Александр Конторович

Реконструктор. Дорога в один конец

Пролог

– Разрешите?

Заместитель начальника штаба двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии майор Горчаков оторвал голову от бумаг и посмотрел на дверь. Там нарисовался какой-то незнакомый капитан.

– Заходите, – буркнул майор. – Что у вас?

– Капитан Лигонин, разведотдел штаба фронта! – протянул свои документы вошедший.

Час от часу не легче! И что на этот раз будут требовать? Только подобных визитеров и не хватало…

Но вслух он этого, разумеется, не сказал. Вернул документы владельцу и демонстративно покосился на часы – мол, и без тебя, гость дорогой, забот по уши…

Словно не замечая этого, капитан спокойно уселся на стул и открыл полевую сумку.

– Дело в том, товарищ майор, что у командования возникли некоторые вопросы, которые, я надеюсь, мы с вами сможем успешно разрешить…

«Вот так обрадовал! Вопросы возникли у них, а решать их должен отчего-то я? Будто у нас и своих дел нет!»

– Слушаю вас, – кивнул Горчаков.

– Да, собственно говоря, товарищ майор, – положил на стол перед хозяином кабинета карту гость, – наши вопросы связаны вот с этим объектом…

– Так это же у немцев в тылу? Я-то вам чем могу помочь?

– Но на участке вашей дивизии?

– Мы заняли эти позиции, сменив предшественников: нас перебросили сюда с другого участка. Так что через это место мы не проходили и сведений о нем не имеем.

– А ваши предшественники? – нахмурился капитан.

– Отведены в тыл на переформирование, стоявший здесь ранее полк понес тяжелейшие потери, там осталось всего пятнадцать процентов от штатной численности… Думаю, их надо искать где-то в Ленинграде… или еще дальше.

Слова замначштаба весьма озадачили гостя. На какое-то время он даже замолчал, что-то прикидывая.

– Но… ведь ваши разведчики ходят же к немцам в тыл? Это ведь не так далеко?

– Ходят. Но как вы понимаете, об этом вам лучше их самих расспросить. Конкретного задания по разработке именно этого объекта я им не давал. Нам он не так уж и интересен…

– А зря… – покачал головой капитан. – Он, собственно говоря, не только вам интересен может быть… это, знаете ли…

– Товарищ капитан! – В голосе замначштаба прорезался металл. – У меня и своих проблем – хоть половником черпай! Немцы давят, а у меня каждый боец на счету! Снарядов мало, орудий – так и вовсе! На всю дивизию – шесть танков! А вы мне предлагаете за линией фронта чего-то там разведывать? Да нам важнее знать, где сейчас у фашистов пушки стоят, что завтра по нам стрелять станут! Откуда они атаку готовят, куда пулеметы перебросить…

Горчаков только рукой махнул и отвернулся к окну. Тоже, вишь, умники нашлись…

Наступило неловкое молчание. Прервал его Лигонин:

– Я, товарищ майор, разумеется, вас понимаю. Есть у нас некоторая недоработка, нам бы сразу ваших предшественников разыскать, да… Но, может быть, ваши разведчики что-нибудь смогут нам пояснить? Возможно, кто-нибудь что-то слышал или видел краем глаза?

– Попробуйте, – отходя от своей вспышки, кивнул майор. – Я распоряжусь, вам выделят провожатого и проводят в расположение разведроты. Старший лейтенант Горячев ответит на ваши вопросы. У вас все?

– Все, товарищ майор, – приподнялся со стула визитер. – Разрешите быть свободным?

– Да, пожалуйста. До свидания, товарищ капитан.

Посыльный отыскал Лигонина уже через десять минут, тот только и успел что папиросу выкурить. Немолодой уже боец неуклюже козырнул и сообщил, что назначен проводить товарища командира в расположение разведроты. Даже транспорт отыскался – если этим громким словом можно назвать понурую лошаденку, запряженную в видавшую виды телегу. Правда, как часто и бывает, внешность оказалась весьма обманчивой, и невзрачная коняга потянула свою ношу очень даже резво. Пусть и дорога оказалась не самой проезжей, это, однако, не сильно отразилось на скорости перемещения. Так что уже через час с небольшим возница-провожатый ткнул кнутом в направлении парочки деревенских изб, притулившихся на краю деревни:

– Вон он-та, товарищ командир, и ухорезы энти! Тамотка они и квартируют!

– А отчего ж вы их так? И слово-то какое нашли! – поинтересовался несколько озадаченный Лигонин.

– Дак ить! Тама их каких только нет! Отчаюги, да… у черта с огня горшок каши утащат! Неделю назад даже кухню фрицевскую как-то уволокли – да вместе с поваром! Правда, суп у германцев какой-то жиденький оказался… а так ничего! Таперича кухня ента у нас обретается, но уже готовят у нее, как и полагается! Истинно говорю, товарищ командир, ухорезы!

Покачав головою, капитан улыбнулся. Отчаюги? Ну что ж…

Подойдя к указанным возницей домам, Лигонин, услышав разговор, чуть принял вправо. Около изгороди, облокотившись на нее левым боком, стоял спиною к нему какой-то солдат в плащ-палатке, небрежно наброшенной на плечи. И не просто стоял, а загораживал дорогу весьма миловидной медсестре, которая по этой тропочке хотела пройти. Правда, судя по ее словам, она не сильно расстроилась этому препятствию.

– Ой, вы и скажете… – кокетливо наклонила девушка голову. – Вот послушать вас всех, так прямо в округе и людей-то уже никаких вовсе не осталось! И глянуть-то не на кого…

– По-разному же глядеть можно! – возразил ей собеседник. – На кого-то – именно что и глядеть, вот как на вас, Ниночка. А на кого-то – так и поглядывать…

– Ох уж вы с вашими погляделками! – покачала головою медсестра. – Представляю себе! Уж вы и глянете!

– Так что ж такого-то в моих взглядах? – искренне изумился собеседник. – Вам ли обижаться?

– Товарищ боец! – прервал взаимную пикировку Лигонин.

Тот резко развернулся, отбрасывая в сторону полы плащ-палатки. И его правая рука инстинктивно дернулась влево – там на ремне виднелась черная кобура. Судя по размерам, в ней явно было что-то длинноствольное. Но уже на полпути, видимо заметив погоны окликнувшего, боец вывернул руку и поднес ее к пилотке:

– Слушаю вас, товарищ капитан!

«Пистолет явно трофейный, у нас такого оружия не припоминаю. Стало быть – из разведчиков будет, у них такие вещи встречаются. Вот и хорошо…»

– Вы из хозяйства Горячева?

– Так точно, товарищ капитан.

– Вот и прекрасно. Не задерживайте медсестру, а лучше проводите меня к вашему командиру.

Судя по выражению лица задерживаемой, она-то как раз ничего против и не имела. Но возражать капитану не стала, только молча козырнула и, подхватив с земли корзину с мокрым бельем, заспешила куда-то по тропинке.

Проводив ее взглядом, боец повернулся к Лигонину:

– Разрешите, товарищ капитан, на документы ваши посмотреть?

Фыркнув, представитель штаба расстегнул карман и раскрыл перед лицом чрезмерно бдительного бойца свое удостоверение личности. Странное дело, но капитану показалось, что по тексту тот скользнул взглядом как-то мельком, а вот какая-то другая деталь документа привлекла его внимание гораздо больше.

– Извините, товарищ капитан, время-то у нас военное…

– Прочли? Других вопросов нет?

– Никак нет!

– Вот и проводите меня к командиру!

– Прошу! – Боец отступил в сторону, вытягивая руку в направлении домов: – Вон тот домик наш, я вас провожу.

А взгляд Лигонина скользнул чуть ниже. Черная кобура на ремне у бойца… и отстегнутая крышка. И когда он все это успел?

Командир разведроты оказался на месте, видимо, из штаба дивизии его уже успели предупредить о приезде представителя штаба фронта. Внимательно прочитав документы гостя, он бросил вопросительный взгляд на сопровождавшего капитана бойца. Тот молча кивнул, и старший лейтенант сделал приглашающий жест:

– Присаживайтесь, товарищ капитан! Чаю с дороги?

– Не откажусь.

– Максим! Организуй…

Глава 1

Откровенно говоря, мне этот капитан с самого начала не понравился. Не то чтобы он был какой-то из себя неправильный или неприятный. И даже то, что он нашему с Ниной разговору помешал, меня не очень-то и огорчило. Один фиг, ее тут долго не задержать было – все-таки на службе человек. А главврач в медсанбате – баба строгая и спуску никому не дает. Так что я и сам не стал бы Ниночку подставлять. Минут пять еще поговорили бы – и хорош!

Но вот то, как этот гостенька на нас наехал… Нет, понятное дело, он тоже не просто так заявился, надо думать, дела какие-то у него тут есть, но говорить можно было бы и не таким тоном все-таки… Да, документы у него в порядке, даже и скрепочки в удостоверении личности, как и положено, потемневшие и окислившиеся. Не нержавейка, факт! На таком ляпе я уже одного субчика тут слепил. Он, типа, корреспондент военный был. Ну да я тоже на папу римского похож… когда сплю, во сне то есть. А скрепки в его корреспондентском удостоверении – блестючие такие! Хотя и выдано оно уже год назад.

Кстати, когда я про этот факт помянул в рапорте, оказалось, что данный прокол немцев тут уже известен. И немало фрицев на этом попалилось. Так что тут мне пришлось изъезживаться, объясняя, откуда это вдруг стал известен мне такой немаловажный факт. Вывернулся, сославшись на особистов, которые проводили мою проверку. Мол, вот они-то и разглядывали мои документы со всей тщательностью, кто-то тогда и обмолвился. Прокатило… А я еще раз зарекся лезть со своими инициативами. Думать надо раньше! Что кому, а главное, когда говорить! Не вовремя чего-нибудь бухнешь – здравствуй, Особый отдел! Народ же там нынче нервный да подозрительный. А я и так – персона та еще… Да, проверку прошел. И даже медалью наградили – по итогам всех моих похождений. За тот памятный бой, окромя наградного «парабеллума», дали старшину и поставили на взвод. Благо, что комвзвода под артобстрел угодил еще раньше и место это оставалось вакантным – так никого и не прислали пока. Но… и не таких персон винтили по малейшему подозрению. Не то у меня положение, чтобы неразумную инициативу проявлять. Да и то сказать, с памятью до сих пор хреновато, ничего особо ценного и полезного она мне пока поведать не может. Так что и козырей нет никаких, чтобы отбиться в случае подобного наезда.

Значит, что?

Значит, сиди, старшина Красовский, на своем месте. Воюй, как тебе и положено, в меру своих старшинских разумений. Вот в этих пределах – хоть на голове стой! А дальше – не суйся!

Я и не суюсь.

Вот ребят своих, как старых, так и новоприбывших, гоняю нещадно – только зубы клацают. За что уже и заслужил репутацию малость охреневшего. Мол, сдвинулся мужик на войне, совсем озверел… берега не видит. Не могу сказать, что мне от этого сильно поплохело, даже наоборот – зауважали некоторые. Да и репутация эта, она тоже положительные стороны имеет. Во всяком разе, одного такого ухажера от Ниночки как ветром снесло, стоило ему узнать, к о м у он тут дорожку перебежать пробует. Телефонист против разведчика не канает.

А вот ротный – правильный мужик, мои способности оценил. То, как я на людей поглядываю, как с бойцами работаю, да и вообще… После же случая с мнимым корреспондентом (вот не повезло ему прямо на мой взвод сдуру вылезти – да еще и во время занятий) так и вовсе зауважал. Решил, что у меня глаз наметан на всяких там шпионов. Опять же, успешно пройденная проверка в Особом отделе – это тут нынче вроде пресловутого «знака качества». Мол, проверенный кадр – двоих стоит. Разубеждать я его, естественно, не пытаюсь (то, что вы еще не сидите, – это не ваша заслуга, а наш непростительный ляп) и при случае стараюсь всячески этот самый «знак качества» подтвердить. После зимы, когда нам нехило так врезали по мордасам, в дивизии начались всяческие перетряски, и ротного перевели на другое место службы, вроде бы с повышением. Он при этом как-то ухитрился выцарапать с собою и нас, тех, кто еще уцелел в боях. Один фиг, разведроту надо было формировать заново. Вот так я и попал в двести восемьдесят шестую дивизию. На мой взгляд – так почти однохренственно. Если не учитывать того, что прежняя моя часть сейчас воюет на Ораниенбаумском пятачке…

* * *

К нам даже от соседей народ пару раз заезжал – обмен опытом, так сказать. Правда, в основном это свелось к тому, что народ смотрел на наши (точнее, мои) дрыгоножества и рукомашества. Здесь так пока не умеют, вернее, умеют немногие. Оттого и ценят подобные художества. Вот и к нам во взвод прислали троих ребят, чтобы они наскоро кое-чему обучились бы. Ну, учитывая и два десятка моих гавриков, еще три человека большой обузой не стали. Да и парни, надо сказать, тоже не зелень лопоухая – народ опытный и повоевавший уже. С такими и работать приятно.

Уже под самую завязку случился у меня, так сказать, спарринг. Среди прибывших ребят оказался замкомвзвода разведки из соседней дивизии, чернявый жилистый кавказец Руслан Гарипов. Он с самого начала поглядывал на меня несколько скептически. Хотя, надо отдать ему должное, со своими замечаниями не лез. Во всяком случае, прилюдно. А вот наедине с ним у нас споры были очень даже жаркие. И уже под самый конец наших совместных побегушек подловил меня Руслан, что называется, «на слабо». А именно: предложил вместе с ним ножами помахаться. Надо думать, заметил, что я предпочитаю подобный вид рукопашной схватки, вот и решил, что отказаться от такого поединка я попросту не смогу. Да к тому же, как на грех, прикатил сюда и его командир. Мрачный такой капитан, с внимательным взглядом. Так что ударить в грязь лицом перед начальством замкомвзводу было тоже совсем некстати. Ну, и я отказаться не мог: уже перед своим командиром неудобно было бы.

На ножах так на ножах. К этому времени мы уже достаточно давно пользовали мое изобретение. Состояло оно из деревянной основы, на которую по моей просьбе наши шофера насадили кусок литой резины. Нанести серьезные повреждения такой штуковиной было весьма нелегко. А вот ткнуть оппонента, имитируя серьезный удар, – очень даже запросто. Тем паче что эта самая резина, раздобытая где-то нашими водилами, оказалась весьма маркой, и тренировочные «ножи» оставляли на форме и руках хорошо видимые черные полосы. Что уж это была за резина такая – бог весть, но пачкалась она… Ясен пень, что в долгу я не остался и кое-какие трофейные мелочи ребятам перепали.

Вот такими «ножами» и вооружились мы с Русланом. Отступив от нас шагов на десять, вокруг столпились любопытные. Уж и не знаю, каким макаром разнеслась эта новость, но даже из медсанбата прибежали любопытные медички. Добавочный стимул показать себя с лучшей стороны.

Перехватив поудобнее свое оружие, Гарипов мелким шагом начал описывать полудугу, заставляя меня развернуться к нему лицом. А заодно и подставить лицо яркому солнышку.

«А не лопух ты, дядя! Грамотно используешь сложившуюся обстановку. Сейчас солнце меня ослепит, и ты атакуешь».

Похоже, что он действительно собрался поступить именно таким образом. Уж и не знаю, считал ли он меня за совершенного лоха, но на такие детские хитрульки подловить было нереально совершенно.

Делаю шаг назад, имитируя растерянность. Типа оступился. И левой рукой прикрываю глаза. Солнце в них действительно уже светит, но пока что слегка сбоку, и видеть это мне никак не мешает. Расчет на то, что, увидев столь явственные признаки моего замешательства, оппонент не станет дожидаться более подходящего момента и атакует прямо сейчас.

Так оно и оказалось. Гарипов прыгает, покрыв одним махом более половины расстояния, которое нас разделяет.

За моей спиной ахает Антонюк. И впрямь – атака выглядит весьма впечатляюще.

Выпад!

Отклоняю назад голову. И черная резина почти со свистом проносится мимо моего лица.

Не ожидал?

Похоже…

Удар цели не достиг, а Руслан повернулся ко мне боком. Позиция не очень удобная, чтобы ткнуть его «ножом», но хлопнуть по плечу я успеваю.

Ух, напрасно я это сделал!

Кавказец словно взорвался. Видать, подобный хлопок был воспринят им как что-то обидное. «Нож» так и заплясал вокруг него, перепрыгивая из одной руки в другую. И мне сразу стало кисло. Парень атаковал всерьез, и я пока не мог найти никакого изъяна в его обороне. Мои удары цели просто не достигали. Каждый раз оказывалось, что именно в этом самом месте его уже нет. Верткий мне попался противник, нечего сказать. И быстрый.

Уже пару раз удары Гарипова проносились в опасной близости около моих боков. Еще чуть-чуть, и он меня достанет-таки. Что же делать?

Память услужливо развернула передо мной очередное воспоминание…

* * *

– Не мешай ему в атаке. Захочет он тебя достать – флаг ему в руки. Вплотную подходить не будет, а вот руки вытянет. Тут ему по внутренней поверхности лапок загребущих и работай. Посмотришь, как быстро у такого гаврика спесь пропадет. – Сергеич крутит в руке резиновый нож. И это оружие, казалось бы прилипшее к его ладони, описывает в воздухе замысловатые фигуры.

Раз!

И по моему запястью проезжается жесткая резина. Не успеваю отдернуть руку, как второй удар достает меня уже в предплечье. И тоже с внутренней стороны.

– Вот видишь: рана вроде бы и небольшая, а кровянку в реальности ты ему бы еще как пустил. Тут же вены проходят совсем близко к коже. С такой кровопотерей более пары минут никакой бугай не продержится. А человек нормальной комплекции копыта отбросит еще раньше. Можно, конечно, и в бедренную артерию нацелиться, там итог совсем плачевный. Но туда еще попасть как-то надо. Некоторую часть тела любой мужик бережет как зеницу ока. Ибо кажется ему, что ткнуть ты его хочешь в самый для него важный орган. Нет, я не спорю, туда тоже, конечно, пырнуть можно. Но в бедро, поверь мне, намного надежнее.

Мой учитель резко присаживается на корточки, и его рука, внезапно удлинившаяся почти на полметра, черной молнией устремляется мне в район паха.

Я даже повернуться не успеваю. Где-то в глубине души понимаю, как ему это удалось. Он просто провернулся в полуприседе, резко качнувшись на широко расставленных ногах в мою сторону. Вот и сократил расстояние…

* * *

Ну, что ж, попробуем сейчас применить на практике давно вбитые в башку истины. Резко приседаю и наклоняюсь в сторону от своего противника.

Руслан на секунду даже притормозил. Движение оказалось для него совершенно непонятным. Прямой угрозы для него оно не таило, и именно поэтому мой оппонент выглядел столь озадаченным. Дураком он меня уже не считал и сейчас пытался лихорадочно просчитать мое дальнейшее поведение. Пользуясь этим, я слегка отступаю вбок-вправо, увеличивая расстояние между нами. И поэтому следующий выпад Гарипова проваливается в пустоту.

За спиной разочарованно загудели зрители. Столь зрелищная схватка поехала по какому-то совершенно непонятному сценарию.

Снова выпад и очередной прыжок моего противника. Дрогнула земля, его сапог только чуть-чуть не задел мой.

Уклоняюсь в сторону и плавным движением убираю свою ногу назад.

Со стороны это смотрится явным отступлением. И мой противник на это купился. Да и непривычна ему моя поза, не воспринимает он ее всерьез.

Рывок! Моя левая, безоружная, рука устремляется чуть ниже пояса Руслана. Он мгновенно на это реагирует, и его «нож» угрожающе проносится совсем рядом с моей кистью. Все правильно, не хочет мужик еще один удар пропустить, да тем более в столь болезненное место, помнит, как я его по плечу хлопнул. А ведь хлопни я его в пах…

Но, отбив мое нападение, Гарипов совершенно ничего не успевает сделать с другой рукой.

– Эк!

Отпрыгнув назад, он оглядывает себя. Вроде бы все в порядке.

– Стоп! – поднимает руку его командир. – Не двигаемся никто.

Он выходит на середину круга:

– А поворотись-ка, сынку!

Руслан поворачивается к капитану.

– Руку покажи!

Гарипов показывает руки командиру. На левом запястье у него черный след от резины. Еще один на правой руке, но уже ближе к кисти. Капитан хмыкает:

– А ногу?

Такая же черная полоса обнаруживается у моего оппонента чуть выше колена.

– Вадим Петрович, – спрашивает мой ротный у подошедшего военврача, – сколь серьезными могут быть такие ранения?

Военврач поправляет очки.

– Ну… Если только одну руку иметь в виду, то боец более двух минут на ногах не устоит, ослабеет от потери крови. А уж этой рукой во всех ситуациях махать не сможет. Ну а две руки – будет очень фигово. Ежели мы еще и на ногу глянем, то и совсем грустно будет. Стоять на ней в данном случае невозможно в принципе, а учитывая то, что там еще и бедренная артерия наверняка повреждена, то даже срочная операция может уже и не помочь.

– Почему? – вспыльчиво спрашивает Руслан. – Он же совсем немного меня задел!

– А потому, молодой человек, – назидательно говорит военврач, – что вы попросту истечете кровью. Настолько быстро, что дай бог вас и до медсанбата-то живым донести. Вы уж поверьте мне, я таких ран нагляделся.

Собственно, поединок на этом и закончился. А спустя пару часов Гарипов постучался к нам в дверь. Мы как раз собирались ужинать, вот я и пригласил его к столу. Отказываться замкомвзвода не стал, уселся вместе с нами, а вот после ужина попросил меня на пару слов:

– Извиниться хочу.

– Да ладно тебе.

– Нет, – качает головой кавказец. – Это я неправ был, прости. Не глянулся ты мне, честно говорю. Ничего не хочу сказать за то, как ты ребят наших учил, здесь правильно все было. А вот на тебя когда посмотрел, колючий человек ты получаешься. Ежистый какой-то. Недобрым показался мне.

Только плечами осталось мне пожать. И что я мог ответить? Знаю, что характер далеко не сахарный, за спиной, говорят, каким только головорезом меня не кличут. И есть у людей для этого все основания. Как в бой иной раз ввязываюсь – как говорится, планка падает. Реально иногда не помню ничего. Потом уже ребята говорят… И порою такое!

– Ну… – развожу я руками, – ты, может, и не совсем неправ. Я действительно тот еще перец. В бою берега не вижу.

– Так то с немцами, – неожиданно спокойно говорит Руслан. – С ними и я далеко не воспитатель детского сада. А у тебя иногда такое и к своим проявляется. Это мне и не глянулось. Оттого и на бой тебя вызвал. Я ж с кинжалом с детства, тут мне равных нет! Во всяком случае, раньше не было. Вот и решил тебя немножко на место поставить. Не обижайся.

– Да я и не обижаюсь.

– Нет, – не соглашается со мною собеседник. – Ты не понимаешь! Вот сошлись мы с тобой, ведь свои же все, да? А ты со мною, словно с фашистом, себя ведешь, вообще без… ну, как шофера говорят, без этих… без тормозов, во!

– Ну… – еще не понимая, куда он клонит, соглашаюсь я.

– Вот! Так и надо, ведь в бою так же будет! Не станет немец никого жалеть!

Не могу с ним не согласиться, о чем и сообщаю. Руслан расплывается в улыбке, мол, он оказался-таки прав!

– Нельзя бойцам спуску давать! Даже на учениях – в бою-то еще хуже будет! А я вот не понял тебя сразу… разозлился. Победить хотел!

– Почти смог. Без вывертов, серьезно, уж поверь! Ты тоже тот еще мастер, это сразу понятно.

– Э! – машет рукою темпераментный замкомвзвода. – Мастер буду, когда тебя поборю! Тогда – да!

Он уже совсем успокоился, его более ничего не гнетет. Скинув с плеча вещмешок, распускает горловину и протягивает мне извлеченный оттуда сверток:

– Держи! Подарок это!

В развернутой тряпке обнаруживается кинжал. Характерный такой, типично кавказский, только не очень длинный, обычно они больше бывают.

– Деда это, – уже ниже тоном сообщает мне Гарипов. – В Дикой дивизии он воевал, при царе еще! И до этого тоже… На фронт когда я уходил, отец дал. Как ты работаешь – не обычный нож иметь надо, не то! Такой вот кинжал – в самый раз! Пусть он тебе поможет, как и деду моему помог в свое время.

Фигасе мужик дает! Для него такую штуку подарить… это тоже, знаете ли, жест! И что ответить? Не взять, когда он от всего сердца дарит, – обида смертная!

– Обожди! – хлопаю его по плечу. – Минутку всего, лады?

Ну, положим, в минуту я не уложился.

– Вот! – протягиваю сверток Руслану. – Это от меня! Подарок! Негоже хорошего человека с пустыми руками провожать, а?

Там офицерский «Вальтер ППК» и две запасные обоймы. Неплохая машинка, откровенно говоря, для себя берег.

– Не смотри, что небольшой, бой у него – что надо! И негромкий… шапкой накроешь, совсем тихо будет. Опять же – веса почти не имеет, да и спрятать его легко.

Словом, расстались мы с ним очень даже на дружеской ноте.

А подарок оказался знатным! Острый и почти точняк в мою руку лег. Представляю себе, что там гариповский дед им натворить успел. На рукоятке имелось одиннадцать точек – и если это то, что я думаю… дедок тоже, видать, тот еще был головорез…

* * *

Организовав, как и просил ротный, чаю, я вышел из комнаты и присел на крыльце. Чем бы ни закончился разговор с этим приезжим штабным, а Горячев неминуемо дернет меня для постановки задачи. Так что уходить куда-нибудь не имело никакого смысла. Впрочем, командир окликнул меня гораздо раньше, чем я думал.

– Присаживайся, Максим, – кивнул он мне на табурет напротив себя. – Здесь у товарища капитана имеется ряд вопросов. И думаю я, что ты сможешь ему кое-что по этому поводу поведать.

Опустившись на табуретку, вопросительно гляжу на штабного.

– Вот в чем дело, товарищ старшина, – разворачивает он ко мне лежащую на столе карту, – вам вот в этом квадрате бывать приходилось когда-нибудь?

Смотрю на карту в то место, куда уткнулся капитанский карандаш. Не могу сказать, что местность эта мне хорошо знакома, но, надеюсь, некоторые нюансы я им прояснить смогу.

– Знакома, товарищ капитан. Не так чтобы очень, но как слепой кутенок тыкаться там не буду.

– Что находится конкретно вот в этом квадрате?

– Постройки какие-то. Забор, вышки сторожевые я видел.

– Железная дорога там есть?

– Ветка подходит. И не узкоколейка, а вполне себе нормальная колея.

– Охрана?

– А бес его знает, товарищ капитан. Издали только пулеметчиков на вышках видно. А что там внутри творится – так про то никому не известно. Задания на разработку этого объекта у нас не было, вот мы и не лезли туда. Просто так вышло, чтобы когда мы от фрицев отрывались, мы неподалеку от этих сараев как раз дневку сделали. Аккурат под их пулеметами. Преследователи из леса выглянули, забор и вышки эти увидели, да и назад повернули. Решили, видать, что нет среди русских настолько сумасшедших, чтобы на охраняемый объект внаглую топать.

– То есть вы хотите сказать, – аж привстал со своего места штабной, – что целый день провели прямо у забора?

– Ну, не целый день, конечно. И не прямо у забора. Мы от опушки леса всего метров на пятьдесят отошли. Да и залегли там в траве. Ну, может, не пятьдесят, может, побольше чуток. Но до забора нам еще метров двести как минимум оставалось.

– И что вы можете сказать про этот объект?

– Охрана там меняется раз в два часа. Во всяком случае, пулеметчики с вышек спускаются именно с таким интервалом. Патруль ходит вдоль забора по тропочке. Примерно один раз в час. Так особо больше ничего не могу рассказать. Что у них там за забором творится, с нашего места видно не было. Что-то там лязгает, гудит…

– А поезд на объект приходит?

– При нас два раза был паровоз, притаскивал несколько вагонов. И назад чего-то отвозил. Оживленным я бы такое движение не назвал.

– В какое время он приходил?

– Утром около восьми и ближе к вечеру, часов в девять.

– Зенитная артиллерия на объекте есть?

– Я не видел, товарищ капитан. Огня эти пушки при нас не вели.

– А еще что-нибудь?

– Да не было больше ничего, товарищ капитан. Из-за забора немцы не лезли, и со стороны леса к ним никто не появлялся.

– А есть откуда появиться?

– Так там дорога подходит. И неплохо наезженная, кстати.

– То есть проникнуть на объект вы сможете?

– Вот уж чего бы я не загадывал, товарищ капитан, так это подобных вещей. Мы почти у леса лежали и близко к забору не совались. Прожекторы у пулеметчиков имеются. Да и забор, откровенно говоря, на совесть поставлен. Поверху колючка идет. А что там за забором – так это вообще никому не известно.

– Иными словами, проникновение на объект невозможно? – вопросительно смотрит на меня наш гость.

– Я так не говорил, товарищ капитан. Просто из тех сведений, которые мне известны, совершенно невозможно сделать конкретный вывод. Пробовать надо.

Капитан барабанит карандашом по столу и, поджав губы, смотрит на ротного. Тот только руками разводит:

– Если старшина Красовский говорит так, то, значит, основания у него для этого имеются. Во всяком случае, товарищ капитан, никого более компетентного в этом вопросе лично я вам отыскать не смогу.

«Что это за сараи такие, что по их душу прикатил этот деятель? В них что – золотой запас рейха хранится? Да не похоже, для таких вещей обычно поближе к столице места выбирают».

Впрочем, долго гадать не пришлось: штабной развеял наши сомнения.

– По нашим сведениям, где-то в том районе расположен фронтовой артиллерийский склад.

Здрасьте, я ваша тетя! Фронтовой склад, отправляющий ежедневно два-три вагона боеприпасов? Это на какой такой войне наблюдается подобный расход снарядов? У них что, по одному орудию на километр фронта стоит? Не похоже вроде на немцев.

По-видимому, скепсис на моем лице нарисовался столь явственно, что капитан поспешил ответить на невысказанный вопрос:

– Это снаряды для дальнобойной артиллерии. Такие орудия стреляют не очень часто, зато снаряды у них занимают гораздо больше места, чем обычные. Ну, и помимо снарядов там хранят всякие запасные части для ремонта этих пушек. Хочу вам сказать, товарищи, что эти обстрелы наносят нам очень большой вред. Настолько большой, что командование поставило задачу любой ценой их прекратить. Беда в том, что мы до конца не уверены в их расположении. Позиции дальнобойной артиллерии периодически меняются, и все наши попытки отследить эти пушки до начала стрельбы пока не увенчались успехом. А после налета их быстро перемещают в другое место. Единственным возможным вариантом пока является уничтожение склада боеприпасов. Но и здесь не все просто: мы не можем достоверно указать его место расположения. Знаем, что где-то в этом районе, но где именно?

Ну, здесь, друг мой ситный, я тебе тоже ничем не помогу. Немцы мне пока ежедневного отчета о своих действиях не присылают. Вполне может быть, что за забором действительно искомый артиллерийский склад. А очень может статься, что и какое-то иное тыловое заведение. Мало ли что можно возить на поезде и хранить в сараях!

Высказываю свои сомнения вслух. Оба моих собеседника согласно кивают. Набираюсь смелости и высказываю предположение о том, что гораздо проще было бы расхреначить все эти сарайчики авиацией. Пара-тройка бомб крупного калибра существенно облегчат работу немецким ревизорам, буде таковые когда-нибудь заглянут в это место. Но на мое предложение штабной скептически поджимает губы:

– Если бы все было так просто, старшина! У нас нет такого количества авиации, чтобы разбомбить любой подозрительный сарай, пусть даже и кучу сараев. К сожалению, нам пока так и не удалось точно установить место нахождения складов. В том числе и с помощью разведки.

Если я не ошибаюсь, то этот кирпич в наш огород. Мол, такие вы ребята хваткие, а тут лопухнулись. Вон даже ротный нахмурился, просек, видать…

Но вслух Горячев ничего не говорит, только внимательно рассматривает карту. Ну и правильно, чего с этим штабным задираться? Он приехал и уедет, а нам тут своими делами заниматься нужно. Мало ли какие идеи возникают в головах у высокого начальства, что ж теперь, по каждому кивку туда-сюда бегать? На всякий чих не наздравствуешься!

– Ну… – говорит Горячев, – немного я видел артскладов, чтобы не были они укреплены по всем правилам. Обваловки нет, зенитного прикрытия… Совершенно не обязательно, чтобы эти самые сарайчики были именно теми складами, которые вам нужны.

И в словах командира есть немалый резон. Немцы – мужики педантичные и аккуратные, явных ляпов не допускают. Раз положено все это соорудить – оно будет. И если этого нет – нет там и артсклада.

– Хорошо… – медленно говорит капитан, складывая карту. – Хоть что-то! Впрочем, как я полагаю, у вас вскорости будут причины для того, чтобы потщательнее пошарить в этих краях.

– Будут – пошарим, – соглашается с ним Горячев. – А пока такого приказа нет, мы своим непосредственным делом займемся.

Ага, ротный тоже чует какую-то каверзу. Он вояка грамотный и запах паленого ощущает задолго до разжигания огня.

– Будет и приказ, – встает наш гость со своего места. – Распорядитесь, чтобы меня отвезли в штадив.

Провожая взглядом удалявшуюся повозку, старший лейтенант, не поворачивая головы, спрашивает у меня: «Ну, а ты что по этому поводу думаешь?»

– Чует мое сердце, что попрут нас эти сараи раскапывать.

– Могут… Ты вот что, посмотри, чего нам из снаряжения не хватает, авось под такое дело и выбьем что-нибудь.

Чего у нас не хватает?

Да мать его за ногу – всего! Если я тот список сейчас составлять стану… до утра, пожалуй что, и не усну.

Но долго рассиживаться не вышло, да и писанина в этот раз как-то отошла на второй план.

Бухнула о стену распахнутая дверь.

– В ружье!

И понеслось!

Немцы, ударив на стыке полков, пробили брешь в нашей обороне, и их танки при поддержке пехоты устремились к нам в тыл. В таком разе дергают все, что только под руку подвернется. Подвернулись мы…

Глава 2

– Старшина! Твои позиции здесь! – махнул рукой Горячев, указывая на невысокий пригорочек. – Задача – окопаться и держать оборону. Основная цель – пехота, надо отсечь ее от танков!

Мог бы и не повторять, такие вещи у всех прочно в голову вбиты. Но я командира понимаю. Если уж и нас в цепь положили – совсем, стало быть, ситуация хреновая. А справа уже машут лопатами, зарываясь в землю, штабные деятели – телефонисты и писари. Выходит это у них не очень, должных навыков нет.

– Пал Николаич, – поворачиваюсь я к Никонову. – А не подпихнешь ты это воинство в нужном направлении? Пусть вон там позицию оборудуют. Заодно и нам фланг прикроют.

Ефрейтор степенно разглаживает усы.

– И то дело, – важно кивает он. – В самый раз они там будут. Организуем!

Все, теперь я за это спокоен. Раз Николаич за дело взялся – они у него там окоп для стрельбы с коня стоя отроют мигом!

– Рогов!

– Я, командир!

– Пулемет в зубы – и к тому холмику! Чтоб две позиции там были в кратчайший срок!

– Сделаем! – И пяток бойцов понесся в нужном направлении.

Распределив остальных, берусь за лопату и сам. Мне персональный окоп по должности не полагается. Нет, если я его сам выкопаю… тогда, пожалуй что, и будет.

Прошел час.

Наши позиции понемногу приходили в какое-то осмысленное состояние. Во всяком случае, на хаотическую мешанину ямок они уже походили не так сильно. Наметились линии траншей, появились уже и пулеметные гнезда. Откуда-то сзади вывернулась упряжка с сорокапяткой – совсем хорошо! Мрачные артиллеристы, скинув гимнастерки, усердно заработали лопатами, оборудуя огневую. Оторвавшись от копания, посылаю им в помощь троих своих бойцов – пушка нам необходима как воздух. Иных противотанковых средств у нас нет. Так что беречь сорокапятку нужно всеми силами.

В окоп спрыгивает ротный:

– Ну как?

– Работаем… Я штабных чуток подпихнул в нужную сторону.

– Видел! Правильно сделал! Так-то к ним только сейчас командира прислали – связист! Из него вояка – как с меня портной! Он тяжелее телефонной трубки ничего отродясь в руках не держал!

Не любит наш ротный командира связистов, тот пресекает его общение со своими подчиненными. Жестко и без сантиментов – блюдет порядок в своем… хм-м… курятнике. У него ведь там целое отделение симпатичных девчушек… Впрочем, мое предпочтение отдано медикам.

Спрыгиваю в окоп и примеряюсь. Вроде бы норма… От холодной земли идет пар, и я поспешно выбираюсь назад. Пробежавшись вдоль своих бойцов, озадачиваю двоих-троих соответствующими указаниями. А то расслабились чрезвычайно! Себе все сделали, а соседу помочь?

Время, время!

Оно так и утекает сквозь пальцы! Не хватает его, ох как не хватает!

Вообще, если вдумчиво посмотреть, непонятки получаются.

Мы вроде бы как в наступление собираемся. Немцы, по некоторым прикидкам, тоже. Во всяком разе, не сидят на попе ровно, а постоянно нас дергают. Некоторым образом я даже понимаю того штабного капитана – дальнобойная артиллерия фрицев может нам создать неслабый такой геморрой. У нас тут не шибко глубокие построения, да и резервов тоже не так чтобы очень до фига. Захреначат вот так с десяток снарядов по району сосредоточения – и хорош! Что может сотворить сорокакилограммовая чушка, свалившаяся сверху, я себе представлял очень даже хорошо…

Самое время сейчас работать разведке. Что у нас, что у немцев. Но вот так – проламывать линию фронта танками? Как я понял, даже и без основательной (какая-то все же была) артподготовки? Да даже и теми же самыми дальнобойками? Не похоже это на фрицев, совсем не похоже. Да и ладно бы если бы наподдали целой дивизией, это хоть на что-то да походило. А здесь… Ни захватить что-нибудь, ни тем более удержать – сил явно для этого недостаточно. Просто рейд? Но, как ехидно мне подсказывает память (точнее, ее остатки), здесь так вроде не воевали… это не степи какие-то там и не пустыни.

Не понимаю я чего-то.

– Старшина! – бежит вдоль окопа посыльный. – Командир приказал – к бою!

Вот так…

Замаскировать окопы мы уже не успеваем, они так и выделяются свеженасыпанными брустверами. Мишень…

– Слушай мою команду! – выскакиваю наверх. – Оружие к бою! Занять позиции! Всем сесть на дно окопов! Наблюдение ведут по два человека из отделения, они же и стреляют по моему приказу. Всем прочим – сидеть тихо! Ждать моей команды!

Забегали… защелкали затворы, и по позициям пронесся неясный шум. Затихло, только наблюдатели повысовывали головы над окопами.

Ждем…

Но как оказалось, не слишком долго.

Вдали послышался какой-то лязг… что-то зарычало…

Вот и гости.

Угловатые коробки танков появились как-то сразу, я даже не понял, как это у них получилось.

Один, два, три… семь штук.

Для неполной роты – так и совсем за глаза. А ведь еще и пехота там есть, просто не может ее не быть.

За нашей спиною, через километр всего, раскинулась деревня. Там медики стоят, еще какие-то части тыловые. И мост. Не бог весть что, через небольшую речку. Но – мост. Учитывая топкие берега, это весьма важный объект. Рванут его или захватят… не, не удержат. Значит – рванут. И будем таскать грузы обходом, а это лишних два десятка верст. Ну может, и меньше, но все равно неприятно. Да и медикам прилетит нехило.

Танки чуть сбавили скорость – заметили окопы? Скорее всего…

А вот и пехота ихняя – почти поравнявшись с железными коробками, притормозили угловатые «Ганомаги». Через борта посыпались фигурки солдат.

Гах!

Однако…

Наши пушкари оказались на высоте – и даже более!

Проломив тонкий борт, рванул внутри железной коробки фугасный снаряд. Бронетранспортер окутался дымом и вспыхнул. Представляю, что там сейчас внутри творится… с десяток фрицев точняк парни уконтрапупили.

С почином вас, мужики!

Гах!

Вразнобой ударили орудия танков. Били они, как этого и следовало ожидать, по нашей пушке. Но первый залп лег врассыпную, даже рядом ни один снаряд не рванул.

Гах!

Щелкает по башне трассер бронебойного снаряда – и свечкой отлетает в небеса. Не пробил… но легче с того танку не стало, вон на месте завертелся. Чего это он?

Башню заклинило, теперь он пушку так наводит. Ну… тоже, в общем, хорошо.

Выбросив из выхлопных труб клубы дыма, рванули, загибая влево, три танка. Ага, это они наших артиллеристов обходят.

Молчат окопы, нет с нашей стороны суматошной пальбы. Вот и не видят немцы для себя никакой опасности. Мало ли… могло ведь пехотное прикрытие и запоздать…

Кр-р-р…

Горохом рассыпались выстрелы со стороны связистов – не выдержал их командир. Особого эффекта достичь не удалось, но немцы хотя бы чуток сбавили свой темп, пригнулись…

И почти тотчас же на позициях телефонистов разорвались снаряды танковых пушек – немецкая броня поддержала огнем свою пехоту.

Однако и нам нехорошо сейчас отсиживаться.

– Наблюдатели! Огонь по пехоте! Прочим – сидеть тихо!

Вскидываю свою СВТ и приникаю глазом к оптике. Я, конечно, тот еще снайпер… но все же получше некоторых… м-м-м… стрелков. В перекрестье прицела попал худощавый немец с карабином. Не то… мне ноне другие надобны… ага! Приклад толкает меня в плечо, а коренастый фриц роняет свой пулемет. Есть почин!

Так, теперь другого ищем.

Офицер!

Вот ты где, голубчик!

Но немец попался дюже хитрый, перемещался он как-то рывками, скрываясь то за складками местности, то за фигурами своих солдат. Или это я от чрезмерной подозрительности так думаю? Двоим фрицам, в результате моей охоты за вертлявым типом, фатально не повезло. А вот офицера я так и не достал, обидно!

Сменив магазин, оглядываю поле.

Артиллеристы наши лупят прямо-таки с пулеметной скоростью, но вот результатов что-то маловато. Сбили гусянку еще одному танку, он теперь стоит и стреляет с места. А около него копошатся две темные фигурки. Гусеницу натягивают? Это под огнем-то противника? Геройские парни… были. Уцелевший немец падает на брюхо и ужом ввинчивается под танк. Ну, даже и один подстреленный мною танкист – это тоже кое-что! В любом случае танк станет реже стрелять, он ведь и неподвижный все равно опасен. Пушку-то и пулеметы с него никто не снимал!

А связистам достается! Мама родная, как их там еще просто землей не засыпало!

Но эффект от моих выдумок все же есть – противник сосредоточил все свои усилия именно на позициях, откуда по ним ведут самый интенсивный огонь. В том, разумеется, смысле, что именно туда лупят сейчас все фашистские танки. С нашей стороны стрельба не столь частая, и именно сюда активно топает пехота. Да и танки тоже ползут к нам. Ползут-то на наши окопы, а башни развернуты в сторону связистов и по направлению к пушке – как к наиболее важным целям.

– Федорчук! Твой выход!

Из окопа тотчас же показывается длинный ствол ПТР. Самая для него сейчас дистанция, это ж все-таки не пушка… Уж как только я мысленно ни благодарил ротного за такой вот подарок – расчет ПТР! Сумел же он их где-то нарыть! Не зажал для себя, нам прислал!

А танковые башни повернуты к нам боком…

Бах!

Бах!

Есть!

Уж и не знаю, куда там влепили бронебойщики, но танк полыхнул – да так красиво! Башню не сорвало, но вспышка вышла оч-ч-чень даже знатная!

Еще выстрел – и рассыпалась, мелькнув звеньями в воздухе, гусеница соседней машины.

– Федорчук! Позицию меняй!

Вовремя – сразу пяток снарядов взвихрил землю около окопа.

Гах!

Запнулся и задымил еще один железный ящик, из числа тех, что перли на артиллеристов. Достали они его наконец.

А их пехота все ближе, вон даже оружие в их руках можно хорошо разглядеть. Пора?

Похоже…

– Общая команда – встать! Огонь по готовности!

А у нас тут два пулемета, между прочим… и около десятка только автоматчиков.

Залп вышел не такой уж и слаженный, но на эффективности огня это отразилось незначительно. Попав под пулеметный огонь с короткой дистанции, немецкая пехота моментом залегла.

Да, можно подавить пулемет – пусть даже и на самой выгодной позиции. Прижать сосредоточенным огнем, сбить прицел, подползти и забросать гранатами.

Можно.

Когда он один.

А тут их два – разнесены по флангам, огонь идет косоприцельный, с взаимным перекрытием секторов стрельбы, – это тот еще подарочек. И три десятка стволов, поддерживающих этих самых пулеметчиков. Хочешь не хочешь, а и туда смотреть тоже нужно. Невнимательность в таком деле приводит к очень грустным последствиям.

Потеряв (только по самым предварительным прикидкам) около двух десятков человек, фашисты более не перли на рожон.

Заставить их окапываться мы, разумеется, пока не смогли, но атаку все же сбили, теперь они так резво уже не попрут.

Как удачно вышло и то, что один танк, из тех, что шли прямо на наши окопы, уже горит, а второй неподвижен! Нет у немцев тут брони, не за кем теперь прятаться!

Хрясь!

Копец артиллеристам…

Облако дыма и пыли встало прямо на их позициях. Попали-таки фрицевские танкисты там куда-то…

Хреново.

Жаль ребят, но они свое дело сделали честно. Помогли нам чем смогли.

Задним умом понимаю, что, смени они позицию после первых же выстрелов, может, и прожили бы дольше. А может быть, и не прожили. Дистанция тут не ахти какая, могли парни попросту не успеть орудие свое развернуть – поспели бы немцы раньше. Так-то их хотя бы артогонь сдерживал, маневрировать приходилось да прятаться. А не будь его? Уж куда как резвее бы поперли!

Два танка горят, два обездвижены, но еще три – они вполне себе целы и могут натворить таких делов…

Прибавив газу, оба немца, из тех, что шли на наших пушкарей, скрываются за холмом. Следом рванулся и бронетранспортер с пехотой. С тыла зайдут?

Это они могут. И станет нам тут всем кисло.

Вскидываю винтовку – раз!

Допрыгался!

Это тот самый танкист, что под танк залез, достал-таки я его! А что ж ты думал, милок, в твою сторону никто уже более и не смотрит? Напрасно… я мужик злой и на память не жалуюсь.

А вот на наши окопы пополз последний танк, и был этот противник весьма опасный. На рожон не пер, двигался осторожно и огонь, собака такая, вел с коротких остановок. И оттого – достаточно эффективный.

Т-3 – тот еще агрегат, неприятный…

Да и экипаж, судя по всему, там грамотный сидит.

Прикрываясь броней, за танком перебегали пехотинцы. Не могу сказать, что это у них получалось хорошо – троих я все же завалил. Да и из окопов меня поддержали, так что солдаты вынужденно попадали на землю и огрызнулись огнем с места.

Неэффективно, железная коробка была намного опаснее.

После очередного снаряда поперхнулся и смолк один из пулеметов. Хотелось бы верить, что ребята попросту меняют позицию. Правда, на продвижении немцев вперед это сказалось мало, все же стрельба из окопов не утихала и без того.

А вот к позициям связистов фрицы подобрались достаточно близко, не ровен час…

– Агапов! – не оборачиваясь, кричу я в окоп.

– Тут я, товарищ старшина!

– Бери пятерых из первого отделения – и дуйте на помощь к телефонистам! Их там сейчас с фланга наморщить попробуют!

Блин, а где же те два танка, что к нам в тыл прорвались? Там ведь и пехота с ними имелась… совсем штуки невеселые получаются. Эдак они и к нам в спину выйдут!

Быстрый взгляд на поле боя – фигово…

Танк уже подошел совсем близко, но для броска гранаты все еще был пока недоступен. Нет, если вылезти из окопа… да на ноги встать… только ведь не дадут.

Перезаряжаю винтовку.

Наши окопы вытянулись вдоль холма ломаной линией. Связисты находились на правом фланге – и туда сейчас был направлен основной удар атакующих фрицев. Танкисты удачно заставили замолчать пулемет у подножья холма, а второй и сам стрелять отчего-то перестал. Так что почти ничего (кроме частой стрельбы моего взвода) не мешало немцам двинуть прямо на позиции телефонистов, двигаясь вдоль линии окопов и сбивая по пути нашу оборону.

Но где же пулеметы?!

Бегом несусь по окопу, не обращая внимания на посвистывающие в воздухе пули. Поворот, еще один…

На земле, снятый с бруствера, стоит «максим», около которого сейчас копошатся два пулеметчика. Третий стоит, прижавшись к стене окопа, и смотрит в поле, изредка постреливая в сторону немцев.

– Че за дела, славяне?!

– Кожух пробило, и вода вытекла вся, – отвечает второй номер, грузный и немногословный рядовой Истомин. – Вот пулемет и заело…

– Оф-ф-фигеть! Надолго эта катавасия?

– Пара минут, старшина! – уверяет меня первый номер. Ефрейтор Левада с этим агрегатом знаком досконально. И раз говорит – две минуты, то раньше этого срока его лучше не трогать.

Ешь меня нечистый, но ведь у станкача семнадцать разных задержек при стрельбе!

Меня тоже начинает колотить мандраж.

– Леселидзе!

– Тут я, товарищ старшина! – выскакивает сзади мой последний связной.

– Гранаты прихвати и дуй вон туда! – указываю ему рукой. – За тылом присмотри, мало ли… Эти гаврики, что мимо нас прорвались, могут ведь и по затылку насовать!

– Есть! – И грузина как ветром сдуло.

А немецкая пехота, огрызаясь огнем по нашим позициям, уже разворачивается для завершающего удара по связистам. Сейчас они сомнут их – и обойдут нас уже и с той стороны. Клещи…

Сую в рот свисток, и над полем боя проносится резкий звук.

По этой команде весь огонь сосредотачивается на передовых фрицах – и тем сразу поплохело очень ощутимо.

Солдаты в мундирах мышиного цвета залегают.

Снова свисток – огнем накрывают и тех, кто теперь лупит в нашу сторону. Тут уже не так эффективно получается, но все же…

– Готово! – выволакивают на позицию пулемет. – Старшина! Воды!

Отдаю им свою флягу и несусь по окопу. Где-то здесь я видел… ага! Зеленый термос стоял на том же самом месте, куда его и поставили в начале боя. Хватаю неудобную железяку и в темпе поспешаю к пулеметчикам. А там уже ударили первые очереди.

Вот и окопчик, сваливаюсь вниз и осматриваюсь.

У пулемета открыта горловина, и из нее уже валит пар – мало воды. Поднимаю с земли свою пустую флягу, распахиваю крышку термоса и сую флягу туда. Блин, как же медленно вода наливается!

Есть первая!

Подскакиваю к пулемету и, высунув руку за щит, стараюсь не пролить ни капли мимо. Выходит не очень, но все-таки восемьсот граммов воды уже булькают в кожухе.

– Мало!

А то я не в курсе…

Вторая фляга… третья…

Топот ног – в окоп вскакивает кто-то из бойцов. Сую ему флягу в руку:

– Шуруй!

А сам бросаюсь к брустверу – и чуть в сторону от пулемета.

В прицеле появляется тот самый хитро выделанный офицер. С этой позиции огня никто не ведет, вот он не особо и шифруется.

Ну да, не вели отсюда огня, так уж вышло… некому просто.

Р-раз!

У немца подламываются ноги, и он кулем оседает на землю! Достал я его-таки…

Хрясь!

Вот же глазастые у фрицев артиллеристы! Хорошо, что хоть калибр не очень большой, было бы у немца миллиметров восемьдесят, я бы уже совсем другие песни пел. Надо позицию менять, и поскорее! Это тот самый неподвижный танк, точнее, какой-то один из них. Стоит, падла, на месте и долбит по нашим окопам.

С нового места беглым огнем обстреливаю солдат, бегущих рядом с танком, – они ему дорогу расчищают. И удачно, надо отметить, двое бойцов с гранатами до него так и не добрались. А после моего «горячего привета» немцы разом поубавили прыти и попятились. Кого-то я там даже зацепил.

Откуда-то из-под земли вылетает бутылка и разбивается рядом с гусеницей танка – немец резко доворачивает в сторону.

Бах!

Высверк на броне – ПТР не пробил.

Бах!

И снова – те же пляски.

Не могут наши бронебойщики его пока подбить.

Но эффект есть и от этого, танкисты не хотят подставлять борта под пули, и железная коробка разворачивается к противнику лбом.

И ломает общее направление атаки, теперь острие удара нацелено уже не на связистов.

Так, бой уже переходит в свалку, нормально управлять не могу. Свистка не услышат, а связные мои все в разгоне.

Что-то надо срочно устроить немцу неприятное… Что?

И бойцов свободных никого рядом нет, все делом заняты. Некого мне сейчас озадачить. Ну что ж… будем работать соло, как это у циркачей говорят.

Бегом по окопам, сваливаюсь к пулеметчикам. Боец, что наливал воду, куда-то уже исчез.

– Левада!

– Здесь я… – не отрываясь от пулемета, отвечает ефрейтор.

– Я на фланг! Попробую что-то с этой коробкой сделать, пока он нам тут все не попередавил!

Не отвечая, пулеметчик дает короткую очередь – в поле тотчас же залегает очередная группа солдат. Не по нраву пришлось? То-то же…

– Будь спок, старшина! Продержимся! Истомин, валим на запасную!

Да, у ребят и без меня головной боли хватает. Из ниши прихватываю парочку ручных гранат.

Бегом!

Резко ухожу вбок – туда, где пересекают траву следы от прорвавшихся танков. Только парочка запоздавших пуль печально пропела где-то в стороне, не до убегающего бойца сейчас фрицам – поважнее цели имеются.

Бу-бух!

Рванули воздух гранатные разрывы. Совсем, стало быть, близко немец подошел, раз гранаты в ход пошли.

Вот и колея, которую оставили танковые гусеницы. Сворачиваю направо и бегу вдоль нее.

Бой грохочет где-то сбоку. Звонко бьют танковые пушки, рассыпается в воздухе ружейно-пулеметная трескотня. Но здесь… здесь пока тихо, нет никого. Весь бой, собственно говоря, идет на относительно небольшом участке местности. Но мы сидим на господствующей высотке, и оставлять нас в тылу – глупость несусветная. Стрелять-то можно и с большой дистанции…

Огибаю холмик – здрасьте!

На траве лежит одинокий немец, а около него примостился еще один. Сумка с красным крестом – санитар. Но тоже с оружием – винтовка лежит рядом. Услышав звук моих шагов, он поднимает голову, и рука его тотчас же скользит к оружию. То есть теперь ты уже солдат? И хочешь меня убить? Ну извини, мужик…

Не сбавляя хода, выбрасываю вперед руки – и окованный приклад СВТ врезается фрицу в грудь!

Держи!

Четыре кило веса, да помноженные на силу удара и скорость моего бега…

С хрипом он хватается руками за горло. С бодуна-то, я ж туда не бил? Но добавляю ему еще и по плечу, со сломанной рукой он не шибко тут навоюет…

Фиг с ним, забыли уже. Других нет? Тот, что на траве валяется, немец же его перевязывал. Живой? Надо думать, что да. Его тоже звездануть прикладом?

По уму – так надо бы. Но он и так неподвижен и никак не реагирует на происходящее.

Черт с ним – пусть живет! А вот винтовки обоих фрицев я зашвыриваю подальше в траву, авось, парни, не до поисков вам будет. Если вообще они хоть как-то смогут передвигаться.

Ходу!

И снова под сапогами шуршит трава, чуть скрывая звук моих шагов.

Горелым потянуло… Откуда это?

Бронетранспортер.

Рассобаченная взрывом, угловатая машина чуть накренилась набок. А рядом в самых разнообразных позах валяется несколько тел. На одном, кстати, белеет свежая повязка – давешний фриц расстарался?

Немного задержавшись, опустошаю гранатную сумку у одного из убитых. Тебе не нужно более, а вот мне – так в самый раз будет.

Блямс!

Аж со звоном каким-то.

Танковая пушка бьет.

Резко сбавляю темп своего передвижения, прижимаюсь к земле и, осторожненько так, продвигаюсь вперед.

Опа!

Вот он, танк.

Стоит, чуть накреняясь набок. Боковой лючок в башне распахнут, и как раз сейчас из него вылетает стреляная гильза от снаряда. Дзынь! Не одна она уже на земле лежит…

Приподнимаюсь и оглядываюсь по сторонам.

Немец в черном комбинезоне скорчился около гусеницы – тот самый настырный ремонтник?

Похоже.

Рядом с танком больше никого нет. А зачем, собственно? Тут, по их понятиям, тыл – все боевые действия впереди происходят.

Ну да, в обычной-то обстановке хрен бы он здесь один стоял. Обязательно кто-нибудь рядом да крутился бы, типа, охрана. А здесь – прорыв, четко обозначенной линии боевого соприкосновения нет в принципе.

Блямс!

Так, побоку все рассуждения – действовать нужно! Этот гад по нашей обороне долбит!

Немецкая «толкушка» прыгнула в руку, словно сама собой. Отвернуть колпачок, рывок, пару секунд выждать… Пошла!

Граната влетает в открытый лючок на башне.

Кувырок назад, тут сейчас т а к жахнет!

Бух!

Взрыв ударил гулко, как из-под земли.

И все… боезапас не сдетонировал.

Надо же… а я уж губы-то раскатал… Впрочем, хрен бы с ним – главное, что танк стрелять перестал!

И он перестал. Эффект от этого дал себя знать очень даже быстро – оба наших пулемета ударили со всей возможной остервенелостью. Заметили, что артогонь по их позициям уже не ведут. Правда, оставался еще один танк, самый опасный и неприятный, но он чисто физически не мог воевать со всеми сразу. Прижатая пулеметами к земле, пехота была ему слабой поддержкой, и опасность словить под гусеницу гранату или получить бутылкой с КС по моторному отсеку стала очень даже зримой и ощутимой.

Попятился немец немного всего, отодвигаясь от окопов, но уже и это одно тотчас же было замечено нашими бойцами – стрельба усилилась.

Бамс!

Бамс!

Это еще что такое?

Кто-то изо всех сил лупит чем-то тяжелым (кувалда?) по железу.

По железу… Да по броне он лупит! И рядом совсем!

Мать моя, да тут же еще один танк где-то есть, рядом совсем! У него башню заклинило, а потом он и вовсе встал. Наши ли погибшие артиллеристы были тому причиной, или у него еще что-то там сломалось, но встала железная коробка. А башню ему еще раньше снарядом испортило, вот он и не стреляет – нет возможности орудие навести.

Точнее, не стрелял, ибо немцы не просто так ему этот «клин» вышибают.

Стало быть, надо и этому фрицу визит вежливости нанести. Нам отремонтированный танк с озлобленным экипажем на позициях совсем без нужды. Впрочем, танк-то, может, и не помешал бы… только вот без немцев, пожалуйста. Мы уж как-нибудь отыщем, кому там сидеть…

Продвигаюсь вперед, ориентируясь на удары по металлу. Интересно, они взрыв слышали? Скорее всего… и что из того?

Устроят прочесывание?

Щас… устроил тут один такой… где народ-то найдут? Там экипажа всего три-четыре человека, да и не заточены они под пехотный бой, все больше под броней сидят…

Однако же из этого совсем не следует, что надо переть на звук очертя голову. Чего-чего, а причесать из пулемета подозрительные кустики – ума большого не требуется. Особенно если этот самый пулемет под рукой.

А на танке их аж две штуки есть!

Поэтому снова забираю в сторону, напрямки не бегу. Да и вообще не бегу, в таких делах лучше поосторожничать лишний раз.

Вот и башня покосившаяся из-за кустов выглянула. Отчего покосившаяся? Так танк боком на холмик въехал, пушка вообще куда-то в землю уставилась. Отлично, стало быть, спаренный пулемет не опасен, да и курсовой тоже – тот вообще в другую сторону смотрит. Ну, во всяком случае, должен.

Не вижу немцев, но, по звукам судя, да и вообще, по логике вещей, они где-то около танка копошатся. Есть там охранение или нет, проверять мне совсем неохота. Нервные тут все, стрелять будут на каждый шорох.

Но некоторые преимущества у меня есть – я немцев слышу, а они меня нет.

Вот и отправляется первая моя граната точнехонько на звук ударов. Вторую, уже немецкую, кидаю с расчетом того, что упадет она по другую сторону танка, авось и там кого-нибудь прихлопнет. Надо отметить, что на этой и оставшейся у меня немецких «толкушках» были пришпандорены осколочные рубашки от наших гранат. Так что разлет осколков там должен быть… весьма удовлетворительный.

Кстати, когда я в первый раз такой вот выверт у немцев увидел, то изрядно их смекалке подивился. У них-то гранаты больше фугасного действия (я «толкушки» М24 имею в виду), и вот как они из этого положения вышли! Мастера, нечего сказать!

Вот теперь ихние придумки против них самих и оборотились…

Глухо бумкают разрывы, с визгом пролетают над головою осколки, и следом за этим на пригорочек вскакиваю и я. Винтовка на изготовку, могу стрелять!

Только вот не в кого.

Привалившись боком к борту танка, сидит на земле немец-танкист. Комбез у него весь изодран – осколки постарались? Второй уткнулся лицом в землю – и из-под головы у него растекается по истоптанной земле темно-багровая лужица.

Все, что ли?

Хренак!

И вылетает из моих рук верная «светка», бухается прикладом о землю. Не прицелом хоть – уже хорошо!

Впрочем, мне тотчас же стало не до винтовки – затыльник приклада немецкого карабина просвистел в паре сантиметров мимо моего носа. И если бы не быстрая реакция вашего покорного слуги – фриц свою задачу мог считать исполненной. Но – не сложилось, цель оказалась проворной и из-под удара ушла.

Отпрыгиваю еще на шаг.

