Стивен Кинг

Мистер Вкусняшка

[=Мистер Вкусненький]

От автора

Кто-то из моих двойников, фигурировавших в ранних романах — наверное, Бен Мирз в «Салимовом уделе» — говорил, что не стоит рассказывать об историях, которые ты планируешь написать. «Всё равно, что в песок ими пописать» — так он считал. Однако иногда, особенно когда я чувствую прилив энтузиазма, мне крайне сложно следовать собственному совету. Так было с «Мистером Вкусняшкой».

Когда я вкратце обрисовал идею рассказа одному приятелю, он внимательно меня выслушал и покачал головой. «Стив, мне не кажется, что ты можешь что-то новое про СПИД написать». Он помолчал и добавил: «Особенно как натурал».

Нет. Нет и нет. И еще раз: нет.

Мне ненавистна сама мысль о том, что ты не можешь написать о чем-то, если сам это не пережил, и не только потому, что тем самым предполагается ограниченность человеческого воображения, которое в принципе безгранично. Получается, что и преодолеть рамки собственной идентичности невозможно. Я отказываюсь это принимать, поскольку такая мысль приводит к тому, что настоящие перемены для людей недостижимы, как недостижима и эмпатия. Однако всё свидетельствует об обратном. Всякое случается, и перемены тоже. Если смогли помириться англичане и ирландцы, стоит верить в то, что однажды и у евреев с палестинцами тоже получится. Думаю, все согласны с тем, что перемены возникают только в результате упорного труда, но мало упорно трудиться, нужно еще и очень активно использовать воображение. Каково это — на самом деле оказаться в шкуре того парня или этой девчонки?

И кстати, я никогда не собирался писать историю про СПИД или геев — это всего лишь оболочка для рассказа. Я хотел написать о могучей, животной движущей силе секса. Эта сила, как мне кажется, сама по себе превыше любой ориентации, особенно в молодости. В какой-то момент — в счастливую ночь или в проклятую, в хорошем месте или в плохом — желание даст о себе знать так, что его нельзя будет игнорировать. Предосторожности забыты напрочь. Здравый смысл отправлен к черту. Риск не имеет значения.

Вот об этом я хотел написать.

Мистер Вкусняшка

I

Дэйв Кэлхун помогал Ольге Глуховой возводить Эйфелеву башню. Они занимались этим уже шестое утро подряд, шестое раннее утро, в общем зале дома престарелых в Лэйквью. Они были там далеко не одни — старики встают рано. Огромный плоский экран в дальнем конце комнаты начинал нести обычную столь любезную обывателям чушь с канала Fox News в пять тридцать, и многие жильцы смотрели на него, раскрыв рты.

«Ага». — сказала Ольга — «Вот этот я искала». Она уложила кусочек балки в середину шедевра Густава Эйфеля, сделанного — как было сказано на задней стороне коробки — из металлолома.

Дэйв услышал постукивание трости позади себя и поприветствовал вновь прибывшего, не поворачивая головы. «Доброе утро, Олли. Ты рано сегодня». В молодости Дэйв ни за что бы не поверил, что можно опознать человека по звуку его трости, но в молодости он и не думал, что свои дни на этой планете он окончит в месте, где так много людей ими пользуется.

«И тебе доброго утра» — сказал Олли Франклин. — «И тебе, Ольга».

Она кратко взглянула на него, затем вернулась к своему паззлу — из тысячи фрагментов, как было написано на коробке. Большинство из них уже были на своих местах. «Чертовы балки. Они плывут передо мной каждый раз, как я закрываю глаза. Пойду-ка я покурю, разбужу свои легкие».

Вообще-то курение в Лэйквью было воспрещено, но Ольге и еще нескольким стойким оловянным солдатикам позволялось прошмыгнуть через кухню в разгрузочное помещение, где имелась жестянка для окурков. Она встала, покачнулась, выругалась не то по-русски, не то по-польски, удержала равновесие и зашаркала к выходу. Затем остановилась, оглянулась на Дэйва и нахмурилась. «Оставь мне чуть-чуть, Боб. Обещаешь?»

Он поднял руку с раскрытой ладонью. «Бог свидетель».

Удовлетворенная, она пошаркала дальше, роясь в кармане своего бесформенного платья в поисках сигарет и зажигалки.

Олли поднял брови. «С каких пор ты Боб?»

«Это её муж. Ты помнишь его. Приехал вместе с ней, умер два года назад».

«А. Точно. А сейчас она стала забывать об этом. Очень плохо».

Дэйв пожал плечами. «Ей осенью будет девяносто, если доживёт. Она имеет право что-то иногда перепутать. И погляди сюда». Он показал на пазл, занимавший весь карточный стол. «Большую часть она собрала сама. Я только помогал.»

