Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного. Подлинное следственно-судебное дело

Под общей редакцией президента адвокатской фирмы «Юстина» кандидата юридических наук В.Н. Буробина

Капитан 1 ранга Алексей Михайлович Щастный

О деле А.М. Щастного и роли права в русской жизни

…Открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце.

С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а не разбирая впопыхах – и носителей добра), – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство.

А.И. Солженицын. «Архипелаг ГУЛАГ»

Право всякого народа – явление глубоко национальное, опирающееся на исторический опыт нации. Оно является неотъемлемой внутренней чертой культуры любого этноса, отличая его от других, так же как и язык, искусство, литература, архитектура. Русское право создавалось на протяжении веков и принадлежит каждому из нас, определяя суть мироощущения и самобытность любого человека. В том числе через право проходит самоидентификация народа. Именно право, на протяжении существования человечества вырабатывая длительным путем проб и ошибок определенные нормы поведения, выступает главным регулятором отношений как между различными цивилизациями, государствами, так и внутри общества, между людьми. Конечно, право не панацея от всех бед (нужны и иные механизмы регулирования социальной жизни), но именно оно является той точкой опоры, основываясь на которой, можно обеспечить безопасность и жизнь граждан, сохранить их собственность и дать им возможность жить в гармонии с другими людьми.

Отсюда возникает осознание того, что право самоценно, а отражение его в писаных законах – не юридические абстракции, не набор заклинаний и красивых слов, а объективно существующая реальность выработанных общечеловеческих ценностей. Эти ценности нужно лишь выявить и сформулировать, выразить на бумаге, передать своему и другим народам. Конечно же, национальные особенности права в каждом государстве будут, видимо, всегда, но базовые фундаментальные правовые ценности у всех народов рано или поздно должны стать общими. И «…счастливы те народы, которые обогатили мир наибольшим количеством таких общечеловеческих ценностей»[1].

Тогда точно так же, как физику любой страны не придет в голову на лабораторном столе в учебной аудитории инициировать ядерную реакцию, так и ответственному государственному деятелю России будет абсолютно ясно, что существующие объективно юридические нормы надлежит правильно выразить на бумаге. Неверная их формулировка, а тем более нарушение базовых юридических принципов влечет гораздо более разрушительные последствия, чем ошибки в химии, физике или экономических концепциях.

Русскому народу не повезло, может быть, более, чем другим. Принято думать, что к праву люди в нашей стране относятся «легкомысленно», и мы никогда не считались законопослушной нацией. Возможно, это мнение отчасти обоснованно. Недаром еще в XI веке в начальных фразах первой книги Древней Руси «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона противопоставляются «Закон» и «Благодать» и утверждается, что с появлением Христа «Закон отошел, а Благодать и истина всю землю исполнили…»

Благодать тем не менее так и не сошла на нашу Родину. А вот то, что случилось с нами в начале XX века, превзошло все самые мрачные предположения о том, что такое юридический ад.

Может быть, революционеры в Советской России и хотели добра для своего народа (как известно, путь в преисподнюю устлан благими намерениями), может, они и рассчитывали на то, что построят гуманное и справедливое общество. Однако из-за их абсолютного отрицания того, что было выработано в праве к тому времени, нигилистического отношения к закону страна погрузилась в правовой хаос, жесточайший произвол и насилие. (Существует мнение, что наш народ и наша страна нужны были именно для того, чтобы показать всему миру, как нельзя поступать с правом.)

Коммунистическая утопия с полным уничтожением цивилизованного права была историческим этапом развития русской и мировой цивилизаций, а для нашей страны, безусловно, глубоко трагическим явлением. Конструируя невиданное доселе государство, лидеры Октябрьского переворота утопически полагали возможным создание идеального человека и построение такого же идеального общества, посчитав единственно правильным решением такой задачи полное отрицание всех существовавших доселе правовых идей и доктрин. В Советском государстве под лозунгом построения самого справедливого коммунистического общества произошла отмена всеобщих выборов, были нарушены принципы разделения властей, неприкосновенности собственности и других неотъемлемых прав человека, уничтожены ранее действовавшие государственные и общественные институты, в том числе и системы судов и органов юстиции, следствия, прокуратуры и адвокатуры. Базовые права человека перестали признаваться, а репрессии не только не отрицались, но государственный террор стал средством управления обществом.

«Массовый террор, имевший место в Советском Союзе в первой половине XX века, является одной из величайших трагедий нашего времени. Масштабы сталинского террора были исключительно велики, методы его ужасны, последствия неисчислимы. Погибшие отцы и матери, искалеченные судьбы их детей, травмированная психика свидетелей террора, горькие воспоминания его жертв, оставшихся в живых, – все это наложило неизгладимый отпечаток на сознание ныне живущих людей, повлекло за собой многосторонние, пока еще не полностью изученные социальные, политические и психологические последствия»[2].

Мне неизвестна другая правовая система в мире, породившая такие чудовищные последствия: казни по несуществующим обвинениям, иногда вообще без суда – просто по спискам, расстрелы заложников, узаконение пыток, безосновательное лишение людей собственности, депортация целых народов и другие многочисленные нарушения фундаментальных человеческих прав.

Историкам и юристам еще предстоит изучить и выявить причины и закономерности случившегося. Надо понять, что же произошло тогда в сознании наших людей, в нашем праве и почему, ощутить свою ответственность за узаконенное беззаконие. Понимая, как такое случилось, можно попытаться создать условия для недопущения подобного.

Что абсолютно ясно?

Важнейшие догмы права, на которых зиждется государство, общество и правосудие, человечество создавало тысячелетиями – по кирпичику, шаг за шагом, допуская ошибки и извлекая уроки. Долгий правовой опыт построения справедливого государства и общества выявил неотъемлемые базисные принципы человеческого бытия. При этом вследствие длительных философских, правовых, научных исканий за основу движения в этом направлении были взяты не постулаты религии, нравственности, интересы государства, властных структур, партий, бюрократии или иных каких-либо групп людей. Ориентация на такой подход при реализации на практике всегда приводила к негативным последствиям. «Мощь религий, проповедующих всеобщую любовь, не уберегла человечество от всеобщего истребления. Технический прогресс возвел цифры потерь до многомиллионных величин и ныне, додумавшись до ядерного оружия, угрожает вообще уничтожить жизнь на планете. Вера в панацейность материального достатка привела к засилию пошлости и низменно-массовой культуры, обращающей людей в жвачных животных. Культ социальной справедливости обернулся жестокой диктатурой, массовыми казнями и концентрационными лагерями»[3].

Признавая верность утверждения А.И. Солженицына о том, что частичка зла есть в каждом человеке, нужно попытаться ответить на вопрос: возможно ли вообще в таком случае прийти к гармонии отношений между людьми и каков же путь построения счастья на земле?

Полагаю, что универсальным регулятором межчеловеческих отношений и точкой опоры для создания свободного общества счастливых людей служит именно право. Атомами всего права являются фундаментальные права конкретного человека без какого бы то ни было различия в отношении расы, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного или иного положения.

Это право каждого члена человеческой семьи на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, право на участие в управлении своей страной, проведение периодических и нефальсифицированных выборов при всеобщем и равном избирательном праве путем тайного голосования, следование принципу разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную, право на свободу мысли, совести и религии, на свободу убеждений, неприкосновенность частной собственности. В судопроизводстве это право на независимый суд, в том числе суд присяжных, соблюдение принципа «нет преступления, нет наказания без указания в законе», соразмерность наказания степени вины, ограничение обратной силы закона, презумпция невиновности и состязательный процесс, участие в судопроизводстве адвоката и некоторые другие.

При формулировании этих правовых постулатов человечество отталкивалось от своего опыта, который убедительно свидетельствовал о том, что, только предоставив такие права каждому члену общества, можно достичь определенной гармонии и создать условия для счастливой жизни людей.

Можно уверенно полагать, что существует общее правовое пространство мира. Право едино для всего человечества. Оно не может различаться по классам, партиям, нациям или сословиям. Перефразируя слова из Библии, можно сказать, что в правовом пространстве мира нет права иудейского и права эллинского, права русского и американского, исламского, индийского и китайского права. Но есть универсальное Право с общим стремлением людей к справедливости, с признанием единых общечеловеческих ценностей, фундаментальных стандартов обеспечения прав человека и наличием в основном одинаковых инструментов регулирования отношений между людьми.

Россия, являясь частью мировой цивилизации и обладая огромным негативным собственным опытом ужасающих последствий отрицания общечеловеческих правовых идей, достойна того, чтобы начать движение к Верховенству права. Главное, что должно быть осозна-но государственной властью, обществом, каждым из нас и прежде всего юристами страны, – это самоценность права, признание прав человека в виде базовых ценностей и необходимость отстаивания этих прав как главной опоры в развитии цивилизации.

Право, существующее в законах, реализуется в конкретных следственных или судебных делах. Каждое уголовное дело, которое воспроизводится в рамках серии книг «Русские судебные процессы», оставило свой след в юридической истории нашей страны, отражает какое-то крупное явление в русском праве и в практике его применения. Уголовных дел о репрессиях в нашей стране, начавшихся 25 октября (7 ноября) 1917 года, великое множество[4]. Но дело командующего Балтийским флотом Алексея Михайловича Щастного выделяется из их числа. Во-первых, перед судом предстал морской офицер, благодаря героическим усилиям которого русский флот в результате Ледового похода в составе 236 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 миноносцев, 12 подводных лодок, был спасен от захвата и уничтожения немцами во время Первой мировой войны. И именно этому человеку был вынесен первый в Советской России смертный приговор[5]. Во-вторых, с этого дела новая коммунистическая власть в России, по сути, начала апробацию своего права, показала на этом процессе свое понимание революционной законности, указала магистральный путь развития так называемого социалистического права.

Как известно, после отречения царя Николая II первоочередной задачей пришедшего к власти Временного правительства был созыв Учредительного собрания для подготовки конституции России. Всеобщими выборами в Учредительное собрание было избрано 715 депутатов. Большевики получили лишь 175 мест. Открывшееся Учредительное собрание отказалось обсуждать проект большевиков, объявлявший Россию не демократической республикой, но наделявший властью отдельные классы в лице советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, после чего декретом большевицкого ВЦИК оно было распущено.

Так большевиками было уничтожено естественное право нашего народа на выбор собственной власти и определение пути развития страны. Кстати, выборность и сменяемость власти и сегодня не воспринимаются в России как фундаментальные принципы построения цивилизованного государства.

Затем вооруженным путем большевики передали власть Советам, что ознаменовало фактическую отмену правового принципа разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. (Позднее всю власть присвоила большевистская партия, и в Конституции появилась статья о руководящей и направляющей роли коммунистов в государстве и обществе.)

Декретом о суде № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 года Совет народных комиссаров упразднил все существующие суды, институты судебных следователей, прокурорского надзора, а также присяжную и частную адвокатуру.

Как итог – в результате попрания фундаментальных принципов права была разрушена вся существующая юридическая система страны и начались правовые эксперименты, приведшие к уничтожению минимальных стандартов права в нашей стране.

Все эти явления отразились в деле А.М. Щастного. Одна из целей публикации материалов этого дела, которое впервые предстает перед широкой публикой, заключается в том, чтобы наглядно показать, насколько важно учитывать в законотворческой и правоприменительной работе опыт прошлых лет, на конкретном деле продемонстрировать, что без законодательно закрепленных и реально действующих демократических институтов защиты прав человека, и прежде всего наличия независимых и беспристрастных судов, государство и общество оказываются в тупике, неизбежно скатываются к тоталитаризму и произволу.

Так, несмотря на то что II Всероссийским съездом Советов в октябре 1917 года было принято постановление об отмене смертной казни, 21 июня 1918 года судом А.М. Щастному был вынесен смертный приговор. Его дело было рассмотрено Революционным трибуналом при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов – судом, созданным при высшем законодательном, распорядительном и контролирующем органе государственной власти в стране и из его же членов. Был нарушен базовый юридический принцип разделения властей. В деле А.М. Щастного, которое пытливый читатель прочитает сам, отразилось новое понимание «социалистического» права. Помимо того как противоправно был создан суд и кто были судьи, при судебном рассмотрении дела не был соблюден принцип «нет преступления и нет наказания, если нет закона», оказались ненужными обвинитель и защитник, а отсюда и не было состязательности процесса. Не было необходимости и в каких-либо доказательствах вины, отсутствовала возможность обжалования приговора и т. д. Для применения смертной казни достаточным стало обвинение в том, что А.М. Щастный «всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений» (из приговора революционного трибунала).

Есть известное выражение: война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Так и историческую эпоху нельзя считать завершенной, пока из ее опыта не извлечены все существенные уроки.

«Осуществление власти помимо права», несмотря на провидческие предостережения Д. Локка, Ш. Монтескье, И. Канта и других, со временем переросло у нас в закономерность, вошло в повседневную практику работы лидеров партии и государства. Отрицание властью базовых юридических ценностей и корректировка законов по мотивам политической целесообразности превратились в обыденное явление. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что в СССР неоднократно нарушался один из фундаментальных принципов права: более строгий закон не имеет обратной силы, то есть не распространяется на преступления, совершенные до его принятия. При Сталине это произошло в период рассмотрения известного «ленинградского» дела в отношении Н.А. Вознесенского, А.А. Кузнецова и других. К моменту их ареста в 1949 году прошло yжe два года, как в стране была отменена смертная казнь.

Но в 1950 году, перед судебным процессом, ее ввели вновь. Решение Политбюро ЦК предопределило судьбу осужденных: их расстреляли спустя час после вынесения приговора.

Через десять лет подобная практика повторилась при Хрущеве по делу Рокотова и Файбышенко. Закон тогда не предусматривал высшей меры наказания для лиц, совершавших валютные махинации. Но Хрущев потребовал – и закон, а затем и дело были пересмотрены. При Брежневе Президиум Верховного Совета СССР тоже «санкционировал» в порядке исключения применение смертной казни к лицу, не достигшему восемнадцатилетнего возраста, несмотря на категорический запрет на то в законе.

В этих примерах уже современной российской действительности видны прямые аналогии с делом А.М. Щастного. Его дело положило начало формированию практики осуждения людей при отсутствии каких-либо доказательств их вины. Впоследствии это нашло официальное закрепление в целом ряде ведомственных циркуляров и приказов. Например, в директиве прокурора Союза ССР от 23 января 1935 года разъяснялось, что дела по статье 58–10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда) при наличии доказательств надо направлять в суды, а при их отсутствии – в Особое совещание при НКВД СССР, то есть во внесудебный орган.

В этой связи следует также сказать о зарождении практики осуществления репрессий не за конкретные составы преступлений (хоть и не совершенных, но предусмотренных законом), а лишь за принадлежность людей к оппозиционным партиям, отдельным социальным группам (дворянам, офицерам, кулакам, казакам, священникам, адвокатам и др.).

Подобного рода репрессии тоже считались в определенном смысле «законными», поскольку формально осуществлялись в строгом соответствии с целым рядом правовых и ведомственных актов. Вместо конкретного состава преступления в них содержались туманные и расплывчатые формулировки о «причастности», «классовой враждебности» или «социальной опасности» тех или иных людей. Например, в постановлении ЦИК и СНК Союза ССР «Об Особом совещании при НКВД Союза ССР» от 5 ноября 1934 года, которым Особому совещанию предоставлялось право применения ссылки, высылки и заключения в лагерь, перечень конкретных преступлений, за которые можно было применять эти виды наказания, не приводился. Вместо этого в законе присутствовала фраза о «лицах, признаваемых общественно опасными» без указания признаков, по которым степень этой опасности можно определить.

Можно приводить и другие примеры, обнажающие истоки произвола, узаконенного после Октября 1917 года.

История наделена свойством возврата к прошлому, если игнорировать ее закономерности, не заниматься их изучением. Историк В.О. Ключевский в самом начале ХХ века сделал в своем дневнике запись: «В России развилась особая привычка к новым эрам в своей жизни, наклонность начинать новую жизнь с восходом солнца, забывая, что вчерашний день потонул под неизбежной тенью. Этот предрассудок – все от недостатка исторического мышления, от пренебрежения к исторической закономерности».

Любой исторический поворот, один из которых мы переживаем сегодня, неразрывно связан как с нашим прошлым, так и с нашим будущим. Поэтому чрезвычайно важно знать обстоятельный и точный правовой диагноз широкомасштабного произвола, унесшего жизни миллионов наших соотечественников. А.М. Щастный – один из первых в этом скорбном списке, а его дело – наглядный для всех нас урок. Знание юридического прошлого нашей страны – если и не гарантия, то хотя бы серьезная предпосылка для невозможности повторения подобного.

Принципы права, выработанные человечеством, закрепленные во «Всеобщей Декларации прав человека» и развитые в последующем в «Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод», являются единственным признаваемым всем цивилизованным сообществом мерилом справедливости, способным обеспечить стабильное сосуществование народов и права любого гражданина.

Дополнив эти нормы положениями «Декларации о правах и достоинстве человека» Х Всемирного русского народного собора от 6 апреля 2006 года в области определения нравственных критериев права (собор, в частности, указал, что существуют ценности, которые стоят не ниже прав человека, – вера, нравственность, святыни, Отечество) и реализовав их в России, возможно создать условия для приближения нашей страны к правовому государству.

Установление верховенства права и самоограничение государства правом сплотит нацию и вернет Россию к нормальной жизни.

Виктор Буробин,

кандидат юридических наук,

президент адвокатской фирмы «ЮСТИНА»

Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного

1

20—21 июня 1918 года в Митрофаньевском зале Кремля состоялся один из самых громких в то время судебных процессов. Перед судьями спешно и специально учрежденного Революционного трибунала ВЦИК предстал блистательный российский офицер. Имя его – Алексей Михайлович Щастный. Звание – капитан первого ранга. Хотя матросы по праву назвали его первым «народным адмиралом». При советской власти ему недолго довелось исполнять обязанности начальника морских сил Балтийского моря. Так именовалась тогда должность командующего флотом. Организовав и лично возглавив Ледовый поход, Алексей Михайлович успел за короткое время сделать невозможное даже с точки зрения морских специалистов – в тяжелейших условиях спасти от захвата кайзеровскими войсками и уничтожения ядро Балтийского флота.

Героям похода, и прежде всего его руководителю, в Инженерном училище устроили чествование. Однако главный виновник торжества не поднялся на сцену. Он был скромным человеком и сидел в зале. Причем не в первых рядах. Когда же его заметили, то все как один встали и устроили Щастному овацию. Весь зал продолжал стоять, пока председатель собрания благодарил Алексея Михайловича от имени России за спасение флота.

Сразу после этого произошло невероятное и необъяснимое с точки зрения здравого смысла. А.М. Щастный был арестован Л.Д. Троцким и помещен в Таганскую тюрьму. Накануне суда его перевели оттуда в специально оборудованную камеру в Николаевском дворце Кремля. Там же, в Кремле, состоялся и суд. Специально учрежденный для рассмотрения дел особой важности трибунал приговорил Шастного к расстрелу.

Почему?

Четверть века тому назад автор впервые попытался найти ответ на этот вопрос. После долгих

Алексей Михайлович Щастный поисков в архиве Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области было обнаружено и изучено дело А.М. Щастного. Но до сих пор в этом деле остается немало неясного и загадочного.

Руководящую роль А.М. Щастного в организации Ледового похода инициаторы суда не отрицали – ни Н.В. Крыленко (обвинитель по делу А.М. Щастного), ни Л.Д. Троцкий. Последний, к примеру, вынужден был сказать об «искусном и энергичном проведении им нашего флота».

Почему же через несколько дней после завершения похода все резко изменилось? Почему из героя Щастный был превращен в преступника и приговорен к расстрелу, хотя в действительности совершил подвиг?

Среди сослуживцев Щастного тогда так и говорили: его арестовали за подвиг. Капитан 2 ранга Г.К. Граф в своих мемуарах «На “Новике”» писал: «Обвинение, предъявленное А.М. Щастному, было формулировано так: “Щастный, совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти”. Такая странная формулировка обвинения не может не поразить каждого здравомыслящего человека, тем более что на суде не было ни одного факта, ни одного свидетеля, показывавшего против A. M. Щастного. Наоборот, все показания в один голос говорили в его пользу. Против Щастного выступал только один – Троцкий»[6].

Значит, этот подвиг Троцкому был не нужен? Значит, для него более предпочтительным вариантом являлось уничтожение кораблей (на чем настаивали англичане и против чего возражал Щастный)? Или оставление их в Гельсингфорсе, что стало бы подарком для немцев?

Какое-то приемлемое объяснение столь парадоксальным действиям большевистских лидеров, и прежде всего Троцкого, вряд ли может быть найдено без учета каких-то исключительных, таинственных обстоятельств, которые помогли бы исследователю прояснить преследуемые большевистскими лидерами цели.

Читателю впервые предоставляется возможность самому разобраться в перипетиях этого дела, составить собственное мнение о причинах суда над А.М. Щастным.

При изучении обстоятельств ареста и осуждения А.М. Щастного стоит обратить внимания на ряд особенностей.

Первое: А.М. Щастный занимал должность командующего флотом (наморси) всего два месяца. И успел за это короткое время в тяжелейших условиях спасти флот от захвата и уничтожения, сохранив его тем самым для России. А спасение флота, в свою очередь, стало спасением и дела революции. Ведь если бы флот не удалось перевести в Кронштадт, Петроград был бы захвачен немцами. Тем не менее Щастный сразу после этого был арестован! Поход закончился в конце апреля 1918 года, а 27 мая (дата ареста Щастного) Л.Д. Троцкий назвал его «преступником исключительной государственной важности».

Второе: на следующий день после ареста А.М. Щастного был учрежден Ревтрибунал при ВЦИКе[7], состоявший только из членов ВЦИКа, а постановлением наркома юстиции П. Стучки от 16 июня того же года, то есть за три дня до суда, был отменен ранее установленный запрет на применение судом смертной казни. А.М. Щастному был вынесен первый смертный приговор после октября 1917 года.

Третье: нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий выполнил по этому делу несколько взаимоисключающих процессуальных ролей: как прокурор санкционировал и лично произвел арест Щастного; в качестве следователя допросил его и ряд других лиц; выступил в суде единственным свидетелем обвинения и, по некоторым данным, побывал даже в совещательной комнате.

Четвертое: по ходатайству А.М. Щастного было проведено специальное закрытое заседание, но это не нашло отражения в протоколе судебного заседания. Можно лишь предположить, что в закрытом заседании трибунала А.М. Щастный пытался объяснить суду, на чем конкретно был основан его вывод о том, что немцы «поддерживают Советскую власть».

Имеются и другие факты, которые свидетельствуют, что неослабевающий интерес к трагической судьбе командующего флотом совсем не случаен.

Для одних Щастный был и остается преступником. Для других – героем России. Поэтому разгадка тайны его гибели представляет интерес не только для историков. Обстоятельства этого дела важно знать юристам и политикам. Ведь оно наглядно показывает, почему фундамент учрежденной в 1917 году Советской республики оказался круто замешанным на беззаконии и произволе. Первый смертный приговор был вынесен в этой республике не только А.М. Щастному. Это был приговор самой нарождавшейся системе. Ее создатели вынесли приговор самим себе, поскольку проигнорировали собственное решение об отмене смертной казни, официально закрепленное на II Всероссийском съезде Советов. Наплевательские отношение к законам станет со временем нормой поведения для руководителей страны. В течение семидесяти лет для них высшим законом будет политическая целесообразность.

На сегодняшний день существуют несколько версий о причинах суда над А.М. Щастным. Все их можно свести к двум основным.

1. Версия обвинения: саботирование А.М. Щастным предписаний новой власти, проведение антисоветской агитации, «двойственной политики», направленной на подрыв Советской власти. Из обвинительного заключения следует, что такими действиями А.М. Щастный «подготовлял условия для захвата власти» и спровоцировал мятеж Минной дивизии.

2. Это была расправа за прикосновение А.М. Щастного к тайне большевиков, за его попытку разобраться в политических хитросплетениях вокруг судьбы Балтийского флота. В то же время расстрел командующего можно рассматривать как акт устрашения по отношению к вышедшему из повиновения Балтийскому флоту. А возможно, и как акт оправдания перед спонсорами революции.

В материалах дела можно найти немало данных, которые позволяют подвергнуть сомнению официальную версию обвинения.

Наиболее тяжкое обвинение, включавшее 17 пунктов, состояло в том, что А.М. Щастный якобы стремился к захвату власти. Причем, как утверждал в суде Л.Д. Троцкий, «Щастный повел такую политику, чтобы завладеть властью не только на флоте, но и во всей России».

Это утверждение не соответствует действительности. Помимо героических действий командующего по спасению флота для Советской республики, отсутствие у него намерений захватить власть объективно подтверждается тем, что Щастный от этой самой власти упорно отказывался. Только нравственный долг да настойчивые просьбы моряков не позволили ему уйти из флота в условиях, когда тот находился в тяжелейшем положении. В протоколе судебного заседания зафиксированы слова А.М. Щастного: «К сожалению, в суд не прибыли свидетели, которые могли бы подтвердить, что я все время отказывался от власти». Есть в деле и его официальное прошение об отставке, которое Троцкий отклонил.

Ряд обвинительных пунктов сводился к проведению А.М. Щастным антисоветской агитации. Л.Д. Троцкий заявил в суде, что это «самый важный и главный»[8] обвинительный пункт. Он усмотрел антисоветскую агитацию в том, что все основные вопросы по управлению флотом, в том числе о подготовке его к уничтожению, командующий выносил на рассмотрение Совета комиссаров флота, а также сделал в Совете III съезда моряков Балтфлота «антиправительственный доклад», рисуя состояние флота в крайне мрачных красках.

Парадокс заключается в том, что Л.Д. Троцкий, всегда ратовавший за «насаждение комиссаров в качестве блюстителей высших интересов революции и социализма»[9], в этом случае обвинил А.М. Щастного не в том, что он игнорировал мнение комиссаров, а в том, что он советовался с ними.

Троцкий считал, что Щастный на заседании Высшего военного совета в апреле 1918 года (а затем и в своем докладе на Совете III съезда моряков) «рисовал положение флота в крайне странном виде, называя флот не иначе как “железный лом”». Доклад этот показался Троцкому паническим, и он «усмотрел в этом определенную политику», направленную «к дискредитации центральной власти»[10]. Однако аналогичная констатация содержалась в законах этой самой власти. В частности, в декрете Совнаркома от 29 января 1918 года о роспуске старого флота, гласившем: «Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазного режимов и тяжелой войной в состояние великой разрухи». А 20 марта Морским генштабом была издана директива, в которой констатировалось полное боевое бессилие Балтийского флота.

А.М. Щастный, ссылаясь на следствии на упомянутый декрет Совнаркома и учитывая опыт Ледового похода, говорил: «Моральное и материальное состояние Балтийского флота таково, что осуществить в полной мере свои права командующего флотом я не мог по двум причинам:

1) неудовлетворительное состояние корпусов и судовых механизмов, оставшихся без зимнего ремонта;

2) некомплекты на судах личного состава, в большом числе ушедшего с судов флота по декрету 29 января, а также известная деморализация состава, оставшегося на кораблях»[11].

О реальном положении дел на флоте в то время свидетельствуют подшитые в качестве приложений к материалам дела доклады и рапорты военно-морских начальников. Так, начальник Минной дивизии, капитан 1 ранга А.П. Екимов, сообщал командующему: «Милостивый государь Алексей Михайлович, исполняя Ваше желание, позволю себе высказать Вам свое мнение о причинах, побуждающих бывших офицеров флота к массовому уходу в отставку. С первых дней революции создалось совершенно определенное гонение на офицеров, и только невозможность покинуть свои посты, пока шла война, удерживала воспитанное в сознании своего долга перед родиной офицерство на своих постах… В настоящее время на службе остались те из офицеров, которые, сознавая, что присутствуют при агонии флота, настолько тем не менее с ним сжились, что решили дождаться до полной его ликвидации, которая, по-видимому, уже недалеко, т[аким] о[бразом] исполнить свой долг до конца. Трагическое положение этого немногочисленного офицерства, несущего теперь на себе всю тяготу службы, должно быть по заслугам оценено государством и обществом.»[12]

По поводу второй версии, требующей более детальных пояснений, надо вначале сказать следующее. А.М. Щастный, вероятно, подозревал большевиков в тайных связях с представителями иностранных государств. В ходе обыска у него изъяли записку «Мотивы ухода», которую Алексей Михайлович написал 25 мая для себя и не собирался обнародовать. В ней есть следующий тезис:

«Против кого должна быть направлена сила флота?

а) против финляндцев – на воде они не противники;

б) против немцев – они поддерживают Советскую власть, поэтому мы уже в руках немцев»[13].

2

Известно, что стратегические цели и взгляды Германии и большевиков на исход Первой мировой войны совпадали. Но по целому ряду конкретных практических вопросов эти интересы коренным образом отличались. Немцы рассматривали противоположную сторону в качестве подрывного элемента, силы, способной подорвать боевой дух российской армии и вывести Россию из войны. Вместе с тем следует согласиться с мнением историков, считающих, что «удержание социалистов у власти после окончания войны не входило в планы германского правительства».

Революционеры же рассматривали предлагаемую им материальную поддержку как средство, необходимое для достижения своих целей, среди которых приоритетное место отводилось организации революции и в самой Германии. В общем, «каждая сторона надеялась переиграть другую»[14].

По сути, Алексей Михайлович оказался в 1918 году в силу своей должности в эпицентре сложнейшей политической игры, касающейся судьбы Балтийского флота. Игру эту вели все заинтересованные стороны.

Англичане предпринимали усилия к уничтожению российских кораблей, предполагая тайный сговор (или зная о нем) большевиков и представителей немецкого Генштаба. Поэтому капитан английских ВМС Кроми (английский разведчик, фамилия которого фигурирует в материалах дела), с одной стороны, вел секретные переговоры с большевиками об уничтожении кораблей за крупное вознаграждение, а с другой – с помощью тех же английских фунтов добыл, вероятно, документы, свидетельствующие о тайных сношениях Совнаркома с кайзером, и, видимо, нашел способ, чтобы они оказались на столе у командующего флотом.

По большому счету вопрос даже не в подлинности или подложности этих документов, изъятых у А.М. Щастного после ареста. Информация стекалась к нему из самых разных источников и сосредотачивалась в его штабе. Он ее сортировал, изучал, анализировал. И установил для себя, о чем свидетельствуют все его шаги, четкий водораздел. Делать только то, что нравственно с точки зрения российского офицера, то, что на пользу Родины и в ее интересах. И наоборот – любые действия и приказы власти, являющиеся в его понимании предательскими, слепо не выполнял, старался корректировать, оттягивать по времени под разными предлогами. Самый наглядный пример тому – его позиция, связанная с уничтожением кораблей флота за деньги.

Вместе с тем Щастный пытался все это делать, говоря современным языком, в правовом поле. Он не был заговорщиком, руководствовался впитанными с детства понятиями о чести и совести. Но эти понятия для большевиков не имели существенного значения, когда речь шла о захвате и удержании власти. Они вели свою игру. Не отказываясь от английских денег, всячески пытались скрыть наличие германских субсидий, которыми в течение нескольких лет подпитывалась ленинская партия.

Не исключено, что Л.Д. Троцкий пошел на изощренную хитрость: с помощью английских денег пытался отработать задолженность перед немецким Генеральным штабом. Щастному же в это время давались путаные, противоречивые указания с целью добиться от него перебазирования кораблей в Кронштадт лишь тогда, когда, по их мнению (и немцев тоже), сделать это, исходя из ледовой обстановки, было бы уже невозможно. Или взорвать – но без боя и крайней на то необходимости. Да так, чтобы корабли остались на плаву, став легкой добычей большевистских финансовых покровителей[15].

А.М. Щастный в такой ситуации был вынужден вести свою игру. С единственной целью – спасти флот. Причем для него, как и для нас сегодня, первостепенное значение имело не установление фактов финансовой поддержки большевиков немцами, о чем в те дни говорило полгорода, а выяснение путей и способов компенсирования выплаченных большевикам денег. Щастный, вероятно, полагал, что тайные договоренности по этим вопросам были достигнуты в Брест-Литовске и расплачиваться решили флотом. Свидетельство тому содержится в воспоминаниях Г.Н. Четверухина, писавшего со ссылкой на адмирала С.В. Зарубаева (Щастный встречался с ним накануне вызова в Москву): «Алексей Михайлович находился в крайне возбужденном состоянии, нервно ходил из угла в угол, в своей каюте на “Кречете”. Затем, остановившись, сказал прерывающимся от волнения голосом: “Сегодня, 21 мая, Беренс сообщил мне секретную резолюцию Троцкого, которую он наложил на моем последнем донесении. Вы понимаете, что он предлагает мне, русскому морскому офицеру? Составить списки лиц, которым должны быть поручены работы по уничтожению судов, для выплаты им денежных наград за удачное выполнение взрывных работ. Значит, я должен вербовать этих Иуд Искариотов и обещать каждому за его грязное дело тридцать сребренников! И еще: усиленно проповедуя необходимость коллегиального обсуждения всех подлежащих решению важных вопросов, он почему-то в данном случае не доводит его до сведения Совкомбалта, понимая, очевидно, что это вызовет бурю негодования. Он замыкает его только на меня, с тем чтобы в случае необходимости сказать: ’’Товарищи, да это подлое дело рук одного Щастного!” Поэтому я прихожу к убеждению, что в Брестском мирном договоре имеется тайный пункт об уничтожении флота, который и объясняет настырность Троцкого в этом вопросе…”»[16]

Обстоятельства исследуемого дела дают основания полагать, что на арест и осуждение Щастного так или иначе действительно повлияли три взаимосвязанных события: Брест-Литовский мирный договор, Ледовый поход и мятеж Минной дивизии.