Немец стоит напротив, чуть пригнулся, руки сжимают карабин.

Отчего же он не стреляет, скажите на милость?

На карабине оптический прицел – снайпер? Что, паря, весь боезапас расстрелял? А снайперский вариант «Кар-98» заряжается патронами по одному, обойма сверху не встает…

То-то он меня прикладом и звезданул…

Неудачно, хоть и обезоружил, однако ж не до конца!

Видимо, узрев у меня на поясе пистолетную кобуру, противник быстро сложил два и два и просек, что чрезмерное затягивание ситуации ему ничего хорошего не принесет. И оттого атаковал меня сразу же, не давая возможности достать оружие.

Щас, родной, только тебя тут и ждали…

Повернувшись на каблуках, отпрыгиваю в сторону, и очередной выпад фрица проваливается в пустоту. А «парабеллум» уже у меня в руках… лязгнули коленчатые рычаги затвора…

Та-тах!

Со стороны танка бьет автомат. Весьма удачно, надо сказать. Еще бы чуток – и располовинил меня этот стрелок, аккурат по самую пятую точку. Спасло то, что в этот самый момент я снова отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от атаки остервеневшего снайпера. Она оказалась снова безрезультатной (сколько ж можно на удачу полагаться? Голову тоже надо иногда включать!) – и последней. Сухо кашлянул мой пистолет, и немец споткнулся, роняя свое оружие.

Кувырок!

Замах – и «эфка» улетает в сторону второго стрелка.

Хрясь!

Еще звучит в ушах грохот разрыва, а ноги уже несут меня в сторону танка – где-то там, судя по звуку, и залег этот деятель.

Не залег.

Засел.

На моих глазах из башенного люка высовывается сначала автоматный ствол, а уж потом – и руки его обладателя. Вот он куда, стало быть, нырнул! Впрочем, вполне возможно, что там изначально и сидел. Танкист, наверное.

Пуля высекает искру из башни – и клиент рыбкой проваливается вниз. Заскрежетали шестеренки приводного механизма, башня стала поворачиваться в мою сторону.

Ну, дядя, это уже вообще… ты меня что, совсем за идиота принимаешь? Прям вот так я и раскорячусь на месте, выстрела ожидаючи…

Под сапогами прогудела броня, засунув пистолет за пояс, одним махом оказываюсь около открытого люка. А гранаты у меня еще остались… вот и не буду жадничать!

Прыжок!

А ну как сейчас сдетонирует?

Бумс!

И в этот раз – мимо кассы.

Впрочем, мне это даже к лучшему, отбежать достаточно далеко я так и не успел. Вот был бы номер, если бы меня этим самым взрывом бы и шандарахнуло!

Снова запрыгиваю на броню и, держа пистолет наготове, заглядываю в люк.

М-м-да… стрелять тут уже не в кого. Не повезло немцу.

Протискиваюсь внутрь и спихиваю изодранное осколками тело вниз, на пол боевого отделения.

Быстро оглядываюсь, вроде бы взрыв ничего капитально не перекорежил. Понятное дело, что рация и подобные прибамбасы вышли из строя однозначно, но, надеюсь, пулемет и пушка еще в рабочем состоянии?

Провернув башню, приникаю к прицелу.

Люк, к слову, задраил, не хочу повторения чужими руками собственных выходок. Мало ли какой недобитый немец из кустов выползет? Да хоть тот же санитар… зря я его не добил, откровенно говоря. Это он когда с бинтом в руках – санитар, а с винтовкой или гранатой? Вполне себе обычный солдат.

Танк стоит косо, и в прицел я вижу только левый фланг наступающей немецкой цепи. Дальше пушка задирается в небо, и стрелять из нее бессмысленно. Центр и правый фланг для меня недосягаемы.

Ладно, хоть какие-то плюсы есть.

А пушка тут малокалиберная, автоматическая, я (еще у немцев будучи) такую видел. Не стрелял, но запомнил, как они там с ней управляются, – наука нехитрая. Надеюсь, что зарядить смогу.

Чуть довернуть маховик… Блин, не этот!

Вот, теперь гораздо лучше.

Жаль, что мне не досталось гаубицы, это из нее одним снарядом можно роту положить. Говорят, были такие случаи.

А здесь – двадцать миллиметров. И все пироги. Одно радует – стреляет она часто и снарядов тут – не как в гаубице, не один.

Очередь!

Ударило по ушам, и в башне завоняло порохом.

Мимо…

Поправочка.

Еще раз!

Опять туда же… у них что, прицел сбит?

«А кто в башню гранату подкинул?» – ехидно вопрошает внутренний голос.

Перезарядка.

Снова поправка.

Ду-дух!

Уже интереснее, чуть довернем…

Ду-ду-дух!

Совсем другие пляски, всегда бы так!

Высаживаю в цепь остатки снарядов.

Перезарядка…

* * *

– Выпьешь, Максим? – опускается рядом ротный.

Молча киваю. Он сует мне полупустую флягу.

– Не увлекайся слишком, еще кто-то из начальства приехать может.

Делаю глоток и возвращаю старшему лейтенанту фляжку. Да он, похоже, и сам к ней уже приложился…

Рота ударила немцам во фланг, и уцелевшие фрицы оттянулись куда-то в сторону. Укатил и Т-3, его подбить так и не удалось. Заговоренный он, что ли?

Впрочем, нам теперь было не до него.

Во взводе только убитыми я потерял шесть человек. Да пятерых ранило. И с кем теперь прикажете воевать?

Да, погибли трое пулеметчиков – из приданных сил. Накрыло снарядом бронебойщиков, их обоих, раненых и контуженных, спешно утащили куда-то в тыл. Про артиллеристов вообще молчу, там не сразу даже и разобрались, кого и как хоронить.

А уж что говорить про взвод связи… Лучше помолчать. То-то на ротном прямо-таки лица нет. Я уж и не говорю о том, что и у него тоже какие-то потери есть.

Более того, прорвавшиеся немцы взорвали-таки мост! Надо полагать, он и являлся для них основной целью. Так что наш локальный успех (успех ли?) на этом фоне выглядел бледно.

Немецкие коробки еще и по селу вкатили пару десятков снарядов. Не бог весть что, но там теперь тоже такое творится… Там же медсанбат!

Ну да, стоят перед нами четыре танка. Два, кстати, относительно целые, им только ходовую починить. Ну и внутри кое-чего подремонтировать.

На поле, перед нашими окопами, подобрали около пятидесяти человек убитых фрицев, еще несколько человек раненых отволокли куда-то в тыл. Еще больше немцев смогли уйти. Наверняка там тоже хватало тех, кого попятнали наши пули. Но как их теперь сосчитать? Да и толку с этих подсчетов?

– Товарищ старший лейтенант! – подскакивает сбоку невысокий боец. – Всадники скачут!

Раз всадники – это начштаба. Старый кавалерист, он предпочитает этот способ передвижения любому другому.

Ротный, скрипнув зубами, встает и поправляет гимнастерку. Следом за ним привожу себя в порядок и я. Начальство… лучше выглядеть как положено.

– Товарищ подполковник… – вскидывает ладонь к виску капитан, но тот только рукой машет:

– Потери?

– Убитых, считая усиление, четырнадцать человек. Девять человек ранено. Это – в моей роте. Одно орудие разбито, и один станковый пулемет уничтожен. Потери связистов подсчитывают, там вообще плохо. Их взводный убит…

– Так… – морщится подполковник. – Фигово! Противник?

– Свыше пятидесяти человек убитых, шестеро раненых взяты в плен и отправлены в тыл. Уничтожено два танка – один средний и один легкий. Два легких танка в поврежденном состоянии нами захвачены, один из них используется в обороне.

– Как?

– В смысле? – чуть теряется мой командир.

– Как используется?

– Старшина из его пушки стрелял по врагу.

– Попал? – поворачивается ко мне подполковник.

– Человек пять положил!

– А что мало так?

– Танк косо стоит, обстреливать я мог только небольшой участок, товарищ подполковник. Те, кто там оказался, там и остались… других не видел просто. А сдвинуть его никак – там гусеница сорвана.

– Понятно, – теряет интерес начштаба. – А что же вы мост защитить не смогли, товарищ старший лейтенант?

Горячев мрачнеет лицом:

– Мы на пригорке оборону держали, товарищ подполковник. За мостом, нас на эту позицию командир батальона определил, он тут всем командовал. Как раз на тот случай, если бы танки прорвались через мост в деревню. Комбат сказал – пока твои там оборону держат, мы и пушками разживемся! А никакого другого противотанкового вооружения у нас не имелось… мы ж разведка, а не обычная пехотная рота, не положено нам. Танки подошли к берегу, открыли огонь по нашим позициям и прикрыли броней своих саперов. Кто ж знал, что они через мост идти не собирались? На дальней дистанции же, товарищ подполковник, мы им ничего сделать не могли…

– Пробовали хоть?

– Удалось пару человек из винтовок подранить, но немцы их с собой, наверное, увезли… На месте боя никого не оставили. Потом уже, как они от моста отошли, мы переправились – и сюда!

– А здесь кто хозяйничал?

– Вот, – кивает в мою сторону ротный, – комвзвода Красовский!

– Старшина?

– В роте некомплект комсостава. А товарищ Красовский на фронте не первый день.

Начштаба окидывает меня внимательным взглядом, чуть задерживает его на кобуре.

– Комвзвода, говорите? Ну, что ж… хоть он со своей задачей справился, товарищ старший лейтенант!

Зря он так!

Ротный аж покачнулся, сжал губы.

– Жду ваш рапорт через два часа! – сказал как отрезал подполковник.

Выдержка из рапорта.

…Таким образом, задача, поставленная перед кампфгруппой, была выполнена. Мост подорван. При этом один из устоев моста поврежден в значительной степени. На его восстановление противник вынужден будет затратить большое количество времени и ресурсов. Русские потеряли возможность оперативно снабжать свои части на данном участке фронта и осуществлять маневр резервами.

Помимо этого, в процессе выполнения поставленной задачи нами был захвачен в плен офицер разведотдела штаба фронта капитан Лигонин, направлявшийся от линии фронта в штаб двести шестьдесят восьмой стрелковой дивизии. При захвате офицер оказал яростное сопротивление и попытался уничтожить находившиеся при нем бумаги. Благодаря умелым действиям фельдфебеля Хайнца эти попытки были пресечены. К сожалению, капитан был ранен и, будучи доставленным в наш госпиталь, скончался на операционном столе. Тем не менее захваченные у него документы, а также карта с условными пометками представляют несомненный оперативный интерес…

Глава 3

– Входите! – оторвав взгляд от лежащих на столе документов, произнес полковник Ляшке.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился подтянутый офицер в звании майора.

– Разрешите, герр оберст?

– Присаживайтесь, майор, я давно вас уже жду.

– Тысяча извинений, герр оберст, но то, что по недоразумению именуется здесь дорогой, в немалой степени не способствует быстрому передвижению. Я выехал немедленно, как только получил ваши указания.

– Ладно, Хайнеманн, об этом после. Смотрите, какие интересные сведения притащили нам наши бравые танкисты, – протянул ему полковник карту и блокнот. – Вы достаточно хорошо знаете русский язык, чтобы понять то, что здесь написано.

Майор принял из рук полковника бумаги и углубился в их просмотр. Спустя несколько минут он оторвался от блокнота и поднял вопросительный взгляд на сидевшего напротив хозяина кабинета:

– Позвольте полюбопытствовать, герр оберст, где же владелец всего этого?

– Увы, мой дорогой друг, наши танкисты, как всегда, перестарались. Как вы думаете, долго ли проживет человек, если по его ногам проедутся танком?

– Сомневаюсь, что он вообще проживет хоть сколько-нибудь долго, чтобы иметь возможность ответить на какие-либо вопросы.

– Тем не менее этот капитан ухитрился как-то дотянуть до нашего госпиталя, где благополучно и отдал Богу душу. Этот русский оказался очень живучим. Правда, допросить его так и не смогли. Никто из солдат, взявших русского в плен, не знал их языка в достаточной для этого мере. А кричать «руки вверх» неподвижному пленнику, согласитесь, как-то не очень эффективно в данной ситуации.

– Очень жаль, герр оберст, – поджал губы майор, – очень жаль… Я бы не отказался побеседовать с ним в более подходящей для этого обстановке.

– Что, в данных документах действительно есть что-то интересное?

– И даже более того, герр оберст! По-видимому, этот офицер абсолютно исключал для себя какую-либо возможность пленения, иначе бы он не был столь откровенен в своих записях. У нас появилась неплохая возможность подложить изрядную свинью противнику. Из карты и записей можно определить приоритетные для них направления действий. Правда, для того чтобы успокоить их излишнюю подозрительность, нашим парням придется изрядно попотеть. Но игра стоит свеч.

Передовые позиции немецких войск. Четыре часа спустя.

– Итак, обер-лейтенант, вы хорошо уяснили поставленную задачу? – Хайнеманн вопросительно посмотрел на командира разведгруппы.

– Так точно, герр майор! Доставить тело русского офицера вместе с его документами в указанную точку. При этом соблюдать максимальную скрытность и осторожность. Не вступать в боестолкновения и любой ценой избежать обнаружения группы русскими.

– Все так, обер-лейтенант, – кивнул майор, присаживаясь около носилок, на которых лежало тело русского капитана.

Он приподнял плащ-палатку и осмотрел тело. Нахмурившись, движением руки подозвал к себе стоявшего рядом солдата с повязкой санитара.

– Снимите бинт и наложите повязку еще раз – наспех, неаккуратно, прямо поверх одежды. Так, как накладывал бы ее человек, тяжело раненный.

– Яволь, герр майор! – вытянулся солдат.

– Не забудьте позаботиться о том, чтобы повязка была пропитана кровью.

– Яволь!

Выпрямившись, Хайнеманн достал из кармана носовой платок, вытер им руки и брезгливо отбросил в сторону.

– Вот так, мой милый Генрих! Вот так и проваливаются тщательно разработанные операции! Мы хотим убедить русских в том, что их капитан скончался от множественной кровопотери, как говорят в этом случае медики. Попросту – истек кровью от ран. И только потому не успел уничтожить находившиеся при нем документы. А повязка наложена по всем правилам – так, как это делают санитары у нас в госпиталях. Хвала Всевышнему, что наши хирурги не успели приступить к операции, – мне пришлось бы изрядно поломать голову над тем, как объяснить русской контрразведке наличие операционных швов на теле покойного. Что с его оружием?

– Пистолет вычищен, боезапас пополнен.

– Ну, слава богу и на этом. Отсутствуй у капитана хоть один патрон – русские неминуемо задались бы вопросом: в кого он стрелял? И почему, раз противник находился в зоне поражения из пистолета, тело капитана при этом осталось неосмотренным?

Обер-лейтенант уважительно кивнул:

– Разумеется, герр майор, я исполнил все ваши указания с максимально возможной точностью. Опросив солдат, которые захватили капитана в плен, мы постарались восстановить содержимое карманов погибшего. Для этого пришлось конфисковать у них часы, которые они сняли с его тела, и бритвенные принадлежности.

– Вот-вот, мой друг, вы правильно меня поняли.

Майор, поджав губу, критически осмотрел готовых к выходу солдат. Успокоенно кивнул.

– Генрих, вы же знаете, я никогда не ставлю легких задач, так?

– Совершенно верно, герр майор!

– Как правило, я не ограничиваю вашу самостоятельность при их выполнении. Но в данном конкретном случае настоятельно вас прошу удержать своих солдат от каких-либо импровизаций. Знаю, что тем самым сковываю вам руки, это так! Но! Мне очень нужно, чтобы все мои указания были бы исполнены в буквальном смысле! Без каких-либо отступлений и исключений. Даже если вам навстречу выйдет командир дивизии русских – и его вы тоже не заметите. Понятно?

– Яволь, герр майор!

– Не тянитесь так, мы сейчас просто разговариваем. Настоятельно вас прошу – не приказываю, заметьте, чтобы вы должным образом проинструктировали всех своих солдат. Всех, Генрих!

– Будет исполнено, герр майор!

– Надеюсь на вас.

Выдержка из рапорта

…Предпринятыми повторными поисками, с привлечением сил комендантской роты и бойцов близко расположенных частей, тело капитана Лигонина было обнаружено только на следующий день. Причина смерти, по предварительным данным, наступила от потери крови, в результате переезда ног капитана немецким танком. Обе ноги раздроблены. По-видимому, сразу после ранения Лигонин потерял сознание и был принят противником за убитого. Очнувшись, он наскоро перебинтовал раны и, по-видимому, предпринял попытку скрыться в кустах – обнаружен след, оставленный им при переползании с места ранения. Капитан смог переместиться на значительное (около ста метров) расстояние и ввиду этого не был обнаружен при проведении первоначальных поисковых мероприятий. При осмотре личного оружия следов его применения не имеется, боезапас не израсходован.

…Имевшиеся при Лигонине оперативные документы и личные записи в сохранности. Нижний правый угол карты обуглен, по-видимому, капитан пытался уничтожить документы. Но ввиду потери сознания довести свое намерение до конца не успел…

Глава 4

Против ожидания, никакого существенного втыка от руководства не последовало, подполковник ограничился словесным втыком на месте боя. Оно и к лучшему, на ротного и так смотреть было тяжко. Связистам досталось – мама не горюй! Там выбило больше половины личного состава. В том числе и хохотунью Иришку, к которой Горячев испытывал сильную привязанность. Представляю себе его состояние сейчас… Не хотел бы я оказаться на его месте!

Когда по возвращении в расположение части я успел урвать чуток времени, чтобы пересечься с Ниночкой, даже она посочувствовала его горю. Как, однако, быстро разносятся слухи!

– Ты береги его… – осторожно трогает она меня рукой. – Он хороший, наши девчонки сейчас все ему сочувствуют. Ему, наверное, сейчас трудно очень.

От ее волос исходит какой-то пряный запах, и это меня отвлекает. Не сразу даже врубаюсь в смысл сказанных слов.

– Да… Мы стараемся. А тут еще и начштаба дивизии на него наехал…

– Что сделал? – удивляется девушка.

– Накричал. Разнос устроил, будто Горячев виноват в том, что немцы мост подорвали! Кто ж знал, что это их цель, думали, они в деревню попрут, ее готовились защищать. Там, если хочешь знать, ребята вообще на верную смерть шли – ничего у них против танков не было, одни ручные гранаты. Это у нас пушка да ПТР – а у них что?

– Так он бы подполковнику и объяснил!

– Объяснишь такому… станет он тебя слушать, как же! С горы – оно все виднее! Начальство!

А руки мои никак успокоиться не хотят, поглаживают осторожно девичье плечо. Она чуть отстраняется.

– Странный ты… Со стороны посмотреть – так сущий головорез! Недаром тебя народ сторонится. Говорят, что ты временами вообще голову теряешь, такой жестокий да резкий. Даже своего можешь так стукнуть!

– Бывает… – нехотя соглашаюсь с ней. – Иной раз и сам берегов не вижу, прямо-таки накатывает что-то непонятное… Но я же не всегда такой! И не со всеми!

Нина гладит меня по щеке:

– Я вижу… Сейчас-то ты совсем другой. Но ведь никто, кроме меня, этого не знает. И это плохо. Все думают – ты жестокий и черствый.

– Война… – не нахожу никакого иного объяснения.

– И здесь люди разными быть могут! – не соглашается она. – Не все же зачерствели!

– Не все. Но я в тылу немецком был. И видел там… словом, не могу я их теперь воспринимать как людей.

– Все равно! – упрямо качает головой девушка. – Нельзя же так! Война – она пройдет. И как ты будешь на других людей смотреть – снова врагов искать примешься?

– Там же не будет немцев!

– И ты станешь другим?

А вот и не знаю… Стану ли? И вообще – не смотрю я настолько далеко. Конец войны… До него еще дожить как-то нужно, а вот выйдет ли? Бои, насколько я еще чего-то пытаюсь вспомнить, тут будут жестокие и кровавые. По сопатке нам навешают еще очень и очень основательно. И шанс дожить до победы, откровенно говоря, у меня не слишком-то и велик. Да, знаю чуть-чуть побольше, кое-что могу… но против пули или снаряда это защита слабая. Вот против того, кто эту пулю наводит, – это уже чуток иная песня будет.

Но сейчас я об этом думать не хочу – мне хорошо. Так бы рядом с Ниночкой и сидел. От нее каким-то душевным теплом веет, и мне на сердце легче становится.

Увы…

Долго быть со мною она тоже не может, распорядки у них строгие, особо не забалуешь.

На прощание она приподнимается на носках сапог и неумело чмокает меня в щеку:

– Все! Мне уже бежать пора!

Топот ног – и медсестра скрывается за поворотом. А я направляюсь к себе.

Тихо у нас стало, взводу прилетело весьма чувствительно. Ротный распорядился усилить нас, переведя из первого взвода пулеметный расчет.

Ребята эти оказались опытными, да и знакомы мы уже не первый день – одна рота все-таки…

Игорь Безруков, первый номер, – худощавый парень с мечтательным выражением лица и порывистыми движениями. Глядя на него, с трудом верилось в то, что в бою он совершенно преображается. Становится жестким и неторопливым, тщательно выцеливающим противника стрелком.

Второй номер – Марат Казин, откуда-то из Башкирии. Невысокий, верткий, но очень силен физически. Говорят, даже подковы ухитряется разгибать! Правда, сам я этого еще ни разу не видал.

Считая их, в моем взводе был теперь двадцать один человек. Вместе со мной. Неслабо нам прилетело в последнем бою.

Вроде бы обещано нам пополнение… да когда еще оно будет!

Ожидаемый кирпич сверху, однако же, пока запаздывал. Начальство, надо полагать, было занято какими-то важными делами. А может быть, причина была в том, что уничтожением моста, как выяснилось, немцы не ограничились. В тот самый момент, когда нас прижимали к земле своим огнем танки, противник, оказывается, ударил и в противоположную сторону, пытаясь свернуть нашу оборону. И навалял нам там куда как серьезнее, нежели прилетело разведроте. Так что подорванный фрицами мост – это была элементарная предосторожность. Немцы хотели обезопасить себя от удара во фланг – чего успешно и достигли. На фоне тех дров, что наломали фрицы у соседей, наш бой выглядел и вовсе несерьезно. А если еще учесть и парочку захваченных танков – так и вовсе чуть ли не достижением с нашей стороны. По уму, за такие вот трофеи в иное время и медаль могла последовать… а то и еще что-нибудь…

Не в этот раз, надо полагать.

Точку во всем поставил начштаба дивизии.

Как пояснил нам старший лейтенант, командование благоразумно решило его никак не наказывать (на фоне того, что творилось у соседей, мы выглядели не так уж и бледно), ограничившись устным внушением. Да и, к слову сказать, разведка – это вовсе не обычная пехота, нам воевать с танками непривычно. А тут – несколько штук подбито, а два – так и вовсе захвачены! А один вообще практически целый! Уже к вечеру своим ходом пошел. Успех! (Если бы не взорванный мост – так и вообще…)

Это и пояснил подполковник нашему ротному, вызвав его в штадив.

И добавил:

– По уму, так тебя бы, старший лейтенант, изрядно пропесочить надо было бы! Но – счастлив твой Бог, зачем-то вы все штабу фронта нужны. Зачем – про то не ведаю. Так что менять ротного в подобной ситуации признано нецелесообразным. Радуйся! И старшине своему передай – в иное время его деяния были бы отмечены. Если б не этот чертов мост… Но – я запомню!

И то хлеб… хоть не взгрели.

А ротному трудно…

Сидит вечерами один-одинешенек в своей избушке. Только комвзвода один, лейтенант Печельский, к нему иногда заходит, поддерживает, так сказать. И я бы заглянул… но он все-таки офицер… неудобно. И так уже я ему свое сочувствие и соболезнования высказал еще тогда – у моста, на что он только благодарно кивнул. Тяжко мужику…

А не дай бог, вот так вот Нинке прилетело бы? Как бы я себя тогда вел?

Нет уж… на фиг такие думки!

Времени на слаживание личного состава нам никто, однако, предоставлять не собирался.

День-два – и на пороге нарисовался новый гость.

Все оттуда же – из разведотдела штаба фронта.

На этот раз визитер носил майорские погоны и был грузным немолодым уже мужиком. С прядью седых волос на правом виске – хлебанул дядя в свое время!

Сначала он засел со старшим лейтенантом аж на полдня. Потом, уже после обеда, ротный вызвал к себе всех взводных – в том числе и меня.

Едва переступив порог командирской избы, я сразу понял – началось…

В воздухе прямо-таки повисло напряжение. Казалось, вся атмосфера помещения пропитана чем-то взрывоопасным. Вот только спичкой чиркни – и бабахнет!

– Присаживайтесь, товарищи! – кивнул приезжий майор на стулья около стола. – Все тут?

– Да, – кивнул Горячев. – Все командиры взводов, как вы и приказывали.

Взгляд майора останавливается на комвзвода-один. Тот поднимается.

– Командир первого взвода – лейтенант Малашенко!

Под прицелом голубых глаз оказывается его сосед.

– Командир второго взвода – лейтенант Печельский!

Моя очередь.

– Командир третьего взвода – старшина Красовский!

Майор вопросительно оглядывается на моего командира.

– Старшина опытный боец, имеет опыт длительного пребывания в немецком тылу. Умелый командир, – поясняет ротный.

– Понятно. Можете садиться. Кто из них был у нашего объекта?

– Я, товарищ майор, – снова приподнимаюсь со своего места.

– Угу… – оглядывает меня визитер своими льдисто-холодными глазами. – Значит, это были вы…

Взмахом руки он приказывает нам пододвинуться ближе к разложенной на столе карте. При беглом на нее взгляде узнаю знакомые места – давешний капитан как раз этими самыми сараями и интересовался. Стало быть, предварительную разведку обстановки он сделал, и теперь прибывший майор будет ставить нам задачу уже более конкретно. Понятное дело…

Пока тот объясняет взводным поставленную задачу, вглядываюсь в карту. Кое-какие любопытные пометочки там уже появились, не зря, значит, там, наверху, ребята свой хлеб едят, выяснили кое-что. Вот и зенитки – их на данном объекте изрядно понапихано. Откуда у штабных эти данные, хотелось бы знать?

– Авиаразведкой установлено, – словно отвечая на мой невысказанный вопрос, произносит штабной, – что охрана объекта состоит из…

И так вижу – пулеметы на вышках (ну, это, положим, я и без него знал), окопы, протянувшиеся вдоль линии забора внутри, метки пулеметных гнезд.

Отчего же – внутри?

А не один там забор.

В отступе от внешнего метров на сто имеется и второй – из колючей проволоки. И вот перед ним и тянутся изломанные линии окопов. Не сплошных, только на важных точках, но и это – далеко не сахар. Если же учесть, что и за колючкой виднеются отметки пулеметных гнезд…

А вообще объект не такой уж и маленький! Это нам, сидящим за забором, он таким казался. В действительности же пресловутые сараи разбросаны двумя относительно компактными группами на приличном расстоянии. На карте указана обваловка вокруг отдельных строений. Точно – артсклады! Только там такие меры предосторожности принимают. Во избежание, так сказать, неприятностей… А мы, как я понимаю, эти самые неприятности и должны там организовать.

– Командование поставило задачу организовать диверсию на этом объекте. – Палец гостя скользит по карте. – Приоритетными целями будут…

Да, понятно, что нас не чаи гонять туда посылают. А склады и сами по себе еще имеют ограждения из той же самой колючки, судя по обозначениям на карте. Тут взводом делать нечего вообще. Ладно, это мы маленькой группой могли подползти тихо и под внешним забором залечь, а вот как таким макаром роту протащить? Сомнительно это.

– Для отвлечения внимания охраны, – продолжает майор, – в согласованное время будет нанесен авиаудар по территории объекта.

А что бы вам это авиацией не накрыть? Уж, наверное, одна-две «сотки», положенные в сарай, поднимут его на воздух с куда как большей гарантией, нежели мы своими зарядами.

– Удар будет отвлекающим – зенитное прикрытие складов организовано очень тщательно. В воздухе практически постоянно дежурят немецкие истребители. Только при попытке авиаразведки мы потеряли два самолета-разведчика.

Да… послушать гостя, так эти сарайчики стали прямо-таки бельмом на глазу для командования. Два самолета! Не хухры-мухры… Среди бомберов потери будут больше. Те и летят медленнее, да и с боевого курса не свернуть – там их и подловят. А учитывая разницу в стоимости и значимости одного самолета – и пусть даже и целой разведроты… Ход мыслей командования вполне объясним.

И не только мне – вон Печельский тоже нахмурился. Понимает мужик, что нас не к теще на блины отправляют.

– Ударные группы будут сформированы в следующем составе…

Так еще и саперов нам придают? Уже лучше, чтобы гарантированно напакостить в таком месте, надобно иметь профессионалов-взрывников. Так что саперы – очень даже гут! Хоть я и не слишком сильно люблю приданных, но в данном случае – обеими руками «за».

– Минометный взвод прикроет ваши группы…

Ого, еще и минометчики?! Супер! Всегда бы так жил.

Однако же что-то слишком много плюшек… а ведь по жизни так не бывает. Вот не верю я в то, что у командования вдруг проявился такой необычный приступ щедрости. Есть здесь какая-то зарытая собака, только где?

А если пораскинуть головами, так и вовсе непонятно, каким таким образом мы все это хозяйство должны доставить в немецкий тыл? Для начала – так хотя бы через линию фронта перетащить, да к тому же еще и скрытно! Это каким, позвольте поинтересоваться, образом? Ладно мы – разведчики, так, между прочим, не маленькой группой топаем, а как бы и не целой ротой. Тоже, знаете ли, не самая приятная прогулка получается…

Ну, положим, саперы проползут на брюхе – им не привыкать. А вот как тащить скрытно минометы? Да и запас мин? А потом все это хозяйство назад выволакивать?

Осматриваю своих сослуживцев – народ озадаченно разглядывает карту. Что, ни у кого никаких вопросов нет? Вот уж не верю-то… Вероятнее всего, никто не хочет начинать первым, еще сочтут, чего доброго, паникером… Ну, мне в данной ситуации терять меньше всех, так что – рискнем!

– Товарищ майор! Разрешите вопрос?

– Слушаю вас, старшина, – прервал свои пояснения штабной.

– А вот…

К чести гостя, он слушал меня весьма внимательно, не перебивал и каверзных подколок не делал. Что, по правде сказать, несколько меня обнадежило – не совсем это кабинетный деятель, судя по тому, как он умеет слушать собеседника.

– У вас все?

– Да, товарищ майор, все.

– Все с этим согласны? Или есть еще какие-то сомнения? – обводит внимательным взглядом собравшихся офицеров штабной.

Сомнения были. И взводные тоже их высказали. В целом поддержав мою точку зрения. Ну, нет у нас пока опыта проведения столь масштабных операций, нет! Откель ему взяться-то? Более чем взводом (да и то пару раз) во вражеском тылу не работали – просто не ставилось нам никогда таких задач.

Майор задумчиво постучал по столу карандашом. Вопросительно глянул на ротного:

– Ну, что ж, товарищ старший лейтенант… Ваши подчиненные умеют анализировать обстановку – это похвально! Командование не ошиблось, выбрав именно вашу роту.

Так… вот это мне совсем уже не нравится.

– По пунктам! – загибает палец штабной. – Минометчики будут ждать вас на месте – их забросят самостоятельно, переправлять их через линию фронта во вражеский тыл не потребуется. Равно как и возвращать назад. Люди и снаряжение останутся в немецком тылу и далее. У них будет самостоятельная задача…

Забросят?

Десант, что ли?

А он вообще у нас тут есть? Нет, что-то такое я про них слышал, было… Но конкретного – ничего не знаю. Да и не только я, вон и наши взводные переглядываются. Ну ладно, одной головной болью меньше.

– Саперы – они пойдут вместе с вами. Линию фронта предполагается переходить малыми группами и в разных местах. Так что опасения по поводу скрытности перехода тоже считаю пока преждевременными.

Ну да… это ж не тебе на брюхе ползать…

Выдержка из рапорта

…Следует отметить возросшую активность разведки противника в указанном квадрате. Исходя из требований директивы №… предприняты дополнительные меры по сокрытию позиции сил прикрытия объекта, при этом не дав противнику повода для подозрений.

С указанной целью предприняты следующие меры маскировки:

1) Оборудованы ложные позиции зенитной артиллерии. На данных позициях временно размещены отдельные орудия ПВО, ведущие огонь по русским самолетам-разведчикам. Расчетам даны указания о поддержании максимально высокого темпа стрельбы, пусть даже и в ущерб точности. Противник должен быть уверен в том, что по нему ведут огонь несколько орудий.

2) Оборудованы преднамеренно демаскированные ложные огневые точки прикрытия объекта. В указанных местах поддерживается видимость активности.

3) В расположение сорок второго ремонтно-восстановительного батальона, под видом неисправных, доставлено четыре средних и четыре легких танка из состава отдельного охранного батальона. Экипажи танков размещены в казарме солдат ремонтно-восстановительного батальона и переодеты в общевойсковую форму. В случае необходимости танки смогут достичь района предполагаемого боестолкновения в течение пятнадцати минут.

4) На узловой станции, при попытке получения сведений об объекте, обнаружен агент разведки противника. Агент (женщина) взят под наблюдение. Предприняты меры по дезинформации агента.

5) В прилегающих к объекту лесных массивах организована сеть скрытых постов. Задача постов – своевременное информирование о любом передвижении в указанном районе. Посты частично (по условиям местности) телефонизированы. Также предусмотрена возможность быстрой передачи ими информации с помощью условных сигналов, согласно разработанной таблице.

Заместитель командира двадцать второго охранного батальона гауптман Карл Нимейер.

Глава 5

– Итак, майор, что вы можете мне рассказать хорошего? – Ляшке был сегодня в неплохом настроении, что выразилось в предложении гостю чашки хорошего кофе.

– Немало, герр оберст! Все меры маскировки, предпринятые нами, в соответствии с вашими указаниями, возымели свой эффект. Противник ничего не подозревает о том, что его интерес к складам нами замечен. Русские самолеты-разведчики несколько раз уже пробовали прощупать нашу оборону. Но были отогнаны зенитным огнем и подоспевшими истребителями. Один самолет противника сбит.

– Это хорошо! – удовлетворенно кивнул хозяин кабинета. – Все?

– Нет, герр оберст, – покачал головой Хайнеманн. – Активизировалась и их агентурная разведка в нашем тылу. Надо отдать должное, русские своевременно об этом позаботились. Нами уже выявлено три их агента, и один человек находится под подозрением. Разумеется, мы предприняли все меры для того, чтобы получаемая ими информация соответствовала бы нашим целям.

– Неплохой подарок кое для кого! – поджал губы полковник. – Очень даже своевременно, хочу вам сказать! Мы можем утереть нос некоторым выскочкам и зазнайкам. Полагаю, мой друг, все прочие мероприятия также идут по плану?

– Совершенно верно, герр оберст! Есть, разумеется, некоторые сложности и шероховатости – но в целом все предусмотренные меры выполнены успешно.

– А именно? – приподнял бровь Ляшке.

– Ну, в частности, нам пришлось организовать выгрузку и транспортировку танков непосредственно вблизи объекта. В других местах, нежели на станции, это сделать технически невозможно – там высокие насыпи.

– А как же тогда в ремонтно-восстановительный батальон доставляют прочую технику?

– Грузовики и бронетранспортеры, герр оберст. Их просто буксируют своим ходом, при помощи тягачей. Танки же… требуют немного другого подхода. Все же это более массивная техника. По завершении операции они будут вывезены аналогичным образом.

– Ну что же, – благосклонно кивнул полковник. – Полагаю, вы вполне заслуживаете еще и рюмочки хорошего коньяка!

Глава 6

Как-то я вот напророчествовал… себе на пятую точку. Когда предполагал, что скоро будем ползать на брюхе. Именно что ползем. И именно – на брюхе. Да еще и по уши в болотной грязи. Ибо дежурные пулеметчики на этом участке немецких позиций ворон не считают, что уже не раз и доказывали. Тем, кто по простоте душевной в этом сомневался. Ну и что, что болото? Ползать можно и по нему, сам не единожды убеждался. Да и фрицам надо отдать должное, они тоже далеко не лыком шиты, научились уже многому. В том числе – и у нас. Тому, что для русского солдата абсолютно непроходимых местностей нет. Хоть на брюхе проползет, хоть на одной ножке проскачет – а, один хрен, пролезет туда, куда ему надобно. И если раньше немцы еще могли позволять себе какие-то вольности и отступления от уставных требований, то теперь они от такого поведения отказались. Жить им, видите ли, охота… Можно подумать, что кому-то из нас это надоело!

Только вот вся беда в том, что жить в таком поединке выпадает кому-то одному. Либо сонному пулеметчику не повезет, либо нерасторопному разведчику. Только так – и никак иначе.

И потому – ползем.

В час по чайной ложке, осторожно передвигая руки и ноги. А тут еще и сидор тяжелый на плечи давит. Впрочем, не всем. По моей инициативе скроили нам тыловики прочные брезентовые мешки. Не шибко здоровенные, но прочные и приспособленные для того, чтобы тащить их по земле волоком. За собою следом, чтобы сидор за плечами ползущего бойца не демаскировал. Лишний горб в десяток сантиметров толщиной – он незаметности передвижения не шибко способствует. Под это дело ухитрились пустить брезентовый полог с захваченной у немцев машины, вовремя зажилив его от трофейщиков. Мол, мало ли что там у немцев кому положено… а вот не было его тут – и все! Может быть, немецкий водила, гибель свою неминучую предчувствуя, сам его на шнапс и сменял! И нажрался с тоски… Могло ведь такое быть? Да запросто! Так что не парьте нам мозги, уважаемые товарищи, забирайте свой (теперь уже свой) тарантас – и проваливайте восвояси!

Правда, бегать с таким мешком неудобно – да еще как!

А вот ползти – существенно спокойнее, хотя тоже не слишком комфортно. Скорее даже – непривычно. Привязывают эту фиговину обычно к ноге, некоторые за пояс цепляют. Специально для этого соорудили небольшой железный крючок, чтобы, значит, за ремень его крепить. А к ноге – обвязывают вокруг нее веревку. Таким, знаете ли, колечком небольшим, чтобы ниже колена не сползала. И вот уже за нее, родимую, и цепляем. В случае чего крючок сбросил – и свободен. Сидор, он потруднее сбрасывается…

Да и влезает в этот мешочек малость поболее, чем в заплечник.

Потом, разумеется, этот груз свое привычное место займет – в сидоре. Но это будет уже потом, когда нам ползти не надо будет. То есть – в немецком тылу, где мы уже ножками потопаем.

Ротный, когда эту мою придумку разглядел, только хмыкнул. Потом, посмотрев, как мы эти брезентухи по земле ползком таскаем, призадумался. Один мешок отобрал и отправил его в штаб, снабдив пояснительной запиской.

Но, увы, что уж там решили наши мудрые стратеги, узнать мы не успели – прикатил этот самый майор…

Впрочем, хрен с ним, с майором. Тут поважнее дела имеются.

Болото здесь не шибко и здоровенное, но и не слишком маленькое. А переползти его желательно побыстрее, дабы не застало нас на нем утреннее солнышко. Вот уж чего совершенно неохота! Оттого и спешим.

Но спешка, она, как правило, до добра не доводит.

Не стало исключением это и в данном случае.

Мы-то люди привычные, да и кое-чем (мешками теми же самыми) снабженные, вот и ползем чуток полегче. А саперы, хоть и не самые последние ползуны, двигаются существенно медленнее. Да и груз у них… тоже не слишком способствует скорости движения.

Вот кто-то и лоханулся…

Хлопнула ракетница, и в воздухе повисла «люстра». Мертвенно-белый дрожащий свет выхватил из темноты изрядный кусок болота.

Тишина…

Замерли все, никто даже дыхнуть не пробует.

Но не устроило что-то ракетчика, опять над полем разгорается очередное химическое светило. Когда же ты, милок, наконец, успокоишься?

Не успокаивается – вон уже третья ракета пошла. Что-то он там видит…

Там, не здесь. В самом хвосте, где лежат сейчас саперы. Нас, надо полагать, пока не засекли, что и радует.

А значит, можем мы ползти. Медленно, осторожно – но можем.

– Гомонюк! – окликаю я ближайшего бойца. – Двигаем! Дальше передай.

И снова хлюпает под носом болотная жижа. Неудобно по этим лужам передвигаться, но мы тут шастаем уже не в первый раз, знаем, как и куда переползать. Не сразу нашли этот маршрут, но бережем его как зеницу ока.

Вот и земля, в смысле – сухая, под локтями, вот и кусты долгожданные!

А над болотом снова зависают ракеты – похоже, саперов отрезали…

И что теперь делать?

Мы прошли. Можем работать, нас теперь в лесу отыскать не шибко-то и легко. Оторвемся, места более-менее знакомые.

Но как быть с основным заданием?

Саперов не пропустят, это уже понятно. Не стреляют пока немцы, не совсем, видать, уверены в том, что видели кого-то. Лежат саперы, головы в траву запрятав, не двигаются. Вот и немцы чего-то ждут, огня не открывая. Но долго это не будет длиться. Рано или поздно – но ударят пулеметы. Или минометчики подбросят туда свои «гостинцы», у них это место пристреляно. А может – и то и другое разом. Очень даже запросто, фрицы в таких ситуациях не мелочатся, лупят из всего, что есть.

Взойдет солнце, немцы осмотрят болото. Найдут саперов, осмотрят их груз – взрывчатка! Много. Готовые заряды (сам видел, как их ребята вязали), детонирующий шнур, подрывные машинки – все есть! Вывод?

Простой, как грабли – русские шли на крупную диверсию.

Не одни шли, кто-то их сопровождал. В том, что и наши следы найдут, я и не сомневаюсь – отыщут. И двинут уже и по ним тоже. Разумеется, мы можем в сторону свернуть, это запросто. Уведем погоню куда-нибудь в чащобу.

Итог?

Сорвем ли мы выполнение задания или нет – Бог весть… Но поднагадим ребятам качественно! Минус взвод да минус саперы – нехило так выходит.

Да и дураков среди немцев немного, прикинут они, где такую диверсию надобно провести, чтобы туда еще и саперов тащить. Не так уж и до фига здесь таких объектов. Прямо на склад они, может, и не подумают – но охрану усилят и там. На всякий, так сказать, случай.

И будут правы!

И что теперь делать?

Думай, старшина, времени в обрез!

– Харченко, Самойлов – со мной! Никонов – за старшего! Не вернусь – задание знаешь! Полтора часа ждешь, если нас нет, уводи взвод!

– Понял, старшой!

Ну вот, теперь и посмотрим, кто у нас тут самый хитрый?

Под ногами чуть слышно хрустнули ветки, и я резко сбавил темп, осторожнее нужно быть. Здесь все же немецкий тыл…

Забирая чуть вбок, я ориентировался на мертвящий отблеск осветительных ракет, которые регулярно продолжал подвешивать над болотом немец (у него там что, целый грузовик запасен?). Пулеметы пока молчат, стало быть, фрицы еще не усмотрели для себя чего-то опасного. И это неплохо. Ибо, начнись стрельба, вытащить из-под огня саперов будет крайне затруднительно. А пока… пока оставался шанс. Не слишком большой, но выбирать мне не приходилось.

Тропка!

То, что и искал…

Обернувшись назад, делаю знак своим сопровождающим. С этого места – максимальная осторожность.

– Идти тихо! И позади меня метров на десять!

Тропка – это хорошо. По ней часто топают ноги, обутые в немецкие сапоги, – этим путем пробираются на позиции пулеметчики. Сплошной линии обороны здесь нет, только отдельные опорные пункты, имеющие между собой огневую и визуальную связь. Оттого и ползаем именно в этих местах, есть шанс пройти незамеченными. Увы – не в данном случае.

Поворот… еще один.

Чу!

Кто-то спешит навстречу, торопится.

А кто тут может спешить?

Немец, кто ж еще…

Вот он совсем близко…

– Parole?

Вполне реальный вопрос. Солдат бежит в тыл, и тут его окликают. А кто может здесь такие вопросы задавать? Да свой же камрад, больше некому. Русский диверсант нападет молча, стараясь сохранить элемент внезапности до последнего.

Вот и не удивился фриц, понятно ему все.

– Hamburg!

Теперь – отзыв.

А вот тут, друг ты мой ситный, ожидает тебя обидный облом! Ибо чего-чего, а отзыва я не знаю. И вопрос тебе задавал исключительно для того, чтобы выяснить хотя бы первую часть пароля.

Спасибо тебе, неведомый камрад, с этой задачей ты вполне справился. И более мне не нужен. В смысле – совсем.

Шаг вперед – и вылетает снизу окованный приклад СВТ.

Хрясь!

Такой штуковиной совершенно не обязательно именно по голове стучать. В грудь – оно тоже вполне ничего выходит. Во всяком случае, дыхалку перебивает начисто, не то что крикнуть – просипеть и то не всегда получается. Так что не позовет фриц на помощь, попросту не сможет. Ну и я, разумеется, тоже тут рассусоливать не собираюсь… давая немцу шанс прийти в себя.

И дальше по тропочке топаем, отправив тело незадачливого солдата подальше в кустики. Утром найдут… может быть.

Хлоп!

А вот и ракетчик, рядышком совсем.

Шагов двадцать или около того.

Так, винтовку в сторону, стрелять мне категорически нельзя. Всех сразу на ноги подниму.

А вот подаренный кинжал – он очень даже к месту будет. Обоюдоострый, можно им во все стороны работать, руку не слишком выворачивая.

Шаг… второй…

– Parole!

Не спит второй немец, бдит. Соблюдает, собака, уставную дисциплину.

– Hamburg!

Получи, родной.

– Magdeburg!

Вот, значит, как… был я в том Магдебурге. Ничего себе городишко, впечатляющий. Можно было бы устроить вечер воспоминаний.

Можно, но не сейчас.

У нас тут нонеча другой вечер намечается. Не песни и пляски, а, скорее, акробатики…

– Ха!

И вылетает у меня из-за плеча тяжелый сидор. Надо же так случиться, что попадает он при этом аккурат в любопытную морду вопрошавшего фрица.

Добрых восемь кило – не комар чихнул!

Вот и немец тоже не чихнул. Скорее поперхнулся вопросом, который хотел мне задать. Ничего, дорогой, помолчи. Молчание – оно золото, как умные люди говорят.

Прыжок!

Аж мускулы на ногах хрустнули!

А хорош кинжал! Вошел в спину ракетчику – как по маслу. Немец только сдавленно хрюкнул и обмяк.

Разворот!

А вот за винтовку хвататься команды не было!

Взмах – и хлынула кровь на приклад. А вы что думали? Разом несколько пальцев срубить – кровянки будет ого-го!

Раскрыл фриц рот, но вот крикнуть не успел – влетел ему туда, кроша зубы и обдирая кожу на суставах, мой кулак. Я ведь и левой рукой приголубить могу… не хуже многих!

Клинок кинжала уже не блестел, весь кровью вражеской покрытый. И оттого не усек фриц, как кинжал оказался в опасной близости от его горла. А может, и усек… только легче ему с того не стало.

А где третий?

Тот, кому мой сидор в рыло прилетел?

Хрен его, фрица этого, знает… сбежит еще с моим добром, с него, пожалуй, что и станется.

Нет, не сбежал! Вот он, голуба, на земле ворочается, все же не пуховой подушкой-то его приложили.

Вот и славно, тебя мы резать не будем, и живой вполне пригодишься. Вздергиваю немца на ноги и разок добавляю по многострадальной морде. Обмяк, болезный, к транспортировке готов.

Условный свист – и в окоп вваливаются мои сопровождающие.

– В темпе! Этого гаврика спеленать – и к нашим! Пусть думают, что мы за «языком» приходили. Саперов по дороге подгоните, хватит им там спать! А я тут пока за фейерверк поработаю, ракет немец оставил еще много. Пусть не переживают – в другую сторону шарашить стану. Каждые тридцать секунд по ракете буду давать, считайте, чтобы вас не подсветить! С десяток брошу – и хорош! Никонову пусть скажут – догоню, пущай саперов подхватит и топает быстрее.

Вот так!

Ребята особо не рассусоливали, спеленали немца (унтер оказался, точно прокатит идея с «языком»), да прямо через бруствер его и перевалили. И правильно, второй пулемет у фрицев левее стоит, метров сто отсюда, не засекут парней.

Первую ракету я запустил в сторону от места предполагаемого залегания саперов, не дураки ведь там подобрались, должны сообразить, что уже уползать оттуда можно, успокоился пулеметчик.

Вторая пошла… третья… тихо. Нет выстрелов, ничего не заподозрили немцы.

Ф-ф-ф-у-у-у… аж вспотел.

Сейчас бы водки глотнуть. Не любитель я этого дела, но в такой обстановке даже трезвенники завзятые и те выпьют.

* * *

– Итак, товарищ старший лейтенант, что у вас такого срочного произошло? – Майор Федоткин ополоснул лицо водой, прогоняя сон.

– На наши позиции вышли два бойца из взвода старшины Красовского.

– Так… – Майор присел на табуретку и застегнул воротник гимнастерки: – Вышли. Двое бойцов. Понятно. И что же эти бойцы?

– При пересечении нейтральной полосы приданные разведроте саперы были обнаружены противником. Подсвечены ракетами и залегли. Дальнейшее их продвижение было невозможным, там все простреливается насквозь из пулеметов.

– Умеете вы обрадовать… – покачал головою штабной гость. – Но, я так понимаю, что это еще не все новости?

– Вы правы, товарищ майор, не все. Старшина Красовский принял решение отвлечь немцев и совместно с этими бойцами организовал нападение на пулеметный расчет противника. Собственноручно уничтожил трех немецких солдат, а унтер-офицера взял живым. Перешедшие линию фронта бойцы привели его с собой. Только он квелый какой-то, видать, сильно досталось при задержании.

– Совсем весело… Да фрицы же сейчас только что на уши не встанут!

– Старшина таким образом смог предотвратить обстрел залегших саперов! Ведь именно эти самые немцы и пускали ракеты. А так, со слов Красовского, у немцев будет понятное объяснение – пулеметчики что-то заметили на нейтралке. И это была та самая группа разведчиков, которая их потом и атаковала. Вполне ведь разведчики могли имитировать какую-то активность для отвлечения внимания, ведь так?

– Ну… – поджал губы майор. – Может быть, может быть…

– Зато, товарищ майор, – торопливо продолжил ротный, – саперы прошли беспрепятственно! А у немцев теперь есть логическое объяснение всему произошедшему!

– Хрен его знает, что теперь там, у немцев, есть… – пробурчал Федоткин. – Стрельбы там не было?

– Пока тихо.

– Хм! Пока… Ладно, старший лейтенант, садись, покумекаем. Распорядись, пусть нам чаю организуют, сон, как я понимаю, коту под хвост пошел.

Когда ротный вернулся в избу, штабной уже сидел у стола, просматривая какие-то бумаги. Не прерывая своего занятия, он только головою повел, указывая гостю на табурет.

– Вот что, старшой… Я тут на досуге полистал личное дело твоего старшины. Ты-то сам как его оцениваешь?

– Хороший боец, злой. Умелый командир. Своему месту вполне соответствует.

– Ну еще бы он не соответствовал! Старшина этот, как я погляжу, и в тылу немецком наколобродил – будь здоров! Да и последний ваш бой… По совокупности – уже и младшего лейтенанта давать можно, должность соответствует. Да и не только…

– Но ведь мост-то сожгли…

– Так и не Красовский же его оборонял! На своем месте он все правильно организовать сумел. Вот только, как я посмотрю, у него привычка все самому делать, в одиночку. Как-то это странно выглядит, не находишь?

– Старшина просто очень быстрый, не каждый боец за ним поспевает.

– Так надо ему таких же быстрых найти.

– Где, товарищ майор? У меня таких больше нет, Красовский один только и есть.

– Да? Ладно, этим я сам займусь… Разумеется, когда они все назад притопают. Тогда можно будет и насчет очередного звания подумать, если все, как надо, ребята твои там сотворят.

Стукнула дверь, и на пороге появился боец-посыльный:

– Разрешите войти?

– Что у вас? – повернулся к вошедшему майор.

– Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту?

– Обращайтесь.

– Что случилось, Городня? – спросил посыльного Горячев.

– Унтер немецкий оклемался, его сейчас Пинчук допрашивает.

– Ну-ну! И что хорошего рассказал тот унтер?

– Немцы ожидали прорыва разведгруппы. Им было приказано не открывать огня, чтобы русские не возвратились. Немедленно сообщить о появлении противника и дать точные коор… – запнулся посыльный, – кордонаты места прорыва.

– Координаты, – машинально поправил его ротный. – Это все? Немец не сказал, успели ли они сообщить об этом?

– Сказал, что направил связного в тыл. Непосредственно перед тем, как на них напали. Телефонной связи у них не было.

– Ну, если верить бойцам, что унтера привели, то связного Красовский пристукнул по дороге… – пробормотал Горячев. – Все, Городня?

– Пока все, товарищ старший лейтенант. Как что-то новое будет, Пинчук тотчас же доложит.

– Свободны! – махнул рукою майор.

Когда за посыльным закрылась дверь, оба офицера уставились друг на друга. В избе воцарилось молчание…

Глава 7

Все-таки зеленая жаба – воистину страшный зверь!

Вот кто бы мне пояснил, за каким таким хреном надо было мне еще и пулемет с собою волочь? Нет, понятное дело, что из окопа его утащить было необходимо – это сильно работало на версию о зловредных русских разведчиках. Мол, не только унтера сволокли, но еще и пулемет заодно прихватили. Понятно и объяснимо. Ну, так и надо было бы его где-нибудь в лесу выкинуть. Потом, отойдя километров на парочку.

Так нет же!

Как деревенский куркуль, тащу его на горбу – жалко! (за него деньги плачены…) Ага, и еще три ленты, совсем сдурел…

Может, и впрямь его куда-нибудь тут присунуть? Ведь не догоню же своих!

Нет, решено, оставляем эту железяку.

Вот, кстати, место приметное (зачем?!), чтобы его заныкать… (назад тащить собрался?)

Тут когда-то шли бои.

Кто и кому здесь тогда навтыкал, сказать сложно. Но, исходя из того, что данное местечко находится ныне в немецком тылу, можно предположить, что в итоге нагрели-таки нас. Полузасыпанные взрывами окопы, перепаханные снарядами огневые ПТО – резались тут свирепо. На траве то и дело натыкаюсь на пожелтевшие остатки бинтов, россыпи гильз – обычные следы жаркого боя. А вот и пулеметное гнездо. Оно прямо-таки засыпано гильзами, видать, «максим» оторвался на всю катушку. Аж по щиколотку – ей-бо, не вру! Самого пулемета, разумеется, нет – унесли. А вот одна из коробок – осталась, та, что с банкой воды (ныне пустой) и маслом. Оно, кстати, в наличии, не забрали. Подобрав в окопе плащ-палатку, кладу на нее трофей, вытаскиваю из сидора ленты и заворачиваю все это в брезент. Поливаю сверху маслом из максимовского «ЗИПа». И, уложив добро на дно окопа, попросту засыпаю это все гильзами – их тут для этого вполне достаточно.

Вот и славно. Место приметное – назад топать будем, заберем.

Почти пятнадцать кило долой – эх, я и припущу!

Ну, не бегом, разумеется, здесь все же не стадион, но скорости поприбавлю ощутимо.

Так оно и оказалось, до места предполагаемой дневки я дотопал достаточно быстро. Только вот никого там не нашел…

В принципе, не так уж и страшно, то, что комвзвода-один уведет отсюда народ, было вполне предсказуемо. Он мужик грамотный и предположить то, что я могу и не дойти благополучно, просто-таки был обязан. На мой взвод, надо полагать, Никонова поставили. А что? Он боец опытный, замкомвзвода. Потянет…

Присядем и пораскинем головой.

Что дальше делать?

Месторасположение объекта я знаю, прикинуть, кто и откуда ударит, тоже могу. Как-никак сам этот план и помогал разрабатывать. Время атаки в принципе менять не станут. Быстрее просто не получится, а откладывать небезопасно. Почти сотня вооруженных бойцов незаметно в лесу долго не просидит, тем паче под боком у этих «сарайчиков». Там небось патрули исправно по лесу чешут.

Не будет Малашенко рисковать, меня поджидаючи. И правильно, между нами говоря, сделает. Семеро одного не ждут.

Чай, не маршал пропал – комвзвода, этого и заменить можно.

И как все это отразится на мне? Да никак. Куда шел, туда и дальше пойду, чай, не в первый раз-то… Оружие есть, харч и боеприпасы имеются, жив-здоров. Чего еще надо-то? Иди и не хнычь!

* * *

– Надо отменять операцию!

– Сдурел, старлей? – Федоткин повертел пальцем у виска. – Кто тебе такое позволит?!

– Ну… вы же можете доложить…

– Что?! Что я должен доложить туда? – ткнул пальцем вверх майор. – Мол, долбанутый по башке унтер рассказал нам… Тебя по башке стукнуть – так, поди, и запоешь!

– Но они же ждали наших разведчиков… – слабо возразил ротный.

– Которые должны пройти по их тылам полсотни верст и там чего-то рвануть… Так унтер сказал?

– Нет…

– С чего же такая паника, товарищ Горячев? Не уверены в своих бойцах?

– Уверен. Но…

– Все «но» надо было озвучивать д о получения приказа. Тогда это имело смысл, не спорю. А сейчас? – недобро прищурился штабной.

Ротный промолчал. Да, разумеется, у него были возражения – много! Но озвучивать их теперь?

Поздно…

Майор вытащил из вещмешка флягу, поднес к уху и взболтнул. Кивнул и, пододвинув стаканы, налил граммов по сто.

– Пей! Это приказ!

Водка провалилась в желудок совершенно незаметно. Но на душе малость полегчало.

– Вот что я тебе скажу, старлей! Может быть, ты прав. А может – я прав. Сейчас ни то, ни другое проверить невозможно. Вполне вероятно, что немцев просто достали рейды твоих ребят, и они решили с вами жестко разобраться. Может такое быть?

– Да.

– Вот! Но – вполне вероятен и твой вариант. И как теперь быть? Как думаешь, авиаразведку и бомбовый удар по складам легко организовать? В смысле – мне организовать? Мало ли, может у меня личный авиаполк где-то завалялся…

– Нет. Думаю, что и комдив наш сразу бы не смог.

– Без всяких «бы»! Не смог бы, это уж ты мне поверь. Понимаешь теперь, кому я докладывать должен? И что докладывать? Россказни стукнутого фрица?

– Не знаю…

– А я что – о семи головах? Все про всех знать и ведать должен? Вот! – На стол лег лист бумаги. – Пиши!

– Что писать и на чье имя адресовать рапорт?

– Комфронта пиши, чего уж тут миндальничать? Карандаш тебе дать?

– У меня есть… – расстегнул планшет ротный.

Минут через пять он протянул штабному исписанный лист бумаги. Тот внимательно прочел рапорт, хмыкнул и покачал головой:

– Смелый ты! Уважаю! Ничего не побоялся. И как думаешь, каков будет результат?

– Операцию отменят…

– Отменят вылет бомбардировщиков – в лучшем случае. А бойцам своим ты как об этом передавать собрался?

– Но они же должны дать условный сигнал о прибытии! Сделать из полотнищ на земле условный знак – тогда и ударят самолеты, – с надеждой в голосе произнес Горячев.

– Угу… про вариант атаки без поддержки с воздуха позабыл уже? А ведь мы все этот случай разбирали! Мало ли… нелетная погода, немцы в воздухе… Было ведь?

– Было… – Под ротным словно пол качнулся.

– Ну да! Так что атака произойдет в любом случае, старлей! Уж тут ты мне поверь, хорошо? Увидят самолеты сигнал или нет – ничего сообщить твоим ребятам мы попросту не сможем.

– А минометчики? У них же связь есть?

– Откуда, родной? Им и свое-то добро дай бог сил дотащить… – Майор только рукой махнул. – Да и не нужна она им там…

– И что тогда мне делать?

– Сейчас – спать! Ты мне с трезвой головой нужен будешь!

– А… рапорт?

Штабной аккуратно сложил лист бумаги и убрал его в полевую сумку:

– У меня пока полежит…

* * *

На ночлег я забрался в самую чащобину. С таким расчетом, чтобы любой полоумный, который захочет меня здесь отыскать, неминуемо прошелся бы ногами по трескучим веточкам. Пусть он там потопает, заодно широко оповещая всю округу о своем приближении.

Устроившись поудобнее, вскрыл банку тушенки и прикончил парочку сухарей – в брюхе довольно заурчало. Вот теперь можно и на боковую! Опустошив добрую треть фляги, укладываюсь спать.

По всем расчетам, наши должны достигнуть рубежа развертывания только завтра к вечеру. Пока там минометчиков найдут да позиции разведают – еще день долой. Опосля всего этого надобно подать сигнал самолетам, разложив в определенных местах куски белой материи. И только после того, как самолет сделает круг, подтвердив тем самым, что сигнал им понят, ожидать на следующий день авианалета. За это время ребята должны скрытно подойти к объекту, занять позиции и одновременно с налетом авиации выдвинуться максимально близко к пресловутым сарайчикам. А дальше – по обстановке. Решит Малашенко, что целесообразнее атаковать во время бомбежки, – пойдем. Хотя, откровенно говоря, я на бомбежку рассчитывал больше, нежели на нашу атаку. Не слишком сильный я спец в авиации, однако полагаю, что десятком бомб по пятьдесят килограммов можно сделать больше, чем десятком двухсотграммовых тротиловых шашек. Даже если в цель попадет одна бомба из десяти, так, один хрен, эффект будет более ощутимый (даже и на расстоянии). Там, на складах этих, поди, не десяток снарядов лежит? У немцев, насколько мне помнится, стапятидесятимиллиметровый снаряд весит около сорока килограммов. И взрывчатки в нем – чуть менее половины общего веса. Так что жахнет весьма ощутимо… ноги бы вовремя унести.

С этими мыслями я и задрых.

Ночь прошла относительно спокойно, просыпался всего пару раз.