Олли, который в том, что он называл настоящей жизнью, был графическим дизайнером, мрачно посмотрел на почти законченный пазл. «Эйфелева башня. Ты знаешь, что когда её строили, художники организовали протест?»

«Нет, но я не удивлен. Французы».

«Писатель Леон Блуа[1] назвал ее ужасным уличным фонарем».

Кэлхун взглянул на пазл, увидел, что имел в виду Блуа, и рассмеялся. Действительно было похоже на уличный фонарь. Что-то в этом роде.

«Кто-то из художников или писателей — не помню, кто — утверждал, что лучший вид на Париж — с Эйфелевой башни, потому что это единственный вид Парижа, где самой этой башни нет». Олли наклонился ниже, одной рукой держа трость, вторую прижимая к спине, будто пытаясь не дать ей развалиться. Его взгляд переместился с пазла на россыпь оставшихся фрагментов, которых было около сотни, затем обратно на пазл. «Хьюстон, у тебя, кажется, проблемы».

Дэйв уже начал это подозревать. «Если ты прав, это испортит Ольге весь день.»

«Ей следовало этого ожидать. Как ты думаешь, сколько раз этот вариант Эйфелевой башни собирали и разбирали обратно? Старики беспечны, как подростки». Он выпрямился. «Прогуляешься со мной по саду? Я хочу кое-что отдать тебе. И кое-что сказать».

Дэйв внимательно посмотрел на Олли. «У тебя всё в порядке?»

Олли предпочел не отвечать. «Пойдем на улицу. Утро такое прекрасное. Теплеет.»

Он направился во внутренний дворик, его трость выстукивала все тот же знакомый ритм «раз-два-три». Проходя мимо компании пьющих кофе телезрителей, он приветственно помахал им. Дэйв проследовал за ним охотно, но был несколько заинтригован.

II

Лэйквью был выстроен в форме буквы U, общий зал находился между двух крыльев, в которых располагались «номера для проживания с уходом», каждый из которых состоял из гостиной, спальни и своего рода ванной, оборудованной душевым креслом и поручнями. Номера обходились недешево. Несмотря на то, что многие жильцы не всегда могли контролировать свой мочевой пузырь (Дэйв сам столкнулся с ночными проблемами вскоре после того, как ему исполнилось восемьдесят три, и с тех пор держал упаковку подгузников на верхней полке в шкафу), в помещениях не пахло мочой и Лизолом[2]. В комнатах также было спутниковое телевидение, в каждом крыле был буфет, и дважды в месяц проводились вечеринки с вином. С учетом всего, думал Дэйв, это вполне милое место для тех, чьи дни уже сочтены.

В саду между двумя половинами здания бушевало — почти оргазмически — раннее лето. Дорожки извивались, центральный фонтан бурно плескался. Бурная растительность была, тем не менее, аккуратно подстрижена и ухожена. Повсюду находились телефоны, по которым гуляющий, почувствовав перебои в дыхании или слабость в ногах, мог позвонить и попросить помощи. Чуть позже в саду народу прибавится, когда те, кто еще спит (или в общем зале получает свою дозу Fox News) выйдут, чтобы насладиться погодой, пока еще не стало жарко, но сейчас сад принадлежал Дэйву и Олли.

Когда они прошли сквозь двойные двери и по ступенькам добрались до внутреннего дворика, вымощенного плиткой (оба спускались с осторожностью), Олли остановился и начал рыться в глубоком кармане своей клетчатой спортивной куртки. Он вытащил оттуда серебряные карманные часы на толстой серебряной цепи и передал их Дэйву.

— Я хочу, чтобы ты взял их. Они принадлежали моему прадеду. Судя по гравировке под крышкой, он купил их, или ему их подарили в 1890 году.

Дэйв уставился на часы, раскачивающиеся в слегка подрагивавшей руке Олли Франклина, как на амулет гипнотизера, с удивлением и ужасом. «Я не могу их взять».

Терпеливо, как будто объясняя ребенку, Олли сказал: «Ты можешь, раз я тебе их даю. И я видел много раз, как ты восхищенно смотрел на них».

— Это фамильная ценность!

— Вот именно, и мой брат заберет их, если они будут в моих вещах, когда я умру. Что я и собираюсь сделать, причем довольно скоро. Возможно, сегодня ночью. Наверняка в течение ближайших дней.

Дэйв не знал, что сказать.

Тем же терпеливым тоном Олли продолжил:

— Мой брат Том гроша ломаного не стоит. Я никогда ему этого не говорил, это было бы жестоко, но я говорил это тебе много раз. Говорил же?