Рассмотрим их подробнее.

Согласно пятому пункту Брестского договора, суда российского флота должны были сосредоточиться в русских портах, в противном случае они подлежали разоружению. В особо опасном положении оказался Балтийский флот, базировавшийся к тому времени в Гельсингфорсе (ныне – Хельсинки). Тяжелая ледовая обстановка в Финском заливе крайне осложняла переход кораблей в Кронштадт. Приход к власти в Финляндии антисоветских сил (белофиннов) и высадка на финской территории (на полуострове Ганге) в начале апреля германских войск создавали реальную угрозу захвата Балтфлота.

Боевая ценность флота к тому времени упала до нуля, а процесс распада его боевой организации и дисциплины только увеличивал опасность непредсказуемых действий со стороны флота. По существу это означало: флот и в Кронштадте, и в Новороссийске по-прежнему оставался «дамокловым мечом» над Брестским договором. В майские дни 1918 года большевики оказались перед жестким выбором – или надежно подчинить флот, или уничтожить его.

Между тем ряд историков полагают, что хитрость большевиков «оказалась игрушкой в руках грубой немецкой силы… Троцкий не перестал исполнять приказания

Германии, данные ему как генералом Гофманом в Брест-Литовске, так и в Петрограде, непосредственно от Русского отде-ла немецкого Генерального Штаба… Троцкий поэтому справедливо обвиняется в подготовке и постановке последнего театрального акта»[17].

Народный комиссар по морским делам Павел Ефимович Дыбенко

Включал ли этот театральный акт наиболее драматическую сцену об уничтожении флота или о его передаче своим спонсорам? Исключать этого нельзя. Но по причине нехватки доказательной базы однозначного ответа нет и сегодня.

Для понимания сложившейся ситуации следует заметить, что флот еще с начала 1917 года являлся ареной борьбы между Временным правительством и большевиками. Первое, поддерживая Антанту, стояло за войну до победы и, следовательно, за сохранение и укрепление флота. Проводником этой линии был контр-адмирал А.В. Развозов. Большевики, напротив, развернули подрывную работу, направленную на развал флота, приведение его в небоеспособное состояние. И в то же время активно использовали революционно настроенных моряков в качестве своего боевого авангарда. Их лидером являлся руководитель Центробалта П.Е. Дыбенко.

Контр-адмирал Александр Владимирович Развозов, последний командующий флотом Балтийского моря до революции

Между тем к весне 1918 года ситуация резко усложнилась. Мало того, что пришла пора оплачивать векселя, щедро розданные в борьбе за власть, так и сама власть, завоеванная в том числе при помощи этих векселей и боевого авангарда, висела в эти дни буквально на волоске. Численность большевистской партии уменьшилась более чем в два раза. Экономика была полностью развалена. Реальной стала угроза голода. А главное – флот стал представлять для власти реальную угрозу. Демобилизация и деморализация, массовое увольнение офицеров и массовое разбазаривание военного имущества не оставляли никаких надежд на использование флота в качестве боевой силы. Немецкий Генштаб неоднократно высказывал неудовольствие по поводу неуправляемости флота при большевиках.

Если и существовали какие-то германо-большевистские планы по поводу дальнейшей судьбы флота, то их ломали, с одной стороны, такие преданные погибающему Отечеству офицеры, как А.М. Щастный, а с другой – матросская анархистско-бандитская вольница, нападавшая по собственной инициативе на немецкие отряды.

Непредсказуемость действий со стороны флота возрастала с каждым днем. Выбор для большевиков был жестким: людей – подчинить, корабли – уничтожить (по просьбе англичан) либо передать немцам. При таком положении всего одна строчка в пятом пункте Брест-Литовского договора – Россия должна немедленно демобилизовать свои войска, а военные суда отвести в русские гавани и немедленно разоружить – явно не решала проблемы сторон. Поэтому нельзя исключить, что для разрешения этой сложной политической комбинации были приняты какие-то дополнительные секретные соглашения. Пусть даже в устной форме. Лишь недавно, например, стало известно, что в обстановке крайней секретности в соответствии с устными договоренностями в Брест-Литовске 27 августа 1918 года в Берлине были подписаны соглашения, гласившие: «Россия соглашается выплатить Германии сумму в шесть миллиардов марок»[18]. Поэтому нельзя исключить, что в будущем могут появиться новые доказательства, подтверждающие вывод А.М. Щастного о том, что непосредственно в ходе переговоров в Брест-Литовске были достигнуты какие-то договоренности касательно судьбы флота.

Организованная и проведенная командующим флота операция по его перебазированию из Ревеля (Таллина) и Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт в феврале – мае 1918 года известна в истории под названием Ледового похода. Необходимость разработки и осуществления этой беспримерной для отечественного флота стратегической операции возникла вследствие заключения большевиками Брест-Литовского мирного договора и их авантюристической двойственной политики. Они давали Центробалту крайне расплывчатые и противоречивые указания, касавшиеся дальнейшей судьбы флота. А кайзеровские войска тем временем продолжали наступать. Угроза захвата флота стала реальностью. В феврале, за неделю до захвата Ревеля немцами, флот был перебазирован из Ревеля в Гельсингфорс. Однако и там обстановка становилась критической. Новая угроза захвата и уничтожения флота исходила как от белофинских войск, руководимых Маннергеймом, так и от появившихся там вскоре частей кайзеровской Балтийской дивизии. Немцы спешно признали белофинское правительство, не без оснований полагая, что с помощью этого дипломатического маневра Балтийский флот окажется в ледяной западне. Ведь по условиям договора, подписанного в эти дни в Брест-Литовске, Россия должна была перевести флот в свои порты, а этого, по их мнению, не позволяла сделать ледовая обстановка. Или остаться в Гельсингфорсе и полностью разоружиться, что вполне могло вписываться в контекст секретных договоренностей с Троцким по поводу передачи русского флота Германии в качестве платы за финансирование ею большевистской партии.

Все это учли немцы. Не учли лишь одного – героизма и мастерства российских моряков. Щастный принял решение: любым путем вырваться из ледяного плена, а в случае реальной угрозы захвата кораблей – взорвать их.

Разработка операции проводилась на флагманском судне «Полярная звезда». Все понимали, что осуществить ее крайне сложно. Некоторые считали – практически невозможно. Главная сложность заключалась в том, что раньше корабли Балтики в таких льдах вообще никогда не ходили. Риск был огромен.

Кораблям предстояло идти под постоянной угрозой обстрелов со стороны немцев и белофиннов, которые заняли острова, лежащие на пути следования. Ледовые условия были крайне трудные. Наиболее сложный участок от Готланда до Кронштадта – толщина льда до 75 см, торосы – до 3–5 метров. Велики были опасения, что миноносцы и подлодки не выдержат, лед разорвет корпуса, и они затонут. К тому же ледоколов не хватало. Многие корабли нуждались в серьезном ремонте. Команды были укомплектованы личным составом на 60–80 %. Часть моряков за время революционных преобразований окончательно разложилась. Процветало пьянство.

В таких условиях расчет шел буквально на миллиметры и секунды. Возглавить проведение такой операции мог лишь специалист высочайшего класса, каковым и был A.M. Щастный.

19 марта 1918 года Совнарком принял декрет о привлечении в Красную Армию и на флот военных специалистов царской армии. А уже на следующий день А.М. Щастный вступил фактически в командование Балтийским флотом[19]. Но марионеткой в руках Троцкого – одного из организаторов закулисных игр с флотом – он не стал.

Для похода флот был условно разделен на три отряда. В марте в Кронштадт удалось перебазировать лишь небольшой первый отряд под руководством контр-адмирала С.В. Зарубаева. Линкоры «Севастополь», «Гангут», «Петропавловск», «Полтава» и крейсеры «Богатырь», «Рюрик», «Адмирал Макаров» вышли 12 марта в сопровождении ледоколов «Ермак» и «Волынец».

Стремясь сорвать начавшийся переход, немецкое командование и белофинны с помощью диверсантов и предателей захватили и увели три ледокола, предприняли попытку вывести из строя «Ермак».

Перед переходом второго отряда обстановка в районе Финского залива накалилась еще больше. В ночь на 3 апреля в Ганге (Ханко) высадился тринадцатитысячный немецкий десант. Германское командование в лице адмирала Мейера потребовало саморазоружения кораблей. Балтийцы были вынуждены взорвать и потопить несколько подлодок и вспомогательных судов. Но все же 5 апреля Щастный отправил в путь второй отряд (два линкора, два крейсера, две подлодки), который через пять дней благополучно прибыл в Кронштадт. Основная же часть кораблей (167 единиц) вышла пятью эшелонами под его непосредственным руководством 7—12 апреля.

В отличие от первых двух отрядов Щастный решил вести корабли не по середине Финского залива, забитой подвижным льдом, а по стратегическому шхерному фарватеру, проходившему вдоль берега. Шхеры Щастный знал отлично еще с лейтенантских времен. 12 апреля, когда последний эшелон покидал базу, белофинны уже занимали гавань Гельсингфорса. На горизонте виднелись дымы приближающихся немецких судов. Последний переход оказался самым трудным. Но команды действовали самоотверженно. Вахту матросы и офицеры несли бессменно. Немцы, послав вдогонку корабли, потеряли два из них и вернулись. Между тем основное ядро флота практически в полной сохранности прибыло в Кронштадт. Всего было спасено 236 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 миноносцев, 12 подводных лодок.

Теперь несколько слов о мятеже Минной дивизии.

Обвинительный довод о стремлении А.М. Щастного захватить власть основывался, в частности, на том, что он «под различными предлогами, на случай намеченного им, Щастным, переворота, задерживал Минную дивизию в Петрограде». Несостоятельность этого довода очевидна – сама идея перехода эсминцев с целью их спасения из Невы в Ладожское озеро принадлежала Щастному и была поддержана Троцким, о чем в деле имеются соответствующие документы. Задержка же объяснялась не контрреволюционностью Щастного, а отсутствием горючего, рабочих команд для разводки мостов, неисправностью буксиров и другими техническими затруднениями. Подробные объяснения Щастного и других лиц по этим обстоятельствам в деле имеются и никем не были опровергнуты.

Пункт же этот был включен в обвинительный акт по той причине, что моряки Минной дивизии, поддержанные рабочими Обуховского завода, действительно взбунтовались. Да так, что мятежников пришлось разоружать.

А некоторых – даже судить[20]. Кульминация тех событий произошла сразу после расстрела Щастного, а начались брожения 11 мая 1918 года. В этот день на эсминце «Победитель» состоялся митинг представителей кораблей Минной дивизии. Присутствовавшие резко высказались в адрес Петрокоммуны, которая не принимала никаких мер по обороне Петрограда от немцев. В результате была принята резолюция с требованием о передаче власти «морской диктатуре флота».

Мятеж очень напугал большевиков. Ведь в резолюции моряков Минной дивизии говорилось о «полной неспособности и несостоятельности» новой власти «предпринять что-либо для спасения Родины».

Л.Д. Троцкий решил отвести командующему роль идейного вдохновителя этого мятежа, основываясь на том, что Щастный умышленно разгласил его секретные предписания об уничтожении кораблей.

Нельзя исключить, что Щастный внутренне был солидарен с некоторыми требованиями «бунтовщиков». А оглашением телеграмм, предписывавших уничтожить корабли без крайней на то необходимости да к тому же за деньги, командующий косвенным образом мог способствовать усилению возмущений. Но цель захватить власть он перед собой вряд ли ставил. Иначе ему не было смысла играть столь активную роль в деле спасения флота, явившегося основным сдерживающим фактором от захвата Петрограда кайзеровскими войсками.

3

В апреле – мае 1918 года многие газеты, и не только в России, пестрели заметками о легендарном походе, удачно завершившемся благодаря решительности, самоотверженности, мужеству его руководителя. Поэтому появившееся 30 мая в прессе сообщение многих удивило, повергло в состояние шока: «Приказом по флоту и Морскому ведомству начальник морских сил Щастный, обнаруживший недостаток твердости духа и распорядительности, сеявший панику среди моряков Балтийского флота вместо того, чтобы вносить мужество и решительность к борьбе, и вмешивавшийся в политические вопросы с явно реакционными целями, уволен со службы и предается суду».

Известно, что Щастный прибыл в Москву 26 мая. Многие в Петрограде полагали – за получением награды. Однако последовал его арест. Сразу после этого Троцкий учинил Шастному допрос, подробная стенограмма которого хранится в деле. Из нее и других материалов дела видно, что нарком, несмотря на большую занятость, нашел все же время выполнить по этому делу не только прокурорско-следственные обязанности, но и выступить в суде в качестве свидетеля обвинения. Причем – единственного. Полагают, что он запретил другим свидетелям появляться в Кремле.

На следующий день вопрос о Щастном специально рассматривался Президиумом высшего органа Советской власти. В деле имеется выписка из протокола № 26, в которой сказано: «Одобрить действия Наркома по военным делам т. Троцкого и поручить т. Кингисеппу в срочном порядке производство следствия и представить свое заключение в Президиум ВЦИК».

Из этой выписки следует, что единственным основанием для одобрения ВЦИКом ареста явилось письмо Л.Д. Троцкого в Президиум от 28 мая 1918 года, которое также имеется в деле: «Уважаемые товарищи. Препровождаю при сем постановление об аресте бывшего начальника морских сил Балтики Щастного. Он арестован вчера и препровожден в Таганскую тюрьму. Ввиду исключительной государственной важности совершенных им преступлений мне представлялось бы абсолютно необходимым прямое вмешательство в это дело ЦИКа… С товарищеским приветом Л. Троцкий»[21].

К письму была приложена копия постановления об аресте, в котором Троцкий считал необходимым предать Щастного «чрезвычайному суду». Но такого суда, да еще для преступника «исключительной государственной важности», у Советской власти не было. Поэтому ВЦИК срочно подготовил документ и утвердил его на следующий день, образовав Революционный трибунал при ВЦИКе для рассмотрения дел «особой важности».

После ареста А.М. Щастный содержался в Таганской тюрьме. Опубликованы письма начальника этой тюрьмы Е.Н. Юревича. Писатель М. Корсунский, состоявший с ним в переписке, отмечал, что Юревич не раз беседовал с Щастным и составил о нем впечатление как о человеке, «основными чертами которого были невероятная любовь к родине и флоту, бесстрашие, простота и полное спокойствие перед фактом ожидаемого расстрела»[22].

Приведем выдержку из письма Юревича от 30 мая 1967 года:

«Однажды, если мне не изменяет память, в апреле (в мае 1918 года. – В.З.) мне сообщил по внутреннему телефону дежурный у ворот, что толпа матросов желает видеть начальника тюрьмы. По предложению дежурного помощника матросы выбрали своих представителей, и они явились ко мне, заявив буквально следующее: “Нашего адмирала Щастного за спасение всего Балтийского флота Троцкий арестовал и посадил в вашу тюрьму”. Я объяснил им, что они не имеют оснований так говорить, что народный комиссар арестовал адмирала не за “спасение флота” и что, наконец, Щастного в тюрьме нет. Они сказали, что имеют основания говорить то, что сказали, и знают, что Щастный должен быть в Таганской тюрьме. На следующий день утром действительно его привезли в тюрьму. Первое впечатление от адмирала несомненно положительное. Человек в морской форме, среднего роста, плотный, с приятным лицом. Когда я спросил его – по какому обвинению он направлен к нам, Щастный сказал: “Вины за мной никакой, но вас я долго стеснять не буду, так как Троцкий меня неминуемо и очень скоро расстреляет”. Сказано это было без всякой акцентировки, как будто он говорил что-то самое обычное и касающееся не его, а постороннего человека. Я сказал ему, что удивляюсь его словам, так как Советская власть еще никого не расстреливала и по нашим законам наивысшей мерой наказания является заключение в тюрьме на 10 лет. “Тем не менее, – ответил он мне, – меня расстреляют, хотя за мной нет, повторяю, никакой вины”. “Но, – спросил я, – за что же вас расстреляют, если вы ни в чем не виноваты?” Он ответил: “Троцкий расстреляет меня за две вещи: первое – спасение флота в условиях полной невозможности это сделать… и, второе, Троцкий знал мою популярность среди матросов и всегда боялся ее”…»[23]

Обстановка на флоте после ареста А.М. Щастного резко обострилась. Моряки-балтийцы открыто высказывали по этому поводу свое возмущение. Совет комиссаров флота (Совкомбалт) во главе с Е. Блохиным вынес постановление, считая арест несправедливым. В постановлении, подписанном всеми без исключения комиссарами, говорилось, что «арестованный Щастный работал исключительно по созданию мощи нашего флота»[24].

Серьезные сомнения в виновности командующего флотом высказывал и первый нарком по морским делам Павел Дыбенко. Он настаивал на том, что Щастного необходимо доставить из Москвы на судно «Кречет», «чтобы дело здесь разбиралось, так как некоторые документы могут пропасть за его отсутствием»[25].

Надо сказать, что над самим Дыбенко в те дни тоже навис меч революционного правосудия. Возглавляя сводный отряд моряков, направленный под Нарву и Ямбург для защиты революционных рубежей от немцев, он беспробудно пьянствовал, бездарно провалил операцию и панически бежал. Но, в отличие от Щастного, Дыбенко был своим. И в итоге отделался легким испугом. Предварительно заручившись поддержкой в обмен на молчание, он прибыл в Гатчинский нарсуд, где был оправдан и вынесен матросами из зала суда на руках.

О чем же обещал молчать Дыбенко?

Сбежав вместе с А. Коллонтай от суда, он стал бомбить различные инстанции телеграммами, в которых шантажировал своих обвинителей разоблачением их тайных сношений с иностранными державами, а 22 мая 1918 года в газете «Анархия» открыто написал о «сделке» Ленина с немцами. Вряд ли П.Е. Дыбенко был посвящен в детали этой сделки. Хотя кое-что знал, бесспорно.

На основании нескольких согласующихся друг с другом источников известно, что еще в 1917 году между представителями германских войск и Л. Троцким, П. Дыбенко и Ф. Раскольниковым были достигнуты в Кронштадте некие соглашения. Об этом, в частности, писал в своих воспоминаниях жандармский генерал А. Спиридович. Он утверждал, что еще летом 1917 года российская контрразведка зафиксировала эти секретные переговоры, на которых речь шла речь о финансовой поддержке большевиков немцами и об организации немецкого разведотделения в Петрограде при будущем большевистском правительстве[26]. О том же можно прочесть в «документах Сиссона»[27]. Большинство из них принято считать подложными. Хотя ряд серьезных историков называют некоторые из этих документов подлинными или основанными на подлинных. Возможно, в их числе документ № 28, согласно которому начальник Русского отдела германского Генштаба О. Рауш обратился в феврале 1918 года к наркому по иностранным делам со следующим предложением: «Не было ли бы своевременным поднять вопрос о продаже Германии расхищаемых и разоряемых военных кораблей?»[28]

Кроме того, по некоторым данным, именно П. Дыбенко вскоре после штурма Зимнего мог изъять в Министерстве юстиции ряд документов из судебного дела «о немецких деньгах для партии большевиков». Судя по всему, каким-то образом прикоснулся к этой тайне и А.М. Щастный, что имело для него, в отличие от Дыбенко, совсем другие последствия.

Ключевое значение в деле А.М. Щастного имели «секретные» телеграммы об уничтожении кораблей Балтийского флота. Как уже сказано, их разглашение свидетельствовало, по версии следствия, о причастности Щастного к мятежу Минной дивизии.

Исследуя этот вопрос, необходимо отметить, что на формирование взглядов Щастного решающее влияние оказала политика Троцкого по отношению к флоту в целом. И в том числе – к вопросу о его уничтожении. Доводы обвинения о том, что Щастный своими действиями создавал угрозу захвата флота немцами, являлись абсолютно несостоятельными. А вот серьезные основания признать политику Троцкого «гибельной для флота» у Щастного, безусловно, были.

Дело в том, что командующий флотом своевременно принял необходимые меры для его уничтожения. Но только в случае крайней необходимости.

В суде он убедительно отверг обвинение в непринятии мер к взрыву кораблей и пояснил: «Еще задолго до телеграммы Троцкого, в начале апреля, были приняты необходимые меры. Составлен план взрыва портовых сооружений. Образована специальная команда, им был сообщен условный знак, по которому они должны были приступить к взрывам. Когда суда шли из Гельсингфорса в Кронштадт, то уже были заложены все мины, что подтверждается донесением Альтфатера[29]». Это донесение, в котором Альтфатер подробно проинформировал

Троцкого о плане Щастного по уничтожению судов, имеется в деле[30].

Таким образом, вопрос заключался в том, когда и при каких обстоятельствах Щастный считал допустимым уничтожение Балтийского флота. Не в традициях российских моряков было взрывать корабли без крайней необходимости. Незадолго до описываемых нами событий они убедительно подтвердили это в сражениях у Моонзунда. Троцкий же и его ближайшие помощники Е. Беренс и В.М. Альтфатер проявляли непонятную и подозрительную для Щастного торопливость[31].

Своими подозрениями о непонятной возне, связанной с уничтожением кораблей, Щастный поделился с Главным комиссаром флота Блохиным, а затем – в Совкомбалте. В итоге Совет III съезда моряков Балтфлота принял 24 мая наказ своим делегатам, «командируемым в Верховную морскую коллегию и к Наркому т. Троцкому». В наказе говорилось: «Сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет»[32]. А сразу после этого Щастный был вызван в Москву к наркому Троцкому, который его и арестовал.

Теперь о «секретных» телеграммах. Ключевое значение в деле Щастного имела телеграмма, точнее – юзограмма (передана по аппарату Юза[33]), начальника Морского генштаба Е. Беренса от 21 мая 1918 года, в которой последний привел резолюцию Л. Троцкого: «Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом. Троцкий». А затем Е. Беренс добавил от себя: «Сообщая это, прошу срочно сообщить, составлены ли списки личного состава, кому поручено уничтожение судов. Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения выдавать денежными наградами. О способе, как лучше организовать выдачу, распределение и условия таких наград, прошу Наморси срочно дать заключение. Беренс»[34].

К этому документу требуются два пояснения.

Первое. Л. Троцкий неоднократно подчеркивал в суде, что телеграммы об уничтожении флота являлись секретными. Однако, как видно, сообщение Е. Беренса было передано без грифа «Секретно». С его содержанием были ознакомлены, как минимум, четыре-пять человек.

Второе. Из этой юзограммы Щастный, видимо, впервые узнал о деньгах для подрывников и о составлении каких-то списков. Поэтому его подозрения о существовании некоего закулисного сговора после этого могли только усилиться.

Далее драматические события развивались следующим образом: 22 мая – ответная юзограмма Щастного о том, что угроза флоту пока не реальна; 23 мая – юзограмма Щастного с просьбой об отставке; 24 мая – упомянутый наказ съезда; 25-м мая датированы изъятые у командующего флотом записи с изложением мотивов ухода; в тот же день – телеграмма о срочном его вызове в Москву.

В суде Троцкий сделал выгодное для себя полупризнание, подтвердив, что Щастный не был осведомлен о денежных премиях подрывникам, хотя и напустил при этом немало тумана: «Нашими врагами вопрос об уничтожении флота тоже связывался с какими-то тайными пунктами Брестского договора. На самом деле, в самый острый момент ко мне приходили представители английского адмиралтейства и запрашивали о том, примем ли мы меры для уничтожения Балтийского флота. О личности английских офицеров хорошо осведомлены Беренс и Альтфатер[35]. Когда этот вопрос был затронут на военном совещании, Щастный крайне неопределенно высказался о возможности уничтожения. Лишь после его отъезда этот вопрос был рассмотрен на том же совещании конкретнее. Так как морские специалисты указывали, что при нападении немцев паническая обстановка может помешать уничтожению, решено было на судах выделить ударные группы, которым поручить организацию взрыва. Было предписано членам коллегии переговорить с наиболее находчивыми элементами личного состава флота об организации таких групп. Отношение к этому вопросу Щастного не было известно. В это время к одному из членов коллегии явился английский офицер и заявил, что Англия настолько заинтересована во взрыве наших судов, что готова заплатить тем матросам, которые возьмутся за это дело. Это предложение было сделано в форме частной инициативы. Конечно, я немедленно распорядился прекратить всякие переговоры об этом. Однако это натолкнуло нас на мысль обеспечить семьи тех, кто ради интересов Родины будет подвергаться страшной опасности. В телеграмме к Щастному было сообщено о внесении известных сумм на имя тех групп, которые возьмутся выполнить ответственное поручение. Не считаясь с тем, что это распоряжение как носившее военный характер должно было оставаться в тайне, Щастный принимает все меры, чтобы предать его самой широкой огласке. Он передает его в Совет флагманов и в Совет комиссаров флота, подчеркивая якобы антиморальный его характер. На этой почве он пускает слух о подкупе, в то время как во флоте уже шла контрреволюционная агитация. После этого по всему Балтийскому флоту пошли пересуды о расплате немецким золотом за уничтожение кораблей, которое, якобы, продиктовано вражескими странами».

Полуправда здесь, вероятно, в том, что Троцкий, признавая контакты с англичанами, умолчал о договоренностях с немцами. Он, возможно, и обнародовал приведенную информацию для того, чтобы отвести подозрения об этих договоренностях. И сразу убить двух зайцев: с помощью английских денег отработать задолженность перед немецким Генеральным штабом.

4

Суд открылся ровно в полдень 20 июня в Овальном (Митрофаньевском) зале Кремля.

Действующие лица этого судебного спектакля, длившегося два дня и разыгранного по спешно разработанному Л. Троцким сценарию, хорошо известны.

Защиту подсудимого Щастного осуществлял опытный юрист, присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов. Современным историкам известно его письмо от 11 июля 1918 года на имя управляющего делами Совнаркома, в котором Жданов на основании фактов из своей адвокатской практики одним из первых сделал вывод о том, что ВЧК «восприняла методы прежних охранных и сыскных отделений, имеет слишком широкие внесудебные полномочия». Тогда же, в далеком восемнадцатом году, Жданов был хорошо известен тем, что осуществлял защиту эсера-боевика И. Каляева, убившего в 1905 году московского генерал-губернатора. Защищал он и многих других, менее известных революционеров. Одним из них был А.В. Галкин. Его дело царский суд слушал за десять лет до процесса над А.М. Шастным. Галкину тогда тоже грозила смертная казнь. Жданов грамотно выстроил защиту, произнес блестящую речь. В результате подсудимый отделался каторгой. Теперь они встретились снова: Жданов – в прежнем качестве присяжного поверенного. Галкин же был одним из членов трибунала, возглавляемого рабочим-металлистом С. Медведевым.

В судебное заседание трибуналом вызывались шесть свидетелей – Ф. Раскольников, С. Сакс (члены коллегии Морского комиссариата), Е.Блохин, И. Флеровский (бывший и новый комиссары флота), Е. Дужек (комиссар Минной дивизии) и Л. Троцкий (наркомвоенмор). Явился лишь один – последний из приведенного списка.

Интересная деталь. Из-за неявки свидетелей дело ранее уже откладывалось, о чем сообщалось в «Известиях ВЦИК» от 16 июня 1918 года. По существу, судьи Верховного трибунала, отложив дело, признали тем самым, что в их отсутствие трудно принять правильное решение. Однако вскоре поступила команда сверху. И рассмотрение дела все же началось без этих свидетелей. Все ходатайства адвоката о их вызове в суд были отклонены.

Функцию обвинения помимо официального обвинителя Н.В. Крыленко возложил на себя Л.Д. Троцкий. Приговор, как свидетельствуют материалы дела, трибунал основал исключительно на его показаниях. По объему они занимают три четверти стенограммы процесса, а по содержанию соответствуют обвинительному заключению.

Однако похоже на то, что самые существенные вопросы, которые могли бы прояснить, за что в действительности судили Щастного, не отражены в протоколе судебного заседания. Они, вероятно, рассматривались судом не в ходе открытых слушаний, а за плотно закрытой дверью.

Мало того, что большевики не допустили участия в «открытом» судебном разбирательстве свидетелей – моряков, сослуживцев и близких Щастного, они еще постарались скрыть от потомков сам факт состоявшихся секретных слушаний.

О том, что они в действительности проходили, свидетельствует стенограмма судебного процесса, опубликованная 21 июня I918 года в «Известиях ВЦИК»: «Щастный заявляет, что нельзя судить о его действиях по конспекту реферата, взятого у него, ибо там были изложены его мысли лично для себя, а не для опубликования… Жданов заявляет, что подсудимый имеет сделать заявление секретного характера и просит закрыть двери заседания. Зал очищается от публики».

Присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов

Что же происходило за закрытой дверью? В протоколе, подшитом в архивно-следственном деле, о закрытом судебном заседании нет ни слова. То, что оно было в действительности, вряд ли подлежит сомнению. Корреспондент, владевший приемами стенографии, зафик-сировал все в точности – до того момента, как вышел из зала. А вот по какой причине «упустил» столь важный эпизод суда его секретарь, остается загадкой. Впрочем, сделать предположение о том, какие вопросы исследовал трибунал, удалив публику, несложно.

Видимо, Щастный пытался объяснить суду, на чем он конкретно основывал свой вывод, что немцы «поддерживают Советскую власть». И, вероятно, дал показания по поводу изъятых у него документов, которые начальник «Разведочного отделения» немецкого Генштаба адресовал Советскому правительству.

Версий о происхождении этих документов немало. Например, в публикации «Щастный против Ленина?» утверждалось, что копии документов Щастному подбросила английская разведка, «которые она приобрела за немыслимые деньги»[36]. Доктор исторических наук Н. Васецкий в статье «Гибель адмирала» предположил, что эти документы являлись фальшивкой, «состряпанной в окружении Троцкого ради удовлетворения его начальствующих амбиций»[37].

Автор полагает, что если эти документы и являлись фальшивкой, то ее, скорее всего, состряпали англичане в надежде на то, что Ленин и Троцкий посчитают эти документы подлинными и, боясь огласки, прервут действительно имевшие место сношения с немецким Генштабом. Основанием для такого предположения может служить установленный ныне факт того, что офицеры флотской разведки и контр-разведки поддерживали тогда тесные отношения с англичанами, в частности с упомянутым Ф. Кроми, и даже создали законспирированную организацию «ОК». Ас ними, в свою очередь, по долгу службы общался Щастный.

Впрочем, документы могли попасть к нему и по другим каналам. Существенным здесь является то, что обстоятельства утечки, изъятия, а также местонахождения оригиналов этих документов интересовали Л. Троцкого больше всего. Из стенограммы допроса на следствии бывшего комиссара флота Е. Блохина хорошо видно, с какой настойчивостью Л. Троцкий выяснял эти вопросы:

«Троцкий: Щастный не сказал, откуда он получил документы?

Блохин: Нет. Сказал, что мы будем это дело расследовать…

Троцкий: Но вы как думаете, откуда он мог получить?

Блохин: Не знаю. Зиновьев говорил, что получил эти же документы у погромщика.

Троцкий: Зиновьев добыл их у контрреволюционера, но каким образом у Щастного были оригиналы?

Блохин: У нас тоже копии.

Троцкий: Хорошо, но каким образом у Щастного были копии?

Блохин: Не знаю.

Троцкий: Вы обязаны были поставить вопрос ребром и выяснить откуда у Щастного эти документы.

Блохин: Он не ответил, потому что велась разведка и Щастный надеялся найти всю организацию»[38].

Представляется, что своим вопросом об оригиналах документов Л. Троцкий невольно выдал личную, лежащую за рамками дела заинтересованность. Предоставил историкам еще одно подтверждение того, что большевики вели тогда свою игру.

Щастный в такой ситуации был вынужден действовать по обстоятельствам. С единственной целью – спасти флот. Именно так сформулировал он свою цель, написав в тезисах «антиправительственного» – по словам Троцкого – доклада, с которым выступил 14 мая на Совете съезда моряков: «Я делаю нечеловеческие усилия спасти флот». Именно с этой целью Алексей Михайлович предпринял попытку разгадать тайну, сопоставляя противоречивые, непонятные с точки зрения здравого смысла действия Троцкого и его приближенных по отношению к флоту с попавшими к нему в руки материалами.

В деле Щастного подшиты копии шести документов, изъятых у него в Москве после ареста. Пять из них начальник «Разведочного отделения» немецкого Генштаба адресовал «Господину председателю Совета Народных Комиссаров» – № 815 от 3 марта, № 1333 от 30 марта, № 1462 от 9 апреля, № 1469 от 10 апреля 1918 года и в дополнение к № 1462 – от 19 апреля 1918 года. Пятый – № 1427 от 9 апреля – комиссар контрразведки при Ставке «Ив. Алексеев» направлял «Высшему военному совету»[39].