Поутру – новый перекус (заодно и носимый вес меньше станет), и снова вперед!

Идти, правда, приходилось уже осторожнее. В здешних местах кое-какие дороги и относительно развитая населенка имелись. Так что и немцы здесь передвигались куда активнее, нежели вчера. Поэтому, подойдя к дороге, приходилось залегать, внимательно осматривать округу, прислушиваться и только потом… иногда уползать назад. Ничего с собой поделать не могу, я совил стреляный, подозрительный и недоверчивый. И если уж в башку что-то западет – ни в жисть не пойду этим маршрутом.

Не хочу сказать, что все эти подозрения не имели под собой никаких оснований. В одном месте, аккурат там, куда уводили следы от прошедших недавно разведчиков (я ж не совсем лопух, нашел…), обустроились немцы. В приличном, надо сказать, количестве – человек двадцать.

За каким хреном им потребовалось вить себе гнездо именно здесь – непонятно. Но обустроились они капитально, даже и ячейки стрелковые отрыли. Вот только свеженасыпанные брустверы не замаскировали полностью – по ним-то я их и засек. Не успели их дерном да ветками прикрыть, виднелся свежий песочек-то…

И вот тут меня накрыло основательными подозрениями, даже идти перестал, присел подумать.

Дано – два отделения немецких солдат в своем тылу. Отчего-то в лесу, точнее, на его опушке. Может такое быть?

Да запросто – поднял их командир на внеплановые учения, заставил окопы отрыть, как положено.

Ага, и оставил их тут ночевать… Это без согласования с вышестоящим командиром-то? У немцев? Ну-ну… сказки у нас в другом месте рассказывают.

Ладно, будем считать, что таковое согласование имело место. Тогда это уже не полевой тренировочный выход, вернее, не совсем тренировочный, какая-то задача им поставлена. И они добросовестно ее исполняют.

Почему здесь? Почему именно здесь? Чем это место им так приглянулось? А ведь нам тут назад идти… И обходить ох как неудобно будет – река и болото резко сужают возможности для маневрирования. И здесь сидят эти фрицы, контролируя самый удобный проход. Да и не только его.

Далее. Только вчера тут протопало ножками почти полсотни человек (часть роты другим маршрутом идет). Хотите сказать, что никаких следов не осталось вовсе? Щас… Если наши ребята приучены ходить осторожно, то вот за саперов я этого сказать не могу. Натопчут (тем паче – под грузом) они очень даже неслабо.

И сидящие прямо на этом следе немцы ничего не заметили? Они что, все внезапно окривели и охренели? Тогда это не воинская часть, а подразделение выздоравливающих после контузии. Которым в лесу делать совершенно нечего вообще-то.

Фрицы просто обязаны эти следы проверить! Уж тем более что перепутать следы от наших сапог с немецкими – это совсем ослепнуть надобно. А это значит, что в обе стороны должны были быть высланы патрули. Навстречу мне таковой не попался. Ладно, допустим, что фашисты смогли определить направление движения группы и послали патруль в ту сторону. А сами заняли оборону здесь, дабы не допустить прорыва группы назад по своим следам.

Вот это уже больше на правду похоже. В такой расклад я поверить еще могу. И это не радует совершенно.

До складов отсюда – верст пятнадцать. В то, что немецкий командир не послал наверх донесения, не верю в принципе!

А значит, нас там уже ждут… Ну, пусть и не конкретно там (все же и другие объекты рядом есть, мы и туда в свое время похаживали), но по всей округе вести уже разнеслись. Ждите в гости русских!

Учитывая же то, что мы гости крайне неприятные, ждут нас там явно не с пирогами.

Так ведь еще и назад топать!

А один из путей отхода (кстати, именно тот, который я лучше знаю) именно здесь и пролегает. Так что, как сказал классик, мы пойдем иным путем…

Глава 8

– Герр оберст?

– Да, майор, слушаю вас. Какие новости?

– Русские полезли в ловушку, герр оберст!

– С хороших новостей день начинается! Сколько же их?

– Пока посты засекли около пятидесяти человек. Но, как я полагаю, это еще не все.

– Отлично! Люфтваффе предупредили?

– Да, я своевременно проинформировал их представителя. На близлежащих аэродромах подготовлены дежурные пары истребителей. Экипажи сидят прямо в кабинах. Русская авиация найдет здесь свою могилу.

– Великолепно, Хайнеманн! Ваша работа будет оценена должным образом, не сомневайтесь. Когда, по-вашему, начнется балет?

– Я предполагаю, что завтра, герр оберст. Вероятнее всего, ближе к вечеру, диверсанты ведь постараются уйти с места боя.

– Ну что ж, обеспечьте им соответствующие условия.

– Будет исполнено, герр оберст!

Положив трубку, Ляшке некоторое время раздумывал. Потом снова поднял ее:

– Дежурный? Соедините меня с начальником штаба армии…

* * *

Забор вокруг складов выглядел совершенно буднично. Ровно такой же был бы и вокруг какой-нибудь МТС. Впечатление портили лишь часовые, время от времени прохаживавшиеся по тропинке вдоль внешнего края забора. На эмтээсовских механиков или механизаторов они походили весьма отдаленно.

Сразу же за тропинкой начинался луг, покрытый густой травой. И именно это обстоятельство совершенно не нравилось комвзвода-один. Малашенко опустил бинокль и повернулся к командиру саперов – неразговорчивому лейтенанту Анисимову. Тот, в свою очередь, разглядывая забор, хмурился и делал какие-то пометки в блокноте.

– Слышь, инженер, не нравится мне что-то этот луг…

– Отчего же? – не отрываясь от бинокля, поинтересовался сапер.

– Смотри сам! Объект серьезный, так?

– Ну…

– А трава на лугу не кошена! Обзор затруднен. С вышек – еще так-сяк, а вот часовые, что по тропке ходят, далее полусотни метров ничего и не разглядят.

– И все?

– Тебе мало?

– Так мины там стоят, оттого и не косят…

– С чего ты взял?

– Немцы… они же, черти, аккуратные. Когда поле ставили, границу колышками обозначили, да и таблички соответствующие поставили. Чтобы ненароком никто из своих не влетел. Дорогу видишь? – Рука Анисимова ткнула в сторону проселочной дороги, наискось пересекавшей поле и подходившей к углу забора. За углом она терялась и совершенно не просматривалась.

– Ну вижу.

– Вдоль обочины таблички и стояли, даже сейчас лунки от колышков видны. Потом уже, когда попривыкли все, немцы таблички эти поснимали. Но не просто выбросили, а аккуратно заскладировали в ямке на опушке. Мало ли… может, еще что-то ставить предстоит, зачем два раза одну и ту же работу делать? Ребята мои к дороге ползали и лунки эти видели своими глазами. И ямку с табличками опосля отыскали, одну мне принесли, посмотреть.

– Так отчего же минеры ихние таблички на склады не отнесли?

– Подчиненность у них разная. Склады – артиллерия. А саперы по другому ведомству проходят, и начальство у них свое. Чтобы чего-нибудь на склад занести или вынести – надобно, чтобы начальство ихнее допрежь все согласовало. Оно им надо, лишний раз командование тревожить? Ямку вырыть проще…

– Обрадовал ты меня… Что ж раньше-то молчал? Я уж начал было план штурма разрабатывать…

– Проходы мы сделаем, не переживай. Мины там – обычные нажимные, работа не шибко трудная. Больших фугасов или прыгающих ставить не будут, все же склад артиллерийский рядом. Залетит туда чего ненароком – задницу саперам начистят просто до восхитительного блеска! Так что ограничатся менее мощным чем-нибудь.

– Уверен? – покосился на спокойного собеседника комвзвода-один.

Тот хмыкнул и, покопавшись в вещмешке, протянул собеседнику мину.

– Ночью сняли… обычная противопехотка, нажимная, никаких особенных хитростей.

– Ну, тогда успокоил ты меня.

– Старшина твой где? Тот, что сюда ползал уже.

– Отстал Максим… как полез он этих фрицевских ракетчиков прижимать, больше и не слышали о нем ничего. От тебя же, кстати, и узнал.

– Жаль будет, если пропадет парень, мы все ему по гроб жизни обязаны.

– И не говори… Ну да он черт ловкий, в тылу немецком не в первый раз, авось вывернется и сейчас.

* * *

Однако вопрос…

Как теперь быть с этими самыми фрицами? Нет, в том, что я их тихонечко обойду, вопросов не возникало. Но ведь они, падлы, опытные, и патруль по следам наших бойцов уже однозначно потопал. Допустим, что этих фрицев я обошел и по следам своих ребят двинулся. Где и в каком месте я натолкнусь на патрульных? И что прикажете с ними делать? Стрелять?

Щас… только этого и не хватает для однозначного подтверждения наличия русских диверсантов в немецком тылу. Тогда по следу уж точно не трое-четверо патрульных пойдут.

И хана всей операции.

Единственный возможный вариант – показать себя и отвлечь внимание фрицев на собственную персону. Мол, синица в руках всегда предпочтительнее журавля на соседской крыше.

Хорошо. Предположим, патруль я догоню и даже им покажусь. Клюнут?

Фига с два!

Вот если о н и меня догонят… тут уже совсем иные пляски пойдут… поверят немцы в собственные таланты и ни на секунду не усомнятся в том, что гоняют по лесу одного из тех разведчиков, по чьим следам сейчас топают.

То есть надо себя подставить под возможный (и очень даже возможный!) выстрел и вероятный захват в плен? Как-то это… А что, иной вариант имеется?

Нет. Никакого другого варианта не усматриваю. Хочешь или нет – а головою в петлю лезть придется… со слабой надеждой оттуда вылезти. Так ведь могу и не успеть. Да и те же самые фрицы в патруле, поди, не самые хилые подобрались. Элементарно меня смогут спеленать быстро и качественно – так, что и не мяукну даже. Есть там подобные спецы.

Ах, как оно все хреново получается!

Могу патруль завалить, но, однако же, должен им, собакам, подпевать! Оптимально для дела, если я к ним живым попадусь и все, якобы со страха, и выложу. Тут уже веры полученной информации существенно больше будет – как же, сами ведь выследили и поймали!

И что же я им сказать должен?

Про разведку, ясен пень, говорить нельзя.

Окруженцы?

Тогда отчего не в сторону фронта идут?

Не поверят…

Пополнение в партизанский отряд?

Тоже версия так себе… может и не прокатить. Впрочем, фиг с ней, с версией, мне и нужно-то всего один день выиграть. Уж за это-то время ребята там таких дров наломают – упаси боже!

Блин, как неохота-то! Не хочу в плен, хорошо себе последствия этого представляю. Даже слишком хорошо.

А вариантов нет. Никак иначе я фрицев с толка не собью. Не должны они опасаться того, что к ним в тыл прорвалась команда русских диверсантов, не нужно им давать повода для усиления охраны. Только тем сведениям поверят немцы, которые прохрипит им полуживой русский солдат, взятый после ожесточенного сопротивления.

Вывод?

Не могу я ни одного немца убить – озвереют его товарищи и попросту меня пулями нашпигуют. И просто так руки поднять не смогу – не поверят они в то, что человек, отобранный для заброски во вражеский тыл, вдруг со страху сам руки поднял, не сорок первый ныне год на дворе.

Вот подранить кого-нибудь несильно – это можно.

Значит, что?

Не должна винтовка более одного раза выстрелить. Это проблема в принципе решаемая, надо всего лишь один патрон испортить – типа, заело оружие у незадачливого русского стрелка.

«Парабеллум»…

Выбросить?

Зеленое земноводное недовольно заворочалось и что-то пробурчало. Нельзя, на пистолете наградная табличка имеется, фрицы такому заслуженному злодею верить больше будут. Какие тогда будут предложения?

В сидор его, прямо в кобуре.

Мол, наградили обалдуя, а он и стрелять-то толком из пистолета не умеет. Но жадный – и оттого таскает награду с собой. Жаль, медалей нет, сдал перед выходом. А так и вовсе красиво бы получилось.

Ну что, Максим, отбегался? До конца войны при таком раскладе, видимо, дожить мне не светит… Надеюсь, хоть не за просто так загнусь – рванут парни эти чертовы сарайчики!

* * *

Патруль я отыскал через час.

Несколько немецких солдат засели в густом кустарнике, контролируя поляну, через которую когда-то прошли наши ребята. И замаскировались они там тщательно и аккуратно, ничем и никак не выдавая своего присутствия. Одно это, само по себе, подчеркивало то, что бойцы это опытные, отнюдь не вчерашние новобранцы. Подвел их, как ни странно, пресловутый немецкий педантизм.

Враг – там, куда смотрят их глаза. От него и надо затаиться со всей возможной аккуратностью.

А за спиной – свои. Поддержат в случае чего, на помощь придут. Поэтому с той стороны опасности быть не может – иначе командир бы прямо на это указал. И заняли бы солдаты круговую оборону, отовсюду прикрывшись и тщательно со всех же сторон и замаскировавшись.

Но не указал.

Значит, в порядке все, можно на эту тему не комплексовать.

Вот и промелькнула каска среди кустиков. А рядышком чье-то плечико нарисовалось. Да не просто так плечо, а в форменном обмундировании.

Далее – все просто. Залег я на пригорочке и в оптику кустики прошерстил.

Троих солдат заметил, но не факт, что их там именно столько и сидит. Прочие просто более осторожными могли оказаться и на глаза мне не попались.

Так…

Что-то я в этой жизни не просек…

Патруль – он на месте сидеть не должен. Он ходит.

Туда-сюда, короче, территорию он осматривает. На предмет выявления на ней всякой нехорошей активности.

А когда патруль на месте сидит, это уже совсем иначе называется.

Боевое охранение, дозор – что хотите.

И функции имеет несколько отличные от патруля, хотя и близкие по смыслу. Но одно – и существенное – различие присутствует.

Нет нужды боевому охранению никуда ходить – определен ему сектор наблюдения. Известно (или предполагается, что известно) командиру направление вероятного продвижения противника – его и контролируют солдаты.

И картинка, уже сложившаяся в моей голове, стала понемногу изменяться.

Основная масса фрицев тихо сидит на своем месте. А вот этих (только ли этих?) солдат выслали в дозор, дабы вовремя заметить возвращение тех самых русских, что недавно прошли здесь. Заметить и предупредить остальных.

Вывод?

Не просто так сидят на попе ровно эти немцы. И совсем не случайно они вышли в лес именно здесь. Они конкретно искали следы наших ребят – и уверены были, что найдут. Нашли. После чего тихонечко уселись в лесу, ожидая их возвращения, стало быть, знают, что таковое последует.

Это называется – засада.

Это называется – немцы знают про операцию. Не совсем, может быть, точно и не в деталях – но в целом осведомлены неплохо.

И вот это меня не радует абсолютно никак. Потому что в этом случае у ребят шансов нет – на складе их тоже ждут. Ждут и появления наших бомбардировщиков (во всяком случае, могут это предположить). Наверняка и на втором пути отхода тоже такие же «случайные» (и весьма опытные) солдаты окопались.

Капкан…

Есть, правда, и одна положительная деталь – лично для меня.

В плен попадать мне теперь без надобности, толку-то с этого? Не прокатит никакая легенда о пополнении для партизан. Только по морде лишний раз насуют с досады.

Так ли?

Не слишком ли я тут аналитикой увлекся?

А это легко проверить.

Ежели фрицы в кустах попросту сачкуют, вместо того чтобы добросовестно патрулем ходить, то рано или поздно они назад потопают, в расположение. И тогда оттуда выйдет новый патруль.

А ежели немцы тут и вправду в боевом охранении сидят, то сменят их вскорости. На этом самом месте, что фрицевский командир определил. И никуда отсюда не пойдут – здесь их позиция.

Вот и посмотрим.

И по результатам наблюдений сделаем окончательный вывод.

Смена пришла через полтора часа.

Глава 9

– Товарищ лейтенант! – тронул за плечо задремавшего комвзвода-один вынырнувший из кустов боец. – Самолет!

Малашенко тряхнул головой, прогоняя подкравшийся сон.

– А?

– Наш самолет! Разведчик!

Ну, положим, на такой высоте было достаточно трудно определить, чей именно самолет сейчас неспешно проплывает в облаках. Снизу попросту невозможно было рассмотреть – какие эмблемы нарисованы у него на крыльях. Во всяком случае, разведчики этого разглядеть не смогли, но резонно предположили, что если по самолету ведут огонь зенитчики, прикрывающие объект, то быть немецким он попросту уже не может. Правда, нельзя сказать, что оная стрельба как-то повлияла на самолет, – все же он шел достаточно высоко и немцы мазали.

– Антонюк! – окликнул бойца лейтенант. – Сигнальные полотнища разложили?

– Затемно еще, товарищ лейтенант!

Так, отлично, теперь ждем подтверждения…

Радиопереговоры

– Дрозд, ответь Сто сорок второму! Как слышите? Прием.

– На связи Дрозд. Слышу вас хорошо. Прием.

– Вышел в заданный квадрат. Прием.

– Принято, Сто сорок второй. Понял вас хорошо. Продолжайте выполнение задания. Прием.

– Противник ведет огонь, отмечены близкие разрывы. Прием.

– Принято. Прием.

Минуту спустя.

– Дрозд – Сто сорок второму!

– В канале Дрозд. Слушаю вас. Прием.

– Вариант «раз»! Как поняли? Вариант «раз»! Прием.

– Сто сорок второй понял вас – вариант «раз». Продолжайте полет по курсу. Произвести фотосъемку. Прием.

– Дрозд: прошу разрешения осуществить предписанный маневр! Прием.

– Сто сорок второй: выполнение маневра запрещаю! Как поняли? Повторите! Прием.

– Дрозд: Сто сорок второй понял, отставить маневр. Продолжаю полет по заданному курсу…

Не сделал самолет круг…

Не разглядел сигналов?

Как же так?!

Лейтенант прикусил губу и оглянулся на своих офицеров. Сапер меланхолично жевал травинку, а коренастый командир минометчиков что-то писал в блокноте.

– Такие дела, славяне… Не увидели летчики наш сигнал.

– Бывает… – пожал плечами минометчик. Здоровенный и неразговорчивый лейтенант Григорьев эмоций почти никаких не высказывал.

– Как я понимаю, командир, – подал голос сапер, – авиация нас не поддержит?

– Похоже, да…

– Ну, нам и так и эдак на брюхе ползать… так что не сильно ты меня и расстроил.

– Как сказать… летуны могли фрицам основательно навешать!

– Что ж тогда они раньше этого не сделали? – снова пожал плечами минометчик. – Не надо было бы и нам сюда прыгать…

Десантники…

Малашенко про себя тихонько их уважал. Парни появились совершенно незаметно, просочившись сквозь порядки немецких войск. Шли они и вовсе со стороны глубокого тыла. Да не просто шли – еще и три миномета притащили на горбу! И все к ним положенное. Как пояснил Григорьев, на этом их похождения не заканчивались, десант ждало еще какое-то свое задание. Настолько важное, что после боя им предписано было оставить минометы и налегке, форсированным маршем уходить куда-то в немецкий тыл. Минометы предполагалось выносить саперам, а в случае невозможности это сделать разрешалось их подорвать на месте.

Только сейчас лейтенант понял, насколько же сложной и многоступенчатой была вся операция. Увязать в один кулак саперов, разведчиков и десантников, да еще и скоординировать эти действия с атакой авиации… Задача, что ни говори, сложная. Немудрено, что где-то может и сбойнуть.

Ну, вот не рассмотрели летчики сигналов, и что теперь?

Для этого есть запасной вариант!

Как в воду глядел майор Федоткин, все предусмотрел!

Что ж, раз такое дело – будем атаковать своими силами.

– Значит, так, товарищи вы мои дорогие! Поступаем следующим образом…

* * *

Как будут действовать ребята на месте?

План в принципе я знаю и предположить это с достаточной долей вероятности смогу.

Вариантов два: с поддержкой авиации и без нее. Исходя из того, что немцы уже наготове, можно сделать вывод о том, что у авиации, когда наши стальные соколы выйдут на штурмовку, будут и иные, нашими планами не предусмотренные задачи. И дай бог, чтобы они оказались для них, хотя бы теоретически, решаемыми!

Во всяком разе, на ощутимую поддержку с воздуха я не забивался бы.

Минометы – это, пожалуй, та тема, куда мне лезть совершенно ни к чему, и поумнее меня там люди есть.

А к саперам я и сам ни за какие коврижки не полезу. Работа у них нервная, опасная, и незнающему человеку в их кухню лучше даже и не заглядывать. И пусть я не совсем березовый лох в подрывных делах, но устраивать с ними соревнования по уровню профессионализма воздержусь. Дольше проживу.

Мой взвод уже своего командира получил, и менять его в бою или непосредственно перед началом такового – вещь не самая разумная.

Допустим (ну, пусть и на секундочку), что я благополучно добрался бы до своих, предстал пред ясны очи комвзвода-один и…

И что?

Получил бы назад свой взвод?

Щас…

Смотри выше – фигу, а не взвод!

В наилучшем случае меня пошлют куда-нибудь в дозор или в помощь кому-нибудь из взводных.

Что я и сейчас прекрасно могу исполнить, даже и без «ОВЦУ» (особо важных ценных указаний) со стороны Малашенко. Не подумайте плохо, я его вполне себе уважаю. Только… нет в нем какой-то искорки и доли здорового авантюризма. Он мужик правильный и грамотный, но… Словом, я и без его указаний проживу. Есть, правда, существенная заноза в моих построениях – как предупредить наших, что немцы нас уже ждут?

И опять же – ждут ли нас именно там?

Здесь-то, ясно, ждут. Аж копытами топочут от нетерпения.

Еще, кстати, момент.

Полевой кухни у фрицев-засадников нет. И костра они не жгут – дым выдаст их расположение.

Какой из всего этого будет вывод?

Сухпай.

А зная порядки, что царят в немецкой армии на этот счет, можно твердо быть уверенным в том, что долее трех дней эта засада торчать здесь не собирается.

В противном случае какой-то вариант приготовления горячей пищи (либо ее доставки) дотошные фрицы уже организовали бы.

Сильно сомневаюсь и в том, что наше командование стало бы планировать проведение в это самое время еще какой-нибудь операции в здешних краях.

Вывод?

Немцы ждут именно нашу группу. И долго рассиживаться здесь не собираются, уверены они в том, что русские пойдут именно здесь – и скоро. Аккурат в соответствии с ранее разработанным планом. Каковой (и в этом я теперь ничуть не сомневаюсь) какая-то скотина им и слила…

Ладно, патруль (боевое охранение) я обошел. И по логике вещей, между мной и ребятами теперь никого быть не должно.

Но – это по моей логике. У немцев она может быть совсем иной.

В любом случае идти надо тихо и осторожно.

И гарантированно опоздать к началу операции – ибо самолет-разведчик прилетит уже сегодня. А значит, увидит сигнальные полотнища. Сделает круг, подтверждая получение информации, и завтра поутру наши поднимутся на штурм.

А если не прилетит? Мало ли там чего у них, соколов наших сталинских, приключиться может? Или полотнища не разглядит?

Тогда штурм будет без авиации.

И сразу же – отход.

Под пулеметы засадного взвода.

А сзади ударит охрана «сарайчиков». И хорошо, если она одна!

Ладно, рвану я сейчас бегом – как лось во время гона. Как-то (не знаю как, но допустим) проскочу мимо немецких постов. Добегу до комвзвода-один, вывалю ему все, что увидел… и что?

Он отменит атаку?

Ну да… ищите дураков в зеркале… Не отменит, и будет в принципе прав. Мало у меня убедительных данных!

Ну сидят в лесу немцы, дозоры в разные стороны выдвинули. И что? Это, если кто позабыл – их тыл. Где хотят – там и сидят, хоть в болото по уши влезут.

Нас они пасут!

Сами сказали?

Нет…

«Паникер ты, Красовский!» – покачает головою Малашенко.

Нечем крыть…

И «языка» не добыть – не успею уже, слишком много времени я около этих немцев потерял.

Что же делать?

Вспоминаю карту, ту, что штабной майор показывал. Есть ли хоть какой-нибудь выход?

Есть такой!

* * *

– Вот это, – карандаш майора поставил на карте точку, – позиции зенитной артиллерии. Видите, весь объект вытянут вдоль железнодорожного полотна и частично прикрыт высокой насыпью с нашей стороны. Пушки расставлены так, что образуют своеобразный четырехугольник. Эти батареи – обычные зенитки. Они расположены на пути вероятного следования наших бомбардировщиков, чем, разумеется, и пользуются. Вот это – позиции скорострельной мелкокалиберной артиллерии. Они стоят уже ближе к складам и имеют задачу еще и наземного прикрытия объекта. От атак пехоты, например… С обеих сторон насыпи имеются обширные открытые пространства – и только со стороны противника лес подходит к забору складов относительно близко.

– То есть, – ротный наклоняется к карте, – атака возможна только с этой стороны?

– Да. Вашим бойцам предстоит сделать изрядный крюк, обходя открытое место.

* * *

А если не делать этот крюк?

Прилично времени смогу выиграть!

В том, разумеется, плане, что подойду к складам вместе со всеми ребятами.

К складам – не к ребятам подойду. И предупредить не успею все равно.

И что сможет сделать один человек?

Один и с винтовкой – не так уж и до фига. Хотя и совсем списывать меня со счетов я никому бы не советовал, слишком уж это опрометчивое решение. Я, знаете ли, весьма зубастый и неприятный персонаж…

Наступившее утро не принесло с собою ожидавшегося тепла, солнце так и не проглянуло сквозь нависшие облака. Даже порывистый ветер, несмотря на все свои усилия, не смог расчистить хотя бы небольшое окошко.

– Да уж, – сплюнул Малашенко, провожая взглядом летевшие по ветру рваные клочья облаков, – какие тут самолеты…

Пять минут назад извозюканный в грязи боец саперного взвода доставил сообщение от своего командира – проходы готовы. Немного, всего два. Но и это было уже кое-что!

Отправив посыльного к минометчикам, комвзвода-один еще раз проинструктировал своих командиров, проверив знание ими поставленной задачи. И все равно – что-то его тревожило… Опытный офицер, он еще и еще раз перебирал в памяти все обстоятельства этого выхода, вроде бы все было в норме. Но что-то же его напрягло? Что именно? Чего не заметили его глаза и не услышали уши?

Не так…

Что именно он увидел или услышал – но не уделил должного внимания?

Вот так, пожалуй, было бы точнее…

Разве что немцы… как засели за своими заборами, так и носа не кажут. Не приходят на склад вагоны, а ведь должны! Тут не архив какой-нибудь заштатный – артсклад! Не видно и патрулей, окромя тех, что вдоль забора шастают. Неправильно что-то тут происходило, не так…

Но отменить сейчас уже ничего нельзя, приказ недвусмысленно предписывал ему атаковать склады – даже и без поддержки авиации.

Взгляд на часы – до начала атаки еще сорок минут, время пока есть…

Телефонный разговор

– У аппарата ефрейтор Краузе! – поднял трубку помощник дежурного по ремонтно-восстановительному батальону.

– Здесь лейтенант Оффенбах, объект «114».

– Слушаю вас, герр лейтенант!

– Сигнал «Заря», ефрейтор. Как поняли?

– Яволь, герр лейтенант, «Заря»!

– Исполняйте!

И взревели моторы танков…

Глава 10

Стоявший на вышке часовой еще раз обвел взглядом опушку леса и приподнял трубку полевого телефона:

– Второй пост слушает!

– Хашке, здесь лейтенант Зоммер.

– Слушаю вас, герр лейтенант!

– Там, напротив вас, сейчас наблюдается кое-какая активность иванов…

– Осмелюсь доложить, герр лейтенант, но я не вижу никакой активности!

– Они там, Хашке, их видят наши патрули. Просто это далеко не вчерашние школьники, вы их, скорее всего, даже не заметите. Но пусть это вас не пугает. Ваше дело – продолжать нести службу как ни в чем не бывало. Не мешайте им выйти на поле, вы меня поняли? Не стреляйте по ним, пока не откроют огонь зенитки!

– Яволь, герр лейтенант!

– Впрочем, если вы что-то сможете рассмотреть – доложите мне об этом.

– Яволь!

«Вот так всегда… придет в голову командованию какая-то мысль – все, топором ее оттуда не вышибить! – думал часовой, переступая ногами по скрипучему полу сторожевой вышки. – А тут – стой, изображай из себя чучело… Очень ведь может быть, что эти русские, раз уж они такие из себя опытные, как говорил лейтенант, могут в первую голову убрать часовых с вышек. Ведь отсюда хороший обзор, что ни говори. И стрельнут ведь! Что тогда? Тонкие доски бортика – сомнительная защита от винтовочной пули».

* * *

– Товарищ лейтенант! – Снайпер чуть повернул голову, не отрывая, впрочем, взгляда от прицела.

– Что такое, Макаров? – в свою очередь повернулся к нему комвзвода-один.

– Часовой на вышке… той, что справа стоит.

– В чем дело?

– Что-то он… занервничал вроде. За пулемет схватился, потом отставил это дело. Топчется вон, за столбик спрятаться пробует… словно испугался чего.

– И чего же это он там испугался?

– Да хрен его там знает… по телефону только что говорил, видать, напели ему в уши какие-то страсти-мордасти.

– Ну… вполне мог и начкар ему дрозда отвесить за какие-то грехи. А немец – натура впечатлительная, хорошо себе представляет, как ему будут трендюлей после смены выписывать. Вот и изображает активность на посту, чтобы не так сильно его потом песочили.

– Может быть, товарищ лейтенант…

А может – и не быть. И не просто так этот фриц там выплясывает вокруг тонкого столбика. Лейтенант в бинокль и сам это уже видел хорошо. Если же учесть, что на поле, перед этим самым нервным немцем, сейчас работают саперы, прокладывая проход… точнее – уже не работают, проложили они его, сейчас аккуратно туда бойцы выдвигаются.

А ведь мог часовой их заметить, мог!

Но не выстрелил, хотя и за пулемет схватился.

Почему?!

По какой причине не выстрелил часовой?

Сейчас Малашенко уже не сомневался в том, что что-то пошло совсем не так. Самолеты не прилетят… отчего?

Нелетная погода?

И не в такую, бывало, облачность на штурмовку авиация заходила.

Самолет-разведчик не заметил сигнальных полотнищ? Ну да… не в первый раз раскладываем, их и с большей высоты разглядеть можно было. Должен был он их рассмотреть! Должен!

Но сигнала не дал…

– Макаров!

– Я, товарищ лейтенант!

– Гаси этого нервического немца! И соседей его – тоже!

– Ясно!

* * *

Все – не успел…

Заворочались фрицы на артпозициях, дрогнула и чуток наклонила стволы автоматическая зенитка. Страшная штука – «Эрликон». Видел я в свое время, как эта молотилка перепахивает землю – жуть с ружьем!

Начали немцы стволы опускать – не по воздуху работать собрались!

Если эта хреновина сейчас вдарит по опушке леса… там и хоронить-то опосля этого некого будет. Разве что по кусочкам.

А она вдарит! Не просто так вертится рядом с орудием молоденький офицерик – готов командовать расстрелом. Вон даже бинокль к глазам поднес – цель будущую выглядывает.

Не успеть мне…

Хотя…

Не смотрят сейчас немцы по сторонам, есть у них конкретная задача, туда все внимание устремлено. Теоретически должен быть где-то рядом часовой. Должен.

Но совершенно не факт, что он здесь присутствует. По логике вещей (как учили меня в свое время сами немцы), охрану зенитной артиллерии в подобной ситуации несет соответствующее подразделение из числа складской обслуги.

Но!

«Эрликон» стоит не на территории склада, топать сюда ножками – путь не самый близкий, почти с километр. Стало быть, времени на хождение туда-сюда уйдет прилично. А раз так, будут караулить свою пушку сами зенитчики. Но здесь, ребятки, что-то одно вырисовывается. Либо ты зенитчик, либо караульный. И то и другое одинаково хорошо делать затруднительно.

Да и то сказать – основная опасность зенитчикам проистекает сверху. От нее и защищаются в первую голову. Есть у меня такое предположение, что и караульного в таком разе припашут для исполнения своих прямых обязанностей. Подносчика снарядов, например… Не поставят же в караул наводчика?

И что это мне дает?

Так нет для зенитчиков разницы – куда стрелять. И в том и в другом случае. Одинаково все для них – огонь по удаленной цели. А летит ли она в воздухе или ползет по кустам в километре от тебя – по фигу. Далеко…

И не станут немцы от принятой практики отступать – припашут караульного во всех случаях.

Нарушение устава?

Оно самое.

Но привычное, ибо всегда так поступают при стрельбах. Привычное это дело, оттого и вроде бы уже и не совсем нарушение…

Резюме: нет сейчас у артиллеристов специальной охраны, все они своим прямым делом заняты – стрелять собрались.

И оттого потопал я напрямки, особо не скрываясь.

Нет, разумеется, совсем внагляк не попер, зенитка ведь и в мою сторону свободно шарахнуть может. Кустиками идем, благо их тут предостаточно. Надо же ведь и позицию как-то замаскировать? Саму зенитку на холмик затащили, хороший оттуда обзор, ничего не мешает. Но невысокий холмик, всего-то пару метров. Однако ж это уже дает немцам неплохие преимущества. Кусты все же частично прикрывают орудие, сразу и не разглядеть. Знал я, что там они стоят, потому и целенаправленно сюда топал.

И дотопал.

Слышны мне команды, что офицер отдает. Железки какие-то лязгают…

Ну, слава богу, до цели я добрался…

А что же там такое лязгает?

Впереди виднеются мешки с землей, выложенные стеночкой, и вот оттуда-то и слышен этот самый лязг.

Пригнувшись, подбираюсь поближе и осторожно заглядываю внутрь.

Боком ко мне сидит на ящике солдат и снаряжает кассеты снарядами – они-то и издают эти звуки. Слева от него лежит целая стопка готовых к употреблению кассет, а справа ящик, откуда он снаряды достает.

Ага, так это у них пункт боепитания – вон и ступеньки куда-то вниз ведут. Надо полагать, там остальные ящики со снарядами заныканы.

Кроме этого фрица, более никого тут нет, один он сидит.

Один?

Что же, он сначала кассеты снарядами снаряжает, а опосля их к пушке сам и таскает, что ли? При ее-то нехилой прожорливости? Сомнительно… Скорее всего, есть тут и второй немец, который как раз наверх только что и отправился. Вот это уже больше на правду похоже.

Толчок, прыжок – поехали под моими руками мешки (плохо их зенитчики закрепили – незачет!), но подошвы сапог уже коснулись земли внутри огражденного пространства, а винтовочный приклад со свистом разрезал воздух.

Не успел фриц среагировать!

Минус раз…

Подтаскиваю тяжелое тело к ступенькам и пихаю его вниз.

Винтовку к стене – кинжал в руку!

Ибо затопали по утоптанной земле сапоги, оповещая о приближении их владельца. Это здорово, что фрицы тут уже неслабую тропку натоптать успели – хорошо на твердой земле шаги слышны.

Спустился сверху солдат, напарника своего окликнув. Но не ответил тот, вот и шагнул пришедший к ступеням, что вниз ведут. Не иначе, решил, что товарищ его за каким-то рожном в артпогребок полез.

Вот и он тоже… следом за первым закувыркался – подаренный кинжал лишний раз подтвердил свое целевое предназначение. Это хлеб им резать несподручно, все прочее – так за милую душу! И форма его очень такому делу способствует…

Двоих немцев не стало.

А наверху еще сидят.

Стрелять?

Громко СВТ бьет, услышат выстрелы на постах.

Да и «парабеллум» здесь как бы и не совсем кстати. Тоже бахает – будь здоров!

Сбрасываю пилотку и запихиваю ее сзади за пояс. Немец внизу без головного убора сидел, тот, что спустился, – пилотку тоже, как и я, за ремень запихал. Только не сзади, как я, а сбоку. Жарко им, видишь ли, боезапас таскать…

А на руки наваливаю целую стопку кассет, так, чтобы только ноги и виднелись. Сначала-то наверху только часть головы высунется да часть тела – по пояс. Не разглядят, надеюсь, фрицы русскую форму. Во всяком случае – сразу не разглядят, потом-то им уже не до того станет…

Кассеты, кстати, частично пустые прихватил, я тут Геракла изображать не нанимался. Мне-то главное, чтобы морду сразу не разглядели да ноги в русских сапогах.

Где у немцев винтовки?

Обычно во время стрельб они их не носят. Составляют в козлы где-нибудь рядышком. На позициях больших орудий – так и вовсе на огневой оружия не бывает. Тут пушка не столь здоровенная, но полагаю, что и здесь все аналогичным образом обстоит.

Ладно, рассусоливать некогда – пошли!

* * *

– Первый готов!

– Второй готов!

– Третий готов!

– Огонь!

Скользнули в стволы мины, и восьмидесятидвухмиллиметровые минометы выплюнули в зенит свою смертоносную начинку.

– Левее два! – свесился с сосны корректировщик. – И один дальше!

Для первого залпа это было очень даже удачное попадание. Пусть и не в цель, но достаточно близко. И то сказать, среди десантников находились очень даже неплохие стрелки. Свое дело они знали хорошо, так что ничего удивительного в этом не было.

Наводчики быстро внесли требуемые поправки:

– Огонь!

– Еще один левее!

– Огонь!

– Есть накрытие!

Подсвеченное красным облако разрыва встало над пулеметным гнездом около ворот. Полетели в сторону отброшенные яростью тротила мешки с песком.

– Цель номер два! – опустил бинокль командир минометчиков.

– Есть!

Протрещали маховички наводки, и следующие разрывы заплясали уже вокруг одной из пулеметных вышек. Ну и что с того, что дежурный пулеметчик к тому времени уже сполз на пол с пробитой грудью? Его место вполне мог занять кто-то из товарищей. А вот с поваленной вышки пострелять уже не выйдет.

Ободренные поддержкой, бойцы разведроты приподнялись из густой травы и рванулись вперед к забору. Молчали пулеметы на вышках, не заняли еще своих позиций бойцы охранной роты. Надо было пользоваться этим моментом.

Телефонный звонок

– Герр майор!

– Слушаю вас. – Хайнеманн давно уже находился около телефона, ожидая сообщений о ходе операции.

– Русские начали атаку! Им удалось заставить замолчать пулеметы на вышках, а минометным огнем уничтожена огневая точка около входных ворот.

– Так у них есть еще и минометы? Надо же… Мы ожидали только пехотной атаки. Впрочем, это им мало поможет. Действуйте по плану, лейтенант. Обо всех изменениях обстановки сообщайте мне по радио, я выезжаю к вам.

– Яволь, герр майор!

Когда за забором склада встали дымные столбы разрывов, немцы наверху засуетились. Что-то прокричал офицер, забегали солдаты, успеваю заметить, как, не опускаясь вниз, провернулись на месте тонкие стволы зенитного автомата. Все правильно: то, что зенитка опускает ствол вниз, заметно будет издалека. А вот то, что поднятые вверх стволы повернутся на месте, можно углядеть только в бинокль, да и то не сразу. И только в том конкретном случае, когда наблюдатель смотрит, не отрываясь, именно на эту пушку.

Значит, наши начали атаку. С одной стороны, это, конечно же, минус мне: не успел вовремя. А с другой стороны, руки у меня теперь развязаны – могу стрелять. За разрывами мин расслышать негромкие хлопки пистолетных выстрелов – это ж какие уши надо иметь!

В три прыжка взлетаю наверх. Вокруг пушки уже идет рабочая суета, весь расчет на своих местах, и топот ног подбегающего подносчика снарядов воспринимается всеми как должное. Делаю еще несколько шагов, поворачиваю налево, огибая бруствер из мешков с песком, – и вот я около орудия. Тут все заняты делом, на меня никто особенно внимания не обращает. Сваливаю на землю свою ношу и выдергиваю из сдвинутой за спину кобуры длинноствольный «парабеллум». Эта модель отчего-то называется артиллерийской, хотя я помню, что ими вооружали еще и флотских офицеров. Да и черт с ними, сейчас это неважно. А важно то, что длинный ствол разгоняет пулю очень даже основательно. Можно стрелять на существенно большую дистанцию, чем из обычного пистолета. Дистанция мне сейчас не важна, а вот то, что долбит пуля из этого ствола малость посильнее обычной, – очень даже кстати. Я тут разок из него по свиной туше пальнул. Результат приятно удивил всех окружающих. Выходная дырка получилась чуть ли не с кулак. Не в последнюю очередь это произошло потому, что я кустарным образом (при помощи небольшого сверла) аккуратно высверлил головки пуль, создав, таким образом, примитивную экспансивную пулю. Было у меня опасение, что мои наколеночные эксперименты приведут к тому, что точность попадания таких пуль будет хуже, нежели у обычных. Так это или нет, я, откровенно говоря, не просек. Во всяком случае, экспериментальные стрельбы этого не подтвердили. Может, пуля и попадала на пару сантиметров выше или ниже, для дела это особенного значения не имело. А вот то, что устоять на ногах опосля такого «подарка» не смог бы даже самый здоровенный бугай, обнадеживало очень даже неплохо. На практике, по правде говоря, я этого проверить пока не мог: как-то вот не приходилось мне пользоваться пистолетом в наших вылазках, старались больше без стрельбы работать. Если уж и отстреливались когда-нибудь от особенно надоедливых фрицев, так работали с более серьезного оружия и на большую дистанцию.

Бах!

И тычется носом в какие-то ящики немец со снятым кителем. Предусмотрительный, чертяка, оказался! Предвидел, что работа жаркая пойдет, вот и сбросил верхнюю одежку, чтобы не потеть. И то сказать, дядя он был весьма плотной комплекции, аппетитом, надо думать, обладал отменным, потому и вес имел весьма основательный.

Имел…

Теперь это будет волновать разве что похоронную команду. Придется делать ему гроб по индивидуальному заказу. В стандартный он попросту не влезет.

А эксперименты мои оказались весьма удачными. Подбитый зенитчик тянул на добрую сотню килограммов. И чухнулся носом вперед с одного выстрела. Опыты можно признать успешными.

Вторым брякнулся оземь еще один фриц. И тоже в майке. Теперь уже не вспотеет…

Третья пуля досталась наводчику. Тот так и вмазался мордой в прицел.

Четвертая, пятая – и повис на бруствере еще один прыткий артиллерист, ранее всех остальных врубившийся в происходящее. И потому кинувшийся опрометью к составленным в козлы винтовкам. Нет, друг милый, тут тоже не фраера собрались. Обойдемся мы без лишней стрельбы. Тем паче что «Кар-98» бабахает очень даже основательно, куда там «парабеллуму».

Шесть, семь, восемь – и сую за пояс пустой пистолет. Перезаряжаться времени просто нет. Еще два немца скорчились на земле, и у меня осталось только два противника. Щуплый худощавый фриц, на этот раз одетый вполне по уставу, и офицер, который только что обернулся назад, так и не выпустив из рук бинокля.

Из них самым опасным противником являлся именно офицер, потому что, в отличие от худощавого, который никакого оружия при себе не имел, у офицера на поясе имелась пистолетная кобура. И в то, что он воспользуется пистолетом, верилось как-то очень даже сразу, поскольку именно туда немец правую руку и потянул. А висит кобура у него – как по уставу и полагается – с левой стороны. Вот и потянулась рука справа налево. Если бы он, как это наши офицеры делают, пистолет справа сзади таскал, так я той руки и не видел бы. До того самого момента, пока не вынырнула бы она из-за спины уже вооруженной.

Спрашивается, какое, на фиг, дело, где у кого пистолет висит? Есть, знаете ли, разница. И порой она очень даже дорогого стоит. Во всяком случае, когда я резко рукой наискось взмахнул, лезвие кинжала аккурат по локтю офицерскому и проехалось. Да так хорошо, что повисла рука плетью, а немец только рот разинул в беззвучном крике – так ему сильно по нервам болью стегануло. Не боец он теперь. По крайней мере в ближайшее время опасности не представляет.

Мысленно поставив на нем вопросительный знак – когда он еще в себя придет? – поворачиваюсь к последнему из оставшихся противников.

А тот уже прикинул хрен к носу и успел добыть откуда-то обыкновенную лопату. Не бог весть что, скажут некоторые и попадут пальцем в небо. Ибо что такое лопата в руках опытного человека, я нагляделся еще у Сергеича, который ровно такой же лопатой только что не расписывался. Во всяком случае, когда он однажды в лагере прихватил вполне антуражную вермахтовскую лопату, так мы все только рты разинули. Уж какие он ею только чудеса не вытворял! По крайней мере двоих наших ребят, которые были вооружены карабинами со штыками, обезоружить он смог менее чем за десять секунд. После чего сбил с одного из них пилотку, а второго подсек под колено. Слава богу, не железякой, а рукояткой. А то остался бы парень без ноги.

Поэтому к оппоненту я отношусь со всей серьезностью и никаких вольностей в его адрес себе не позволяю.

И между прочим, правильно делаю. Ибо выпад фрица, нацеленный на то, чтобы срубить мне, на хрен, голову, только чудом проходит мимо цели. Чудо, впрочем, вполне объяснимое и рукотворное – я просто назад отпрыгнул вовремя. Немца это, однако, несколько озадачило, и он на какую-то секунду замешкался, прикидывая, что именно будет делать в следующий момент. А вот времени на размышления я ему уже не дал. Изо всех сил наподдав ногой, заставляю фрица сделать несколько шагов, дабы не навернуться спиной о станину зенитного автомата. Лопату он при этом потерял – а нечего было руками размахивать! – но воинственного духа не утратил. И попер на меня уже с голыми руками. Понять немца вполне можно: убежать даже самым быстрым скоком от пистолетной пули – задача невыполнимая в принципе. Рассчитывать же на то, что у меня нет больше патронов, на его месте не стал бы и самый наивный лопух. В пяти метрах от меня стоит в козлах несколько карабинов. Какая, собственно, разница, из чего стрелять?

Немец выставил вперед руки и встал в боевую стойку. Он что, бокса в свое время пересмотрел? Вынужден его сильно огорчить: боксерские правила здесь абсолютно не применимы. Ибо ножом работают несколько иначе, нежели боксерскими перчатками.

Выпад!

По-простому бью, сверху вниз. Пусть фриц считает меня совершеннейшим лопухом и далее.

Есть в вермахте приказ, запрещающий рукопашные схватки. Во избежание, так сказать, излишних потерь. Рекомендуется во всех случаях действовать дистанционно, применяя штатное и приданное вооружение. Тем не менее ошибочно полагать, что рукопашному бою солдат не учат, – это не так. Необходимый минимум преподают всем. И, несмотря на все требования, среди фрицев попадаются очень даже нехилые рукопашники. Я бы сказал – очень даже нехилые! Те же эсэсовцы в данном аспекте – те еще любители руками-ногами помахать. И всяким сопутствующим железом. А уж венгры… на фиг, на фиг! С ними я разок встречался – впечатление неприятное оставили. Говорят, они в этом плане мало чем нам уступают, а иногда – так и превосходят.

Верю. Сразу и без подтверждений. Ибо одного раза вполне для этого хватило.

Но здесь передо мною не эсэсовец и не венгерский гонвед – обычный артиллерист. Вероятно, бывший боксер или внимательный зритель данного вида спорта.

И оттого поступает оный немец вполне предсказуемо – вскидывает левую руку вверх, дабы перехватить падающий сверху клинок. Неприятный на вид и окровавленный, кстати говоря…

* * *

– Смотри! – говорит мне Сергеич. – Это называется «курума кайеши» – «сверкающий водопад», ежели я чего по старости лет не перепутал.

И опускающийся сверху мой клинок, точнее рука, его державшая, резким движением закручивается по кругу. Резко и быстро. Вылетевший из руки нож серебристой рыбкой отлетает куда-то в кусты.

– Ну, – удовлетворенно крякает мой учитель, – где-то так…

А мне теперь по кустам ползать и нож потерянный искать.

* * *

Но мой нынешний противник никакими такими хитростями сейчас не озабочен. Все по-простому – он видит летящий сверху нож и подставляет руку.

Как учили. Меня, между прочим, учили ровно так же. Вполне вероятно, что и те же самые учителя…

Ожидаемо мое запястье натыкается на подставленную артиллеристом руку. Ничего невероятного – так и должно было быть.

А вот после этого…

Немец, видя свой успех, пробует пойти дальше и пытается перехватить мою руку у запястья. Тоже, надо сказать, вполне ожидаемо.

Но вот тут ждет его обидный и болезненный облом!

Нож – он не только колющее оружие. А тем более – кавказский кинжал. Он еще и режет – в чем только что успел убедиться командир зенитчиков. Он поверил.

А худощавый еще не врубился.

Впрочем, когда клинок играючи разрезает рукав мундира с внутренней стороны руки, доходит и до него. Ибо вместе с рукавом прорезается и то, на что данный рукав надет.

И – разжимается рука.

Вспороты жилы и вены, течет по рукаву яркая кровь.

А чего ж ты ждал, родной? Что будет все так, как на учебе показывали?

Вынужден тебя разочаровать – так не будет. Потому что учили меня не только ваши учителя. И учили вдумчиво.

Отпрыгивает назад немец, пытается закрыться от неминучего удара уже правой рукой. Это уже бокс – оттуда ноги растут.

Но кинжалом можно не только колоть и резать – для рубки он очень даже нехило приспособлен.

И капает кровь уже с правой руки, мне не до сантиментов – удар рассек ее почти до кости.

Все – открыт немец для удара, нечем более ему защищаться. Чем я и пользуюсь…

А где офицер?

Вдруг он, собака страшная, двусмысленный, как я где-то слышал, и стреляет левой?

Поворот, приседание, уход в сторону…

Нет фрица.

Вот это здрасьте… Куда он делся-то?

Шорох слева!

Ага!

Он за пушку резко смотался, то-то я его и не наблюдаю.

Кувырок вперед…

Немец действительно оказался не совсем лопухом и пистолет из кобуры все-таки достал. Левой рукой, что и ожидалось.

Но передернуть затвор у него не очень-то получается. Одной рукой у «парабеллума» это сделать затруднительно. Об одежду тоже как-то не слишком получается.

Был бы у него «вальтер»…

Но не повезло офицеру.

Лязгает о землю выбитый пистолет, а окровавленный клинок уже пляшет у командира зенитчиков перед глазами.

– Habt ihr einen Angriff erwartet?

– Ja!

– Vom Himmel?

– Nein, von russischen Diversanten… wir wurden gewarnt…

– Eure Aufgabe?

– Die Infanterie zum Boden zu drücken. Die Panzer werden den Rest machen…[1]

Вот такие у нас пироги…

Нападения немцы ждали, и зенитки должны прижать нас к земле до того момента, как подошедшие откуда-то танки намотают наши кишки на гусеницы.

Не воздушную атаку собирались отражать зенитчики – ждали подхода диверсантов.

Продали нас…

Взмах клинка – не до тебя мне ныне, голуба… На том свете угольками сочтемся.

А вот запасные магазины я у него позаимствовал, надо же мне пистолет перезарядить?

На поле же тем временем заруба пошла основательная. Вовсю шарашили минометы, и результат их работы был вполне очевиден. Одна из вышек как-то скособочилась, а пулеметное гнездо у входа не подавало никаких признаков жизни.

Не остались в долгу и немцы – по опушке леса уже плясали кусты разрывов, и стегали по кустам трассы скорострельных зениток. Хрен с вами, дорогие товарищи, можете туда долбить хоть до посинения души, не думаю я, что наши сейчас там залегли. По плану они должны быть уже где-то около забора. Если, разумеется, саперы смогли сделать проходы в минных полях. Их наличие мы предполагали, для того и пополз с нами целый саперный взвод. Не знаю я, какова их квалификация, но уж совсем лохов во вражеский тыл, да на такую операцию – точно не направят. Стало быть, принимаем за основу, что проходы уже есть и ребята сейчас скапливаются для атаки.

Зуммер телефона!

Мать-мать-мать…

Хватаю трубку:

– Moser am Apparat!

– Hier Lieutenant Sommer! Warum ihre Kanone schweigt noch?

– Magazin verkantet. Wir brauchen nur eine Minute Herr Leutnant!

– Und keine Sekunde mehr![2]

Вот так, немец всего минуту дал, чтобы пушка стрелять начала. Поверил, лопух, что у нас кассету при подаче заклинило. И в горячке не врубился он, кем это я ему там назвался. А может быть, и угадать удалось, не знает же немецкий лейтенант по фамилиям всех артиллеристов? Минута, говоришь? Ничего, это даже слишком много…

Быстро перезаряжаюсь, подтаскиваю поближе к пушке снаряженные кассеты, благо, что немцы их сюда натаскали достаточно много. Заряжающего у меня нет, но как-нибудь справлюсь…

Да-дах!

Ого, как жахнуло!

Это минометчики перенесли огонь уже на склады.

Откровенно говоря, при такой-то выучке наводчиков эти «сарайчики» можно было просто минами расхреначить в мелкие дребезги. И без атаки обошлось бы вполне.

А немцам это сильно не понравилось!

Зенитки словно взбесились, в лесу прорубало уже целые просеки.

Но поднялись из травы темные фигурки разведчиков. Совсем немного осталось им до забора, а там… подорвать его, и вперед – к «сарайчикам»!

Сразу в двух местах рухнули вдруг подпиленные секции – ударили оттуда загодя пристрелянные пулеметы.

Не вышло броска.

Однако ж просто так ребята не сдались – рванули около пулеметных гнезд ручные гранаты. Удачно – один «стрекотун» поперхнулся.

Опускаю стволы и разворачиваю орудие в сторону забора. Кое-как примастыриваюсь в непривычном кресле наводчика. Снаряды уже досланы, и в перекрестье коллиматора медленно вползает темно-зеленый забор. Позиция у меня не слишком удобная, практически вдоль забора стрелять стану. Пушку-то когда размещали, небось про это и не подумали – иные тогда у артиллеристов предпочтения имелись.

Ну… где-то так.

Пом-пом-пом!

Взлетели в воздух обломки досок и какие-то тряпки – снаряды прошили забор и рванули где-то там… внутри уже.

Пом-пом-пом!

Вся кассета, надо менять!

Спрыгиваю на землю и подскакиваю к снарядоприемнику. Очередная перезарядка…

Пом-пом-пом!

Заткнулся и этот пулемет, но существенно легче от этого не стало. За обвалившимся на приличном протяжении забором явились моему взгляду земляные валы. Эк у них тут все грамотно устроено! Фига с два тут чего минометом нашуруешь! Даже и какой-то случайный выстрел, при самом фантастическом везении наводчиков, навряд ли сможет завести хранящиеся здесь боеприпасы. Грамотно здесь все сделано, нечего сказать.

На валах, затянутых сверху масксетями, вспыхивают дымки выстрелов – охрана ведет огонь. Вот оно, значит, как… Ребят попросту удерживают в поле, не давая им войти на территорию складов. Тогда, как и проговорился офицер, следует ожидать появления танков.

Все это я додумываю на бегу, мечась между приемником для снарядов и неудобным креслом наводчика.

Кассету подобрать, в приемник воткнуть, перезарядить. Выпалить очередную порцию снарядов, снова бегом к приемнику…

На моих глазах очередная мина попадает прямо в сарай. Вверх взлетают щепки, доски, облако пыли… и ничего более не происходит. Обманка это, нет в сараях ничего взрывоопасного. Все, что может жахнуть, упрятано за земляными валами. А те затянуты сверху маскировочной сетью. Понятно, почему авиация толком ничего конкретного разглядеть не смогла – это только с земли видно. И то только тогда, когда войдешь за забор. Или, как в моем случае, спилишь его очередью из скорострелки. Кстати, никакого эффекта от стрельбы по валам из пушки не наблюдается. Нет, кого-то из немцев я, возможно, там и «приласкал»… но до главного не добрался. Не может «Эрликон» пробить земляной вал многометровой толщины. Да и более солидное орудие тоже не враз с ним сможет справиться.

Над огневой взлетает пыль, и мимо меня что-то противно визжит – опомнившиеся немцы вдарили по взбесившейся зенитке. Ну, здесь вам, ребятки, не тут! Ответная очередь смешивает с землей расхрабрившихся стрелков. Карабин или пулемет в противостоянии со скорострельным зенитным автоматом не пляшут. Калибр, знаете ли, у нас слишком уж не соответствующий для такого противоборства…

Увлекшись перестрелкой, я прозевал появление на поле боя танков. И опомнился только тогда, когда громыхнул разрыв снаряда, упавшего в опасной близости около меня.

Взгляд в сторону – здрасьте…

Вот они и танки – восемь штук.

Тут, даже в теории, нам ловить неча. Минометами по танкам лупить – затея глупая и несерьезная. Даже если эти танки на месте стоять будут. А никакого специального противотанкового оружия у нас с собою не имелось вовсе. Разве что связки гранат успеют скрутить… да и то…

Уходить надо парням! Все, бой пошел по немецкому сценарию. А если они еще и пехотой с боков и сзади прижмут…

И прижмут – не просто же так сидят в лесу те самые замеченные мною фрицы. Уверен, что, кроме этих, есть еще и другие, про которых нам ничего не известно.

Но в данном случае, господа фашисты, в вашем плане есть один маленький изъян…

Скорострельная зенитка на огневой позиции.

И работающая во фланг атакующим танкам.

Маленький камешек, в масштабах боя, может, и не очень значимый.

Но быстро уже не побегать, с камешком-то в сапоге…

От ответной очереди запнулся один из танков, потерявший гусеницу. И пусть я не очень хороший стрелок из пушки, но с такой дистанции промазать затруднительно.

Новая кассета…

Пом-пом-пом!

Ахает рядом разрыв – пристрелялись танкисты. Это еще хорошо, что зенитчикам моя позиция недоступна – те и вовсе уже с землей перемешали бы, калибр там существенно серьезнее. Те же «ахт-ахт» дадут разок – уноси готовенького!

Снаряд высекает искры из башни танка, не пробил! Мать-мать-мать… такими темпами меня тут вскорости и закопают!

Новая кассета.

Есть!

Словил-таки плюху в бок!

Над танком поднимается дымный хвост.

Снова противно взвизгивает рядом, откуда-то сбоку по зенитке ведут огонь.

Пехота?

От забора спешным аллюром несутся разозленные фрицы, от них-то и прилетают мне свинцовые подарки.

Где штурвал горизонтальной наводки? Ну же!

Пом-пом-пом!

А вот и не нужно всех дураками считать! Пусть и не всей серией, но парочкой снарядов я этих торопыг таки накрыл. Залегли и более уже не спешат.

Глава 11

Закусив губу, Малашенко вскинул вверх ракетницу.

Пах!

И над полем косо прочертила дугу желтая ракета – сигнал отхода.

Не взять сейчас складов – с танками воевать нечем. Если бы не внезапно рехнувшиеся зенитчики, открывшие огонь по своим, то немногочисленных разведчиков уже раскатали бы по полю гусеницами.

Вторая ракета – на этот раз зеленая.

Сигнал минометчикам – открыть огонь по складу. Надежда, что и говорить, слабая, но, может быть, хоть так получится? Есть же вероятность того, что хоть одна мина да звезданет прямо в крышу артпогреба?

Десантники команду поняли – рванули где-то за заборами мины. Хорошо, что часть забора снесена взбесившейся зениткой, можно стрелять и не совсем уже вслепую. Наблюдатель у минометчиков есть, лейтенант сам видел, как он на сосну залезал. Так что сверху, глядишь, чего и высмотрит.

Теперь – все, команда на отход дана, минометы перенацелены, можно эту позицию и оставить. Тем паче что уже жахнул рядом снаряд, немцы заметили место, откуда были выпущены ракеты. Дураков, надо думать, там не шибко до фига, сообразили фашисты, что там, где ракеты, и командование нападавших запряталось. Так что надо и отсюда ноги уносить, да побыстрее!

* * *

Ракеты пошли!

Слава те… Врубился Малашенко, что тут ловить неча!

Пом-пом…

Клин, мать его! Накаркал, блин, не надо было немцу об этом говорить, мог ведь и другое что-нибудь придумать! Теперь-то поздно уже что-то изобретать…

Пинаю с досады станину пушки. Но делать нечего, пора уже и самому о себе подумать. Воевать с танками более нечем, осталось только СВТ подобрать да сматываться отсель. Рвануть бы эту хреновину… да чем? Взрывчатки нет, засунуть гранату в ствол – не тот калибр, не влезет она. Разве что в снарядоприемник запихать? Так и туда – тоже не просовывается. В смысле, что глубоко не влезает, так-то я ее примастырю рядышком…

Уже сбегая вниз, слышу за спиной взрыв. Не шибко сильный, снаряды я подорвать не смог. Ладно хоть пушку малость покорежило, тоже, между прочим, не сахар.

Вот и склад, валяется около порога мертвый фриц.

На бегу подхватываю винтовку и, не задерживаясь более, сигаю в кусты. Место сбора я знаю, авось да смогу туда пробраться незамеченным.

Имелся, разумеется, соблазн заземлить парочку особо рьяных фрицев. Но тут уже надо головою думать! Особо капитального урона немцам я не нанесу, а вот на хвост мне они сядут основательно. Нет уж, к лешему такие придумки. Это у нас в штабах умные головы сидят, вот пусть они там и мозгуют всякие невероятные способы массового уничтожения живой силы противника. А здесь, на земле, люди ножками ходят, своими собственными, между прочим. И за каждый вот такой необдуманный порыв – платят. Порою и собственной неумной головой.

* * *

– Товарищ лейтенант! – свесился со своего места наблюдатель. – Отходит разведка, танками их давят!

– Обломали нам всю музыку, сталбыть? – поинтересовался командир минометчиков. – Чуяло мое сердце…

– Нам сигнал – открыть огонь по складам!

– Угу! – кивнул Григорьев. – Чего-то подобного я и ожидал… Карапетьянц!

– Я, товарищ лейтенант!

– С боезапасом у нас что?

– По десятку выстрелов на ствол имеем.

– Слушай мою команду! – повысил голос лейтенант. – По складам – девять мин – беглый! После каждого второго выстрела смещать прицел по дальности на одно деление и влево – тоже на одно! Огонь!

Вразнобой захлопали минометы. Подозвав к себе сержанта, командир отдал ему вполголоса приказание и еще раз осмотрел и проверил свое снаряжение.