— Ну…да.

— Я поддерживал его в трех развалившихся бизнес-проектах и двух развалившихся браках. Уверен, об этом я тебе тоже многократно говорил. Так?

— Да, но…

— Я хорошо зарабатывал и хорошо вкладывал деньги, — сказал Олли, трогаясь с места и выстукивая тростью свой личный шифр «тап, тап-тап, тап, тап-тап-тап». — Я один из печально известного Одного Процента, который так поносят юные либералы. Не то, чтобы я сильно богат, не подумай, но мне хватает на комфортную жизнь здесь вот уже три года, при том, что я продолжаю оставаться для брата подушкой безопасности. Слава богу, для его дочери мне этого делать уже не нужно; Марта, похоже, действительно сама себя обеспечивает. Это уже облегчение. Я написал завещание, все четко и корректно, в этом я поступил правильно. По-семейному правильно. Поскольку у меня ни жены, ни детей, все достанется Тому. За исключением часов. Они твои. Ты был хорошим другом, так что, пожалуйста. Возьми их.

Дэйв подумал и решил, что он может вернуть их позже, когда у его друга пройдет предчувствие скорой смерти, и взял часы. Он открыл их с щелчком и восхищенно посмотрел на хрустальную поверхность. 6:22 — точное время, насколько он мог судить. Секундная стрелка быстро двигалась по своей окружности, пробегая над цифрой 6.

— Их чистили несколько раз, но чинили только однажды, — сказал Олли со сдержанной гордостью. — В 1923, по словам деда, после того, как мой отец уронил их в колодец на старой ферме в Хэмингфорд Хоум. Можешь себе представить? Больше ста двадцати лет, и только однажды чинили. Как много людей на Земле могут похвастаться тем же? Дюжина? Может, всего шестеро? У тебя сыновья и дочь, так ведь?

— Точно, — ответил Дэйв. Его друг сильно ослаб за прошедший год, его волосы были похожи на детский пух на обтянутом кожей черепе, но голова у него работает лучше, чем у Ольги. Или чем у меня, признался он себе.

— Их нет в моем завещании, но в твоем они должны быть. Я уверен, что ты обоих любишь одинаково, такой уж ты, но любовь бывает разной, так ведь? Оставь их тому, кого любишь сильнее.

Питеру, подумал Дэйв и улыбнулся.

Улыбнувшись в ответ, или догадываясь, какая мысль вызвала улыбку, Олли кивнул, его губы вновь сомкнулись над оставшимися зубами. «Присядем. Я устал. В последнее время для этого не так много надо».

Они сели на скамейку, и Дэйв попытался вернуть часы. Олли отодвинул его руку с преувеличенным негодованием, настолько комичным, что Дэйв рассмеялся, хотя понимал, что дело серьезное. Куда более серьезное, чем несколько потерявшихся фрагментов пазла.

Сильно пахло цветущими растениями. Когда Дэйв Кэлхун думал о смерти — не такой уж далекой сейчас — больше всего он сожалел об утрате чувственного мира и всех его обыкновенных сокровищ. Вид ложбинки в декольте женщины. Звук барабанов Кози Коула, игравшего какую-то фигню в «Топси, часть вторая». Вкус лимонного пирога с облачком меренги на нем. Какими цветами пахло, он сказать не могу, хотя его жена знала их все до единого.

— Олли, ты можешь умереть на этой неделе, видит Бог, все мы здесь одной ногой в могиле, а другой на банановой кожуре, но наверняка ты знать не можешь. Не знаю, плохой сон тебе приснился или черная кошка дорогу перебежала, или еще что, но предчувствия — это чушь.

— У меня не просто предчувствие. Я видел. Видел Мистера Вкусняшку. Я видел его несколько раз за последние две недели. Все ближе и ближе. Скоро он придет ко мне в комнату, тут-то это и случится. Я не возражаю. На самом деле, я к этому стремлюсь. Жизнь — отличная штука, но если живешь достаточно долго, она утомляет раньше, чем заканчивается.

— Мистер Вкусняшка, — сказал Кэлхун, — Кто этот чертов Мистер Вкусняшка?

— Это не совсем он, — сказал Олли, будто не расслышав. — Это представление его. Совокупность места и времени, если угодно. Хотя настоящий Мистер Вкусняшка когда-то существовал. Так мы с друзьями называли его в «Хайпокетс».

— Я не понимаю.

— Слушай, ты же знаешь, что я гей?

Дэйв улыбнулся.

— Ну, я думаю, что ты перестал бегать на свидания до того, как мы познакомились, но вообще-то знаю, конечно.