Можно долго спорить и рассуждать о подлинности или подложности копий этих документов (путем сопоставления дат, фамилий, событий, изучения соответствующих источников в заграничных архивах и т. п.). Но по большому счету принципиальное значение для нас имеет то обстоятельство, что сегодня можно считать доказанным существование тайных связей немцев с большевиками, финансирование которых осуществлялось как до, так и после Октября.

Между тем Щастный собственноручно написал на обороте одного из указанных документов: «Был взят с собою как материал, компрометирующий ходившие по Петрограду слухи, для того, чтобы показать Коллегии и Высвоенсовету»[40].

Каких-либо доказательств использования Щастным этих документов в контрреволюционных целях ни следствием, ни судом добыто не было. Тем более что они не изымались у Щастного при аресте, как неоднократно утверждал Троцкий. Командующий флотом сам достал из портфеля все привезенные документы, когда нарком «снимал с него показания». Как видно из стенограммы допроса, Щастный с целью аргументировать свою позицию «вынимает записки и смотрит по ним, Троцкий берет записки и читает»[41].

В то же время можно считать установленным, что, проводя собственное расследование (об этом свидетельствуют, в частности, личные записи командующего, стенограмма допроса Блохина и др.), Щастный вплотную приблизился к разгадке тайны. И, вероятно, именно за это был уничтожен.

Выступая в судебных прениях, государственный обвинитель Н.В. Крыленко заявил: «Я утверждаю, что начальник морских сил Щастный поставил себе целью свергнуть Советскую власть, во всех действиях Щастного видна определенная, глубоко политическая линия».

Защитительная речь присяжного поверенного Жданова длилась около двух часов. Стенограмма же зафиксировала всего несколько фраз о том, что «фактического материала слишком мало», и «обвинение главным образом базируется на умозаключениях и выводах, часто явно грешащих против логики». На этом основании он просил суд о полном оправдании подзащитного.

В своем последнем слове Щастный также отверг все обвинения в захвате власти и контрреволюционной агитации, заявив, что «приложил все силы к благополучному выводу Балтийского флота в русские воды, и, таким образом, обвинять его в попытках создать катастрофическое положение во флоте нет никаких оснований».

В заключение Щастный сказал: «С первого момента революции я работал во флоте у всех на виду и ни разу никогда никем не был заподозрен в контрреволюционных проявлениях, хотя занимал целый ряд ответственных постов, и в настоящий момент всеми силами своей души протестую против предъявленных мне обвинений».

Затем судьи верховного трибунала удалились в совещательную комнату. Там они пробыли пять часов, хотя на изготовление трехстраничного рукописного приговора требуется не более получаса. Остается только догадываться, с чем это было связано – с безграмотностью судей или отсутствием единодушия[42]. Тем не менее вердикт подписали все. Возможно, под воздействием все того же Л.Д. Троцкого, который, по некоторым данным, не постеснялся пробраться в совещательную комнату трибунала с тем, чтобы оказать воздействие на членов суда.

Председатель Революционного трибунала при ВЦИК Сергей Павлович Медведев

Затем С.П. Медведев огласил приговор: «Признать виновным, расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов».

Сразу после суда левые эсеры резко выступили против несправедливого, по их мнению, приговора. Официальное заявление о необходимости пересмотра дела они требовали рассмотреть на расширенном заседании Президиума ВЦИКа. 21 июня присяжный поверенный В.А. Жданов также обратился туда с прошением. В материалах дела его нет. Поэтому приведем прошение защитника полностью: «Приговором от 21 июня с.г. Верховный революционный трибунал при Всероссийском Центральном исполнительном комитете, признав гражданина A.M. Щастного виновным в подстрекательстве и организации, распространении ложных слухов о советской власти и содействии контрреволюции, приговорил его к смертной казни через расстреляние. Приговор этот настолько не соответствует данным дела и поставлен с таким нарушением минимальных требований какого бы то ни было правосудия, что я ходатайствую перед Президиумом ЦИК о немедленной его отмене. Немедленной, ибо он, согласно приговора, должен быть приведен в исполнение в 24 часа.

1. Следственное производство было предъявлено как законченное A.M. Щастному в субботу вечером и оставалась для просмотра 2,5 часа. Обвинительный акт был тогда же передан гр. Щастному.

Таким образом и обвинительный акт, и следствие были закончены одновременно. Прежде чем следствие было закончено, обвинительный акт писался. Познакомившись со следствием и увидав всю неполноту его, A.M. Щастный через меня, своего защитника, просил суд о допросе целого ряда свидетелей, лиц, при которых протекала вся его деятельность, и об истребовании тех документов, которые опровергали бы предъявленное против него обвинение. Суд, рассмотрев эти ходатайства вечером во вторник, отказал в вызове тех свидетелей, которые живут в Москве (Альтфатер), и предоставил мне лично пригласить тех свидетелей, которые живут в Петрограде.

Это Постановление мне было объявлено в среду, а дело было назначено к слушанию в 11 час. в четверг.

Таким образом, свидетелей, которые имели возможность прибыть на заседание, не допустили совсем, а тех свидетелей, которые не хотели явиться, мне предоставили вызвать и доставить в суд самому. В представлении документов и в истребовании их от следователя было отказано совсем. Дело шло, таким образом, без свидетелей защиты, без таких свидетелей, комиссаров Балтийского флота, при которых протекала вся деятельность Щастного.

2. Суд не посылал повесток и не вызывал свидетелей по делу. Поэтому из шести свидетелей явился только один, и то не свидетель, а обвинитель – гражданин Троцкий. Почти все свидетели по делу – Блохин, Дужек, Сакс, Флеровский проживают в Петербурге.

Мое ходатайство об отложении дела для вызова как этих свидетелей, так и свидетелей, мною вызываемых, осталось без уважения. Дело шло без свидетелей. Единственный свидетель, Троцкий, не был очевидцем деятельности Щастного, он знал о ней из третьих рук, через донесения Альтфатера, Блохина, Дужека, Сакса и Флеровского, и рассказывал нам на суде лишь о своих впечатлениях и догадках, а не о фактах. На этих догадках покоится весь приговор.

3. Обвинительный акт состоит из 14 листов, 17 обвинительных пунктов, дело же все более 135 листов. Мои ходатайства о выдаче копий с следственного материала были отклонены. Мне было сообщено об этом в среду и предоставлено самому снять копии, назначив дело на четверг и отобрав все производство в 6 часов дня для представления председателю суда. В назначении и допущении второго защитника мне было отказано, одному же мне охватить все семнадцать пунктов было чрезвычайно трудно, и, в конце концов, я нынче только узнал, что некоторым членам трибунала и лев[ым] с[оциал] революционерам] не было послано повесток, почему они не присутствовали на судебном заседании. Все эти декреты, недопущение защиты, искусственный подбор судей, лишение возможности подробно ознакомиться с делом благодаря отказу в копиях, лишение всяких средств к защите благодаря невызову свидетелей уничтожает значение суда. Такой приговор не есть оправданный приговор, такой суд – это не суд.

4. Я не могу полностью оспаривать приговор трибунала. Я для этого не имею времени. Но я укажу одно: ни одного факта контрреволюционной деятельности, ни одного документа, подтверждающего обвинение, найдено не было.

А. Были взяты у Щастного документы, которые он имел или по должности наморси, или которые он хранил как свои заметки. И те, и другие при вызове в Москву он привез Троцкому как конспект доклада и как материал для обсуждения. Очевидно, здесь не было места для контрреволюционной агитации.

Б. Все факты, которые ему инкриминировали в его деятельности, сами по себе факты безразличные и лишь по догадкам гр. Троцкого могли привести и вытекали из желания A.M. Щастного подорвать Советскую власть.

Весь приговор основан не на фактах, а на умозаключениях, догадках… Те же лица, которые знали обстоятельства дела, могли выяснить истинную причину этих фактов, трибуналом допрошены не были.

Ввиду сего я прошу Президиум исполнительного комитета:

немедленно приостановить приведение приговора в исполнение,

дело это пересмотреть, пригласив при пересмотре меня как защитника,

по пересмотре дела приговор Верховного революционного трибунала отклонить»[43]

В ночь с 21 на 22 июня 1918 года состоялось экстренное заседание последней инстанции – Президиума ВЦИК. Протест левых эсеров и жалоба защитника были отклонены. В протоколе № 34 сказано: «Заявление об отмене приговора Рев. Трибунала при ВЦИК по делу бывшего Начальника Морских Сил Балтийского флота, гражданина A.M. Щастного, отклонить».

Фракция левых эсеров тут же заявила: «Ввиду того, что постановлением Президиума узаконяется смертная казнь, фракция левых с.-р. отзывает всех своих представителей».

А Щастный за эту короткую ночь, в ожидании расстрела, успел написать восемь предсмертных записок:

1. «Эту рубашку, которую я носил в тюрьмах Таганской и в Кремле, прошу подарить моему сыну Льву. А. Щастный»[44].

2. «Жене Нине Николаевне. Прошу на память обо мне передать сыну моему Льву по достижению его совершеннолетия мои заметки на суде. А. Щастный».

3. «Дорогие мои Костя и Маня[45]. От всей души благодарю за трогательные обо мне заботы и все ваши самоотверженные хлопоты, направленные к благополучному разрешению вопроса о моей участи. Но такова, видно, моя судьба. Я не ропщу и спокойно иду к месту моего упокоения с теплым чувством о вас, оказавших мне неоценимую братственную поддержку. Сердечно любящий вас А. Щастный. 21 июня 12 часов ночи».

4. «Дорогая моя мать! Пусть будет тебе утешением, что сын твой отошел за отцом в лучший мир ничем не запятнанный и со спокойной совестью. Пригрей моих детей, которые твоему материнскому чувству восполнят утрату меня. Крепко, крепко тебя обнимаю. Неси бодро свой крест, ниспосланный тебе в последние месяцы. Душевно любящий тебя Щастный».

5. «Дорогая моя жена Нина и нежно любимые дети Лев и Галина. В этот час я благословляю вас и призываю мужественно нести бремя жизни. Тебе, дорогая жена, я поручаю тяжелую, но благодарную миссию вывести детей в люди, как это понимает наш христианский долг. Я скорблю лишь о том, что обязанности отца перед малютками-детьми мне не суждено было выполнить, исполнить то, что видел на примере моего покойного отца и что лично мне не привел Бог дать в своей жизни. Пусть дети вырастут в уверенности, что их отец ничем не запятнал себя и своего имени и то же им заповедал. Я мысленно горячо вас обнимаю и прижимаю к своей груди и желаю долгой и счастливой жизни, в устроение которой для тебя, жена, и вас, дети, я хочу верить. Так будьте же добры в жизни, здоровы и исполнены веры в лучшие времена устроения человеческой жизни. Душевно любящий вас муж и отец А. Щастный».

6. «Моя мысль через 6 часов после объявления приговора о расстреле меня: В революции люди должны умирать мужественно. Перед смертью я благословляю своих детей Льва и Галину и, когда они вырастут, прошу сказать им, что иду умирать мужественно, как подобает христианину».

7. «Дорогой В.А. (Жданов. – В.З.) Сегодня на суде я был до глубины души тронут вашим искренним настойчивым желанием спасти мне жизнь. Я видел, что вы прилагаете усилия привести процесс к благополучному для меня результату и душой болел за ваши переживания. Пусть моя искренняя благодарность будет вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело. Крепко и горячо жму вашу руку. Сердечное русское вам спасибо. А. Щастный. 1 час ночи».

Восьмая записка была адресована жене и являлась по сути завещанием, содержав ряд просьб о порядке наследования имущества А.М. Щастного после его смерти[46].

Единственный, кто получил разрешение на последнее свидание, был присяжный поверенный Жданов. От него корреспонденты и узнали о предсмертных словах Алексея Михайловича: «Смерть мне не страшна. Свою задачу я выполнил – спас Балтийский флот».

5

К трем часам Алексей Михайлович закончил писать завещание, а в 4 часа 40 минут его расстреляли во дворе Александровского училища.

В прессе сообщалось, что «Щастный оставался спокойным до конца, был убит двумя залпами».

Более подробно об обстоятельствах расстрела рассказал в своих случайно сохранившихся воспоминаниях командир команды китайцев Андриевский. Китайцы, по его словам, практически не знали русского языка и вряд ли понимали, что расстреливают русского героя-моряка. Андриевский же получил четкое указание: «Сегодня дело особое. Вы будете расстреливать адмирала Щастного. Чтобы его сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп, необходимо его расстрелять не в обычном месте, а во дворе Александровского училища».

Продолжая свой рассказ, Андриевский далее сообщал: «Вижу – стоит одинокая фигура… В штатском, на голове белеет фуражка. Лицо симпатичное, взволнованное. Смотрит в глаза. Понравился он мне. Я говорю:

– Адмирал. У меня маузер. Видите – инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам.

…Видимо, от слов моих ему стало жарко. Снял фуражку, отер платком лоб. Молчит и только мнет свою белую фуражку…

– Нет! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреляют китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в нее.

Китайцы зарядили ружья. Подошли поближе. Ща-стный прижал фуражку к сердцу. Видна была только его тень да белое пятно фуражки…. Грянул залп. Щастный, как птица, взмахнул руками, фуражка отлетела, и он тяжело рухнул на землю. Китайцы всунули его в мешок…

Послал помощника… в Кремль, доложить. Привозит ответ: “Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти”.

Начали искать место. Пока искали, послышался шум автомобиля, и во двор с потухшими фарами въехал лимузин. Прибыло само начальство. Стали искать общими усилиями. Нужно было спешить – начинало светать… Вошли вовнутрь – училище пустое. В одной из комнат, где стоял единственный стол… остановились и решили закопать здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что нет. Раздобыли плотничьи инструменты, вскрыли паркет. Вырыли яму, опустили мешок, зарыли, заделали паркет. Так и лежит он там, под полом…»[47]

После расстрела был составлен акт о приведении в исполнение приговора: «В ночь с 21 на 22 июня с/г в 4 ч. 40 мин. согласно постановлению Революционного трибунала при ВЦИК от 21 июня с/г бывший начальник Морских сил Балтийского флота гр. Алексей Михайлович Щастный, 37 лет, был расстрелян, что подтверждается нашими подписями. Член Трибунала. Пом. Командира».

Лимузин, о котором упомянул Андриевский, скорее всего, привез Л.Д. Троцкого. Известно, что в этот день он прибыл на службу в 5 часов утра, то есть через 20 минут после расстрела. А служба его проходила в Реввоенсовете Республики, который тогда находился в здании Александровского училища. Несложно предположить, что Лев Давидович хотел лично убедиться в расстреле Щастного. И, видимо, именно он распорядился, чтобы тело захоронили недалеко от его кабинета. Ему было чего опасаться.

Вскоре наркому было доставлено сообщение комиссара И.П. Флеровского: «Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно еще не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения»[48]. А вот на митинге Обуховского завода уже открыто говорилось о восстании. Ситуация там накалилась до предела. 22 июня по инициативе Флеровского для разоружения мятежников Минной дивизии и Обуховского завода из Кронштадта прибыл отряд моряков с линкоров – около 500 человек. Они оцепили район Обуховского завода и обезоружили эсминец «Ка-питан Изыльметьев», на котором служил Г.Н. Лисаневич. Было арестовано три офицера и пять матросов. Три эсминца – «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил» – не подчинились требованиям Совкомбалта, снялись с якоря и отошли вверх по Неве. Однако после непродолжительных переговоров с эсминцев выдали по одному матросу-«контрреволюционеру», а экипажи приняли резолюцию о том, что они не намерены впредь делать каких-либо выступлений против Советской власти[49].

Все сказанное дает основания полагать, что не контрреволюционная деятельность командующего, а учиненная Троцким судебная расправа могла привести к антисоветскому восстанию моряков-балтийцев.

* * *

После казни А.М. Щастного родственники обратились с просьбой о выдаче его тела для перевоза и захоронения в фамильном склепе на Украине.

Последовал отказ. Но супруга адмирала продолжала обивать пороги. В одном из прошений, направленных в ЦИК, Нина Николаевна написала: «Нравственный долг для меня и детей моих – предать тело мужа и отца Алексея Щастного погребению по христианскому обряду. С покорнейшей просьбой обращаюсь я в Исполнительный комитет о выдаче тела мужа моего Алексея Щастного для погребения, и в подтверждение моего единственного желания погрести, без почестей и людских глаз, не будет ли признано возможным распорядиться доставить за мой счет тело мужа моего Алексея Щастного на Братское кладбище (военное) при селе Всесвятском в какое найдено будет удобным время для переложения его праха в имеющий быть приготовленным на кладбище металлический гроб и для предания тела земле в присутствии назначенных властей и в час, который будет признан для сего более подходящим. Никакого креста кроме надписи (“раб божий Алексей”) на дощечке я обязуюсь не ставить».

Разрешение подобного рода прошений входило в компетенцию Малого Совнаркома, и этот орган с пониманием отнесся к безутешному горю вдовы. 25 июня состоялось заседание под председательством В.И. Ленина, на котором рассматривалось «ходатайство Нины Николаевны Щастной о выдаче ей для похорон и погребения ее покойного мужа Щастного, над которым в ночь на 22 июня с.г. был приведен в исполнение смертный приговор». Было принято решение: «Ходатайство Н.Н. Щастной удовлетворить и сделать соответствующее распоряжение о выдаче ей тела Щастного».

Когда же на следующий день Нина Николаевна прибыла в Кремль, ей сообщили что принятое решение пересмотрено. Я. Свердлов отменил резолюцию на документе и наложил свою: «Постановление, наложенное на обороте сего, аннулируется, и все действия, какие предпринимаются вами в направлении данного вопроса, надлежит приостановить… Председатель ЦИК Свердлов».

Почему Свердлов наложил запрет на выдачу тела?

Причин здесь несколько. Главная из них, видимо, в боязни большевиков, что имя Щастного будет использовано как символ в борьбе с ними, а его перезахоронение выльется в политическую акцию.

Можно говорить о том, что с вынесением смертного приговора Щастному большевики прервали процесс зарождения многопартийности в Республике. Они отказались от компромисса с другими партиями и окончательно сделали выбор в пользу тоталитарной диктатуры.

Историки, как уже сказано, выдвигают широкий спектр предполагаемых мотивов организованного Троцким чрезвычайного трибунала. Здесь и месть, и попытка замести следы, и стремление оправдаться перед «спонсорами» революции, и акт устрашения. Видимо, так и было на самом деле. Большевики сами успешно флот развалили, делая его союзником в революционной борьбе. А когда развал привел к анархии и антибольшевистским выступлениям, в этом стали усматривать контрреволюционную деятельность Щастного. Хотя, по мнению автора, доминирующим мотивом расправы над командующим все же был страх. Страх потерять власть, которая в эти дни буквально зашаталась под ногами большевиков. Страх разоблачения и утраты ореола неподкупных борцов революции. Ведь разоблачителем пытался выступить не простой смертный, от которого можно отмахнуться, как от назойливой мухи, и даже не бывший депутат Думы Г. Алексинский, свой же подельник П. Дыбенко или судебный следователь П. Александров. Установить истину решил человек, за которым стояла реальная боевая сила. Человек, который Ледовым походом доказал, что способен эффективно управлять этой силой и пользуется на флоте непререкаемым авторитетом.

Защитник В.А. Жданов направил в газету «Новая жизнь» обращение, которое было напечатано: «Прошу не отказать поместить в вашей уважаемой газете следующее мое обращение: В ночь на 22 июня по приговору Верховного революционного трибунала расстрелян бывший наморси капитан 1-го ранга A.M. Щастный. После приговора, выслушанного A.M. Щастным с изумительным мужеством, лишь я один, как защитник, получил с ним свидание. Жены его не было, она находилась в Петрограде. Других родных к нему не допустили. Около часа я пробыл с Щастным. У меня еще теплилась надежда, что приговор будет отменен. У A.M. Щастного таких иллюзий не было. Предвидя свою смерть, спокойно встречая ее, он не мог отогнать мучительной для него мысли о семье. После него остались без всяких средств вдова и двое детей 3 и 5 лет. Чувство беспокойства за семью угнетало A.M. Щастного и омрачило его последние минуты. Я глубоко уверен, что русское общество не забудет безмерной заслуги A.M. Щастного, спасшего для будущей, в его мечтах великой России весь Балтийский флот, и оправдаются его предсмертные надежды, что семья его будет обеспечена.

Защитник A.M. Щастного В.А. Жданов».

Предвидение адвоката исполнилось лишь в конце двадцатого столетия.

По результатам изучения этого дела автором в начале 1994 года было подготовлено и направлено генеральному прокурору А.И. Казаннику заявление с изложением доводов о необходимости реабилитации А.М. Щастного. Но Казанник вскоре вышел в отставку, а его преемника захлестнули совсем другие проблемы. Только в июле 1995 года в Управление военных судов, где в то время автор проходил службу, пришло сообщение военного прокурора Балтийского флота о том, что А.М. Щастный полностью реабилитирован[50].

В.Е. Звягинцев

Биография А.М. Щастного

Алексей Михайлович Щастный родился 4 октября 1881 года в городе Житомире Волынской губернии. Происходил из семьи потомственных дворян, православный. Его отец – генерал-лейтенант Михаил Михайлович Щастный – «находился в походах и боях против турок в войну 1877 и 1878 годов», отличился в сражении под Плевной. Мать – Александра Константиновна, урожденная Дубленко.

Алексей пошел по стопам отца. По высшему разряду закончил в 1896 году четвертый класс Владимирского киевского кадетского корпуса. А затем с высшим балом «12» – Морской кадетский корпус, где был произведен в гардемарины, а после выпуска в 1901 году – в мичманы. В 1905 году – лейтенант, в 1913 – капитан II ранга, в июле 1917 – капитан I ранга.

В начальный период службы – вахтенный начальник на крейсере «Пластун», участвовал в проведении гидрографических работ на канонерской лодке «Бурун» в Финском заливе. Изучение рельефа дна, проведение исследований в шхерах существенно пополнило багаж его профессиональных знаний и очень пригодилось позже, при организации Ледового похода. В 1902 году находился в заграничном плавании на эскадренном броненосце «Севастополь» и канонерской лодке «Манджур» в составе Тихоокеанской эскадры.

Воевал в Порт-Артуре вахтенным начальником на крейсере «Диана». В июне-июле 1904 года участвовал в боях по отражению ночных атак японских миноносцев, в обстреле береговых позиций противника, в сражении с японским флотом в Желтом море.

Алексей Михайлович Щастный с матерью Александрой Константиновной

Командир крейсера А.А. Ливен в своем донесении отмечал: «…мичман Щастный особенно отличился. Он по смерти заведующего средним плутонгом принял под свое командование, и этот плутонг и своей бодростью, быстрой распорядительностью, присутствием духа, и полными распоряжениями высказал боевые способности, какие трудно ожидать при его молодости. Прошу обратить особенное внимание на мичмана Щастного. Это высокого качества боевой офицер, он ив обыкновенное время хорошо служил, но не всякий служака в мирное время оказывается и в бою на высоте признания, как он».

В 1905 году Алексей Щастный – младший минный офицер учебного судна «Европа» и командир миноносца № 217. Затем 2-й минный офицер штаба начальника Учебно-минного отряда Балтийского флота. Одновременно преподавал курс радиотелеграфирования в Минном офицерском классе.

В 1906–1907 годах А.М. Щастный – старший минный офицер учебного судна «Николаев». В 1907–1909 годах – второй флагманский минный офицер походного штаба начальника минного учебного отряда. В 1908 году представлял Морской технический комитет на 5-м Всероссийском электротехническом съезде.

Много сил и энергии Щастный отдал возрождению мощи российского флота, занимаясь теоретическими разработками и практическим внедрением крайне важного и нового тогда дела – беспроволочной телеграфии. Автор нескольких научных работ.

По установленным на флоте правилам, вопросы организации радиосвязи находились в ведении минных специалистов, каковым и стал А.М. Щастный. Развитие техники связи диктовало необходимость учреждения на флоте соответствующей штатной единицы. Решением морского министра для этих целей была введена должность второго минного офицера. Так, самым первым руководителем корабельной связи в истории российского флота стал лейтенант Щастный. 18 января 1910 года приказом по морскому ведомству № 12 он был назначен и до 1912 года состоял в должности 2-го флагманского минного офицера штаба начальника Соединенных отрядов, а затем Действующего отряда Балтийского моря. В эти годы он руководил также установкой береговых радиостанций на Каспийском море, служил на линкоре «Цесаревич», крейсере «Рюрик», эсминцах «Охотник» и «Украина», учебных судах «Николаев» и «Океан». В 1912 году как один из лучших специалистов был назначен постоянным членом от Морского министерства в Междуведомственном радиотехническом комитете. В 1913 году был командирован на Каспийское море для выбора мест береговых радиостанций на острове Ашур-Адэ и в городе Энзели.

Первую мировую войну встретил старшим офицером линкора «Полтава». В 1916 году принял командование эскадренным миноносцем «Пограничник». В феврале – мае 1917 года являлся штаб-офицером для поручений при штабе командующего флотом Балтийского моря А.И. Непенина.

За период службы А.М. Щастный был награжден орденами Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, Станислава 2-й степени, Анны 2-й степени, прусским орденом короны 4-й степени, серебряной медалью за войну 1904–1905 годов, знаком защитника Порт-Артура.

С 31 мая 1917 года А.М. Щастный являлся флаг-капитаном распорядительной части штаба командующего флотом Балтийского моря. После упразднения в декабре 1917 года должности командующего флотом А.М. Щастный руководил в военном отделе Центробалта штабной работой в должности флаг-капитана по оперативной части флота. В январе 1918 года назначен первым помощником начальника военного отдела Центробалта. С февраля 1918 года руководил перебазированием кораблей флота из Ревеля в Гельсингфорс, а затем в Кронштадт.

5 апреля 1918 года постановлением Совнаркома А.М. Щастный был назначен начальником Морских сил Балтийского моря (фактически исполнял эти обязанности по постановлению Совкомбалта с 22 марта после смещения с этой должности А.В. Развозова).

27 мая 1918 года наморси А.М. Щастный арестован Л.Д. Троцким как преступник «исключительной государственной важности» и заключен в Таганскую тюрьму.

20—21 июня 1918 года в Митрофаньевском зале Кремля состоялись судебные заседания Революционного трибунала при ВЦИК по делу А.М. Щастного. Он был признан виновным в подготовке «контрреволюционного государственного переворота» и «контрреволюционной агитации».

На рассвете 22 июня 1918 года А.М. Щастный расстрелян по приговору трибунала во дворе Александровского училища.

В конце 1914 года А.М. Щастный вступил в гражданский брак с Ниной Николаевной Приемской-Сердюковой, венчание состоялось в январе 1917 года в Кронштадтской церкви. Нина Николаевна ненадолго пережила мужа, скончавшись в 1922 году. А детям, Галине (дочь от первого брака А.Н. Приемской-Сердюковой, которую Щастный удочерил) и Льву, большую часть их жизни пришлось ходить с клеймом членов семьи «врага народа».

Постановлением военного прокурора Балтийского флота от 29 июня 1995 года А.М. Щастный полностью реабилитирован.

На с. 80–81: А.М. Щастный на борту «Кречета» во время Ледового похода. 1918

На обороте фотографии надпись: «Начальник Морских сил Балт. Моря Кап[итан] 1 р[анга] Алексей Михайлович Щастный на мостике посыльного судна “Кречет”, руководит переходом, среди льдов, эскадры Балтийского Флота из Гельсингфорса в Кронштадт в период времени с 11-го по 21-е Апреля 1918 г.»

Материалы архивного следственно-судебного дела № 3614[51]

Письмо наркома Л. Троцкого в Президиум ВЦИК

от 28 мая 1918 года

Уважаемые товарищи,

Препровождаю Вам при сем постановление об аресте бывшего начальника морских сил Балтики Щастного. Он арестован вчера и препровожден в Таганскую тюрьму. Ввиду исключительной государственной важности совершенных им преступлений мне представлялось бы абсолютно необходимым прямое вмешательство в это дело Центрального Исполнительного Комитета или его Президиума, который мог бы назначить специальное лицо или комиссию для производства судебного расследования. Письменные документы, уличающие, на мой взгляд, Щастного, находятся в моих руках и будут немедленно переданы тому лицу или учреждению, на которое укажет Президиум Центрального Исполнительного Комитета. От Вас же будет зависеть, разумеется, и предание Щастного тому Трибуналу, который Вы сочтете компетентным для рассмотрения этого дела.

С товарищеским приветом

Л. Троцкий

Выписка из протокола № 26

заседания Президиума ВЦИК

П. 2. Об аресте бывшего начальника морских сил Балтики Щастного (отношение т. Троцкого).

Одобрить действия Наркома по военным делам т. Троцкого и поручить т. Кингисеппу[52] в срочном порядке производство следствия и представить свое заключение в Президиум ВЦИК.

Подпись секретаря ВЦИК

Аванесова

Конспект, написанный рукой А. М. Щастного[53]

14 мая. На съезде в Кронштадте.

I. Внешнее политическое положение страны – оно настолько безотрадно, что я прошу спокойствия и сдержанности.

Немцы

I. Процесс распыления наших сил – (выдержка из мнения моего и Шварца), инструкция из Берлина по «Новым Ведомостям», радио германского морского командования из Г[ельсинфор]-са о делах частных между Россией и Финляндией (однородность с «Новыми Ведомостями»)

немцы не желают разграничения воды (отн[осительно] демаркационной линии)

Финляндское правительство

Захват наших судов (тр. артель…), Выборг, Жемчужин. Мобилизация Финляндии, агрессивные намерения белогвардейцев, Копорье, Мурман, Петроград

мы впадаем в ничтожество – никто с нами считаться не желает.

Единственный выход – создание реальной силы, вооруженной силы страны.

II. Внутреннее положение страны – (отдельный лист)

III. Внутреннее положение флота -

1. Команды тают и распыляются [К-тд – 103…]

С «Петропавловска» ушло 89 (600 чел.)

С «Республики» ушло

после 1-го июня уйдет около 100 (400 чел.)

2. Относительно] артил[лерийских]офицеров, прошедших на кораблях своих стрельбы.

На «Петропавловске» нет <…>[54]

3. Офицеры не верят, после захвата наших земель, в способность Правительства отстаивать Россию. (Карту показать).

4. Декретом от 29 января флот объявлен распущенным. Офицеры уходят и ни один за 4 месяца не записался в Красный флот. Офицеры служат по инерции, и, теряя ее, уходят из флота. (Списки ушедших офицеров).

5. Какое творчество за 6 месяцев в отношении флота произошло.

Правительство и Морское высшее Управление. Телеграммы об уничтожении К-дта.

IV. Я делаю нечеловеческие усилия спасти флот.

5 часов разговоров 12 мая в штабе района с Зиновьевым, Позерном, Смилга, Лашевич

сдержать внутреннюю междоусобицу – план немцев,

а. Боевое расписание флота.

С<…> 4-х дред. -2 др.

– 1 <…>

– р<…>

Затем провизия (телеграммы)

б. Вывод судов за мосты.

Препятствия – не разводят мосты.

не желают портовые буксиры работать за 1/8 фунта хлеба.

Затруднения – нет для «Новиков»[55] в Петрограде нефти.

Опасения – злонамеренные элементы – (немцы, белогвардейцы) предполагают портить разводную часть мостов.

в. Сторожевое охранение Финского залива

Смена «Прыткого»

– “ – «Расторопного»,

не желают идти «Бурный», «Выносливый».

г. Общие случаи

«Заря свободы»

уход судов в П-рад без разрешения

вероятный невыход «Богатыря» 15 /V

Заболевание на судах флота «Петропавл». 20 чел.

«Андрей» – 30 чел.

может 1/4 команды больных

д. Потери в рабочих благодаря караулам и нарядам – 40%

V. Задачи военного характера для флота:

а. Совет флагманов – комиссаров рассмотрел 10 мая оборону моря

– “ – берегов

– “ – границы

– “– реки

– “ – озера

– “ – каналов и р. Волхов, Свири.

б. Угрожаемость со стороны финнов в Ладожском озере (подлодки).

II. Обращение к съезду.

1. Сдерживать взаимные нападки (Луначарский, Раскольников)

а. Осуждаю резкие выходы офицеров

б. Протестую против озлобления крайних парт[ий] ибо последствием будет повторение черноморских эксцессов и объявление флота немцами вне закона.

2. Найти выход

Резолюция об аресте председателя Минной дивизии – не есть выход из положения, а подливает масло в огонь (прочит. телеграмму и указать на возможность самосуда).

3. Мнение мое и Шварца

доклад наброски Петрова (документ)

4. Нужно найти большевистского адмирала.

Я хочу делать, что вы считаете нужным, но из этого ничего не выходит;

Тут уже не совместная работа, а какое-то партийное творчество;

Я не вижу и не понимаю, чего хочет правительство

– “ – хотят политические официальные деятели

5. Настолько все сложно, что мне не ясно – нужно ли выступать на съезде.

6. Защита Ино – невозможна и нецелесообразна;

– делать вероятно переход его без повреждения в руки врага.