Последний раз хлопнул выстрел, и расчеты, подхватывая с земли свои вещмешки, бросились в сторону от огневых. А на их место подбежали двое десантников, не принимавших ранее участия в ведении огня. В руках первого виднелись наскоро обструганные деревяшки.

Забросив такую деревяшку в ствол, он заготовленной заранее веткой пропихивал ее поглубже. После чего перебегал к следующему миномету.

Второй же, вытащив из ящика оставшуюся неиспользованной мину, осторожно опускал ее в ствол. После этого, вытащив из своего вещмешка тротиловую шашку со вставленным заранее взрывателем, плоскогубцами сдавливал верхнюю часть металлической трубки. Тротиловая шашка отправлялась вслед за миной, и аналогичная операция повторялась у следующего миномета.

– Готово, товарищ лейтенант!

– Уходим!

Но брызнула земля, полетели щепки от стволов деревьев – из леса открыли огонь подошедшие егеря. Не получилось незаметного отхода…

Прижавшись к земле, десантники огрызнулись огнем – выстрелы со стороны противника сразу же поредели.

– Семенчук!

– Я!

– Бери двоих человек и задержи фрицев!

– Есть!

Оставив заслон, десантники, маскируясь за складками местности, оттягивались в сторону. Туда, откуда не прилетали еще пули.

Увы… выстрелы затрещали уже и оттуда – лес был обложен по всем правилам.

– Везде фрицы, товарищ лейтенант! – Чернявый старшина, прилегший за бугорком, торопливо забивал диск автомата. – Сзади тоже стреляют!

– Да, Вазген… – Григорьев внимательно оглядывался по сторонам, выцеливая противника. – Сдается мне, что с отходом у нас может и не прокатить… Но нас просто так не сожрешь!

Треснула короткая очередь – и рухнул на траву солдат, опрометчиво решивший перебежать к более привлекательному укрытию. Еще раз кашлянул автомат лейтенанта – и очередной немец уткнулся лицом в землю.

Сбоку поддержали огнем, немцы, оставив еще троих убитых, оттянулись поглубже в лес.

– Ссут, падлы! – прокомментировал их отход старшина, не прерывая, однако, своего занятия.

– Жить хотят, Вазген.

– Иди ты!

– Вот и я удивляюсь…

Гулко ударил из глубины леса МГ – пронеслись над землей светлячки трассирующих пуль.

– Это егеря, старшина. Черти дотошные и упрямые. Не ожидал я их здесь встретить… – покачал головой командир минометчиков.

– Это так плохо?

– Да уж… хуже придумать трудно. Цепкие они и вояки умелые… Лес тут, несподручно им, а то и минометы бы в ход давно пустили, любят они это дело. Пятидесятимиллиметровки у них, а в лесу с таким не шибко развернешься. Да и земля тут… болото бывшее. Мягкая она, мина вглубь уйдет, эффект уже не тот будет.

Старшина закончил набивать диск, воткнул его в приемник автомата и приготовился к открытию огня.

– Ты посмотри тут, я на фланг сползаю, гляну, как там и чего…

С этими словами лейтенант быстро перекатился вбок и скрылся в кустах. Его исчезновение осталось незамеченным немцами. С их стороны продолжали звучать выстрелы – окружающие прощупывали позиции десантников. Передовая группа егерей быстро проскочила открытый участок местности и оказалась около оставленных минометов. Те сиротливо поднимали к небу закопченные трубы.

Взмах руки – трое немцев подползли поближе к оставленному вооружению, чтобы осмотреть трофеи. На огневых было пусто, валялись ящики из-под мин, какие-то ремни и веревки… На первый взгляд оружие находилось в исправности, и командовавший передовой группой унтер-офицер уже мысленно поздравил себя с внеочередным поощрением от руководства. Взятие в бою тяжелого вооружения противника – если и не Железный крест, то медаль уж точно обеспечена.

Он не знал, что внимательные глаза командира десантников наблюдают за каждым перемещением егерей. И только прямой запрет на открытие огня сдерживал минометчиков от того, чтобы хорошенько прочесать свинцом свои бывшие позиции.

Унтер сунул в рот свисток – по его сигналу из леса выдвинулась новая группа. Следовало воспользоваться ситуацией и молчанием противника на этом участке – такую возможность зайти русским в тыл нельзя было упускать!

Еще несколько солдат, пригибаясь к земле, быстрым шагом пересекли огневые.

Бух!

И на месте одного из минометов встал столб пыли и дыма. Провизжавшие осколки нашли свои жертвы среди бегущих мимо егерей.

Лежавший в кустах Григорьев только удовлетворенно кивнул – сработал первый из зарядов.

Чуть погодя в еще не рассеявшемся дыму ахнул и второй разрыв – немцы шарахнулись в стороны.

– Пошли!

И свинцовые плети стеганули из кустов по разбегавшимся егерям. Не прекращая огня, десантники рванулись на прорыв.

Но и окружавшие их немцы тоже в долгу не остались. Злобно рыкнул пулемет, и упал скошенный пулями чернявый старшина. Запнулся и выронил свое оружие еще один из минометчиков. Схватился за простреленную ногу и осел на землю наблюдатель.

Десант нес потери, но не останавливался – надо было выйти из сжимающегося кольца. Увы, это удалось сделать совсем немногим…

* * *

А капитально фрицы тут все обложили!

Со всех сторон раздавалась стрельба. Где-то в лесу длинными очередями лупили пулеметы. Я только подивился энтузиазму пулеметчиков. Это точно не наши, стрелки разом высаживают чуть не по полсотни и более пуль зараз. Ребята несли с собою ДП – а у того диск всего на сорок семь выстрелов – потом менять надобно, перерыв в стрельбе. А здесь лупят почти безостановочно, стало быть, пулеметы имеют ленточное питание. Да и, кроме того, по звуку и темпу стрельбы немецкое оружие отличается от нашего, так что сомнений никаких – фрицы обложили лес и сейчас пытаются захлопнуть крышку котла. Чтобы без помех переварить всех, кто в него попал.

И что я могу в этой ситуации сделать?

На выстрелы бежать?

Куда именно – они тут повсюду!

Соблазнительно, конечно, вылезти немцам в тыл и лихо расстрелять десяток-другой… в сказках это еще и не так бывает. А на практике, после того как я завалю двоих-троих, оставшиеся фрицы быстро врубятся в ситуацию – и плохо станет уже мне.

С другой стороны – я свое дело уже сделал. Не дал танкам размазать ребят по земле, отвлек внимание на себя. Один подбил и еще один зажег – лепота! Хорошо еще, что позиции зениток расположены так, что друг друга им обстреливать невозможно, вот и получился у меня небольшой резерв по времени, отпущенному на хулиганство с зениткой. Дважды так в жизни не везет – надо благоразумно уносить ноги!

Все так, но я упрямо сворачиваю в сторону выстрелов.

Холодная голова в бою – это, конечно, здорово… но генералом мне не быть – не могу спокойно уходить по известному маршруту, в то время как где-то в лесу прессуют моих товарищей. Это у высшего руководства вполне себе в ходу понятие о «допустимых потерях», а я такими категориями мыслить не умею. Особенно когда в число этих «допустимых потерь» входят мои друзья и товарищи.

Те, с кем вместе спал и делил хлеб.

Те, с кем рядом воевал.

Те, кто прикрывал мне спину.

А я что же, должен сейчас спокойно скрыться в лесу?

Не могу… и никогда не смогу.

* * *

Черт знает, куда торопились эти немцы. Коробки с пулеметными лентами в руках тащили, ящики какие-то. Наверное, к пулеметам ленты волокли, у них там, судя по звуку, тот еще расход боеприпасов наблюдается. Но друг на друга мы натолкнулись абсолютно неожиданно. Для всех, в том числе и для меня. Нет, я в принципе, конечно, к чему-то такому был готов, но для фрицев мое появление оказалось совершенным сюрпризом.

Одно – и достаточно существенное – отличие, правда, между нами имелось.

Они тащили в руках коробки с пулеметными лентами и ящики с патронами, а я – винтовку.

Не бог весть какое отличие, но двоих подстреленных оно им стоило тотчас же. Прочие же, побросав, на фиг, свою ношу, попрыгали в разные стороны, на ходу сдергивая с плеч карабины. При этом один из прыгунов неудачно подвернул ногу и тотчас же словил пулю в бедро. С воплем он покатился по земле, а я добавил ему еще одну, чтобы еще громче орал.

А дальше уже мне пришлось сигать в кусты, чтобы опомнившиеся от неожиданности фрицы не изрешетили меня своими пулями. Если кто думает, что мне надо было бы здесь и залечь, дабы перестрелять этих носильщиков, тот может сам при случае это и попробовать. Немцев, как ни крути, все-таки почти с десяток, а я тут один. Да, троих из них успешно удалось заземлить, но ведь их остальные товарищи живы и здоровы. И горят желанием поквитаться с нахальным русским солдатом.

На здоровье… могут и дальше гореть.

Если, конечно, найдут меня в этом лесу…

Ибо высиживать в кустах, ожидая броска гранаты, я не собирался. И к моменту, когда сорганизовавшиеся наконец фрицы начали палить по кустам чуть ли не залпами, уже вовсю несся по лесу дальше.

А вы посидите там, ребятки… постреляйте. И неминуемо опоздайте туда, где вас, мерзюков, кто-то с нетерпением ожидает. Вам, между прочим, еще и своего раненого назад тащить. Ежели он к тому времени, как вы пожгете почти весь носимый боезапас, будет еще жив.

Стрельба вдали пошла какая-то вялая (патронов не хватает?), рассыпалась отдельными очагами и стала совсем беспорядочной.

Что, наши ребята оторвались-таки от преследователей? Очень хотелось бы в это верить!

На секунду притормаживаю и дозаряжаю винтовку – больше чем половину магазина я уже расстрелял. Проверяю пистолет, досылаю патрон в ствол. Не любит этого «парабеллум», может у него пружина ослабнуть, и даст оружие осечку. Поэтому в обычной обстановке я так не поступаю. А вот сейчас… сейчас, судя по моей внезапной стычке с подносчиками патронов, вероятность неожиданного пересечения с противником нос к носу более чем реальна. Подстрахуемся.

Но больше я никого не встретил.

Скажете – повезло?

Или иначе – переиграл фрицев?

Мастерство, мол, не пропьешь?

Ну… я не был бы столь самонадеянным. Могло и иначе выйти – очень даже запросто. Кто-то из тех же патронотаскателей запросто ведь мог ухитриться и первым пальнуть. И все – уноси готовенького.

Но вот что радовало, так это то, что бой начал затихать. Успели-таки парни! Минуты, может быть, не хватило немецким танкистам, чтобы отрезать разведчиков от леса. Всего минуты – а каков результат. Ушли парни, прямо из-под носа ушли! Конечно, не все… Но так зато на этом проклятом поле ВСЕ не остались – и это хорошо!

* * *

Из подъехавшего бронетранспортера неторопливо выбрался на улицу Хайнеманн. Отряхнул форму и огляделся, выискивая глазами командира охраны складов. Того долго дожидаться не пришлось – оповещенный часовыми у входных ворот гауптман Вачовски уже спешил встретить высокопоставленного визитера.

– Что скажете хорошего, гауптман?

– Нападение отбито, герр майор. Только на поле перед складами мы уже обнаружили более двадцати убитых диверсантов. Есть потери среди нападавших и в лесу, там еще продолжается бой между их остатками и нашими солдатами. Нами разгромлена и уничтожена их минометная батарея. Имеются и пленные – м о и солдаты взяли троих русских. Раненых, но тем не менее оказавших отчаянное сопротивление при захвате.

«Ничего страшного в том, что двое из них были взяты в плен в бессознательном состоянии, нет. Высокому гостю этого знать вовсе не обязательно. Главное, они пленены о х р а н о й склада, а не всеми прочими…» – промелькнула в голове начальника охраны самодовольная мысль.

– Неплохо! Но, герр гауптман, по пути сюда я видел на поле два подбитых танка – как такое могло произойти? – вопросительно наклонил голову визитер.

– К сожалению, герр майор, нападавшие ухитрились незаметно уничтожить расчет зенитного автомата – он-то и послужил причиной того, что два танка получили некоторые повреждения…

– Некоторые? Один из них, как я успел разглядеть, вообще сгорел!

Гауптман развел руками:

– Превратности войны, герр майор… Мы тоже не всемогущи, увы…

Он не особо сильно переживал по этому поводу. Рапорт о том, что проводимые контрразведкой мероприятия по устройству ловушки для русских диверсантов проводятся с явными нарушениями режима охраны объекта особой важности, был им направлен руководству загодя. Это некоторым образом снимало с начальника охраны часть вины – противодействовать контрразведчикам тот не мог. Но мог своевременно проинформировать свое руководство о происходящем. Что и не преминул сделать.

Выйдет все так, как планировали контрразведчики, – он проявил здравое и обоснованное беспокойство о вверенном ему объекте. Это похвально.

Не выйдет – гауптман заранее об этом предупреждал, но его доводы не были приняты к сведению. Или приняты, но выводы оказались неполными и недостаточными, должных мер предпринято не было.

Бой в лесу вели приданные охране подразделения егерей – их потери мало беспокоили начальника охраны. Это – не его солдаты.

А вот потери среди охраны оказались весьма чувствительны, и вот это требовало самого пристального внимания.

– Так-так… – сжал губы гость. – А у вас, герр гауптман, потери имеются?

«Вот же черти его забери! Бьет в больное место!»

– Да, герр майор. У меня убито семь человек. Один офицер и девять солдат получили ранения различной степени тяжести. Повреждены некоторые хозяйственные постройки, и часть забора разрушена огнем зенитного автомата.

– Постойте-постойте, герр гауптман, но ведь расчет зенитного орудия имеет большую численность? Восемь человек, по-моему, так? А вы говорите – только убито семь человек и сколько-то еще ранено? Как это так у вас получается?

– Батареи ПВО не входят в состав охраны склада и мне не подчинены. Их командир не докладывал о своих потерях, и я, соответственно, ничего не могу вам доложить по данному поводу.

«И ведь ничего ему не скажешь! – мысленно восхитился изворотливостью начальника охраны Хайнеманн. – Не буду удивлен, если он уже успел подать рапорт руководству, обвиняя нас в самоуправстве и некомпетентности».

«А у тебя на морде все написано, – промелькнула мысль в голове у Вачовски. – Неохота ведь признавать то, что не сумели организовать должным образом засаду, даже зная о планировавшемся нападении? Кто мешал вам их просто в лесу перехватить? Зачем было тащить к складу минометную батарею? А нечего все одеяло только на себя тянуть! Делиться надо! И не только трудами, но и почестями! Не удивлюсь, если у него в кармане уже лежит рапорт руководству, где все заслуги принадлежат только контрразведке, а все огрехи списаны на некомпетентное руководство охраны складов. Но вот тут-то вы и ошибаетесь! Предусмотрительность – вещь важная, и забывать про нее не следует!»

«Нечего делать, – продолжал раздумывать майор, – придется как-то отметить участие и этого солдафона. Помощи от него теперь ждать не приходится, судя по тону разговора, а вот напакостить этот болван может».

Разумеется, никто из собеседников ничего вслух не высказывал, внешне их беседа протекала во вполне нормальном ключе. Один поинтересовался событиями, второй доложил. Все как положено, ничего необычного.

Глава 12

Ну вот, вроде бы оторвался от всевозможных назойливых преследователей! Да и выстрелы в лесу, и без того не шибко уж частые, почти прекратились. И как прикажете это понимать? Тут только два вывода может быть. Либо наши тоже смогли сбросить с хвоста фрицев (что предпочтительнее), либо фрицы как-то ухитрились помножить всех на ноль. Честно говоря, в последнее верить не хотелось вовсе.

Но, здраво оценивая масштабность устроенной ловушки, приходилось признаться себе в том, что и такой вариант развития событий вполне имел право на существование. Уж кем-кем, а полными лопухами считать немцев непростительно. Там тоже, знаете ли, весьма неглупые дядьки собрались. И раз уж у них заранее имелись сведения о нашем возможном сюрпризе, то подготовить соответствующий прием они вполне могли на должном уровне. Очень даже могу допустить, что, не желая боя в опасной близости от склада с боеприпасами для немаленьких пушек, они совершенно сознательно попросту оттеснили нападавших в лес, где за их уничтожение должны приняться совсем другие подразделения. Вот в это верилось почти сразу. И не последнюю роль в данной уверенности сыграли те самые, сидящие на пути нашего отхода солдаты. И в самом деле – куда рванут отбитые от склада охраной диверсанты?

Домой, куда ж еще?

Шансов выполнить задание у них больше нет, ловить им во вражеском тылу более нечего, да и руководству доложить надобно.

Будут ли у диверсантов основания подозревать ловушку?

С какого бы это бодуна, позвольте вас спросить?

Засада?

А на каких таких выводах сделаны подобные измышления? Данный вопрос непременно будет задан командиру диверсантов. И не исключено, что свои же офицеры и зададут. Еще до выхода в расположение наших войск.

Зенитки открыли огонь по нападавшим?

Простите, а они что, должны были пребывать в праздности, что ли? С какого бы это рожна?

В заборе были подготовлены скрытые огневые точки.

И что?

Это прямая обязанность начальника охраны – готовить свой объект к отражению нападения на него. А уж каким способом… один Бог про то ведает. Захотел главный на объекте фриц секцию забора подпилить, и никто ему не указ. Может и две подпилить. И даже три…

Кстати, а ведь мин перед забором не оказалось!

Или это саперы хорошо поработали?

Нет…

Перед глазами встал огненно-дымный высверк из-под гусеницы танка. Я по нему в тот момент не стрелял. На гранату не похоже, уж тем более – на связку гранат. Там всю гусянку снесло бы на фиг! И что же там такое могло жахнуть?

Противопехотка – танк по немятой траве шел, расстояние сокращал. Вот и пер напрямки, вполне может быть, что по минному полю и шел. А что ему противопехотки? Комариный укус для среднего танка, не более.

Стало быть, мины имелись. И саперы успели сделать проходы в минном поле.

Угу, выходит, что только по этим проходам и могли отступать нападавшие. И это существенно облегчало ведение по ним огня… В сторону-то не шагнешь!

Танки…

Вот этот вопрос своего объяснения требовал!

То, что склад охраняют и они, я сразу же отмел. Не так их у немцев много, чтобы еще и на охрану складов ставить.

Эти железки откуда-то пришли!

Откуда?

Ведь, насколько я помнил те фотоснимки, что нам штабной майор показывал, нет поблизости никаких танковых частей. Железнодорожная платформа для погрузки-разгрузки – имеется.

Могли там эти танки разгружать?

Могли.

Но платформа и погрузочная площадка из лесу просматриваются, и посчитать Малашенко дурнем, способным отдать приказ на штурм в момент нахождения на платформе (или около нее) почти десятка танков… Нет – это уже совсем перебор.

Не было танков на платформе!

Да и вышли они…

А откуда они вышли?

Вспоминаю направление движения танков – они отсекали атакующих от склада, не от леса, что было бы логичнее. Зажать нападающих в поле и перестрелять – нормальное же решение.

Вполне.

Но – немцы этого не сделали. Почему? Ведь уговорились же, что там нет круглых дураков?

Квадратных, надо думать, тоже не имеется.

Загнанная в угол крыса атакует и собаку. Что сделали бы наши, зажми их немцы на поле? Могли бы пойти на прорыв к складам?

Могли и пошли бы. И черт его знает, как повернулся бы тогда бой. Очень уж не в кассу получилась моя пушка. Изрядный кусок забора удалось снести, да и пулеметов у охраны уже не оставалось. А бить по территории склада из зениток, чтобы задержать атакующих (ага, из «ахт-ахт»!)… проще уж сразу его самим и подорвать.

Нет, не лопух там фрицами рулил, не лопух! Быстро сориентировался в изменившейся обстановке и соответствующим образом перенаправил танки. Учел, злодей, и такой неприятный фактор, как минометная батарея.

Где страшен миномет?

На открытой местности – там осколки косят все подряд.

Вот и не осталось на поле немецкой пехоты – не по кому минометам стрелять. А танкам миномет не страшен. На территории же складов все сидели в укрытиях, поди еще достань их там! До зениток же минометы не доставали, там и вовсе нечего беспокоиться.

Разом немецкий командир возможные потери минимизировал, уважаю!

Ну а раз он такой весь из себя умный, то и дальнейшие действия просчитал. Пошла уже наверняка команда соответствующая и на засадные группы, приведены они в максимальную боеготовность. И ждут нас…

Так, минуточку, что-то я отвлекся!

Откуда вышли танки?!

Зенитка моя стояла слева от складов, если из лесу смотреть. За спиною – железная дорога. А танки шли…

Справа они шли, под углом к складам.

То есть из лесу они вышли, не со стороны погрузочно-разгрузочной платформы.

А что у нас там, в лесу?

Вспоминаю фотоснимки. А нет там ничего. Дорога есть, это так. И куда же она ведет? Да фиг ее знает, на снимках этого не видать.

Деревенька там есть, это я помню. Еще постройки какие-то присутствуют… И все. Нет там больше ничего интересного.

Это что же выходит, танки просто так в лесу стояли, атаки ожидаючи? Что-то я с трудом в это верю, не складывается картина никак. Немец что, все это спланировал, все, собака, предусмотрел, а танки просто так в лес загнал?

Нет.

Не мог так поступить умный фриц.

Чего-то мы еще не знаем или не понимаем…

* * *

Присев на пенек, Малашенко обвел взглядом окружавших его бойцов:

– Все подошли?

– Нет, товарищ лейтенант.

– Командиры взводов где?

– Комвзвода-два, лейтенант Печельский, убит, на поле остался. Комвзвода-три, ефрейтор Никонов, пропал где-то. Бойцы подошли, а его самого нет, – ответил кто-то из разведчиков.

– Ларичев? – нашел взглядом старшего сержанта Малашенко. – Принимаете второй взвод. Олиференко – третий. Провести перекличку, проверить оружие и снаряжение.

– Есть, товарищ лейтенант!

– Через десять минут доложите!

– Есть!

Десантников лейтенант не ждал – у них свой маршрут отхода. По первым прикидкам, уцелело менее половины личного состава – потери страшные! Да, немцев удалось сбросить с хвоста, но он совершенно этим не обольщался. Сейчас там перегруппируются, прикинут хрен к носу – и организуют погоню по всем правилам. Плавали – знаем. Как воевать в своем тылу с разведчиками противника – немцев учить не надо, те еще мастера…

Перекличка утешения не принесла, скорее даже наоборот.

В строю осталось двадцать семь человек, при двух ручных пулеметах. А утром на позиции выдвинулись семьдесят восемь…

Да, вполне возможно, что кто-то еще пробирается к месту встречи, кто-то, вероятно, ранен и не может быстро передвигаться. Очень даже возможно, но здесь и сейчас их нет.

Рота разгромлена, чего уж тут ваньку валять… Задание не выполнено, потери… Ладно, об этом после.

* * *

Из подъехавшего «Кюбельвагена» выбрался худощавый обер-лейтенант. Нашел глазами Хайнеманна, поправил китель и подошел к командиру. Поднес руку к козырьку фуражки:

– Герр майор!

– Как дела, Аксель?

– Все идет по плану, герр майор.

Хайнеманн прихватил офицера за локоть и отошел чуть в сторону от внимательного начальника складов – тот уже навострил было уши, вслушиваясь в чужую беседу.

– Не при всех, Аксель…

Обер-лейтенант понимающе кивнул, ему не нужно было ничего объяснять.

– Итак?

– В нападении на склады, герр майор, принимали участие разные подразделения.

– Так!

– Помимо диверсантов…

– Кто они, удалось установить?

– Удалось. Разведывательная рота двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии. Командир – старший лейтенант Горячев, но он сейчас здесь не присутствует. Командование осуществляет лейтенант Малашенко.

– Хорошо! А прочие нападающие – кто это?

– Минометный взвод. Это русские парашютисты. Командир – лейтенант Григорьев. Саперный взвод – командир лейтенант Анисимов.

– Даже парашютисты? Однако! Какова общая численность нападавших?

– Около ста пятидесяти человек. Плюс-минус десять-пятнадцать солдат.

– Пусть будет плюс… Потери?

– Наши?

– Об этом потом! Противника!

– Не менее пятидесяти процентов от общей численности. И это только те, кого мы уже успели найти! Саперы погибли практически все. Парашютисты… Мы их обложили в лесу, шли на звуки выстрелов из минометов. Сначала все пошло более-менее нормально, их отбросили от огневых и даже окружили. Потом они как-то ухитрились подорвать свои минометы, при этом мы потеряли чуть менее десяти человек. Кольцо оказалось разорвано, парашютисты этим воспользовались и вырвались. Правда, двенадцать человек русских так там и полегли. Среди прорвавшихся большое количество раненых, далеко они не уйдут, догоним.

– Так! А разведрота?

– Практически разгромлена. В лесу до сих пор подбирают тела погибших. По моим прикидкам, удалось уйти далеко не всем. Мы предположительно можем прикинуть их путь отхода, там уже все приведено в боеготовность, ждем.

– Ну что ж, Аксель! Свой Железный крест вы заработали честно! Кстати, кто перенаправил удар танков? Их командир сам сообразил?

– Никак нет, герр майор, это был мой приказ. Рисковать прорывом русских на территорию складов… это уж слишком!

– И правильно! Я отмечу это в рапорте!

Майор удовлетворенно потер руки. Пока все, абсолютно все складывалось именно так, как он и планировал. Эффективно устроенная засада – это, разумеется, одно… Но нет большой чести и заслуг в том, что ты подловил на приманку глупого медведя. А вот загнать убегающего по лесу зверя, запереть его пулеметами на открытом месте и красиво пленить остатки убегающих диверсантов – это уже совсем другие дела!

Да и кроме того… есть и иные соображения, о которых пока рано распространяться. Но они имеют место и стоят как бы и не поболее всех прочих!

Да, обер-лейтенант Генце свой Железный крест заслужил! Но кто сказал, что это будет единственная награда за столь блестяще спланированную и проведенную операцию? Да, все, кого Хайнеманн привлек к делу (даже и этот спесивый гауптман со складов), свою задачу выполнили. Кто лучше, а кто хуже – разговор ныне не об этом. Истинные масштабы произошедшего может представить только автор замысла. Ну а вышестоящее руководство, в свою очередь, оценит уже весь замысел. И это – далеко не один Железный крест. И не только Железный крест…

* * *

А вот тут где-то и должно быть место сбора…

Пригнувшись к земле, забираюсь на пригорок и осматриваюсь. И где здесь у нас часовой? Должен же быть!

Есть такой – из-за пня выглядывает кончик винтовочного ствола.

Общий пароль (благодаря настойчивому напоминанию, таковой у нас теперь всегда присутствует) как раз для таких ситуаций и придуман. Ну, вот вернулся боец после некоторого отсутствия, текущего пароля не знает, да и не может, ввиду неосведомленности. Это в своем тылу можно заранее часовому показаться, дабы никаких резких действий он не предпринял с перепугу. Встать спокойно (под прицелом, ага…) и разводящего подождать.

Так то в тылу, если кто еще не просек.

В своем.

А во вражеском как быть?

Пошумишь тут в кустах – и схлопочешь пулю… Нет, не хочу.

Патроном постукиваю по стволу винтовки. Раз-два, раз-два, раз-два-три-четыре.

О!

Дернулся постовой, зашевелился ствол.

Раз-два-три.

Раз.

Раз-два.

Ответ правильный, теперь можно и башку высунуть, по крайней мере стрелять сразу не станут.

– Товарищ старшина?!

– Я, Горбатов. Где все?

– По ложбинке пройдите, потом налево…

* * *

Когда из кустов появился старшина Красовский, Малашенко этому ничуть не удивился. Максим вообще обладал редкой способностью выходить сухим из воды и выбираться живым из всяких неприятных ситуаций.

Вот, значит, почему немецкая пушка стреляла по своим…

– Садись, старшина!

* * *

Присаживаюсь рядом с лейтенантом.

Да… прилетело нам основательно. Если это все, кто уцелел… то у меня просто слов никаких нет.

– «Флак-фирлинг» – твоя работа? – спрашивает лейтенант.

– Моя. К вам подойти я попросту не успевал уже.

– Отчего же так? Мы почти двое суток здесь сидели, ты же место сбора знал?

Вздохнув, подробно поясняю ему причины своей задержки. Не забываю и упомянуть о тех выводах, которые уже пришли мне в голову.

Сказать, что я лейтенанта огорчил, – это ничего не сказать. Происшедшее с ним совсем другими словами надо описывать. Но я не мастер художественных изысков. С Малашенко сейчас вообще можно писать картину – «Олицетворение вселенской скорби и горести». Во всяком случае, центральным персонажем в ней он точно выступать может.

– Ты уверен? – спрашивает меня комвзвода-один.

– Есть другие объяснения происходящих событий?

Нет у лейтенанта объяснений, да я и сам это понимаю неплохо. Ситуация фиговая, долго здесь мы не просидим, и Малашенко это тоже соображает ничуть не хуже меня. Есть, конечно, вариант сныкаться прямо здесь, никуда особенно не отходя.

Но пустят немцы служебных собак, те встанут на наш след…

– У тебя какие-нибудь соображения на этот счет есть?

Нет у меня ничего, и этими «радостными» известиями я тоже не очень-то спешу делиться с командиром. Однако он тоже далеко не лопух и все прекрасно понимает без слов.

Впрочем, Малашенко недолго предавался раздумьям. Голова у него имелась, обстановку в целом он представлял, так что и рассусоливать попусту не собирался. Когда по его приказу отыскали сержанта Ларичева, который теперь принял взвод, заместив погибшего командира, лейтенант уже прикидывал на карте маршрут. Надо сказать, что задачка оказалась еще та… На всех удобных для отхода путях, как мы оба успели уже предположить, наверняка уже ожидали нас всевозможные сюрпризы и сюрпризики. Посвященный в курс дела сержант только головою покачал, выразив тем самым свое отношение к происходящему. Мужик он вообще был не слишком разговорчивый, больше молчал. Тем не менее бойцы его уважали, и было за что! Так что Малашенко сделал правильный выбор, назначив именно его командовать взводом. Ну а мой взвод без всякой говорильни получил своего командира назад.

И так и сяк вертели мы карту – решение не вытанцовывалось ни в какую! Да не так уж и много есть отсюда путей отхода, откровенно говоря.

Наиболее рискованный вариант – прорыв с боем, нами даже и не обсуждался, по умолчанию все согласились с тем, что данная попытка будет первой – и она же станет последней для большинства участников сего мероприятия.

Но вот как пройти тихо?

– Кстати, товарищ лейтенант, – интересуюсь я у командира, – а десантники как уходить собирались? У них какой-то свой маршрут имелся?

– А они не к фронту идут, старшина. У них еще какие-то дела в немецком тылу. Фиг их знает, что там за дела такие, нам не сообщали.

Так… уже интереснее.

Пустят ли немцы по нашим следам собак?

Могут… и даже наверняка это сделают.

Хотя тут можно и прикинуть – кого они станут выпасать первого? Наш маршрут отхода они в принципе знают или могут достаточно точно предположить. А вот десант… куда уходит он?

И как только немцы поймут, что какая-то из групп нападавших уходит в глубокий тыл противника, то тотчас же сядут им на хвост со всем прилежанием. Уж чего-чего, а какой-то диверсии в тыловых порядках фрицам точно не надобно. А уходит ведь не группа окруженцев – профессиональные диверсанты! Эти дров наломать могут…

Чего еще могут сильно не хотеть наши преследователи?

Пули они точно не хотят.

И все?

Нет… есть кое-что, чего они точно видеть не хотят. Значит, увидят.

А поскольку никак не возможно быть одинаково сильным и суперкрутым повсюду – нереально даже в принципе, то какие-то участки фрицы вынужденно оголят. Просто не смогут не оголить! В конце-то концов, у них тут не вся резервная армия под рукой…

– Товарищ лейтенант! Есть одна задумка…

Глава 13

– Казин!

Марат оборачивается на оклик.

– К тому бугорку! Осмотрись там…

Он кивает и осторожно перемещается по кустам. Тихо идет, ни одна ветка не дрожит и не хрустит. Молодец парень, не ошибся я в нем…

От взвода уцелело девять человек – слезки… Не бог весть какие силы, но и такими можно устроить противнику массу неприятностей.

Пока мы прикидывали с командиром варианты действий, из лесу выбралось еще человек шесть – из моего взвода никого не оказалось. Не всех, стало быть, положили! И это обнадеживало. Авось и еще кто-нибудь уцелел.

Впрочем, это теперь уже не моя проблема, пусть Малашенко этими вопросами занимается. У нас есть своя задача…

Оп!

Казин приподнимает руку!

По этому сигналу мы все рассредоточиваемся и прижимаемся к земле – что-то там Марат засек…

Осторожно пробираюсь к нему поближе. Лес тут густой, видимости почти никакой нет. Дистанция возможной стрельбы не превышает нескольких метров, поэтому винтовка у меня за спиной, а вот пистолет – тот наготове.

Услышав мое приближение, боец кивает, указывая направление.

Что там?

Сапог.

Торчащий откуда-то из-под лопухов.

Наш сапог, советский. Надетый, разумеется, на ногу, ее тоже можно разглядеть.

Нога вывернута под неестественным углом, долго так лежать – замаешься!

Значит, там лежит кто-то из наших.

Делаю Марату знак быть наготове, а сам осторожно пробираюсь к лежащему.

М-м-да… тут наша помощь, надо полагать, уже не требуется, у бойца пропитана кровью (уже подсохшей) вся гимнастерка. Под телом тоже видна лужица бурого цвета. С такой кровопотерей долго не протянуть.

Трогаю его за руку – холодная уже. Мертв…

Переворачиваю тело – боец из взвода Малашенко, фамилии не помню. Но ребята его знать должны, он с кем-то из моих бойцов корешился. Надо будет сказать, чтобы опознали его. Не без вести пропал – в бою погиб. Ему-то, может быть, уже и все равно, а вот его родным – разница весьма ощутимая.

Похоронить бы парня, если по-хорошему. Но фиг у нас это выйдет, времени в обрез. Я просто физически чувствую, как смыкаются за нашими спинами клешни окружающих нас немецких подразделений. Не успеем – так и всех нас хоронить будет уже некому.

И снова мелькают навстречу кусты и густая трава.

Спешим…

Не так чтобы уж совсем безоглядно, все же по сторонам посматриваем. Но и особо нигде надолго не задерживаемся.

Тут логика очень простая.

Предположим, на ваш объект навалились откуда-то из чащобы неведомые злодеи. Постреляли, повзрывали и вообще – всячески напакостили. Вы (благо, что готовились к такому визиту) благополучно отразили нападение, прогнали неприятных визитеров и чем теперь занимаетесь?

Правильно, чиним поломанное.

Зенитку, например, поврежденную с позиции утаскиваем. Забор разрушенный восстанавливаем. Убитых и раненых подбираем. И своих и чужих – это тоже обязательно. Оружие, кстати говоря, тоже…

А какими, позвольте вас спросить, силами?

Да своими, какими ж еще-то? Кто-то разве обещал рембат подогнать на помощь? Ага, сразу после боя… ну-ну…

Нет, ребятки, – сами, все сами, своими ручками. И посты – про них никто ничего не говорил, да и не скажет. Обязательно на постах люди стоять будут, без этого никак не возможно. Орднунг! А оставшиеся будут пахать. За себя и за того парня. В поте лица.

Так что не будет у немцев никаких дополнительных секретов где-то в лесу.

Они свое дело сделали – можно снять.

Догонять диверсантов уже народ рванулся, и около складов никаких посторонних войск не будет – незачем. Все (как думают немцы) по плану ныне идет. Русские убегают (как и было запланировано), а мы их догоняем и вот-вот уже совсем прихлопнем.

На здоровье – можете и дальше так мечтать…

Как принято считать, снаряд в одну воронку дважды не попадает. Во всяком случае, именно так большинство народу откровенно и полагает. И на одни и те же грабли никто дважды не наступает. (Хотя память мне совсем иное подсказывает…)

Но у немцев сейчас нет никаких оснований мыслить как-то иначе. Никаких особенных отклонений (эпизод с зениткой слишком незначителен, чтобы существенно скорректировать планы высокопоставленных господ офицеров) от разработанных планов поимки русских диверсантов нет.

А это значит, что к складам мы сейчас можем подойти относительно близко. Понятное дело, что проникнуть на их территорию мы не сможем, – не до такой же степени все там обалдели? Но вот близко подойти – очень даже запросто!

И что это нам дает?

Ну… это уж смотря с какой стороны поглядеть!

Нельзя сказать, что немецкие артиллеристы не сделали надлежащих выводов из произошедшего – они люди весьма неглупые. Сделали – и вот сейчас перед позицией очередной пушки расхаживает очкастый фриц с карабином.

То есть не хотят зенитчики еще одного нападения на расчет очередного орудия.

Ну, где-то я их даже и понимаю… сам бы на их месте так поступил.

Другое дело, что против моих ребят этот часовой шансов не имеет почти никаких. Нет, пара дюжин кроликов, наверное, и удава запинать может… только нет тут пары дюжин очкастых фрицев.

Есть – один, и его судьба печальна…

Осторожно распределяемся вокруг огневой. Немцы там есть, слышно, как они о чем-то там переговариваются.

А вот все ли они там?

Отряжаю парочку бойцов тихонечко проверить окрестности, мало ли…

И кто будет теперь называть меня параноиком?

Был фриц!

Правда, без ствола, он, видите ли, в сортир намылился! А тот – малость поодаль от огневой располагается. Чтобы, значит, всякими неприятными миазмами не оскорблять чуткий нюх истинных арийцев. Он, надо полагать, у них сильно в этом плане особенный…

Там этот немец и остался…

Рассыпавшись по кустам, окружаем пушку. Сигнал к нападению – два удара камня о камень.

Не хочу свистеть, говорят, свист в неурочное время непогоду вызывает. Дождь, например… или ветер – это ежели на море. А я непогоды не люблю, как-то вот уж так получается.

Раз-два, пошли!

Махом перескакиваю через мешки с песком – все огневые здесь похожим образом оборудованы. Спиною ко мне сидит на корточках артиллерист. Что-то он там на ящике разложил… теперь уже и не соберет!

Первый… хотя, если часового и сортирного фрица присовокупить, уже третий будет.

Сбоку хрип, на ноже у Огородникова скорчился унтер – не повезло ему. А бить надо сильнее. Сколько ни говори, один хрен – все по-своему делают! Ну, сейчас-то ты чего ждешь?!

Ага, дошло… второй удар оказался более точным и сильным.

Расчет «ахт-ахт» составляет одиннадцать человек. Почти половина из них занята тасканием боезапаса, и уже в силу этого мужики крепкие и здоровенные. На нашу долю выпало девять, и легкой добычей они не стали. Даже несмотря на то, что атаковали мы артиллеристов внезапно и с холодным оружием, заземлить их всех сразу не удалось. Бой вышел жестоким и кровавым – одного из наших тотчас же основательно стукнули какой-то увесистой железякой, он носом в землю и зарылся. Хорошо, что хоть без стрельбы обошлось – не пустили немцев к их оружию!

Сколько длилась схватка?

Да фиг его знает… время как-то все размазалось…

Помню, что коренастый немец отмахивался от Казина карабином. И все время норовил его перезарядить. Только руку к затвору потянет – Марат его ногой! Отпрыгивал артиллерист назад – а на землю падал очередной патрон… Финал этим поскакушкам поставил Машкин, долбанув немца чем-то тяжелым между лопаток. А Казин добавил… уже штыком.

А вот с каким-то плотноватым хмырем я махался и вовсе не пойми сколько времени. Заработав от кого-то из ребят удар по шее, фриц только сдавленно хрипел, даже и не пробуя возмущенно возопить. Трудно это – когда тебе чуть не по гортани прикладом дали… не шибко здесь поорешь… Это, кстати, существенно мне помогло, координацию движений мой противник в некоторой части утратил и здоровенным железным штырем (вот уж не предполагал, что такие штуки входят в снаряжение артиллеристов!) махал уже не так эффективно. Хотя надо отдать ему должное, на дистанции он меня держал и порезать себя кинжалом не давал.

Закончилось наше бодание тем, что кто-то из ребят, вывалившись сбоку, огрел немца прикладом по башке. Тут уж и я не сплоховал и добавил еще и от себя!

– Осмотреться всем! Проверить оружие! Огородников – на пост! И в оба смотреть, нам тут визитеров не надобно!

– Есть, старшина! Сделаем!

Ты глянь – повеселел!

А Салафутдинова убили… Жаль его, крепкий парень был, а вот поди ж ты…

Да и вообще, нам этот бой легким не показался, всем на орехи прилетело. По уму – так просто пострелять бы этих артиллеристов – но фиг! Не отошли еще фрицы от горячки боя, подорвутся враз, выстрелы услышав. И будет нам тут… Словом, стрелять нельзя.

Снимаю со станины орудия бинокль, он там на каком-то крючке мирно висел. Хороший, кстати, надо бы не забыть его потом затрофеить.

И что у нас вокруг интересного происходит?

На поле вокруг подбитой техники видна какая-то возня – чинят, надо думать. Ладно, это нам уже не так страшно, тем паче что оставшиеся танки уже пылят себе по дороге, уходя куда-то в лес. И фиг с ними, не станем задерживать. Кстати, мои догадки оказались верными – танки стояли где-то в сторонке и к полю боя прибыли загодя. Точняк нас тут ждали. И к бабке не ходи!

Эх, ефрейтор не вовремя погиб! Умный мужик был, он бы мне здорово пособил! Ладно, что есть, то есть…

– Безруков! Топай сюда!

К пушке, считая со мной, нас пришло девять человек. Осталось в живых восемь. Один на посту, без охраны никак нельзя. Нас ведь тоже можно перещелкать, как куропаток, незаметно подойдя по лесу.

Делаю перестановку, отправляю пулеметчика на пост – его ДП очень даже веский аргумент против неожиданных гостей.

Итого – семь человек. Отправляю шестерых за снарядами – их надо сюда натаскать как можно больше.

А вот как наводить этот агрегат… Это не скорострелка – там-то все более-менее просто. Сел в кресло – вот он, прицел, прямо перед мордой, не ошибешься.

Здесь прицел тоже есть, но вот как раз в нем я не шибко-то и разбираюсь. Нет, перекрестье-то я на цель наведу… только ведь тут и еще какие-то маховички и прочие премудрости есть. Что-нибудь не в ту сторону повернешь – и полетит снаряд вовсе неведомо куда.

Впрочем, задумка все-таки есть – русские мы али кто? Из какой только переделки природная смекалка не выводила!

Опускаю ствол и разгоняю его по горизонту. Погрузочная площадка отсюда совсем близко, и на путях стоит несколько вагонов. Открыв затвор, смотрю через ствол.

Так, чуток левее надобно… теперь выше – хорош!

Пушка смотрит прямо на вагон. Тот, что посередке располагается, всего их три.

А прицел куда глядит?

Вот он уставился куда-то… словом, не совсем туда. Это отчего же так выходит? Чему верить больше, своим глазам или прибору? Нет, куда-то в район вагона он смотрит, это факт. Вроде бы чуток повыше он глядит…

У артиллеристов есть какие-то там поправки и прочая фигня, обычному солдату не всегда понятная. Можно даже по какому-то ориентиру наводить, а снаряд полетит куда-то еще.

Но, надо полагать, это все же не к зенитчикам относится, те ведь по видимой цели стреляют? Да, но и здесь есть какие-то поправки на скорость цели и дальность – их тоже как-то вводят ведь? Может быть, именно поэтому перекрестье прицела смотрит не совсем на вагон?

Наверное…

Сделаем тогда поправку, там есть шкала, по ней и прикинем…

Ну… где-то так…

Оборачиваюсь.

Ребята уже натаскали к пушке десятка три снарядов, думаю, что этого вполне достаточно. Взорвать, пусть даже и таким снарядом, артсклад… оно и неплохо бы, но боюсь, что не выйдет. Я только верхушки крыш отсюда вижу, не факт, что немцы хранят тяжелые снаряды на чердаках. А больше мы никуда не попадем, валы мешают. Да и не факт, что, даже выпустив по цели все тридцать снарядов, мы хоть одним в крышу попадем, – из нас еще те артиллеристы, откровенно-то говоря…

Ладно, не взорвем, так хоть до усеру напугаем – это-то уж точно получится! Насколько я помню, снаряд изначально установлен на удар, это уж потом с ним там что-то такое делают, что он взрывается, пролетев какое-то расстояние. Но данную операцию надо производить вручную, чего никто из нас делать не собирается. Да и не умеет, откровенно-то говоря. Так что рванут снаряды там, куда попадут.

Быстро поясняю ребятам, кто и что делает. Приходилось мне видеть, как работают зенитчики. Не немецкие, правда, да все они на один лад…

– Казин! Снаряд!

Ну, вот и понеслось…

Первый снаряд мимо вагона так и просвистел. И бесполезно рванул где-то в кустах. А вот не надо мудрствовать лишний раз! Ведь был же настроен прицел по-нормальному. По нему и надо было наводить. А не считать себя умнее всех тех, кто эту пушку холил и лелеял. Уж, наверное, предыдущие ее владельцы были ничуть не глупее меня в этом плане. И прицельные приспособления у своего орудия выверяли со всей тщательностью. А тут нате вам – пришел умник, по стволу наводить стал.

И самым закономерным образом промазал.

Поэтому следующий снаряд, который был нацелен уже, как и положено, попал-таки в вожделенный вагон. Даже если бы я в этот момент смотрел куда-то в сторону, то попадание точно бы не зевнул.

Потому как вагон рванул со всем прилежанием. Чего уж туда немцы напихали – трудно сказать. Но взорвалось оно очень даже основательно. Взрывная волна, сшибая по пути верхушки деревьев, срывая с веток грачиные гнезда и выдергивая из земли отдельно стоящие кустики, дошла даже и до нас. Надо ли говорить о том, что и оба рядом стоящих вагона практически тотчас же прекратили свое существование. Один из них попросту разметало на мелкие щепочки, а второй рванул едва ли не сильнее первого.

Я слегка оглох на левое ухо: это с той стороны как раз и жахнуло. Но слава богу, этим наши потери на настоящий момент и ограничились.

Вы когда-нибудь палку в муравейник совали? Если да, то хотя бы приблизительно сможете представить себе ту суматоху, которая тотчас же возникла на складе.

Немцы повыскакивали как будто из-под земли! И беготня на складе немедленно началась такая, что за моей спиной удивленно присвистнули. И то сказать, даже с нашей позиции это было видно очень хорошо.

Вполне понимаю фрицев. Одно дело, когда из лесу, периодически постреливая из винтовок и автоматов, ломится толпа каких-то там русских. Пока они еще до склада добегут, преодолеют минное поле и линию постов… Пока с танками что-то сделать смогут… Пять раз позавтракать можно. Ружейно-пулеметный огонь для капитальных строений артсклада опасности почти никакой не представляет.

И совсем другое дело, когда в непосредственной близости от земляных валов, окружавших артпогреба, что-то с недетской силой наподдало. Да хорошо так наподдало: аж три вагона в пыль! Есть с чего забегать. Тут не то что побежишь – запрыгаешь!

И немаленькая часть ошалелых фрицев во весь дух бросилась как можно дальше от валов, окружавших склады. К их чести надо сказать, что так поступили не все. Практически тотчас же со стороны забора и еще откуда-то из кустов по нам жахнули ответные выстрелы. Над головой что-то противно провизжало – первый залп наших оппонентов прошел мимо цели.

Следующие наши снаряды легли где-то за забором. Я никуда особенно не целился, прекрасно осознавая свои способности как наводчика. Да и помимо этого понимал, что шансов на еще одно такое удачное попадание у нас нет. Даже если восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд просто рванет где-нибудь на открытой площадке, всегда есть вероятность того, что осколком прихлопнет какого-нибудь зазевавшегося немца. Да и потом, противник должен четко понимать, что основная наша цель – взорвать эти самые «сарайчики» к такой-то бабушке. Именно для этого атаковали склады поутру диверсанты. И именно эта задача сейчас выполняется еще одной группой этих обалдевших русских.

Склад – вот главная цель! Именно этой цели и посвящены все наши действия за сегодняшний день.

– Снаряд!

Лязгает затвор. Бьет по ушам гулкий выхлоп выстрела, и тяжелое тело пушки откатывается назад.

– Снаряд!

Косо встают перед бруствером дымные фонтаны: по нам пристрелялся кто-то из коллег-зенитчиков. Плевать! Нам не до того, чтобы вести с ними дуэль.

– Охримчук! Бери свое отделение и уходи! Прикроешь нас!

– Есть, товарищ старшина!

На огневую успели затащить около трех десятков снарядов. Нам столько и не выпустить. А раз так, нет необходимости держать здесь столько людей, только увеличиваем вероятность поражения. Для того чтобы поднять тяжелую чушку снаряда и дослать ее в пушку, вполне достаточно двух-трех человек. Снизу ничего уже таскать не надобно, дай бог нам и этот-то боезапас отстрелять.

– Снаряд!

Уже ничего не видно вокруг. Со стороны забора в воздух рвутся плотные клубы белого дыма: у немцев хватило соображалки задымить всю территорию, чтобы мы попросту ничего не могли на ней разглядеть. И это хорошо: значит, немцы поверили в серьезность наших намерений.

Очередной наш снаряд улетает куда-то в дымную пелену.

Внезапно оживает пулемет охранения. Длинной, почти в полдиска, очередью он долбит где-то совсем рядом. В ответ ему грохочут выстрелы.

– Снаряд!

И пушка разворачивает свой ствол в сторону перестрелки. Стремное это дело – находиться около орудия. «Флак-37» имеет высокую станину и совершенно не предназначен для того, чтобы отбивать пехотную атаку. Спрятаться тут особо негде, так что любая случайная очередь может подмести огневую не хуже опытного дворника. Тем не менее я не бросаю пока пушку. Жахает выстрел, и почти тотчас же в кустах поднимается столб разрыва. Неприятная это вещь – снаряд такого калибра, да в упор по атакующей пехоте. Картечь, надо думать, была бы лучше, но зенитные орудия таким боеприпасом не комплектуются.

– Командир! Три снаряда осталось!

Значит, мы стреляем почти три минуты. Даже чуть дольше продержались, чем я рассчитывал. Быстро окидываю взглядом окружающую местность.

Немцев много… Их просто до фига! Они лезут буквально из каждой щели. Их очень даже можно понять. Ведь если взорвется склад, то в радиусе полукилометра от него гарантированно не останется ничего живого и целого. Это уж как минимум… Так ли уж велика разница, прилетит ли в тебя пуля озверевшего русского диверсанта или твою требуху живописно раскидает по прилегающей местности в результате сверхмощного взрыва. В этом случае пуля даже предпочтительнее. Она может и не попасть вовсе, пролететь мимо или легко пронзить мягкие ткани и усвистать куда-то вбок. В варианте же подрыва складов со снарядами шансов нет вообще никаких. И ни у кого.

Страх подгоняет атакующих.

Телефонный звонок

– Герр оберст-лейтенант! Это гауптман Вачовски!

– Слушаю вас, гауптман.

– На склад совершено нападение!

– Гауптман… Я уже прочел ваш рапорт.

– Никак нет, герр оберст-лейтенант, я имею в виду совсем не это! Не то нападение, которое было утром.

– Не понял… Русские что, вернулись?!

– Имею основания полагать, что они никуда и не уходили. Все происходившее утром было не более чем маскировкой. Это ложное нападение имело одну-единственную цель – выманить в лес как можно большее количество солдат охраны и приданных сил. А вот сейчас, в настоящий момент, герр оберст-лейтенант, русские диверсанты ведут ураганный огонь по складу из захваченных ими зенитных орудий. Уже было несколько взрывов (на самом деле взрывов было всего два, но гауптман предпочел в данный момент это не конкретизировать), и существует вероятность прямого попадания по складам с боезапасом. Не мне вам объяснять, герр оберст-лейтенант, что в этом случае последует.

Вачовски несколько покривил душой. На самом деле он вполне отчетливо понимал, что никакого прямого попадания по складам быть не может в принципе. Да, артиллерийский огонь причинил неожиданный и оттого вдвойне неприятный ущерб. На разгрузочной площадке сейчас догорали жалкие обломки вагонов с пороховыми зарядами. Неприятно, что и говорить, но непосредственной опасности для основного массива боеприпасов никакой не было. Но вот предположить, что именно сделают эти очумевшие русские в следующий момент, гауптман не мог. Совершенно не исключалось и повторение утренней атаки. В то, что егеря зачистили весь лес и там сейчас не осталось никого живого, Вачовски уже вполне обоснованно не верил. Кто-то же сейчас стреляет из захваченной зенитки? Где гарантия, что это все уцелевшие? Отвечать единолично за все, что может произойти в результате вероятной второй атаки, гауптман не собирался. В конце концов, защита столь важного объекта есть задание наиважнейшее. Гораздо более приоритетное, чем поиски где-то в лесах разбежавшихся диверсантов. Да и потом… За успешную защиту вверенного ему объекта благодарность последует именно ему – Вачовски. А за уничтожение беглых диверсантов не менее заслуженно наградят кого-то другого.

Вполне вероятно, что этот офицер свою награду в итоге и получит. Но пусть об этом болит голова у его непосредственного начальства. А у гауптмана есть своя задача, которая не имеет ничего общего с беганьем по лесу.

По вышеуказанным причинам начальник склада предпочел чуть-чуть сгустить краски. Некоторые неточности в докладе всегда можно объяснить вполне естественной неразберихой, возникшей в результате нападения диверсантов. В конечном итоге судить-то ведь будут по тому, уцелел объект или нет. За это гауптман был спокоен. Еще три-четыре минуты – и взбесившуюся зенитку подавят. А вот посылать своих солдат в лес для поиска русских, которые наверняка там прячутся, – извините, господа, для этого есть другие части.

– Понятно, гауптман… Я немедленно свяжусь с вышестоящим руководством! Подкрепление у вас будет, обещаю! А пока – держитесь!

– Яволь, герр оберст-лейтенант! Будет исполнено!

Телефонный звонок

– Хайнеманн? Майор! Я не слышу вас!

– Извините, герр генерал, здесь не очень хорошая связь!

– Ну вот, наконец-то! Хоть что-то можно понять! Немедленно пошлите войска на помощь гауптману Вачовски!

– Герр генерал! Но ему вполне достаточно тех сил, которыми он располагает! Мы уже практически завершили окружение отходящих диверсантов…

– Они никуда не ушли, Хайнеманн! В настоящий момент их группы атакуют склад! Там уже было несколько взрывов.

– Но это невозможно, герр генерал! Русские потеряли только убитыми более половины личного состава! Атаковать в таких условиях – это безумие!

– Ну, значит, мы имеем дело с сумасшедшими. Выполняйте приказ! – И генерал положил трубку.

Майор потерянно опустил трубку на рычаг. Как же так? Ведь все было спланировано и учтено до мелочей! Пара часов – и жалкие остатки диверсионных групп расплющат между наковальней засадных подразделений и молотом преследующих егерей. И в этот момент прекратить преследование?! Что такого должно было произойти у этого болвана Вачовски, раз генерал отдал столь недвусмысленное приказание? Вожделенный Железный крест, печально звякнув на прощанье, исчез где-то вдали. Да бог бы с ним, с Железным крестом! Что не было учтено и какой фактор прошел мимо внимания майора?

Ни на один из этих вопросов ответа не находилось.

Хайнеманн повернулся к лейтенанту, который терпеливо ожидал его около входа в блиндаж:

– Гюнтер… Передайте приказание егерям… И вообще всем, кто сейчас преследует русских. Преследование прекратить, форсированным маршем выдвигаться к месту утреннего боя. Диверсанты снова атакуют склад.

Глава 14

Как гудит колокол в голове…

Открываю глаза и вижу, как мимо проплывают верхушки деревьев. Что за хрень такая? Меня реально покачивает. Ничего не понимаю…

– Осторожнее там! Кочки!

Блин, так меня на руках тащат!

– Э, хорош, мужики, я и сам идти могу…

М-м-да! Вот не надо спешить делать опрометчивые заявления – меня так в сторону и потащило, еле-еле в сосну не впечатался мордой. Но слава богу, удержался и не уронил свой авторитет ниже плинтуса.

Оглядываюсь.

Раз, два, три… Пятеро нас, считая и меня тоже. Охримчук с остатками отделения, Казин… все.

– Остальные где?

– Там все остались, товарищ старшина. Безрукова гранатой достали, остальных снарядами побило.

– Снарядами?

– Так накрыли немцы-то пушку артогнем. Там все так перепахало… Вас взрывом тоже приложило, мы на руках вытащили.

– Так… Далеко отошли?

– Версты три.

– Немцы на хвосте есть?

– Да кто ж их знает-то? Так-то вроде и не слыхать пока. Собаки не лают, да и выстрелов нет.

Охримчук мужик обстоятельный. Немолодой уже и по-крестьянски рассудительный. Вот и сейчас докладывает неторопливо, тщательно подбирая слова.

– Что склад?

– Стоит, чертяка, чтоб ему… Дым оттуда валил густой, а что там горело… Взаправду мы его подпалили или это фрицы дымшашки жгли – кто ж отсюда разберет?

Да, скорее всего, именно дымовухи там и работали – уж больно быстро дым поднялся, при обычном пожаре так не бывает. Не лопух там рулил, не лопух…

– Немцев мы там сколько положили, считал кто?

Никто, как выяснилось, не считал, как-то вот времени на это не оказалось. Что в принципе и не удивительно совсем. Ну да это не страшно, прикинем так.

Одиннадцать артиллеристов – это раз!

У вагонов прихлопнуло хоть кого-нибудь? Да фиг его знает… я вообще-то там людей никаких не видел рядом. Но жахнуло-то как! Быть не может, чтобы хоть кто-то да под такую раздачу не попал. Ладно, приплюсуем еще десяток, для полноты картины, так сказать. И это будет – два!

Далее.

Пулемет наш, он тоже, я полагаю, не в воздух стрелял? Да и снаряд мы куда-то там вломили, тоже, надо думать, не совсем впустую… Так что десятка три фрицев мы, в общей сложности, как я думаю, уконтрапупили.

Но главное все же не в этом!

После такой явной демонстрации серьезности своих намерений не будут немцы своими солдатами разбрасываться – стянут их сюда! Здесь у русских главная цель, и именно по этой причине надо все вверх дном перевернуть, а диверсантов найти!

А раз так – не будут у наших на хвосте преследователи висеть. Может, кто и останется… только уж не в прежнем количестве, зуб даю!

И с этой стороны мы можем считать свою задачу выполненной. Надо, однако ж, мужикам все растолковать, вон как они на меня все уставились.

– Значит, так, ребята! Слухайте сюда!

Как правильно когда-то заметил великий полководец Суворов (тот, что Александр Васильевич – помню ведь!), всякий солдат должен знать свой маневр. Тогда и воевать ему проще. Держать бойцов за тупых исполнителей – глупость несусветная!

Именно поэтому я обстоятельно излагаю ребятам все свои соображения. Не скрываю ничего, даже самых неприятных вариантов развития событий. Как бы ни был высок соблазн сейчас оторваться от преследования и ломануть куда-нибудь в чащобу, увы… для нас это роскошь непозволительная. Мы-то, может быть, и уйдем – слишком мала наша группа, есть шанс проскочить незамеченными. А вот остатки роты, да с ранеными на руках, такой возможности лишены.

– Да, старшина… задал ты нам задачку… – чешет в затылке Охримчук. – Я так понимаю, что мы навроде приманки для фрица будем нонеча?

– Где-то так… – неопределенно верчу в воздухе пальцами. – Сейчас-то немцы поверили в то, что мы всерьез на склады нацелились. Помощь они себе затребуют – и к бабке не ходи! Да не каких-то там тыловиков, а егерей, что нас в лесу прижали. Прочие тут не пляшут, супротив нас у них выучка не та. Танк ведь в лес не погонишь, толку-то там с него?

– Дык, слепой он там станет…

– Значит, пехотой работать будут. Сам посуди, как далеко немец отойти отсюда успел?

– Ну… – задумывается мой собеседник, – к вечеру-то точно добегут!

– Верно! И будут весь день завтра тут лес чесать, не ночью же они в чащобу полезут? А потом?

Неожиданно в наш разговор встревает Казин:

– Если никого не найдут немцы, завтра к вечеру они опять нашим в загривок вцепятся. Их-то, фрицев, на машинах небось перебросят?

– Правильно соображаешь! – киваю я. – А до линии фронта ребятам еще дня два топать, это при самых удачных раскладах!

Как ни крути, а минимум день нам надобно выиграть! Иначе роту зажмут на отходе, и все.

Черт его знает, может быть, есть и еще какие-то возможные варианты? Вполне может быть – только я про это не осведомлен.

Но здесь и сейчас – вижу только один. Убедить фрицев, что около склада отирается большая группа диверсантов. Только при таком раскладе они будут держать тут большую часть своих солдат.

А как это сделать?

То, чего нельзя взять в руки, – не существует. Тот диверсант, которого не видишь, – он всегда кажется кем-то нереальным. Вроде лешего. Он вроде бы и есть – только его никто не видел.

Что-то там ухает в кустах и ветками трещит… Ну и что? Медведь тоже так может. А это – персонаж куда как больше предсказуемый, чем злой русский диверсант. И более желательный, нежели русский с гранатой в руках.

Медведя-то еще можно напугать, а вот диверсанта – только убить. И не факт, что малой кровью сидящие за забором солдаты уже полной мерой хлебнули от этих спрятавшихся в лесу русских. Недешево они фашистам дались… те, кто уйти не смог. Так ведь многие-то из диверсантов так и ушли! Злыми ушли и сильно на немцев обиделись.

Неприятное соседство получается.

Того и гляди, прилетят из лесу свинцовые «подарочки» – и не только одним растяпой-часовым меньше станет… и еще кто-нибудь под раздачу попадет.

Хочешь или нет, а изживать русских надо. Но и охрану ослаблять – тоже не вариант. Мало ли…

По моим прикидкам, чтобы прочесать только близко расположенные леса, немцам потребуется не менее двух дней. А ведь неподалеку еще какие-то объекты есть, помимо склада… Их тоже негоже вниманием обходить.