— Из-за эскотского галстука?

Из-за твоей походки, подумал Дэйв. Даже с тростью. Из-за того, как ты запускаешь пальцы в то, что осталось от твоих волос, а потом смотришь в зеркало. Из-за того, как ты отводишь глаза от женщин в шоу «Реальные домохозяйки». Даже рисунки в твоей комнате, они как график твоего угасания. Когда-то ты был хорош, но сейчас у тебя трясутся руки. Ты прав — утомляет раньше, чем заканчивается.

— В том числе, — сказал Дэйв.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-то говорил, что он слишком стар для одной из американских военных заварушек? Вьетнама? Ирака? Афганистана?

— Конечно. Правда, обычно говорят «слишком молод».

— СПИД был войной. — Олли смотрел вниз, на свои узловатые пальцы, которые покинул талант. — И я не был слишком стар для нее, потому что никто не бывает, когда война идет на твоей родной земле, как думаешь?

— Думаю, что так и есть.

— Я родился в тридцатые. Когда СПИД был впервые клинически описан в Штатах, мне было пятьдесят два. Я жил в Нью-Йорке, работал как фрилансер на несколько рекламных агентств. Мы с друзьями ходили по клубам в Вилладж. Не в «Каменную стену» — адова дыра, заправляемая мафией — в другие. Однажды я стоял у входа в «Питер Пеппер» на Кристофер стрит, курил косячок с приятелем, и тут внутрьвошла группа молодых парней. Отлично выглядящие парни в узких брюках на бедрах, рубашках, какие они все тогда носили, с широкими плечами и узкие в талии. Замшевые ботинки с каблуками.

— Аппетитные мальчики — осмелился предположить Дэйв

— Да, но не вкусняшки. И мой лучший друг — Ноа Фримонт, умер в прошлом году, я ездил на похороны — повернулся ко мне и сказал: «Они нас даже не видят, да?» Я согласился. Они видят тебя, если у тебя много денег, но мы были… можно сказать, выше этого. Платить за это было унизительно, хотя кое-кто из нас время от времени так поступал. Уже в конце пятидесятых, когда я впервые приехал в Нью-Йорк…

Он пожал плечами и уставился вдаль.

— Когда ты впервые приехал в Нью-Йорк? — повторил Дэйв.

— Я думаю, как бы это сказать. В конце 50-х, когда женщины вздыхали по Року Хадсону и Либераче, когда гомосексуальность была страстью, у которой даже не было собственного имени, я был на пике своей сексуальности. В этом смысле — есть еще множество других, я уверен — геи и натуралы одинаковы. Я читал где-то, что в присутствии привлекательного объекта мужчины думают о сексе каждые двадцать секунд или около того. Но когда парню около двадцати, он думает о сексе постоянно — неважно, есть рядом привлекательный объект или нет.

— У тебя встает от дуновения ветра, — подтвердил Дэйв.

Он думал о своей первой работе на заправке и о симпатичной рыженькой, которую он видел, когда она соскальзывала с пассажирского кресла грузовика своего бойфренда. Её юбка задралась, и на секунду, максимум на две показались ее простые белые хлопковые трусики. Позже, мастурбируя, он снова и снова проигрывал в уме этот момент, и хотя тогда ему было только шестнадцать, воспоминание было свежим и ясным. Он сомневался, что такое было бы возможно, когда ему было пятьдесят. К тому времени он видел множество предметов женского белья.

— Некоторые консервативные колумнисты называют СПИД чумой геев, причем с болезненным злорадством. Это и была чума, но к 1986 или около того гей-сообщество с ней неплохо справлялось. Мы поняли две базовые вещи: никакого незащищенного секса и никаких общих игл. Но молодые люди думают, что бессмертны, и, как говорила моя бабушка, когда была навеселе, твердый хрен мозгов не имеет. Это особенно верно, когда обладатель этого хрена пьян, высок и сексуально одержим.

Олли вздохнул, пожимая плечами.

— Шансы использовались. Ошибки совершались. Даже когда пути передачи вируса стали понятны, десятки тысяч геев умирали. Люди только сейчас начинают представлять масштаб катастрофы, понимая, что геи не выбирают свою ориентацию. Великие поэты, великие музыканты, великие математики и ученые — Бог знает, сколько их умерло до того. как их таланты успели раскрыться. Умирали в сточных канавах, неотапливаемых комнатах, в больницах и богадельнях, и всё потому, что они пошли на риск в ночь, когда музыка звучала громко, лилось рекой вино и вдыхалась наркота. Это выбор? Многие так говорят до сих пор, но это бессмыслица. Драйв слишком сильный. Слишком первобытный. Если бы я родился лет на двадцать позже, я мог бы быть одним из пострадавших. И мой друг Ноа тоже. Но он умер от сердечного приступа в своей постели, а я умру…от чего-нибудь. Потому что к пятидесяти сексуальных искушений меньше, да и мозг может удержать член, хотя бы на то время, которое требуется, чтобы надеть презерватив. Я не говорю, что люди моего возраста не умирают от СПИДа. Умирают — нет хуже дурака, чем старый дурак, так ведь? Некоторые из них — мои друзья. Но ихбыло меньше, чем молодых ребят, которые тусили по клубам каждый вечер.