25 мая

Мотивы ухода:

Против кого должна быть направлена сила флота!

а) против финляндцев – на воде не противник;

б) против немцев – они поддерживают советскую власть, поэтому мы уже в руках немцев.

Доказательства разложения флота

а) деятельность Г.К.*

б) введение без <…> второстепенных выборов

в) усиление политики

г) стремление парализовать настроения флота

Интриги

а) Петрограда

б) Порта

в) Москвы

г) безграмотность ВВС + (Сакс)

д) поведение ПК.*

Подчинение

а) Узурпация власти

б) безграмотность

Превалирование политики над техникой

а) требование ухода «Новиков» в Ладожское озеро.

Нежелание вводить в обман сослуживцев и подчиненных.

Аморальное отношение к жертвам

а) Жемчужин, Козлов.

Бытовые затруднения

I. Интриги, доносы и кляузы

а) Сакс в роли жандарма <…> не вызывает, а ведет закулисную игру.

б) захватывание суда в Або.

I. Почему не передано Народно-промышленному Комитету.

«Новики» не выводят в Ладогу не из-за буксиров, а из-за нефти. Порт в выводе не причем (полная военно-морская безграмотность)

Вмешательство в подчиненный мне Петроградский порт (почему не вмешиваются в Кронштадте).

Дискредитирование Д.П. Руденского[56] – как командира Петроградского порта и желание провести Либгарта. Бумага его. Сакс считает его безусловно соответствующим этому посту.

Желание назначить к-ра Сладкова от коллегии.

Оспаривание права командования назначать командиров, а только коллегией. Командование также коллегией.

Вмешательство Сакса в назначении 315 чел. на Мурман.

II. Нарушение революционного порядка управления флотом.

а) Назначение главного комиссара, даже не уведомив меня.

б) Влияние на съезд.

в) Изменение порядка выборов комиссаров, безотчетность комиссаров со Съезда.

III. Подчинение Коллегии – органу, совершенно лишенному технических сил.

Флот состоит не из одной только политики.

Отсутствие продовольствия по телеграмме.

Препятствия по выполнению боевых задач

Мосты

Ремонт….стопорение Дыбенко

Уход личного состава судов

Уход офицеров (списки)

Бал<…>. [57]

Копия секретной телеграммы наркома Л. Троцкого

наморси А.М. Щастному от 3 мая 1918 года

Принимая меры к организации обороны Кронштадта и флота, вместе с тем надлежит иметь разработанный план уничтожения военного имущества, запасов, судов, портовых сооружений и т. п. на тот случай, если вопреки ожиданиям оказалось невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках.

3.05.1918 № 126/М

Нарком Троцкий

Командующий Морскими силами Евгений Андреевич Беренс

Юзограмма НАГЕНМОРА Е.А. Беренса[58]

Юзограмма

из Москвы, Морского комиссариата, 21/V 19.20

На номер 803/оп Нарком Троцкий наложил следующую резолюцию:

«Весьма вероятно, что отъезд немецких офицеров и передача всего касающегося Финляндии флота означает угрозу удара нашему флоту якобы от имени Финляндии, необходимо поэтому принять все возможные меры предосторожности. Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом. Троцкий». Сообщая это, прошу срочно сообщить, составлены ли списки личного состава, кому поручено уничтожение судов. Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения выдавать денежными наградами. О способе, как лучше организовать выдачу, распределение и условия таких наград, прошу Наморси срочно дать заключение, сговорившись с Л. Гончаровым[59] для представления проектов в Коллегию и Высший военный совет.

Беренс[60].

Секретная юзограмма наморси А.М. Щастного

нагенмору Е.А. Беренсу от 22 мая 1918 года

Ваш ответ на мой 803/оп не подтверждается поведением немцев в отношении Балтфлота. Путем сношения с финским командованием на судах и блокшивах понемногу вывозится и боевой запас. Отряд судов боевого значения продолжает переходить из Гельсингфорса в Кронштадт. Я очень доволен Зеленым[61], который по нашим директивам искусно выводит оттуда существенно ценное для флота, в том числе нефтяные транспорты, блокшивы, мелкосидящие суда. Вопрос о демаркационной линии германский адмирал передал на рассмотрение своего адмиралтейства и, уходя из Гельсингфорса, прекратил с этим вопросом иметь дело, поэтому, как я и предполагал, демаркационная линия выходит из моего круга действий. Моя политика чтобы не делать в отношении немцев случайных выступлений и строгая лояльность. Угроза со стороны морских сил Финляндии не может быть достаточно сильной.

Копия наказа членам Совета III съезда

от 24 мая 1918 года

НАКАЗ членам Совета съезда, командируемым в Верховную морскую коллегию и к народному комиссару по Морским делам товарищу Троцкому:

Сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет. Назначение наград за взрыв кораблей недопустимо. Необходимо установление демаркационной линии при участии Совкомбалта. При отказе от установления демаркационной линии флот сам ее установит. Что в Брестском договоре о Флоте? Необходимы все средства для обороны. От правительства обеспечить флот продовольствием.

Копии документов,

изъятых в портфеле A.M. Щастного

Документ I

Весьма срочно

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров

G.G.-S.

Nachrichten Bureau

Section Р

№ 815

3 марта 1918 г.

По постановлению Верховного командования Германской армии, Разведочному отделу, представляющему ныне в России Германский штаб, поручено обратиться к Совету народных комиссаров с требованием следующего содержания:

Народный комиссар по Морским делам Дыбенко и его ближайшие помощники, матросы с военного транспорта «Океан» Мясников, Забелло, Белозеров и Буданов, не только противодействуют осуществлению плана приобретения Германским правительством кораблей Балтийского флота, но в сообществе с оборонческими анархическими группами готовят флот к военным действиям или самоуничтожению, подготовляют Петроград и Кронштадт к обороне и вербуют добровольцев для борьбы с германскими и австрийскими войсками.

Верховное командование требует срочных мероприятий по удалению перечисленных лиц от власти и по отправке их в глубь России, под надзор агентов Русской контрразведки при Ставке. В случае неисполнения этого требования со стороны Разведывательного отделения будут приняты меры, ответственность за которые падет на Совет народных комиссаров.

Начальник Отделения R.Bauer

Адъютант Генрих

печать

Документ II

В Секр. Отд. Н.Г.

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров.

G. G.-S.

Nachrichten Bureau

Section Р

№ 1333

30 марта 1918 г.

Генеральной Штаб поручил Разведывательному отделению выразить его удовлетворение по поводу решенного уже отстранения от должности Главного комиссара флота Измайлова. Со своей стороны выбор на его место матроса Блохина встречен Генеральным штабом несочувственно, так как Блохин числится в оборонческой группе бывшего Морского комиссара Дыбенко.

За Начальника Отделения R.Bauer Адъютант M. Kreisler

Резолюция на письме: «Пригласить т.

Раскольникова для переговоров.

М. Скрынник».

Документ III

9 апреля

Комиссар контрразведки Ив. Алексеев направил в секретное отделение Высшего военного совета письмо за № 1427:

От наших агентов в Кронштадте получены известия, что германские агенты, руководимые капитанами Миллером и Бахом, находятся в Кронштадте и навербовали среди вольнонаемных команд военных кораблей людей для производства взрывов на тех судах, которые готовы к военным действиям против немцев. Среди этих судов намечены: «Рюрик», «Петропавловск», «Андрей Первозванный» и «Петр Великий».

Заведующий контрразведкой не счел нужным сообщить об этом Высшему военному совету.

В дополнение к моей телеграмме № 3795 доношу об изложенном.

Документ IV

G.G.-S.

Nachrichten Bureau Section P

Председателю Совета народных комиссаров Петроградской коммуны № 1462

9 апреля 1918 г.

Разведывательным отделением получены точные указания на то, что группой кронштадтских матросов-анархистов решено передать часть Балтийского флота в распоряжение Красной Гвардии финляндских революционеров для защиты Выборга и Бъерке.

По нашим сведениям Совет Петербургской коммуны одобрил это решение названной группы матросов. Считаем долгом указать, что этот акт будет признан нашим верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петербурга и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в военном порту кораблей.

Копия Ю98/д-75

За Начальника Отделения R.Bauer

Адъютант М. Kreisler

Печать

Nachrichten

Bureau

G.G.-S.

На письме резолюция: «Сообщить копии в Морск. Коллег. С. Гусев»

Документ V

Секретно

Господину Председателю

Совета Народных Комиссаров

GG.-S.

Nachrichten Bureau

Section Р

№ 1469

10 апреля 1918 г.

Настоящим доводится до сведения, что матросы Гаврилов, Салтыков и Дьячков ведут чрезвычайно упорное наблюдение за эстонцами, вошедшими в состав вольнонаемных команд Балтийского флота. Цель наблюдения установить сношения этих команд с германскими морскими агентами и командами «Тармо» и «Волынец».

Разведочное Отделение просит расследования, по чьему приказанию ведется наблюдение и как к этому вопросу относится Высший военный совет.

За Начальника Отделения R.Bauer

Адъютант Генрих

печать

Nachrichten

Bureau G.G.-S.

Резолюция на письме: «М.Ю. Вызвать кого-ниб. из коллегии Ко-р. М. Скрыпник».

Документ VI

Копия

Председателю Совета Народных Комиссаров

Петроградской Коммуны

G. G. S.

Nachrichten Bureau

Section Р

19 апреля 1918

Разведывательным отделением получены № 1462 точные указания на то, что группой кронштадских матросов-анархистов решено передать часть Балтийского флота в распоряжение Красной Гвардии финляндских революционеров для защиты Выборга и Бъерке.

По нашим сведениям Совет Петроградской Коммуны одобрил это решение названной группы матросов. Считаем долгом указать, что этот акт будет признан нашим Верховным командованием достаточным поводом для оккупации Петрограда и требования полного разоружения Кронштадта и находящихся в военном порту кораблей.

За Нач. Отделения M. Bauer

Адъютант M. Kreisler.

(Nachrichten Bureau)

(печать)

Копия телеграммы члена Высшего военного совета

В.М. Альтфатера[62]

Наркому Л. Троцкому

от 7 мая 1918 года

Из личных переговоров наморси и штафлотом выяснил состояние вопроса по уничтожению судов и сооружений. На случай, если бы понадобилось применить эти меры, наморси разработал следующий план: первое, в отношении всех судов, не могущих быть уведенными, принять следующие меры. По получении приказа об уничтожении пустить пар в холодные турбины, развести пары во всех котлах, выпустить из них воду, взорвать снаряды в орудиях, взорвать погреба, зажечь нефть и открыть кингстоны одного борта, чтобы корабль затонул перевернувшись. Второе: затопить старые суда во входном в Кронштадт фарватере, предварительно заминировав подступы с моря, а равно в Морском канале между Кронштадтом и Петроградом. Для этой цели Наморси предназначил «Зарю свободы» и другие старые суда. Третье: сжечь портовые сооружения и мастерские в Кронштадте и взорвать доки. Указанные в пункте первом меры были разработаны детально еще в Гельсингфорсе, и во всех судах должно быть расписание, установлен условный сигнал, по которому эти меры должны быть приведены в исполнение. Что касается портовых сооружений Кронштадта, то подробный план приведения в исполнение указанного выше решения наморси ныне разрабатывается. В частности, в отношении форта Красная горка уже сделано распоряжение готовить его всемерно к обороне и одновременно подготовить к уничтожению, если таковое понадобится. Средства, потребные для уничтожения, были выданы кораблям еще в Гельсингфорсе.

Копия телеграммы Ф.Ф. Раскольникова[63]

В.М. Альтфатеру от 7 мая 1918 года.

Нарком Троцкий просил выяснить, в каком положении находится вопрос об установлении демаркационной линии на Балтийском море, какие шаги предприняты нашим командованием и получен ли соответствующий ответ от немцев. Если в течение сегодняшнего дня от Щастного и главного комиссара не будет получен ответ, то это будет рассматриваться как государственная измена с их стороны. Нарком находит обязательным, чтоб наморси по меньшей мере 1 раз в сутки сообщал о положении дел на флоте. Нарком подчеркивает неотложность принятия мер уничтожения судов и портовых сооружений в случае крайней опасности. Нарком поручает Вам лично удостовериться в том, что такие меры действительно приняты. И до окончания вашего осмотра нарком предлагает вам задержаться в Петрограде. Доложите наркому, что переданные вам указания будут исполнены. О результатах я ему донесу.

Копия телеграммы В.М. Альтфатера

наркому Л. Троцкому от 7 мая 1918 года

22 ч. 30 мин. Ознакомившись с документами с вопросом переговоров наморси с германским командованием об установлении демаркационной линии, докладываю следующую общую сводку: 28 апреля по возвращению наморси из Москвы было послано Зеленому следующее радио: «уполномочиваю вас немедленно войти в переговоры с германским морским командованием в Финском заливе, а равно с командованием сил белого правительства в Финляндии об установлении в Финском заливе временной демаркационной линии впредь до установления таковой государственными комиссиями. В случае принципиального согласия запросите о месте и времени, когда комиссия могла бы быть собрана. Желательно собрать ее в возможно непродолжительном времени в Ревеле или Нарве, откуда наш представитель Комиссии мог бы сноситься по юзу непосредственно со мной. О вручении моего предложения обеим сторонам благоволите меня уведомить. HP 1955.

Наморси Щастный».

Наморси послал А.П. Зеленому 2 мая такое радио: «Прошу срочно сообщить: первое, когда вручено сторонам указанное моем радио № 1955 предложение об установлении в Финском заливе временной демаркационной линии; второе, сообщите текстуально их ответ. Со своей стороны считаю ввиду изменения сухопутной государственной границы необходимость установления демаркационной линии на водном пространстве Финского залива для выработки инструкций для плавания к востоку от означенной линии и для принятия навигационных и других мер обеспечения безопасности плавания. HP 1500.

Наморси Щастный».

В ответ на это 3 мая получен от Зеленого следующий ответ по радио: «Согласно моего № 24 исполнение было задержано. В виду вашего № 1500 поручение будет исполнено и об исполнении доложено. HP 27.

Зеленой, Жемчужин».

Копия телеграммы Л.Д. Троцкого

А.М. Щастному от 21 апреля 1918 года

Идею о переводе части судов Ладожское озеро вполне одобряю. По выяснению степени возможности осуществления этого плана таковой представить мне на рассмотрение Высшего военного совета.

Прошение А.М. Щастного об отставке

(написанная его рукой юзограмма

от 23 мая 1918 года № 373)

в коллегию Наркомата по морским делам и начальнику Морского генштаба Е. Беренсу

Чрезвычайно сложная обстановка управления Балтийским флотом, вытекающая из внутренних бытовых затруднений, преодоления совершенно невероятных препятствий по выполнению боевых задач флота и домогательств различных организаций к торможению деятельности флота, вконец расстроила мое здоровье. Не будучи в состоянии по совести справляться с возложенными на меня обязанностями, прошу об отчислении меня от должности наморси и увольнении в 2-х месячный отпуск, после чего готов принять любое корабельное назначение. Прошу указать, кому сдать.

Юзограмма наркома Л.Д. Троцкого

наморси А.М. Щастному от 25 мая 1918 года

Ваше ходатайство отклонено.

Нарком Троцкий.

Нарком по военным и морским делам и председатель Революционного военного совета Лев Давидович Троцкий

Стенограмма допроса А.М. Шастного,

произведенного сразу после его ареста 27 мая 1918 года

наркомом Л.Д. Троцким[64]

Троцкий: Начну с вопроса о необходимости выдачи<…>, по которому было сделано распоряжение[65], и я хотел бы выслушать от начальника морских сил Балтийского флота, в каком порядке он получил это распоряжение и какие дальнейшие шаги он предпринял к его выполнению!

Щастный: Я должен заявить, мне были неизвестны мотивы, по которым меня пригласили, поэтому я счел необходимым приготовить документы соответствующие. Распоряжение было мною получено по Юзу, это был ответ на мою бумагу, которая Юзом была передана в Высший военный совет.

Троцкий: Вы передали полученное вами предписание главному комиссару флота?

Щастный: Это было, разумеется, сообщено главному комиссару Балтийского флота, но мы не могли дать надлежащего разрешения и решили предварительно проконсультировать совещательный орган, каковым является Совет комиссаров.

Троцкий: Какое дальнейшее движение получило это дело?

Щастный: Командование флота, то есть я и главный комиссар, по обсуждению этого дела в Совете комиссаров решили, что этот вопрос будет излишним осложнением для флота, что мы не сможем его разрешить совместно, и так как новая организация комиссаров в то время народилась и ведение этого вопроса будет находиться в зависимости от новой организации, то решили осведомиться у новой организации и ознакомиться с ее мнением.

Троцкий: Таким образом вы не приняли никаких мер к тому, чтобы не сделать это предметом агитации умов. Насколько я могу понять из ваших слов, вы это сделали, по возможности, достоянием широких слоев лиц? Предупредили ли вы их о том, что этот вопрос, вынесенный на массы, может быть ложно понят и стать предметом агитации для отдельных прохвостов?

Щастный: Это было учтено настолько, что когда мы собирались, я объявил заседание секретным, потому что, проведенное в жизнь, оно должно было получить известную огласку, а я спрашивал, как это сделать, чтобы это не имело растлевающего влияния.

Троцкий: Таким образом этот вопрос сделался известным матросским массам?

Щастный: Он был известен комиссарам и тому президиуму, который был на съезде.

Флеровский: В Совет съезда, должен сказать, что входили не только комиссары, но и лица, к комиссарам отношения не имеющие. Я вам напомню, что тов. Сакс был извещен президиумом о том, что завтра будет заседание по поводу обсуждения какой-то телеграммы, но мы не были знакомы с телеграммой. Что касается существа дела (этого самого заседания), то я не помню, что было объявлено это заседание секретным, но я должен заявить следующее, что один из представителей Совета комиссаров заявил, что преступно скрывать такие телеграммы от широких масс. Именно в ответ на это я заявил, что преступно выносить такие телеграммы в матросские массы.

Троцкий: А что в этом комитете говорил бывший начальник морских сил в связи с этим вопросом?

Флеровский: Сейчас я точно не помню, но в дальнейших беседах, которые носили уже больше политический характер и непосредственного отношения к заседанию не имели, нам говорили о том, что сейчас чрезвычайно тяжелая обстановка, в которой очень трудно скрывать такие вещи.

Троцкий: Кем говорилось?

Флеровский: Щастным и тем составом Совета комиссаров. Я смею утверждать, потому что наш Совет комиссаров, вновь избранный, был единодушен в этом заявлении, которое я сделал, что преступно такие телеграммы делать предметом агитации, даже прямо оглашать их.

Троцкий: Их оглашение может иметь единственную цель сделать их предметом агитации?

Щастный: Я хотел сказать, что одну копию я направил к адмиралу Зарубаеву[66], начальнику морских сил в Кронштадте, и предупредил, что даю для связи, чтобы он ознакомился и подумал, но никаких шагов не делал. Я напомню вам о том, что я именно обратился с тем, что наше заседание совершенно секретное и мотивировал это. Это было до того, когда я утверждал, что мы вывезли из Гельсингфорса, я указывал, что ничто не может вынесено.

Флеровский: Это без меня, очевидно, вы делали это заявление.

Щастный: Я заявлял, что это секретно. Затем пункт 16 положения о флоте говорит: совещательным органом при начальнике морских сил является Совет флагманов и Совет комиссаров. Этот вопрос был для меня чрезвычайно существенным.

Троцкий: Кто внес в Совет комиссаров этот вопрос?

Щастный: Командование флотом по соглашению с главным комиссаром.

Троцкий: А в Совет флагманов кто вносил?

Щастный: Я потом поставил в известность о том, что получена такая юзограмма о том, что новый Совет комиссаров с главным комиссаром совершенно ко мне присоединились, и что этот вопрос чрезвычайно острый, что распоряжение не делайте, пока главный комиссар Флеровский не возвратился из Москвы.

Троцкий: Так что, вы извещали Совет флагманов, что получено распоряжение, которое не надо выполнять?

Щастный: Я сказал, что нужно выяснить самый метод для исполнения.

Троцкий: Я не об этом спрашиваю, я спрашиваю о том, что вы поставили в известность Совет флагманов, что получено распоряжение не на предмет немедленного исполнения, а на предмет неисполнения, то есть вы известили не для практической надобности, а просто на предмет извещения, что есть распоряжение, которое, по вашему мнению, не подлежит немедленному исполнению.

Щастный: Я еще раз повторяю, что такие распоряжения нужно выполнять по определенному плану; чтобы этот план созрел, нужно предварительно обсудить его.

Троцкий: Кто был докладчиком в Совете комиссаров по этому вопросу?

Щастный: Я был докладчиком по этому вопросу.

Троцкий: Кто был докладчиком в Совете флагманов?

Щастный: Я был докладчиком.

Троцкий: Стало быть, докладчиком по этому вопросу в Совете комиссаров Балтийского флота выступал начальник Морских сил?

Щастный: Я прошу внести, что я вообще докладчик по всем техническим вопросам в Совете комиссаров.

Троцкий: Кто делал доклад о политическом и дипломатическом положении на съезде?

Щастный: На съезде я не делал доклада, а только говорил в Совете съезда и там делал доклад.

Троцкий: Начальник Морских сил делал доклад политический и дипломатический в Совете съезда? Какие положения вы там развивали?

Щастный: Я говорил о том, что нужно быть бдительным, потому что немцы не идут на создание демаркационной линии, хотя было потребовано от центральной власти в 48 часов о том, чтобы уведомить, что могут приниматься предварительные меры по восстановлению минных заграждений.

Троцкий: Тут что-то неясно, я спрашиваю о той речи, об основных положениях той речи, которую вы произнесли.

Щастный: Во-первых, я указывал на то, что для меня вопрос демаркационной линии не ясен. Дальше я говорил (вынимает записки и смотрит на них).

(Троцкий берет записки и читает)

Троцкий: Что тут такое относительно инструкции в «Новых ведомостях»?

Щастный: Каждый раз, когда я настаивал на том, чтобы выводить наши корабли, в особенности мелкие, тральщики, немцы указывали, что это вопрос частный, что нужно договориться непосредственно с финским правительством; когда я указывал, что, по-моему, еще нет возможности вступать в переговоры, они отвечали, что это ваше частное дело.

Троцкий (читает по запискам): Захват наших судов… Агрессивные намерения белогвардейцев… Мы попадем в… Необходима дисциплинированность.

Единственный выход – создание вооруженной силы страны, во-первых, внутреннее состояние страны, во-вторых внутреннее положение флота. Команды так и распыляются.

Щастный: Я указывал на это.

Троцкий: Докладывали ли вы Высшему военному совету, что вследствие деморализованности масс моряков Балтийского флота он совершенно не боеспособен?

Щастный: Я это не докладывал, потому что мы после похода <…> я думал, что у нас составилось.

Троцкий: Так что вы не заявляли о том, что Балтийский флот совсем небоеспособен?

Щастный: Я докладывал о том, что он деморализован не вообще, а в отношении отдельных кораблей, но не в отношении флота.

Троцкий: Вопрос шел о флоте, что он не способен к бою. Так было заявлено, что при нынешнем состоянии команды флот представляет собой «металлический лом» и было такое выражение «железный лом».

Щастный: Я затрудняюсь сказать, потому что прошло много времени, но что он деморализован, я заявлял.

Троцкий: Помню такое выражение «железный лом». Когда я обратил внимание на это, то я еще спросил, разве флот пришел в техническое расстройство? Мне сказали, что нет, но что он является железным ломом вследствие нынешнего состояния его команды.

Троцкий (читает): Офицеры не верят в способность правительства отстоять Россию. В скобках – карты показать.

Стало быть, это конспект того доклада, который делался съезду, здесь сказано показать карты в демонстрации того, что офицеры не верят в способность Правительства отстаивать Россию… (читает): 4 п. Декрета от 29 января: Флот является распущенным, офицеры уходят, ни один за 4 месяца не записался в Красный флот, офицеры служат по инерции, уходят из флота… Список ушедших офицеров.

Щастный: Этот вопрос настолько обострился, что я счел необходимым показать Вам. Я список захватил с собой.

Троцкий (читает): 5-й п., какое творчество проявляет за 6 месяцев правительство по отношению к флоту и Морскому высшему управлению. Телеграмма об уничтожении флота как иллюстрация того, что проявило Высшее морское управление по отношению к флоту. Стало быть, телеграмма об уничтожении флота входит в доклад, не в доклад о том, как выполняются приказы, а в политический доклад, имеющий своей целью охарактеризовать взгляды Щастного и его единомышленников на работу правительства.

Щастный: Запишите, что я не говорил этого. Вы читаете мои записки, которые совершенно не говорят, что было сказано и чего не было сказано.

Троцкий (читает): 4 п.: я делаю нечеловеческие усилия, чтобы спасти флот. 5-часовой разговор в штабе с Позерном, Смилгой и Лашевичем[67] <…> внутренние междоусобицы, боевое расписание флота.

Щастный: Я могу это пояснить, так как я лично имел в виду как-нибудь позаимствовать идеи от Шварца, я полагал, может быть, что-нибудь удастся, но после 5-часового разговора выяснилось, что мы ничего получить не можем.

Троцкий (читает): Вывод судов за мосты, препятствия, не разводят мосты, буксиры не желают работать за 1/8 хлеба…

Злонамеренность немцев и белогвардейцев… предполагалось часто разводить мосты. 6 п. Обратиться к съезду, сдерживать нападки Луначарского, Раскольникова.

Щастный: Это было на митинге, я считал необходимым обратиться к съезду с просьбой воздержаться от резких выражений, я осуждаю резкие выходки офицеров и протестую против озлобления крайних партий. К 4 п. Нужно найти большевистского адмирала, я хочу делать, что вы считаете нужным, но у меня ничего не выходит, тут совместная работа, а партийного творчества я не вижу, не понимаю, чего хочет правительство.

Троцкий: Кто вас приглашал выступать на съезде?

Щастный: Никто не приглашал, но я считал необходимым, так как съезд обратился ко мне с просьбой освещать вопрос о создавшейся обстановке.

Троцкий: Тут есть две стороны: военная и политическая.

Щастный: Выполняя волю избирателей, я поставил себе целью разъяснить о положении страны и положении Балтийского флота.

Троцкий: Вы делали доклад по тому и другому вопросу?

Раскольников: Я обращаю внимание, что здесь в отчете говорится: «выслушав подробный доклад Раскольникова как члена Верховной морской коллегии и затем в дополнение доклад Флеровского». Таким образом, в политическом докладе Щастного никакой необходимости не было. И он для этой цели не был уполномочен.

Троцкий: Я должен сказать, не только не было необходимости, но он не имел никакого права выступать с политическим докладом как начальник Морских сил.

Попытка выступать с политическим докладом должна была быть немедленно пресечена, а в случае какого-нибудь упорства надо было арестовать его. У нас введены строгие ограничения, что начальнику Морских сил предоставлены большие полномочия в боевой области и никаких решительно в политической.

Щастный: Разрешите сделать маленькое дополнение, что я сам прекрасно понимал, что с этим нужно быть очень осторожным. Когда ко мне обратились с предложением, что нужно так или иначе ответить.

Троцкий: Кто обращался?

Щастный: Я затрудняюсь сказать фамилии.

Троцкий: Отдельные лица?

Щастный: Да, комиссии судебные, по внутренним делам.

Троцкий: Запишите, что комиссия судебная, по внутренним делам приезжала с просьбой о политическом докладе.

Щастный: Вы сами это прибавили.

Троцкий: Тогда потрудитесь сказать. Я спрашиваю, кто приглашал вас для прочтения политического доклада. Я прошу записать, что юридическая комиссия <…>.

Щастный: Разрешите более подробно сказать. У нас 10 комиссий, и вот они мне говорят, что считают необходимым, что для съезда нужно осветить политический момент. Я говорил, что это вопрос чрезвычайно сложный, я уклонился и от этого. А то, что вы здесь видите, это предварительные разговоры с Советом съезда, а не выступление на съезде.

Троцкий: Итак, к вам являются представители комиссий, какие именно?

Щастный: По управлению флотом, судебная. Все комиссии ко мне приезжали.

Троцкий: Кто именно обращался с предложением читать политический доклад Щастный не может объяснить. А когда эти неизвестные нам лица обратились к вам с предложением прочитать доклад политический или сделать освещение этих вопросов, то вы не отвечали, что это не ваше дело?

Щастный: Я говорил, что это меня не касается, и что я могу переговорить с Советом съезда.

Троцкий: А Совет съезда приглашал вас?

Щастный: Он говорил, что если нужно приехать, то проинформировать их.

Троцкий: Каково было мнение Совета съезда, когда они заслушали ваш политический доклад?

Щастный: Они совершенно удовлетворились, сказали что дальнейших шагов предпринимать не нужно, что они принимают к сведению.

Троцкий: Так что Совет съезда не приглашал вас повторить ваш доклад на съезде?

Щастный: Нет, только я сказал, что ко мне поступают требования.

Троцкий: А вы докладывали, от кого такие требования поступают?

Щастный: Нет, я не докладывал, потому что они не встретили возражения.

Троцкий: Когда вы явились в Совет съезда с указанием, что вас приглашают прочесть политический доклад, вы называли неизвестных нам лиц или учреждения?

Щастный: Я говорил, что отношения установились у нас не такими. Я считаю необходимым интересоваться работой съезда, оказывать посильную помощь.

Троцкий: Я не об этом. Вы говорили, что вы не на съезде будете читать, а на Совете съезда. Стало быть, отношения были таковы, что вы сочли полезным сделать этот доклад. Для кого вы записали этот конспект? Когда он был написан? После того, как вас приглашали неизвестные лица читать политический доклад.

Щастный: Это было после того, как я решил тогда на съезде.

Троцкий: Вы только затягиваете наш разговор. Я говорю, когда он был написан – до того, как вы получили приглашение от лиц, учреждений или комиссий, которые не называете?

Щастный: Разрешите сказать, что ко мне приезжают сегодня одна, завтра другая комиссия, так что возможно, что это было сделано между одним или другим приглашениями. Когда я поехал на съезд, я решил переговорить и подвел итоги своих мыслей.

Троцкий: Стало быть, вы подготовили известный доклад, по этому докладу вы вошли в общение с Советом съезда и вы предложили этот доклад повторить на съезде.

Щастный: Я сказал, что это мои мысли, которые вытекают из того, что ко мне приходят различные лица и говорят, что нужно осветить текущий момент. Я считал, что он настолько сложен, что я счел необходимым предварительно переговорить с Советом съезда, который совершенно удовлетворился и сказал, что он принимает его к сведению.

Троцкий: Он не поддержал инициативы неизвестных лиц?

Щастный: Они говорили, что нужно поставить съезд в известность, а я решил, что нужно предварительно переговорить с Советом съезда.

Троцкий: Я вас прошу выслушать мое замечание: Совет съезда после того, как вы поставили в известность, что эти неизвестные лица приглашают прочитать известный доклад, что вы подвели итоги вашим мыслям и об этих мыслях ставите в известность Совет съезда, то после этого Совет съезда поддержал инициативу неизвестных лиц?

Щастный: Он принес благодарность и сказал, что принимает к сведению, и сказал, что вопрос исчерпан.

Троцкий: Я прошу выделить, что неназванные лица считали полезным, чтобы начальник Морских сил сделал доклад на Съезде по всему объему тех вопросов, которые затронуты в этом конспекте. Прежде, чем решиться на такого рода доклад, бывший начальник Морских сил счел необходимым доложить как о получении приглашения, так и о своих мыслях Совету съезда. Совет съезда с своей стороны не предложил Щастному читать доклада политического характера перед съездом.

Троцкий: С какого момента вы считаете Флеровского главным комиссаром?

Щастный: Я еще не считаю, потому что он не вступил в исполнение своей должности и я не получил официального уведомления.

Троцкий: Знакомы ли вы с положением об управлении Балтийским флотом?

Щастный: Да.

Троцкий: Никто не задавал вам вопроса, признаете ли вы положение?

Щастный: Я признаю безусловно.

Троцкий: Не было ли такого случая, чтобы кто-нибудь задавал вам вопрос, признаете ли вы это положение, подчиняетесь ли ему?

Щастный: Я не помню.

Троцкий: Не было ли такого случая, чтобы вам ставили вопрос о вашем отношении к советской власти?

Щастный: Я считаю, что это совершенно ясно.

Троцкий: Прошу заметить, что по, сообщению главного комиссара Балтийского флота, после того, как была доложена резолюция, где требовалось для начальника Морских сил максимальной самостоятельности, на прямо поставленный вопрос ему, бывшему начальнику Морских сил Щастному о том, признает ли он положение, вынесенное ЦИК об управлении флотом, ответа он не дал.

Щастный: Я должен сказать, что по этому поводу никаких не может быть разговоров, может быть, я с невниманием отнесся, но никаких двух мнений я не имел. Злоумышления у меня не было.

Флеровский: На меня эта сцена произвела такое впечатление: я ставлю определенный вопрос, на который ответа нет, я ставлю второй вопрос, на который ответ не был дан такой, чтобы я удовлетворился.

Щастный: Я прошу отметить, что ко мне обращается лицо, которое не было аккредитовано, о котором у меня не было никаких сведений, я считал, что к этим вопросам я мог отнестись не с должным вниманием.