Ну, что ж… если немцам надо обязательно увидеть русских диверсантов – они их увидят…

После всех моих объяснений наступила тишина. Сидя на траве, ребята переваривали услышанное. В общем, совершенно понятно было всем, что шансов уйти живыми из этих мест у нас очень немного. Бессмысленно будет нападать из кустов на каких-то одиночных фрицев. Это не будет воспринято серьезной угрозой основному объекту. В то же время мы все хорошо понимали, что повторить только что закончившуюся вылазку у нас просто не хватит сил. Да и немцы уже наверняка предприняли все возможное для того, чтобы исключить подобные фокусы в принципе. Зуб даю, на подступах к пушкам уже выставлена густая сеть постов. И даже просто подойти к любому орудию нам уж совершенно точно не дадут. Сил же для того, чтобы напасть непосредственно на склад, явно недостаточно. Надо думать, немцы уже оперативно восстановили минное поле, и даже просто проползти через него к забору – задача абсолютно невыполнимая. Я, конечно, могу рискнуть и попробовать вспомнить все свои навыки по работе с этими взрывоопасными бяками. Но, положа руку на сердце, не возьмусь утверждать, что смогу сравниться в этом мастерстве с любым из тех саперов, что шли с нами рядом. Нет, поставить-то мину я смогу, здесь никаких сомнений нет. А вот найти да снять… Так, чтобы она при этом не жахнула на всю ивановскую, – это вряд ли. Есть, конечно, вариант обойти склад, пересечь железную дорогу и попробовать устроить какую-нибудь бяку уже с противоположной стороны.

Но!

Во-первых, для этого надо иметь хотя бы миномет. Потому что пересечь железнодорожную насыпь нам в любом случае не дадут, а паля навесным огнем по складу из винтовок, мы никакого ущерба ему не нанесем. Даже почти два десятка снарядов, которые мы туда вкатили, и то ни к какому особенному эффекту не привели. Такие сооружения вообще-то строятся с расчетом на то, что их будут не только обстреливать, но и бомбить. И даже в этом случае результат не гарантирован. Ну не может зенитка пробить земляной вал толщиной в несколько метров! Миномет – этот может уложить мину прямо в крышу. Но не далее как утром целый взвод минометчиков хреначил по складу минут двадцать и тоже ничего не добился.

Отпадает данное оружие. Да и нет его у нас, откровенно говоря. Сомнительно, что немцы будут настолько любезны, что подгонят нам сей агрегат вместе с телегой боеприпасов. Да и минометчики из нас всех, по правде говоря, фиговые. Нет, все эти фокусы из разряда сказок. Самолетов нет, артогонь и минометная стрельба по складу, как показал сегодняшний день, малоэффективны. Но что-то же надо придумать?

Попробую поставить себя на место главного фрица. Отчего он забегал как ошпаренный? Ну, не он сам, конечно, а его подчиненные. Пехотную атаку на склад они ждали. По минометчикам, надо думать, тоже вломили со всей серьезностью. Уж больно быстро они стрелять перестали. Но сильнее всего они всполошились, когда рванули вагоны на погрузочной площадке. И какой вывод? А такой, что артиллерийский огонь по складу все же известную опасность представляет. Значит, любую попытку потрогать фрицев за вымя в этой области они будут воспринимать крайне болезненно и очень раздраженно.

А с другой стороны, следуя их логике, диверсанты и будут долбить именно в этом направлении! Поскольку единственный достигнутый ими результат – подрыв вагонов – и был получен только вследствие обстрела склада из орудия серьезного калибра.

Так-так-так… Здесь есть повод подумать. Мы, разумеется, не можем захватить еще одну пушку. Но можем создать иллюзию того, что таковая попытка нами предпринимается. Вот для этого-то как раз нас вполне и хватит. Дело осталось только за малым: вернуться назад.

– Значит, так, мужики… Делать мы будем вот такие штуки…

* * *

«Драли бы черти этих русских! Это только в их азиатских мозгах могут рождаться подобные изуверские замыслы! – думал обер-ефрейтор Хандельблат, перешагивая через рытвину. – Надо же, вылезти из кустов и зверски изрезать ножами несчастных зенитчиков! Да как изрезать! Такое впечатление, что озверевшие русские просто пытались искромсать их на куски!»

Он еще раз вспомнил жуткую картину, которая предстала перед его глазами на позициях погибших зенитчиков. У одного из солдат рука была почти перерублена пополам. У кого-то отрублено два пальца. Больше всех досталось офицеру. Судя по ранениям, его резали ножами сразу несколько человек. И это была совершенно непонятная жестокость со стороны русских. Ладно, остальных артиллеристов застрелили. Так кто мешал подобным образом расправиться и с этими? Но нет же, зарезали, да еще таким жестоким образом. Обер-ефрейтора аж передернуло. Нет, правильно говорил лейтенант: с этими варварами нельзя воевать общепринятыми методами. Это не цивилизованные французы или англичане. Те, правильно оценивая ситуацию, давно бы уже приняли решение прекратить бессмысленное сопротивление. А чтобы вот так, исподтишка, нападать на солдат из лесу – это могут делать только дикари.

Он еще раз огляделся по сторонам. Где-то здесь уже должен стоять на посту Иогансон. Пора бы ему уже и окликнуть разводящего. Хандельблат сделал еще несколько шагов вперед и нахмурился: этот болван что – уснул на посту? Ну, в таком случае он скоро возблагодарит Всевышнего, если отделается всего лишь десятком нарядов. А если это дойдет до командира роты… Тут обер-ефрейтор только головой покачал. Что в данном случае придумает господин гауптман, он даже и предположить не мог.

Но растяпа Иогансон до сих пор не подавал никаких признаков жизни. Ну, точно: уснул!

– Крафт, Нойман – влево и вправо от тропы. Идете следом за мной, не шумим. Похоже, этот растяпа заснул. С него станется спросонья пальнуть куда-нибудь в нашу сторону. Поэтому ведем себя осторожно и постараемся его не напугать. Бог его знает, где он там залег. Андерс! Ты идешь сзади нас, прикрываешь тыл. Мало ли что… Всем приготовиться к стрельбе.

Осмотрев своих солдат и увидев, что они беспрекословно выполнили все его указания, обер-ефрейтор перехватил поудобнее автомат и решительно шагнул вперед.

Иогансон действительно спал. Правда, в данном случае он уже мог не опасаться гнева разводящего, да и сам командир роты уже не властен был наказать его каким угодно образом. Ибо сон этот был вечным. Вся грудь часового была залита кровью из распоротого горла.

По спине Хандельблата пробежал ледяной ручеек. Слишком уж свежи были воспоминания о погибших зенитчиках. Часового убили почти точно так же, и не исключено, что это сделали те же самые люди. Взмахом руки разводящий показал своим солдатам направление движения. И только после того, как они оба дали ему понять, что поблизости никого постороннего нет, он сам выдвинулся на поляну. Присев на корточки около убитого часового, он внимательно осмотрелся по сторонам.

Вряд ли русские пришли на это место только затем, чтобы зарезать очередного немца. У них была какая-то цель, а часовой им чем-то помешал. Чем же именно? Выстрелить Иогансон не успел, даже оружия с плеча не снял. Его убили тихо, незаметно зайдя сзади. Что мог видеть часовой? Осмотревшись по сторонам, разводящий сделал несколько шагов в сторону.

Вот оно в чем дело!

Небольшой ручеек пересекал полянку наискось. Берега его были относительно круты и неудобны для того, чтобы с размаху перепрыгнуть через русло ручья. Зато в одном месте он расширялся, словно приглашая перейти вброд. И именно там, на песке, обер-ефрейтор увидел следы сапог. Русских сапог.

У Хандельблата под каской зашевелились волосы. Следов было слишком много! Они шли один поверх другого. Видно было, что кто-то просто перешагивал через ручеек, а кто-то перепрыгивал его с разбегу. Даже по самым скромным прикидкам, здесь прошло не менее полутора десятков человек. И судя по тому, что некоторые из следов еще только заполнялись водой…

Надо немедленно возвратиться назад и предупредить командование! Четыре человека против пятнадцати, а может быть, и большего количества русских диверсантов мало что смогут сделать. Конечно, погибнуть за фюрера и Германию почетно. Но смерть не должна быть напрасной. Да и погибать как-то совсем не хотелось…

Взмахом руки обер-ефрейтор подозвал к себе солдат и кивком головы указал им направление движения. Теперь главное – не поднимать шума. Тихо пришли и тихо ушли. Хорошо, что у него хватило ума не окликнуть часового. Будем надеяться, что русские уже достаточно далеко отошли от этого места и попросту не слышали шагов подошедшей смены.

Однако, пройдя по своим следам назад всего десять метров, разводящий резко остановился.

Андерс…

Солдат лежал ничком, уткнувшись лицом в траву, а из его спины, прорвав сукно мундира, торчало блестящее острие винтовочного штыка – словно неведомый русский диверсант нанес штыковой удар прямо из-под земли…

– Вперед! – махнул рукой Хандельблат.

Теперь прятаться уже не от кого. Унести бы ноги! Но, увы, сегодня судьба была неблагосклонна к солдатам роты охраны. Слева послышался хрип, и, обернувшись на бегу, обер-ефрейтор увидел, как оседает на тропинку Крафт. Что с ним произошло и каким образом русские добрались до бедняги, разводящий предпочел не выяснять. Перекинув назад автомат, он дал несколько очередей по кустам и густой траве, надеясь хотя бы этим если и не остановить совсем, то напугать русских диверсантов.

Теперь вся надежда была только на быстрые ноги да милость Всевышнего. Вряд ли здесь и сейчас им смог бы помочь кто-то другой. И что толку с того, что всего в километре от этого места находится несколько сотен немецких солдат? С таким же успехом они могли находиться где-нибудь в Африке. Да черт бы с ними, с этими пушками! Пусть бы их охраняли сами зенитчики! В конце концов, это их орудия и их головная боль! У нас и свой объект есть.

* * *

Когда где-то в лесу протрещали торопливые автоматные очереди, часовые на всех постах насторожились. Те же, кто стрельбы не слышал, вскоре получили соответствующие указания. Так что, когда в распахнувшейся двери караульного помещения появился бледный как смерть обер-ефрейтор, гауптман Штайн уже был готов к получению неприятных новостей.

– Что случилось, Хандельблат?! У вас такой вид, будто сам сатана ухватил вас за ляжку!

– Весьма близко к этому, герр гауптман. Если это и был не сам враг рода человеческого, то наверняка кто-то из его подручных.

Командир роты охраны нахмурился:

– А конкретнее, обер-ефрейтор?

– Извините, герр гауптман! – взял себя в руки разводящий. – Я с солдатами выдвинулся для смены часового на дополнительном посту номер восемь. Мы должны были сменить там рядового Иогансона.

– Так. Это понятно. Вы прибыли на пост, и что?

– Иогансон был убит. Зарезан, как овца на бойне, герр гауптман. Ему перехватили горло почти до позвоночника. Оставив рядового Андерса прикрывать нам спину, я совместно с двумя другими солдатами осмотрел пост. Там есть ручей, герр гауптман. Так вот, в единственном месте, где можно было переправиться через этот ручей, я обнаружил следы сапог. Русских сапог.

– Как много?

Обер-ефрейтор на секунду задумался.

– Чуть менее двух десятков человек. Следов было очень много, и некоторые из них прямо на моих глазах еще заполнялись водой. То есть русские прошли там совсем недавно перед нашим прибытием. По-видимому, их передовые группы обнаружили часового и убрали его, чтобы он не выстрелил в самый неподходящий момент.

– Так! – Штайн сделал пометку в блокноте. – Дальше!

– Я принял решение вернуться в расположение и доложить о происшедшем. Столь малыми силами преследовать превосходящего противника было бы неразумно.

– Правильное решение, Хандельблат.

– Отдав команду на отход, я обнаружил, что наше тыловое охранение – Андерс – было уже атаковано противником. Его убрали точно так же, как и Иогансона, без единого выстрела и очень тихо. Практически тотчас же противник напал и на нас. Был убит Крафт, мы не смогли вынести его тело. Я открыл огонь и заставил противника отступить.

– Они стреляли по вам в ответ?

– Мне показалось, что я слышал несколько выстрелов. Нас попытались преследовать, но, ввиду того что я периодически открывал огонь, русские отказались от этой мысли.

– Не поэтому, обер-ефрейтор. Вовсе даже не поэтому. Вы не дали им возможность бесшумно пройти через линию постов и тем самым резко сократили тот запас времени, который у них имелся бы, если б они прошли через часовых бесшумно. Судя по количеству следов, они выслали очередную группу для проведения диверсии. Рассчитывая на то, что мы не будем ожидать повторной атаки, после того как отбили уже два нападения. Но они ошиблись! И ваши действия, Хандельблат, я считаю правильными и абсолютно оправданными. Вы сорвали планы противника. Не сомневайтесь, это будет отмечено в моем докладе руководству. Приведите себя в порядок, и через двадцать минут ваш рапорт должен лежать у меня на столе. Вам все ясно?

– Яволь, герр гауптман! – вытянулся разводящий.

«Надо же… Ведь бывает такое везение: уйти живым из схватки с русскими диверсантами, да еще получить за это благодарность командира роты!»

Теперь обер-ефрейтор уже и сам верил в то, что противник стрелял ему вслед. Вроде бы даже и пуля просвистела совсем рядом. Надо будет отыскать Неймана и разъяснить ему, что именно он должен сказать гауптману, если тот захочет его расспросить.

* * *

Телефонный звонок Штайна начальнику складов имел далеко идущие последствия. В очередной раз подняли в ружье всех солдат, которые находились на складах. Ругаясь сквозь зубы, выжимали газ водители грузовиков, везущие подкрепление на объект. Даже ушедшие было танки – и те развернули назад. Следует ли упоминать о том, что очередной телефонный звонок вышестоящему командованию имел еще большие последствия. Впервые столкнувшись с таким фанатичным упрямством русских диверсантов, командование всерьез задумалось. Не может же быть, чтобы русские не понимали того, что на складе их неминуемо будут ожидать. Дважды отбитое нападение – и они атакуют третий раз?! Здесь явно было что-то нечисто. Вывести из строя артсклад – конечно, чрезвычайно важная задача. Но, судя по тому упорству, которое проявляют русские в этом вопросе, им необходимо подорвать его именно сейчас. А это тоже не может быть просто так. Подобные действия не предпринимаются просто из фанатизма. Есть какая-то другая цель. А что может являться такой целью на фронте? Не готовит ли противник контрудар в каком-то месте? Очень может быть. Но что же это за место? Все обстоятельства произошедшего указывали на то, что данный участок фронта находится где-то неподалеку от расположения дивизиона крупнокалиберной артиллерии. И в предстоящем наступлении русских эти самые пушки могут сорвать все планы наступающих, нанеся непоправимый ущерб тылам атакующего противника. И где у нас такое место?

И зашелестели раскладываемые на столах карты. Задребезжали телефоны, и понеслись связные мотоциклисты. В спешном порядке формировался ударный кулак, предназначенный для отражения возможного нападения противника.

В сложившейся ситуации был ценен каждый солдат. И поэтому майор Хайнеманн получил указание немедленно направить в распоряжение командования все еще остававшиеся у него силы.

Преследовать уходящих русских теперь было некому.

* * *

Часового мы нашли достаточно быстро. Он, собственно говоря, не очень-то и прятался. Сначала мы наткнулись на следы прошедших по кустам людей, и уже эта тропочка вывела нас к посту. Стоявший на часах немец никакой особенной маскировкой не заморачивался. Попросту уселся под деревом и пялился на лес. Когда Казин зашуршал кустами, этот лодырь даже не встал, только заинтересованно повернул голову на звук. Пришлось мне прыгать из кустов, словно леопарду, и сшибать немца на землю. Вот что б ему было встать и поближе подойти? Не пришлось бы сигать со всех сил, рискуя порвать себе связки.

Добив немца, мы принялись бегать через ручей. Перебегали на другой берег, разувались, отбегали несколько метров вверх по течению и с размаху перепрыгивали на противоположный берег. Там снова обувались – и опять бегом через брод. После пятой такой пробежки Охримчук, сидевший в кустах и прикрывавший наши фокусы, дал сигнал о том, что к посту приближаются немцы. Судя по всему, это шел разводящий со сменой. Не желая особо себя утруждать прокладыванием новых путей, фрицы топали по той самой тропке, которая и вывела нас к часовому.

Рассредоточиваемся и пропускаем немцев мимо себя. Надо отдать должное разводящему, он оказался мужиком неглупым и, не услышав окрика часового, прежде чем полезть на полянку, оставил одного из своих солдат в боевом охранении. И уже только после этого немцы, растянувшись редкой цепью, двинулись в направлении поста. Топайте, мужики. Представляю себе, какие у вас будут морды, когда вы отыщете своего товарища. Дождавшись, пока серо-зеленые мундиры исчезли в кустах, занимаюсь часовым.

Для этой цели вытаскиваю из-за сапога пиленый штык от трехлинейки. В свое время, дабы не получить нагоняй за порчу оружия, я его совершенно официальным образом получил от старшины роты именно для изготовления метательного ножа. Ножом это назвать было трудно: резать штык ничего не мог. Тем паче что, когда я отпилил от него трубку Вобана, он тотчас же утратил и возможность быть надетым на винтовку, но это меня мало беспокоило. По первости я обматывал импровизированную рукоятку обыкновенным бинтом. Но стабилизировался штык во время броска неважно. И только после того, как я разжился куском стропы с трофейного парашюта, дело пошло немного лучше. Распустить стропу на нитки – дело нехитрое. Обмотав тупой конец штыка получившимися нитями, удалось добиться того, что брошенный метров с десяти-пятнадцати штык уверенно попадал в консервную банку. При этом он зачастую пробивал ее почти навылет, даже полную.

Вот этим агрегатом я и «угостил» оставленного в карауле немца. Фриц моментально скопытился и зарылся мордой в траву. При этом он ухитрился рухнуть аккурат на торчащую из груди рукоятку штыка, так что добивать его уже не пришлось. Сам, так сказать, постарался.

Еще одного солдата уложил Казин, засветив ему в лоб неслабым булыжником. Как выяснилось, Марат достаточно ловко бросал такие каменюки. Вот так и расцветают самые неожиданные таланты!

Охренев от подобных сюрпризов, разводящий высадил по кустам чуть не весь магазин автомата. И вместе с оставшимся фрицем ломанулся во весь дух – только пятки сверкали. Убегая, они еще несколько раз неведомо куда выстрелили. В принципе не составляло большого труда «заземлить» их обоих. Но мне было позарез необходимо, чтобы разводящий добежал до своего начальства именно сейчас. Через час-полтора уже начнет темнеть, и немцы, даже пылая самым справедливым негодованием по отношению к надоевшим русским диверсантам, могут попросту не успеть сдернуть назад те части, которые сейчас сидят на хвосте у наших. Опоздают с приказом или еще что-то – и те двинутся в путь только утром. А за ночь много чего может произойти, в том числе и весьма неприятного.

И еще одно соображение у меня имелось: сбежавшие немцы минут через десять-пятнадцать добегут до своего командования, еще минут десять уйдет на разбор полетов, так что на место боестолкновения дежурная группа прибудет еще не ранее чем через полчаса. Почему через полчаса? Так ведь разводящий рассмотрел на берегу следы почти двух десятков прошедших людей. Значит, пришлют сюда группу уж никак не менее взвода. А этот взвод еще где-то найти надо. Не считая немцев дураками, я ни секунды не сомневался в том, что они, прежде чем высылать группу сюда, выставят еще и заслоны в местах вероятного направления движения противника. А это тоже люди и время, которое потребуется фрицам на организацию данного процесса. Так что бессонная ночь складской охране и всем, кто там пребывает, обеспечена со стопроцентной гарантией. Да и помимо этого, прибыв на место стычки с диверсантами, максимум, что успеют немцы, так это подтвердить факт прорыва линии постов приличной группой противника. А дальше – фиг, темно! В темноте никакого нормального преследования не организовать. Стало быть, будут немцы всю ночь пялить глаза в темноту, ежесекундно ожидая нападения со всех сторон сразу. И какие из них будут наутро преследователи? Так что шанс оторваться у нас имелся.

Несколько обнадеживало еще и то обстоятельство, что служебно-розыскных собак на объекте в настоящий момент не имелось, иначе бы они уже давно гавкали за нашими спинами. Вполне возможно, что они здесь были раньше, и даже наверняка были. Но, бросившись в погоню за отступившими русскими, немцы вполне могли забрать их с собой. И вероятность того, что они их притащат назад, все-таки присутствовала. Поэтому мы потратили еще несколько минут на то, чтобы тщательно обшарить погибших фрицев. Помимо девяти гранат, мы разжились также еще и сигаретами. Их оказалось аж две пачки. Причем не какой-нибудь там себе эрзац-левак, а вполне себе приличные – «Юно». Невзирая на тяжкие вздохи Охримчука, я тотчас же размял в руках одну из них и щедро посыпал табаком дорожку отхода. Будет теперь собачкам сюрприз. А их хозяевам – лишняя головная боль.

Вот теперь можно уже и брать ноги в руки. Максимум того, что мы могли сделать, – уже сделано. И даже если мы добросовестно дождемся здесь появления фрицев и сможем при этом ухандокать еще нескольких, большего эффекта, чем достигли, уже обеспечить не получится. Наоборот, у умного немца моментально возникнет вопрос: а за каким хреном именно в этом месте сидит еще одна группа диверсантов? Они что, дружно умом двинулись? По логике вещей, русские должны уносить ноги с места стычки максимально возможным темпом. А тут вдруг нате – остались. Зачем?

Не надо подкидывать умному немцу лишний материал для размышлений. И так уже вполне достаточно нашумели. Чем черт не шутит, может, и удастся нам оторваться от назойливых преследователей. А в том, что таковые появятся, причем весьма скоро, никто из нас не сомневался ни единой секунды.

Глава 15

Утро встретило нас запыхавшимися от длительной ходьбы. Ходьбы, потому что бежать сил уже никаких не оставалось. Мы выложились почти полностью, пробегая те участки пути, где это было возможно.

Оглядев свою команду, даю приказ: привал.

– Всем спать по часу. Марат – на пост. Через полчаса меня разбудишь, сменю.

Дважды приказывать не приходится: ребята падают прямо там, где стояли. Да я и сам не сильно от них сейчас отличаюсь.

Казалось бы, только-только глаза закрыл, а уже тормошат. Неужели полчаса прошло? Кое-как продрав сонные глаза, киваю часовому на свое место: мол, ложись. По-моему, он уснул раньше, чем лег. Надеваю на руку часы, которые перед этим отдавал Марату, и засекаю время.

Полчаса. Такое впечатление, что я вообще не спал ни одной секунды. В голове что-то шумит, мысли с трудом ворочаются под черепной коробкой. Присесть бы сейчас. Но нельзя: моментально усну. Поэтому, подтянув ремень, начинаю мерить шагами опушку небольшой рощицы, в которой мы устроились на отдых. Лес тут редкий, с часто встречающимися прогалинами. Особого укрытия рощица, конечно же, не дает, но по крайней мере нас не будет видно издали.

Как там наши, удалось ли им оторваться? Мы, с моей точки зрения, сделали для этого все возможное, и даже сверх того. Остановившись у березки, приваливаюсь к ней плечом и вытаскиваю из планшета карту. Интересно было бы знать, где мы сейчас находимся. Ясен пень, что, ломясь ночью по лесу, направление можно выдержать только весьма приблизительно. И поэтому палец мой, поблуждав по карте, так ни в какую конкретную точку и не втыкается. Хрен его знает, я даже не могу определить, как много мы прошли. Взгляд на часы – без десяти семь. Надо думать, немцы уже встали на наш след и прут за нами с упорством асфальтового катка. Им проще: они идут по нашему следу. Есть слабая надежда на то, что примятая нами трава поутру поднимется, сделав преследователей не настолько уверенными в правильности выбранного маршрута. Но это не факт, они могут догнать нас раньше, чем распрямится трава. А если так, то уже через пару часов у нас в ушах злобно засвищут свинцовые «подарочки» от разозленных фрицев. Но это будет не сейчас. Два часа. Может быть, три. Мы сумеем пройти еще сколько-то. И чем позднее они поймут, что идут по следам всего лишь пяти человек, тем больше шансов на то, что они будут продолжать погоню до последнего. Именно поэтому, кстати говоря, мы не идем в затылок друг другу. Везде, где только возможно, стараемся оставить видимость прохода большого количества людей. Да, так сложнее и труднее идти. Но след остается не один. Надо очень сильно вывернуться, чтобы ночью при свете карманного фонаря понять, сколько именно человек сейчас идет перед тобой.

Семь часов. Пора вставать.

Расталкиваю ребят:

– Десять минут на перекус. Горячего нет, запьем просто водой.

Еще раз приглядевшись к ребятам, добавляю:

– По пятьдесят грамм каждому. Охримчук, распорядись, – и с этими словами протягиваю ему флягу с водкой. Думаю, что подобная встряска сейчас не будет лишней никому.

Десять минут пролетели как единый миг. Две пустые консервные банки исчезли под корнями ближайшего дерева. Под одну из них я запихиваю расчекованную лимонку. Фиг его знает, есть у немцев собаки или нет. Вот эта самая лимонка и послужит нам лучшим индикатором. Человек банку, вероятнее всего, не найдет, а собака – та обязательно раскопает. Завершив перекус и проверив снаряжение, мы дружно топаем дальше. Хоть и не очень продолжительный, сон все же благотворным образом сказался на нашем самочувствии. Откровенно говоря, я бы еще часок подрых. Но боюсь, что в этом случае первое, что мы увидели бы при пробуждении, были бы хмурые морды немецких солдат. Нет уж, не надобно нам такого счастья.

Взрыв за нашей спиной прозвучал где-то через час. Стало быть, собаки у немцев есть. По крайней мере одна-то уж точно была.

* * *

Обер-лейтенант Штольц с недовольным видом осмотрел поляну. Присев на корточки, санитар перевязывал раненого проводника служебной собаки. Сама собака окровавленной кучей шерсти неподвижно лежала на траве. Еще одному солдату осколком зацепило правую руку. Да уж, русские остались верны себе: ни единого дня без какой-либо гадости. Плохо то, что собак больше нет. Ну, ничего, следы от места ночлега уходили достаточно четкие, можно идти и так.

– Гофман! – обернулся офицер к своему заместителю. – Организуйте отправку раненых в тыл. Сообщите: здесь только часть русских диверсантов. Менее десяти человек – это совершенно точно. Пусть ищут остальных по другим направлениям.

* * *

Услышав взрыв, мы, не сговариваясь, останавливаемся. Значит, все наши ухищрения пошли прахом: немцы встали на след и у них есть служебные собаки. Идут они достаточно быстро, и разделяет нас не такое уж и большое расстояние. Ну, что ж, пора пускать в ход оставшиеся пачки сигарет. Присыплем табаком след, авось хотя бы собак собьем. Но, посмотрев на густую траву, качаю головой: наш след и без всякой собаки можно найти достаточно легко. Лес – другое дело, но еще надо дойти до такого леса, где нет густой травы. А это значит, что пройти нужно еще не менее полутора километров. Ладно, делать нечего, поднапряжемся.

Но еще полчаса ходу, а до вожделенного леса расстояние не слишком-то и уменьшилось. Попадаются маленькие рощицы и перелесочки, но их совершенно недостаточно для того, чтобы надежно спрятаться. Фигово… такими темпами фрицы достанут нас на раз-два. Да и идем мы не так чтобы уж резво. Ночная усталость дает-таки о себе знать. Эх, еще бы час отдыха!

– Командир! – Это Филенко, самый старший боец из нас.

– Что, Петрович?

– Слышь, старшина… Не могу я… Ноги подкашиваются уже. Устал!

– Так, всем привал пять минут.

Вдвойне хреново: не может Филенко идти, я это вижу. Он ночью выложился по полной. И даже час отдыха не так сильно его восстановил. Значит, идти быстро мы не можем. А раз так, придется принимать бой. Время у нас есть, выберем позицию поудобнее. Совсем фигово будет, если немцы достанут нас на марше. Тут хоть сможем получше для себя местечко выбрать. Сообщаю об этом бойцам.

– Не надо, старшина, – качает головой Филенко. – Идите вы, я их тут задержу, сколько смогу. Патроны у меня есть, диск запасной имею, гранат две штуки – хватит. Консервы заберите: мне не нужно уже, а вам эта банка лишней не станет.

– Да ладно, Петрович, авось впятером отобьемся мы от них или шуганем так, что охоту к преследованию отобьем.

– Нет, Максим, ты уж сам себе-то не ври. Не десяток их там топает. Сам говорил: взвод, не меньше. Этих мы не положим в пяток стволов. Зажмут они нас, обойдут – и каюк. Я минут на десять-пятнадцать их задержу, а вы до леса дойдете.

Не пойдет мужик никуда, он уже все для себя решил. И даже если прикажу… хотя в такой ситуации лучше человека не ломать. Да и сил у него действительно нет.

Как же все хреново получается!

У расстрелянного немецкими пушками «Флака-37» остались лежать наши ребята – никого вынести просто не смогли. Раненых там уже к тому времени не было – снаряд «ахт-ахт» – это не детская хлопушка, как я и сам-то уцелел? Щиток, пожалуй, от осколков спас… только взрывной волной на бруствер откинуло.

Игорь Безруков так с поста и не вернулся, пропал без вести. Погиб, скорее всего. Остатки отделения Охрименко тем и спаслись, что я их еще раньше отослал.

А ведь я их всех помню… живых еще. Вместе ели, спали… дружил со многими. И вот сейчас я должен оставить тут еще одного своего бойца?

Только зубы скрипнули!

– Ладно, Никанорыч, твоя взяла. Закуришь?

У меня трофей – у офицера немецкого позаимствовал. Кожаный портсигар с двумя сигарами. Думал старшине роты сюрприз сделать – он мужик понимающий. Но раз так…

– Ух ты! – удивляется Филенко. – Это что ж за хрень такая?

– Сигары это, Никанорыч. Гаванские – с Кубы их везут. Дорогие – жуть! И крепкие, как коньяку грамм сто хватануть.

– Коньяк? Не пробовал…

– Получше водки будет. Вкуснее.

– Не, это все буржуинские замашки, нам водка привычнее.

Закуривает, пускает сигару по кругу. Я некурящий, но пару затяжек тоже делаю, не хочу обижать хорошего человека.

Вот и пролетели недолгие минуты прощания. Уже отходя к лесу, оборачиваюсь. Никанорыча и не видно уже, где-то сховался. Ну что ж, Бог ему в помощь!

* * *

Когда из кустов посреди поля ударил автомат, выхватив из передовой группы сразу трех человек, Штольц удовлетворенно кивнул. Так и есть, они плотно сели на загривок уходящим русским. Раз уж те оставили прикрытие – основная группа где-то недалеко.

Учить егерей воевать – затея пустяшная. Они и сами могут дать урок кому угодно! Почти мгновенно развернувшись в редкую цепь, солдаты залегли. Сердито рыкнул пулемет – с кустов осыпались ветки.

Но русский, как выяснилось, тоже оказался не новичком. На прежнем месте его уже не было, а откуда-то из подлеска вылетела граната.

Взрыв никого не зацепил, но серьезность заявки оценили многие – противник уже находился на расстоянии гранатного броска. И это был еще один русский – автоматная стрельба велась вообще с другого направления.

Обер-лейтенант немало был бы удивлен, если бы узнал, что гранату бросила совсем не человеческая рука, просто кто-то из его солдат не разглядел в кустах незаметную веточку, которая привела в действие подготовленную ловушку.

Ладно, будем воевать по правилам, неторопливо…

* * *

Очереди звучали за нашими спинами примерно через двадцать минут. Еще раз грохнул разрыв гранаты, часто-часто затрещали выстрелы из винтовок, будто горох просыпали. Снова ударил автомат…

А потом стало тихо.

Мы остановились.

Ребята сняли пилотки, я тоже последовал их примеру.

Все…

Но лес – вот он, перед нами. И нет здесь предательской травы, которая выдает наши следы. А собак у немцев тоже больше не имеется. Лая не было слышно, да и Филенко не сплоховал бы – тут я совершенно уверен.

Однако снова рассыпаем табак из трофейных сигарет. Да и не только его, у Казина тоже есть небольшой запас. Хавайте, черти!

И опять вперед, только мелькают по бокам уходящие назад кусты.

Мы спешим. Молчим, не переговариваемся.

Надо успеть. И пусть гудят уставшие ноги, времени для отдыха у нас нет. Совсем нет, нисколечко.

* * *

– Герр обер-лейтенант! Мы потеряли их след!

Штольц присел на упавшее дерево и снял каску. Подставил взмокшие волосы прохладному ветерку.

– Плохо, Ашке… – покачал он головой, выражая свое неудовольствие фельдфебелю. – Очень плохо… выходит, что тот отчаянный русский автоматчик нас всех переиграл, так? Пока мы там гоняли его по полю, его камрады успели скрыться в лесу?

– Мы продолжим поиски, герр обер-лейтенант!

– Не сомневаюсь, – кивнул командир. – Было бы странным, если бы вы этого не сделали. Но просто искать – мало! Куда они могли пойти?

Фельдфебель припомнил карту.

– Впереди их ждет засада… вряд ли…

– А там, неподалеку, уже был бой, Ашке! Те русские, что шли этим же путем днем ранее, – они эту засаду обошли! Значит, Карл, она уже была ими раскрыта к тому времени. Думаю, что и эти про нее знают тоже.

– Но тогда они постараются ее обойти…

– А там есть только один путь для обхода, Ашке! У русских нет радиосвязи, и они не могут вызвать грузовики… так что будут топать сапогами, пока мы проделаем этот путь на автомашинах!

* * *

Неужели мы оторвались?

Сколько ни топаем, а позади не слышно ни лая собак, ни еще каких-либо звуков, свидетельствующих о том, что нам в загривок вцепились неприятные гости. Нет ничего.

Рискнув, командую привал, и мы присаживаемся под деревьями, не выпуская из рук оружия.

Тихо.

Обычная лесная жизнь, ничего особенного.

Выждав какое-то время, возвращаются к своим занятиям встревоженные было нашими шагами лесные обитатели.

Где-то над нашими головами чирикают птицы, какое-то зверье пробирается сквозь кусты.

Никого…

Двадцать минут прошло, полчаса…

– Оторвались, старшина? – спрашивает меня Охримчук.

– И не говори, Иваныч, сам себе не верю… Видать, фрицы свернули кудось в сторону.

– Похоже.

– Ладно… Тихонечко идем, не шумим. Лесное зверье да птицы – для нас сейчас лучшие союзники. Как загомонят они – ныкаемся все!

Но не подали нам птицы никакого сигнала. До самой темноты шли – нет в лесу посторонних!

Так и на ночлег улеглись. Рядком, прижавшись друг к другу. Плащ-палатку вниз, вторую поверх – вот и спальное место. Ну и веток под спину, это уж обязательно!

Часовой нахохлился рядом, укутавшись в свою плащ-палатку. На этот раз дежурства я установил по два часа, чтобы все смогли нормально поспать.

Утро…

Не люблю это время суток. Сколько лет ни живу – а так и не полюбил.

Спать утром хочу, независимо от того, сколько ночью продрых. Как в свое время Сергеич говорил – ярко выраженный совил!

И настроение у меня с утра соответствующее. Могу кого угодно матерно послать, и случалось уже.

Зная эту мою черту, бойцы с утра меня не задевают. Молча ставят передо мною полбанки с тушенкой – завтрак.

Даже разогреть ухитрились, это вообще атас! И чай!

Ну… прямо тебе ресторан «Астория». Всегда б так жил!

– Оружие всем почистить, проверить боезапас. Выход через полчаса.

Водку на этот раз не трогаю, все выспались и отдохнули. Морды у нас, правда… но парикмахеров тут нет.

Ковыряясь с винтовкой, прикидываю дальнейший маршрут.

До того места, где сидит немецкая засада, топать еще километров пять. Я уже более-менее определился с нашим местонахождением и теперь уже лучше представляю себе дальнейший маршрут.

Разумеется, к немцам мы не пойдем, пусть себе дальше в лесу сидят. Идти старым путем? Так, как я Малашенко послал?

В принципе разумно, я же им прошел.

А вот прошел ли лейтенант, он-то ведь не в одиночку топал?

Мог пройти.

А мог – и не пройти.

Тогда там теперь сидят обозленные (ну, он тоже ведь не с пирогами да плюшками к ним пришел) фрицы. И ждут новых гостей.

А варианты какие?

В болото лезть?

Ненамного лучше фрицев, откровенно-то говоря.

В реку?

Это уже теплее. Да и идти нам по ней совсем не так уж и далеко. Там, судя по карте, и глубина не так, чтобы уж очень-то, вброд пройдем. Только медленно, ну да нам спешить некуда!

Решено – будем изображать бобров!

Отчего бобров? Ну… так, к слову пришлось… они тоже вроде в воде шуруют по-всякому.

Через пару часов мы добрались до реки. Странно, но никаких следов присутствия здесь хоть кого-нибудь мы так и не обнаружили. Чудеса какие-то… куда же все немцы делись? Насколько мне помнилось, они от реки не так уж далеко и сидели. Неужели сюда ни один ихний патруль вообще ни разу не заходил?

Да быть того не может!

Чтобы педантичные немцы сюда хоть разок да не глянули? Вот уж не поверю-то…

Но факт оставался фактом – ничьих следов мы около реки не нашли.

А вот и берег, и надо уже что-то решать.

Казин – он крепкий и жилистый. Пойдет передовым. А мы, метров на сто отстав, тихонечко сзади побредем. Даст бог, если фрицы сюда так и ни разу не заглянули, так и сегодня своим правилам изменять не станут. Этот путь я лейтенанту не подсказывал, так что и спалить его перед немцами он не мог.

Сто метров.

Тишина.

В смысле, что опасного ничего я не слышу и не наблюдаю.

Но один хрен – все на взводе и ежесекундно какой-то гадости ожидают.

Еще сто метров.

И еще.

Здесь река извилину дает и к зловредной рощице, где немцы сидят, подходит относительно близко. Метров на четыреста. Воду в принципе от них уже видно, а вот нас закрывает берег. Не очень он тут высокий – на это и расчет. Просматривается река со стороны фрицев, и нет необходимости специально туда никого высылать. Большой толпой, ясное дело, по руслу не пройти – заметят, а вот такой группой, как наша, очень даже можно. Только голову надобно пониже опускать и над берегом любопытные морды не высовывать.

Триста метров – ползем почти на четвереньках, как только вода позволяет. Не то что над берегом – над водой стараемся ничего не высовывать. Промокли все – мама не горюй! Но уж лучше мокрым, да живым!

Все, позади рощица осталась, вправо река загибается. Можно уже скоро будет наверх вылезти да обсохнуть хоть малость.

Вылезли!

В сапогах уже не то что вода хлюпает – мальки уже, поди, завелись…

И, только отойдя от места немецкой засады на пару километров, я наконец даю команду на отдых.

Раздеваемся, отжимаем и развешиваем на ветках мокрое обмундирование. Все, вплоть до исподнего. Сапоги набиваем прошлогодней травой – пусть сохнут. И снова – чистка оружия, мы его в воде прополоскали сегодня – будь здоров! Хорошо, что масленки имеются…

– Прошли, старшой? – подходит сбоку Охримчук.

– Черт его… вроде бы прошли. В роще той немцы сидели, сам видел, когда сюда шел.

– Так и мы тут шли, я эту речушку помню.

– Аккурат за вами сюда и фрицы припожаловали. Срисовал я их патруль, это и спасло.

– Много их там?

– Да хрен их разберет… Со взвод, думаю, будет. Меньшими силами они наших тут не остановили бы.

– Малашенко тут шел?

– Левее. К болоту поближе должны были идти. Во всяком случае, я лейтенанту именно так и объяснял. Я и сам там проходил, дорогу разведал. Патрули там немецкие шастали, но ведь и у наших ребят глаза еще вполне себе зоркие остались.

– Да и сколько теперь тех глаз? – машет рукой мой собеседник.

И то правда… От роты осталось чуть больше взвода, это если с нами всеми считать. С теми, кто тогда к складам со мною отправился. А по сегодняшнему счету – хорошо если и на взвод людей хватит.

Прошло около двух часов, форма уже малость подсохла, а мы вконец задубели. Не май-месяц, однако! Костер бы разжечь, чтобы сапоги подсушить… но фиг! Это и заметить могут.

Ладно, в сырых пойдем, вечером сушить будем.

На ночлег становимся на месте дневки, там, где в прошлый раз ребята останавливались. И вот тут уже находим явственные свидетельства того, что группа лейтенанта здесь проходила! Бинт нашли – его в расщелину сунули, чтобы не отсвечивал. В тот раз его тут не имелось, зуб даю! Да и бинтовать тогда некого было. Банок пустых, относительно свежих, – несколько штук.

Стало быть, ночевали тут ребята!

Кирпич с души…

Разожгли в ямке костерок – сапоги высушить окончательно. Распределив очередность постов, отваливаюсь спать.

Неужто все?!

Завтра вечером линию фронта тихонечко переползем – и дома? Хотелось бы…

* * *

– Герр обер-лейтенант! – Фельдфебель кашлянул, привлекая к себе внимание командира.

– Да, Ашке.

– Солдаты вернулись. Все сделано, как вы приказали.

– Очень хорошо. Теперь можно немного отдохнуть.

– Мы даже не выставим наблюдателей?

– А зачем? Что они увидят такого, чего я и без них бы не знал? То, что русские здесь есть, – мы знаем. Ведь не просто же так пробирался к реке их солдат?

– Но они могли искать переправу, герр обер-лейтенант.

– Могли, – кивнул офицер. – Но в этом случае им придется искать еще и новое место перехода линии фронта. Сильно сомневаюсь в том, что у них заготовлены подобные проходы на все случаи жизни. Нет, фельдфебель, они пойдут здесь. Ведь один раз им это уже удалось, зачем испытывать судьбу дважды?

– А вы уверены, герр обер-лейтенант, что они обязательно подойдут к этому месту?

– Подойдут, Ашке, обязательно подойдут. При всех их боевых качествах русские временами проявляют ничем не объяснимую сентиментальность. Пусть даже и в ущерб всем прочим качествам. Наверное, это какое-то врожденное чувство чисто славянской натуры. Вместо того чтобы грамотно оценить обстановку, они прут на рожон, как сами говорят.

– А что это значит, герр обер-лейтенант?

– Видимо, какое-то специфическое, чисто русское выражение. Немец сказал бы «потерять голову».

Штольц поудобнее устроился на расстеленной на земле плащ-палатке. Надвинул на лицо фуражку.

– Разбудите меня, Ашке, когда все произойдет. Вздремну…

Отойдя в сторону, чтобы не беспокоить сон офицера, фельдфебель, в свою очередь, присел на корягу. Нет, командир, разумеется, прав. Но фельдфебель не до конца понимал ход его мыслей. Ну скажите на милость, какая была необходимость в том, чтобы, сделав изрядный крюк, забрать из полевого лагеря какого-то русского пленного? И ладно бы этот пленный был из состава разгромленных диверсантов. Нет, выдернули первого попавшегося. При всем уважении к офицеру Ашке сильно сомневался в том, что эта мера позволит им успешнее выполнить поставленную задачу.

* * *

Приподнимаюсь на локтях и внимательно осматриваю местность впереди. Места знакомые, не так давно я здесь проходил. Но лишний раз приглядеться не помешает. Куда-то же делись эти немцы из засады! Сколько смотрим за их рощицей, ни один патруль оттуда не вышел. А в прошлый раз ходили регулярно. И посты меняли. Вот уж чего-чего, а в то, что немецкий офицер позабыл выслать смену на передовой пост, не поверю ни единой секунды. Значит, нет там немцев, ушли.

Почему ушли? Что послужило тому причиной? Следов боя поблизости мы не заметили. Стало быть, их никто не мог спугнуть. Тем не менее засадников на прежнем месте нет. Неужто наше упрямство по отношению к складу до такой степени напугало фрицев, что они стянули к нему абсолютно всех своих солдат? Теоретически да, такая мысль имеет право на существование. Но на практике приступы массового идиотизма встречаются все-таки гораздо реже.

Так ничего и не углядев, даю команду ребятам осторожно выдвигаться вперед. Густого леса здесь нет, перелески сменяются прогалинами, и мы передвигаемся короткими перебежками от одного укрытия к другому. Пока все получается более-менее нормально. Мы не находим ничьих следов, и никто не окликает нас из густого кустарника. Таким макаром проскакиваем около километра. Задерживаемся на опушке рощицы и еще раз осматриваемся. Где-то тут, совсем рядышком, будет то самое поле боя, через которое я недавно проходил. По идее, и Малашенко с бойцами должен был проходить где-то здесь.

Какой-то звук достигает наших ушей… еле заметный, на пределе слышимости.

Что это?

Не металл. И не какое-то постукивание – это вообще не то.

Голос!

Точно, голос.

Это человек!

И между прочим, не какой-то там абстрактный человек – это русский.

Во всяком случае, некоторые слова даже можно попытаться разобрать. Правда, это не очень хорошо выходит. Сколько ни прислушиваюсь, так ничего толком понять и не могу: слишком далеко он находится от нас.

Осторожно сворачиваем на голос. Идти пришлось совсем недалеко, менее полусотни метров. Чуть приподнявшись по склону холма, мы все разом останавливаемся.

Это действительно русский. Более того, это наш солдат. Из земли косо торчит вкопанная деревяшка с крестообразной перекладиной. И на ней на манер римского раба распят наш боец. Видно, как по его ладоням стекают струйки крови. Поперек тела он перехвачен толстой грязной веревкой. Видимо, для того, чтобы не было слишком большой нагрузки на руки. Так он дольше не умрет. Стало быть, дольше промучается. Ног бойца я не вижу: они скрыты прошлогодней травой. Она здесь не слишком густая, но тем не менее присутствует.

Лица распятого мы не видим, голова наклонена вниз. Поэтому с этого места трудно сказать, из наших он или нет. Попросту нет возможности это разглядеть.

Он жив. Что-то стонет в полузабытьи. Пытается говорить, но слова его почти не различимы.

Охримчук вполголоса матерится. Очень хорошо его понимаю, ибо у меня на душе тоже никаких литературных выражений в настоящий момент не возникает. В голове как-то даже не укладывается смысл того, что мы видим перед собой. Приходилось, конечно, слышать многое, да и посмотреть я уже кое на что успел. Но чтобы вот так, со средневековой жестокостью… Нет, это я как-то плохо воспринимаю.

Боец срывается с места и бежит к распятому. Следом за ним, чуть отстав, бегут и остальные. И только я словно к месту прикипел. Не потому, что я более черствый или жесткий. Нет, совсем не поэтому. Просто моя дырявая память в очередной раз выкидывает неожиданный фортель.

* * *

В тот раз нас подняли спозаранку, еще даже светать не начало. Разбуженный немилосердным тычком, сажусь в спальном мешке, рука автоматически нашаривает оружие.

– Что за хрень? Кому тут делать нечего?

Темнота откликается голосом взводного:

– Всем подъем! Выход по-боевому.

Ну вот, опять какая-то фигня! Не иначе как наши лесные оппоненты учинили какую-нибудь гадость.

Но все оказалось гораздо хуже. На перекрестке дорог боевики вкопали в землю крест, на котором распяли нашего солдата. И все бы ничего, но крест и все подходы к нему заминированы. Даже табличка стоит. Это особо утонченное издевательство. Боевики опасаются, что может подорваться кто-то из местных жителей, и тогда им не миновать разборок. Поэтому они заранее выставляют табличку, чтобы, кроме солдат, никто к кресту не лез.

Наш сапер по прибытии на место тотчас же пополз вперед. И уже через несколько минут вернулся назад несолоно хлебавши.

– Не моя тема! Там все так нашпиговано – сам черт ногу сломит! Здесь кто-то посерьезнее нужен. Это, мужики, совсем не мой уровень. И сам взорвусь, и парня этого с собой заберу.

Особо долго рассусоливать не пришлось. Искомый специалист отыскался неожиданно быстро и оказался личностью в некотором роде хорошо известной. Дед Бабах – так его окрестили наши острые на язык умники. Задача состояла в том, чтобы в темпе смотаться на несколько километров по направлению к аэродрому, где указанное лицо и пребывало. «Уазик» рванулся с места как пришпоренный. И уже минут через двадцать мы увидели впереди блокпост у въезда на аэродром.

На наши расспросы часовой махнул рукой, указывая на группу вагончиков в километре от блокпоста. Окруженные земляным валом, они были почти не видны.

Подъехав ближе, интересуемся, где нам отыскать требуемое лицо. С сомнением осмотрев нас, мужик в камуфляжных брюках и тельняшке, ковырявшийся в моторе грузовика, кивком указывает нам на ближайший вагончик:

– Только вы его не разбудите. Они полтора часа как с выезда вернулись. Сейчас дрыхнут без задних ног.

Выбора у нас все равно никакого нет, поэтому решительно стучим в дверь.

Весьма нелюбезный сонный голос почти немедленно откликается и рекомендует нам отправиться в пешее путешествие по весьма замысловатому маршруту. Снова долбим в дверь. На этот раз уже прикладом.

Уже более членораздельными словами голос перечисляет некоторые подробности грядущего путешествия.

– Дед Миша! – вступает в дело мужик в тельняшке. Он уже успел перекинуться парой слов кое с кем из нас. – Твой случай! Окромя тебя, тут плясать некому.

– Вот, блин, развелось плясунов! – В приоткрывшейся двери появляется заспанное бородатое лицо. – Чего там у вас стряслось?

Коротко объясняем создавшуюся ситуацию. По мере нашего рассказа бородач понемногу просыпается. И к концу повествования у него сон совсем пропал.

– Так… Это Абу, его почерк. Кроме этого мерзавца, табличек никто не ставит.

– Почему?

– Так он не местный. Араб. Не дай Господь, на его фугасе кто-то из местных подорвется – он враз себе полсотни кровников заработает. Да и не платят ему за местных-то.

– Что, только за нас?

– А ты думал!

Продолжая отвечать на наши вопросы, сапер быстро-быстро одевается. Перекидывает через плечо ремень, на котором болтается «маузер» в деревянной кобуре. Надо же! Впервые вижу, чтобы человек с таким раритетом ходил. Всякие вопросы отпадают, когда на деревянной кобуре я вижу серебряную дарственную табличку. С подписью весьма серьезного дядьки, между прочим.

Не прост бородач, такие люди от щедрот души подобные подарки не делают.

Вытащив из вагончика два рюкзака, сапер сует их нам:

– Тащите! Чай, у вас руки помоложе моих! А я, может, и вздремну чуток.

Ну, здесь-то его планы обломались. При той манере езды, которая свойственна нашему водителю, заснуть во время движения может только раненный в голову. Ага, навылет.

Подъехав к перекрестку, машина останавливается, и дальше мы топаем уже пешком. Дед воинственно топает впереди, а мы позади тащим его рюкзаки.

– Ну, и где тут ваш спец? – ворчливо спрашивает сапер.

– Здесь я, – выдвигается откуда-то Абдуллаев.

– Рассказывай.

Пояснения нашего взрывника много времени не отняли.

– Вон там и вон там, – тычет он рукой, – две «озээмки» стоят. Взрыватели, судя по всему, электрические, к ним провода идут. Еще что-то закопано непосредственно под крестом: видно, что земля взрыхленная лежит. Парень весь тоже проводами опутанный. Еще какая-то гадость у него под ногой присобачена. Там скотчем прихватили, чтобы он не шевельнулся раньше времени. На первый взгляд вроде бы все. Ближе я не подходил.

– И правильно сделал! – ворчит бородач. – А то тут не одного тебя хоронить бы уже пришлось.

Он снимает «маузер» и не глядя сует его кому-то из окружающих:

– Присмотри.

Оглядывает нас и тычет мне в грудь пальцем:

– Вон тот рюкзак себе возьми, у тебя пока будет. А ты, сынок, – поворачивается он к Абдуллаеву, – со мной рядом давай. По науке-то не должен я никого из вас с собой брать. Один работать должен. Да беда в том, что эта собака – Абу – про то ведает. Когда парня нашли?

– Часа в четыре, – отвечает кто-то из толпы.

– Да пока вы приехали, пока меня искали – времени совсем мало осталось. Если я сейчас по науке работать буду, то нас с этим парнем рядышком закопают. Наши правила Абу знает. И наверняка где-нибудь у него таймер заныкан, чисто на время. Я ведь сначала должен по краям мины обезвредить. А уж только потом к кресту подходить. Рупь за сто даю, основной заряд как раз под крестом и стоит. И как только я с этим парнем работать начну, сработает таймер. Это ловушка не на вас, а на меня поставлена. Понимает этот мерзюк, что вызовут сюда не кого-нибудь, а меня. Ну а уж за мою голову ему столько отвалят! Поэтому делать будем так: тропу я сделаю, а вот мины по краям снимать не станем. Сразу к кресту пойдем. Но смотреть надо, там сюрпризы могут какие угодно быть. Мне может не хватить рук. Поэтому нужно мне два человека – в помощь. Ты, сынок, раз уж эту профессию выбрал, – кивает бородач на Абдуллаева, – первым будешь. Кто вторым пойдет?

Чего-то я желающих не очень-то наблюдаю. Невеселая перспектива – повиснуть с распоротым брюхом на ближайшем кусте. Вот и не рвется никто в добровольцы.

– Ну, я пойду.

– Не пойдешь, а поползешь. Так, парни, – поворачивается сапер к остальным, – в темпе разобрали мне на доски кузов вон того грузовика! Там по борту дополнительные рейки присобачены, так вот их надо отодрать. Одну доску распилите мне на чурбачки сантиметров по двадцать длиной.

– Чем пилить? Пилы-то нет ни у кого!

– Топора тоже? Работнички… Автомат с плеча долой и перестрелите эту доску к чертовой бабушке! Все эти дрова подтащите поближе и катитесь! Да, водил мне всех сюда, я им кой-чего растолкую!

Закончив все приготовления, подбираемся поближе. Осмотрев землю и следы работы Абдуллаева, дед удовлетворенно хмыкает. Присаживается на корточки, что-то осматривает на земле, щупом проверяет справа и слева. Щуп, кстати говоря, у него не обычный металлический. Какой-то светло-желтый, из неизвестного мне материала. Закончив работу, сапер протягивает назад руку. Это условный сигнал, по которому я вкладываю в нее кусок разломанной доски. Еще раз осмотрев место, бородач аккуратно кладет доску на землю. Опершись на нее коленом, переносит вес тела вперед. Снова мелькает щуп. Пальцы сапера ощупывают землю.

– Есть какая-то гадость. Так я и думал.

Снова протянутая назад рука. И очередной брусок устраивается на земле.

Я много раз видел, как работают саперы. Как ставят мины, как снимают. Но вот подобного метода работы никогда раньше не встречал. Дед Бабах работал почти вслепую. Его пальцы, казалось, живут отдельной жизнью. Временами он даже глаза закрывал и голову назад откидывал, в то время как его пальцы что-то нащупывали в траве. Мы шли не прямо по дороге, как было бы логичнее и удобнее, а каким-то странным кривым маршрутом сбоку. Уложив на грунт обломки досок, сапер пристроил на них парочку целых досок из разломанного кузова. Забравшись на это странное сооружение, он таким макаром приподнялся над землей и прополз над обнаруженными сюрпризами, оставив их нетронутыми – и смертельно опасными. Ощупав землю впереди, укладывает на нее очередные обрубки. Снова метр вперед. И снова мелькает в воздухе щуп.

Сапер обнаружил уже две мины – те, которых не нашел раньше Абдуллаев. На него, беднягу, аж смотреть тошно: наш спец себе просто места не находит. Я очень хорошо его понимаю. Случись такая бяка в то время, когда дед Бабах был бы где-нибудь еще, пришлось бы хоронить уже кого-то из нас.

А до креста остается уже два метра. В это время солдат приходит в себя. Мутными глазами он пытается разглядеть приближающихся к нему людей.

– Слышь, паря, ты там это, не дрыгайся особо! – негромко говорит бородач. – Нам никому, понимаешь ли, на тот свет неохота раньше времени. А у тебя, зуб даю, какая-нибудь фиговина присобачена как раз на случай, ежели ты дергаться начнешь.

– Уходите…

– Ты тут не командуй! Не сапер, поди? Так и не суйся! Тебе вопрос задали, повторить?

– Под спиной что-то есть, – хрипит боец. – Чую, как оно в бок давит.

– Вот и хорошо, что сказал, – кивает сапер. – Ты уж, пожалуйста, не шевелись пока, лады?

– Лады, – соглашается солдат. – Потерплю.

– Вот и славно.

В руках у сапера мелькают металлические прутики с красными флажками. Он втыкает их в землю в разных местах. Надо думать, там таятся очередные сюрпризы.

Еще две доски передаются по цепочке вперед. Наш спец тоже уже лежит на импровизированных мостках. И для того, чтобы что-нибудь передать, я просто трогаю его за ногу.

Вот бородач уже около креста. Проверив землю рядом и вокруг него, удовлетворенно ухмыляется. Ощупав траву, осторожно опускает на нее ногу. Вторую. И вот он уже присел около солдата.

– Пить хочешь?

– Да еще как!

– Ну-ка, парни, обеспечьте нам водички!

Фляга у меня есть, но, чтобы ее передать, надо самому забраться на мостки. Делать нечего, ложусь и осторожно продвигаюсь вперед. Протягиваю вперед руку, дотрагиваюсь до ноги Абдуллаева:

– Держи.

– Угу.

Он изгибается на мостках и подхватывает у меня из рук фляжку.

Скосив глаза вбок, вдруг вижу совсем недалеко от своего лица матовую черную нить. Она выходит из травы и исчезает где-то в рытвине.

– Дед!

– Чего тебе?

– Тут растяжка!

– Где именно?

– Слева от меня. В рытвину куда-то идет. Не иначе, там граната присобачена.

– А-а-а… Эту я видел. Там справа еще одна «эфка» есть. Сразу две гранаты поставили. На тот случай, ежели какой-нибудь умник ниточку эту перерезать захочет. Но у нас ведь таких умников нет?

Пристыженно замолкаю. Тоже мне, знаток, нашел кому советы давать!

Вот как теперь назад ползти? Я же не вижу ни хрена. Двинешь ногой, а там еще какая-нибудь бяка в траве. Ладно, чего-нибудь придумаем. Буду головой почаще вертеть.

И, только оказавшись на безопасной земле, ощущаю, что тельняшка на мне промокла почти насквозь. Ни хрена ж себе шуточки! Вот так-то вес и сбавляют.

Поднимаю голову и рассматриваю крест.

Дед Бабах уже вытащил из-под спины солдата какую-то фиговину и бережно спрятал ее в сумку. Теперь, присев на корточки, он запустил свои чуткие пальцы куда-то под правую ногу распятого. Именно в этом месте нога притянута к столбу скотчем. Повозившись там некоторое время, бородач качает головой.

– Чтоб тебе, собаке, на том свете никто воды не налил! Слышь, паря, – поворачивается он к Абдуллаеву. – Там у тебя в рюкзаке линейка бронзовая, желтоватая такая, лежит и изоленты моток – сюда давай.

Отчего бронза – понимаю даже и я. Немагнитный материал. Видимо, тот агрегат, что обнаружился под ногою распятого, как-то может реагировать на обычный металл.

Просунув линейку между ногой парня и крестом, сапер обматывает ее концы изолентой и стягивает с другой стороны деревяшки. Еще раз оглядев распятого, вытаскивает перочинный ножик, раскрывает лезвие и срезает скотч. Нога бойца тут же повисает тряпкой.

А дед Бабах, встав на ноги, уже колдует над руками солдата. Впрочем, он еще раньше там ковырялся, чего-то снимал, чего-то подвязывал. Так что сейчас он, скорее всего, просто контролирует свою же работу.

Интересно, а как мы этого парня вытаскивать собираемся? На руках по доскам тащить? Тот еще цирковой номер будет! Одного человека, да еще и лежащего, доски держат без проблем, не прогибаются. А троих?

Впрочем, как выясняется, дед продумал и это. По взмаху его руки наш грузовик подъезжает почти вплотную к границе минного поля. А с противоположной стороны подкатывает бронетранспортер. Бойцы быстро крепят к крюкам на БТР прочный капроновый трос. И, сделав приличный крюк, обойдя опасное место, цепляют его к грузовику. Длинными шестами приподнимают трос над землей. Бронетранспортер сдает назад, и трос натягивается.

– Левее! – машет рукой сапер.

Теперь трос проходит практически над его головой.

Забравшийся на БТР солдат цепляет к тросу какую-то конструкцию из ремней и железяк. Толкает ее вперед.

Теперь уже оба сапера, приподняв на руки снятого с креста солдата, обматывают его ремнями и затягивают их так, что он словно бы вытягивается вдоль троса. Боец на БТР тянет веревку, и солдат отправляется в воздушное путешествие. Тем же путем покидают место работы и оба спеца.

Уже отойдя в сторону, дед Бабах присаживается прямо на землю. Он тяжело дышит, глаза налиты кровью. Ребята толпятся рядом, но никто не решается прервать молчание.

– Ну, че уставились-то? Водка есть у кого?

Откуда-то сзади пропихивают флягу:

– Спирт здесь. Летуны поделились.

– Антиобледенитель? – хмыкает бородач. – Вполне пойдет.

И пьет прямо из горлышка.

– А чего теперь с полем делать?

– Да взорвать его к такой-то матери, – пожимает плечами дед Бабах. – На хрен оно тут кому свалилось, чтобы с ним здесь корячиться? Впрочем, особо на эту тему можешь не менжеваться. Время сколько? В смысле, который час?

– Девятый. Восемь двадцать.

– Ну, ежели по науке судить, то жахнуть вся эта хреновина должна где-то через полчаса. По наставлению судя, я как раз к середине минного поля подбираться буду.

– Отчего же так – через полчаса? – интересуется наш командир.