— Моя компания — Ноа, Генри Рид, Джон Рубин, Фрэнк Даймонд — иногда ходили просто посмотреть на брачные игры молодых парнишек. Слюни мы не пускали, но смотрели. Мы не сильно отличались от натуралов средних лет, которые ходят в Хутерс раз в неделю только за тем, чтобы посмотреть, как наклоняются официантки. Немного жалкое поведение, но не противоестественное. Или ты не согласен?

Дэйв покачал головой.

— Как-то вечером четверо или пятеро из нас были в танцевальном клубе «Хайпокетс». Думаю, мы как раз собирались по домам, когда вошел этот мальчик. Немного похож был на Дэвида Боуи. Высокий, в узких белых велосипедках и синей майке без рукавов. Длинные светлые волосы, завязанные в высокий пучок — это было и забавно, и сексуально в то же время. Яркий румянец — натуральный, не косметика — на щеках, и серебристые блестки. Губы как у Купидона. На него обратили взгляд все присутствующие. Ноа ухватил меня за руку и сказал: «Вот это да. Вот это Мистер Вкусняшка. Я бы тысячу долларов отдал, чтобы пойти с ним домой».

— Я засмеялся, и сказал, что за тысячу долларов его не купишь. В таком возрасте и с такой внешностью он хотел только быть желанным и обожаемым. И иметь классный секс так часто, как только возможно. А в 22 года это означает часто.

— Вскоре он присоединился к группе симпатичных парней — хотя и не таких симпатичных, как он — они смеялись, пили, и танцевали то, что тогда считалось танцами. Никто из них и взглядом не удостоил четверку мужчин среднего возраста, сидящих далеко от танцпола и пьющих вино. Возраста, в котором еще лет пять-десять отделяли их от того, чтобы наконец бросить пытаться выглядеть моложе, чем они есть. Почему бы ему смотреть на нас, если вокруг полно приятных мальчиков, жаждущих его внимания?

— И Фрэнк Даймонд сказал: «Он помрет в течение года. Посмотрим, насколько он тогда будет хорошеньким.» Только он не просто сказал это, а выплюнул. Как будто это был такой…я не знаю…странный утешительный приз.

Олли, который со времен глубочайшей скрытности дожил до дней, когда гомосексуальные браки легальны во многих шштатах, снова пожал худыми плечами. Как будто хотел сказать, что все это суета сует.

— Вот это был наш Мистер Вкусняшка, воплощение всего красивого и желанного и недостижимого. Я его не видел больше никогда до позапрошлой недели. Ни в «Хайпокетс», ни у Питера Пеппера, ни в «Высоком стакане», ни в одном другом клубе, где я бывал…хотя в клубах я бывал все реже и реже, когда началась эпоха Рейгана. К концу 80-х ходить в гей-клубы считалось дикостью. Как на маскарад в рассказе По о Красной Смерти. Знаешь, это как «Давайте, сбросьте оковы, выпейте еще шампанского и игнорируйте всех остальных как мошек». Это было не смешно, но не для тех, кому было 22, и кто считал, что его и пуля не возьмет.

— Тяжело было, наверное.

— Олли сделал свободной от трости рукой жест, говорящий comme ci, comme зa. «И да, и нет. Это было то, что завязавшие алкоголики называют жизнью в терминах жизни».

Дэйв подумал спустить всё на тормозах и понял, что не может. Подаренные часы вызывали ужас.

— Послушай дядю Дэйва, Олли. Коротко и ясно: ты не видел этого паренька. Ты видел кого-то, кто похож на него, но если Мистеру Вкусняшке тогда было 22, ему сегодня около пятидесяти. Если СПИД не подхватил, конечно. Это всего лишь твой мозг сыграл с тобой такую шутку.

— Мой старый мозг, — улыбаясь, сказал Олли. — Мой маразматический мозг.

— Я не говорю о маразме. У тебя его нет. Но твой мозг действительно старый.