Троцкий: Я прошу занести в протокол: Щастный определенно заявляет, что он признает положение о командовании. В Высшем военном совете Щастный по собственной инициативе поднял вопрос – тогда предполагалось назначить Флеровского главным комиссаром – он явился туда в сопровождении двух комиссаров для возражения против этого. Здесь же прошу отметить, что в Высшем военном совете никем, мною в том числе, не было поднято протеста против этого, так как весь вопрос казался случайным эпизодом.

Щастный: Разрешите Вам напомнить, что этот вопрос находился в стадии <…>

Троцкий: Во время пребывания в Москве бывшего начальника Морских сил, он получил от старшего морского начальника в Кронштадте Зарубаева сообщение о том, что форту Ино грозит явная опасность с суши и моря, о приближении немецких морских сил и о возможности вмешательства нашего флота в боевые операции, если не будет отдано распоряжения <…> Прошу записать, что единственной правительственной директивой как относительно форта Ино, так и относительно флота, никаких враждебных действий не начинать ни при каком условии. В случае невозможности, обороняться до последней возможности, в случае невозможности обороняться – форт и флот уничтожить, чтобы они не попали, не стали добычей неприятеля. Правильно ли я резюмировал директивы?

Щастный: Неправильно. Было сказано, что если до получения ответа будет нападение на форт Ино и флот, уничтожить форт, причем говорилось, что флот не будет принимать участия.

Троцкий: Было отдано распоряжение, в случае нападения неприятеля обороняться и защищаться, в случае невозможности обороняться – уничтожить форт. Относительно флота было аналогичное распоряжение. Известно ли Вам, что вокруг приказа о подготовке к уничтожению флота велась определенная агитация в Кронштадте и на флоте?

Щастный: Это мне известно, я принял меры, чтобы прекратить это.

Троцкий: Не говорили ли там, например, что единственное творчество, которое проявило правительство по отношению к флоту, – это телеграмма об уничтожении флота?

Щастный: Говорили, что последний оплот подхода к Петрограду был взорван, и когда на съезде принял участие военный отдел, то он дал разъяснение, почему был взорван, так как защищать было затруднительно.

Троцкий: Требовали ли вы отдачи его под суд, или покрыли его?

Щастный: Я не покрывал его, потому что была назначена особая следственная комиссия, которая расследует степень виновности и дальше будет предложено вам отдать ли его под суд.

Троцкий: Я не ставил вопроса о вашем участии, но сказал, что вы берете ответственность за вашего подчиненного. В этом смысле ответ ложится на морскую коллегию, на СНК и на ЦИК. Я не говорю об этой ответственности, потому что в этом смысле ответственность ложится за каждого взломщика во флоте. Но здесь вы сказали, что несете ответственность; я понял, что вы солидарны с Артамоновым[68].

Щастный: Только в той мере, что старший начальник должен отвечать за действия подчиненного.

Троцкий: Так что вы считали целесообразным приказ о передаче морского имущества промышленному комитету. Прошу отметить, что бывший начальник Морских сил считал его целесообразным и рассматривал его не как организацию военную или орган хозяйственный, а как меру чисто юридического формального порядка в интересах заботливости о спасении народного имущества. Не было ли в дальнейшем так, что народно-промышленный комитет понял это в смысле распоряжения этим имуществом?

Щастный: Он понял, что нужно приступить к вывозу наиболее ценного. (Вопрос о назначении комиссаров в Петроградский порт)

Троцкий: Расширение флота затрудняло комиссара?

Щастный: Я должен сказать, что когда обратились ко мне с заявлением, что надо иметь одного комиссара, который был бы связан со всеми задачами, которые лежат в порту. Как вы знаете, мы разбросаны, у нас за мостами стоят миноносцы. Для тех же задач, которые лежат вне порта, надо иметь второго комиссара.

Троцкий: Чья инициатива была в этом деле?

Щастный: Об этом просил назначенный вами командир.

Троцкий: Стало быть, о назначении второго комиссара ходатайствовал перед бывшим начальником Морских сил назначенный им командир порта. А кто выдвинул кандидатуру?

Щастный: Выдвинул его Совет комиссаров.

Троцкий: Скажите, что вам известно о деятельности Лисаневича, Засимука и Михайлова?[69]

Щастный: Так как их выступление было отчасти политическое, то я не входил в него.

Троцкий: Они не показывали в своем чисто политическом разъяснении, в которое вы не входили, что офицеры не верят, что после захвата наших земель правительство могло отстаивать Россию, и не показывали на карту?

Щастный: Может быть, показывали, но я не знаю.

Троцкий: Не говорили ли они, что единственное творчество, которое проявило правительство по отношению к флоту, состояло в той телеграмме!

Щастный: Я не говорил.

Троцкий: Да, это я понял, что вы не входили в политические вопросы, а им инкриминируется агитация такого типа.

Щастный: У меня сделана пометка, где говорится, что я всемерно осуждал выступления офицеров по политическим вопросам.

Троцкий: Нельзя ли поинтересоваться, поскольку вы входили в обсуждение об этих выступлениях, какие партии вы считали крайними?

Щастный: Я резко осуждал все анархические выступления и те выступления со стороны офицеров. Если бы был главный комиссар, он мог бы подтвердить это.

Троцкий: Здесь говорится о выступлениях не в связи с монархическими, а в связи с выступлениями Луначарского и Раскольникова.

Щастный: Попутно у нас были выступления чисто анархические. Я говорил, что на кораблях недопустимы крайние течения, я считал, что они подлежат обсуждению.

Троцкий: Приказ об аресте этих господ был вам известен?

Щастный: Нет, я просил, так как приказ об увольнении издается по флоту, то просил о том, чтобы было бы вами, типография работает медленно, то сообщите мне хотя бы на пишущей машинке, чтобы я мог текстуально подтвердить его.

Троцкий: А главный комиссар не поднимал вопрос об их немедленном удалении? Он обязан был на месте расстрелять этих бывших офицеров, которые ведут контрреволюционную пропаганду против рабоче-крестьянской власти. Я спрашиваю, бывший комиссар Блохин поднимал вопрос о том, что нужно их немедленно вышвырнуть?

Щастный: Нет, не поднимал.

Троцкий: Прошу записать, что главный комиссар не поднимал вопроса о немедленном изгнании из флота и об аресте контрреволюционных лиц командного состава, ведших открытую агитацию против рабоче-крестьянской власти. Прошу записать, что, несмотря на то, что представителем Морской коллегии был отдан начальнику Морских сил в письменном виде приказ об удалении и немедленном из состава флота контрреволюционных заговорщиков, он этого приказа не выполнил, ссылаясь на формальные доводы, каковые формальные доводы и соображения не мешали ему собственными приказами назначать двух комиссаров, когда он это считал необходимым.

Щастный: Разрешите добавить, что я ожидал, что немедленное выполнение приказа будет поддержано членом Морской коллегии «присылкой» мне, хотя бы на пишущей машинке, копии того приказа, который предполагалось издать по флоту относительно Лисаневича и Засимука.

Троцкий: Занести в протокол, что текст подписан членом Морской коллегии Саксом. Постановление Съезда, утвержденное коллегией Народного Комиссариата по морским делам, гласит: «О немедленном увольнении с флота моряков Лисаневича и Засимука». Приказ об этом еще по флоту не издан. Настоящим ставится вам на вид о немедленном издании приказа об их немедленном увольнении. Об исполнении донести. Подписано: член Морской коллегии Сакс. 18 мая <…> Когда вы приехали в Петроград?

Щастный: 26-го.

Троцкий: Значит, от 18 до 26-го они уволены не были?

Щастный: Так как я не получил согласно моей просьбе копии приказа по флоту об их увольнении от члена морской коллегии Сакса.

Троцкий: Вам было известно, что по флоту распространяются слухи насчет того, что будто бы имеется какой-то тайный пункт в Брест-Литовском договоре насчет флота.

Щастный: Неизвестно.

Троцкий: Не известны ли вам сведения о том, что будто на флоте идут разговоры, будто правительство считает необходимым уничтожить флот в силу каких-то распоряжений или предписаний немецкой власти и какого-то пункта в Брестском договоре?

Щастный: Что есть такой пункт в Брестском договоре я не знаю.

Троцкий: А насчет предписаний немецкой власти?

Щастный: Были больше разговоры, но я считал их настолько несуразными.

Троцкий: Они не имели ничего общего с той инструкцией, которая печаталась в «Новых Ведомостях»?

Щастный: Нет, там только о процессе распыления, который важен немцам, а о самом флоте ничего не было.

Троцкий: Вы принимали какие-либо меры к тому, чтобы прекратить, приостановить эти слухи, которые вы считали позорными. Ведь вы считали, что распространение об уничтожении флота принимается по немецкому приказу или <…>?

Щастный: Я считал их в основе вздорными и чудовищными, и когда мне об этом доносили <…>

Троцкий: Вы можете сообщить, кто из флагманов делал вам сообщение?

Щастный: Это был общий разговор.

Троцкий: Что вы ответили, не можете ли точно сформулировать?

Щастный: Что я считаю их чудовищными и нелепыми.

Троцкий: Какие меры вы принимали, чтобы приостановить эти слухи?

Щастный: Я считал, что это долг каждого офицера командного состава.

Троцкий: А сами вы какие меры приняли?

Щастный: Никаких, кроме того, что сказал флагманам.

Троцкий: Считали ли вы, что имеет некоторое значение для состава флота, для экипажа на каждом судне вопрос об этом уничтожении кораблей, потому ли, что этого требуют интересы страны или потому ли, что это есть тайное предписание немецкого кайзера или его министров? Считали ли вы, что этот вопрос имеет некоторое значение для состава флота?

Щастный: Я считаю, что этот вопрос сильно отличается.

Троцкий: Но если есть такого рода слухи.

Щастный: Я считал их позорными и чудовищными.

Троцкий: Но считали ли вы, что эти слухи имеют огромное значение для нравственного самосознания флота и для обороноспособности.

Щастный: Этого я не мог считать, так как я сам говорил, что <…>

Троцкий: Теперь вы говорите, что вы предлагали в корне прекратить эти слухи. Вы по этому поводу не приглашали на специальное совещание главного комиссара с указанием на чудовищные слухи?

Щастный: Кого, главного комиссара Блохина?

Троцкий: Разве есть другой? Тот, кто являлся тогда главным комиссаром, приглашали ли вы его или являлись ли к нему, чтобы совместно обсудить этот вопрос о том, как приостановить эти чудовищные деморализующие флот слухи.

Щастный: Я считал, что это известно ему так же, как и мне, я говорил в Совете комиссаров, кроме того в Совете флагманов.

Троцкий: Говорили ли вы в Совете комиссаров по этому вопросу? Не можете ли вы припомнить, где и при каких условиях вы говорили об этом?

Щастный: Точно не помню.

Троцкий: Я должен констатировать, что по всем вопросам, которые имеют огромное значение, вы затрудняетесь дать точные справки.

Щастный: В смысле данных.

Троцкий: Я считаю, что если человек со средней памятью находится на таком важном ответственном посту, то по вопросам, имеющим такое огромное значение, он запоминает при каких условиях, при какой обстановке, даже в каких выражениях он объяснялся.

Щастный: Я дал объяснение, что не останавливался на них по их нелепости, то есть думал, что они отпадают.

Троцкий: Знали ли вы о том, что Генеральный морской штаб и Морская коллегия придают огромное значение вопросу о том, чтобы предпринять все меры, которые обеспечивали бы возможность уничтожения флота, если бы другого выхода не было?

Щастный: Я это знал, потому что дней 10 назад была получена телеграмма о необходимости составления соответствующего расписания не только взрыва кораблей, но взрывания крепостей. По этому поводу было сделано распоряжение в Кронштадте с соответствующим расписанием адмиралу Зарубаеву а он призвал всех подчиненных в Кронштадте и дал приказания.

Троцкий: Устно или письменно?

Щастный: Сначала устно. Теперь я могу сказать, что он мне сказал, что затрудняется со стороны технической силы подорвать флот. На это я указал, что есть отряды, где имеются инструктора и соответственные кадры преподавателей, которые могут выполнить это дело, при этом мною было сделано распоряжение, чтобы руководители не только подрывали, но чтобы они затапливали корабли так, чтобы они заполняли известный фарватер.

Троцкий: Докладывали ли вы о том, что в силу нравственного состояния команды, вы не можете гарантировать того, что все эти расписания будут выполнены?

Щастный: Об этом я говорил главному комиссару.

Троцкий: А докладывали ли морской коллегии?

Щастный: Нет.

Троцкий: Начальнику генерального штаба докладывали ли вы в Петрограде?

Щастный: Нет, он не был в Петрограде.

Троцкий: Известили ли вы Морской комиссариат о том, что, несмотря на принятые меры, вы, ввиду известного состояния личного состава флота, не ручаетесь за то, что это будет выполнено?

Щастный: Чтобы я отдельной бумагой сообщал об этом, я затрудняюсь сказать.

Троцкий: Считали ли вы своим долгом доложить или нет?

Щастный: Я считал, что факт неоспорим, как вы знаете, что были оставлены Церельские батареи, но я не помню была ли написана отдельная бумага.

Троцкий: Но вы считаете, что такой гарантии вы дать не можете?

Альтфатер: Я могу сказать, что был на одном заседании флагманов, и этот вопрос выяснялся, и где Алексей Михайлович говорил, что гарантировать возможность того, чтобы расписание выполнилось, невозможно по тем же причинам, которые были в Гельсингфорсе, затем в Церельских батареях. Это было в общем подтверждено всем Советом флагманов.

Щастный: При этом я считал, что командный состав выполнит, я приводил примеры, когда я предлагал Зарубаеву взорвать, он сделал это.

Троцкий: Мы считаем из только что сделанного сообщения, что член Морской коллегии Альтфатер, озабоченный тем, чтобы флот не стал добычей неприятеля, докладывал Морской коллегии и Высшему Военному Совету о том, что нет никакой гарантии действительного исполнения отданных распоряжений и сделанного расписания об уничтожении флота в случае крайней опасности. В качестве мотивов и главных причин этого явления приводилось нравственное состояние команды, указывалось на то, что немцы умеют сеять панику, что они запугают матросов и что таким образом терроризированные, запуганные и деморализованные матросские массы в решающий момент могут помешать выполнить необходимые действия по уничтожению флота тем отдельным лицам, которые оставались бы верны своему долгу до конца. Было такое рода заявление?

Щастный: Совершенно верно.

Троцкий: В связи с этим я поставил вопрос, какие меры были приняты начальником Морских сил, чтобы внести нравственное успокоение в среду личного состава флота по главному вопросу о том, чем и кем диктуется необходимость уничтожения флота – волей ли германской власти или интересами Российской республики. Я спрашивал, имел ли он совещание с главным комиссаром и требовал ли от него, чтобы в экстренном порядке разъяснил этот вопрос, чтобы он не оставил и тени подозрений насчет того, что русские суда могут уничтожаться по тайным предписаниям германского правительства. В ответ мы слышали, что с главным комиссаром, на котором лежит в первую очередь ответственность за нравственное состояние флота, по этому поводу разговора не было, но что был разговор с прежним Советом комиссаров, при этом относительно времени, характера этих разговоров никаких более точных указаний за запамятованием бывший начальник Морских сил сообщить не мог, вследствие чего представляется абсолютно необходимым в срочном порядке допросить по этому поводу как членов Совета флагманов, так и членов Совета комиссаров.

Протокол опроса Л.Д. Троцким

Е.С. Блохина[70] и Е.Л. Дужека[71] от 5 июня 1918 года[72]

Троцкий: Вы когда, т. Блохин, сдали дела?

Блохин: Только вчера, раньше было невозможно. Тов. Флеровский пояснил, какое положение было тогда, что это было невозможно. А теперь я должен был дожидаться тов. Флеровского, потому что все комиссары были на митингах, я был единственный во всем флоте. Последнее время у нас в штабе было расстройство некоторым образом, потому что главные офицеры, которые были после Щастного, один начальник штаба, другой по распределительной части, флаг-капитан, подали в отставку и ушли.

Троцкий: Из штаба ушли Петров и Карпов. А было ли им известно, что есть декрет, по которому они не имеют права сами уходить?

Блохин: Было только объявление по флоту, что будет такой декрет.

Троцкий: Относительно подложных документов об отставке Блохина <…>.

Блохин: Щастный показал мне эти документы. Это провокация, этому верить нельзя. На другой день уехал с докладом. После этого он документы видел еще раз у т. Зиновьева, но только не такие, а снимки.

Троцкий: Щастный не сказал, откуда он получил документы? Он показывал совершенно невероятную, неслыханную по подлости подделку, и вы говорите, что это провокация.

Блохин: Безусловно, иначе быть не может, это чудовищно. Щастный сказал, что получил документы, но каким путем, он не хотел сказать, не мог сказать, сказал, что мы будем это расследовать. Это дело было поручено Штареву, который может ответить больше, чем я, и больше может осветить положение в этом направлении, чем я.

Троцкий: Но вы как думаете, откуда он мог их получить?

Блохин: Не знаю.

Троцкий: Ведь там речь идет о Блохине, в Берлине это не может быть сделано, потому что там не могут интересоваться этим делом. Это было сфабриковано во флоте, кто же мог сфабриковать это?

Троцкий: А Зиновьев откуда получил?

Блохин: Он сказал, получил у погромщика эти снимки.

Троцкий: Зиновьев добыл их у контрреволюционера, но каким образом? У Щастного были оригиналы?

Блохин: У нас тоже копии.

Троцкий: Хорошо, но каким образом у Щастного были копии?

Блохин: Я не знаю, но может быть Щастный ответит на этот вопрос. У нас ведется известная разведка и хотят докопаться, откуда шли эти снимки. Если бы я арестовал Щастного, то я бы сел в лужу.

Троцкий: Вы обязаны были поставить вопрос ребром. Тут одно из двух, либо Щастный не замешан в этом деле, и они попали случайно, и тогда он как честный человек заинтересован в том, чтобы найти человека, который подделывал их, либо Щастный не заинтересован в этом, а в том, чтобы скрыть, тогда очевидно он принадлежит к тем подлецам, которые это делали. Стало быть, если бы я был комиссаром, я арестовал, а может быть, вынул револьвер и сказал, скажите, откуда вы получили снимки.

Блохин: Он не ответил, потому что сказал: мы, может быть, найдем всю организацию.

Троцкий: Кто это мы? Как же он не отвечает по этим вопросам? Ведь вы главная скрипка, ведь это вопрос политический, ведь комиссар – политический представитель советской власти.

Блохин: Насколько я знаю, он сказал, что найдет эту организацию, которая подделывает, так как он в одинаковой мере был задет.

Троцкий: В чем же выразилось, что он был задет?

Блохин: Потому что он говорил, что это чудовищно, мы пришли к одному взгляду, что это чудовищно по своему содержанию и по своему характеру, но в каком смысле он говорил, что это чудовищно, то есть чудовищно ли то, что подделывают такие гнусные бумаги, или же то, что там говорится – чудовищно, я не знаю.

Троцкий: Это для нас очень важно выяснить, в каком смысле он говорил. Он говорил, что немцы поддерживают советскую власть?

Блохин: Нет.

Троцкий: А когда говорил о своей отставке, он говорил это?

Блохин: Нет.

Троцкий: А по своим взглядам, по своему поведению он мог это сказать?

Блохин: Мнение мое такое, что он не мог этого сказать. Но не могу сказать это определенно, потому что для этого нужно знать душу человека, а я всегда докладывал, что он такой хитрый, что в его душу не влезешь. На всех собраниях он говорил, что настоящая, единственная власть в настоящее время – это только советская власть.

Троцкий: А вы слышали его доклад на Совете съезда?

Блохин: Нет. С ним были Штарев и Минаев, я был болен.

Троцкий (Дужеку): Когда была вынесена резолюция Минного дивизиона?

Дужек: Резолюция Минных дивизионов была вынесена до съезда. Я делал доклад, но потом ушел, а кто вносил резолюцию я не знаю. Я сообщил главному комиссару, на съезд мы ее не посылали, в кадетском корпусе было собрание и собрание было бурное, так как т. Раскольников помнит, я был председателем и старался его сорвать. Что касается роли Засимука в этой резолюции, то он выступал защитником ее, Лисаневич тоже защищал. Я возражал, говорил, что ваша резолюция неприемлема, неосуществима, что никогда этого не может быть.

Троцкий: Скажите, не было ли у вас таких слухов, которые пущены были такими негодяями, которые подделывают бумаги, что мы хотим подкупать моряков, чтобы они топили суда по требованию немцев?

Дужек: Юзограмма ввела нас в заблуждение. Мы, лично я, не могли понять, пока не получили разъяснения от т. Флеровского, и моряки не понимали, что это значит.

Троцкий: Что вы делали, когда получили?

Дужек: Ничего.

Троцкий: Вы обратились к главному комиссару флота за разъяснением этой юзограммы?

Дужек: Мы все, сколько нас было на собрании, никто не понимал. Но после этого мы ничего не сделали.

Троцкий: А вы командам сообщали?

Дужек: Я не сообщал.

Блохин: На этом собрании выступал т. Гуркало, Дужек, затем Кижинский, он говорил, что в силу необходимости эту юзограмму нужно огласить.

Троцкий: Кто был Кижинский?

Блохин: Это был представитель.

Троцкий: Где же вы бывали?

Блохин: На «Кречете» по всем делам, что касаются флота, все это приходит ко мне.

Троцкий: А Щастный не занимался политическим делом?

Блохин: Нет.

Троцкий: А кто же занимался?

Блохин: Никто не занимался. Я могу сказать, что положение не подходило ко мне, я могу сказать почему.

Троцкий: А почему вы не заявили раньше?

Блохин: Я заявлял, что могу быть только по принуждению.

Троцкий: А кто вас принуждал?

Блохин: Другого не было.

Троцкий: Почему не было, мы могли назначить. Если бы вы заявили, что ответственность не по вас, мы могли назначить заместителя, а вы приехали сюда и ничего не говорили.

Блохин: Разрешите юридически разобраться в этом вопросе. Вы говорите, что я утвержден, но это не так, я был утвержден комиссаром флота, потом, когда был главный комиссар Измайлов, затем он уехал, я получил юзограмму отсюда, что Блохин заступает место Измайлова. Затем вернулся Измайлов, и действие юзограммы пропало. Когда я приехал сюда в Москву и сделал доклад и когда было составлено положение о главном комиссаре и начальнике Морских сил, то Измайлов сложил свои полномочия. Когда я приехал, я привез положение о флоте. Тогда у нас назрел вопрос, кто же у нас главный комиссар. Сколько мы не посылали телеграмм, но ответа не было, и мы остались ни с чем. Тогда у нас назрел вопрос, кому же быть главным комиссаром, но никто не хотел, потому что ответственность была большая и были беспорядки. Я на себя всю ответственность не взял, а сказал, я буду главным комиссаром, если Совет комиссаров будет со мной работать и будет отвечать за все, что мы сделаем вместе. Они согласились на это.

Троцкий (Дужеку): Так что вы не знаете, кто вносил резолюцию?

Дужек: Я спрашивал большевиков на собрании, они говорят, мы сделали ошибку, и эту ошибку приходится сгладить, никто не должен знать, и это должно быть исправлено. Больше ничего не ответили.

Троцкий: А постановление съезда, что Лисаневич и Засимука должны быть отданы под суд, было известно?

Дужек: Да, им было известно, я сказал это команде, они сказали, что сделали ошибку, за эту ошибку должны отвечать все миноносцы, которые подписали резолюцию.

Раскольников: Разрешите вопрос, во-первых, в чем состоял доклад Дужека и, во-вторых, на пленарном заседании было сделано сообщение, что контрреволюционная резолюция была принята после того, как Дужек сообщил, что Троцкий приказал подорвать корабли.

Дужек: Главный комиссар сказал, что Минному дивизиону надо идти в Ладожское озеро, они сказали, что не пойдут туда, я говорю, что это необходимо для защиты берега, они говорят, что как это так, я говорю, что мы должны развернуть свой флот, если большие суда не могут туда пройти, то мелкие должны туда пройти, возможно, что мы спасем мелкие суда, если нам придется скверно от немецкого нашествия. Тогда они сказали, хорошо, мы пойдем в Ладожское озеро. Но то, что Раскольников сказал, что я говорил про Троцкого, то это мною не было сказано. У нас была такая телеграмма, о которой все суда знали, что в Гельсингфорсе на всякий случай приготовили суда к взрыву, они спросили, а не так ли будет, как в Гельсингфорсе, я говорю нет, раз вас ведут в Ладожское озеро, то ничего не будет.

Раскольников: Вы не отвечаете на вопрос.

Дужек: Я отвечаю, что у нас не было такой телеграммы.

Троцкий: Но вы агитацию вели за то, чтобы власть передать морскому командованию, или за советскую власть?

Дужек: Я был сторонником советской власти и никакой агитации я решительно не вел.

Троцкий: Как же оказалось, что Минная дивизия вынесла резолюцию, а вы не заметили?

Дужек: Я заметил.

Троцкий: Но как же случилось, что команда выносит совершенно контрреволюционную резолюцию, продиктованную прохвостами, немецкими, английскими агентами, а вы, комиссар, этого не заметили.

Дужек: Часто бывает так, что человек воспользуется и сыграет на слабой струнке массы и перетянет ее.

Блохин: Разрешите мне по порядку рассказать. Я получил резолюцию, от кого не могу сказать, кто принес ее – не знаю, когда я прочел, я сказал, что завтра надо собрать собрание команды и сказать, что резолюция никуда не годится, что ее надо изменить. Там требовалась такая история, разогнать петроградскую коммуну и передать власть флоту, там было сказано: диктатуре морского флота. Я представляю себе так, что вся оборона Петрограда передается ему, и резолюция была вынесена поэтому. Это просто недоразумение.

Троцкий: Вы принадлежали к партии?

Блохин: Да, я принадлежал к партии с.-р.

Троцкий: Когда был издан приказ об увольнении Лисаневича?

Блохин: Приказ еще не издан. Вы сами понимаете, что приказы издаются только для того, чтобы их слушались, поэтому когда я вижу, что каждый день за Лисаневичем ходит 10 матросов вооруженные, они не послушаются, то я не проводил его в исполнение. Относительно резолюции я скажу, что там в конце говорилось о диктатуре флота, я думал, что командование флотом хочет слиться с Советом комиссаров и со штабом Шварца, и это будет военная диктатура для защиты Петрограда. Но что касается коммуны, то это не потому, что она не нравится, а потому что они распоряжаются военной частью, они только против этого шли, когда им разъяснили, то они согласились. Резолюция была изменена. Лисаневича я знаю, когда он приходил в Центробалт, он говорил, может быть, не так, как нужно, а теперь это очередное выступление.

Троцкий: Почему вы никогда не отвечали нам на вопросы, а всегда отвечал Щастный? Когда Зеленой заявил, что несвоевременно вступать с немцами в переговоры о демаркационной линии, кто подписал бумагу, посланную нам?

Блохин: Ее писал один из комиссаров, я подписал ее, но подписи Щастного не было. Когда вы говорили о ведении переговоров относительно демаркационной линии, был расстрелян один из комиссаров – Жемчужин. Это доказывает, что переговоры были невозможны.

Троцкий: Он был расстрелян позже.

Блохин: На другой день после того, как я подписал бумагу.

Троцкий: Вы путаете. Вы подписали раньше, чем он был расстрелян, а я вам телеграфировал еще раньше <…> Вы нас не извещали о том, почему приказ не исполняется, а когда я говорю, как же так смотрит Зеленой, Жемчужин, вы отвечаете, что нет устава.

Блохин: Нет, не так было отвечено. Вы говорили, почему Жемчужин и Зеленой не подчиняются начальнику Морских сил и главному комиссару. Затем копий юзограмм никогда не было у главного комиссара, они все были у начальника Морских сил, он мог не говорить мне это. Хорошо, если Щастный покажет, а если не покажет.

Раскольников: Я прошу подчеркнуть, что главный комиссар, зная недобросовестность и хитрость Щастного, тем не менее полагается просто на его добросовестность. Вы сами сказали, что все зависит от добросовестности Щастного, начальника Морских сил.

Блохин: Совершенно верно, ни одной копии юзограмм у меня не было.

Троцкий: Как же так, вы имели право все бумаги читать без исключения.

Блохин: Я читал, но это не исключает возможности скрыть бумагу.

Троцкий: Как вышло, что когда вы получили от меня запрос, вы отвечаете, что не было уставов?

Блохин: Вы спрашиваете о дисциплине, я говорю, что нет ни одного устава о дисциплине.

Троцкий: Скажите, что насвистал вам Щастный, когда расстреляли Жемчужина?

Блохин: Он ничего не насвистал, но мне было жалко Жемчужина как товарища, потому что мы спали вместе в одной каюте. Мне было обидно, что вы не дали никакого протеста.

Троцкий: Кто вам сказал? А вы знали, что я отдал распоряжение об аресте сотни финнов и белогвардейцев и о расстреле десяти, что их расстрелять не успели, а что 30 финнов арестованы и в том числе двоюродный брат Маннергейма?

Блохин: Вы сказали, что приняты меры.

Троцкий: Вы об этом Щастному не говорили?

Блохин: Я говорил с ним, он говорит, что как это ваши друзья ничего не предпринимают, ваши товарищи гибнут, а со стороны правительства шагов нет.

Троцкий: В каком отношении он стоял к Засимуку и Лисаневичу?

Блохин: Не знаю, они никогда не были на «Кречете».

Троцкий: Какое у вас впечатление о всем поведении Щастного и его речах?

Блохин: Я не знаю, что он говорил на съезде, но когда было заседание флагманов, я предупреждал, что о политике ни одного слова. Если же он говорил, что может существовать только советская власть и что ее нужно поддерживать, так он говорил это мне. Я говорил, что разгадать его трудно, что он очень хитрый.

Раскольников: Щастный в своем докладе на Совете съезда коснулся вопроса и сказал, что сейчас не имеется другой власти, для нее еще нет структуры, и в данный момент советская власть является общепризнанной, он говорил с печалью, явно говорившей о сожалении, что ему приходится совершать такую подлость, работать с советской властью. Так чувствовалось во всем тоне его речи.

Блохин: Возможно, что вы поняли его так, иначе, чем я.

Троцкий: Относительно Дужека какие у вас сведения?

Блохин: Он не выступал против советской власти. Я думаю, что он честный человек. Насколько я его знаю, он часто говорил со мной, часто бывал у меня, чтобы он говорил, что идет против советской власти, я не замечал. И должен предупредить, что мне политическим делом заниматься не приходилось, потому что я был завален мелочами. Был заведующий хозяйством, но он ничего не делал. Хозяйством флота в настоящее время заведует начальник порта.

Троцкий: Чем вы объясняете, что Зеленой не хотел обратиться к немцам по поводу демаркационной линии?

Блохин: Потому что это было невозможно. Он однажды заявил это германским офицерам – они на другой день запретили выход на берег командам и ответили уклончиво.

Троцкий: Но это после того, как он обращался, но почему он не обращался целую неделю, находя это несвоевременным. Вы так и не установили этого?

Блохин: Нет, я этого не установил.

Троцкий: У вас комиссары получают жалование?

Блохин: Комиссары получают 225 р. и главный комиссар то же самое.

Троцкий: А почему офицеры получают высокое жалование?

Блохин: Были большие претензии по поводу этого жалования, высказывались и матросы против этого, и я слышал, что в Москве недовольны, но дело в том, что когда нам нужно было перевести корабли из Гельсингфорса, и когда был лед, то <…>

Троцкий: Да, вы хотели иметь специалистов, а их можно было получить только за деньги. Вы считали, что надо дать большое жалование, чтобы спасти флот. Вы поступили правильно.

Троцкий: Щастный не указывал, что вам дается большое жалование?

Блохин: Нет, не указывал. Жалование комиссарам выдавалось в казначействе, а ордера писал чиновник казначейства, оно было установлено приказом по флоту, который подписан Щастным и вами.

Троцкий: Кто был избран из старого состава комиссаров?

Блохин: Только Кабанов, который подписывался вместе с командным составом.

Троцкий: А чем объясняется, что только он один?

Блохин: Я думаю, что массы восстали против нас. Меня несколько раз арестовывали и приходили с винтовками, просто нужно было жалование, они с винтовками приходят, говорят, что надо дать жалование.

Троцкий: Почему вы не телеграфировали?

Блохин: Потому что я считал это ненужным. Это не стоило поднимать, потому что ничего не получалось.

Троцкий: Ведь вы были поставлены следить затем, чтобы массы были сплочены, чтобы они понимали задачу революции. Если моряки волнуются, надо было сообщать нам об этом.

Блохин: Но у нас не было больших недовольств и ничего не выливалось в большие формы. Всегда умели сдерживать каким-то образом, не было вопиющих несправедливостей. Сюда не обращались, что во флоте неспокойно. Если же что-нибудь было, то я просил комиссара: сходи туда, он идет и улаживает вопрос. На ледоколе «Ермак» был такой случай, когда половина команды хотела поднять красный флаг, а другая половина андреевский флаг. Пришел комиссар Савойский и сказал: в чем дело, и был поднят красный флаг.

