал Советский Союз

30. Муть, ложь и спасенная Англия

31. Как рухнули Югославия и Греция

32. Накануне

33. Колдуны в черных мундирах

34. Операция «Барбаросса»

35. Третий рейх — империя всей Европы

36. Смоленск и Киев

37. Как складывалась антигитлеровская коалиция

38. Кары и очищение

Список литературы