— Без сомнения, но это был он. Он. В первый раз, когда я его увидел, он был на Мэриленд авеню, в футе от проезжей трассы. Несколько дней спустя он сидел на крыльце церкви и курил кретек. Два дня назад он был на скамейке позади приемного покоя. Все еще в синей майке и белых велосипедках. Движение должно было бы из-за него остановиться, но его никто не видел. Кроме меня, конечно.

Я не стану над ним подшучивать, — подумал Дэйв. — Он заслуживает большего.

— У тебя галлюцинации, старина.

Олли ничуть не волновался. «Сегодня он был в общем зале, смотрел телевизор вместе с ранними пташками. Я помахал ему, и он помахал мне». Усмешка, поначалу радостная и моложавая, сползла с лица Олли. «И он подмигнул мне».

— Белые велосипедные шорты? Синяя майка? Двадцать два, симпатичный? Я, конечно, натурал, но я бы заметил.

— Он здесь из-за меня, так что только я его вижу. ЧТД. — Он поднялся на ноги. — Пойдем обратно? Я уже созрел для чашки кофе.

Они прошли через дворик, поднимаясь по ступенькам так же осторожно, как спускались. Когда-то они жили в эпоху Рейгана. Сейчас настала эпоха Хрупких Бедер.

Когда они дошли до плиток перед дверями в общий зал, остановились перевести дух. Когда Дэйв отдышался, он сказал:

— Итак, что мы узнали сегодня, класс? Что смерть — это не скелет с косой на плече, скачущий на бледном коне, а горячий парнишка с танцпола с блестками на щеках.

— Думаю, все видят разные воплощения, — мягко сказал Олли. Если верить тому, что я читал, большинство людей у врат смерти видят своих матерей.

— Олли, большинство никого не видит. И ты не умира –

— Моя мать умерла вскоре после того, как я родился, так что я бы ее не узнал.

Он двинулся к двойным дверям, но Дэйв взял его за руку.

— Я оставлю часы до Хеллоуина, идет? Четыре месяца. Буду хранить как зеницу ока. Но если ты все еще будешь с нами, ты возьмешь их обратно. Замётано?

Олли просиял.

— Абсолютно. Пойдем посмотрим, как там у Ольги дела с Эйфелевой башней.

Ольга была за карточным столом, уставившись на пазл. Это был невеселый взгляд.

— Я оставила тебе три последних кусочка, Дэйв. — Несчастная или нет, она, во всяком случае, снова сознавала, кто он такой. — Но еще четыре дыры осталось. После недельного труда это очень обидно.

— Бывает, Ольга, — сказал Дэйв, садясь. Он поставил оставшиеся фрагменты на места, с удовлетворением, какое испытывал в свое время в летнем лагере в дождливые дни. Там и общий зал был похож на этот, осознал он. Жизнь — короткая полка с подпорками, чтобы не падали книги.

— Бывает, — сказала она, рассматривая места недостающих четырех фрагментов. — Но что-то уж слишком многое бывает. Слишком, Боб.

— Ольга, я Дэйв.

Она повернулась к нему. «Я так и сказала».

Не было смысла спорить, и не было смысла убеждать ее, что 996 из тысячи — неплохой результат. Ей без десяти лет сотня, и она все еще убеждена, что заслуживает совершенства, подумал Дэйв. У некоторых людей весьма устойчивые иллюзии.

Он увидел Олли, выходящего из мастерской размером со шкаф, примыкавшей к общему залу. Тот держал кусок кальки и ручку. Он подошел к столу и положил кальку на пазл.

_Эй, что ты делаешь? — спросила Ольга.

— Один раз в жизни побудтерпеливой, дорогая. Ты всё увидишь.

Она надула нижнюю губу как ребенок. «Нет. Я пойду курить. Если вам нужна эта проклятая штука, пользуйтесь. Положите ее обратно в коробку или рассыпьте по полу. Как хотите. В таком виде она плохая».

Она вышла с такой скоростью, с какой позволял ее артрит. Олли опустился в кресло со вздохом облегчения. «Так намного лучше. Устаю как собака последние дни» Он обвел два недостающих фрагмента, которые были близко друг к другу, затем передвинул кальку и обвел остальные два.

Дэйв наблюдал с интересом.

— Думаешь, получится?

О да, — сказал Олли. — В комнате для почты есть картонные коробки из ФедЭкс. Возьму одну. Немного позанимаюсь вырезанием и рисованием. Только не позволяй Ольге впасть в ярость и уничтожить эту штуковину до того, как я вернусь.

— Если нужны фотографии — чтобы совпадало — я могу взять свой айфон.

— Не надо. — Олли постучал пальцем по лбу. — Моя камера здесь. Это, конечно, мыльница, а не смартфон, но даже в наши дни хорошо работает.