Дужек: Это было в Риге, они говорят, почему мы такие трусы, наше правительство ничего не делает, когда идем в Гельсингфорс, поднимаем андреевский флаг, а в Петроград – красный флаг.

Троцкий: А кто велел поднимать андреевский флаг?

Дужек: Рига поднимала, потому что немцы не хотели признавать красного флага.

Троцкий: Это неверно.

Блохин: Я могу это объяснить. Немцы просят поднимать флаг-шток при приходе на рейд.

Троцкий: А офицеры не протестовали против красного флага, не говорили, что нужно андреевский флаг, под которым раньше пороли и расстреливали матросов и посылали на каторгу?

Блохин: Совершенно верно, некоторые говорили, что наш флаг знаменит, что не стоит менять на красный флаг, это нисколько не поднимет флота.

Протокол допроса члена Морской коллегии

Ф.Ф. Раскольникова

следователем В.Э. Кингисеппом

от 2 июня 1918 года

Во время своего апрельского приезда в Москву Щастный доложил в Высший военный совет, что команды деморализованы, он не может гарантировать исполнение ни одного приказа и, в частности, приказания о взрыве судов, когда это понадобится. Участвовали в том заседании Высшего военного совета: Л.Д. Троцкий, М.Д. Бонч-Бруевич, Н.Н. Шварц, И.Т Смилга. В первой половине мая, после прибытия флота в Кронштадт, после уклонения немцев от установления демаркационной линии на море, поступления сведений о концентрации финско-германских войск на границе и объявлении всеобщей мобилизации т. Троцким была отправлена телеграмма наморси о принятии срочных мер уничтожения судов в случае крайней необходимости. Щастный огласил эту телеграмму в заседании Совета комиссаров Балтийского флота. Он не имел права огласить это, так как это был данный Щастному приказ чисто военного характера. Комиссар Минной дивизии Дужек сообщил об этой телеграмме на пленарном заседании судовых комитетов Минной дивизии. Этим заседанием вслед затем была принята резолюция с требованием немедленного роспуска Петроградской коммуны и установления морской диктатуры Балтийского флота. Лица командного состава в своей оппозиции указали на следующее: флот загнан в щель, советское правительство не в состоянии защитить ни страну, ни флот; распространяли легенду, что по требованию Мирбаха флот должен быть взорван. Вели в числе других такую агитацию Лисаневич и Засимук, бывшие офицеры Минной дивизии. На упомянутом заседании Судовых комитетов в Морском корпусе призывали к свержению советской власти и установлению военной диктатуры с твердой палкой. Лисаневич был душой упомянутой резолюции и приложил к ней свою подпись в качестве секретаря. Происходивший в то время съезд моряков Балтийского флота постановил удалить их из Флота и арестовать. Постановление съезда было санкционировано т. Троцким и Коллегией по морским делам, о чем Щастный был поставлен в известность путем телеграфного сообщения о том Саксом. Несмотря на письменное приказание члена Коллегии Сакса, Щастный отказался дать по флоту приказ об удалении Засимука и Лисаневича. Что касается продвижения судов типа «Новик» вверх по Неве, то причиной медленности исполнения этого приказа были, по объяснению Щастного, неразводка мостов, забастовка на буксирах и др. Разводка мостов находилась в ведении Петроградской коммуны.

Комиссар Морского генштаба Федор Федорович Раскольников

Следователь Верховного ревтрибунала РСФСР Виктор Эдуардович Кингисепп

Протокол допроса А.М. Щастного

следователем В.Э. Кингисеппом

от 3 июня 1918 года

Около 30 марта вечером в Гельсингфорсе на посыльном судне «Кречет» ко мне в каюту вошел Ф.Ф. Раскольников, приехавший из Петрограда, и сообщил, что им получен приказ Коллегии народных комиссаров об отчислении от должности начальника Морских сил А.В. Развозова[73], а потому до распоряжения Совнаркома о его замене в должность наморси должен вступить я как старший из членов штаба и знакомый со всеми условиями пребывания флота в Гельсинфорсе. Ночью того же дня Развозов после пленарного заседания представителей судовых команд на Гельсингфорсском рейде был по их постановлению арестован, и я фактически вступил в исполнение обязанностей наморси.

К моменту высадки немцев в Ганге я получил уведомление от начальника Морского генерального штаба, что я утвержден Совнаркомом в должности наморси. По предъявленному мне обвинению, указанному в постановлении Коллегии народного комиссара по морским делам о моем аресте, будто я стремился в глазах того же личного состава сделать ответственным за трагическое положение правительство, должен указать, что я отрицаю это обвинение и ничем конкретным его не вызывал. Указание на попустительство и уклонение в увольнении Лисаневича и Засимука не отвечает действительному положению вещей; на бумагу Коллегии от 18 мая с/г за № 1150 я ответил члену Коллегии Саксу, что прошу мне сообщить приказ, хотя бы на пишущей машинке, который по флоту предполагается издать, и я его повторю (прошу к делу приложить этот мой ответ). Я ожидал в тот же день получить от члена Коллегии Сакса текст приказа, но не получил до своего отъезда в Москву.

Контрреволюционной агитацией и вообще какой-либо агитацией совершенно не занимался и обвинение в ней в корне отрицаю.

Что касается неисполнения распоряжений Советской власти о проводке «Новиков» в Ладожское озеро, то должен сказать, что сама идея проводки «Новиков» по реке Неве принадлежит мне, и я лично сам был заинтересован в ее осуществлении. Я предполагал двинуть «Новиков» непосредственно по своем приходе из Гельсингфорса, не задерживаясь в Петрограде, и получил юзом от 21 апреля за № 671 м. одобрение наркома Троцкого; но потом целый ряд совершенно непредвиденных и необъяснимых препятствий мешал выполнению моего плана. Когда мост «Новики» прошли, они остановились в черте Петрограда в ожидании нефти, ввиду большой скорости течения на нижних и крутых излучинах реки, «Новики» могли проходить только под своими машинами. В чем убедился лично я на Страстной неделе, когда ходил на буксире к порогам, и в том же убедился и начальник Минной дивизии, вторично посланный мною на пороги. Наконец, к тому же заключению пришли угольные миноносцы «Фини» и «Гайдамак», при мне прошедшие к Ладожскому озеру. До моего отъезда в Москву нефть еще не была подана на миноносцы. Кроме того, до последних дней льдом был забит, по донесению лоцмейстера Богомолова, Кошкинский фарватер при выходе из Невы в Ладогу.

Относительно подрывания судов и внесения в банк денежных вкладов на имя моряков, коим была бы поручена эта работа, то в ответ на эту юзограмму от 21 мая Начгенмора мною была послана 22 мая за № 365 тоже юзограмма ему же. А затем не было ответа. Переговорил с главным комиссаром о способах выполнения полученного приказания. Сообща мы решили предварительно переговорить с Советом комиссаров, который высказался, что на днях вступает новый состав Совета, и пусть он скажет свое мнение, о чем комиссары старые сообщили в Кронштадт. Копию юзограммы от 21 мая я переслал старшему морскому начальнику в Кронштадт С.В. Зарубаеву для представления мне его соображений. На следующий день приехал из Кронштадта комиссар. На общем заседании было решено юзограмму не разглашать даже в распорядительном по ней смысле, а поедет делегация в Москву, куда должен был ехать новый главный комиссар Флеровский. Я ожидал ответа из Москвы по юзу, но скоро сам был вызван в Москву. В отношении взрыва действовали мои старые распоряжения, сообщенные Альтфатером в Москву еще 7 мая.

Вся моя деятельность по должности начальника Морских сил в полной мере протекала на глазах Совета комиссаров. Он знал обо всех моих намерениях и предположениях в порядке ст. 16 Bp[еменного] положения об управлении Балтийским флотом как совещательный орган, и ни разу у меня не было каких-либо разномыслий и обвинений в агитации и контрреволюционной деятельности. Главным образом, кроме главного комиссара Блохина, я имел дело с комиссарами Шпилевским (с «Республики»), Минаевым (с «Полтавы»), Дужеком (Мин. див.) по запросу о переводе «Новиков», комиссаром Кабановым – по интендантским делам, Савоськиным – по судебным; Владимировым – по подводному плаванию, коих и прошу опросить по предъявленным ко мне обвинениям. Кроме них прошу опросить и чинов Штаба командования Балтийского Флота, а также Совет флагманов.

Считаю необходимым отметить, что 23 мая я подал прошение об увольнении меня от должности наморси и, получив телеграмму от наркома Троцкого, что моя просьба отклонена, принял ее за выражение доверия ко мне и почел необходимым прибыть в Москву с документами, на основании коих можно было бы устранить те трения и осложнения, которые слагались вокруг управления флотом Балтийского моря.

Протокол допроса Л.Д. Троцкого

следователем В.Э. Кингисеппом

от 4 июня 1918 года

Щастный во время своих докладов и в разговорах с членами Морской коллегии всячески старался скомпрометировать личный состав флота, доказывая его полную непригодность. Так было, в частности, и в вопросе об уничтожении флота. «Все приготовления сделаны, будут ли они исполнены – ручаться нет никакой возможности при нынешнем составе флота» – таков был ответ Щастного Альтфатеру переданный последним нам из Петрограда в Москву. И дальнейшими своими сообщениями Щастный стремился внести в вопрос о возможной судьбе флота наивысшую неопределенность, как бы с тем, чтобы оставить свои руки развязанными в ту или другую сторону. Я предложил, ввиду этих постоянных ссылок на неудовлетворительность личного состава флота, отобрать на каждом корабле при посредстве главного комиссара известное количество безусловно преданных революции надежных пристойных людей, поговорить с ними раз, и другой, и третий об огромном значении для страны своевременного уничтожения кораблей в случае, если не останется другого выхода. Морскими специалистами, в частности английским морским офицером, имя которого я сейчас позабыл, но могу восстановить через Альтфатера, а также самим Альтфатером, обращалось мое внимание на то, что в случае нападения на флот могут вызвать заранее такое паническое настроение в командах, что эти последние физически помешают предназначенным для этого лицам взорвать корабли.

Моя мысль о необходимости отобрать, разумеется негласно, чтобы это не дошло до сведения контрреволюционных элементов во флоте и наших неприятелей, ударные группы из надежных людей для подрывных работ, встретила в общем полное признание со стороны морских специалистов. Они же обратили внимание на то, что важно у этих лиц, предназначенных для уничтожения флота в минуту крайней опасности, создать настроение полной уверенности в судьбе их семейств. Они должны знать, что в случае, если они погибнут или окажутся искалеченными и лишенными трудоспособности, государство примет на себя заботу о существовании их семей. Наиболее демонстративной формой такого обеспечения я считал немедленное внесение в банк известных вкладов на имя тех лиц, которые призваны будут для выполнения указанных ответственных и рискованных операций. Ни один из немногих, впрочем, моряков (пять-шесть человек), с которыми я об этом совещался, не возражал против этой мысли; наоборот, все находили ее вполне подходящей обстоятельствам. Ожидать, что Щастный усмотрит в этой мере нечто противоречащее морали флота я мог тем менее, что именно Щастный во всех своих разговорах, суждениях и докладах о флоте стремился до последней степени унизить личный состав флота, его матросскую массу, изображая моряков как шкурников, у которых нет никакой нравственной дисциплины и никаких высших интересов. Само собой разумеется, что успех всего мероприятия зависел от степени его конспиративности. Главный довод Щастного, выраженный им Альтфатеру состоял именно в том, что команды могут в критический момент помешать заранее намеченным исполнителям путем насилия над ними. Ясно, стало быть, что команды не должны были знать не только имен исполнителей, но и самых планов, дабы не иметь возможности помешать им. Этого требовала, прежде всего, точка зрения самого Щастного. Но, не относясь с таким предубеждением к команде в целом, необходимо было действовать строго конспиративно, имея в виду германский шпионаж, представленный несомненно и во флоте.

Как же поступает Щастный? Если у него были свои возражения и сомнения делового или морального свойства, он должен был немедленно доложить их Народному комиссариату. Он этого не делает. Наоборот, от Щастного мы совершенно ничего не узнали относительно тех шагов, которые были предприняты в связи с этим вопросом и той агитацией, которая выросла на почве этих шагов. Щастный созывает флагманов, Щастный же созывает уже упраздненный на съезде Совет комиссаров и переносит на суждение людей совершенно безответственных, ибо не занимающих официального поста, и озлобленных, ибо удаленных с постов, вопрос, требующий чрезвычайно осторожного, добросовестного и конспиративного к нему отношения. Если Щастный хотел воздействовать на Коллегию в смысле отмены распоряжения, то ясно, что он должен был обратиться к Флеровскому, к Саксу или в Москву к народному комиссару. Он не мог думать, что сможет импонировать нам авторитетом упраздненного

Совета комиссаров Балтийского Флота. Его задача была явно другая: пропустить сведения о денежных вкладах во флот, в широкие массы его, вызвать подозрения, что кто-то кого-то хочет подкупить за спиной матросских масс для каких-то действий, с которым гласно и открыто говорить не хотят. Совершенно ясно, что таким путем Щастный делал совершенно невозможным подорвать флот в нужную минуту, ибо сам же искусственно вызывал у команд такое представление, будто бы этот подрыв делается не в интересах спасения революции и страны, а в каких-то посторонних интересах, под влиянием каких-то враждебных революции и народу требований и покушений. Какие именно требования и покушения, на это достаточно намекают копии подложных телеграмм, найденных в портфеле Щастного. Своим обращением к Совету флагманов и к Совету упраздненных комиссаров Щастный прямо и непосредственно и, разумеется, сознательно давал питание той гнусной агитации, которая велась во флоте и питалась паникой. Основная «идея» этой агитации состояла в том, что, как сказано у самого Щастного в его конспекте, немцы поддерживают Советскую власть, и потому мы у них в руках. Немцы требуют уничтожения флота, поэтому Народный комиссариат подкупает отдельных матросов, чтобы выполнить пожелания немцев. Если принять во внимание, что наиболее ответственный за судьбу флота пускал этот слух, не доводя, повторяю, своих соображений и возражений до нашего сведения, наоборот, всячески уклоняясь от прямого объяснения по этому вопросу и явно стараясь выиграть время для того, чтобы пущенный во флот слух произвел необходимое действие, если принять все это во внимание, то станет совершенно ясным, что Щастный самым преступным образом играл судьбой флота, рискуя тем, что он действительно станет достоянием немцев, лишь бы противопоставить личный состав флота правительству Совета народных комиссаров.

Высший военный совет в конце апреля предложил Щастному впредь до установления демаркационной линии путем переговоров Центральной Советской власти с Германским правительством попытаться установить временную демаркационную линию путем прямых переговоров с ближайшим морским командованием на Балтике. Щастный с явной враждебностью отнесся к этому предложению, хотя никаких конкретных возражений представить не мог. У меня тогда же сложилось впечатление, что Щастный как бы относится враждебно ко всему, что может внести определенность положения флота. Весь апрельский доклад Щастного был построен на том, чтобы подчеркивать отрицательные стороны положения и отвергать всякие конкретные предложения, намечавшие тот и другой путь выхода. Вот схема его доклада: «Флот может быть атакован, флот в опасности» – «Примите меры предосторожности для отражения». «Но мы не имеем права по Брест-Литовскому договору» – «Это Вас не касается. Если нападут, Вы обязаны обороняться». «Но флот абсолютно не боеспособен, это железный лом при нынешнем состоянии команды» – «В таком случае примите меры к уничтожению флота. Примите меры к немедленному установлению демаркационной линии» – «Это не наша задача, а задача Центральной власти».

Но Центральная власть приказывает немедленно сделать шаги к установлению временной демаркационной линии на месте! Тут возражения Щастного приобрели характер совершенно неопределенных и расплывчатых отговорок. Я формулировал приказы в письменном виде. Я особенно напирал на необходимость немедленно, в тот же день приступить к переговорам с немецким командованием. Однако прошло несколько дней, а сведений Щастный по этому вопросу не давал. На вторично поступившие вопросы он приблизительно на шестой или седьмой день ответил, что Зеленой, находившийся в Гельсингфорсе, считает несвоевременным поднятие вопроса о демаркационной линии. И только. При этом Щастный не отзывал Зеленого, не предавал его суду, не начинал переговоров сам, а совершенно объективно, как если бы это было в порядке вещей, оповещал нас о том, что срочный приказ Высшего военного совета в течение недели не выполняется, потому что подчиненный Щастного считает это несвоевременным. Мое первоначальное впечатление, что Щастный отталкивает все, что может внести определенность в положение флота, сделать положение менее безвыходным, укреплялось. Я послал угрожающую телеграмму по поводу его донесений о Зеленом. Только после этого Щастный побудил Зеленого к начатию переговоров о демаркационной линии. На мое указание о необходимости строгого выполнения приказа Щастный ответил самой презренной уловкой, что так как-де в настоящее время не существует устава и положений, то он не знает, нарушал или не нарушал Зеленый дисциплины, когда отказывался выполнить приказ о переговорах с немецким командованием. Если принять во внимание крайне критическое и острое положение флота, когда тот или другой шаг, то или другое промедление могло оказаться роковым, то действия Щастного в этом вопросе – особенно если сопоставить их со всеми другими его действиями – приобретают более чем подозрительный характер. Если формулировать совершенно точно, к чему сводятся мои подозрения, ныне вполне оформившиеся, то получится следующее: Ща-стный не хотел связывать себя ни в одном направлении. Сохраняя неопределенное положение во флоте – неопределенное по отношению к немцам (демаркационная линия), не выполняя своих обязанностей по отношению к Советской власти (невыполнение и полувыполнение приказов), компрометируя матросов в глазах Советской власти, Советскую власть – в глазах матросов, играя на панике матросов и питая эту панику, пользуясь открытой агитацией контрреволюционеров и пускавшимися ими слухами, и сам пуская темные слухи.

Щастный хотел сохранить за собой возможность либо овладеть властью, если бы условия сложились для этого благоприятно, либо войти в связь с немцами и финскими белогвардейцами, если бы счел это выгодным, в то же время прикрывая свой тыл в том смысле, что сдача кораблей немцам в глазах команды вызвана предательством Советской власти, вызвана предательством, развращенностью и недисциплинированностью команды и т. д. Наконец, Щастный, действуя крайне осторожно, стремился не оборвать связь Советской власти на случай, если два другие исхода окажутся закрытыми, и ему придется служить под Советским флагом. В этом отношении крайне характерна его попытка овладеть положением на кронштадтском съезде. Он разрабатывает строгий план в виде конспекта, но боясь внести сразу определенность в правовое положение, не идет прямо на съезд, а делает рекогносцировку в Совете съезда, где говорит, несомненно, осторожно, уклончиво, нащупывает почву. Не встретив там надлежащего отклика своим политическим замыслам, он отступает.

Протокол допроса В.М. Альтфатера

следователем В.Э. Кингисеппом

от 4 июня 1918 года

Начальник морских сил непосредственно подчиняется Коллегии морского комиссариата. Ст. 5 Временного] пол[ожения] об управлении] Балтийск[им] флотом (приказ по флоту и Морскому ведомству 8 апреля № 256) гласит: подчиняясь Коллегии морского комиссариата, пользующейся по отношению к Балтийскому флоту правом главнокомандующего флотом, начальник Морских сил есть старший военно-морской начальник на Балтийском флоте. Высший военный совет есть орган, доминирующий над Коллегией. Определение на службу и увольнение от службы во флоте есть прерогатива Коллегии и делается приказом по флоту и морскому ведомству. Декрет от 29 января 1918 г. о переходе флота на вольный наем недостаточно ясно, точно и определенно указывает на порядок назначения, определения на службу и увольнения от службы, а также порядок назначения на должности и породил целый ряд осложнений, нарушений системы определения на службу, увольнения от нее и пр.

Юзограмма нагенмора Беренса от 21/5 заключает две части: первая – резолюция наркома, являющаяся директивным указанием, обязательным к исполнению; вторая часть есть мнение нагенмора и его запрос о мнении наморси по выполнению данного дела, необязательного для наморси, так как нагенмор не является начальником для наморси.

Член коллегии Наркомата по морским делам контр-адмирал Василий Михайлович Альтфатер

К моменту получения упомянутой юзограммы наморси были известны указания о необходимости иметь на судах расписания по подготовке судов к уничтожению на случай крайней необходимости, ибо эти указания были переданы до 21 мая. Фамилия английского офицера, упомянутого в показании Л. Троцкого – комендэр Cromie. Он английский морской агент.

В двадцатых числах мая исправные «Новики», кажется девять, были переведены за мосты и стояли у Обуховского завода. Полная комплектация «Новика» около 120–130 человек. В военно-морском отношении перевод «Новиков» на Ладожское озеро при данной стратегической обстановке является совершенно необходимым и целесообразным. О необходимости наличия на Ладожском озере морских сил предусматривалось Высшим военным советом и военным руководителем Петроградского округа. В этом деле Щастным тотчас по приходе из Гельсингфорса была проявлена инициатива.

Протокол допроса Е.С. Блохина

следователем В.Э. Кингисеппом

от 5 июня 1918 года

Приступая к допросу, следователь В. Кингисепп предупредил меня, что в зависимости от обнаруженных допросом обстоятельств я могу быть привлечен к ответственности в качестве обвиняемого по делу Щастного.

Относительно контрреволюционного образа мыслей Щастного я могу заявить, что я о них только догадывался и знал, что он далеко не революционер, но установить его контрреволюционность конкретно не мог. Несмотря на свое желание высказаться по политическим вопросам в Совкомбалте, он никогда не высказывался, потому что у нас было постановлено, что офицеры не докладывают по политике ничего. Я как председательствовавший в Совкомбалте останавливал Щастного, когда он делал попытку затрагивать политику. В Совете флагманов и все офицеры старались держаться того, что о политике они не говорят. Во время съезда ко мне обращались некоторые офицеры, выбранные делегатами на съезд, с вопросом, разрешается ли им выступать с политической речью, на что я им отвечал, что по всем техническим вопросам они имеют право говорить, но о политике лучше, если они не будут говорить. Я не запрещал им этого категорически, потому что они были делегатами. В частных разговорах со мной Щастный о Советской власти говорил, что другой власти для России в настоящее время не может быть. При этом он говорил, что всякие волнения и перевороты в настоящее время послужат гибелью России.

По получению юзограммы Беренса от 21 мая Щастный показал юзограмму мне и сказал: «Вот, посмотрите, что пишет нам правительство». Познакомившись с юзограммой я сказал: «Последние слова юзограммы – это насмешка над всем флотом; я думаю, что матросы продаваться не будут». Затем я показал своим ближайшим первым помощникам юзограмму, которые нашли нужным обменяться мнениями. Щастный мне никаких объяснений по этой юзограмме не подал. Это было утром.

К полдню я собрал Совкомбалт, постановлением которого было задержать Совет съезда и познакомить его с юзограммой, потому что мы были под контролем Совета съезда и самостоятельно никаких шагов принять не могли. Во время заседания Совкомбалта один из выборных комиссаров заявил, что эту телеграмму скрывать от масс – значит совершить преступление. Фамилия его Гржибовский от Минной дивизии. Причем я сказал, что я надеюсь, что Совет комиссаров как раньше исполнял свои обязанности, так и в настоящее время выполнит свое назначение – не разгласит тайны. После этого Гржибовский ушел. В Совкомбалте единодушно критиковали юзограмму, говоря, что эта юзограмма заставляет матросов продаваться. Говорили, что Советская власть не заботится о созидании флота, а только о его уничтожении: флот мы привели весь из Гельсингфорса не для того, чтобы здесь погубить, а чтобы употребить против немцев. Когда мы пришли из Гельсингфорса в Петроград, состоялось заседание местного флотского комитета, на котором мне был брошен упрек, что я приказал взорвать английские транспорты и что вообще весь приготовлялся к взрыву. С этого момента я усматриваю брожение, которое шло против взрыва судов. Далее, так как Совету флагманов стало известно приказание о взрыве судов, так как оно проходит через них, возможно, что некоторые из флагманов воспользовались этим для поднятия брожения среди масс. На флоте господствовало такое убеждение, что надо прежде защищаться до последней возможности, использовать для этого все средства, а потом в случае последней крайности взорвать корабли. Совкомбалт делегировал в Совет съезда двух представителей для доклада по этой юзограмме Беренса. Я на этом заседании не был по болезни.

Новый состав Совкомбалта входил в состав Совета съезда. Передача вопроса о юзограмме в Совет съезда состоялась не потому, что старый совет Совкомбалта являлся уходящим. Делегатами от старого Совкомбалта поехали Гитарев и Минаев. Щастный не скрывал, что он находит эту юзограмму попыткой купить матросов для взрыва флота, говорил, продаваться заставляют и что на это матросы не пойдут. Этого он не скрывал от меня и других комиссаров. Меня возмутила приписка Беренса к резолюции Троцкого, а во-вторых, для исполнения данной в юзограмме директивы требовалось предварительное обсуждение в Совкомбалте, кроме того, мы, комиссары, отвечали наравне за все происходящее во флоте – это были причины, которые побудили меня внести вопрос на обсуждение в Совкомбалт.

Относительно Минной дивизии я могу сообщить, что на Минной дивизии всегда было неспокойно. Перед самым уходом они устроили дебош в Гельсингфорсе, разрубив таможню, второй раз в Петрограде, стащив муку из Смольного. В-третьих, они внесли резолюцию о разгоне трудовой коммуны. Я полагаю, что внося эту резолюцию они не руководствовались ничем и смысла резолюции не понимали. Они разгромом Коммуны хотели достичь, чтобы все управление вооруженными силами перешло к командованию флотом в лице наморси, Совкомбалта, Совета флагманов. В конце апреля, когда начали двигать вверх по Неве Минную дивизию и когда командам объяснили, какими военными соображениями это вызвано, они не препятствовали этому походу.

Исполнять обязанности главного комиссара Балтийского флота я начал в начале апреля, точного числа не помню, после ухода Измайлова, как первый помощник и заместитель Измайлова. При вступлении в исполнение обязанностей главкомиссара я поставил условием всем комиссарам, как выборным, так и назначенным, что они ответственны наравне, вместе со мною, за все то, что произойдет во флоте, и будут помогать во всех моих делах, касающихся флота. Это условие принято. До сего дня ни от Совнаркома Российской советской республики, ни от Морской коллегии не последовало назначения или утверждения меня главным комиссаром Балтийского флота.

29 апреля 1918 г. за моей подписью был распубликован приказом по флоту декрет Совнаркома о «Временном управлении Балтийским флотом». Я был выборным от Совкомбалта, а потому декрет не являлся для меня руководством по управлению флотом. Для Щастного он был безусловно обязательным, так как он был официально назначен на пост наморси Совнаркомом. Если я подписал приказ, распубликовавший этот декрет, то только считая это необходимым в отношении наморси и для себя, если бы я был назначен главным Комиссаром. На основании разделения компетенции между мною и наморси после распубликования этого декрета никаких столкновений не было, и наморси никогда не был в претензии, когда я вмешивался в боевые распоряжения. Между мной и наморси было полное сотрудничество по военно-морским вопросам. Большая часть моего рабочего времени уходила на мелочи, как-то на приемку различных делегаций от матросов и отдельных лиц, которые обращались по всем вопросам, касающимся повседневной жизни флота.

До сих пор при Совкомбалте политической разведки, в частности разведки, направленной против командного состава, не было. Относительно назначения Флеровского Щастный, а также и другие лица командного состава говорили, что они вместе с ним работать не будут. Щастный определенно говорил: «Когда назначат Флеровского, я уйду». Желание Щастного с назначением Флеровского уйти не было связано с разграничением функций военно-морских и политических, которое со вступлением Флеровского несомненно было бы произведено. Бывало, что Щастный отправлял телеграммы, подписывая их за меня, и из всей практики выяснялось, что только чисто оперативного характера. Во всех таких случаях Щастный мне после говорил, что он послал телеграмму за моей подписью и говорил содержание. То же самое бывало и с мелкими оперативными приказами по флоту.

За два-три дня до своего последнего визита в Москву Щастный показал мне экземпляр подложных документов, якобы исходящих от германской контрразведки, адресованной Председателю Совнаркома за № 1333 от 30 марта 1918 г., и сказал – вот какая чудовищная штука, и кто-то ее распространяет. Он мне не ответил на вопрос, откуда он эту копию получил. Я ему сказал, что это дело надо расследовать, и он со мной согласился. Я со своей стороны сказал, что считаю это чудовищной провокацией. Фотографические снимки с этих документов я видел у тов. Зиновьева. Я сказал Штареву что у Щастного есть эта копия. Зиновьеву я этого не говорил.

Протокол допроса Е.Л. Дужека

следователем В.Э. Кингисеппом

от 6 июня 1918 года

Я был избран комиссаром Минной дивизии 1 апреля с.г., 2-го уехал в Ганге, вернулся 9-го, поместился на «Штандарте». Переход из Гельсингфорса в Кронштадт совершил на «Штандарте». И сейчас живу на «Штандарте», в дивизии бываю редко. Был в Совкомбалте комиссаром общераспорядительной части. Разгром таможни в Гельсингфорсе был учинен командами судов, а из Минной дивизии участвовали команды лишь трех миноносцев.

Я присутствовал на заседании, в котором приняли участие кроме членов Совкомбалта также и съездовики: Фрунтов, Ламанов, Флеровский, Гуркало и другие. На это заседание вызвали Щастного, он прочитал юзограмму Беренса от 21 мая. Щастный объяснил эту телеграмму, но я не помню, какое объяснение дал Щастный по поводу приписки Беренса к резолюции Троцкого.

Распоряжения оперативного характера не всегда и не все обсуждались в Совкомбалте. Я не помню, какого числа была принята Минной дивизией резолюция о роспуске Петроградской коммуны и военной диктатуре флота. На этом собрании от 20–21 миноносца было человек 50. От меня потребовали отчета и объяснений о работе Совкомбалта. Я говорил только о внутрифлотских делах. Затем уехал. Что было дальше, я не знаю. Юзограмму Беренса от 21 мая сообщил на собрании Минной дивизии съездовский комиссар Гуркало. Он говорил, что поехала в Москву делегация за пояснением этой телеграммы. Кажется, по этому поводу никаких постановлений принято не было.

Относительно Засимука и Лисаневича было принято постановление не выдавать их – пусть судят всех. Лисаневич на собрании судовых комитетов выступал в защиту резолюции о роспуске Коммуны. Кроме того выступал и Засимук и еще некоторые другие. На этом заседании в Морском корпусе присутствовали некоторые офицеры из Совета флагманов и дивизионные по приглашению команд.

Протокол допроса А.М. Щастного

следователем В.Э. Кингисеппом

от 8 июня 1918 года

11 часов утра, следственный отдел.

Мал. Никитская, Георгиевский пер., д. 6.

Явочным порядком после ухода Развозова и Черкасского я как старший из строевых чинов штаба вступил в исполнение должности наморси по указанию члена Коллегии Раскольникова впредь до окончательного решения вопроса о наморси Совнаркомом. Когда начгенмор Беренс уведомил, что Совнарком предполагает утвердить меня в должности (или утвердил, точно не помню) наморси, я потом ему передал, что это назначение состоялось против моей воли и желания, но я подчиняюсь приказу вследствие создавшейся обстановки – высадки немцев в Ганге.

Для того, чтобы в этой весьма сложной обстановке иметь концентрированное мнение командного состава флота, я, с согласия главного комиссара и Совета комиссаров, установил в качестве постоянного учреждения Совет флагманов, который впоследствии вошел в «Управление Балтийским флотом», утвержденное Совнаркомом. Положение и состав Совета флагманов были указаны в приказах по Балтийскому морю в конце марта с.г. В состав флагманов входили все начальники отдельных частей флота, как-то: начальники бригад, отрядов, дивизий и службы связи.

Все мои предложения, касающиеся флота и каких-либо учреждений его, а также все намерения и приказания всегда были известны главкомбалту. Я был с ним в полном контакте и все делалось с его ведома и согласия. В случае разногласий я и главный комиссар всегда находили примирительное решение, которое затем и проводилось в жизнь. Совет комиссаров был избираем прямыми выборами с кораблей и дивизий и из своей среды выбирал главного комиссара, который представлялся на утверждение центральной власти. Главный комиссар был председателем Совкомбалта. Все крупные вопросы, по мнению наморси и главкомбалта, выносили на рассмотрение Совета комиссаров. Точно так же Совет комиссаров рассматривал все мероприятия и заключения и предположения, которые выносились Советом флагманов. Только после общего одобрения вынесенные решения приобретали силу и отдавались к исполнению приказами или предписаниями, а также циркулярами. Иногда устраивались по наиболее крупным вопросам соединенные заседания Советов флагманов и комиссаров, как, например, вопрос о посылке делегации в Ганге, рассмотрение Гангаутского договора и т. д. В таких заседаниях постановления принимались обыкновенно подавляющим большинством голосов. Я под понятием «командование флотом» понимал наморси и главкомбалта. Командованию флотом в полной мере принадлежала на Балтийском флоте власть исполнительная.