– Солдат в себя когда пришел? Час назад. Его промедолом накололи, чтобы раньше времени не дергался. Мог он невовремя рукой повести или ногой шевельнуть. И там и там у него замыкатели стояли. Под спиной и правой ногой – на снятие с креста. Под левой рукой – на разрез проволоки. Его ж к перекладинам поперечным проволокой примотали. Рассчитал Абу, что к этому времени я уже рядом с ним буду. Увижу, что жив солдат, и не уйду. Буду пытаться его спасти. И ежели не на каком-нибудь из этих гадских сюрпризов, то уж на таймере точняк подорвусь.

– А где он, таймер этот?

– Да хрен его знает, я и не искал даже. Задача была – быстро через мины пройти, чтобы не тратить время на их обезвреживание. Найти надо было да обойти стороной, чтобы не рвануло. А по наставлению ежели работать, каждую мину снимать, то пролетал я по времени, и араб про это знал. Вот и поставил таймер где-то. Есть он, чую. Знаю манеру работы этого типа, оттого и не сомневаюсь.

К этому времени от опасного места уже убрались все. Даже бронетранспортер и тот съехал в ложбину, высунув над ее краем только башню.

– Машину-то мне дадут или пешком топать? – интересуется сапер.

Никто не успевает ему ответить. Земля под нашими ногами внезапно содрогается, над ложбиной с неприятным звуком пролетают осколки.

– Который час? – спокойно интересуется дед Бабах.

– Без двадцати девять.

– Надо же, – качает головой специалист. – Почти точно угадал.

Уже на обратном пути спрашиваю его – как все-таки к нему правильно обращаться? А то неловко как-то получается – дед Бабах… Имя, поди, есть?

– Михаилом меня зовут, – усмехается сапер. – Ты уж прости, паря, но я вздремну малость. Вы уж не гоните так…

И засыпает почти моментально, даже фразы не договорив.

А со своим соперником – Абу – дед таки посчитался. Уж каким таким макаром ухитрился он вычислить место, где тот постарается устроить очередную гадость, – Бог весть. Но рвануло там основательно!

От араба нашли только часть левой ноги да чалму – взрывом в сторону отбросило. Заодно прихлопнуло и его охрану – троих боевиков. Тоже, кстати сказать, наемников. Их-то опознать удалось… там еще было что осматривать.

* * *

Все эти воспоминания молнией проносятся в моей голове. Я наконец понимаю, что же именно пытается прохрипеть нам висящий на кресте боец.

– Уходите!

Именно это слово раз за разом срывается с его пересохших губ. А мы так ничего и не поняли…

Срывая голос, я изо всех сил кричу бойцам:

– Ложись!

Замыкающим бежит Казин. И именно ему первому долбит по ушам мой крик. Не рассуждая и не задумываясь, он ничком падает на землю, прикрывая голову руками. И на этом все наше везение заканчивается.

Раскатисто грохают взрывы, сразу несколько. Бежавший первым Белкин, отброшенный взрывом, валится на землю. Падает Охримчук. Взрывная волна доходит и до меня. Но не сильно, всего лишь толкает в грудь. Я стою чуть ниже, и осколки, злобно пофыркивая в воздухе, пролетают над моей головой.

Все ли мины взорвались?

Скорее всего, да. Не те сейчас времена и техника не та, чтобы ставить столь сложные комбинированные минные поля. Вероятнее всего, просто заминировали подходы к кресту, соединив все мины детонирующим шнуром.

Вот они и жахнули.

Спеша и поскальзываясь, взбегаю вверх.

Марат жив, стоит на коленях и трясет головой. Хлопаю его по плечу и, не останавливаясь, пробегаю дальше.

Белкин… Погиб, сомнений нет никаких. Даже отсюда я вижу разодранное в клочья обмундирование. Кровь почти сплошным багровым пятном покрывает его спину. Мины взорвались и перед ним, и позади него. Шансов никаких. Боец, висящий на кресте, тоже мертв: из пробитого виска толчками стекает густая кровь.

Охримчук! Как он?

Слава богу, он жив. Но этим все и ограничивается. Плечо у него изодрано осколками. Похоже, и по ногам пришлось. Да и еще куда-то прилетело. Он в сознании, только глухо матерится сквозь стиснутые зубы.

– Марат! Дуй сюда, поможешь!

* * *

– Герр обер-лейтенант!

Но Штольц уже сам открыл глаза и приподнялся:

– Что, фельдфебель, сработало?

– Так точно, герр обер-лейтенант! Мы слышали несколько взрывов.

– Отлично. Ну, что ж, высылайте туда патруль, пусть осмотрят трупы русских. И командуйте построение. Пойдем и мы посмотрим, за кем это мы так долго бегали.

* * *

Хорошо, что бинтов хватило. Я уж думал разодрать на части нательную рубаху. Но обошлось, последним индпакетом мы перевязали Охримчуку ногу. Он уже более-менее оклемался, но ругаться не перестает. Откровенно говоря, положение достаточно фиговое. Что-то подсказывает мне: на взрыв вскорости заявятся, так сказать, контролеры. Поинтересоваться, кто же здесь оказался таким лопухом. Некогда нам тут рассиживаться, надо делать ноги, и как можно скорее. Осматриваю погибшего Белкина, забираю у него гранаты и патроны. Извини, мужик, но не можем мы тебя сейчас похоронить! Если задержимся, чтобы это сделать, есть очень высокая вероятность, что хоронить будут уже всех четверых.

– Марат! Парочку жердей каких-нибудь выломай! Растянем на них плащ-палатку.

Боец кивает и, выдергивая из ножен плоский штык от СВТ, устремляется к кустарнику.

Вжик!

Я как-то не сразу врубаюсь в происходящее. Видимо, взрыв все-таки даром не прошел. Медленно поворачиваюсь и вижу, как по склону холма, метрах в двухстах от нас, бегут четверо немцев. Охримчука они не видят. В смысле, не видят то, что он жив. Ибо они вместе с погибшим Белкиным лежат на земле неподалеку друг от друга. Издали видно, что лежат на земле люди, а вот живые или нет? Казин убежал в кусты и со стороны немцев не просматривается. А вот я, как огородное пугало, торчу на голом склоне. Винтовка моя лежит на земле, и, с точки зрения подбегающих фрицев, я особенной опасности не представляю. Ну еще бы: я один, а их четверо! Немцы вооружены, а одиноко стоящий русский видимого оружия при себе не имеет. Разглядеть же с такой дистанции пистолетную кобуру… Ну, это надо быть очень глазастым.

На меня накатывает какое-то странное полуумиротворенное состояние. Не то чтобы все вдруг стало по фигу. Нет. Но всякие разрозненно метавшиеся в голове мысли внезапно успокаиваются и как-то затихают.

Все, закончилось мельтешение, закончилась неопределенность, и неясности прекратились. Вот он – враг. Он спешит сюда для того, чтобы взять меня в плен и после недолгого допроса точно так же привязать на крест как приманку для еще одной группы окруженцев. Или просто как приманку для любого русского, который пойдет этой дорогой.

Ну, вот уж хрен, дорогие товарищи! Я жив, относительно здоров и вооружен. И просто так меня сожрать не получится.

Ныряю в траву и перекатом ухожу в сторону, по пути подхватывая с земли винтовку. Немцы еще не врубились в произошедшее и по инерции продолжают бежать вперед. Поэтому первый из них ловит пулю грудью. В оптический прицел хорошо видно, как его отбрасывает назад. Перевожу ствол на второго. Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Готов второй. Оба оставшихся немца тотчас же падают на землю. На здоровье, мужики! Вы не забыли, что только что бежали вниз по склону холма?

А я, между прочим, нахожусь на противоположном холме – и тоже на склоне, обращенном к вам, и по отношению к подбегающим солдатам – выше. И именно поэтому вы на своем месте можете стоять, лежать или приплясывать – видимость все равно останется одинаковой. Когда человек смотрит сверху вниз, от него надо прятаться немножко по-другому.

Впрочем, оба немца так и не успевают понять эту прописную истину. Ни один из них даже встать не успел, так и остались лежать на пробивающейся к солнцу молоденькой травке.

Однако это все очень фиговый признак. Патруль появился практически тотчас же после того, как под крестом грохнули взрывы. Если здесь еще кто-нибудь полагает, что такие совпадения случайны, то я глубоко сочувствую этому недоумку. Да, из леса выскочили четверо немцев. Но нет никакой гарантии того, что там, откуда взялись эти четверо, не сидит еще десятка два таких же неприятных товарищей. А раз так, у нас осталось совсем немного времени для того, чтобы приготовиться к их встрече. Да, носилки для пострадавшего Охримчука, конечно же, вещь совершенно необходимая. Но только не сейчас. Не сию секунду. Марат взваливает раненого на плечи, благо, что он парень здоровенный и такая ноша не является для него непосильной. И двигает в ту сторону, куда я ему указываю. Есть, знаете ли, у меня одна неприятная мысль. И я сейчас прикидываю, каким таким образом ее лучше реализовать.

Немцев особенно долго ждать не пришлось. Мы успели пройти чуть больше километра. Я топаю позади Казина, периодически поглядывая в оптику в ту сторону, откуда появились невезучие фрицы. И именно поэтому успеваю заметить между деревьями некоторое шевеление. Заметил я его до того, как немцы вышли из-под ветвей на открытое пространство. Залегаю на земле и тщательно выцеливаю опушку рощицы.

И точно: в окуляр прицела вползает массивная фигура здоровенного немца. Это действительно очень крепкий и хорошо сбитый человек. Чуть пригнувшись, немец прижимается боком к березе и, не выходя на опушку, обшаривает открывшийся перед ним пейзаж внимательным взглядом. Ну, скажем так, глаз я его видеть, конечно же, не могу. Но на его месте поступил бы именно так. Единственное, чего не учитывает немец, это то, что на фоне светлого ствола березы его форма прорисовывается очень даже неплохо. Понятное дело, что обычный войсковой снайпер заметил бы его еще раньше и уж точно не промазал бы даже на вдвое большей дистанции. Но увы! Я не снайпер, просто неплохой стрелок. И поэтому мои пули своей цели не достигают. Тем не менее эффект от этого все-таки имеется. Одна из пуль сбивает листву над головой наблюдателя, и он резко свинчивается вниз.

Вот и славно. Если немцы расслышат звук выстрела, им придется всерьез почесать в затылке – просто так на подобную дистанцию не стреляют. Если уж стрелок, который только чуть-чуть не прострелил наблюдателю башку, вообще решился на подобный выстрел, то это должен быть как минимум неплохой стрелок. А значит, высовываться из-под деревьев во весь рост – глупость несусветнейшая.

Разумеется, я не рассчитывал на то, что одним выстрелом стряхну с хвоста неведомо сколько фрицев. Но вот притормозить темп их передвижения могу существенно. Здесь у меня есть весьма ощутимое преимущество. С помощью оптики я могу стрелять дальше и точнее, чем наши преследователи. Понятное дело, что немцы тоже это очень быстро просекут. И, разумеется, найдут методы противодействия, наиболее эффективные в сложившейся ситуации. Обойдут с флангов, накроют массированным огнем и в конце концов подавят надоедливого снайпера.

Ну и фиг с ними. Я вовсе не собираюсь воевать на этой позиции до темноты. Я вообще не собираюсь на ней воевать. Моя задача – придержать немцев хотя бы минут на двадцать. Это главное, что мне сейчас нужно сделать. Лишь бы Марат успел дойти до нужного места.

И поэтому я продолжаю постреливать по кустам каждый раз, когда вижу в них любое шевеление. Должно быть, немцы сейчас потихоньку хихикают в кулак, наблюдая за безуспешными попытками русского стрелка причинить преследователям хоть какой-то вред. Совсем игнорировать меня они не могут: четверо покойников, валяющихся на склоне холма, красноречиво указывают на пагубные последствия такого поведения. Вот остальные немцы и проявляют разумную осторожность.

Оглядываюсь назад. Марата не видно. Должно быть, он уже спустился с холма и топает туда, куда я его и направил. Раз так, то и мне пора. Пальнув еще пару раз, переползаю в сторону и по заранее облюбованной ложбиночке быстро-быстро покидаю место моей засады.

А вот теперь бегом-бегом-бегом! Ибо до гребня холма немцам ползти еще метров шестьсот. Даже если они весь этот путь проделают по-пластунски, фора у меня будет все равно не слишком большая.

Запыхавшись и сплевывая на песок, переваливаюсь через бруствер старого окопа. Винтовка больно ударяет меня по спине. Я сейчас сам себе напоминаю старого прожженного картежника, который спустил все свое состояние и сейчас играет последнюю партию в надежде на то, что сумеет передумать своих противников. Именно что передумать, победить умом, а не спрятанным за пазухой ножом. Немцев элементарно больше. Причем существенно. И какой бы я ни был из себя стрелок, все равно не смогу убить их всех. А оставшиеся в живых все равно не дадут нам уйти отсюда.

Но!

Это я их из винтовки убить не смогу. А кто сказал, что у старого картежника нет в рукаве припрятанного козыря?

Есть такой козырь и у меня.

Присев на корточки, ставлю винтовку к стене и, наклонившись вниз, разгребаю россыпь стреляных гильз на дне окопа. Тяну на себя пропитавшуюся маслом плащ-палатку.

Вот он, козырь! Аж с тремя полными лентами.

Вам не по нраву пришелся меткий стрелок с винтовкой? С интересом посмотрю, что вы скажете, когда стрелок сменит СВТ на пулемет. Не хочу сказать, что у немцев такого оружия нет. Есть, и даже наверняка. Но одно дело – гонять по полю одинокого солдата с винтовкой и совсем другое – атаковать пулеметчика в лоб по открытой местности. А пулеметчик, между прочим, засел в крепком еще окопе.

Проверяю пулемет, заряжаю и опускаю на дно окопа: его время еще не пришло. А вот СВТ еще поработает. Не станем разочаровывать немцев.

Первым нарвался на пулю худощавый фриц в очках. Второй номер пулеметного расчета, кстати говоря. Выпавшие из его рук зеленые коробки с лентами закувыркались вниз по склону. Его коллега – первый номер, проявив похвальную расторопность, сиганул за небольшой бугорок, откуда секундой позже высунулся пулеметный ствол. Безусловно, пулемет – оружие крайне серьезное. И обычную винтовку он превосходит значительно. Уж по скорострельности – так и сравнивать нечего. Но вот что касается точности, то тут положение несколько меняется.

Пристреляться фриц так и не успел. Третьей пулей я его достал. Еще магазин пришлось потратить, отгоняя от пулемета прочих членов клуба любителей пулеметной стрельбы. Потеряв двух человек, немцы наконец сообразили, что попытка пробежать тридцать метров по открытой местности, пытаясь при этом увернуться от пули снайпера, успехом увенчивается далеко не всегда.

После этого они развернулись в цепь и накрыли мой окоп сосредоточенным винтовочным огнем. Мне еще сильно повезло, что пулемет у них был только один.

Но если кто-то полагает, что огонь двух десятков винтовок и парочки автоматов – это сильно легче, чем один пулемет, то он сильно ошибается.

Не легче. Как бы даже и не хуже.

Хорошо еще, что на гранатный бросок немцы не подошли, – вообще тоскливо бы стало.

Тем не менее еще одного фрица я приголубил вглухую и еще двоих подранил. Причем одного весьма основательно. Но на этом мои успехи и закончились. Совершенно осатаневшие, фрицы открыли прямо-таки ураганную пальбу, и в каком бы месте из окопа я ни высовывался, надо мной тотчас же начинали злобно посвистывать свинцовые пчелки. Еще несколько раз выстрелить мне все-таки удалось, но особенного эффекта достичь не получилось.

Присаживаюсь на дно окопа и произвожу инвентаризацию своих запасов. К винтовке осталось еще два магазина. Пяток гранат. Пистолет с двумя запасными магазинами и еще пара пачек патронов в запасе. Ну и главный аргумент. Там патронов хватает.

Осторожно прижимаясь к брустверу, выглядываю наружу. Немцы уже относительно недалеко. Не стреляют. И, держа оружие на изготовку, подбираются поближе к моему пристанищу. Идут грамотно, перебежками. Лежащие на земле прикрывают своих товарищей. Их не очень много, десятка полтора, может быть, чуть-чуть больше. Вполне понятно, почему они не стреляют: считают, что заставили меня заныкаться, и рассчитывают взять тепленьким. Ну что ж, ребятки, я вас разочаровывать не буду, но кайф немного пообломаю.

* * *

– Герр обер-лейтенант! Русский прекратил огонь!

– Вижу, Ашке. – Штольц оперся на колено, переводя дух. – Надо понимать, что это последний оставшийся в живых диверсант, и именно поэтому я хочу взять его живым.

– Заслужил ли он это, герр обер-лейтенант? Что ни говори, а от его пуль мы понесли достаточно существенный урон.

– Тем больше чести, фельдфебель, взять такого противника живым. Не сомневаюсь, что оберст должным образом оценит наши усилия. Да и, кроме того, русский стреляет уже давно, и я сильно сомневаюсь в том, что у него с собой мешок патронов. Заметьте, на месте подрыва мы нашли только одного русского солдата, и это был рядовой.

– Вы полагаете, герр обер-лейтенант, что в окопе может скрываться офицер?

– Ну… – Штольц поджал губы, – не обязательно офицер. Но уж точно не рядовой солдат. Этот стрелок умеет думать. Смотрите: первое, что он сделал, – это вывел из строя наш пулеметный расчет. Ему не откажешь в некоторой сообразительности. Да и вспомните, как мастерски действовала их группа на отходе. Мы до самого последнего момента были уверены в том, что преследуем многочисленную группу. А на деле их оказалось всего несколько человек. Такой подарок – живой русский диверсант – будет весьма ценен для нашего руководства.

Со стороны позиции снайпера часто-часто захлопали выстрелы.

Офицер усмехнулся:

– Ну, вот видите, Ашке, у него действительно закончились патроны: он отстреливается уже из пистолета. Прикажите солдатам по возможности не стрелять. Русский испуган, деморализован, в противном случае не стрелял бы так часто. Сколько там у него осталось? Еще один магазин?

– Это восемь человеческих жизней, герр обер-лейтенант! – Фельдфебель не разделял чрезмерного оптимизма своего командира.

– Ерунда! Он стреляет слишком часто. Так можно стрелять только навскидку, не целясь. Не удивлюсь, если он и голову из окопа не высовывает. Да что там говорить, я и сам его возьму.

Штольц расстегнул кобуру пистолета и неторопливыми шагами двинулся в направлении выстрелов.

* * *

А немцы всерьез вознамерились хапнуть меня тепленьким. На мою суматошную пальбу не ответил ни один ствол. Они полагают, что у меня со страху крышу снесло? Не будем их разочаровывать.

Меняю магазин в пистолете и, высунув из окопа руку, выпаливаю его весь в белый свет как в копеечку. Даже и не в направлении противника, а так, куда-то в небеса. Кладу пистолет рядом и лихорадочно набиваю оба опустевших магазина патронами.

Все, готово. И вовремя! Совсем неподалеку от меня хрустнула какая-то деревяшка. Быстрый взгляд поверх бруствера – немцы совсем рядом. Еще один рывок, и вся эта гопа свалится ко мне в окоп.

Ну вот и закончилась игра в поддавки. Подхватываю с земли немецкие «колотушки».

Рывок – первая пошла! Рывок – пошла вторая. Кидаю гранаты с рассеиванием по фронту так, чтобы между взрывами было несколько метров.

Третья – пошла! Нагибаюсь и подхватываю с земли пулемет.

Бух-бух-бух – зачастили разрывы.

Что сделает нормальный солдат, когда неподалеку от него рванет граната? Заляжет – это вполне естественно. Где одна, там и вторая. А где две – там и третья. Абсолютно логично ожидать и четвертой. Гранаты разбрасывались широким фронтом, и залечь немцы должны были практически все. Справа и слева они меня обойти просто не успевали: там еще сохранились остатки проволочных заграждений. И никакой человек в здравом уме и твердой памяти не полезет на проволоку, имея у себя на фланге неподавленную огневую точку. Вот и немцы не полезли. Да и зачем? Они достаточно широко растянулись по фронту на участке порядка пятидесяти метров. Так что шанса перестрелять их всех из винтовки у меня не имелось в принципе. И все бы ничего, да только три рванувшие гранаты вполне перекрывают осколками это расстояние: с этим расчетом и бросались. Вряд ли кто-то из немцев успел разглядеть, что именно вылетело из окопа и рвануло у них под ногами. Достанут ли осколки далее чем на пятьдесят метров или нет? Сомневаюсь, что кто-то озаботился такими вычислениями, – им всем было несколько не до того. Проще залечь, переждать и потом последним рывком свалиться на голову зловредному русскому диверсанту. Гранаты – оружие отчаяния. И если русский начал ими разбрасываться с такой скоростью, совершенно не озаботившись тем, чтобы положить «колотушку» поближе к цели, то это значит, что ему действительно больше нечем воевать и страх совершенно помутил его разум.

Затихло эхо последнего взрыва, и, сплюнув сквозь зубы песок, поднялись в последнюю атаку подошедшие егеря.

И легли.

Атака действительно оказалась последней для многих из них. Рванувшие почти впустую гранаты смогли слегка задеть пару человек. А вот ударивший практически в упор пулемет одной очередью положил чуть ли не половину атакующих.

Все внезапно и страшно поменялось.

Бьющий в упор с двух десятков метров МГ-34 не оставлял ни единого шанса людям, лежащим на практически открытом месте. Положение мог бы спасти отчаянный рывок вперед, пусть и под огнем. Проскочить десяток метров – и забросать окоп гранатами. Это решило бы все. Но не прозвучала вовремя команда… Сразу не бросились, а встать во весь рост под бьющий прямо в лицо пулемет… тут нужны стальные нервы и непреклонная воля.

Кто-то быстрее всех остальных успел понять весь ужас происходящего. Фельдфебель попытался было организовать огонь по окопу, но пробитый сразу четырьмя пулями, умер раньше, чем успел выкрикнуть команду. Пулеметная очередь играючи смахнула со склона еще двоих. Взвизгнул, получив в живот пулю, коренастый солдат, судорожно пытавшийся достать из сумки гранату. Прокатившись по склону вниз, она бесполезно взорвалась в какой-то ямке, разбросав в разные стороны прошлогоднюю листву.

А пулемет все бил…

Вот и лента к концу подошла. Надо менять. Ничего, для этой цели у нас еще кое-что осталось. Выдергиваю кольца у двух оставшихся гранат и зашвыриваю их вниз по склону. Одну и, чуть выждав, вторую. Пусть привыкают к тому, что я бросаю гранаты с некоторым интервалом. Вы же не знаете, дорогие товарищи, сколько их еще у меня в запасе. Вот и лежите, ждите очередного взрыва. А за это время я успею перезарядиться.

Со щелчком встала на место крышка ствольной коробки. Передернуть рукоятку – к стрельбе готов. Вскакиваю, держа пулемет у плеча.

Кто-то копошится там внизу – очередь! Стон слева – щедро отгружаю и туда пяток пуль. Мало? На еще, я не жадный. Быстро оглядываю поле. Явного движения не вижу. Ответных выстрелов тоже пока нет никаких. Неужели все?

Да быть того не может! Не мог же я их всех тут положить меньше чем за минуту? Держа пулемет на изготовку, выбираюсь из окопа.

Поглядим…

Первый недостреленный фриц попался мне метров через пятнадцать. Очередь прошлась ему чуток пониже пупка, и вояка из него теперь был никакой.

Что там говорит Гаагская конвенция по этому поводу? Лечить раненых солдат противника? А что там сказано относительно распятия на кресте? Я малость запамятовал, говорится ли в ней вообще хоть что-нибудь по этому поводу. Склероз… бывает… надо думать, что и командир немцев этой самой Гаагской конвенции не читал. Или читал невнимательно. Вот и у меня странный провал в памяти образовался. И в самом деле, какой спрос с контуженного? Офицер, надо думать, что в здравой памяти, и тот не вспомнил ничего, а что вы хотите от старшины?

Пулемет дергается у меня в руках, и немец перестает стонать. Спускаясь вниз по склону, я обнаружил еще парочку таких вот недобитков. Ну, один и без моей помощи подохнет благополучно: с такими ранами вообще долго не живут. А вот второй имел вполне реальные шансы дожить до сорок пятого года. Он мужик здоровый, очень даже вероятно, что и дольше бы прожил. Даже и до пенсии.

Но не судьба – на его плечах виднелись офицерские погоны.

Так, стало быть, передо мной командир немцев?

Офицер был ранен дважды: в правое плечо и в правую же ногу. Выбитый из руки пистолет валялся в нескольких метрах от немца, и тот не предпринимал никаких попыток его достать – закопченный ствол пулемета недвусмысленно намекал на бесполезность такой затеи.

– Это ваши солдаты, обер-лейтенант?

– Мои, – хрипло отвечает немец. – А кто вы такой?

– Командир взвода разведки старшина Красовский. С кем имею честь разговаривать?

– Обер-лейтенант Ханс Штольц.

– Тот распятый солдат – ваша затея?

– Моя… А что?

– Да так. Хотелось посмотреть в глаза автору.

– Ну что, вы удовлетворили свое любопытство?

– Вполне, герр обер-лейтенант.

В глазах немца вспыхивают искорки удивления. Слишком нестандартно я себя веду. Манера обращения, принятая в вермахте, неплохой немецкий язык… что-то не стыкуется.

– Вы немец?

– Старший стрелок Макс Красовски, герр обер-лейтенант.

– И вы… вы воюете на стороне русских?!

– Я воюю на стороне своей страны, герр обер-лейтенант. Так ли уж важно, кто я по национальности: немец, русский или монгол? Какое это имеет значение? Это моя страна, а вы пришли ее уничтожить. На что вы рассчитывали?

Немец открывает рот и пытается найти какие-то слова. Он не дурак и в моих глазах уже прочитал свой приговор. Но жить-то хочется. Очень хочется.

Мало ли кто и что хочет? Тот солдат на кресте тоже не собирался помирать сегодня. Белкин, бежавший к нему на помощь, тоже хотел жить. Я не знаю, выживет ли Охримчук.

Длинная очередь вспарывает мундир на груди немца – ты-то до пенсии точно не доживешь!

* * *

Опускаю на землю пулемет и сажусь.

Охримчук уже пришел в себя и с интересом разглядывает меня:

– А ты, старшина, не хило прибарахлился.

Это точно. Через плечо свисает пулеметная лента, еще две я бросил в вещмешок. Покойному немецкому пулеметчику они явно ни к чему, а нам лишними не станут. Снимаю с пояса кобуру с трофейным пистолетом и протягиваю ее Охримчуку:

– Командир фрицевский кланяться приказал.

Боец понимающе кивает.

А вот теперь сидим и думаем, как нам быть дальше. Ясен пень, что вдвоем мы раненого через линию фронта, скорее всего, не перетащим. Но бросать его здесь – вообще не вариант. Ладно, придумаем что-нибудь.

Через полчаса мы уже укладывали его на импровизированные носилки. Туда же отправилась и моя винтовка. Оружие Охримчука осталось где-то там, на месте подрыва. Отчасти именно поэтому я и позаимствовал у покойного обер-лейтенанта пистолет. По себе знаю, насколько неуютно чувствовать себя безоружным, когда вокруг носятся толпы народа со всяким смертоубийственным железом. А спокойствие раненого – это залог его скорого выздоровления.

Топать нам еще верст пять, потом будем отсиживаться в лесочке и ждать. Чего ждать? А вот посмотрим.

Глава 16

– Присаживайтесь, лейтенант! – Майор Федоткин кивнул на стул.

В помещении кроме него и ротного находился еще один человек – и от его присутствия было как-то неуютно. Молчаливый капитан-особист пока еще не задал ни одного вопроса и даже почти не глядел на Малашенко. Так, бросил взгляд мельком – и все. Казалось, он всецело погружен в свои бумаги, которые были разложены перед ним на другом столе. Но лейтенанта не обманывала его кажущаяся невнимательность. Плавали – знаем, как когда-то говаривал Красовский. «Есть на свете два сказочных персонажа – Дед Мороз и невнимательный особист!» Эх, старшина, старшина! И где теперь лежат твои кости?

– Я прочел ваш рапорт. – Майор кивком указал на лежащий рядом лист бумаги. – Мы все его прочли. Разумеется, у всех возникло множество вопросов, которые требуют немедленного разрешения. Но не будем спешить. Давайте по порядку. Каково состояние роты, товарищ старший лейтенант?

Ротный поднялся со своего места:

– Из немецкого тыла вышло одиннадцать человек, во главе с лейтенантом Малашенко. Вынесли на руках четверых раненых, которые направлены в медсанбат. Итого – пятнадцать человек. Рота фактически уничтожена, в строю осталось одно отделение. Задание по уничтожению склада арттехвооружения противника не выполнено. Потери противника в результате действий роты, совместно с приданными силами, оцениваем ориентировочно до двух взводов пехоты только убитыми и более трех – ранеными. Подбито два танка, захвачено и выведено из строя одно зенитное орудие. Нанесен существенный ущерб складским постройкам…

– Ну да, – сжал губы Федоткин. – Еще и саперный взвод упомянуть позабыли – а оттуда всего один человек и уцелел. И десантников – они не вышли к указанному месту…

– Про десантников, товарищ майор, я вообще никаких сведений не имею. А уцелевший сапер вышел вместе с бойцами роты.

– Ладно! – махнул рукой Федоткин. – Сейчас не об этом разговор. По какой причине провалилась столь тщательно спланированная операция?

Взоры всех присутствующих обратились к Малашенко. Лейтенант встал:

– Во-первых, товарищ майор, повторю то, что уже указал в рапорте, – нас ждали! Противник заранее подготовился к возможному нападению. В лесу сидели в засаде егеря, на позициях были замаскированы танки. Даже зенитчики – и те открыли огонь моментально, словно только команды ждали. В заборе, ограждающем склад, имелись подготовленные и подпиленные секции, за которыми располагались огневые точки… да и авиация не нанесла удар, а он бы сильно помог!

– Бомбардировщики ждали, – нехотя произнес майор. – На ближайших аэродромах стояли в готовности истребители… никто не ушел бы назад. Поэтому и была отменена штурмовка.

Малашенко усмехнулся уголками губ:

– Тем более, товарищ майор… Да и, кроме того, старшина Красовский обнаружил на пути нашего возможного отхода хорошо замаскированную засаду. Нам удалось ее обойти, но избежать боя совсем – не вышло, немцы нас заметили. Мы потеряли еще трех человек, но внезапно они прекратили преследование и отошли.

– А вот с этого момента, – «проснулся» особист, – я бы попросил вас поподробнее! Что значит – отошли? Отступили, не приняв боя?

– Ну… – смутился лейтенант, – возможно, я не совсем точно выразился. Они, собственно, и не наступали. Немцы растянулись цепью, перекрывая нам возможный путь отхода. Мы постарались их обойти, но были замечены. Завязалась перестрелка, они старались сковать нас огнем и задержать на месте. Как я думаю, нас подставляли под удар тех, кто шел за нами следом.

– Точно шли? – наклонил голову особист.

– Мы их видели. Но нам удалось оторваться, сделав обманный маневр. Несколько километров удалось выиграть, и имелись основания думать, что, обойдя засаду, удастся оторваться совсем.

– Так.

– Но в какой-то момент огонь со стороны противника стал стихать. Нам удалось разорвать соприкосновение с засадой и отступить в лес. Немцы нас не преследовали. А те, кто шел по следам, так и не появились больше.

– Да и не могли, – кивнул особист. – К этому времени у них уже был приказ отойти назад к складу. Спасибо, товарищ лейтенант…

Наступила неловкая пауза.

Никто не решался начать первым. Особист удивленно посмотрел на Федоткина, и тот, словно что-то вспомнив, повернулся к Горячеву:

– Что там говорил ваш пленный фриц? Тот, которого притащили бойцы этого самого старшины.

– Немцы получили приказ пропустить наших бойцов в свой тыл и не препятствовать проходу. Только сообщить. В частности, именно поэтому и не был отдан приказ самолетам на штурмовку. А вам, – повернулся ротный к вскочившему с места Малашенко, – просто не было возможности это сообщить. Никаких условных сигналов на этот счет не предусматривалось, и самолет-разведчик ничего передать вам не мог.

– Да и потом… – почесал подбородок майор. – Мало ли чего мог придумать немец со страху?

– Но авиационный удар вы все-таки отменили? – печально улыбнулся Малашенко.

– К этому времени уже подоспели данные разведки аэродромов противника – там находились в готовности группы истребителей… – развел руками Федоткин.

– Иными словами, товарищи, – постучал карандашом по столу особист, – имела место утечка совершенно секретных сведений к противнику. И это подтверждено словами лейтенанта Малашенко. Так? Или у кого-то есть иное мнение?

Иного мнения не имелось.

Лейтенант еще полчаса отвечал на различные вопросы, после чего его отпустили.

Когда за ним закрылась дверь, майор вопросительно посмотрел на особиста – тот что-то увлеченно писал в блокноте.

– Кстати, товарищ старший лейтенант! – словно что-то вспомнив, повернулся тот к ротному. – Чем теперь будет занят товарищ Малашенко?

– Пополнения ждать будем… Взвод укомплектовывать. А что?

– То есть расположения части он покидать не будет?

– Зачем?

– Вот и я думаю…

Майор с ротным переглянулись – пошло что-то совсем непонятное.

– Ах да! Вы не в курсе… Дело в том, что, по нашим сведениям, немцы пропустили уцелевших разведчиков назад потому, что среди них находился их агент. Тот, кто и сообщил противнику о наших планах…

Федоткин расстегнул воротник – в избе внезапно стало душновато.

– Вы удивлены? – приподнял бровь особист. – Простите, но это же ваши сведения! Пленного немца доставили ваши бойцы, товарищ Горячев, лейтенант Малашенко – тоже ваш подчиненный… Ну а наши источники только подтвердили сведения, которыми вы располагали и без нас.

– Это… это точно? – Майор внезапно охрип.

– Тот же источник, что сообщил вам о готовых к вылету истребителях, – фронтовое подразделение радиоперехвата. В отношении истребителей вы ведь поверили сразу, отчего же не поверить и здесь? Вот, кстати, и текст дешифрованной радиограммы… – Особист вытащил из полевой сумки лист бумаги. – Можете ознакомиться…

«Не проявлять особенной активности в преследовании уходящей группы русских. В составе группы находится ценный информатор».

– Подписал радиограмму майор Хайнеманн. Вам такая фамилия известна, товарищ майор? – взял на изготовку карандаш особист.

– Да… Это очень серьезная фигура, несмотря на не очень высокое звание.

– Ну вот! Другой разговор! Как всем понятно, этим информатором является не рядовой боец, тот попросту ничего не знал о планах операции. Уж тем более о предполагаемом налете авиации. Немцы, судя по всему, получили информацию не менее недели назад. Кто был осведомлен обо всем этом здесь?

– Я, – прокашлялся Федоткин, – как автор плана нападения. Старший лейтенант – как командир роты. Командиры взводов…

– Полагаю, что мы можем ограничить этот список теми, кто в настоящий момент жив – и находится здесь, – мягко перебил его капитан. – По этой же причине я не рассматривал бы кандидатуры командира саперного взвода и командира взвода минометчиков…

– Авиация…

– Там уже работают.

– Но…

– Поскольку никто из вас за линию фронта не ходил… – развел руками особист. – У нас остается только один кандидат. Вы согласны?

* * *

– Товарищ майор!

Задремавший у стола Федоткин вскинул голову и протянул руку вправо, нашаривая фуражку.

– Что случилось?

У дверей вытянулся посыльный.

– Через линию фронта перешел боец разведроты. Марат Казин из взвода старшины Красовского.

– Так. И что он сказал?

– Помощи просит. Там, совсем рядышком с немецкими окопами, старшина Красовский лежит.

– Что значит лежит? Ранен, что ли?

– Никак нет, товарищ майор. Не ранен. С ним боец раненый. Вдвоем им его через линию фронта не перетащить, вот старшина и отправил Казина за помощью.

– Им тут что, Невский проспект? Туда-сюда спокойно гулять можно?

– Никак нет, товарищ майор, не Невский здесь. Там часовой немецкий был. Так старшина его задавил. Час точно еще есть, чтобы пройти. За командиром роты побежали уже.

– Черт знает что! – Федоткин помотал головой, прогоняя сон. – Ладно, давайте тащить этого бойца. А Красовского немедленно ко мне! И это… В особый отдел пошлите кого-нибудь, пусть капитана Азарова оповестят.

* * *

Когда из предрассветных сумерек вынырнули темные силуэты, моя рука по привычке дернулась было к пулемету. Но головной прохрипел пароль, и ствол моего оружия качнулся вниз.

– Раненый где?

– Вон там, в ложбинке.

Чуть слышный топот ног, скрипнули жерди носилок, и неясные силуэты проплыли мимо меня, возвращаясь назад. Встаю и я. Здесь делать больше нечего, надо уходить. Но я еще вернусь, и кое-кому здорово поплохеет.

* * *

Когда в сенях затопали сапоги, старший лейтенант Горячев, нервно расхаживавший по комнате, остановился и резко – взвизгнули каблуки – повернулся к входу. Наклонив голову, через порог переступил старшина Красовский. Поставил к стене пулемет и кинул ладонь к пилотке:

– Товарищ майор! Старшина Красовский с бойцами прибыл в расположение части! В строю, кроме меня, один боец, и один направлен в медсанбат.

– Присаживайтесь, старшина, – кивнул на лавку майор.

Но еще раньше старший лейтенант двумя длинными шагами сократил расстояние между собой и старшиной и схватил того за плечи:

– Вернулся, Максим!

– Точно так, товарищ старший лейтенант! Вернулся. Спать хочу, сил нет никаких уже вообще.

– Ничего, старшина, отоспаться время будет, – ответил с места Федоткин. – Пара вопросов у нас к тебе всего есть, а потом спи – хоть тресни. Насчет чая горячего я распоряжусь, да и перекусить что-нибудь сообразим, проголодался небось?

* * *

Ответ на «пару вопросов» затянулся часа на три. И только тогда, когда мой язык стал откровенно заплетаться, начальство, смилостившись, отпустило меня поспать. Как я добрался до дома, как укладывался – не помню ничего. Кто-то что-то меня спрашивал, я спросонья отвечал…

Не помню. Ничего не помню.

* * *

– И что вы хотите этим сказать? – Федоткин неприязненно покосился на особиста.

А тот, словно никогда и спать не ложился, – опрятный и подтянутый, даже чисто выбритый, невозмутимо делал какие-то пометки в своем блокноте.

– Я? – удивился Азаров. – Помилуйте, товарищ майор, да я вообще ничего не говорю! Это все показания ваших же солдат!

– Так… – пригладил волосы майор. – Давайте все сначала, я уже что-то запутался.

– Хорошо, – наклонил голову особист. – Сначала так сначала.

Он перекинул несколько листов блокнота.

– После нападения на немецких часовых никто старшину Красовского не видел до момента его появления на точке сбора. Это подтверждено показаниями почти десятка человек. Что он делал и где находился?

– Он напал на расчет немецкой пушки! – вставил свое замечание ротный. – Она вела огонь по своим, и это видели многие!

– То, что орудие вело огонь, никто и не отрицает, – спокойно парировал капитан. – Вот только Красовского там никто не видел, все это известно лишь с его слов. Ладно. Продолжим. Получив приказание прикрыть отход, старшина вместе с бойцами своего взвода выдвигается опять-таки к позициям зенитчиков. Не стану оспаривать целесообразность такого решения – я все же не строевой командир и чего-то могу и не понимать. Но! Дальше опять непонятно.

– Есть же показания Охримчука и Казина – там все предельно ясно, по-моему… – буркнул с места Горячев.

– Что именно вам понятно, товарищ старший лейтенант? – поинтересовался особист. – То, что, выпустив по складу – практически в упор – три десятка снарядов, удалось взорвать всего два вагона? И все? Весь ущерб?

– Красовский – не артиллерист. Даже и такой результат – и то удача! – парировал ротный.

– Странно… В вагон на разгрузочной площадке – попал. Причем вторым выстрелом! А в гораздо больший склад – тремя десятками снарядов, между прочим, не попал?

– Не так все просто, товарищ капитан, – покачал головою Федоткин. – Склады обвалованы, снарядом земляную насыпь так легко не пробить! Там несколько метров толщины, между прочим!

– Тремя десятками снарядов-то не пробить? – удивленно приподнял бровь Азаров. – Надо будет поинтересоваться у артиллеристов! Спасибо!

И он сделал еще одну пометку в блокноте.

– Далее… Эпизод с крестом. Все опрошенные в один голос утверждают – старшина к кресту не пошел, остался стоять на месте. Правда, Казин говорит, что слышал команду залечь – но вот Охримчук такой команды не слышал отчего-то…

– Он ранен и контужен… – развел руками Горячев. – Что ж вы от него хотите?

– Допустим, – кивнул капитан. – Однако я еще не закончил. Дальнейшего боя вообще никто не видел. Да, оба бойца уверяют, что слышали выстрелы и взрывы, но собственно боестолкновения никто не наблюдал. Вы хотите меня уверить в том, что старшина в одиночку перебил всех немцев, которые шли за ними по пятам? Из винтовки перестрелял? Он такой меткий стрелок?

– Вообще-то да, – не унимался ротный. – Очень даже хороший! Так у него же был пулемет!

– И где он его раздобыл? Немцы одолжили?

Старший лейтенант промолчал.

– Последний эпизод, – снова сверился с блокнотом особист. – Переход через линию фронта. Как был снят часовой – никто не видел. Охримчук был без сознания и не может утверждать, что старшина был с ним рядом все то время, пока Казин ходил за помощью. Почти полтора часа, между прочим. Кстати, а отчего Красовский сам через фронт не пошел? Он, между прочим, командир взвода, старшина. Мог бы гораздо быстрее организовать помощь раненому, нежели рядовой боец.

Оба его собеседника молчали.

– Подвожу итог. Мы достоверно знаем, что среди вышедших через линию фронта командиров есть вражеский агент. Таковых командиров у нас только двое – лейтенант Малашенко и старшина Красовский. Оба принимали участие в разработке плана нападения. Но если все действия лейтенанта происходили на глазах у большого количества бойцов, что подтверждается их показаниями, то старшина Красовский большую часть времени отсутствовал неизвестно где. Его слова никем подтверждены быть не могут. Мог ли он в это время иметь контакт с немцами? Агентурный контакт, я имею в виду. Мог. Возразите, что и этого никто не видел? – Особист поднял глаза на офицеров. – Соглашусь. Но таковой возможности исключить не могу. Далее. Действия Красовского при отходе тоже не всегда находят свое подтверждение. Боя никто из бойцов не видел, наличие пулемета у старшины труднообъяснимо. Он отсылает через линию фронта рядового бойца – а сам остается в немецком тылу. Почему?

– А вы сами-то, товарищ капитан, как можете все это объяснить? – спросил ротный.

– Немцы вполне могли подстроить своему агенту правдоподобную легенду. Чтобы выставить его героем в наших глазах. Или вы уж настолько их недооцениваете? Напрасно!

Федоткин молча вертел в руках карандаш.

Азаров закрыл свой блокнот, убрал его в полевую сумку. Встал.

– Я уж молчу о том, что старшина не в первый раз оказывается в окружении… Странно это, вы не находите, товарищи? И каждый раз выходит оттуда прямо-таки геройским образом! Может быть, его уже пора к ордену за это представлять?

Оба офицера ничего на это не ответили.

– Я доложил руководству о своих выводах. – Капитан надел фуражку и поправил гимнастерку. – Оно с ними согласилось. Можете спокойно планировать ваши операции и дальше, товарищ майор. Мое участие в деле завершено.

– А… – вскинулся было ротный.

– Старшина Красовский будет арестован и предстанет перед судом военного трибунала. Надеюсь, никаких возражений у вас против этого нет?

Глава 17

Пробуждение мое вышло каким-то непонятным: кто-то немилосердно тряс меня за плечо и пытался разбудить. А я сквозь сон отмахивался от него.

– Встать! – отчего-то по-немецки.

Не раскрывая глаз, на том же языке посылаю будильщика в далекое пешее путешествие. В ответ меня попросту трескают по спине.

Ну, сейчас у меня этот товарищ огребет! Рывком сажусь на койке и продираю глаза.

Здрасьте, приплыли!

Незнакомый лейтенант и два бойца. Так это я их матерно послал? Утешает только то, что по-немецки. Авось народ не понял и не обиделся.

– Старшина Красовский? – недружелюбно спрашивает меня офицер.

Ну, точно, он знает немецкий язык. То-то и смотрит на меня волком. Ну, извини, мужик: спросонья-то кого хочешь послать можно, пусть даже и самого Верховного. Это ж сон, там чего только не бывает.

– Я, товарищ лейтенант. Я Красовский.

– Документы ваши разрешите.

– Нет ничего, товарищ лейтенант: у старшины документы мои, не получил еще. Порядок же такой: кто в поиск уходит, документы и награды старшине сдай. Никаких личных вещей иметь с собой не положено. А я ночью вернулся, вот и не стали его будить.

– Ваше оружие?

Киваю головой вбок. Один из бойцов уже держит в руках ремень с пистолетной кобурой.

– У него. Винтовка в углу стоит.

– Не стоит уже. Одевайтесь, Красовский, пойдете с нами.

– Это с какого такого горя, товарищ лейтенант? Час с небольшим как лежу, только-только разоспался!

– Вы арестованы, Красовский. Рекомендую вести себя правильно.

Вот это здрасьте, пожаловали! Это с какого ж бодуна меня арестовали-то?! Я что, реально Верховного во сне матерно послал? Не похоже, чтобы лейтенант шутил. Только сейчас я замечаю, что он сам и оба бойца, его сопровождающих, насквозь мне люди незнакомые. Не встречал я их, а вроде многих в дивизии знаю.

Но делать нечего. «Когда прокурор говорит «Садитесь!» – как-то неудобно стоять». По-моему, так говорили в каком-то фильме. Или в книге. Сейчас уже и не помню.

Встаю, одеваюсь и по привычке тяну руку за ремнем. А его-то и нет.

Проходя по деревне, ловлю на себе удивленные взгляды бойцов. Морда моя им достаточно хорошо знакома, и узреть меня в таком вот сопровождении для многих удивительно.

Идти оказалось относительно далеко. Никакого транспорта для доставки арестованного никто, разумеется, не выделил, и в Особый отдел мы пришли уже ближе к полудню. Задавать вопросы своим конвоирам я не стал, прекрасно понимая, что никаких ответов не дождусь. Да и не знают они ничего, скорее всего. По прибытии на место меня суют в какой-то сарай, на окнах которого наскоро присобачены ржавые решетки. Именно что присобачены. Иначе назвать сей шедевр строительной мысли просто язык не поворачивается. Ладно, хотя бы посплю. Охапка сена есть, шинель с собой.

Но вот как раз поспать-то мне и не дали. Стоило только задремать, как в дверь кто-то стукнул. Вскакиваю на ноги как раз для того, чтобы узреть на пороге двоих очередных конвоиров.

– Красовский! На выход.

Идти на этот раз оказалось совсем близко. Буквально несколько шагов. У дверей дома стоит часовой, который, посторонившись, пропускает нашу процессию внутрь. Здесь когда-то было правление колхоза или еще какая-то аналогичная организация. На дверях комнат еще сохранились таблички с именами обитателей кабинетов.

Постучавшись в один из них и дождавшись ответа, передовой конвоир распахивает дверь, а его товарищ подталкивает меня в спину.

В комнате неожиданно светло, сразу четыре окна. Никаких решеток на них нет, и комната на первый взгляд напоминает кабинет директора какого-нибудь сельскохозяйственного предприятия. Сходство усиливается висящим на стене лозунгом: «5 в 4!» Ага, это, как я понимаю, пятилетку имели в виду. Интересно, нынешние обитатели кабинета данными лозунгами руководствуются или нет?

Правда, обитатель в кабинете всего один – высокий стройный капитан с приятными чертами лица. Он подтянут, безукоризненно выбрит. Не вижу его сапог, так как он сидит за столом. Но уверен в том, что в них можно смотреться, как в зеркало.

– Товарищ капитан! – докладывает ему первый конвоир. – Арестованный Красовский по вашему приказанию доставлен.

– За дверью подождите.

Дождавшись, пока за конвоирами закроется дверь, хозяин кабинета кивает мне на табурет:

– Садитесь, Красовский. Поговорим.

Не ломаюсь и опускаюсь на указанное место. Что это за капитан такой? Не видел его раньше.

– Моя фамилия Азаров, Игорь Павлович. Я занимаюсь вашим делом, гражданин Красовский.

Так… Уже гражданин. Фигово.

– Простите, товарищ капитан…

– Гражданин капитан. Вы арестованы, Красовский, и я рекомендую вам это понять. Понять и усвоить, что вы сейчас находитесь в Особом отделе. А время нынче военное, если вы это еще не позабыли. Времени у нас с вами мало, и разводить здесь антимонию никто не собирается.

– В чем же меня обвиняют, гражданин капитан?

– В измене Родине. Выразившейся в форме работы на немецкую разведку.

– Ничего себе подарочек! – не сдержавшись, я аж присвистнул. – И когда же это я успел на них поработать? Что сделал? Какие награды получил?

– А вот вы сами сейчас обо всем мне и расскажете. Имейте в виду, что даже тех данных, которыми мы сейчас располагаем, для трибунала будет вполне достаточно.

Что он за ерунду несет? Какая немецкая разведка, какая работа? Тут что, все дружно умом подвинулись? Да не должны бы вроде: Особый отдел, место серьезное.

– С чего же рассказ начинать, гражданин капитан?

– Как давно и при каких обстоятельствах вас завербовали?

– В одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Во время прохождения воинской службы в рядах Второго Фузилерного полка Его Высочества принца Вюртембергского.

Капитан ошалело смотрит на меня:

– Вы серьезно?

– А вы?

Мой собеседник медленно багровеет.

– Вот что, Красовский, хватит нам тут ваньку валять. Немцы подтвердили факт вашей вербовки, вы понимаете? Немцы! Подтвердили! Сами! И никто их при этом за язык не тянул!

– А следовало бы. Глядишь, и еще что-нибудь полезное узнать бы удалось. Интересно знать, гражданин капитан, каким таким образом немцы вдруг вспомнили про никому не известного старшину? Вам посыльного сюда прислали или как?

Капитан хмыкает и кладет передо мной лист бумаги.

– А вы почитайте. Тут все написано.

Быстро пробегаю глазами текст и пожимаю плечами.

– Интересно, гражданин капитан, а если бы они указали в этой радиограмме фамилию командира дивизии, например? Как скоро бы он у вас тут оказался?

– Ну, вы себя с комдивом-то не равняйте! Где он и где вы?

– Он в штабе, я на допросе.

– Вот именно, Красовский, на допросе, а не на чаепитии с блинами. И не таких, как вы, раскалывали, не обольщайтесь.

– Да я как-то и не особо… А конкретно что от меня нужно? Относительно вербовки – так я вам все сказал. Хотите – вносите в протокол эту дату, хотите – не вносите никакой.

– Каким образом вы передали немцам план операции на артиллерийских складах?

– Никаким. Ибо некому было передавать. Ничего, гражданин капитан, что я и сам туда отправлялся? И имел все шансы быть прихлопнутым в случае неудачной атаки?

– В которой вы, между прочим, не участвовали. Шлялись неведомо где и вышли в точку сбора только после того, как бой был уже окончен. Вас ведь никто не видел в рядах наступающих. Где же вы были? Сказочки про зенитный расчет можете оставить для кого-нибудь другого: здесь настолько легковерных нет. Там, чтобы вы знали, почти десяток человек. Даже когда вы атаковали зенитное орудие, причем почти целым взводом, у вас и то без потерь не обошлось. А вы пытаетесь меня уверить, что незадолго до того в одиночку сделали то же самое и даже не получили при этом ни одного ранения?

– Ну, во-первых, гражданин капитан, не взводом. Нас и было-то примерно одно отделение. А у немецкой зенитной пушки расчет одиннадцать человек. Нам еще повезло, что двоих удалось снять до этого. Ведь стрелять-то было нельзя. Оттого и потери у нас были.

– Угу. А перед этим вы, стало быть, в одиночку все сделали?

– Двоих тоже удалось убрать по-тихому. Большую часть расчета я из пистолета положил. Остальных – да, в рукопашке побил. Но их немного было, всего парочка…

– Вы такой великий мастер в драке? Надо же, какие таланты у нас есть в дивизионной разведке! Да вам только на ринге выступать.

– Не люблю бокс, гражданин капитан. Да и артист из меня неважный. А что до рукопашной – так кликните сюда ваших гавриков из коридора, и посмотрим, как быстро я их в бараний рог сверну. Я не рисуюсь, гражданин капитан, можете кого угодно спросить. Даже из соседних частей бойцы на учебу приезжали.

Капитан постукивает по столу карандашом, делает какую-то пометку у себя в блокноте.

– То есть факт своей связи с немецкой разведкой вы отрицаете?

– Разумеется, отрицаю, гражданин капитан! Я ж с ума еще не сошел.

– А с кем из немецких офицеров вы встречались во время отступления?

– Обер-лейтенант Ханс Штольц. Он командовал подразделением егерей, которое шло по нашему следу.

Обрадованный капитан что-то записывает.

– Ну, сразу бы так! И что он вам сказал? Какие приказания отдал?

– Долго жить приказал, гражданин капитан.

Азаров с недоумением на меня смотрит.

– Да застрелил я его! А пистолет отобрал и Охримчуку отдал. Его-то винтовка на месте подрыва осталась.

– Да? И чем вы можете подтвердить свои слова?

– Ну, документов я у него спросить не удосужился. Но на пистолете есть табличка. И там чернотой по серебру написано: «Лейтенанту Штольцу за верную службу фюреру и великой Германии». Ну, или что-то в этом роде, я сейчас точно уже не помню.

Азаров озадаченно смотрит на меня, но слова все-таки записывает.

– Откуда вы взяли пулемет?

– Я его забрал у убитых пулеметчиков еще при переходе линии фронта. И как дурак потащил с собой. Потом опомнился и спрятал его в старом окопе. Завернул в плащ-палатку, маслом ее полил, рядом коробка с маслом от «максима» валялась. Положил на землю и засыпал стреляными гильзами. Их там чуть не по щиколотку было навалено.

– Хотите сказать, что он там столько времени пролежал?

– Столько – это сколько, товарищ капитан? Пару дней он бы и просто на улице простоял, ничего бы с ним не сделалось.

– Вы настолько хорошо знаете немецкое оружие?

А вот тут он меня ловит. Вопрос с подковырочкой, очень даже непростой. Если я сейчас отвечаю утвердительно, то следующий вопрос будет: «А где же это вы его так хорошо изучили?» Слово за слово, а там и немецкий язык всплывет. А если еще хватит ума сделать запрос туда, где учился настоящий Максим Красовский, да еще и фото попросить… Вот тогда-то мне точно кирдык и придет.

Делаю обиженное лицо.

– Товарищ капитан… Мы же разведчики все-таки. Хотим того или не хотим, а знать оружие противника просто обязаны. Попробуй ответь что-нибудь не так проверяющему!

* * *

А вот теперь, дорогуша, голова будет болеть уже у тебя. Информацию я сообщил вполне, между прочим, правдоподобную. Дарственная табличка на пистолете имеется. Хочет того капитан или нет, а проверить эти сведения обязан. Правда, я не питаю особенных иллюзий на этот счет. Моей невиновности эта самая табличка ничуть не доказывает. Абсолютно ясно, что всем, и Особому отделу в том числе, нужно каким-то образом оправдаться перед вышестоящим руководством. Найти объяснение тому, что хорошо спланированная операция провалилась самым бездарным образом. С кого-то из большепогонных товарищей точно спустят неслабую стружку. И дабы не подставлять высокомудрое руководство, абсолютно необходим козел отпущения, на чью роль, как я теперь понимаю, меня и выбрали. Если бы я не вышел к своим, то особистам пришлось бы сейчас ломать голову, пытаясь каким-то образом выставить виновным лейтенанта Малашенко. Это трудно: комвзвода-один постоянно был на глазах у множества людей. И пришпандорить ему сотрудничество с немецкой разведкой – задача нетривиальная. А вот неведомо где бегавший старшина – великолепный кандидат на эту роль. Так что черта с два меня выпустят особисты. И хочу я того или нет, а придется делать отсюда ноги. Потому как военный трибунал в подобной ситуации отвесит мне совершенно не по-детски. Никаких аргументов за или против, способных повлиять на решение особистов, у меня нет. И навряд ли они появятся в ближайшем будущем. Так что, Максим, делай ноги.

Фигово, конечно, я уже как-то пообвык на своем месте. И уходить в бега мне совсем не хочется. Но никакого другого варианта, к сожалению, больше нет. Копать Азаров долго не станет. Пара-тройка дней, и мое дело передадут в трибунал. Ну а за теми не заржавеет. Продолжая односложно отвечать на вопросы капитана, благо, что они были в основном малосущественные, начинаю прикидывать в голове различные варианты покидания этого негостеприимного места. Да и капитан, малость огорошенный теми подробностями, которые я сообщил, слегка утратил пыл. Так что через два часа после того, как меня вызвали на допрос, я уже снова лежу на соломе и, разглядывая потолок сарая, строю различные варианты побега.

* * *

– То есть вы хотите сказать, товарищ капитан, что этот ваш старшина признательных показаний не дал? – Сидевший за столом подполковник Николаев снял очки и внимательно посмотрел на стоявшего перед ним особиста.

– Так точно, товарищ подполковник. Он придумывает какие-то объяснения своим поступкам. Не могу не отдать должное его изобретательности, с этим у него все в порядке.

– Он сообщил о дарственной табличке на пистолете. Вы проверили этот факт?

– Никак нет, товарищ подполковник. Раненый боец убыл от нас в госпиталь сразу же после перехода линии фронта. Оружие, при нем находившееся, уехало вместе с ним. Для проверки этого факта мне бы пришлось потратить много времени на дорогу.

– А телефоном вы воспользоваться не пробовали? – поинтересовался худощавый черноволосый подполковник, до этого момента молча сидевший сбоку от стола. – Или телефонный звонок тоже занял бы у вас прилично времени?

Азаров запнулся. Того, что столь малозначительный вопрос вдруг привлечет к себе внимание, он совершенно не ожидал.

– Простите, товарищ подполковник, но я не вижу, что в данном случае доказывает или опровергает этот факт. Мало ли чей пистолет могли передать немцы Красовскому для подтверждения разработанной легенды?

– Резонно, – кивнул подполковник. – Но что-то раньше они подобных вещей не делали. Я понимаю, если бы старшина вместе с пистолетом принес бы и удостоверение личности этого офицера. Тогда да, пистолет владельца мог послужить доказательством его гибели. И косвенно обелить Красовского. Но ведь он этого не сделал? Насколько я понимаю из рапорта, старшина вообще никаких документов противника с собой не приносил.

– Не приносил, – подтвердил Азаров.

– Так-так… – покивал его собеседник. – Вы, кстати, справки о старшине наводили?

– Я читал его личное дело.

– И все?

– Особый отдел дивизии проверял старшину, когда того назначали на взвод. На тот момент он зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. У нас не было никаких оснований подозревать его в чем бы то ни было. Красовский очень умело и грамотно скрывал свое истинное лицо.

– А сейчас, стало быть, он его показал… Ну-ну. Мне понятен ход ваших мыслей, капитан. У меня больше нет вопросов. С вашего позволения, товарищ подполковник, – повернулся он к Николаеву, – я вас покину. У меня появились некоторые вопросы, на которые я попробую найти ответ самостоятельно.

– Разумеется, Олег Иванович. Всегда рад вам помочь, – приподнялся со своего места хозяин кабинета.

Когда за гостем закрылась дверь, Николаев опустился на стул и жестом указал капитану садиться:

– Что-то ты недоработал… И что теперь мне прикажешь – сырой материал в трибунал передавать?

Капитан вытер внезапно вспотевший лоб.

– Но, товарищ подполковник, еще день, может быть, другой, и Красовский все подпишет.

– И каналы связи выдаст? Ты понимаешь, что нам не сам старшина нужен, а его связь с немцами? Тут такую комбинацию замутить можно! А без связи – на кой он нужен? Ну, разоблачим мы очередного агента, расстреляем, и что? Умнее надо быть, товарищ капитан. Не махать сплеча топором. Кто вам, скажите на милость, мешал проследить за Красовским? Установить его контакты, выяснить, куда он ходит, с кем встречается. Пишет ли кому-нибудь письма и от кого получает. Вот что выяснять надо было, а не сажать его сразу же под замок.

– Красовский никому не пишет писем и ни от кого их не получал, товарищ подполковник. А что до встреч – так, с одной стороны, знает его множество самых разных людей, а с другой – особо тесно он ни с кем так и не сошелся. Сложный он человек, да и вообще…

– Вообще – что? Что конкретно вы имеете в виду, капитан?

– Жесткий он. В руках себя держать не умеет, авторитетов никаких не признает. К доверительным беседам не расположен совершенно. И до меня пробовали, и я старался к нему подход найти. Не сам, конечно, через других пробовал. Но не вышло ничего.

– Да, капитан… Поспешили мы, поспешили с этим старшиной… Ты хоть знаешь, кто у меня сейчас сидел?

– Никак нет, товарищ подполковник. Откуда ж мне знать?

– Это Дронов. Он тоже по нашей линии, только летает повыше. И видит побольше, чем мы с тобой. Какое ему вообще дело до рядового немецкого шпиона? Да их тут пачками водят! Ан нет, пришел, сел. Сидит и слушает. Зачем ему этот старшина? Я еще понимаю, была бы фигура какая серьезная, а так… – Николаев только руками развел.

– Так, может, товарищ подполковник, у них и свой материал на него имелся? – осторожно предположил капитан.

– Свой, говоришь? – Николаев пошевелил пальцами. – Черт его знает, может, и было чего. Они ж его проверяли.

– Старшину? – несказанно изумился Азаров.

– Не был он тогда еще старшиной. Там вообще история какая-то непонятная. Он тогда из тыла немецкого вылез и что-то очень важное с собой принес. Настолько важное, что приехали за этим материалом чуть не из самой Москвы.