III

Ольга все еще пребывала в плохом настроении и действительно хотела разломать не-вполне-законченную картину, но Дэйву удалось отвлечь ее, помахав перед носом доской для криббиджа. Они сыграли три партии. Дэвид проиграл все три, причем последнюю всухую. Ольга не всегда соображала, кто он такой, и бывали дни, когда она считала, что снова живет в Атланте у своей тети, но когда доходило до криббиджа, она никогда не упускала пятнадцать или пару.

Она везучая, думал Дэйв, не без сожаления. Кому еще достаются двадцать очков за долбаный криб?

Около четверти восьмого (Фокс Ньюс сменился «Справедливой ценой», где Дрю Кэри раздавал призы), Олли Франклин вернулся и подошел к столу для криббиджа. Выбритый, в узкой рубашке с короткими рукавами, он выглядел почти как франт. «Эй, Ольга, девочка моя, у меня кое-что есть для тебя».

— Я не твоя девочка, — сказала Ольга. В ее глазах сверкнули маленькие веселые искорки. — Я искупаюсь в медвежьем дерьме, если у тебя когда-нибудь была девочка.

— Неблагодарность, имя тебе — женщина, — сказал Олли беззлобно. — Дай руку. — И когда она послушалась, он вложил в ее ладонь только что сделанные кусочки пазла.

Она удивленно уставилась на них. «Что это?»

— Недостающие куски.

— Куски чего?

— Пазла, который вы с Дэйвом собирали. Помнишь пазл?

— Дэйв почти слышал, как крутятся шестеренки и включаются старые реле под белым облаком ее кудрявых волос, пока оживают воспоминания.

— Конечно, помню. Но они не подойдут.

— Попробуй, — предложил Олли.

Дэйв забрал их у нее раньше. Ему они казались идеальными. На одном было кружево из балок, два, стоящие рядом, изображали кусок розового облака на горизонте, на четвертом был виден лоб и берет худого boulevardier, прогуливающегося по Вандомской площади. Это чудо, подумал он. Может, Олли и 85, но порох в пороховницах у него есть. Дэйв вернул фрагменты Ольге, и она поставила их на места. Все подошли в точности.

— Вуаля, — сказал Дэйв и пожал Олли руку. — Tout finit. Прекрасно.

Ольга так низко склонилась ад пазлом, что почти касалась его носом.

— Эта новая балка не совсем такая, как остальные.

— Это немного неблагодарно даже для тебя, Ольга — сказал Дэйв.

Ольга хмыкнула. Глядя поверх ее головы, Олли приподнял брови. Дэйв приподнял брови в ответ.

— Посидишь с нами за ланчем?

— Я, наверное, пропущу ланч, — сказал Олли. — наша прогулка и мой художественный триумф меня вымотали. — Он взглянул на пазл и вздохнул. — Нет, не подходят. Но близко.

— Близко только для лошадиных подков годится, — сказала Ольга. — Мальчик мой.

Олли побрел в сторону Вечнозеленого крыла, выстукивая тростью свой уникальный ритм «раз-два-три». Он не появился на ланче, а когда его не было и на ужине, дежурная медсестра пошла проверить, что с ним, и нашла его лежащим на застеленной кровати, талантливые руки сложены на груди. Он умер, как и жил — мирно и без суеты.

В тот вечер Дэйв тронул дверь в комнату своего друга и обнаружил, что она открыта. Он присел на кровать, серебряные часы лежали у него на ладони. Крышка была открыта, и он видел секундную стрелку, пробегавшую над цифрой 6. Он посмотрел на вещи Олли — книги на полке, блокнот на столе, рисунки, прикрепленные к стене — и задумался, кто заберет их. Брат-неудачник, предположил он. Покопался в памяти в поисках имени и вспомнил: Том. И племянница Марта.

Над кроватью висел рисунко углем, на котором был изображен хорошенький парнишка с высоко завязанными волосами и блестками на щеках. На его Купидоновых губах играла улыбка. Легкая, но приглашающая.

IV

Лето вошло в разгар, затем пошло на спад. Школьные автобусы покатились по Мэриленд авеню. Ольге Глуховой стало хуже, она все чаще принимала Дэйва за своего мужа Боба. Ее навыки в криббидже сохранялись, но речь стала хуже. Дочь и старший сын Дэйва жили недалеко, но чаще приезжал Питер, с фермы в Хемингфорде за 60 миль, и выводил отца куда-нибудь пообедать.