На вопрос, внесло ли «Временное положение об управлении Балтийским флотом» (Приказ № 258, утвержденный Совнаркомом 29 марта 1918 г.) какие-либо изменения и существующий порядок управления флотом, я отвечаю: в ближайшие дни после ареста Развозова наметился порядок управления Балтийским флотом. Положение об этом, выработанное Советом комиссаров Балтийского флота, было в конце марта представлено в Москву главным комиссаром Блохиным на утверждение Совнаркома, и по этой схеме с момента моего вступления в должность наморси управление флотом и шло. Руководствуясь положением, был сделан переход флота из Гельсингфорса в Кронштадт и Петроград, разработано временное боевое расписание Балтийского флота, установлена связь с военным руководителем Петроградского района и целый ряд других оперативных действий. Все распоряжения, касающиеся оперативной деятельности и боевой подготовки я проводил в жизнь, пользуясь статьей 16-й «Положения»…

Я вносил в Совкомбалт приказы, которые я намеревался издать, и никогда со стороны комиссаров не встречал возражений после соответствующей аргументации, и поэтому всегда комиссары были осведомлены о причине, вызвавшей то или иное распоряжение. Моральное и материальное состояние Балтийского флота было таково, что осуществить в полной мере свои права командующего я не мог по двум причинам:

Неудовлетворительное состояние корпусов и судовых механизмов, оставшихся без зимнего ремонта;

Недокомплекты на судах личного состава в большом числе ушедшего с судов флота по декрету 29 января, а также известная деморализация состава, оставшегося на кораблях.

Поэтому в отношении оперативной деятельности и боевой готовности флота я должен считаться с действительным положением вещей, что несомненно ограничивает предел моей ответственности как наморси. В частности, Брестский договор на летнее время окончательно аннулировал возможность боевой подготовки больших кораблей вследствие невозможности выйти в Финский залив для учебных и практических стрельб, во всяком случае впредь до установления демаркационной линии.

Ответственным за непосредственное руководство Балтийским флотом в порядке управления им, согласно положению, я считал себя и главкомбалта, поскольку это могло вытекать из всего вышеизложенного (после абзаца 3-й страницы). Под приказом подписался главный комиссар в знак того, что приказы, касающиеся его компетенции, им утверждались, а приказы, относящиеся к компетенции наморси, отдавались с его ведома. При разделении этих компетенций мы руководствовались «Временным положением». За время существования Центробалта параллельно ему был исполнительным органом на флоте командующий флотом и его штаб, что вызывало на практике одни сплошные трения. С переходом от Центробалта к Совету комиссаров в конце января – начале февраля эти трения сильно сократились, потому что комиссары непосредственно стали у деловой работы в штабе и видели всегда перед глазами основания для тех или иных принимаемых решений. К этому времени относится перенос центра тяжести управления флотом со «Штандарта» на «Кречет», комиссары поселились окончательно на «Кречете» в своем главном составе, и постепенно наладилась совместная работа. К моменту назначения Развозова наморси уже выкристаллизовались служебные отношения между командным составом флота на «Кречете» с комиссарами. Развозов работал вместе с ними и я продолжал, всемерно избегая каких-либо затруднений и разногласий, так как только путем совместной работы возможно было боевой флот целиком перевести из Гельсингфорса в Петроград и дать ему дальнейшую организацию в зависимости от изменившихся боевых целей флота.

По тем вопросам, по которым у меня с главкомбалтом Блохиным уже состоялся обмен мыслей или же я знал его точку зрения, я делал срочные распоряжения, не терпевшие отлагательств, по юзу, радио или телефонограммой за своей и его подписью в случае его отсутствия. Причем во всех мелких вопросах взаимно и он отдавал распоряжения за нашими совместными подписями в мое отсутствие. Относительно показаний Блохина о моем намерении уйти, если назначат нового главного комиссара, в частности, Флеровского, то действительно таковое намерение было, так как я сильно нравственно устал и вновь устанавливать совместную работу, при наличии нового Совета комиссаров, мне было уже не под силу.

Относительно показаний наркома Л. Троцкого от 4 июня в части юзограммы нагенморси Беренса от 21-го мая с.г. без номера могу изложить следующее: вопрос в резолюции наркома Троцкого: «Внесены ли в банк определенные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов», впервые возник с появлением той резолюции, с точки зрения Альтфатера (см. его показания от 5 июня) можно только ответить: нет, не внесены. Однако Беренсу, который сообщил эту резолюцию, я дал более пространное свое суждение при юзограмме за № 366, отправленной в тот же день по получении этой юзограммы, т. е. 22 мая.

Юзограмма Беренса от 21 мая была мне передана дешифрованной и поэтому она была известна в порядке техники службы связи юзисту, получившему ее, рассыльному, писарю канцелярии, писавшему ее, дежурному флаг-офицеру и дежурному комиссару, через которого проходит вся корреспонденция штаба. Поэтому нет никаких для меня оснований скрывать ее от главного комиссара, а также и от Совета комиссаров. Если она предусматривала конспиративные с моей стороны действия, то она, по меньшей мере, должна бы быть в зашифрованном виде сообщена мне.

Выполнение этой юзограммы, не являющейся исключительно оперативной, так как здесь замешана денежная и бытовая сторона личного состава флота, все равно не могла быть проведена в жизнь помимо главного комиссара и Совета комиссаров. Чтобы не останавливать техники выполнения этой юзограммы, я копии передал Зарубаеву (ст. морской начальник в Кронштадте) для представления мне его соображений. 23 мая утром (до полудня) состоялось заседание старых комиссаров с новыми комиссарами, на котором было, по предложению Флеровского, решено не делать по юзу пока никаких распоряжений и ее не разглашать, но что Флеровский и некоторые из новых комиссаров поедут в Москву и там на месте выяснят все это недоразумение – этим, по-моему, Флеровский признал, что с бытовой стороны вопрос в его компетенции как главного комиссара. Я ожидал от них ответа на следующий день по их отъезде, то есть 25 мая, а затем 26 мая по вызову Коллегии выехал сам в Москву. Мои объяснения по поводу юзограммы на заседании сводились к тому, что я ожидал могущих быть осложнений с ее проведением в жизнь и спрашивал, правильна ли моя точка зрения, на что комиссары, как старые, так и новые, в том числе и Флеровский, подтвердили правильность моих опасений. Вопрос о наказе делегатам в Москву на этом заседании не затрагивался.

Относительно показаний наркома Троцкого: никаких докладов и разговоров ни с Саксом, ни с Вахрамеевым, ни с Раскольниковым о непригодности личного состава я не вел. Единственно сделал указание с фактической стороны о деморализованном состоянии личного состава флота на заседании Высшего военного совета, но отнюдь не в целях его скомпрометировать, а лишь только в целях освещения фактического положения дела и привел к тому факты из перехода флота в Петроград и отдельных эпизодов. Приведенная цитата из юзограммы Альтфатера в действительности в юзограмме отсутствует, но на словах в Петрограде это опасение было мною высказано Альтфатеру.

Дальнейших сообщений (8-я строчка 1-й стр. показаний Троцкого) «стремящихся внести в вопрос о возможной судьбе флота наивысшую неопределенность» я совершенно не делал. Прошу подтвердить это обвинение фактами, фактическими материалами. Никаких предложений «об отобрании на каждом корабле при посредстве главного комиссара безусловно преданных революции и надежных людей и переговоров с ними» я не имел, за исключением юза от 21 мая от Беренса. Мысль наркома Троцкого «о необходимости отобрать, разумеется негласно… ударные группы и надежных людей» – никем мне сообщена не была. Категорически отрицаю, что «во всех своих разговорах, суждениях и докладах о флоте стремился до последней степени унизить личный состав флота, его матросскую массу». Сам принадлежу к флоту и ничего подобного не говорил.

Юзограмму 21 мая получил от Беренса и ответил, по принадлежности, ему и народному комиссариату. Созвал я «упраздненный Совет комиссаров», так как считал его вполне действующим до момента вступления нового Совета комиссаров, которое намечалось 22 мая. «В смысле отмены распоряжения» – эту миссию взял на себя Флеровский при своей поездке в Москву. Приписываемое мне намерение «пустить сведения о денежных вкладах во флоте в широкие массы его и вызвать подозрения» я считаю ни на чем не основанным. О подрывании флота в случае крайней необходимости мною были сделаны распоряжения много ранее, что явствует из юзограммы Альтфатера от 7 мая. На основании изложенного утверждаю, что никакой агитации здесь с моей стороны не было. О каком-либо выигрыше времени не может быть и речи, так как я подал юзограмму об увольнении меня от должности наморси и, следовательно, для меня не было никаких оснований что-либо выиграть. Показание Блохина (стр. 3, строки 2, 6 сверху) слишком жестко формулирует наш с ним разговор. Я указывал, что юзограмма может быть понята как попытка купить матросов и поэтому высказывал свои опасения по поводу проведения ея в жизнь.

Протокол допроса А.М. Щастного

следователем В.Э. Кингисеппом

от 9 июня 1918 года

Указание наркома Троцкого, что я враждебно относился к установлению временной демаркационной линии в Финском заливе могло базироваться лишь на том, что я позволил себе высказать ему лично свое мнение, исходя из только что имевших у меня место переговоров с немцами в Ганге, недавнего пребывания в Финляндии, а также опыта по установлению в Риге той же линии по Моонзунду, что немецкое морское командование от этого уклоняется и все равно передает в Берлин на разрешение своей центральной власти. Дальнейшее подтвердило правильность моих предпосылок, т. к. 8 или 9 мая Германское морское командование в Гельсингфорсе уведомило Зеленого, что этот вопрос передан на рассмотрение Германского Адмиралтейства. О том, что якобы я «отталкиваю все, что может внести определенность в положении флота», совсем не вытекает из четырехкратного напоминания Зеленому о вручении предложения установить демаркационную линию и указания Зеленому в радио № 1500 от 2 мая, чем нужно мотивировать ее установление, основываясь на Брестском договоре. Указание «я послал угрожающую телеграмму по поводу его донесений о Зеленом. Только после этого Ща-стный побудит Зеленого к начатию переговоров о демаркационной линии», не отвечает действительному положению вещей. Зеленой по радио от 5 мая № 34 сообщил о вступлении в переговоры, а угрожающая телеграмма была послана 8 мая. Указание на «презренную уловку» и все к ней относящееся, приписывается мне ошибочно, т. к. это очевидно относится к телеграмме, посланной не мною, а главным комиссаром Блохиным за № 55, имеющейся в делах.

Протокол допроса А.М. Щастного

следователем В.Э. Кингисеппом

от 10 июня 1918 года

В связи с общим осложнением внешней обстановки вокруг Балтийского флота в течение первой половины мая, члены комиссий съезда, которые постоянно ко мне приезжали, чины штаба командования флотом и Совет комиссаров неоднократно признавали полезным переговорить мне с Советом съезда об условиях, в которых находится Балтийский флот. Считал вообще необходимым, чтобы наморси был в возможно большем контакте со съездом. Я предполагал быть в Кронштадте вскоре после Пасхи, но Совет комиссаров сказал мне свое мнение, что было бы полезнее отложить, когда обстановка более определится, но вместо этого положение флота делалось все сложнее и сложнее, а потому к 10-м числам мая я увидел, что я в этой обстановке начинаю плохо разбираться, так как констатируя всю сложность обстановки, не будучи политическим деятелем, не могу сделать никаких выводов, которые правильно направили бы мою деятельность как начальника Морских сил. В этом смысле я сообщил о своем докладе главному комиссару Блохину и Совету комиссаров. Один из комиссаров, не помню точно по фамилии (может быть Минаев или Шпилевский) выяснили по телефону с Кронштадтом, когда будет удобнее прибыть к Совету съезда. Оттуда был получен юз с указанием времени и места заседаний Совета съезда. 14 мая я на «Кречете» пришел в Кронштадт и совместно с флагманами, помню, были: Зарубаев, Паттон, Дмитриев (кажется), членами Совета комиссаров – Минаев, Штарев и др., с чинами штаба прошли днем в Машинную школу на заседание Совета съезда. Там я вкратце изложил положение дела на флоте, остановившись подробно на всех технических затруднениях по командованию флотом, изложенных в моем конспекте, и дальше, что хотел бы знать мнение Совета съезда.

При обмене мнениями Флеровский задал мне вопрос: что я бы предполагал сделать, что бы рекомендовал. Я ответил, что кроме сказанного на стр. 4 конспекта в пп. 4и 5 больше ничего предложить не могу, так как лично я чувствую, что могу оказаться не на высоте. После дальнейшего обмена мнений я помню, что членами съезда Галкиным и Домбровским были высказаны соображения, что они понимают всю сложность обстановки и постараются деловую работу съезда направить к облегчению командования флотом. То же после мнения комиссара Штарева высказал в своем заключительном слове и председатель Совета съезда Фрунтов. Когда заседание закончилось, ко мне подошел Флеровский и сказал: тов. Щастный, не тревожьтесь, не смотрите слишком пессимистично. Бог даст, все уладится и пойдет хорошо. Ни на заседании Совета съезда, ни после в моем деловом изложении обстановки, в которой находился Балтийский флот, никем не было усмотрено и высказан мне какой-либо намек на контрреволюционную агитацию. Впервые это обвинение мне было предъявлено наркомом Троцким в Москве спустя 2 недели после моего разговора с Советом съезда в Кронштадте. Совет комиссаров тоже не усматривал ничего контрреволюционного в моих переговорах с Советом съезда. Вывод в телеграмме, посланной Флеровским 15 мая в Морскую коллегию «наморси стремится к максимальной самостоятельности и властному командованию» – находится в прямом противоречии с мотивами моего доклада, изложенными в Конспекте на стр. 4, пп. 4.

Выписка из протокола заседания Президиума ВЦИК № 30

от 9 ИЮНЯ 1918 года, на котором был заслушан

доклад В.Э. Кингисеппа по делу адмирала Щастного

Ввиду того, что инкриминируемые A.M. Щастному деяния совершены им в качестве назначаемого центральной властью начальника Морских сил, решено: признать дело A.M. Щастного подсудным Революционному трибуналу при Всероссийском Центральном исполнительном комитете. Копию настоящего постановления переслать в Народный комиссариат по военным и морским делам т. Троцкому и т. Кингисеппу (Кудринская Садовая, Георгиевская площадь, 6).

Выписку из протокола подписал В. Аванесов.

Отношение следователя В.Э. Кингисеппа № 316,

направленное члену Морской коллегии

Ф.Ф. Раскольникову

Не откажите уведомить, возможна ли по обстоятельствам службы отлучка главкомбалта т. Флеровского и члена Морской коллегии т. Сакса из Петрограда на предмет допроса их здесь в качестве свидетелей по делу наморси A.M. Щастного. Повторно прошу препроводить мне копию известной резолюции Минной дивизии о свержении Петроградской коммуны и установления морской диктатуры. Означенная резолюция необходима по делу Щастного. Прошу препроводить ее мне не позднее 12 ч. дня 11-го с/м.

Постановление члена ВЦИК В.Э. Кингисеппа

от 13 июня 1918 года

по результатам расследования дела A.M. Щастного

Назначенный постановлением Президиума Вс. Ц.И.К. от 28 мая с.г. следователем по делу бывш. начальника Морских сил Балтийского флота Алексея Михайловича ЩАСТНОГО, допросив A.M. Щастного 3, 8, 9 и 10 июня с.г., члена Морской коллегии Ф.Ф. Раскольникова, народного комиссара по военным и морским делам Л.Д. Троцкого, бывш[его] главн[ого] комиссара Балтийского флота Евг. Блохина, бывшего комиссара Минной дивизии Дужека и члена Морской коллегии Альтфатера и обозрев вещественные доказательства, считает следствие в достаточной степени полным, состав преступления доказанным и передает дело в Обвинительную коллегию Революционного трибунала при Вс. Ц.И.К.

Следователь Член Вс. Ц.И.К. Виктор Кингисепп

Москва, 13 июня 1918 г.

Заявление A.M. Щастного от 11 июня 1918 года на имя председателя Революционного трибунала при ВЦИК

Прошу о допущении в качестве моего защитника Владимира Анатольевича Жданова.

На заявлении резолюция В. Кингисеппа:

Разрешаю допустить. 13/06/18.

Главный комиссар Балтийского флота Иван Петрович Флеровский

Показания И.П. Флеровского[74],

высланные 7 ИЮНЯ 1918 года

следователю В.Э. Кингисеппу

из Петрограда в Москву

Мое знакомство с Щастным произошло на съезде, где он выступал с докладом о переходе флота из Гельсингфорса в Кронштадт. В докладе Щастный делал сообщения, которые, по моему мнению, следовало бы делать главному комиссару флота. Он со всей подробностью рассказывал о переговорах, в которых предосудительного в политическом смысле я ничего не усмотрел, но сам факт, что политического характера переговоры и доклад о них на съезде делались Щастным, по положению ЦИК об управлении флотом, является ненормальным. Объясняю, однако, это тем, что бывший главный комиссар флота Блохин был не способен ни к тому, ни к другому. В Совет съезда Щастный явился с тем, чтобы сделать предварительный доклад о положении во флоте и затем повторить его на пленуме съезда, к чему совершенно открыто выражал свое желание. Доклад носил определенно политический характер. Как на особенно яркий момент доклада должен указать на положение о том, что Советская власть не проявляет никакого творчества в деле воссоздания флота. Доклад освещал международное положение в смысле полной безвыходности и безнадежности для нашей страны и Советской власти, так что прочитанный на съезде он мог произвести, несомненно, тяжелое впечатление и совершенно неблагоприятное для Советской власти. Насколько мне удалось отметить, целью доклада Щастного была не простая информация, а проведение на съезде резолюции с требованием максимальной самостоятельности командному составу в деле организации боевых сил страны; доклад Щастного и эта резолюция в особенности заставили меня спросить Щастного, признает ли он декрет ЦИК об управлении флотом, на что Щастный мне ответил молчанием. Я повторил этот вопрос в другой форме, признает ли он над собой контроль комиссаров, на что Щастный ответил кивком головы в сторону членов старого Совкомбалта, присутствующих на докладе, и словами: «Я всегда работаю вместе с ними». Из этой сцены я сделал вывод, что Щастный, сжившийся со старым Совкомбалтом, неприязненно относился к возможности смены этого Совкомбалта и к моему назначению Главкомбалтом.

Должен отметить, что мое впечатление от доклада Щастного совершенно совпало с впечатлениями большей части Совета съезда, присутствовавшего на докладе. Никаких конкретных предложений к воссозданию флота Щастный не делал, несмотря на прямые вопросы по этой части мои и членов Совета. Прочтение доклада на съезде Советом было отклонено и именно потому, что, не предлагая ничего конкретного в смысле выхода из неблагоприятных условий жизни флота, доклад мог создать атмосферу на съезде, которая бы помешала серьезной деловой и необходимой для флота работе съезда. На «Кречете» Ща-стный в моем присутствии информировал Совет съезда о телеграмме Троцкого, касающейся организации в подготовке взрыва флота в случае неизбежности, снабженной комментарием Беренса. И здесь информация носила тот же характер, что и в Совете съезда, то есть оставляла впечатление тяжкой безвыходности и будто нежелания Советской власти принять меры к воссозданию флота. Именно из этой информации и встали те вопросы, которые в связи с положением флота были представлены Советом съезда Верховной морской коллегии. Политическое положение во флоте к моему приезду можно охарактеризовать двумя признаками: состояние паники и весьма слабая осведомленность о действительном политическом положении в стране. На почве такого состояния в матросских массах замечалось недовольство Советской властью и доверие к авантюристам, которые пытались и пытаются использовать тяжкое положение для успешной агитации против Советской власти. Информация Щастного, по моему убеждению, не только не оздоровляла атмосферу во флоте, а наоборот способствовала развитию противосоветской агитации. Более подробное показание могу дать устно, в случае надобности.

Член коллегии Наркомата по морским делам Сергей Владимирович Сакс

Показания С.Е. Сакса[75],

высланные 6 июня 1918 года

следователю В.Э. Кингисеппу

из Петрограда в Москву

После того как была вынесена Минной дивизией, стоящей у Обуховского завода, резолюция о роспуске Петроградской трудовой коммуны, товарищем Флеровским и членами Совета съезда делегатов Балтийского флота были приняты меры к ликвидации взбудораженного настроения, для чего был созван митинг в Кронштадте, а затем ив Петрограде. На митинге в Петрограде выступали Лисаневич и Засимука, слишком прямо говорившие о несостоятельности и неприспособленности Советской власти, необходимости свергнуть Трудовую коммуну Петроградской области и вообще играли на таких больных сторонах бытия, как отсутствие хлеба и порядка. Их речи имели успех лишь потому, что нервное настроение массы слишком воспринимает всякие новшества, и пользовались этим. Более подробную передачу того, что было сказано ими на митинге, может сделать товарищ Флеровский или же Раскольников. Поставленный в известность об их выступлениях, 3-й съезд делегатов флота постановил уволить Засимука и Лисаневича с флота и предать в руки правосудия. Это постановление было подтверждено Морской коллегией и передано телеграфно наморси Щастному для исполнения. Спустя два или три дня мною была получена телеграмма из Москвы от Раскольникова с вопросом, что сделано по вопросу об аресте Засимука и Лисаневича. Мною немедленно был сделан запрос наморси Щастному, почему до сих пор не выполнено постановление съезда и распоряжение коллегии и почему не отдан приказ об увольнении Лисаневича и Засимука. Это упущение было поставлено Щастному на вид и предложено немедленно привести в исполнение постановление съезда, утвержденное коллегией. В ответ на свое отношение я получил от наморси бумагу, в которой он, желая оправдать промедление, ссылался на предположение, что приказ об увольнении Засимука и Лисаневича последует от коллегии и что, наконец, при штабе командования типография настолько мала, что вообще запаздывает с напечатыванием приказов. Такая мотивировка промедления, безусловно, нисколько не оправдывает Щастного, ибо получив постановление съезда, подтвержденное коллегией, он должен был немедленно же предписанием начальнику Минной дивизии числить Лисаневича и Засимука уволенными с флота, а затем уже мог обеспокоиться и о выпуске приказа. Считаю безусловно недопустимым такое отношение к делу в серьезный момент и к тому же по отношению к таким лицам, как Лисаневич и Засимука, явно агитировавшим против Советской власти.

Относительно того, как попадали копии моих телеграмм к Щастному, адресованных к Троцкому, я представить себе не могу. Вообще же должен заметить, что поведение Щастного с первых дней прибытия его с флотом в Кронштадт и в Петроград наводило на мысль, что как будто бы ведется двойственная политика. В первый приезд Щастного в Москву, когда довольно остро стоял вопрос о порядке управления флотом, Щастный что-то уж усиленно налегал на проведение в жизнь какой-то идеи о натуральной власти. Должен отметить, что те доводы, которыми аргументировали предложение Щастного об этой правомочной натуральной власти больше всего сводились к желанию указать, что он, Щастный, очень хорошо себя будет чувствовать и многое сможет сделать на посту наморси, если Коллегия народного комиссариата по Морским делам согласится с Советом комиссаров Балтийского флота в его тактике насаждения дисциплины и порядка взаимоотношения командного состава с некомандным. Характерным является то обстоятельство, что Щастный проповедовал эту идею до того момента, пока он был уверен, что Совкомбалт старого состава будет оставаться на месте. После же того, когда наметилась кандидатура главного комиссара в лице товарища Флеровского и когда Совет съезда принял решение проводить на съезде новый состав комиссаров, Щастный в корне с этим не соглашался. Полагаю, это свидетельствует о том, что довольно тонкими и дипломатическими приемами Щастный умел вести за собой старый состав Совкомбалта. Вполне определенно преподанная Щастному инструкция по вопросу об определении демаркационной линии, о подготовке флота на случай окончательно безвыходного положения к взрыву, о взносе на имя лиц, которые могут погибнуть при исполнении служебного долга, денег – все эти инструкции истолковались Щастным в духе желания указать, что Советское правительство сводит свою заботу о флоте к подготовке его к взрыву, на что существует как будто бы какой-то тайный пункт в Брест-Литовском мирном договоре. Суммируя же все результаты деятельности Щастного как по собственной инициативе, так и по исполнению преподаваемых инструкций, должен сказать, что в деятельности его отсутствовали распорядительность, предусмотрительность и желание работать в духе инструкций, преподаваемых Советским правительством. Наряду с этим было слишком очевидным желание дать командному составу максимальные права, и сделать их ответственными лишь в техническом отношении, между тем как не только Щастный, но и другие лица командного состава слишком тесно связывали свою техническую работу с политической агитацией.

Заключение Обвинительной коллегии

по делу бывшего начальника

Морских сил Балтийского флота

гражданина ЩАСТНОГО[76]

27 мая текущего года по постановлению Верховной морской коллегии был арестован по подозрению в контр-революционной агитации, попустительстве таковой во флоте, неисполнении приказов Советской власти и планомерной дискредитации ее в глазах матросов с целью ее свержения бывший начальник Морских сил Балтийского флота гражданин ЩАСТНЫЙ.

Предварительным следствием по этому делу установлено следующее: 29 марта Советом народных комиссаров было утверждено новое временное положение об управлении Балтийским флотом, распубликованное затем приказом по флоту от 29 апреля. Объективное положение флота Республики до этого момента характеризовалось крайней неустойчивостью и неопределенностью взаимоотношения стоявших во главе флота учреждений, равно как чрезвычайной нервностью политических настроений матросских масс. Полное падение авторитета командного состава не мешало ему, однако, как это показало дело Развозова, питать откровенно контрреволюционные замыслы, на анархическое представление о правах, господствовавшее в массах, создавая почву для эксцессов, с другой, представляло не менее благоприятную почву для всякой агитации. Арест Дыбенко, разоружение матросских отрядов создавали для этого соответствующую атмосферу. Новое положение резко изменяло существующий порядок вещей, прежде всего в том отношении, что устраняло целый ряд неясностей в управлении флотом и взаимоотношениях его органов. Вместо прежнего смещения у представительных органов флота функций как политического, так и административного и боевого характера, оно вводило строгое разграничение двух основных органов в лице двух должностных лиц: начальника Морских сил и главного комиссара флота с возложением на каждого из них полной ответственности за соответствующую отрасль управления (ст. ст. 6 и 12 Положения, лист дела 6). Соответствующими статьями был определен порядок разрешения вопросов, входящих в их обоюдную компетенцию (ст. ст. 7, 13, 15). Вторым нововведением было введение строгой централизации в управлении вместо прежней фактической независимости центральных органов флота. И наморси, и главкомиссар избирались Морской коллегией и ею были смещаемы. За прежними всевластными центральными органами флота был сохранен, по новому положению, только совещательный голос (ст. 16). Но, предоставив опытному командному составу всю полноту власти, реформа возложила на него и всю полноту ответственности. Отстранив командный состав в то же время от всякого вмешательства к политической жизни, она предохраняла тем Республику от попыток использовать ее вооруженные силы во вред Революции.

На другой день после утверждения нового положения Советом народных комиссаров в исполнение обязанностей наморси непосредственно после ареста Развозова вступил, согласно предложению члена Верховной морской коллегии Раскольникова, старший член штаба Развозова гражданин Щастный.

Несмотря на то, что новое положение широко раздвигало [сферу] его полномочий во всех областях и создавало полную независимость в оперативной области, вновь назначенный наморси, как это документально установлено следствием, отнюдь не проявил, однако, энергии по проведению в жизнь немедленно и полностью нового положения в целях использования своих прав. Наоборот, прежний порядок был всецело сохранен им. Согласно показаниям Щастного, подтвержденными и показаниями Блохина (лист 138, 127), совещательному по новому положению органу – Совету комиссаров флота была предоставлена новым наморси решающая роль при решении всех вопросов флотского управления. Все наиболее острые вопросы и распоряжения, по показаниям наморси, вносились им и главным комиссаром в Совет флота, туда же вносились все предположения Совета флагманов и, наконец, тут же подвергались обсуждению и разрешению «по большинству голосов» и оперативные распоряжения наморси. Последнее было нарушением ст. 6 и 15, которые точно и недвусмысленно исключали из ведения советских учреждений флота всю боевую область, предоставляя ее целиком в ведение и на ответственность наморси.

Что подобная деятельность наморси отнюдь не была, однако, случайной, равно как не вызывалась необходимостью, но представляла собой, наоборот, сознательно и планомерно проводимую им систему действий, доказывается содержанием обнаруженного у наморси в портфеле проекта положения «О Совете комиссаров флота», писанного наморси собственноручно (лист 41) и содержащего целиком не только закрепление прежнего положения, но и еще большее ухудшение его в сторону децентрализации. То же самое подтверждается донесением Флеровского от 15 мая (лист 53) о том, что на прямой вопрос Флеровского, признает ли наморси новое «положение», последний ответил уклончиво.

Не соблюдал, равным образом, наморси на практике и строгого разграничения, требуемого положением, компетенции между ним и главным комиссаром флота. Согласно совпадающим показаниям обоих, Щастного и Блохина, формальное разделение функций фактически превратилось в фиктивное, поскольку со стороны Щастного не раз имело место: «распоряжение по нетерпящим отлагательства вопросам за его и моей подписью в его отсутствие» и «во всех мелких вопросах и он отдавал распоряжения за нашими совместными подписями в мое отсутствие» (л. 139). По показаниям Блохина, равным образом «наморси также никогда не был в претензии, когда я вмешивался в боевые распоряжения». Последнее было, впрочем, мало опасно для наморси, поскольку, по показаниям Блохина, «все его время уходило на приемку делегаций» и хозяйственные заботы (лист 129), так что и «политикой заниматься из-за мелочей ему не приходилось» (л. 106). Не передавал равным образом ему наморси и копии всех получаемых телеграмм, и Блохин вполне допускает, что «не все копии ему могли быть показываемы» (лист 105).

При таком трогательном сотрудничестве сохранение наморси прежнего порядка управления флотом представлялось гораздо более выгодным, чем строгое разграничение функций согласно требованиям нового «положения». Добровольное же самоограничение [не] мешало ему на практике, как это доказано следствием, простирая свои притязания и далеко за границы прав, предоставлявшихся как по старому, так и по новому положению.

Приказом от 20 мая (лист 65) наморси своей властью назначил командиром петроградского порта гражд. Руденского и комиссарами при нем: граждан Сладкова от порта и Суркова от флота. В телеграмме по этому поводу наркому Троцкому член Морской коллегии Сакс констатирует, что Сладков уже был ранее Коллегией назначен, почему для наморси не было никакой необходимости переназначать его, что касается назначения от флота Суркова, то таковое, по мнению Сакса, является превышением власти, так как никакого права наморси назначать комиссаров нигде не предоставлено (лист 67). В обнаруженной у Щастного рукописи «Бытовые затруднения» наморси, полемизируя с Саксом, отстаивает свое право назначения комиссаров, мотивируя его тем, что «командование», то есть он, наморси, и Блохин, та же «коллегия» (лист 14) и, наконец, доходит до прямого протеста против подчинения самого «командования» Морской коллегии как «органу, совершенно лишенному технических сил» (там же).

Упоминаемым проектом уложения о совете комиссаров флота наморси устанавливает, во-первых, фактическую безответственность Совета перед центральной властью, которой предоставлялось право только утверждать, но не сменять комиссаров, и фактически же ответственность его только перед наморси.

Наморси же, кроме того, предоставлялось право составления наказа для деятельности Совета комиссаров флота (лист 41).

Положение о флоте от 29 марта клало предел подобным поползновениям, арест Развозова показал, что опасно было становиться на путь открытой оппозиции, для наморси становилось наиболее приемлемым только бороться за сохранение старого положения и, в первую голову, старого личного состава комиссаров флота и прежде всего Блохина, слепо ему доверявшего. Следствием установлено, что и в этом направлении наморси не останавливался перед прямыми нарушениями распоряжений Советской власти, не говоря о других более легальных средствах борьбы.

К области последних фактов относится исподволь проводимая им агитация против нового положения среди комиссаров флота под предлогом его явной «антидемократичности». В тех же документах «Бытовые затруднения» и «Мотивы ухода» (лист 14 и 18), представлявших проекты его докладов в Совкомбалте, в качестве особых пунктов два раза встречается указание на «бесспорность новых комиссаров со съезда», пункт же 11 в рукописи «Бытовые затруднения» озаглавлен громко: «Нарушения революционного порядка управления флотом», якобы чинимыми Морской коллегией.

К области первых фактов относится прямая борьба против назначения главным комиссаром Флеровского на место Блохина. По показаниям самого Блохина, наморси определенно говорил, что с назначением Флеровского «он уйдет». То же говорили и другие лица командного состава (лист 128). Когда же назначение сделалось весьма вероятным, то, по показаниям Троцкого, Щастный вместе с двумя делегатами приехал в Москву для того, чтобы протестовать против назначения (лист 89) и, наконец, когда назначение все же состоялось 14 мая, Щастный, несмотря на телеграфное извещение, приказом от 21 мая объявляет по флоту, что в исполнение обязанностей комиссара все же вступил «болевший» Блохин (лист 22). Последний приказ не может быть иначе квалифицирован как прямое нарушение и противодействие советской власти и ее распоряжениям. Одновременно и, видимо, под прямым давлением наморси, старый Совет комиссаров вынес постановление о непризнании назначения Флеровского как назначенного сверху и без ведома Совкомбалта и команд (лист 7).