– Так он что, товарищ подполковник… Может, он из этих… ну… которые на самый верх работают?

– Тогда отчего он старшина и что делает в твоей дивизии? – резонно предположил хозяин кабинета. – Нет, тут другое что-то. Только вот до сих пор не пойму, что именно. Он точно не из Центрального аппарата. Мы бы знали. Да и не отпустит никто такого человека по немецким тылам шастать!

Подполковник поднялся с места и начал мерить шагами кабинет. Вскочивший с места капитан провожал его взглядом.

– Вот что, Азаров, ты там с ним не затягивай. Веди дело как положено. Готовь материал для трибунала. Если этот Красовский кому-то интересен, за ним придут или позвонят. А если нет, то передадим дело в трибунал, как положено. Пусть там решают.

– Так точно, товарищ подполковник, сделаю!

* * *

Вот уже второй день я обживаю негостеприимный сарай. Все возможные пути побега уже рассмотрены, и большинство из них отброшены как труднореализуемые или вообще фантастические. Кое-что, однако, уже понемногу вырисовывается. Вот если бы меня еще разок на допрос сводили, совсем бы было хорошо, я бы успел еще кое-что любопытное посмотреть и, вполне возможно, что и сделать. А так, при сидении в сарае, у меня особенного обзора не имеется. Свои действия в принципе я уже продумал. И вариантов, как ни крути, остается не так уж и много. Как работает Особый отдел, я себе представлял очень хорошо. Моя «удивительная» память в очередной раз выкинула фортель, подбросив массу сведений об этой почтенной организации.

Если я сейчас рванусь в бега в сторону немцев, то уже максимум через час дорогу перекроют так, что даже пернуть незаметно не получится: кто-нибудь да услышит. Уходить в тыл? Тоже затея не самая оригинальная. На этом пути меня искать будут обязательно.

А где не будут? Да у себя под носом не будут. В этой самой деревушке и не будут. Если я, разумеется, сам не окажусь полным лопухом, который вылезет прямо перед светлые очи обалдевших от такой встречи особистов. Нет уж, не станем вгонять людей в искушение. В тыл не побежим, к фронту тоже не побежим. Пару-тройку деньков можно «перезимовать» и здесь. А потом… потом двинем-ка мы к соседям. Есть у меня одна зловредная мысль, каким таким образом я могу использовать моих теперешних «друзей».

На допрос меня вызвали на третий день. Против ожидания, капитан ни с того ни с сего выглядел озабоченным. Причем здорово озабоченным. Усадив меня на табурет, он какое-то время вообще молчал, словно бы собирался с мыслями. Потом, тряхнув головой и словно бы опомнившись, посмотрел на меня строгим взглядом:

– Где ваш связной, Красовский?

– Откуда ж мне знать, гражданин капитан? Я и в глаза-то его не видел никогда, да и вообще от вас первого услышал о его существовании.

– Опять запираетесь, Красовский?

– Не запираюсь, гражданин капитан. Я перед вами как на духу. Что есть, то и говорю.

Особист морщится, словно укусил что-то кислое. Не даю ему собраться с мыслями и продолжаю:

– Если хотите, гражданин капитан, я готов все собственноручно написать. Дайте только бумагу и карандаш.

Азаров поднимает голову и смотрит на меня с удивлением:

– И что ж вы тут такого написать можете? А, Красовский? Такое, чего бы я и до этого не знал?

– Ну, вот вы сейчас про связного спросили. Не знаю я ничего ни о каком связном. Завтра про врача спросите или, что более вероятно, про медсестру. Так давайте я вам сам напишу, с кем встречался, с кем общался, чтобы попусту ваше время не тратить, да и свое заодно.

Особист явно удивлен такой внезапной готовностью помочь с моей стороны. Некоторое время он раздумывает, потом кладет передо мной крохотный огрызок карандаша (таким и при желании ничего членовредительского не сотворить) и кивает на небольшой столик около стены:

– Садитесь там и пишите.

Присаживаюсь в указанном месте, подвигаю к себе стопку бумаги и принимаюсь за бумагомарание. Нет, я совершенно не выжил из ума настолько, чтобы облегчать Особому отделу задачу по собственному разоблачению. Тогда, спрашивается, за каким фигом мне все это нужно?

А ответ предельно прост: еще в свой первый визит к особисту я заметил, что он все свои записи делает на листах бумаги, которые берет из небольшой стопки, лежащей с краю стола. Когда он потребовал от меня собственноручно изложить историю моей прогулки по немецким тылам, то усадил за этот самый столик, куда и положил несколько листов бумаги. Казалось бы, обычная бумага, чего в ней особенного? Но на этих листах имелся угловой штамп Особого отдела. И при известном навыке и знании правил оформления официальных документов на подобном вот листике можно было вполне убедительно изобразить некий сопроводительный документ. Глаза у любого патрульного, да и вообще у кого угодно первым делом зацепятся именно за угловой штамп. А это не контора «Заготскот», а вполне себе серьезная организация. Так что несколько минут времени я таким макаром точно отыграть смогу. По крайней мере сразу не бросятся мне руки-ноги вязать. А дальше-то я что-нибудь придумаю. Спереть со стола один такой лист большой сложности не составило. Я намеренно изображал волнение, чесал в затылке, хмурился и что-то бормотал себе под нос. Пусть хозяин кабинета видит, что я добросовестно пытаюсь вспомнить что-то важное.

Обозрев мою писанину, капитан открывает стол и убирает туда бумагу:

– Идите, Красовский. И хорошенько подумайте над тем, что вас ждет в самом ближайшем будущем. Рекомендую отнестись к этому со всей возможной серьезностью.

Ну, если бы он знал, насколько серьезно я вообще ко всему отношусь, то таких пожеланий, наверное, бы не делал.

* * *

Ночь наступает как-то неожиданно, и я присаживаюсь в углу, ожидая смены часовых. По моим прикидкам, она должна произойти в ближайшие несколько минут. Так оно и оказалось: за стеной затопали сапоги, и голос часового окликнул проходящих. Недолгая процедура смены караула, и вновь заступивший боец начинает прохаживаться вдоль стены. На здоровье. Я ваш маршрут уже изучил, как свой собственный карман. Равно как и привычки каждого из стоящих на этом посту. Сегодня вечером заступил пожилой солдат с восточными чертами лица. Он походит туда-сюда еще минут тридцать, дождется, пока все обитатели данного места потихонечку уснут, и сам присядет чуть в стороночке. Спать он, разумеется, не станет, но ходить туда-сюда уже не будет. Там есть навес, под которым когда-то, наверное, привязывали лошадей. Вот под ним он обычно и устраивается. Вход в сарай оттуда просматривается очень даже хорошо, и поэтому часовой считает, что продолжает нести службу со всем прилежанием. Разумеется, никто не собирается его в этом разубеждать. Да и вход мне не особенно нужен, потому как в противоположном от него углу я уже давно копаю нору, выводящую в ямку под стеной. Ямку эту еще в первый день заметил и уже тогда подумал, что если придется когда-нибудь отсюда сваливать, то уходить надо именно таким путем. В означенном месте свалены какие-то старые деревяшки, сломанное колесо и прочий немудреный бытовой хлам. Копать мне осталось не так уж и много, и вскоре в лицо пахнуло свежим ветерком. Ужом просачиваюсь сквозь дыру. Теперь я на улице. Но никуда особенно бежать не собираюсь. У меня есть конкретная цель, к выполнению которой я постараюсь приложить максимум усилий. Как я и ожидал, никакого отдельного круглосуточного поста, охраняющего собственно здание Особого отдела, не имеется. Он только днем там стоит, когда в доме кто-нибудь работает. А ночью, когда все спят, вполне достаточно двух существующих: у сарая и у въезда во двор. Забор здесь относительно серьезный. Во всяком случае, представить себе обалдуя, сигающего через него в гости к особистам, я не могу. Полагаю, что и сами сотрудники Особого отдела не ждут к себе подобного визитера. Лезть самому в осиное гнездо – дураков нет. Вот обратный вариант – это очень даже возможно. Оттого и стоит часовой, охраняя очередного задержанного.

Стараясь наступать как можно ближе к стене, пробираюсь по крыльцу к входной двери. Так по крайней мере не столь сильно будут скрипеть доски. Толкаю дверь – заперто. Ну, на такую-то удачу я, положим, и не рассчитывал. Надо сказать, что это не сильно меня огорчает, и узкая длинная щепка, загодя приготовленная мной еще в сарае, отправляется в щель между дверью и косяком. Там обычная щеколда, я это срисовал уже достаточно давно. Тихонечко приподнимаю ее и толкаю дверь от себя. Тотчас же просовываю руку и подхватываю щеколду, чтобы она ненароком не брякнула. Ибо раз дверь заперта изнутри – в доме кто-то есть!

Бесшумно проникнув внутрь, притворяю за собой дверь. Нужная мне комната находится слева от входа. В ней днем сидит машинистка. Закрыв за собой дверь и этой комнаты, осматриваюсь по сторонам. Разумеется, здесь никого нет. Надо думать, что миловидная девушка, которая печатает на машинке, ночует где-то в другом месте. Пробираюсь к столу, сажусь на табуретку и снимаю с него пишущую машинку. Ставлю ее на колени. Почему не на стол? Да потому, что этот древний агрегат в процессе работы на нем щелкает весьма немилосердно и звонко. Засовываю руку в карман и вытаскиваю оттуда кусочек тряпки, подобранный мною в пресловутой ямке у стены. Там такого добра тоже предостаточно. Просунув руку с тыльной стороны пишущей машинки, нащупываю звоночек. Ежели кто не знал, при переводе каретки машинка издает мелодичный звон, который в данном случае мне совершенно ни к чему.

Ну вот, теперь можно приступать к работе.

Щелк, щелк, щелк…

Каретку медленно переводим, чтобы трещотка не шумела.

«Старшина Епифанов, после проверки в Особом отделе двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии, направляется для дальнейшего прохождения службы».

Подпись, угловой штамп.

В принципе здесь и печать не помешала бы, но – чего нет, того нет!

Окруженец я бывший, всем понятно? Оттого и никаких других документов нет, по новому месту службы выдадут. Хотя и на этот случай кое-какие задумки у меня есть… А чтобы вывернуть меня наружу сильнее, чем это уже сделали особисты, – ну, это надо быть совсем отмороженным человеком. Мол, даже они не нашли, а ты что – самый умный?

Все, готов документ. Не самый, откровенно говоря, правильный, но ничего другого я сейчас соорудить не смогу.

И еще есть у меня парочка неотложных вопросов, требующих разрешения.

Осторожно опускаю пишмашинку на стол – там даже кусок войлока специально уложен. Тяжелая она… хоть и не рояль, но рама небось тоже из чугуна?

Осматриваюсь.

Вроде бы все на месте стоит, ничего не нарушено.

Теперь выходим из комнаты.

За дверью напротив кто-то сладострастно дрыхнет. Аж причмокивает во сне! Завидую… мне бы сейчас так!

Тихонечко просачиваюсь мимо этой двери – к соседней. Я тут кое-что видел, когда меня мимо проводили…

Ага!

Вот оно!

Пишбарышня у нас в одной комнате сидит, а всяческие канцелярские товарищи – здесь.

Правильно, треск машинки не должен мешать работе всех остальных.

Сейф.

Ах, как жаль, что я не медвежатник! Уж в Особом-то отделе тут, надо думать, не ведомость по расходу дров в таких местах хранят. Но – увы, этот ящик я не открою.

А вот шкаф – очень даже. Он, собственно, и не заперт даже.

Так, верхняя полка – неинтересно.

Средняя…

Ага, вот!

Тонкие папки – то, что мне нужно.

Всевозможные серьезные материалы хранят, как и положено, под замком. А вот все прочее, оперативного интереса не представляющее, – вот так, в папочках. Ну кому, скажите на милость, интересны документы погибших?

Я, когда туда-сюда ходил, между прочим, уши растопыривал не зря. И приглядывался, по мере возможности.

Вот и услышал, как диктовал пишбарышне какую-то пояснительную записку некий местный деятель. И краем глаза видел такую вот тонкую папочку, что он в руках держал. А в папочке – рапорта. И к ним красноармейские книжки приколоты. Скрепочками, как и положено.

Фамилию, что в справке написана, я тоже не с потолка взял. Ее, в числе прочих, помянул тогда диктовавший особист. Вот и есть у меня небольшая надежда, что и красноармейская книжка погибшего не успела еще уехать куда-то далеко.

Так, первая папка.

Не то.

Отставляем ее в сторону.

Вторая…

Нужные мне документы отыскались только в четвертой.

Дормидонтов, Федоров, Пименов, Асанович… Епифанов! Есть попадание!

Дмитрий Олегович, стало быть? Запомним.

А за что его, кстати, в Особый отдел-то?

А-а-а… да, неприятный случай.

Халатность при погрузочно-разгрузочных работах. Иначе говоря, придавило мужика насмерть, когда танк с платформы сверзился. Понятно, отчего особисты этим случаем занимались, – искали зловредный умысел. Ну, скорее всего, не нашли, иначе завели бы дело, и нужный мне документ лежал бы сейчас под замком.

А так – все ясно. Вражьих происков тут нет, есть обычный несчастный случай. Делопроизводство прекратить, материал списать в архив. Секретов никаких нет, незачем и папку в сейф совать, там, поди, и так места не хватает…

Пропихиваюсь в дыру под стеной и аккуратно ее сеном заваливаю.

Бежать именно сейчас?

Перед самым рассветом?

Ну уж хренушки, я лучше вечера дождусь.

Все равно, пока особисты не проверят все то, что я им вчера понаписал, активных действий предпринимать не станут. День у меня есть, а вот следующее утро буду встречать уже на ногах и далеко отсюда.

Глава 18

– Товарищ капитан! К вам тут…

Отстранив бойца, в комнату вошел давешний подполковник. Как его там… Дронов?

– Доброе утро, товарищ Азаров!

– Здравия желаю, товарищ подполковник!

– Ничего, что я к вам вот так – без предупреждения?

– Да… ничего страшного, товарищ подполковник… в порядке все.

– Ну и хорошо. Да вы присаживайтесь. Я тоже, с вашего позволения, присяду…

Гость легко опустился на табурет и с интересом осмотрелся по сторонам. А капитан себе просто места не находил. Утро же!

А подполковник свеж и бодр.

Значит, выехал относительно давно, до штаба-то часа два пути!

Стало быть, визитер встал рано, и это значит, что приехал он сюда не для того, чтобы просто чаю попить. Что-то у него есть за душой. Знать бы – что именно?

– Как продвигается ваше расследование? Ну, я имею в виду этого старшину… Красовского, вот!

«Врет. Прекрасно он его фамилию помнит. Вон даже в глазах у гостя смешинки проскакивают. Что-то он такое накопал…» – подумал про себя Азаров.

– Проверяем его показания – он много чего тут понаписал.

– Да? И что же именно?

– В основном описал тех лиц, с которыми ему приходилось контактировать. Список не очень большой, но проверить всех необходимо.

– Резонно, – наклоняет голову подполковник. – А в госпиталь позвонили?

«Да дался ему тот пистолет!»

– Нет, товарищ подполковник, не успел. Но время пока есть…

– Разве? Насколько я в курсе дела, приказ на уничтожение складов не только не отменен – еще и подтвержден. Оттуда! – Рука гостя ткнула в потолок. – Поручено решить этот вопрос в самое ближайшее время.

– Я распоряжусь…

– Не нужно. Я туда позвонил. Есть такой пистолет. И именно с той надписью, как и говорил ваш старшина.

«Ну и что?»

Но вслух капитан сказал совсем другое:

– Спасибо, товарищ подполковник. Это существенно облегчает дело.

– В какой же части, позвольте вас спросить? – наклонил голову визитер.

– Э-э-э…

«И в самом деле – в какой?»

– Оружие старшины у вас?

– Да.

– Все? В том числе и пулемет?

– Э-э-э… нет, пулемет остался в разведроте. Это же не штатное оружие Красовского, трофей…

– Печально… Номер его выяснить можете?

– Сейчас позвоню.

– Уж сделайте милость, товарищ Азаров. А пока распорядитесь чаю согреть, уж очень пить охота.

«Ну да, так я и поверю, что он сюда приехал чаи гонять!» – думал капитан, выходя из комнаты.

* * *

– Вот что, Азаров… – В трубке было слышно, как подполковник Николаев что-то там переставляет на столе. – Он не просто так приехал!

– Это я уже понял, товарищ подполковник.

– Обожди… Тут не так все просто! Мне он ничего не сказал…

– А должен был?

– Нет. Это ты прав. Но именно это мне и не нравится! Дронов выехал утром, значит, спешил очень. Что-то у него за пазухой есть!

– Он в госпиталь звонил – есть там пистолет с дарственной табличкой.

– И что?! Это как-то обеляет твоего старшину?

– Нет. Но подполковник попросил…

– Капитан! Этот товарищ ничего не просит! Он приказывает, усвой!

– Так точно! Понял!

– Чего ему еще нужно?

– Номер пулемета Красовского. Того, с каким он вышел из окружения.

* * *

Войдя в комнату, Азаров увидел, что гость стоит у окна, рассеянно рассматривая пейзаж, открывавшийся там. Недопитый стакан с чаем остывал на столе. Услышав шаги хозяина, Дронов повернулся к двери.

– Вот, товарищ подполковник! – протянул ему записку капитан. – В разведроте нашли пулемет, и я переписал его номер.

– Так! – оживился тот. – Давайте-ка сюда!

Он вытащил из полевой сумки несколько листов бумаги, уселся к столу и что-то там стал разыскивать.

– Угу… так… Хм! Товарищ Азаров!

– Да?

– А вот – полюбуйтесь-ка! – И подполковник пододвинул к особисту свои записи. – Это показания того самого унтера, которого притащили бойцы Красовского. Он, как выяснилось, человек дотошный и с хорошей памятью. Среди прочего, запомнил даже номер пулемета, который находился в окопе, – это же были солдаты из его отделения! Так вот, номер пулемета старшины – тот же самый!

– И… что это значит? – Капитан все еще не понимал.

– То, что Красовский, по крайней мере в этом случае, говорит правду. Он действительно взял пулемет в окопе, еще в ту ночь, когда разведрота прорвалась в немецкий тыл.

– Ну и что это доказывает? – удивился Азаров. – Допустим, что он не врет в этом случае. И что дальше? Это как-то его оправдывает во всем остальном?

– А в чем? – Гость пристально посмотрел на особиста: – Раз уж так все пошло – давайте-ка разберем все подробно, не возражаете?

– Конечно же! – обрадованно воскликнул особист, увидев в этом шанс сломать лед недоверия подполковника. Кто его знает, гостя этого… Раз уж сам Николаев его опасается, то мужик, видимо, серьезный и с возможностями. Так что нагадить может основательно.

– Хорошо! – довольно кивнул Дронов.

На столе появился лист бумаги, на котором подполковник написал цифру «один».

– Итак, первое. По какой причине старшина напал на дежурных пулеметчиков?

– Как он говорит, чтобы прикрыть проход саперов, которых обнаружили часовые.

– Угу. Прикрыл?

– Да.

– И даже захватил пленного унтера, который дал ценные показания. Красовский мог предвидеть, что немец расскажет о полученном приказе не препятствовать проходу разведроты?

– Не мог.

– То есть, работай он в качестве немецкого шпиона, этими действиями он поставил бы всю операцию под сомнение?

– Э-э-э… ну…

– Да или нет?

– Мог поставить, – нехотя признал капитан.

– Хорошо! – Гость поставил жирный плюс на листе. – Это уже довод в пользу того, что старшина на немецкую разведку не работал. Во всяком случае – в данном эпизоде.

На листе бумаги появилась цифра «два».

– Отсутствие старшины. Вопрос серьезный! Он опоздал к месту сосредоточения – это правда. Но в результате опоздания вскрыл засаду противника на пути отхода разведроты. Эти сведения он сообщил лейтенанту Малашенко, которому в итоге удалось провести своих бойцов мимо этого места. Правда, без потерь и в данном случае не обошлось, но, попади его бойцы в ловушку неподготовленными, мы вообще не имели бы счастья беседовать с лейтенантом. Так?

– Так.

Еще один плюс появился на бумаге. А подполковник уже выводил следующую цифру:

– Немецкая зенитка, стрелявшая по своим. Доказать то, что это было дело рук старшины, мы не можем. А кто и почему открыл огонь?

– Ну… были ведь случаи, когда немецкие солдаты переходили на нашу сторону…

– Были. Не спорю. Целыми расчетами? Вместе со штатным вооружением? Когда такое случалось в последний раз? Не помните? То есть в возможный переход расчета зенитки на нашу сторону вы верите, а в то, что старшина мог уничтожить немцев и вести огонь из захваченного орудия, – нет?

– Это… это все трудно доказать! У меня нет оснований верить Красовскому!

– Значит, в гипотетически раскаявшихся немцев вы верите больше, чем в наших бойцов? Интересная постановка вопроса… – покачал головой гость. – Очень даже интересная…

Азарову вдруг стало трудно дышать, он расстегнул ворот гимнастерки. А на бумаге уже появилась новая цифра. Под предыдущей подполковник поставил вопросительный знак.

– Далее. Какое задание старшина получил от командира?

– Прикрыть отступление остатков роты и отвлечь внимание немцев.

– Выполнил он это?

– Ну…

– Да или нет?!

– Ну, с известными допущениями… В склад-то он ведь так и не попал!

– Не виляйте, капитан! Задача подрыва складов Красовскому вообще не ставилась! Открыть огонь по ним из пушки – личная инициатива старшины!

– Но он же не попал!

– Так… – Дронов наклонил голову набок и стал похож на сердитого ворона. – Рота отступила без потерь? Я имею в виду – от складов.

– Без потерь.

– Преследовавшие разведчиков немцы внезапно прекратили погоню и отошли? Не тяните с ответом, товарищ капитан, я ведь знаю, что тексты перехваченных приказов противника у вас есть!

– Да, товарищ подполковник, немцы прекратили преследование и отошли.

– То есть старшина приказание выполнил? Да или нет?

– Выполнил.

– Какие-то претензии к нему в данном вопросе есть?

– Нет… Но он не попал же!

– Целый взвод минометчиков – опытных, заметьте, не чета Красовскому (!), выпустив по складу почти полный боекомплект, – вообще ни одного попадания не добился. Ничего там не взорвалось! Их тоже под трибунал отдадим? – ехидно поинтересовался подполковник.

Он встал с места и прошелся по комнате. Выглянул в окно. Покачал головою и вернулся на свое место.

– Продолжим!

Новая цифра на листе.

– Отступление группы старшины – тут у нас есть показания двоих бойцов, так что имеем материал для сравнения. Какие претензии к Красовскому здесь?

– Он не предупредил своих бойцов о том, что крест может быть заминирован…

– Команда «ложись» им была отдана?

– Охрименко ее не слышал!

– Зато слышал Казин! Оттого и жив остался. Да и откуда старшина мог знать о том, что крест вообще заминирован? Молчите? Хм…

На бумаге появился еще один плюс.

– Хотите сказать, что дальнейшего боя никто не видел? Так? Вы, товарищ капитан, как я посмотрю, верите немецким сообщениям? Извольте!

На столе появился еще один лист бумаги.

– Радиоперехват. Немцы докладывают о гибели взвода егерей под командованием обер-лейтенанта Штольца. Приказывают принять все меры для обнаружения противника в указанном районе. Отчего в деле Красовского нет именно этого документа? Почему не приобщены к делу приказы противника о прекращении преследования и дополнительном усилении охраны артскладов? Вам не кажется, товарищ капитан, что в данном случае вопросы нужно задавать не только старшине? И даже – не ему вовсе?

* * *

Утро наступило.

И начались за стенками моего узилища всевозможные мероприятия. С самого ранья приперся кто-то важный – слышно было, как машина во дворе мотором пофыркивала. Забегал туда-сюда народ, из чего я сделал вывод, что гостюшка прикатил серьезный. Не исключен вариант, что начнут повсюду лоск наводить.

А раз так, то и мне надобно приборку организовать, мало ли…

Еще раз осматриваю углы сарая – я туда землю из подкопа высыпал. Ножками прохожусь, утрамбовываю. Палку-копалку, которой я землю рыл, прячу под балку наверху. Сомнительно, чтобы кто-нибудь на потолок полез, не делают этого обычно при осмотре.

Что еще?

Руки – они у меня мало того что грязные, так еще и чернилами выпачканы немного. Грязь – ладно, объяснить можно, а вот с чернилами как быть? Ручку мне особист не давал, писал я карандашом. Извозюкался (с непривычки в основном, это ж не привычные мне ручки…) чернилами ночью, когда подпись Азарова подделать пытался. Не шибко сильно, но все же…

Поплевав на ладони, подбираю клок сена и пробую изобразить помывку. Фигово выходит, если честно. Ну да ладно, по идее, меня утром кормят.

Приносят миску каши и кружку чаю. Чуть теплого, но мне-то именно такой и нужен сейчас! Главное, чтобы обыск не начали раньше завтрака. За отставшую от стены дощечку прячу свои самопальные бумаги и красноармейскую книжку.

Готов?

С сомнением пытаюсь оценить результаты своих трудов. Ну… где-то, может, и неплохо. А с другой стороны – чего тут искать? Сарай-то, надо думать, не вчера для этих нужд Особый отдел приспособил? А раз так, то и проверяли его уже неоднократно. С какого бодуна именно сегодня нужно устроить более тщательный обыск?

Завтрак, однако же, раньше принесли. Набравшись наглости, прошу у часового воды – умыться. Тот, против ожидания, соглашается и кого-то окликает во дворе:

– Михеич! Воды дай – арестанту морду сполоснуть!

Много не принесли, всего треть ведра, но и то! Божий дар в моем положении!

Споласкиваю ощетинившиеся щеки и тщательно мою руки. Вот и все, нет больше никаких чернильных пятен!

Подостывшая перловка моментом проваливается в желудок. Запиваю это кушанье чуть теплым чаем. Тоже, если подумать, лакомство. В какой-то мере, разумеется. Все лучше, чем просто воду и хлеб трескать. Это пока я тут пребываю в качестве непонятном (то ли дезертир, то ли окруженец с небритым рылом, то ли еще кто…), меня и кормят относительно неплохо. А вот когда окончательно приклеят мне ярлык «немецкого шпиона»… тогда – все, и так-то кормить уже перестанут. Тогда-то и будет нам пресловутая вода и хлеб…

Только-только успел закончить перекус – на пороге возникает еще один боец. Первый – это часовой у сарая, стоит и бдительно смотрит за тем, как я ем.

– Красовский! На допрос!

Ну, что ж тут поделаешь? Хоть пожрать успел…

Надо полагать, что давешний особист малость прифигел от моих выкрутасов, ибо в комнате ныне имелся еще один персонаж – аж в звании подполковника. Не слабо так… это ж какое мне обвинение сегодня навесить попробуют?

– Садитесь! – кивает мне на табурет этот хмурый дядя.

Сажусь.

Спешить мне некуда, до вечера (когда я помашу ручкой сему «гостеприимному» месту) еще времени много.

– Итак, товарищ (?!) Красовский, я рассмотрел материалы, собранные Особым отделом. Вы ничего добавить не хотите?

– Так я, гражданин подполковник, все вроде уже рассказал… Но если что-то еще нужно – спрашивайте!

– Вы уверены в том, что противник знал о готовящемся нападении на склады?

– Абсолютно уверен! Я и майору Федоткину это говорил, и лейтенанту Малашенко! Да и комроты со мною согласился.

– То есть вы тоже считаете, что имел место факт предательства?

Так, а вот с этого места идем осторожненько! Этот дядя не так уж и прост!

– Для этого, гражданин подполковник, у меня слишком мало информации. Что солдат из окопа увидит? Только часть поля перед собой… Я, как комвзвода, про роту многое рассказать могу, про полк – так уже меньше, а про дивизию – совсем мало. А планы операции даже и не в дивизионном штабе, поди, разрабатывались – нам их сверху спустили… Туда мне хода нет. Но немцы знали о нас – и это совершенно точно! Засада, танки – это не просто так все!

– Откуда знали?

Развожу руками:

– Я ж не Особый отдел! Это вы у нас все знать должны, какой со старшины спрос?

– Но вы понимаете, что подобным утверждением прямо-таки вынуждаете нас проверять всех и каждого? И вы – один из первых в этом списке.

А капитан-то в разговор и не лезет! В углу сидит, нахохлился, что твоя сова! Место свое гостю уступил, впрочем, это-то и понятно. Что-то он ноне не в духе… Чего у него стряслось? Интересно было бы выяснить!

– Понимаю, гражданин подполковник. Однако ничего с фактами поделать не могу, а они все говорят за то, что немцев предупредили.

– Трибунала не опасаетесь?

– Опасаюсь. В нонешние-то времена там так отвесить могут…

– Так-так… – Подполковник переглядывается с капитаном. – А что это за полк такой – фузилерный?

– Да в книжке какой-то прочел, товарищ подполковник! Название больно чудное, вот и запомнилось. И про принца этого – тоже оттуда помню.

– А что за книжка такая?

– Давно уже читал… Забыл, гражданин подполковник…

– Угу… – кивает тот. – Ладно, хрен с ним, с полком этим. А вот с вами что делать, гражданин Красовский?

«Опять, стало быть, гражданин? Не кончилось, значит, ничего…»

– Не знаю, гражданин подполковник. Только я ведь не шпион! Сколько тех фрицев перебил, и еще готов!

– Готовы? – дядька смотрит на меня с хитрым прищуром.

– А как же!

– Ладно, Красовский, идите…

* * *

Когда старшину вывели за дверь, Дронов перестал барабанить пальцами по столу и повернулся к Азарову:

– Ну? И что вы теперь скажете? Это немецкий шпион?

– А как тогда я должен поступить, товарищ подполковник? Факт предательства – налицо! И предатель – человек знающий и осведомленный!

– То есть, вместо того чтобы искать настоящего предателя, вы, без долгих раздумий, попросту решили его н а з н а ч и т ь? А старшина оказался самой подходящей кандидатурой? Или, что еще хуже, вы попросту покрываете настоящего врага? Что скажете, товарищ Азаров?

Капитана аж подбросило:

– Товарищ подполковник! Да я…

– Сядьте! Садитесь, капитан!

Особист опустился на место.

– Это еще не все вопросы, которые вам можно задать, товарищ Азаров. И можете быть уверены – вам их зададут! Не я, у меня и своих задач – хоть возами вози.

Дронов встал и убрал свои записи в полевую сумку.

– Значит, так: дело Красовского прекратить!

– С какой формулировкой, товарищ подполковник?

– Я вам что – военюрист? Не хватает соображения – посоветуйтесь! Хоть со своим начальством, если больше не с кем. Красовского я у вас забираю – прямо сейчас. Мало ли какие у вас тут мысли могут еще возникнуть…

– А…

Дронов достал из полевой сумки лист бумаги, развернул и поднес к лицу особиста:

– Еще вопросы есть?

Тот, быстро пробежав глазами текст, молча помотал головой.

– Вот и хорошо! Распорядитесь принести вещи старшины и его оружие.

* * *

Когда заскрипела входная дверь, я удивленно поднял взор – что-то новое! Раньше меня дважды в день не допрашивали!

Но вместо конвоира на пороге появился давешний подполковник.

Вскакиваю на ноги – это уже чисто на автомате получилось.

– Собирайтесь, старшина. – Визитер указывает на дверь. – Приведите себя в порядок, машина ждет. Побрейтесь и умойтесь, а то уже на бродягу скоро похожи будете.

И, сняв с плеча ремень с кобурой, бросает мне мое оружие.

– Десять минут!

– А как же… – киваю я в сторону здания Особого отдела.

– Обвинения с вас сняты, делопроизводство прекращено. Вопросы?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Вот и хорошо! – Гость стучит по стеклу наручных часов согнутым пальцем и исчезает.

Так… Я что-то не просек, уже все? Старшина Красовский более не немецкий шпион, а снова полноправный боец Красной Армии? Интересно девки пляшут! Что такое произошло? Проверяю пистолет – все в норме, оружие исправно и патроны выглядят нормально. Это не подстава – оружие вполне боевое. Так, а вот мою «липу» надо теперь подальше запрятать!

Выхожу на улицу. На столе, где обычно перекусывают местные обитатели, стоит исходящий паром чайник, и рядом с ним я замечаю чашку с помазком и бритву. Не «Золинген», но привередничать мне некогда.

Пять минут, и я откладываю принадлежности для бритья в сторону. Бриться пришлось, вглядываясь в осколок зеркальца, заботливо положенный рядом. Так что теперь я должен выглядеть вполне пристойно.

Кстати!

Оглядываюсь по сторонам и замечаю моего вечернего караульного – тот, присев на лавочку, рассматривает сапог. Ну и я рядом примастырюсь…

– Здорово, земляк!

– И тебе не хворать!

– Холодновато у вас в сарае-то спать…

– Так ты, поди, и выспался уже? Или как?

– Выдрыхся! Более уж не хочу. Особливо – здесь!

– Так ить радуйся! Тута, чай, не курорт!

– Однако ж дует там у тебя.

– Дак… ворота же плотно прикрывали?

– Там щели есть, да не об них речь. Сбоку откуда-то дует… вон с того угла. Ну, где мусор у стены сложен, видишь?

– Вижу…

– Вот аккурат оттуда и сквозит…

В глазах собеседника мелькает искра понимания.

– Добро… вечером гляну.

– Тады – бывай, земляк!

– И тебе счастливо!

Ну вот… еще один кирпич с души. А то мало ли кто будет сидеть в этой сараюшке завтра? А ну как всамделишного шпиона приволокут?

У ворот стоит «эмка» подполковника. Ну, скорее всего, это его машина – в Особом отделе есть только полуторка.

Подхожу поближе и дипломатично прокашливаюсь. Стучу по задней двери.

– Садись! – выглядывает из машины подполковник. – Назад садись, а хабар свой на переднее сиденье брось…

Вместе с вещмешком там лежит и винтовка с зачехленным прицелом. СВТ!

Неужто моя? А то чья же, не подполковника ведь?

Стоило мне прикрыть дверь, как в машине зарычал двигатель, проскрежетали шестерни… и она тронулась.

– Удивлен? – поворачивается ко мне офицер.

– Да… в принципе, не очень. Должны же были разобраться-то, в конце-то концов.

– Ну-ну! – хмыкает тот. – Они разобрались бы! Уже готовили материал для трибунала, если хочешь знать. Уж там бы тебе отвесили…

Да уж! Там бы не поскупились… Только вот кого они судить бы стали? Нет, к немцам я, разумеется, не пошел бы, а вот куда? В какую-то часть прибился бы? Имитировать контузию от близкого разрыва, попасть в госпиталь – и что? Да там бы и придумал! На своей земле, да и документы есть…

Не увидев на моем лице ожидаемой реакции, подполковник качает головой:

– Ладно, старшина, я смотрю – ты весь в раздумьях. Так вот, чтобы тебе ясно стало. Я – подполковник Дронов. Из Особого отдела штаба фронта, так что сам понимаешь…

Понимаю. То-то Азаров на него все время косился. С такой высоты что ни спихнешь – хоть гайку, хоть кирпич, один фиг – долбанет чувствительно.

Вслух, однако, отвечаю вполне уважительно:

– Еще бы не понять, товарищ подполковник.

– Вношу ясность, – продолжает офицер. – Ты уж не полагай о себе, что ты сам настолько важный да ценный, что по твою душу целого подполковника прислали.

Да уж, чего-чего, а таких радужных мечтаний у меня отроду не водилось. Словесно тем не менее выражаю полное согласие со словами Дронова.

– Это хорошо, что ты меня понял, – кивает тот. – Так вот, интерес наш не сегодня возник, как понимаешь. Еще когда ты Гарипова «порезал», так сказать, я этот факт и заметил. Руслан, кстати, у нас давно на примете – боец перспективный. Его мало кто побить мог!

– Да, он хороший боец.

– И придумки эти ваши – с волокушами – тоже без внимания не остались. Так что рано или поздно, а разговор наш состоялся бы в любом случае. Но – вышло так.

Он на какое-то время замолкает, разглядывая пейзаж за окном. Водитель берет вправо, объезжая лужу, и машина чуть наклоняется на кочках.

– Так вот, старшина, – продолжает подполковник. – Я твои рапорта читал – все. Не только тот, что сейчас написан. Все!

Дронов словно точку ставит, особо подчеркивая этот факт.

– И вот что я тебя спрошу… ты отчего злой такой?

Вот это здрасьте! Чего-чего, а такого вопроса я менее всего ожидал!

– Так это… разве ж я такой злющий?

– Даже и на тренировках ваших тебя бойцы опасаются – можешь покалечить ненароком. А уж в бою… Сколько у тебя взятых «языков»? Двое? А у взвода?

– Двенадцать.

– Вот именно! Как к тебе немец в руки попал – можно, не глядя, ему похоронку строчить. И ведь бьешь ты их жестоко – руками так вообще… Нет, у нас никто с противником не лобзается, все так. Но вот чтобы всегда на добивание стрелять… этого нет. После тебя раненых не остается, ты сам-то в курсе?

– Да как-то… и не замечал за собой таких вещей.

– Сам-то, может, и не замечал – так другие все подметили. Вот мне и интересно, что такое с тобой происходит? Не праздный это вопрос, мы серьезными вещами занимаемся, и уверен я должен быть в каждом человеке. У тебя, друг ты мой ситный, башню, похоже, напрочь снесло – и давненько уже. Обидно – боец неплохой и с перспективами… а вот поди ж ты… так-то, в бою, увидишь очередного немца – и поскачешь ему голову сносить. А мне надобно, чтобы ты прежде всего задачу поставленную исполнял, а не за фашистскими скальпами охотился!

– За чем, товарищ подполковник? – искренне удивляюсь я.

Вздохнув, Дронов подробно поясняет мне свои слова. И наблюдает некоторое показное обалдение с моей стороны.

– Ну, ни фига ж себе! Ох, извините, товарищ подполковник!

– Понимаю, – кивает он. – Так как, Красовский? Что скажете?

– Ну… даже и не знаю… Да не гоняюсь я за ними – сами лезут! А что злой… не знаю, вроде бы это никому не мешало пока…

– Хм! – качает головой офицер. – Ладно. Поверим пока. Так вот, старшина, нужен ты даже и не мне. Дело в том, что, когда вы по складам во второй раз ударили, там такая буча повсюду поднялась! Решили немцы, что не просто так все происходит, – хотим мы эти пушки обязательно заткнуть перед грядущим наступлением. И очень сильно этим озадачились – даже части некоторые с фронта сняли и в единый кулак свели. Через это нам большое облегчение получилось – притихли фрицы со своими атаками.

– Надо же, как все вышло!

– Да. Именно так! Так вот, старшина, ты мне эти склады взорвешь! Во что бы то ни стало и любой ценой! Пусть немцы и дальше в обороне сидят, нам это только на руку.

– Так как же их рвануть?

– Ты знаешь.

– То есть? – растерявшись, спрашиваю я. – Это как?

Дронов вытаскивает из полевой сумки лист бумаги – это мой рапорт ротному.

«… и вот что я хочу отметить – не так надо было все делать, не так!..»

– Твои слова?

– Да я под утро писал, сейчас и не помню уже – спать сильно хотелось!

– В сарае отоспался?

– Да. На всю жизнь вперед.

– Тогда – вспоминай! И учти: рванешь склады – получишь лейтенанта и орден. Ну а если не рванешь…

Тут тоже все понятно, и даже очень хорошо.

Глава 19

– Становись!

Моя разношерстная команда торопливо заканчивает кормежку и пулей выскакивает на улицу. Быстро и без толкотни бойцы выстраиваются в шеренгу. Приятно, когда под твоим командованием собраны не зеленые салажата, а вполне себе сформировавшиеся солдаты.

Прочитав мои предложения, Дронов только крякнул и в затылке почесал. После чего осведомился, как давно я пил в последний раз.

– Да, прилично уже, товарищ подполковник… А что?

– После таких вот творений, – кивает он на мой рапорт, – в этом возникают сильные сомнения…

Впрямую мой план авантюрой никто не назвал, во всяком случае, при мне. Стремно это, видя рядом со мной такую суровую фигуру, как подполковник. Он, кстати говоря, оказался куда как более зловещим дядькой, нежели мне показалось при первой встрече.

Нет, внешне-то он как был, так и остался.

Но вот слава про него… она, как выяснилось, бежала далеко впереди своего хозяина. Заставляя нырять под корягу даже совсем тупых и упертых.

Так что все мои придумки в жизнь воплотили очень быстро и даже с некоторым опережением.

С вновь прибывшими бойцами разговариваю со всеми сам. Некоторые только что пальцем у виска не крутят и отказываются. Никого не принуждаю, с самого начала было оговорено, что никого силком не затаскиваем – только добровольцы.

Самое смешное, что меня (!) поставили рулить всем этим бардаком, который по недоразумению назвали диверсионным отрядом. Да хоть ротой конных парашютистов – принципиально ни на что это не влияло.

Нет, формально всей нашей группой командовал капитан Горшенин. Но еще по прибытии он зазвал меня к себе в комнату и кивнул на стул:

– Короче, старшина. Сопли размазывать не стану, скажу прямо. Дронов меня предупредил, что идея твоя и ты за нее отвечаешь. Головой, ежели не ясно еще.

– Ясно, товарищ капитан.

– В таком разе – воюй! Все хлопоты и хождения по начальству – моя работа, туда не лезь. Что нужно – рапорт мне на стол. В процесс подготовки приказано не соваться и тебе не мешать.

Но тем не менее Горшенин мне помогает, и весьма ощутимо. Сидеть на попе ровно он не может – не тот человек. Да и вообще здесь подобрался народ грамотный и понимающий. Командир минометчиков лейтенант Василенко вообще спец, как говорится, от Бога. Как он стреляет! Думаю, что может уложить мину прямо в печную трубу. Аж с полуверсты.

Снайперы.

Тут вообще молчу.

Куда там мне со своими потугами лезть!

Их четверо, трое мужиков и миловидная девушка. Такой же стрелок, как и все остальные.

Старший лейтенант, лейтенант и два старших сержанта.

Эти приехали под вечер, привез их лично Дронов.

Вызвал меня к себе, познакомил нас и коротко объявил:

– Свою задачу вы знаете. А старшина ознакомит вас с обстановкой на местности. Лучше него там никто не ориентируется.

С ними я засиделся далеко за полночь, ребята оказались хваткие и внимательные. Выпотрошили меня своими расспросами аж до самой… гм… словом, выпотрошили всего.

Неделя – больше времени нам не дали. Спали мы все хреновато, не успевали сделать почти ничего. Порою мне казалось, что вся моя хитромудрая затея в какой-то момент вдруг затрещит по швам и рухнет, как карточный домик.

Мы не укладывались во временной норматив, действовали несогласованно. Связь, как это всегда и бывает, рвалась в самый ответственный момент. Группы опаздывали с развертыванием на местности… Словом, бардак был еще тот.

Подполковник, наблюдавший все это безобразие, мрачнел с каждым днем все больше. И однажды, после феерического ляпа одной из групп – ребята ухитрились опоздать аж на полчаса (как? да хрен его знает!), он в сердцах высказал мне свое неудовольствие:

– Смотри, Красовский, облажаемся мы по твоей вине – Особый отдел курортом покажется!

И вдруг…

Именно что вдруг!

Очередная тренировка прошла ну прямо как по маслу. Дронов не поверил своим глазам.

Я тоже…

Но второй заход дал еще более ощутимый результат – ребята ускорились так, что это было видно невооруженным глазом.

Делаем перерыв – скачу к парням, надо побалакать с их командирами.

На полпути меня встречает капитан – морда как у довольного (и сытого!) кота.

– Удивлен?

– Не то слово!

– То-то же!

Ребятам, как я узнал впоследствии, рассказали в тот день о нашей неудавшейся попытке… О том, как уходила рота, вытаскивая на руках своих раненых. О том, как давили гусеницами тех, кто не успел или уже не смог уйти с поля. Наш замполит рассказал о предыдущей попытке. Даже не сам рассказал – привез из нашей роты Казина и Ляпунова из первого взвода, они и говорили. Даже Казин, который обычно отмалчивался, – его словно прорвало… Каким образом все это подействовало на бойцов? Не знаю, откровенно говоря. Те вроде бы и так не были кабинетными креслопросиживателями, все мужики воевавшие и видевшие такое, что я и представить себе не всегда могу. Или все дело было в словах замполита, который, вместо того чтобы толкнуть собравшимся громовую речугу, просто сел рядом и спокойно поговорил? Что уж он такое рассказывал, чего спрашивал и как отвечал – не ведаю, я рядом не сидел. А выяснить у остальных просто не хватило времени.

Да и не сошелся я тут ни с кем близко.

Какая-то отчужденность чувствовалась между мною и всеми остальными. Ведь свои вроде бы все, а что-то такое было…

– Который раз тебе говорю, старшина, – не будь таким злым! – говорит мне подполковник. – Боятся тебя люди, злость твою чувствуют.

А сегодня он инспектирует нас в последний раз.

Все в который уже раз проверено, все проинструктированы и заинструктированы по самое не могу – но Дронов еще и еще раз проверяет знание каждой мелочи.

– Второй этап! – обращается он к Василенко. – Даю вводную – сигнал не прошел, связи нет. Ваши действия?

– Открываю огонь по квадратам шестнадцать и восемнадцать. Одним минометом обрабатываю позиции зенитной артиллерии в квадрате пять…

– Ваши действия? – перебивает его подполковник, поворачиваясь к командиру снайперов.

– Выдвигаю одну пару вот в эту точку. – Палец старшего лейтенанта касается карты. – Еще одна пара блокирует проход подкреплений вот из этого района…

* * *

– Видишь ли, Максим… – говорит мне потом Дронов. – Я консультировался по поводу твоего плана со знающими людьми. Разумеется, без привязки к конкретным реалиям. Мнение было двоякое. Одни – преимущественно строевые командиры – высказались однозначно: авантюра! Но!

Подполковник поднимает палец вверх. Мы сидим одни, всех командиров подразделений отпустили готовиться к выходу.

– Но есть и другое мнение. Его высказали люди, которые хорошо знают порядки в немецкой армии, знают их тыл, принципы организации управления и схему прохождения информации.

Делаю малость удивленное лицо – не очень-то мне сейчас охота показывать знание мной столь специфических терминов.

– Не совсем понял вас, товарищ подполковник.

– Не суть! Так вот, они, напротив, были очень сильно удивлены самой идеей. С их точки зрения, вероятность успеха крайне велика. Они настойчиво интересовались, кому вообще могли прийти в голову такие мысли? Более того, от меня потребовали! От меня! – Дронов удивленно пожимает плечами. – Предоставить автора данного плана. Причем – незамедлительно.

– Э-э-э… – Даже не знаю, что ему ответить.

– Так что, Максим, по возвращении – готовься! В гости поедем…

Да, видал я такие «гости»!

* * *

Переступив порог своей комнаты (мне отдельную выделили!), расстегиваю ремень и, не глядя, бросаю его на койку.

– Ой! Аккуратнее надо!

Это тут еще кто?!

Нина!

Не понимаю как, но я одним прыжком перемахиваю комнату и подхватываю ее на руки.

– Ты?! Откуда?

– За мной заехал подполковник. Незнакомый, я его раньше не видела никогда. Сказал – собирайтесь, поедете со мной. Даже главврач не возражала! Это кто ж такой? Чтобы наша Инга Семеновна не спорила – я даже и припомнить такого не могу.

– Он из штаба фронта. Я и сам толком не знаю, как его должность называется. Но дядька суровый!

– Ты что-то натворил? Мне говорили, что тебя арестовали особисты, я даже пробовала выяснить… Но никто ничего не знает…

– Арестовали. Но приехал Дронов и дал им по шапке. Забрал меня с собой. А в роту возвратиться не дали. Там, поди, до сих пор думают, что я под арестом сижу? Казина да Ляпунова – сюда привезли, а больше никого не видел. Да и их, думается мне, в роту не возвернули пока…

– Так я ребятам расскажу!

– Не надо. Лучше я сам… потом, когда вернусь. Но что мы все про меня говорим? Я тебя столько не видел!

– Подполковник сказал – два часа. У нас с тобой есть только два часа. Впрочем, уже меньше…

Нам не хватило бы и суток.

* * *

– Итак, Олег Иванович, вы совершенно уверены в успехе операции? – Сидевший у стола начштаба Волховского фронта генерал-лейтенант Шарохин наклонил чуть набок голову, всматриваясь в своего посетителя.

– Уверен, товарищ генерал-лейтенант! Мы проверили – немцы до сих пор держат у склада дополнительные подразделения, опасаясь нападения. А в пяти километрах оттуда стоят их танки. Нас ждут, Михаил Николаевич.

– ПВО объекта?

– В прежнем состоянии. Усилили охрану орудий, разместили несколько дополнительных пулеметных гнезд для того, чтобы простреливать подступы к их позициям.

– Не хотят, стало быть, фрицы очередного захвата? – усмехнулся хозяин кабинета.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, не хотят. Там буквально все на взводе до сих пор – слишком уж сильным и неожиданным оказался тот удар…

– И немедленно вышлют помощь?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, вышлют незамедлительно.

– Значит, прав оказался этот ваш… как его?

– Старшина Красовский, товарищ генерал…

– А что насчет вражеской агентуры? Они не сдадут противнику наших планов – как это было в предыдущий раз?

– Все участники операции – другие люди. Мы привлекли всего двух человек с прежнего места службы старшины. Собственно говоря, если вдруг произойдет утечка информации, то противник может узнать лишь то, что мы собрали какое-то количество солдат для переподготовки. Общение всех, кто привлечен к делу, с внешним миром исключено. Расположение части может покидать лишь капитан Горшенин, а это проверенный человек. Все прочие находятся на казарменном положении. Увольнения запрещены, посты вокруг лагеря заняты бойцами НКВД. Проход посторонних исключен полностью.

– А эта… ну, медсестра, что вы привозили с собой?

– Будет изолирована до окончания операции. Красовский буквально сгорает на глазах, мне было необходимо хоть как-то его притормозить, иначе сорвется. А это плохо. Он нужен нам адекватным и вменяемым.

– Так-так… – Генерал покатал по столу карандаш. – Вроде бы все пока складывается… Вы вообще, Олег Иванович, какое будущее для него видите? Он вам зачем-то нужен?

– А нет у него будущего, Михаил Николаевич. Такие люди вообще живут недолго, я уж насмотрелся за много лет… Он не бережет себя. Совсем. Не в том плане, что у него отсутствует инстинкт самосохранения, – здесь как раз все в порядке. А в том, что Максим выкладывается полностью, отдает себя всего решению поставленной задачи. У него нет обратного пути, старшина не умеет отступать. И не хочет. Красовский весь погружен в войну, живет ею и другой жизни не мыслит. Даже его девушка и та не смогла его хоть как-то вывести из этого состояния, хотя бы и ненадолго.

– Вот как? – приподнял бровь Шарохин. – Надо же… не ожидал!

– Увы… – развел руками Дронов. – Такие люди есть. Наша задача – использовать их с максимально возможной эффективностью. Это люди одного порыва, одной задачи, для выполнения которой они не пожалеют ничего, даже и своей жизни. Фактически для Красовского эта операция – дорога в один конец. Он уже живет только этим, буквально бредит. Что старшина будет делать по выполнении задания, я даже и представить не могу. Скорее всего – перегорит. Но пока он ясность мысли сохраняет. Максим единственный, кто смог связно сформулировать задачу и распределить роли всех участников операции. Его идея, при всей кажущейся нелепости, не лишена известной логики. И даже своеобразной красоты, если хотите!

– Да… – сжав губы, кивнул генерал. – Война… Теряем людей, Олег Иванович! И каких людей! В иное время таким самородкам цены бы не было.

– Есть цена. И она измеряется в жизнях бойцов, которые мы сможем сохранить в результате успеха операции. Даже неудачная попытка разгрома складов и то заставила немцев прекратить активные действия. А нам сейчас каждый час важен, сами знаете… Если все пойдет по плану, мы выиграем уже не один день!

Глава 20

Надо отдать должное Дронову: переход всей нашей немаленькой толпы через линию фронта он организовал изумительно! Как я понял, на разных участках фронта было заранее подготовлено несколько проходов. И в каждый из них одновременно выдвинулись группы бойцов. Где-то их задача ограничивалась разведкой. Где-то произошли диверсии, кого-то украли, что-то рванули… так что еще одна вылазка русских на этом фоне прошла как вполне обыденное явление. Неприятное, да, но одно из многих, ничем особенным не отличающееся. Представляю себе, каких трудов стоило организовать все это за неделю!

А мы… мы просто ушли в глубь территории. Следовавшая за нами разведгруппа, дождавшись, пока мы оторвемся на пару километров, должна атаковать позиции минометной батареи. Та уже основательно достала здесь всех, так что рейд диверсионной группы по ее разгрому вполне объясним и закономерен. Ну нет у русских возможности накрыть батарею артогнем, так пусть диверсанты поработают. Все логично и вопросов не вызывает. Смогут ребята наморщить минометчиков или нет, а проход какого-то количества людей через линию фронта уже залегендирован и вопросов не вызовет.

А мы идем.

Идем быстро, благо самый тяжелый груз – минометы – будет сброшен на парашютах за линией фронта. Наше дело – его вовремя подобрать. А все прочее… ну да ладно, об этом потом… сейчас главное – скорость. И скрытность.

Как все это совместить?

Ну… пробуем, пока получается.

* * *

– Командир! Выход в район цели через пять минут! – прозвучало в наушниках у пилота.

– Принял. Борттехник, подготовить груз к выброске. Как встанем в круг – по готовности сбрасывайте. По возможности – так, чтобы в одном месте упали.

В полумраке салона, освещенного лишь тусклыми лампочками, борттехник с сопровождающим ворочали тяжелые тюки, подтаскивая их к узкой двери. К ним присоединились стрелок со штурманом, громоздкие мешки вдвоем кантовать было нелегко.

– Над целью!

Внизу показались знакомые очертания – самолет уже вылетал в этот район, и пилот запомнил характерный вид лощины. Да и расположена она была чуть наособицу, отделенная от окружающих лесов открытым пространством. Оттого и выделялась темным пятном на общем фоне.

Самолет накренился, описывая круг, – придвинулись верхушки деревьев.

– Сбросить груз!

Канул в раскрывшийся проем люка первый контейнер, второй…

– Застрял, собака!

– А поднажать? Приподними, небось пряжка зацепилась!

– Есть! Пошел!

– Следующий давай!

Самолет чуть дрогнул и «подвспух», освободившись от немаленького веса.

– Командир! Выброска завершена.

– Радист, сообщение на базу. Задание выполнено, возвращаемся…

Темный силуэт транспортника стремительной тенью пронесся над верхушками деревьев и приподнял нос, набирая высоту.

На земле было тихо. Никто не был потревожен пролетом самолета – поблизости не имелось никаких важных объектов, и немецкая ПВО данный район не прикрывала.

* * *

Второй день пути.

Ночь прошла спокойно. Мы никому не оттоптали любимую мозоль, и нас тоже никто пока не обижал. До нужного нам места еще около пяти километров, вполне можем дойти тихо. Если не будем спешить и шуметь.

Мы не будем. Если надо – на брюхе поползем, всей толпой зараз.

Но ползать не пришлось, оставшийся участок пути удалось пройти вполне по-человечески – ножками. Нас даже согрело неяркое солнышко. И это малость приподняло всем настроение. Мне – так очень даже.

– Командир! До места с полверсты осталось.

– Так. Общая команда – идем тихо до вон той рощицы. Там всем залечь! Разведгруппу вперед, осмотреть место выброски. При обнаружении противника – в бой не вступать, отойти назад тихо!

Вот, между прочим, странное положение складывается. Формально нами всеми командует Горшенин – и это правильно. Тут среди нас офицеры есть – не может им команды старшина отдавать. Противно это армейской логике. Поэтому все вопросы адресуются капитану, и команды отдает тоже он. Разве что иногда, когда он чем-то занят, вмешиваюсь я – типа передаю указания от лица Горшенина. Это всем понятно и вопросов не вызывает. Но иногда я срываюсь и говорю что-то раньше, чем он среагировать успевает. По первости это вызывало удивление, но потом народ привык. Раз старшина у капитана заместителем выступает, знает многое, оттого и отвечает иногда раньше командира. Мол, все по плану идет, и вмешательство капитана пока не требуется. Это – понятно и отторжения не вызывает ни у кого.

Спустя час разведка возвращается. Никого из посторонних поблизости не наблюдается. Капитан хмыкает и дает команду выдвигаться всей группе. Несмотря на то что сведения, добытые разведчиками, ничего плохого нам не сулили, все равно идем осторожно, внимательно осматриваясь по сторонам.

Вот и искомое место – небольшая лощина, протянувшаяся на юго-восток приблизительно на километр. Она изогнулась буквой «Г» и с воздуха хорошо видна, что днем, что ночью. Оттого и выбрали ее в качестве приметного ориентира. Где-то здесь должны были сбросить свой груз наши летчики. И, судя по тому, что никакой радиограммы, указывающей на невозможность выполнения данной операции, на утреннем радиосеансе получено не было, ребята со своей задачей справились. Теперь уже наше дело отыскать сброшенный груз.

Рассылаю в разные стороны поисковые команды. Тюки веса немаленького, под сотню килограммов в каждом будет – это уж совершенно точно. Поэтому для того, чтобы утащить такой подарочек, двух-трех человек совершенно недостаточно. А еще и прикрывать кто-то должен. Мало ли кто мог заметить опускающиеся вниз парашюты? И хотя поблизости немцев вроде бы не должно быть, но случайности в военном деле бывают самые разные. Иной раз и во сне такого не увидишь, что в действительности происходит.

Первые пять контейнеров нашли относительно быстро. Приволокли их в лагерь, и обрадованные минометчики захлопотали около транспортных мешков. А вот оставшиеся пришлось искать достаточно долго. Парочку обнаружили висящими на деревьях, а один – так и вовсе исчез, словно никогда его и не было. Полчаса потратили на то, чтобы распотрошить весь груз и распихать содержимое контейнеров по вещмешкам и подсумкам. Скорость нашего передвижения в результате этого существенно снизилась: ведь приходилось теперь тащить на горбу еще и минометы с боезапасом. Благо, что вместо тяжелых станкачей все пулеметчики в отряде были вооружены трофейными МГ. Хоть здесь удалось выиграть немного веса. Все-таки «максим» весит чуть не втрое больше «немца». Отмахав скорым темпом еще километров пятнадцать, ныкаемся в густом лесу, выбрасывая во все стороны парные дозоры. Нам сейчас никакой лишний шум не нужен.

* * *

– Разрешите, товарищ подполковник? – На пороге появился посыльный от радистов.

– Да, заходите! Что там у вас? Новости какие-то есть?

– Последняя радиограмма от «Лесника» получена пятнадцать минут назад.

– Содержимое? – приподнялся с места Дронов.

– «По плану. Никаких изменений нет. Четыре».

– Так… Можете быть свободны.

Когда за бойцом закрылась дверь, подполковник застегнул расстегнутый было ворот гимнастерки и перевел дух. Значит, по плану они идут? Это хорошо. Цифра «четыре» в данной радиограмме обозначала лишь то, что окружающая обстановка была относительно нормальной и никакого преследования со стороны противника не наблюдалось. А значит, и вся операция развивается пока по строго утвержденному сценарию.

Ну что ж, есть повод для звонка руководству.

* * *

– Смотри, старшина, – подбирается ко мне поближе сержант Овчарук. – Вон там, у большого куста, немцы секрет поставили. Два человека. Меняются один раз в два часа. Мы, собственно говоря, их по этой смене и засекли.

– Понятно. А все прочие где?

– С той стороны двое, посты одиночные. Патруль вдоль забора прохаживается иногда, но не регулярно. Мы еще утром их заметили. И все, больше нет никого.

– Так это ж, сержант, все-таки не госбанк. Никаких специальных мер предосторожности принимать необходимости нет. Здесь все-таки воинская часть, дураков попусту шутить еще и поискать нужно.

Штурмовые группы бесшумно разошлись по заранее намеченным рубежам. Поворачиваюсь к лежащему рядом связисту:

– Давай радио на общей частоте!

– Готовность!

Ефрейтор отстукивает на ключе цифры: 22, 22, 22.

Все, сигнал пошел. Ребята знают, что мы вышли на исходную позицию.

* * *

Когда из-за небольшого кустика, сиротливо стоящего неподалеку от забора, выметнулись черные стремительные тени, никто из патрульных, проходивших в это время по тропке, не успел среагировать даже движением брови. Тускло блеснула сталь ножа, хрустнул подзатыльником приклада висок, и два остывающих тела быстро оттащили в кусты. Прочие посты, в отличие от патруля неподвижные, тоже не успели оказать никакого сопротивления и поднять тревогу. Их попросту расстреляли из кустов из револьверов с глушителями.

Лязгнули затворы, досылая патроны в стволы. Прижимаясь к земле, скользнули к забору штурмовые группы. Никакой специальной команды к атаке не было – все роли были распределены заранее, каждый знал свое место и очередность действий. Бой вспыхнул как-то сам собой. Выходившие из казармы немцы лицом к лицу столкнулись с подбегавшими к ней бойцами. Положение фрицев трудно было назвать завидным: почти ни у кого из них оружия при себе не имелось. А пара пистолетов у офицеров серьезно на что-то повлиять не могла. Хлопнули разрозненные выстрелы, коротко рыкнул автомат, и народ сошелся врукопашную.

Обегаю здание и подскакиваю к крыльцу. Здесь уже нет никого из сражающихся. Бой рассыпался на мелкие разрозненные стычки. Перепрыгивая через лежащие на дороге тела в темных комбинезонах, врываюсь в коридор. Следом за мной, не отступая ни на шаг, топают два бойца. У них есть персональный приказ оберегать мою ценную голову. Всю жизнь думал, каково это – ходить с личной охраной. Теперь убедился: хлопотное это дело, ничего приятного в этом нет. Лишний раз не ругнешься – перед людьми неудобно. И даже в сортир ходим парой. Пока один из моих сопровождающих топчется где-то на подступах к отхожему месту, второй находится в непосредственной близости. Ясен пень, я не молоденькая девушка и с таких вещей не краснею, но ощущения все равно неприятные.