Наступил Хэллоуин. Сотрудники украсили общий зал оранжевыми и черными лентами. Жители дома престарелых Лэйквью праздновали день всех святых сидром, тыквенным пирогом и попкорном для тех, чьи зубы еще могли с ним справиться. Многие нарядились в костюмы, по поводу чего Дэйв Кэлхун задумался о том, что говорил его старый друг во время их последней беседы — что в конце восьмидесятых ходить в гей-клуб было почти то же самое, что на маскарад из рассказа По про Красную Смерть. Он подумал, что Лэквью тоже был своего рода клубом, и иногда для геев, но разница состояла в том, что его нельзя было покинуть, если родственники не захотят тебя забрать. Питер и его жена сделали бы это, если бы Дэйв попросил, выделили бы ему комнату их сына Джерома, но Питер и Алиса были сами по себе, и он не хотел взваливать на них заботу о себе.

Одним теплым утром в начале ноября он вышел в вымощенный плиткой внутренний дворик и присел на скамейку. Дорожки выглядели так маняще под ярким солнцем, но он больше не связывался со ступеньками. Он мог упасть, спускаясь, что было бы плохо. Он мог не суметь подняться снова без посторонней помощи, что было бы унизительно.

Он рассматривал молодую девушку, стоящую у фонтана. Она была в платье до середины икры, с вычурным воротником, какие сейчас можно увидеть только в старых черно-белых фильмах по ТВ. У нее были ярко-рыжие волосы. Она улыбнулась ему. И помахала.

Почему, подумал Дэйв. Разве я не видел тебя вскоре после окончания Второй Мировой, выходящей из машины твоего бойфренда на заправке «Хамбл Ойл» в Омахе?

Как если бы услышав его мысли, симпатичная рыженькая подмигнула ему и затем приподняла подол платья, приоткрыв колени.

Привет, Мисс Вкусняшка, — подумал Дэйв. — Когда-то ты сделала намного лучше. Воспоминание заставило его улыбнуться.

Она засмеялась в ответ. Это он увидел, но услышать не мог, хотя она была недалеко, а его слух сохранял остроту. Затем она зашла за фонтан…и не вышла. Хотя у Дэйва была причина верить, что она вернется. Жизненная сила мелькнула в нем, не больше и не меньше. Бьющееся сильно сердце, полное красоты и желания. В следующий раз она окажется ближе.

V

Питер приехал на следующей неделе, и они пошли обедать в милое местечко неподалеку. Дэйв хорошо поел и выпил два бокала вина. Они, несомненно, взбодрили его. Когда обед был закончен, он достал часы Олли из внутреннего кармана, намотал на них тяжелую серебряную цепь и положил на скатерть перед сыном.

— Что это? — спросил Питер.

— Подарок от друга. Он передал их мне незадолго до своей кончины. Я хочу, чтобы они были у тебя.

Питер попытался отодвинуть их обратно. «Я не могу, папа. Они слишком хороши».

— На самом деле ты окажешь мне услугу. Это из-за артрита. Мне очень тяжело заводить их, и скоро я совсем не смогу это делать. Чертовой штуковине не меньше ста двадцати лет, и уж если часы столько прожили, они заслуживают того чтобы ходить столько, сколько возможно. Так что, пожалуйста. Возьми их.

— Ну, если ты так ставишь вопрос… — Питер взял часы и опустил их в карман. — Спасибо, папа. Красотища.

За соседним столиком — так близко, что Дэйв мог до нее дотянуться — сидела рыженькая. Перед ней не было блюда и приборов, но этого никто не замечал. На таком расстоянии Дэйв увидел, что она не просто хорошенькая, а откровенно красивая. Точно красивее, чем та девушка, которая много лет назад выскользнула из грузовичка своего парня, и ее юбка на мгновение задралась, но что с того? Такие изменения восприятия — в порядке вещей, как рождение и смерть. Дело памяти — не только восстанавливать прошлое, но и шлифовать его.

Рыженькая в этот раз задрала юбку повыше, и белые длинные трусики показались на секунду. Или даже на две. И она подмигнула.

Он подмигнул ей в ответ.

Питер обернулся, но увидел только пустой стол на четверых с табличкой «Заказано». Когда он повернулся обратно к отцу, его брови были подняты, выражая недоумение.

Дэйв улыбнулся. «Что-то в глаз попало. Уже прошло. Почему бы тебе не попросить счёт? Я устал и готов возвращаться».

С мыслями о Майкле МакДауэлле.

Перевод Екатерины Паниной

Примечания

1

Французский мыслитель и романист 19–20 веков

2

Агрессивное чистящее и дезинфицирующее средство с сильным запахом

Content

Стивен Кинг
Мистер Вкусняшка

От автора

Мистер Вкусняшка

Примечания