Впрочем, в данной ситуации мне это на руку. Стоит только появиться в коридоре какой-то группке очумелых фрицев, как мои телохранители тут же на это реагируют: за моей спиной отрывисто трещит автомат, и двое немцев окровавленными кулями валятся на пол. Еще одного я сшибаю сам, из пистолета. Вперед – по коридору! Где-то здесь у них должен быть штаб, я видел телефонные провода, входящие в окно. Правда, толку от связи сейчас не будет все равно: еще пять минут назад ребята перерезали эти провода в лесу. Так что напрасно будет надрываться дежурный у телефона, его слов никто уже не услышит. Уж на этом-то свете – совершенно точно.

Пинок по двери. Кувырком ухожу вниз-влево, на ходу вскидывая пистолет.

Бац!

И сползает по стене солдат, хватаясь руками за грудь. От двери грохочет автомат, свинцовой метлой сметая оставшихся немцев. Один из ребят так и остается около двери, контролируя коридор, а второй длинным прыжком перемахивает через деревянный барьер, разделяющий комнату пополам. Сухо трещат одиночные выстрелы – контроль.

– Порядок, товарищ старшина!

– Добро! Карауль здесь, чтоб до телефонов никто не добрался.

Уже вдвоем выскакиваем в коридор. Здесь, похоже, все заканчивается. Еще щелкают разрозненные выстрелы, но одно понятно хорошо: оказать организованного сопротивления нам немцы не смогли. Даже учитывая то, что это, в общем-то, тыловая часть, не заточенная под скоротечный бой, результаты у нас все равно более чем хорошие – мы слепили их менее чем за десять минут. А как ни считай, фашистов тут было чуток менее сотни. Как учит военная наука, для достижения уверенного успеха атакующие должны иметь не менее чем трехкратное численное превосходство. Здесь все вышло совсем не так. Нападавших, то есть нас, было почти в два раза меньше. Но в отличие от несчастных тыловиков у нас все были опытными, тренированными бойцами. Сколько раз мы уже отрабатывали подобный штурм… С десяток, не меньше. А может быть, и больше. И вот сейчас я могу наблюдать результат наших тренировок.

– Фоменко!

Откуда-то сбоку выскакивает мой связной:

– Я, товарищ старшина!

– Дуй в лес! Скажи капитану: порядок! Пусть в темпе гонит сюда нашу бригаду «Ух»!

– Есть, товарищ старшина! – И связной исчезает, словно нечистая сила под лучами яркого солнца. Только что был – и вот его уже нет.

Отлавливаю пробегающего мимо сержанта Копытова:

– Проверить вон те ангары! Найти всех фрицев, которые одеты в черные комбинезоны. Осмотреть! Если у них при себе окажутся какие-то ключи, изъять! Комбинезоны – те, что более-менее целые и в клочья не порванные, – снять. Все это добро собрать вон там, – тыкаю я рукой в сторону площадки под навесом.

Надо думать, что здесь немцы курилку устроили. Как положено, бочку с водой поставили и даже заборчик небольшой организовали.

Когда через двадцать минут из леса показывается цепочка бойцов, у нас уже более-менее наведен порядок, пусть даже и относительный. Дохлых фрицев оттащили с дороги, чтобы они не мешались под ногами. Все, что требуется для дела, было уже разыскано и собрано в одно место. Так что капитан, обозрев открывшуюся его взгляду картину, только удовлетворенно хмыкнул.

* * *

Осторожно пробиравшийся по лесу человек прильнул к земле: впереди замаячил просвет среди кустов. Все, лесу конец. Дальше идти нельзя. Оглядевшись по сторонам, он кивнул и взмахом руки подозвал к себе своих спутников.

– Значит, так, ребята. Работаем отсюда. Логинов, Михайлюк – уходите на двести метров вправо, ваш правый фланг. Огородников! Твой центр. Берешь на себя вышку и патруль вдоль забора. Я налево. Замаскироваться и ждать.

Темно-зеленые фигуры в камуфляжных костюмах бесшумно растворились в лесу.

* * *

– Товарищ лейтенант! – свесился с дерева наблюдатель. – Вижу цель!

Стоявший внизу под деревом лейтенант Василенко задрал голову вверх:

– Ну и как там? Обзор нормальный?

– Забор, подлюка, мешает, но кое-что разглядеть можно.

– Ну и добре! Все же не вслепую стрелять станем. Зенитки видишь?

– Пять штук, товарищ лейтенант. Остальные, как нам и говорили, с той стороны расположены.

– Ну и хрен с ними, Петров! Теми пушками другие люди заниматься будут. А у нас своя цель имеется.

Со стороны железной дороги склады подходили к полотну метров на пятьдесят и были защищены не только земляным валом, но еще и забором, который на этом самом валу был сооружен. Все-таки насыпь поднималась над землей почти на пару метров, и с проходящего мимо поезда теоретически можно было разглядеть то, что находится за валом. Поэтому в данном случае забор не прикрывал собой вал, маскируя тем самым его наличие, а был установлен прямо на его вершине. По углам забора здесь тоже имелись сторожевые вышки. Они позволяли видеть в том числе и то, что находилось с другой стороны насыпи. Так что любая попытка атаки с этого направления никому не показалась бы легкой прогулкой. Тем паче что за насыпью располагались еще и расчеты ПВО. Две «ахт-ахт» и один «Эрликон» «подмели» бы все поле стальной метлой за несколько минут.

Начальник склада сделал свои выводы из недавних событий и принял соответствующие меры. Раньше здесь не было скорострельного автомата. Его поставили всего два дня назад. Зато теперь можно не опасаться того, что откуда-то из леса выскочат ополоумевшие русские диверсанты и одним махом заберутся на железнодорожную насыпь. А подходы к орудиям были прикрыты пулеметами, так что и их штурм тоже стал бы нелегким делом.

Радиограмма

– Седой, ответьте Леснику, прием!

– На связи Седой, прием!

– Можно собирать грибы. Как поняли меня, прием?

– Понял вас, Лесник! Ожидайте! Конец связи.

– Конец связи.

А погода сегодня была неплохой. Редкие облачка, проплывавшие где-то в небе, совершенно не мешали по-летнему ласковому солнцу согревать своими лучами всех нас. Все, что можно было сделать для подготовки удара, мы сделали. И вот теперь я сижу в опустевшей немецкой казарме и пялюсь на стоящие передо мной телефоны. Какой-то из них сейчас должен зазвонить: ребята уже соединили обрезанные провода. Вот сейчас один из этих аппаратов звякнет, и я сниму телефонную трубку. Несколько слов – и ничего уже нельзя будет остановить.

Все ли я учел? Вдруг от моего внимания ускользнула какая-то важная деталь? А может быть – сущая мелочь. Но здесь и сейчас она может вырасти до колоссальных размеров. И тогда… тогда все пойдет наперекосяк. Ударят зенитки прямой наводкой, пробивая страшные бреши в рядах атакующих. Взревут моторами танки, выходя на рубеж атаки. И прильнут к пулеметам часовые на вышках.

Почему я считаю, что сумел перехитрить немцев? Там ведь тоже собрались те еще умники, не чета мне. Кто знает, вдруг какой-нибудь дотошный фриц, анализируя все произошедшее, смог прийти к аналогичным выводам? Может ли такое в принципе быть? Ну отчего же не может? Очень даже запросто.

Но выяснить это я могу только тогда, когда зазвенит какой-то из стоящих напротив меня телефонов.

* * *

Солнце…

Это всегда хорошо. Особенно с точки зрения человека мирного. Приятно, когда его яркие теплые лучи щекочут тебя по небритым щекам, ласковыми теплыми пальцами бегают по спине. Всякий человек непроизвольно расслабляется, особенно когда это происходит весной, после долгих и суровых холодов.

Не стали исключением и часовые на постах. Даже дежурные наблюдатели ПВО, осматривавшие в бинокли весеннее небо, и те подставили свои лица ласковым лучам.

Но солнце может быть и коварным. Если слишком долго будешь греться в этих ласковых лучах, рискуешь схлопотать солнечный удар. Или еще что-нибудь, гораздо более неприятное.

Так оно и оказалось сегодня. Может быть, всего нескольких секунд не хватило наблюдателям, чтобы заметить и правильно оценить, что это за темные пятна внезапно возникли на фоне яркого солнечного диска.

– Воздушная тревога! Атака со стороны солнца!

Но было уже поздно. Стремительными молниями выскользнули из-под солнечного диска быстрые зализанные силуэты.

Истребители!

В сегодняшней атаке на склад бомбардировщики участия не принимали. А посты воздушного наблюдения немцев попросту не соотнесли пролет группы истребителей противника с охраняемым объектом. Никто не атакует подобные сооружения пулеметно-пушечным огнем истребителей – неэффективно. Только бомбы серьезного калибра способны причинить существенный ущерб крепким сооружениям склада. Но помимо прикрытых валами и прочными крышами приземистых хранилищ, имелись и другие цели. И пикировавшие сверху самолеты знали, куда и в какой очередности им наносить удар. Взвихрилась пыль на огневой позиции скорострельного автомата. Мгновенно покрылся оспинами тонкий ствол, и с визгом метнулись во все стороны отрикошетившие пули. Расчет зенитки был выбит практически полностью. Четыре ствола, бьющие с высокой скорострельностью, способны причинить еще и не такой ущерб. Накренившись в воздухе, самолет скользнул дальше. В перекрестье прицела уже вползала треугольная крыша казармы охранной роты. Брызнули стекла, и полетела острая щепа от половых досок. Крупнокалиберные пулеметы истребителя легко прошили кровельную жесть и тонкие доски потолка. По расщепленному пулями полу заструились темно-красные ручейки.

– Воздушная тревога!

Но падали у орудий убитые зенитчики.

«Ахт-ахт» – очень хорошая зенитка. Дальнобойная, с мощным снарядом, но совершенно не приспособленная для стрельбы в упор по низколетящим истребителям. Слишком высока их скорость, и слишком медленно поворачивается орудие.

* * *

– Огонь!

Негромко хлопнули винтовки снайперов – и обвисли на вышках убитые часовые. После нескольких выстрелов там уже не осталось ни одной достойной внимания цели.

Увидев это, снайперы перенесли огонь на расчеты зенитных орудий, и тем сразу же поплохело очень основательно. Все-таки огонь с пикирующего самолета при всем немалом количестве выпущенных пуль обладает гораздо меньшей точностью, чем меткие и неторопливые выстрелы снайпера.

* * *

– Товарищ лейтенант! – отвел глаза от бинокля наблюдатель. – На складах – началось!

– Да это-то я и сам слышу! – усмехнулся командир минометчиков. – Давай целеуказания!

– Ориентир три, пристрелочный!

– Огонь!

Сухо кашлянул миномет, и смертоносный подарок взвился в зенит.

– Недолет! Дальше два!

Новая мина взмыла в воздух.

– Сызнова недолет! Дальше один! И левее два!

Четвертая мина упала где-то в районе цели. Поднявшийся столб пыли на какое-то время закрыл собой огневую точку.

– Есть накрытие! Три мины беглый!

Столбы разрывов заплясали вокруг пулеметного гнезда. Отлетели в сторону разодранные мешки с песком. Взрывом подбросило вверх какое-то тряпье.

– Перенос огня!

Затрещали маховички наводки. Батарея переносила огонь на следующую цель.

* * *

Когда из близлежащего леса ударили пулеметы и трассирующие пули легко смахнули с дороги очередной патруль, начальник охраны с ужасом представил себе еще одну атаку озверевших русских диверсантов. Ну что ж, пусть идут. Мы лучше подготовлены, чем в прошлый раз, у нас найдется чем их встретить. Хотя, положа руку на сердце, он бы предпочел этого избежать, не то это зрелище, чтобы наблюдать его вторично. Да, никто не ожидал атаки истребителей и губительного авиапушечного огня по беззащитным с воздуха постам. Даже зенитки и те не смогли дать должного отпора. И пусть налетевшая авиация была неспособна нанести действительно серьезный удар по складам боезапаса, это еще ничего не значило. Гауптман был далеко не зеленым новичком и хорошо представлял себе последствия такого налета. Русские попросту расчищают дорогу. Сейчас они выбьют посты охранения и существенно проредят личный состав зенитчиков. Они, скорее всего, не смогут уничтожить сами орудия, но их сил вполне достаточно для того, чтобы резко снизить боеспособность артиллерии. И вот тогда выйдут из леса цепи атакующих русских солдат.

Так что, когда вокруг пулеметных точек заплясали столбы минометных разрывов и ударили из кустов снайперы противника, гауптман уже был готов к возможному повороту событий. Не обращая внимания на свистящие вокруг пули – а воздушный налет все еще продолжался, – он быстро забежал в помещение охраны. Здесь царил сущий бардак: в разбитые стекла беспрепятственно залетали порывы ветра, принося с собой пыль и запах гари. На столе, уткнувшись лицом в столешницу, неподвижно лежал дежурный связист. Мундир на его спине был разорван в клочья и пропитался кровью.

Спихнув в сторону мертвое тело, гауптман опустился на стул, еще хранивший тепло убитого хозяина.

«Так… Где этот номер? Как его вызвать? – Пальцы офицера пробежались по передней панели коммутатора. – Вот это гнездо? Нет! Это связисты, сейчас они мне не нужны. Ага, вот это!»

На той стороне провода откликнулись почти сразу:

– Ефрейтор Апфельбаум у аппарата!

– Это гауптман Штайн, объект «114».

– Слушаю вас, герр гауптман.

– Сигнал «Заря», ефрейтор! Как вы меня поняли? Сигнал «Заря»!

– Яволь, герр гауптман, понял вас! Сигнал «Заря»!

– И поторопите их там! У нас уже становится слишком жарко!

– Яволь, герр гауптман!

* * *

«Так, основное сделано. Теперь звонок на посты. Черт, как же запускается циркуляр? Вот эти кнопки, потом еще вот эти… Рычажок вверх».

Ответили не все абоненты. Часть огневых на вызов не откликнулась. Что ничуть не удивило гауптмана: людям, которые там сейчас оставались, было совсем не до телефонных переговоров. Всю свою огневую мощь русские истребители обрушили именно на зенитчиков. Удивительно, что орудия все еще стреляют. Правда, эффект от этой стрельбы, к сожалению, весьма невелик: до сих пор не удалось сбить или серьезно повредить хотя бы кого-нибудь из атакующих. Не дожидаясь, пока ответят все, гауптман торопливо прокричал в трубку:

– Всем приготовиться к отражению наземной атаки! К нам на помощь подходят танки, сейчас мы зададим жару этим диверсантам!

Посты откликнулись, приказ был принят.

«Все, и это сделать удалось! Теперь… Что теперь? Доложить руководству? Да, пожалуй! Где этот надутый болван Вачовски? Тут такое происходит, а его нет на месте! Ладно, без него проживем как-нибудь». – И пальцы офицера снова забегали по панели коммутатора.

А Вачовски ничем не мог помочь своему подчиненному, потому что в этот самый момент он лежал на песке, сплевывая кровь. Две пули вошли ему в спину и прошли навылет, разворотив всю грудь страшной кровавой раной. Он еще был жив, но силы стремительно покидали его, уходя в песок вместе с каждой каплей крови. Гауптман уже ничего не слышал, до его слуха не доходили пулеметные очереди пикирующих истребителей. И только лающая стрельба зенитных автоматов еще как-то обращала на себя внимание.

«Черт возьми, как все произошло не вовремя! Эти самолеты – они сейчас разнесут здесь все в мелкие куски! Куда смотрели эти напыщенные идиоты из Люфтваффе, пропустившие русские истребители к складу? Понятно, что они ждали бомбардировщиков, но ведь и истребители тоже убивают».

* * *

Бросив трубку на рычаг, длинной очередью от бедра сношу со стола всю телефонию. Все, ребятки, по этим аппаратам уже никто не поговорит.

Выскакиваю на улицу. А на дороге уже стоят танки. Восемь штук. Это для них мы проводили через линию фронта экипажи. Это для них искал Дронов людей, знакомых с немецкой техникой. И именно для того, чтобы обеспечить беспрепятственный проход бронетехники к складам, сейчас работают истребители и ведут огонь минометчики. Еще немного, ребята, продержитесь еще хоть чуть-чуть! Мы уже идем. Вы слышите рев наших моторов?

Подковки на каблуках звонко цокают по нагревшейся на солнце броне. Мы заранее вывели танки из ангаров. Именно для этого я и приказал найти в карманах убитых танкистов ключи от их машин. Двигатели завели, прогрели, проверили боезапас – можно выходить. Пусть несколько минут, но мы сэкономили и их, заранее проделав все те действия, которые потребовались бы от нас при выходе.

Протискиваюсь в люк и занимаю оставленное для меня сиденье. Сбоку скалит зубы чернявый старшина в немецком комбинезоне:

– Ну что, старшой? Трогаем?

– Трогаем, – смеется старшина и нажимает какие-то кнопки перед собой.

Танк резко дергается вперед. С непривычки я, покачнувшись от неожиданности, хватаюсь руками за какую-то железяку.

– Ты, командир, держись крепче! Здесь бывает что и трясет!

– Понял, не лопух. Как тут наружу выглянуть?

Мой сосед тыкает пальцем:

– Сбоку люк есть, в него можно высунуться. Но не советую: может прилететь что-нибудь неприятное. А вообще тут специальные глазки предусмотрены. Вон, прям перед тобой.

В этот самый глазок видно не очень хорошо. Ну, оно, собственно говоря, и понятно: на этом месте, как я думаю, сидит немец, который заряжает пушку. Ему выглядывать наружу особо и незачем. У соседа моего, который эту самую пушку наводит, есть, разумеется, другие приборы наблюдения, с помощью которых он может обозревать окрестности намного лучше, чем я. Усвоив эту простую истину, обращаюсь к танкисту:

– Раз уж я сюда к вам забрался, давай хоть помогу чем-нибудь. Чего и куда здесь совать?

Танкист смеется.

– Вон там, – показывает он рукой, – снаряды лежат. Давай сюда один.

Поворачиваюсь и, взяв в руки тяжелую чушку снаряда, протягиваю ее своему соседу.

– Да не мне, – отмахивается тот. – Вот сюда его засовываешь и в сторону отодвигайся, за следующим.

– А какие снаряды откуда брать?

– Эти и бери. Осколочно-фугасные. Других нам все равно не нужно. Сомневаюсь я, что на складах еще откуда-нибудь танки возьмутся.

Это точно, другим танкам тут взяться неоткуда. Все, что оставалось еще у немцев более-менее целым, уже заминировано и ждет своего часа. Как только на складах завяжется буча по-серьезному, ребята, охраняющие разгромленный батальон, запалят шнуры и отойдут в лес. На этом их работа закончена. А мы… мы еще поработаем.

* * *

Сделав еще один заход, истребители внезапно заложили вираж и, прижимаясь к верхушкам деревьев, скрылись из глаз. Еще не верящие в это зенитчики продолжали цепляться за штурвалы наведения, ежесекундно ожидая, что вот-вот из-за горизонта вынырнут остроносые силуэты, неся под своими крыльями смерть.

Но нет. Шли минуты, но ни один самолет так и не показался. Ну что ж, можно разворачивать пушки к лесу.

В результате налета зенитчики понесли очень тяжелые потери. Удачно попавший реактивный снаряд исковеркал станину одного «ахт-ахта», и пушка беспомощно накренилась набок, уставившись стволом куда-то в землю. На двух таких же орудиях расчеты были выбиты полностью, и грозные стволы бессмысленно глядели в ясное солнечное небо.

Чуть больше повезло расчетам скорострельных автоматов. Они с гораздо большим успехом смогли противостоять налетчикам. Хотя неприятности не ограничивались только самолетами. Да, они улетели, и вроде бы можно вздохнуть с облегчением. Но дьявольски точный минометный обстрел вносил свои коррективы. Да и из леса время от времени прилетали злые меткие пули, то и дело выхватывавшие из рядов защитников очередную жертву. А ведь еще не поднялись в атаку русские диверсанты! Слишком свежи были воспоминания о том, что произошло здесь несколько дней назад. Артиллеристы, хоронившие своих товарищей со страшными рублеными ранами и размозженными головами, думали об одном – только бы не допустить русскую пехоту на дистанцию рукопашного боя! А уж со всем остальным мы как-нибудь справимся.

Была, правда, и обнадеживающая весть: на подмогу выдвинулись танки. Даже если бы вражеские самолеты все еще продолжали висеть в воздухе, то нанести какой-либо существенный урон стальным крепостям у них не выйдет. Медлительные на первый взгляд громадины легко размажут своими гусеницами по полю любое количество атакующих русских солдат. Сейчас уже можно не опасаться предательского удара в спину: позиции зениток надежно прикрыты пехотой. И пусть они тоже понесли какие-то потери, но нас все равно больше, чем этих русских безумцев.

Головной танк вывернулся из-за поворота и прибавил газу. Следом за ним, чуть забрав в сторону, шел второй. А еще дальше выползал на дорогу и третий. Не останавливаясь, головная машина выплюнула снаряд, и черный столб разрыва встал на опушке леса. Туда же улетел еще один снаряд, потом к делу подключились и остальные танки. Это не могло не оказать своего воздействия: огонь со стороны леса резко ослаб. На немецких позициях раздались обрадованные возгласы и приветственные крики в адрес танкистов.

А стрелявшие из кустов красноармейцы, выполняя свою часть плана, оттянулись поглубже в лес.

Телефонный звонок

– Герр гауптман!

Штайн схватил трубку:

– У аппарата!

– Танки подошли! Обстреляли опушку леса – русские тотчас же ослабили огонь и отступают!

– Отлично! Кто-нибудь, скажите танкистам, чтобы направили часть машин на ту сторону насыпи, – оттуда тоже ведется огонь! Почти все расчеты орудий уже выбиты, и пушки стреляют только изредка!

– Яволь, герр гауптман!

– Смотри! – толкает меня танкист. – Немец к нам бежит! Рукой машет!

– Всем стоп! Не задавите его ненароком!

Лязгает распахнувшийся люк, и я всей грудью вдыхаю свежий воздух. Свежий? Ну… не как в танке, это точно. Тут хватает гари и дыма. Однако в танке ко всему этому прибавляется еще и духота. Про запах бензина и всяких там масел – вообще молчу.

Фриц, увидев выглядывающего из люка танкиста, припустил к нам во весь дух.

Ну правильно – на мне немецкий танковый комбинезон, что еще может подумать солдат? Немецкий танк, человек в форме германского танкиста – какие еще могут быть вопросы?

– Гауптман приказал направить часть танков туда! – машет рукой солдат. – Там тоже стреляют из леса!

– Яволь! – киваю я в знак согласия и ныряю назад.

– Радист! – кричу вниз. – Передай ребятам – делимся!

И этот вариант тоже был предусмотрен. И другой… и третий – и все!

По команде «Делись!» танки разделялись на три группы. Две машины уходили правее, двигаясь вдоль забора. Их цель – пушки на правом фланге.

Еще два забирали левее, на их долю выпадал левый фланг.

Оставшиеся четыре машины шли вперед, вроде бы выполняя полученный приказ. Два танка переваливали насыпь и наводили порядок там.

А вот оставшаяся парочка, сопровождаемая трофейным же бронетранспортером, вышибив ворота складов, высаживала саперов – дальше шла их работа.

Потом… потом планировался отход. Если все пойдет как надо, то охране попросту нечем будет по нам стрелять – не из винтовок же? Уйдем в лес, подорвем машины, и только нас тут и видали! Впрочем, к тому времени и склад должен был жахнуть, так что и ловить нас будет некому.

Танкист, сдвинув назад шлем, что-то кричит. Даже не понимаю – это он мне, что ли? Нет, его попросту переполняют чувства, вот он и «сбрасывает пар».

Ворота справа!

– Туда!

С хряском разлетаются створки, оплетенные колючей проволокой. Танк, не сбавляя хода, бодает сторожевую вышку. Там, надо думать, никого в живых уже не осталось, но черт его знает…

По броне стучат балки и доски, что-то звонко ломается об башню. Плевать!

– Снаряд!

Что?

Ах да!

Торопливо подхватываю тяжелую чушку.

Бдзынь!

Танковая пушка бьет как-то звонче обычной полковушки. Или это только кажется?

Офицера, выскочившего на крыльцо небольшого домика, вносит назад. Мгновением позже дом словно подпрыгивает – внутри разрывается снаряд. Из окон вылетают клубы дыма, пыль и всяческий мусор.

– Готов! – кричу я.

– Снаряд!

Вот он – склад.

То самое место, куда мы так рвались.

Овальные земляные валы расположились вокруг центральной площадки, на которой сейчас веселым пламенем горят расстрелянные нами сооружения. Их тут немного, но рисковать никому неохота, вот и не жалеют танкисты боезапаса. Еще выползет какой-нибудь недобиток… И стальные громадины утюжат развалины, щедро отгружая во все подозрительные места свинцовые «гостинцы». Стрелять из пушек никто и не пробует, это только по домику можно было палить не запариваясь – он напротив вала стоял, его нашей пушкой не пробить.

Второй танк разворачивается, прижимаясь боком к валу. Ствол орудия разворачивается в сторону разломанных ворот. Вход сюда один – он же и выход. И его надо тщательно контролировать!

А вокруг…

Там хорошо!

Отрывисто бьют за валами танковые пушки – народ ровняет зенитчиков. Пулеметы – те вообще лупят, не умолкая ни на мгновение. А вот минометы – те уже все, работу почти закончили. Быстро расстреливают оставшийся боезапас, сворачивают свое хозяйство, минируют оставленное вооружение и уходят. Помочь нам они не могут, а лупить вслепую – себе дороже станет.

Последними уйдут снайперы, за них я спокоен – эти откуда хошь вылезут бесшумно.

Ох и бардак сейчас там царит! Любо-дорого посмотреть!

Наш танк заворачивает за угол, и почти тотчас же оживает пулемет внизу. По стене приземистого артпогреба, хватаясь за воздух руками, сползает часовой.

М-м-да… немцы – и все-то у них так… Налет там или что – а часовой пост не оставит без приказа.

Кстати!

А ведь не один тут часовой…

Распахиваю люк и выкатываюсь на улицу.

– Ты куда? – всполошенно кричит мне вслед танкист.

– Парням помогу! Прикрою!

Среди обломков вышки подбираю пулемет. Вытряхнув из железной коробки запасную ленту, вешаю ее на плечо.

Теперь только тельняшки не хватает – буду как революционный матрос.

Поворот – вот и погреб!

А где часовой?

Не мог же он уйти?

Не мог – и не ушел.

Немец лежит ничком, и возле его головы расползается по песку багровая лужица.

Так, спасибо летчикам – их работа.

Следующий вал.

Его приходится оббегать, вход здесь расположен сбоку.

Бог знает, что там думал этот фриц, прислушиваясь к творящемуся повсюду беспределу. И пальба, и взрывы… Чего только не вообразит пытливый ум! Иногда так и слишком много вообразить может.

– Parole! – Мой окрик заставляет немца удивленно раскрыть рот – ведь спрашивать-то обязан он!

А вот не зевай на посту!

Пулемет дергается в моих руках.

Выскочив наружу, машу рукой подбегающим саперам.

* * *

– Герр обер-лейтенант! – Голос связиста еле был слышен за лязганьем гусениц и ревом двигателей.

– Да, Клаус? – Командир роты не обернулся на окрик.

– Пропала связь со складами! Рация не отвечает уже давно, а сейчас и телефон «умер» – связисты в штабе все время пробуют выйти на связь, но на том конце трубку уже не поднимают.

Плохо!

Надо полагать, там сейчас жарко, раз уж и трубку некому поднять. Какими же силами туда забрались русские, что почти двух рот охраны, усиленных артиллерией, недостаточно для того, чтобы дать пинка этим нахалам?

– Клаус! Приказ по колонне – прибавить скорость!

* * *

Неожиданный удар танков в спину обороняющимся привел к страшному результату – почти половина артиллерии была выбита в первую же минуту, так и не успев толком ничего сделать. А если учесть, что там и без того имелись серьезные потери, то боеспособность зенитчиков стала пугающе малой.

Однако они дорого продавали свою жизнь – один из стальных монстров уже замер закопченной грудой металла. Никто из экипажа не спасся.

Практически не осталось и пулеметных гнезд. Большая часть выбита минометами и снайперами противника, оставшиеся были раздавлены танками. Немцам приходилось воевать на два фронта: с одной стороны, по ним вели огонь из леса, с другой – рычали моторами танки, внезапно ставшие вражескими.

В довершение ко всему пропала связь – коммутатор в штабе не отвечал на вызовы. Да, теоретически должны были подойти еще силы. Совсем недалеко от складов были расквартированы две роты пехоты со средствами усиления. Имелись и другие части, но они уже могли и не успеть – слишком далеко!

Тем не менее отступать никто не собирался. Вражеская пехота из леса пока не появилась, огонь вели только пулеметы и снайперы. А здесь, около окопов, охране противостояли только танки.

В ближнем бою танк слеп – можно попробовать его подорвать или поджечь. Жечь было нечем, ибо любое наличие в таком месте чего угодно зажигательного строжайше запрещено. Не лучше обстояли дела и со взрывчаткой: кроме ручных гранат, ничего не имелось. Правда, танки не лезли в ближний бой, благоразумно заняв ключевые точки, они вели огонь по всему, что попадало в их поле зрения. Особенно зорко стерегли позиции зенитной артиллерии, периодически выпуская по ним снаряд-другой при малейшем движении на огневых.

Понятно, чего ждут русские: на складах уже наверняка работают их саперы. Заложат взрывчатку, танки отойдут и…

Дальше никто додумывать не хотел.

Поэтому, собрав наскоро штурмовую группу, лейтенант Крамер послал солдат в обход – прямо через валы. Русских не может быть слишком много. Сколько их там поместилось в танках? Про бронетранспортер лейтенант даже и не подумал…

Ударившие в упор пулеметы танков и бронетранспортера смахнули большую часть штурмующих с вала, стоило им только приподняться на его верхушку, – русские предусмотрели и такой вариант.

А спустя несколько мгновений около залегших солдат заплясали разрывы минометных мин – в лесу тоже оказались глазастые наблюдатели.

* * *

Железная дорога показалась из-за поворота как-то неожиданно. Колонна, так и не сбавив скорости, перла на всех парах, спеша успеть вовремя.

Похоже, что не опоздали – на насыпи виднелись угловатые коробки Т-3, танки несли охрану с этой стороны. Значит, на территорию объекта русские не прорвались, и это обнадеживало. Сейчас машины под прикрытием насыпи разгрузятся, и вот тогда…

Что будет после, обер-лейтенант Дроссельмайер додумать не успел – фугасный снаряд проломил броню его бронетранспортера.

Оба танка открыли ураганный огонь по подошедшей автоколонне. Два грузовика вспыхнули практически одновременно. Перевернулось орудие, которое везли за разбитым грузовиком. Полетели щепки и от других машин: в лесу окопались вражеские стрелки.

Но две пушки не самого большого калибра и пара пулеметов не способны нанести совсем уж невосполнимый ущерб. Часть солдат оттянулась под прикрытие складок местности, утащив с собой и одно из уцелевших орудий.

Что ж, будем воевать так.

Командование принял лейтенант Зоммер.

Осмотрев в бинокль подступы к насыпи, он только головой покачал. Позиция была крайне неудобной для наступления и весьма выгодной для обороняющихся. Почти двести метров открытого пространства… одним рывком не преодолеть. Быстрый взгляд, брошенный на зенитки, подтвердил – их использовать не удастся. Русские диверсанты постарались и тут. Нет, конечно, если поднять на плечи тяжелый ствол да навести… возможно, что какого-то эффекта удастся достичь. Но за такими номерами – в цирк!

Препятствий было несколько.

Первыми по значимости являлись танки.

Но когда один из танков получил в башню снаряд, хоть и не нанесший видимых повреждений, оба стальных чудовища благоразумно отползли назад, за насыпь.

И только иногда высовывались над ней, стараясь успеть сделать один-два выстрела, прежде чем пристреляются артиллеристы лейтенанта.

Избавившись от этого препятствия, можно было обратить внимание и на пулеметчиков противника, что и было сделано тотчас же.

Один пулемет засыпали минами – он замолчал.

Второй, оттянувшись куда-то под насыпь, продолжал иногда постреливать. Не очень эффективно, но все же…

Ползком двинулись к насыпи группы солдат, направленных уничтожить танки противника. И шанс на это был, обзор противника теперь существенно ухудшился, и это давало шансы подойти близко. А уж там-то!

* * *

– Старшина! Закончили все, одно хранилище только осталось!

– Так какого ж вы?! Шуруйте!

А грохочет вокруг преизрядно. И со стороны железки вдруг начали стрелять часто-часто, там-то с кем рубимся? Выбили же всех? Или не всех?

Судя по интенсивности огня… ого, даже минометы заработали! Не наши, мину восемьдесят два миллиметра трудно перепутать с немецким пятидесятимиллиметровым «подарком». С той стороны никак не меньше роты подошло, уж больно огонь силен. И что самое неприятное – с пушкой! В башню одной из «трешек» уже попали. Озадачиваю связиста – пусть наши минометчики дадут тем, кто сидит за насыпью, хорошего леща.

Ободренные подходом подкрепления, оживились и местные, так сказать, обитатели. Снова начали пробираться к хранилищам.

Хватаю первых попавшихся бойцов (трое всего, саперы) – и пулей мчимся к левофланговой насыпи.

А так и дыхалку сорвать можно!

Вот он – гребень вала!

Падаем ничком и, выставив вперед оружие, пробираемся вперед.

Терпение всегда вознаграждается. Правда, иногда и после смерти излишне терпеливого…

Именно поэтому мы не спешим, так дольше проживешь.

Слышно, как хрустят под ногами подбегающих немцев камешки, хриплые команды. А они совсем рядом!

– Гранаты!

И улетают за гребень темно-зеленые кругляши лимонок. Самое то оружие в настоящий момент.

Бух-бух-бух!

Там заорало сразу несколько голосов – осколки нашли свои цели.

– Еще раз!

И снова грохочут разрывы, разбрасывая вокруг рваные куски чугуна.

– Вперед!

Проскакиваем оставшееся до края расстояние.

М-м-да…

Не повезло немцам, одна из гранат угодила прямо в кучу! Что там сейчас творится… даже и описать не могу. Но могу помочь!

И длинная пулеметная очередь дважды перечеркивает копошащихся на земле фрицев. Тоже помощь… хоть мучиться не станут. Они и в таком состоянии опасны, с той стороны выстрелы были. Некогда мне сейчас выяснять, кто именно стрелял, а кто по земле, зажав руками живот, катался. Раз уж вы за своими ранеными прячетесь, так все претензии они могут к вам и адресовать. Потом, в лучшем из миров.

Хренак!

Нет больше у нас еще одного танка.

Кто и как его рассобачил? Да фиг его знает… В такой суматохе все, что угодно, произойти может.

– Старшина! Закончили все! Шнуры запалили, надо уходить!

Так, времени на то, чтобы сделать ноги, у нас не так уж и много…

В зенит улетают две зеленые ракеты – сигнал отхода.

А вот теперь – ноги! Пора уже и мне отсель уматывать!

На бегу подхватываю с земли еще одну коробку с пулеметной лентой. Зачем? Хм… ну, надо думать, из врожденной жадности, чего добру пропадать?

Вспрыгиваю на танк и стучу прикладом по башне:

– Гони! Я за тылом гляну, еще выскочит какой-нибудь недобиток!

Пристраиваюсь за башней и прилаживаю пулемет. Машина рванула с места, словно ее кто пришпорил, я чуть не брякнулся назад на дорогу. Но удержался, в голос выматерив мехвода.

Заворачиваем за угол, и тотчас же грохает пушка. Надо думать, на дорогу уже кто-то вылез. Ну, полагаю, что уже и обратно залез… или затащили.

За нами, чуть подотстав, катит второй стальной разбойник, поводя из стороны в сторону орудийным стволом. Около насыпи дымит еще один… Четвертого не вижу, надо полагать, куда-то в сторону отполз.

Желтая ракета, еще одна – отходят минометчики. Все, кончился у них боезапас. Пересечем поле – танки встанут на опушке, прикрывая отступление пехоты.

* * *

– Товарищ капитан! Ракеты пошли! Зеленые и желтые! – Запыхавшийся связной еле переводил дух.

Горшенин поднес к глазам бинокль: «Так… минирование хранилищ закончено. Минометчики тоже заминировали свои позиции и отходят. Ну что ж, надо давать команду на общее отступление, скоро тут будет очень фигово…»

– Ефрейтор! Сигнал «три»!

Серия ракет – красные, белые и снова красные.

Всякий, кто увидит этот сигнал, должен пулей бросать все к чертовой матери и отступать поглубже в лес. А тот, кто зевнет… имеет все шансы тут навсегда и остаться.

* * *

Как трясет на броне! Блин, лучше бы я внутрь залез!

Из ворот выруливает бронетранспортер и тотчас же поддает газу. Он, собака, легче и может нас обогнать. Аж завидно!

И обгоняет – поверх бортов скалят зубы наши минеры. Имеют право! Свою работу они сделали быстро и, надеюсь, аккуратно.

Бух-бух-бух-бух!

«Эрликон»!

Столбы разрывов встают прямо на дороге – танк резко заносит в сторону. Мехвод отчаянно пытается уйти от обстрела.

Бамс!

Не ушел…

Лежа на земле, протираю глаза.

Танк стоит совсем рядом. Из распахнутого люка в башне свисает тело танкиста. Легкий дымок поднимается вверх.

А ведь этот умник за пушкой сейчас врежет еще раз! И те танки, что идут за нами следом, тоже попадут под фланговый удар. Судя по направлению трасс, немцы, мать их за ногу, затащили зенитку на бугор, и оттуда она может накрывать своим огнем дорогу к лесу. Никто не уйдет. А по дороге пылит бронетранспортер, не подозревающий об опасности.

У меня аж мускулы заныли – с такой силой оттолкнулся от земли!

Несколькими прыжками взлетаю на вал – вот они!

В паре сотен метров от меня разворачивают пушку уцелевшие артиллеристы.

На землю!

Хорошо, что пулемет не потерялся…

Первая же очередь скосила подносчика снарядов. Он рухнул на землю, выронив кассеты. Затем пришла очередь наводчика – тот так и повис в кресле. Ненадолго пережили их и остальные члены расчета.

Но в ту же секунду пули взвихрили пыль уже и передо мной – у артиллеристов оказалась охрана. Да, она зевнула появление вражеского пулеметчика, но теперь попыталась разом со мной расквитаться за все.

И ведь почти смогли, совсем на чуток промазали-то!

Не скатись я под прикрытие вала…

Отползаю в сторону и приподнимаю осторожно голову.

Бронетранспортер уже исчезает в лесу – успели! А вот танки…

Быстрый взгляд в сторону пушки – туда уже спешит очередной расчет. Опаньки, да где ж немцы их взяли? А впрочем… не все пушки попадали под наш огонь. Те, кто никак и никому не мешал, так и остались вне нашего внимания. Да и при налете авиации тоже ведь погибли не все. Вот и образовался у фрицев некоторый запасец…

Который я сейчас и уполовиню!

Пережидаю за укрытием очередной приступ ярости фашистов и заодно перезаряжаю оружие. Двоих-троих артиллеристов я свалил, прочие попрятались. Ни о какой прицельной стрельбе, да и вообще о ведении огня по уходящим танкам можно более не мечтать – опоздали. Ноги уже надо уносить, лопухи!

Кстати, это и меня касается.

Бежать надо, а куда?

Пешком до леса? Фигушки, не успею. Да и не добегу – фрицы пристрелят. А если рвануть в сторону? Не к лесу, а вдоль насыпи?

Ну… попробовать в принципе можно…

Отбежав от валов метров сто, перевожу дух.

Нет, такими темпами мне никуда не успеть! Скоро уже жахнет!

Осматриваюсь по сторонам и вижу приоткрытую дверцу в каком-то бугре.

Погреб?

Да ну… откуда он тут?

А что же?

Не один ли хрен?

Ступеньки трещат под моими сапогами, заворачиваю за угол…

БАМ…

Качусь по ступенькам вниз, в голове вспыхивают искры…

* * *

Когда над лесом вымахнул вверх столб грандиозного взрыва, Горшенин остановился и посмотрел назад. Налетевший порыв ветра снес с его головы пилотку, но капитан даже не поморщился.

– Все, товарищ капитан?

Ответом вопрошавшему стал еще один взрыв, немного послабее предыдущего. Потом еще… и еще…

– Радио в штаб, – не поворачиваясь, сказал Горшенин. – Задание выполнено.

Выписка из рапорта капитана Горшенина

«… Умело используя трофейную технику и вооружение, бойцам отряда удалось проникнуть на территорию объекта. В результате совместного удара трофейных танков изнутри и оставшейся части отряда со стороны леса и железнодорожной насыпи оборона противника была дезорганизована. Значительная часть зенитной артиллерии была выведена из строя, а большая часть личного состава охраны выбита с занимаемых позиций и частично уничтожена. Подошедшее подкрепление было задержано на ближних подступах к складу и, понеся потери в живой силе и технике, перешло к обороне. Воспользовавшись этим, саперное подразделение произвело минирование хранилищ. После чего, в организованном порядке, отряд оставил территорию складов и отошел на исходные позиции. В расчетное время заряды взорвались и вызвали детонацию боезапаса в хранилищах.

Склады уничтожены полностью, все находившиеся в это время там немцы убиты, орудия зенитной артиллерии также уничтожены. Потери среди подошедших частей противника могут быть определены только приблизительно, но, по предварительным расчетам, составляют не менее ста – ста пятидесяти человек ранеными и убитыми.

Трофейная бронетехника после выполнения задания была заминирована и подорвана. Находившиеся в расположении ремонтной базы бойцы в свою очередь подорвали имевшуюся там технику и подожгли строения.

Таким образом, учитывая потери противника в расположении разгромленного ремонтно-восстановительного батальона, немецко-фашистские захватчики потеряли:

1. Одиннадцать средних и четыре легких танка – уничтожены подрывами и поджогом.

2. Значительные запасы ремонтно-восстановительных материалов – уничтожены путем подрыва.

3. Строения ремонтно-восстановительного батальона и складов арттехвооружения – уничтожены подрывами и поджогом.

4. Уничтожено восемь зенитных орудий калибра восемьдесят восемь миллиметров и четыре установки малокалиберной зенитной артиллерии.

5. Общие потери противника в живой силе составляют не менее двухсот пятидесяти человек убитыми и около трехсот человек ранеными.

Наши потери составили:

1. Шесть минометов калибра восемьдесят восемь миллиметров – подорваны при отходе, согласно указанию командования.

2. Два офицера и тридцать шесть бойцов – убиты.

3. Восемнадцать раненых вынесено в расположение наших войск.

4. Пропало без вести – четыре человека.

Выписка из постановления За выполнение задания командования и проявленное при этом мужество и героизм наградить орденами и медалями следующих бойцов и командиров РККА:

…командира взвода отдельной разведроты двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии – старшину Красовского Максима Андреевича – орденом Красной Звезды (посмертно)…

Эпилог

Подполковник Дронов поднялся на крыльцо и стукнул костяшками пальцев в закрытую дверь:

– Кто там?

– Свои – подполковник Дронов.

– Ой! – За дверью затопали ноги, что-то стукнуло.

Спустя минуту лязгнул крючок, и дверь приотворилась.

– Заходите, товарищ командир… – отступила в сторону чернявая девушка в военной форме.

– Да я, собственно, ненадолго… Мне бы Нину повидать.

– Маркову? Это можно, я сейчас! – И девушка исчезла внутри.

Гость повернулся и, отойдя в сторону, присел на лавочку. Достал портсигар, вытащил оттуда папиросу и постучал по крышке. Подумал и осторожно убрал ее назад.

– Товарищ подполковник?

– Здравствуйте, Ниночка, – приподнялся офицер.

– Здравия желаю… а… что случилось?

– Да вы присядьте, – указал он рукою на место рядом с собой.

Девушка опустилась, но смотрела на гостя с выражением какой-то тревоги в глазах:

– Максим?

– Да, Нина. Он не вернулся.

– Но… Он ведь и раньше…

– Там был такой взрыв… За километр с людей пилотки посносило.

Нина стиснула кулачки и прижала к груди руки.

– И что же теперь?

Дронов облизал пересохшие внезапно губы. Не первый день на войне, столько уже всякого повидал, но в такие вот моменты он как-то терялся.

– Формально – он пропал без вести. Но все понимают, что выжить при таком взрыве невозможно. Он признан погибшим. И награжден орденом, посмертно.

Девушка молчала.

– Я знаю, что он всегда вас выделял среди прочих. Максим был скрытным человеком, но мне кажется, что он вас любил. Ведь это так?

– Да… Я тоже…

– Знаю. Не удивляйтесь, мне по должности положено многое знать. И еще… вас ведь скоро должны комиссовать?

– А вы откуда?! – вспыхнула Нина. – Ну да…

– Возьмите. – Подполковник протянул ей красную коробочку. – Это его орден. Ну, тот, которым его наградили. И две медали – разведчики сдают их перед выходом, такие правила. Формально вы ведь не женаты, но начальник штаба армии приказал сделать исключение. Пусть ваш ребенок сможет увидеть подтверждение того, что его отец был не совсем обычным человеком…

* * *

«А я вот щас какому-нибудь дяде… Вот просто ни за что – сугреву ради!»

Это Дольский?

Ну да… вроде бы он.

Ох, я этому дяде и врежу! Чтобы не бросал куда ни попадя всякое железо! Как еще ребра все не поломал?

Ворча под нос, пытаюсь выбраться из кучи каких-то железяк. Зрение понемногу фокусируется, и я вижу свет! Опа, так это что ж такое получается – взрывом весь погреб раскурочило? Ну и ну – неслабо же приложило!

Стоп.

Неслабо?

Это взрывом-то нескольких снарядохранилищ? Да тут не то что погреб – холм приличных размеров срыло бы до основания!

Сажусь на деревянный пол и осматриваюсь.

Нет, взрыв был и здесь – одну стену развалило до половины, а в воздухе еще ощущается кислый запах взрывчатки. Однако на взрыв артсклада это походит весьма слабо – не те последствия.

Да и не погреб тут – обычный дом. Я бы даже сказал, более чем обычный – он современный! Ибо ничем иным объяснить наличие разбитого телевизора я просто не могу.

Кстати говоря, мне знакомо это понятие – плазменный телевизор. И вот та хреновина на полу – разбитая микроволновая печь.

Интересно… а ведь раньше (когда?) я этого не знал!

Гул в ушах тоже понемногу стихает. Опираюсь руками об пол и приподнимаюсь. Ноги слушаются плохо, меня «штормит» и качает.

Пулемет…

Вот он, на полу лежит. И лента вставлена в приемник.

Ощупываю себя – пистолет тоже на месте.

Нехилый, между нами говоря, геморрой может выйти! Судя по обстановке, здесь вполне себе современность. И тут здрасьте – мужик с пулеметом в разрушенном взрывом доме. Как прикажете сей факт объяснять?

Стоп-стоп-стоп!

Кому, во-первых объяснять? Где я вообще нахожусь?

Поднимаю с полу обрывок газеты.

Буквы все знакомые, а слова… не совсем. Так это украинский! Вот незадача-то! И как я теперь буду объясняться с их милицией? Ладно бы свои, а тут и вовсе – другая страна. И дом, кстати говоря, вполне себе на украинскую хату смахивает. Вон и рушники цветастые в углу валяются – взрывом их туда отбросило.

Увидев на полу осколок зеркала, приподнимаю его и пытаюсь себя рассмотреть.

Ну, относительно небрит – по нынешним (каким, кстати?) временам – не криминал. Так полстраны ходит. А кое-где так и все взрослое население мужского пола.

Немецкий танковый комбез – реконструктор я или кто?

Русская форма под ним – то же объяснение. Ну вот такой я весь двуличный и двусмысленный – таскаю сразу две формы. Жаба душит – бросить не могу!

Пистолет… Хм! Может стать проблемой! Но жалко ведь! Сунуть куда-нибудь, а после забрать? Вполне…

Пулемет.

А это вообще не мой, мало ли что у запасливого хохла в доме лежать может?

Кинжал.

У нас статьи за холодняк больше нет. У нас. А на Украине? Тоже вроде бы отменена…

Опа!

Голоса!

Ну все, милиция приехала…

Сдергиваю с пояса кобуру с пистолетом (внутри страшно заворочалось зеленое земноводное), сую ее под шкаф. Задвигаю под разломанную кровать пулемет.

Что будем им говорить?

Но не спешат входить в комнату милиционеры, видать, взрыва опасаются. Ладно, не станем их томить неизвестностью – выйдем сами.

Но, сделав несколько шагов, останавливаюсь. Что меня тормознуло? Да… фиг его разберет, но как-то вот не тянет меня сразу на свет божий вылезать. Прислушаюсь я, тем паче что и разговоры тут какие-то странные. И пригляжусь.

Прижавшись к стене, осторожно выглядываю во двор.

В первые мгновения мне кажется, что я снова вернулся на войну. Не пойму только, на какую? Точно не Чечня и не Дагестан – там найти газету на украинском языке, да еще в типично украинской хате – дело немыслимое!

Но все недвусмысленно указывает именно на это.

Несколько человек в разномастном камуфляже окружают троих безоружных парней. Они тоже в форме, но, в отличие от остальных, в одинаковой. Один, светловолосый, полусидит, отвалившись спиной на стену сарая, двое стоят. Судя по наличию повязки на ноге светловолосого, он ранен.

А чем, кстати, эти люди вооружены?

Так… автомат Калашникова, калибр семь и шестьдесят два – теперь я это оружие вспомнил. Равно как и все с ним связанное.

– И що ж мы тут, люди добрые, бачимо?

Еще один персонаж. Наголо бритый и длинноусый – прямо-таки опереточный запорожец! Этот сидит на обыкновенной табуретке и вертит в руках какие-то документы.

Вот он раскрывает один из них – знакомого вида красную книжицу.

– Филенко Александр Николаевич. Год рождения – 1992-й, Москва. Прописан там же, Открытое шоссе, дом… Был прописан!

И он бросает паспорт себе под ноги.

– Гарипов Руслан Магомедович. Год рождения – 1981-й, село Шатой… Прописан там же, ну, это и без паспорта понять можно.

И эта книжица летит на землю.

А в руках уже паспорт несколько иного обличья.

– Охримчук Мыкола Станиславович. Год рождения – 1984-й, Луганск. Прописан… угу, понятно.

Этот паспорт он на землю не бросает и продолжает вертеть в руках.

– Ишь ты – Мыкола! Шо ж ты, украинец, вместе с москалем и чеченом вместе делаешь? Га? Куды ж вы москаля того тащили?

– Ранен он, – негромко отвечает стоящий слева парень. Ничего типично украинского (как это принято изображать в книгах и в кино) в нем нет.

– Так и що? Ранен – подохнет, туда и дорога ему. Ты-то что с ними в одной компании потерял?

– К врачу его нужно…

– Будет ему врач!

Стоящие полукругом вооруженные парни ржут.

– О себе подумай! Пока есть чем думать!

– И что я должен думать?

Усатый усмехается. Ему явно весело, он прямо-таки упивается своей властью.

– Глупый, да? У тебя, хлопче, есть один выход. Подсказать?

Охримчук молчит.

– Так вот! Хочешь жить – докажи, что ты истинный патриот!

– Как доказать?

– Мы тоби веревку дадим. Ну и поможем, само собой. Подвесишь на воротах этих двоих – оставим жизнь. И к себе возьмем. Не сразу, понятно, да и оружия пока не дадим. Но жить будешь. Ну?!

Парень мотает головой:

– Ни! Не можно это – то мои браты!

– Москаль да чечен – давно тоби братьями стали? Они браты – а мы тогда хто?

– Фашисты вы… – глухо отвечает Охримчук.

И только сейчас я замечаю на рукавах всех вооруженных повязки со странным изображением. На черно-красном фоне стилизованная свастика. Ну, не совсем свастика, но очень уж похоже… Такие татуировки были на воевавших в Чечне наемниках. Против нас воевавших, само собой разумеется. Только накалывали их на коже, и красно-черного фона там не имелось.

– От так? – неожиданно спокойно произносит главарь. – Добре… Гнат!

– Тут я, пан сотник!

Сотник? Где это в армии такие звания есть? Или тут тоже сплошь реконструкторы подобрались? Ну, тогда они изображают что-то совсем непотребное…

– Пошукай в дому, – кивает в мою сторону бритоголовый. – Там я малость гвоздей бачив, сотку. Вот сюда их и тащи. Да молоток не забудь! Мы сейчас тут барельеф делать станем – аккурат на том заборчике! Развесим цих гавриков так, чтобы они друг другу в гляделки пялились – нехай так-то и висят, пока не сдохнут! Олекса!

– Тут я, пан сотник!

– Дуй к Семену! У него камера хорошая есть, я вчерась бачив. Нехай он сюда ее тащит – снимем ролик!

Со щелчком встает на место последний пазл. Свастики, распятие, слова Охримчука – это нацисты!

Да, я понимаю все, что они говорят. И? Немцев я тоже понимал, очень, кстати, неплохо. Даже разговаривал. А теперь, стало быть, фашисты говорят по-украински? Ну и что с того? Они стали белыми и пушистыми?

Не заметно.

Распять раненого?

Перед глазами встают распятый на кресте солдат в Чечне, распятый пленный на кресте на Волховском фронте. В одном месте это сделали боевики, в другом – немцы. И что – между этими случаями есть какая-то разница?

Нет.

И те фашисты – и другие.

И эти.

Все. Вопросов больше нет.

Отступаю в сторону, прячась в стенной нише, за печью. Если Гнат пойдет прямо, он будет ко мне левым боком. Свернет – спиной.

Кинжал сам собой прыгает в руку.

Топот ног, злодей направо свернул. Отчего злодей? А кем его еще называть прикажете? Помогаешь негодяю творить зло – сам такой.

Пара шагов, и моя рука ложится на рот Гната, лишая того возможности заорать. А кинжал мягко входит ему в печень – этот удар у меня хорошо поставлен.

Дрыгнулся мужик, изогнулся… но поздно…

Один готов.

Делаю несколько шагов в комнату с оружием. Минутка-другая у меня еще есть.

Пистолет – на место, патрон дослать, кобуру расстегнуть.

Проверяю пулемет – вроде бы все в порядке. Не самый, конечно, айс стрелять из него сейчас, мало ли сколько народу вокруг шастает? И что это за народ… тоже неизвестно.

Снова к выходу – опять осторожно выглядываем во двор. А там уже кипит «работа». К рукам двоих ребят – Охримчука и Филенко – уже привязали длинные доски. Это чтобы они руки в стороны расставленными держали и не особо мешались при распятии. Сейчас большая часть гопы навалилась на чечена, оказавшегося неслабым таким бойцом – отмахивался он отчаянно и парочке человек подвесить успел основательно.

Сотник развалился на табуретке и, опершись спиной на стену, ухмыляясь, наблюдал разворачивающееся перед ним зрелище, отпуская ехидные комментарии.

С тебя и начнем…

Прыжок, взмах приклада – получи!

Съехал бедолага на землю, даже и не пукнул лишний раз.

– Смирно!

И ухожу прыжком налево.

Старшинский рык – это, знаете ли…

Инстинктивно в струнку вытягиваешься, по себе помню.

Обалдевшие мерзюки отпускают Гарипова – тот мешком падает на землю.

И оборачиваются на окрик.

А там никого нет. Только кулем валяется у стены «пан сотник».

Все пленные у вас, ребятки, за спиною, то есть по отношению ко мне слева, и под выстрелы не попадают. Чечен так и вовсе на земле лежит.

Ду-ду-ду-ду-дах!

Еще гуляет по двору эхо от выстрелов, а мордовороты уже оседают на землю. Почти на одной линии стояли, пули навылет шли, оттого и стрелял я немного.

МГ-34 машина жуткая и сама по себе, а уж в подобном случае…

Пленники удивленно лупают глазами, пытаясь вникнуть в суть происходящего. Потом, все потом!

Кидаю чечену кинжал:

– Давай в темпе веревки режь! Вооружайтесь, мать вашу!

– Ты кто? – удивленно спрашивает он. А кинжал еще в воздухе поймал. И сразу за рукоятку – молоток!

– Старшина Красовский! Еще глупые вопросы есть? Нет? Выполнять!!!

А сам присаживаюсь на корточки у сотника. Пистолетным стволом разжимаю ему зубы. Немилосердно бью его по щекам – очнись!

– Га?

А еще разок?

– Эй! – Не очень-то у него это получается – с пистолетным-то стволом во рту…

И еще раз…

– Ты кто?

– Старшина Красовский, двести восемьдесят шестая стрелковая дивизия, отдельная разведрота.

– Э-э-э… не знаю такой.

– Ну и что? А ты что за фрукт?

– Не знаешь? – В его глазах явственно видно удивление.

Бац!

– Ой! Гнатюк я! Сотник Гнатюк!

– Та еще собака, – опираясь на палку, подходит сзади Филенко. – Людей живьем сжигал… личность известная. Тут вся его сотня, вчера только появились.

– Сколько их?

– Человек шестьдесят… Впрочем, – он смотрит на лежащих во дворе головорезов, – уже меньше.

– Добавить что-нибудь хочешь? – обращаюсь я к бритоголовому.

– А… а что? Вин сказал все…

– То есть как «язык» ты интереса не представляешь…

Кровью из разнесенного затылка забрызгало изрядный кусок стены – «парабеллум» не подвел.

Встаю и, обтерев ствол, убираю пистолет в кобуру.

– Вооружились?

– Так точно! – в один голос отвечают парни.

– Вопросы есть?

– Старшина… – Это Руслан.

– ??! – На моем лице написано удивление.

– Товарищ старшина!

– Другое дело! Что за вопрос?

– Вот… – Он протягивает мне кинжал. Как и положено – рукояткой ко мне. – Откуда он у вас?!

– Товарищ подарил. Между прочим, тоже Гарипов! И тоже – Руслан!

– А-а-а… как давно?

– Да… – чешу я в затылке. – Не так чтобы и очень… хотя это как посмотреть…

Ну да. Парни все восьмидесятых годов рождения, на вид им лет под тридцать. Это ж какой нынче год будет? А по сравнению с сорок третьим… изрядный срок получается.

– Это прапрадеда Махмуда кинжал, там наш родовой знак есть!

– Ну и хорошо! Тот Руслан, между прочим, знатный боец был!

– Так он и сейчас еще крепок.

Оф-ф-фигеть – не встать! Так это внук Гарипова? То-то я и смотрю – похож! Однако…

– Охримчук! У тебя дед воевал?

– Под Питером, до сорок четвертого. Потом комиссовали его по ранению. Семь лет как по- мер уже.

Так.

Что спрашивать у Филенко – не знаю. Да и опасаюсь, откровенно говоря. И так уже какая-то мистика происходит.

– Слушай мою команду!

Ребята подтягиваются.

– Охримчук – на тебе раненый! Тащишь, пока можешь, потом сменим. Гарипов – на тебе тыл…

– С тобой пойду, командир!

А ведь и пойдет. По всему видать, толк из парня будет.

– Ладно, берешь левый фланг. Дорогу знаешь?

– Знаю!

– Уходите… – подает голос Филенко. – Я иду медленно, обузой стану для всех. Автомат есть, гранат наберу… Задержу их тут всех.

Вот же ж мать твою! Сызнова история повторяется? Тот Филенко остался, уж и не знаю, кто он этому – родня или однофамилец, теперь и этот туда же? И опять оглядываться назад, считая выстрелы? А вот фиг! С нами пойдет – и баста!

* * *

Топот ног, хриплые выкрики – на выстрелы бегут сослуживцы (подельники?) «сотника». Камеру, поди, несут? Сейчас мы вам тут устроим съемки!

– Отставить! Занимаем оборону! Гарипов – левый фланг!

– Есть, командир!

– Филенко – тыл!

– Есть!

– Охримчук – правый!

– Есть!

– Мой центр! Без команды не стрелять! Подпускаем ближе и работаем гранатами. Потом – огонь на добивание. Чтобы никто не ушел!

– Не уйдут, – недобро усмехается Охримчук, вытаскивая из разгрузки гранаты. – Все тут лягут…

Отчего-то и я в этом не сомневаюсь.

Поудобнее устраиваюсь в проломе стены – отсюда хорошо видна большая часть улицы и бегущие по ней головорезы. Разномастно одетые, но неплохо вооруженные. А этот вид построения я знаю! Страйкболисты называют его «боевое пятно». Столпившись посередине улицы, толпа ощетинилась стволами во все стороны, даже и вверх кто-то глядит – ПВО? Супер… и как вы собираетесь из глубины строя стрелять? Внешне страшно, но и только. А МГ все это построение фиолетово – он троих солдат навылет прошивает.

Так вот, значит, какие они – сегодняшние нацисты!

В тот раз они выглядели по-другому и говорили на чужом языке. И они вторглись из другой страны.

Эти – выросли здесь, среди нас.

Сейчас мы и они хорошо друг друга понимаем. В смысле – язык понимаем, их-то идеология нам чужда, как и идеология их учителей. Ничего, у меня под рукой хороший инструмент убеждения и перевоспитания.

Для ваших предшественников его хватало, хватит и вам.

А мои фланги и тыл защищают сейчас внуки тех, кто воевал рядом в сорок третьем. Они со мною, а не среди вас. Значит, наше дело правое.

Ту войну мы выиграли.

Выиграем и эту!

– Приготовились! Огонь!

1

– Вы ожидали нападения?

– Да.

– С воздуха?

– Нет… русские диверсанты… нас предупредили…

– Ваша задача?

– Прижать их к земле… остальное сделают танки… (нем.)

2

– Мозер у аппарата!

– Здесь лейтенант Зоммер! Почему ваша пушка еще молчит?

– Магазин перекосило. Нам нужна всего минута, господин лейтенант!

– И ни секундой больше! (нем.)

Content

Александр Конторович
Реконструктор. Дорога в один конец

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

1