Наиболее критический момент для наморси наступил, однако, с момента созыва 3-го съезда моряков Балтийского флота, от последних чисел апреля и до 22 мая, где должны были произойти выборы нового Совкомбалта. Следствием обнаружено, однако, что в этот момент отнюдь не только одни мотивы голой борьбы за власть во всей полноте были стимулами деятельности Щастного и его борьбы против нового положения.

Новое «положение», резко ограничивая политические и оперативные стороны жизни флота, возлагало ответственность за последствия целиком на командный состав. Наморси фактически, как это уже доказано, сохраняя всю власть своим методом действий, перелагал, тем не менее, ответственность на Совкомбалт за боевую судьбу флота. Между тем боевая судьба флота в этот момент более чем когда-либо находилась в критическом положении. От 30 марта с момента назначения наморси и до созыва съезда в конце апреля прошел самый тяжелый период борьбы за сохранение флота от совместных притязаний финляндских белогвардейцев и немцев, с полной ясностью устанавливается косвенное участие самого наморси в этой борьбе против антиимпериалистов и героический переход русского флота из Гельсингфорса в Кронштадт.

Во имя предупреждения различных неожиданностей со стороны тех и других постановлением Высшего военного совета от 25 апреля наморси было в категорических выражениях предписано немедленно вступить в переговоры с немецким командованием об установлении временной демаркационной линии в Финском заливе для изоляции флота (лист 49). Телеграфным донесением Альтфатера от 7 мая (листы 53, 54) установлено, что соответствующее радио было передано наморси в Гельсингфорс военному руководителю флота Зеленому 28 апреля и повторено затем 29 апреля; только 1 мая получен от Зеленого ответ, что, по его мнению, «возбуждать далее вопрос по обстоятельствам момента крайне нежелательно», только 3 мая затем Зеленой ответил, что поручение будет исполнено, о чем наморси и донес в Москву, и только 5 мая было исполнено Зеленым предписание. Несмотря на такое прямое неисполнение подчиненным срочных распоряжений власти, наморси явно попустительствовал подобной неисполнительности своего подчиненного. В ответ же на прямой запрос Троцкого Блохину о причинах подобной неисполнительности Зеленого, в чем Троцкий усмотрел «проведение Зеленым самостоятельной политической линии» (листы 45, 46), Блохин, явно инспирированный наморси, ответил, что «в виду неустановленности понятия о дисциплине он такого нарушения в поведении Зеленого не усматривает» (там же).

Чрезвычайная невыясненность положения и натянутость международных отношений заставила наркома секретной телеграммой от 3 мая дать необходимые инструкции на всякий случай подготовительных распоряжений для взрыва фортов и флота, чтобы избежать опасности оставить все немцам (лист 20). По свидетельству Троцкого, устно им были преподаны инструкции подготовить заранее кадры надежных людей для производства взрыва. 15 мая новые тревожные вести о немецких замыслах снова до крайности обостряют вопрос, и нарком Троцкий в юзограмме от 21 мая, переданной нагенмором Беренсом, требует от Щастного немедленного исполнения мер по подготовке кадров подрывников и исполнения предписания о денежном обеспечении их семей. В ответной телеграмме от 22 мая Щастный сообщает успокоительные известия и указывает одновременно на то, что по создавшемуся положению проведение демаркационной линии невозможно, причем в высокой степени похвально отзывается о деятельности Зеленого (лист 29). Подготовленный им одновременно доклад на съезд моряков в первом пункте о международном положении констатирует чрезвычайную натянутость положения именно вследствие отсутствия демаркационной линии (лист 8).

Настоящее выяснение целей политики Щастного выясняется, однако, в связи с указанием на то, что в этот момент происходило на съезде, где должна была решаться судьба управления флотом. Чрезвычайно осторожная линия поведения Щастного круто изменяется в этот момент.

Согласно предложению Щастного, приказанием от 21 апреля переводится в Петроград из Кронштадта Минная дивизия из 11 миноносцев для перевода ее затем в Ладогу, причем с 21 апреля и по 16 мая миноносцы не могут, якобы по техническим причинам, пройти невские мосты, наконец, ошвартовываются около Обухова недалеко от Смольного (листы 58, 59). От 16 по 24 мая миноносцы ожидают нефти, когда же нефть прибывает, Щастный кладет на телеграмме резолюцию (лист 60), что с прибытием нефти еще не ожидает ухода судов.

Между тем, по показаниям Щастного, равно как и показаниям Блохина и Дужека, как среди команд Минной дивизии, наименее дисциплинированной, так вообще во флоте чрезвычайно усиливается в этот момент провокационная контрреволюционная агитация против Советской власти, выразившаяся в распространении подложных документов, согласно которым между Германией и Советской властью имеется де секретное соглашение об уничтожении флота (образцы документов лист дела 36, 37, 38, 39, 40). Слух об отданном в силу этого соглашения приказа взорвать флот также циркулировал среди команд. Наморси показывал провокационные листки Блохину, сообщал о них Совету флагманов и Совету комиссаров флота и не принимал никаких мер к прекращению провокаторских слухов.

В такой атмосфере получается первая телеграмма Троцкого от 3 мая об уничтожении флота. Обострение положения, наступившее в связи с медлительностью Зеленого и покровительством его Щастным, провокационная деятельность контрреволюционеров сразу разражаются кризисом. Согласно показаниям Раскольникова, комиссар Минной дивизии Дужек сообщил телеграмму Троцкого от 3 мая на собрании Минной дивизии, которая вынесла резолюцию о необходимости роспуска Петроградской коммуны и передачи власти командованию, то есть наморси и Блохину. За эту резолюцию чрезвычайно усиленно агитировали офицеры Лисаневич и Засимука, требовавшие установления диктатуры палки (показания Раскольникова, лист 110). 12 мая в Морском корпусе происходит чрезвычайно бурное собрание всех судовых комитетов команд флота с участием многих офицеров и флагманов, специальных делегатов съезда, Раскольникова и наркома Луначарского и др. За ту же резолюцию опять агитировали те же Лисаневич и Засимука (лист 110).

Собрание кончилось ничем, что явно свидетельствует о степени напряженности общего положения.

13 мая кризис разрешается прямым постановлением съезда об исключении Засимука и Лисаневича из состава флота и их немедленном аресте (лист 31).

Положение обратилось против наморси, и он сам решается теперь выступить на сцену. Прежде всего он, несмотря на прямое постановление съезда об исключении заговорщиков приказом по флоту, упорно не исполняет предписания. Несмотря на то, что постановление принимается съездом 13 мая, до 18 оно не приводится в исполнение. 18 мая, получив официальное извещение от Сакса о немедленном исполнении (лист 31), приказание вновь остается неисполненным под предлогом неимения официального текста постановления Морской коллегии об исключении (лист 114). Арест не был произведен вовсе, так как по показаниям Блохина, разагитированные команды выставили для охраны заговорщиков вооруженный караул (лист 104).

Следствием обнаружен писанный собственноручно конспект его предлагавшегося доклада на съезде (лист 8). Согласно показаниям Щастного, в части этот доклад был прочитан им предварительно в Совете съезда (лист 142). По показаниям, данным Троцкому, указанный доклад его просили сделать в комиссии и отдельные члены съезда, которых конкретно он, однако, отказался назвать.

Доклад носит прежде всего чисто политический характер, на что, согласно ст. 12 положения, наморси не имел никакого права. Доклад начинается с обрисовки международного положения России, изложения притязаний немцев и финляндцев и того, что немцы не желают установить демаркационной линии. Из характеристики захватов и притязаний, в силу только что имевших место событий, делается двусмысленный вывод о необходимости создания вооруженной силы. Второй пункт о внутреннем положении страны в конспекте отсутствует, его содержание выясняется целиком из третьего пункта, который гласит: офицеры теряют веру в способность правительства отстоять Россию (показать карту). Подпункт пятый ставит еще более резко вопрос: «Что сделало правительство для воссоздания флота», одновременно имеется приписка в скобках: «Телеграмма об уничтожении Кронштадта», то есть как раз та телеграмма от 3 мая, оглашение которой на собрании в Минной дивизии вызвало взрыв. Последние пункты уже сводят общий вопрос к частному о судьбе Засимука и Лисаневича и заключают в себе следующие пункты: Я осуждаю резкие выходки офицеров, протестую против озлобления крайних партий (помечено: Раскольников и Луначарский, бывшие на собрании в Морском корпусе). Пункт третий говорит прямо, что арест Засимука и Лисаневича – не выход и только подольет масла в огонь и в последних пунктах связывает создавшееся положение с возможностью своего ухода («Нужно найти большевистского адмирала», «Я не понимаю чего хочет правительство»).

Согласно телеграмме Флеровского, присутствовавшего на докладе Щастного в Совете съезда (лист 53), Щастный резко выявил стремление к максимальной самостоятельности и властности командования, признал вредным и протестовал против ареста Засимука и Лисаневича.

По сообщению того же Флеровского, Совет съезда, однако, оказал твердую оппозицию и отверг необходимость политического доклада наморси.

Последняя попытка наморси повлиять на съезд была предпринята им после получения новой телеграммы Троцкого 21 мая о срочной необходимости принять меры к возможному уничтожению флота. Как и прежние телеграммы, Щастный немедленно доводил до сведения Блохина и затем последовательно старого Совета комиссаров, Совета флагманов, в Кронштадт Зарубаеву «для сведения», а не для исполнения и, наконец, на общее собрание старых и новых комиссаров, в большинстве, однако, не сочувствующих наморси.

На последнем собрании, по показанию Дужека и Флеровского, происходит резкий конфликт между старым и новым составом комиссаров. Новые комиссары считают преступным оглашение телеграммы, старые – преступлением не оглашение ее в массах. Сам наморси, по показаниям Блохина, показывая телеграмму Блохину, резко выразился, «что, мол, наши матросы продаваться не будут» (лист 18). То же говорил он, по показаниям Блохина, и другим комиссарам, чем добился со стороны Совета решения: 1) не исполнять телеграммы, 2) послать делегацию в Москву для выяснения положения.

Брожение в Минной дивизии, по показаниям Дужека, поднялось снова, в результате чего потребовался специальный приезд комиссии Гуркало для объяснений (лист 129).

Что Щастному удалось многого достичь в этот момент, доказывается содержанием мандата, данного делегатам съезда в Москве 24 мая, где делегация в упор извещает Морскую коллегию:

1) что флот не будет взорван без настоятельной необходимости;

2) что назначение «наград» за взрыв неприемлемо;

3) что демаркационная линия должна быть установлена, и в крайнем случае ее установит сам флот и

4) в упор спрашивает коллегию, что сказано о флоте и его судьбе в Брестском договоре (лист 31, 32, 33).

Морская коллегия дала исчерпывающий ответ.

Одновременно с этим Щастный подал рапорт о своем уходе.

25 мая он был вызван в Москву и арестован. Данные обыска дали новые уличающие материалы. Кроме уже упомянутых документов, а именно подложных документов, происхождение которых он не мог объяснить, проект о положении комиссаров флота, конспект доклада на съезде, рукописи «Бытовые затруднения», была найдена рукопись-конспект «Мотивы ухода», помеченная 25 числом и представляющая, видимо, конспект доклада в Совкомбалте, содержащая в себе определенную программу контрреволюционной агитации и, в частности, следующие пункты:

Пункт 1 – риторический вопрос: «против кого должна быть направлена сила флота» и два подпункта:

против финляндцев, но они на воде не противники, и против немцев, но они «поддерживают советскую власть, и мы и так в руках у немцев».

Второй и др. пункты рисуют невозможность оставаться для наморси на посту. К этим причинам он относит «домогательства разложению флота», а именно деятельность главного комиссара Флеровского, разрушение системы управления флотом в виде пресловутых «бесспорных выборов комиссаров», такую же разлагающую деятельность, по-видимому, правительства, стремящегося «парализовать настроение флота».

Пункт третий посвящен указаниям на личные интриги против наморси, заставляющие его уйти, интриги в порту, в Петрограде, в Москве и опять со стороны Флеровского.

Пункт четвертый характеризует невозможность работы при той системе подчинения наморси Морской коллегии, которая установлена и каковая является фактической узурпацией власти со стороны безграмотных людей.

Пункт пятый указывает как на причину, заставляющую Наморси уйти, на давление из политических целей на его технические распоряжения, вроде требования удалить из Петрограда Минную дивизию.

Пункт шестой указывает на нежелание его, Щастного, вводить в обман сослуживцев и товарищей и, наконец, пункт седьмой указывает как на причину ухода на аморальное и безучастное отношение правительства к жертвам террора финляндских контрреволюционеров, в частности к судьбе расстрелянного комиссара Жемчужина и др.

Показаниями Блохина устанавливается, что такой метод агитации против советской власти применялся наморси и ранее (лист 106).

На основании всего вышеизложенного, ввиду того, что всем произведенным следствием и добытыми во время его производства данными представляется уста[но]-вленным, что бывший начальник морских сил Щастный, вступив 30 марта в исполнение обязанностей наморси Балтийского флота на место устраненного Развозова и поставив себе заведомой целью использовать тяжелое международное и политическое положение Советской республики для захвата вооруженной силы флота путем ниспровержения власти Петроградской коммуны в целях дальнейшей затем вооруженной борьбы с Советской республикой:

1) в явное нарушение положения об управлении флотом, утвержденного Советом народных комиссаров и ЦИК, с целью снятия с себя формальной ответственности за свои действия в то время фактического подготовления захвата власти, установив в качестве нормального порядка управления флотом решение всех вопросов управления в совещательном органе по управлению, так называемом Совете комиссаров флота, внося туда разрешение и оперативных вопросов, что должно лежать в его единоличной и полной ответственности;

2) в целях создания себе определенного оплота для борьбы с правительством агитировал затем в среде Совета комиссаров флота против установленного законом положения об управлении флотом, ссылаясь якобы на антидемократичность, а затем восстанавливал против правительства указанный состав Совета комиссаров флота.

3) Достигнув этой цели и ворвавшись в доверие к главному комиссару флота Блохину, фактически присвоил себе не принадлежавщую ему власть единоличного командования, подписывая в отсутствие Блохина ряд распоряжений за его подписью и в его отсутствие по вопросам управления флотом.

4) Оказывал сопротивление проведению в жизнь нового положения, противодействуя, в частности, назначению нового комиссара Флеровского, для чего добился вынесения от имени Совета комиссаров протеста против такого назначения, затем втянул в свои планы и борьбу против Советской власти и Совет комиссаров флота.

5) Опубликовал с той же целью противодействия приказ о вступлении в должность Блохина, несмотря на уже состоявшееся назначение Флеровского.

6) В тех же целях фактического присвоения себе всей власти назначил с прямым превышением своих полномочий комиссарами петроградского порта Сладкова и Суркова и затем, подготовив себе в тех же контрреволюционных целях в Совете комиссаров флота, сознательно, с целью вызвать политический кризис и противоправительственное настроение в матросских массах, тормозил, задерживал и попустительствовал полному неисполнению своим подчиненным Зеленым прямого предписания верховной власти о немедленном начале переговоров с немцами о проведении в Финском заливе демаркационной линии.

8) [77] Неприятием никаких мер попустительствовал равным образом распространению провокационных слухов среди матросов о непринятии правительством мер для спасения флота через установление с немцами демаркационной линии, равно как слухов об имеющемся якобы у советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота.

9) Сам принимал участие в таковой агитации путем хранения и распространения провокационных документов явно подложного характера, демонстрируя их перед Блохиным, Советом комиссаров и Советом флагманов, чем еще более способствовал распространению указанных слухов.

10) Агитировал одновременно против Советской власти среди Совета, указывая на ее якобы безучастное отношение к жертвам контрреволюционного террора и, наконец,

11) В целях непосредственной подготовки переворота сознательно задерживал отправление из Петрограда Минной дивизии с 21 апреля по 24 мая, относительно которой имел сведения о ее наибольшей недисциплинированности и наличности там контрреволюционных заговорщиков.

12) Разгласил заведомо через тот же совет комиссаров секретную телеграмму Троцкого относительно срочной подготовки взрыва Кронштадта и флота, чем непосредственно провоцировал выступление указанной дивизии против Петроградской коммуны с предъявлением ее требований о передаче всей власти ему, наморси, совместно с Блохиным и установления диктатуры флота.

13) Попустительствовал контрреволюционным выступлениям на этом собрании, равно как и на последующем в Морском корпусе выступлении тех же лиц.

14) Попустительствовал под формальными предлогами неисполнению постановления Съезда моряков, Морской коллегии и наркома Троцкого об исключении заведомых контрреволюционеров из состава флота, не исполняя тем самым прямого предписания высших властей.

15) В целях противодействия тому же постановлению и создания давления на съезд и противоправительственной агитации поставил и прочел по собственной инициативе, не имея на то никакого права и в явное нарушение положения о флоте, политический антиправительственной доклад в Совете съезда флота, где доказывал вред правительственной политики, якобы явно направленной к уничтожению флота, причем проявил, по донесению Флеровского, стремление к максимальной самостоятельности и властности, доказывал ненужность арестов заве-домых контрреволюционеров, одновременно опорочивал деятельность крайних партий, в том числе членов Морской коллегии и наркома Луначарского.

16) Потерпев неудачу в этом своем выступлении, вторично разгласил в тех же целях контрреволюционной агитации и восстановления масс против советской власти, вторичную секретную телеграмму Беренса относительно подготовки взрыва флота, чем вновь возбудил брожение в массах и посеял недоверие к Советской власти в составе самого съезда, выразившееся в факте посылки специальной делегации в Москву для выяснения положения.

17) Задержал всем этим принятие срочных мер по подготовке необходимого на случай опасности уничтожения флота, чем еще раз совершил новое преступление по должности, граничащее с содействием немецкому командованию и государственной изменой.

На основании всего вышеизложенного, бывший начальник Морских сил, гражданин Щастный, предается суду Революционного трибунала при Центральном исполнительном комитете по обвинению в преступлениях по должности, в подготовке контрреволюционного переворота и государственной измене по отношению к Советской Республике.

Расписка A.M. Щастного

об ознакомлении с обвинительным актом

Обвинительный акт сего 15 июня 1918 г. мне предъявлен и копия с него получена. Все следственное производство мне предъявлено для просмотра. О дополнении его новыми документами и о вызове новых свидетелей мною будет подано новое прошение. Ныне же ходатайствую выдать мне копии со всего следственного производства.

Прошение в Верховный революционный трибунал

защитника В. А. Жданова[78]

от 17 июня 1918 года

Малая Дмитровка, 3. кв. 5.

15 июня с/г моему подзащитному было предъявлено предварительное следствие и предложено заявить, если он желает дополнить это следствие. Но одновременно с этим ему был предъявлен и обвинительный акт, составленный публичным обвинителем гр. Крыленко. Таким образом обвинительный акт страдает неполнотой данных, ибо следствие еще не может считаться законченным, раз не собран материал, могущий послужить в защиту подсудимого. Следствие же было произведено с явной неполнотой, ибо не допрошен целый ряд свидетелей, среди которых протекала деятельность Щастного, и не истребован целый ряд документов, имеющих непосредственное отношение к делу. ниже я заявляю целый ряд ходатайств о вызове в суд и допросе новых свидетелей, о приобщении к делу новых документов и представляю мотивы, почему я считаю это необходимым. Для ясности я соединяю несколько пунктов обвинения – всего их 17 – в общие группы и по каждой группе даю объяснения. Гр. Щастный обвиняется <…> в нарушении Положения об управлении флотом с целью захвата власти. Деятельность гр. Щастного как наморси проявлялась главным образом в его приказах. Приказы эти были им привезены в Москву и в момент ареста находились в портфеле, переданном гр. следователю. Я прошу присоединить их все к делу и потребовать от гр. следователя как приказы, так и опись всех бумаг, найденных в портфеле. Остальная деятельность протекала на глазах под наблюдением Совета комиссаров, установленной <…> как практикой, так и п. 15 Положения об управлении флотом. Эти лица могут подтвердить всю лояльность поведения Щастного. В силу сего я прошу вызвать и допросить комиссаров Блохина, Дужека, Штарева, Шпилевского, Минаева и Владимирова. В связи с этим обвинитель строит другое обвинение об агитации против Советской власти в Совете комиссаров и в Совете съезда с той же целью захвата власти. Те же свидетели присутствовали при всех объяснениях и докладах Щастного и могут подтвердить полную законность его речей.

Гр. Щастный обвиняется в том, что не исполнил приказа о начале переговоров с немецким командованием по поводу проведения демаркационной линии, чем дал пищу для самых справедливых слухов относительно советской власти. Это обвинение может быть опровергнуто свидетелем Альтфатером, затем свидетелем Зеленым. Кроме того в штабе флота имеется переписка по дипломатической части по радио Зеленому и об установлении демаркационной линии. Эта переписка вполне опровергает обвинение, и ее я прошу востребовать.

Гр. Щастный обвиняется в том, что не выполнил приказа о подготовке всего необходимого для взрыва флота и кроме того умышленно обнародовал секретную телеграмму <…> для агитации против Советской власти. Задолго до приказов гр. Троцкого был выработан подробный план такого уничтожения флота, так что после этих приказов гр. Троцкого делать было уже нечего, что могут подтвердить свидетели Альтфатер, начальник Минной дивизии Екимов и бывший наморси Зарубаев. Обнародование телеграммы произошло помимо воли гр. Щастного, что могут подтвердить вызываемые комиссары и что явствует из резолюции Минной дивизии; крайне прошу истребовать от гр. Шварца <…>

Гр. Щастному ставится в вину задержка Минной дивизии в Петербурге, агитация среди матросов этой дивизии и отказ исключить из флота двух лиц, агитировавших среди Минной дивизии. Это обвинение может быть опровергнуто показаниями уже вызванных свидетелей Блохина и Дужека и истребованием от Коллегии морского комиссариата в Петрограде (от гр. Сакса ответа Щастного на отношение Морской коллегии от 18 мая 1918 г. за№ 1150).

В силу изложенного я прошу Верховный революционный трибунал:

A. Истребовать:

1) От гр. следователя отобранные от гр. Щастного документы и бумаги, все приказы, бывшие в портфеле, и постановление Минной дивизии.

2) От штаба флота переписку по дипломатической части по радио Зеленому и от него по поводу демаркационной линии.

3) От коллегии Морского комиссариата (гр. Сакса) ответа гр. Щастного на запрос коллегии от 18 мая 1918 г. за № 1150.

B. Вызвать и допросить на суде как свидетелей комиссаров: 1) Блохина, 2) Дужека, 3) Штарева, 4) Шпилевского, 5) Минаева, 6) Владимирова, 7) Нач. Минной дивизии Екимова, 8) Альтфатера, 9) наморси Зарубаева, 10)Зеленого.

C. Выдать мне, ввиду того, что все обвинения находятся на письменных доказательствах, материалы следственного производства, а именно стр. 1, 10–21, 23, 24, 25, 30–41, 44–51, 53–62, 66–68, 70–74, 80-108, 110, 114, 115, 123, 127, 128, 130, 138–144.

Владимир Жданов

Заявление A.M. Щастного

в Верховный революционный трибунал

от 18 июня 1918 года

Вторым защитником по моему делу я избираю гражданина Тагер[79], которого я прошу допустить к ознакомлению с делом, личным со мною свиданием и к защите на суде совместно с гр. Ждановым[80].

Повестки и телеграммы о вызове в судебное заседание

Телеграмма В.И. Панкайтиса

от 19 июня 1918 года

на имя И.П. Флеровского

Завтра утром заседание трибунала по делу Щастного. Нужна резолюция Минной дивизии. Пришлите мне сейчас же. Сообщите, где Шпилевский, Штарев, Блохин и другие комиссары Совкомбалта. Просит Крыленко.

Телефонограмма председателя суда С.П. Медведева

на имя Л.Д. Троцкого

(19 июня, 20 часов 50 минут)

Завтра, 20 июня, в 11 часов утра Вы вызываетесь на заседание Революционного трибунала Всеросийского Центрального исполнительного комитета, имеющее быть в Кремле, в здании бывших судебных установлений, в Митрофаньевском зале, в качестве свидетеля по делу бывшего наморси Щастного. Ваше отсутствие может побудить трибунал к отсрочке рассмотрения указанного дела, что крайне нежелательно. Настоятельно прошу Вас, приняв во внимание указанное обстоятельство, а также то, что все члены трибунала несут ряд неотложных обязанностей в Советских учреждениях помимо обязанности члена трибунала, прибыть на заседание к указанному времени.

Протокол судебного заседания

ПРОТОКОЛ

заседания Революционного трибунала при Всероссийском центральном комитете 1918 года, июня 20 дня, открывшегося в 12 час 15 минут в составе: председателя трибунала тов. С.П. Медведева[81]и членов трибунала т.т. О.Я. Карклина, И.П. Жукова, Г.И. Бруно, К.А. Петерсона, А.В. Галкина и Б.А. Веселовского, за секретаря трибунала т. Зыбко.

Слушали дело по обвинению б. начальника Морских сил Балтийского флота A.M. Щастного.

Обвиняемый Алексей Михайлович Щастный, 37 лет.

Слушается дело о бывшем начальнике Морских сил Балтийского флота A.M. Щастном.

Свидетели: Ф.Ф. Раскольников, Е.С. Блохин, Е. Дужек, С.Е. Сакс, И.П. Флеровский в Трибунал не явились, извещения получили.

Поверенный обвиняемого Щастного Жданов просил дело отложить ввиду неявки свидетелей. Объяснил, что вина подсудимого Щастного обвинением не может быть в достаточной мере доказана имеющимися в деле письменными доказательствами, только лишь может быть установлена свидетельскими показаниями.

Обвинитель Крыленко[82] возразил против отложения дела, так как в распорядительном заседании Трибунала уже отказано поверенному Щастного в вызове свидетелей, просил об оглашении использующихся в деле письменных документов так и равно протоколов допроса неявившихся свидетелей.

ТРИБУНАЛ ПОСТАНОВИЛ: об отложении дела и вызове свидетелей защите отказать.

Поверенный Щастного Жданов вторично просил вызвать проживающих в Москве свидетелей по телефону. Обвинитель Крыленко вторично возражал против вызова свидетелей, заявив, что как обвиняемый, так и его защитник вполне могли пригласить свидетелей своими средствами, в том числе и свидетеля Альтфатера. Указание защиты на то, что свидетельские показания не известны, так как допрошены не на суде <…> подтверждает правильность этих показаний завещательная подпись проводившего следствие следователя.

ТРИБУНАЛ ПОСТАНОВИЛ: в вызове свидетелей по телефону, а также и Альтфатера отказать, и дело продолжать слушанием.

На вопрос: получил ли копию обвинительного акта обвиняемый Щастный заявил, что да, получил. Обвиняемый Щастный инкриминируемые ему обвинения не признал и вину, ему приписываемую, отверг.

Свидетель тов. Троцкий показал, что Щастного он в первый раз видел в заседании Высшего военного совета в конце апреля текущего года. Они только что закончили трудную операцию вывода нашего флота из Гельсингфорса в Кронштадт, закончили энергично, успешно, а потому отношение к нему Военного совета и Морской коллегии было весьма благожелательно. Но на свидетеля с первой же встречи Щастный произвел невыгодное впечатление своей уклончивостью в ответах, неопределенностью, а также весьма пессимистическими взглядами на положение дел на флоте. Когда был выработан план действий на случай нападения немцев на Кронштадт, решено было, что флот воздержится от активного выступления, что войсковое имущество, форт Ино и проч. в случае невозможности обороны должны быть уничтожены и, если возможно, то защищаться. Это было в тревожные для нашего флота дни, когда флот мог быть захвачен немцами. Затем возник вопрос об охране флота, и Щастному было предложено немедленно войти в переговоры с германским командованием об образовании предварительной демаркационной линии. Он встретил это предложение несочувственно. Щастный в это время рисовал положение флота в крайне страшном виде, называя флот не иначе как «железный лом» в техническом отношении и негодным по командному составу. Доклад этот казался свидетелю преувеличенным, почему свидетель и усмотрел в этом определенную политику. В действиях Щастного чувствовалось стремление дискредитировать Центральную власть. Когда свидетель узнал, что форту Ино угрожает опасность, что к нему идут финляндские белогвардейцы и немецкий флот, отдал директивы флоту участия не принимать. Распоряжение это должен был дать Щастный от своего имени, но обвиняемый передал их в виде моих директив: Троцкий распорядился, чтобы флот не принимал участия в операциях, форт был взорван. Щастный сбросил ответственность на лицо, которое не может нести ответственности за оперативные действия, в результате чего – волнения среди матросов, вызвавшие запрос Зиновьева.

Такое поведение Щастного является нарушением всякого порядка, нарушением дисциплины, внесшим смуту. Во флоте говорили, что свидетель игнорирует командование, что отдал распоряжение взорвать форт Ино, говорили, что в Брест-Литовском договоре есть тайные пункты, и один из них – о взрыве форта Ино. Обвиняемым не были приняты меры к разъяснению нелепых слухов. По вопросу об установлении демаркационной линии обвиняемый Щастный не дал немедленного ответа, а через 5–6 дней сообщил, что считает такого рода переговоры преждевременными. О несуществовании в Брестском договоре тайного пункта о флоте свидетельствует следующее обстоятельство: к одному из членов Морской коллегии приходил представитель английского флота и неофициально предлагал плату специалистам, которые смогут уничтожить флот в случае нужды. Предложение это, конечно, было отвергнуто, и ясно, кому нужно было уничтожение флота – не немцам, а союзникам. Далее было решено набрать сознательных и сплоченных техников, которые могли бы взорвать суда флота в случае необходимости, почему, понимая грозящую им опасность, решено было внести на их имена или их семей некоторые вклады из сумм Государства. Можно предполагать, что лица, получавшие ранее чины, ордена и другие награды, не сочли это для себя оскорбительным. Это было такое поручение, но Щастный принял все меры для их огласки, и так как на каждом корабле на этой почве была поднята агитация, быстро пущен слушок, что матросов хотят продать. Что же делает Щастный – он вместо того, чтобы принять меры, чтобы все знали, что это делается в интересах страны, а не по подкупу неприятеля, вносит в Совет флагманов заявление: «Есть предложение Троцкого платить матросам за истребление кораблей». После ареста Щастного в его портфеле найдены документы, грубо подделанные, идущие якобы от немецкой контрразведки на имя Ленина, в которых выражается недовольство назначениями Измайлова и Блохина. Документы эти подделаны не Щастным, ибо они были бы составлены более грамотно, но характерно, что они находились в портфеле Щастного, а последний, беседуя об агитации, ни словом об этих документах не обмолвился.

В числе других бумаг, отобранных у обвиняемого, имеется конспект его политического реферата, который он собирался прочесть на съезде 14 мая. В нем он писал, что Россия оборвана в результате советской политики, в доказательство чего хотел представить карту России, одновременно забывая, что величайшие поражения России были и при царском режиме, а также утверждал что был приказ противоречит <…> Невзирая на неустойчивое положение как на флоте, так и на фронте, в политическом отношении Щастный вел антиправительственную политику, хотел создать впечатление, что <…> флот предан Советской властью. Щастный же делает усилия спасти флот. Он очень осторожно отсиживается, когда начались выступления. Эта <…> определенная политическая игра с целью захвата власти, когда это позволят обстоятельства. Его право как контрреволюционера вести заговор, но раз он занимает высокий пост, то это большая игра, и эта игра сорвалась, поэтому свидетель счел своим долгом арестовать его и представить ЦИК как преступника исключительной важности. Такое <…> должно караться беспощадно.

На заданный сторонами вопрос Троцкий заявил, настолько уклончивым явилось поведение Щастного – что возникло подозрение, не имеет ли он стремление предать флот неприятелю. Распоряжение о взрыве форта было сделано 28 апреля, о чем было сообщено через Комиссаров, ио передаче этого приказания свидетели докладывали, да кроме того достаточно об этом спросить и самого обвиняемого. На телеграмме относительно подготовки для взрыва флота было написано «секретно», но свидетель не считал нужным делать из нее секрета, находя даже желательным, чтобы это дошло до немцев. Слово «секретно» было добавлено для того, чтобы они не могли сомневаться в серьезности предписания. Устроить отряды подрывников, не посоветовавшись об этом с флагманами, Щастный не мог, но не нужно было из этого и делать агитацию. Щастный показывает подложные документы комиссару Блохину, но затем и сам же он в своем докладе писал: «так как немцы поддерживают советскую власть, то выхода нет».

Выработанный Щастным проект найма на службу во флот свидетелю показался более чем неприемлемым, так как этот проект заключал в себе, кроме всего другого, и суровую дисциплину, и репрессивные меры.

На предложение Щастному принять меры по организации Балтийского флота, то Щастный на это отзывался отрицательно; распоряжения Морского комитета должен был исполнить, но от исполнения таковых Щастный отказывался ввиду чего он, свидетель, предложил Щастному либо явиться в Высший военный совет, либо подать прошение об отставке, но Щастный ни того, ни другого не исполнил. Предоставленную власть Щастному он передал таковую совершенно постороннему лицу, сам же от всего того, что ему поручалось для исполнения, уклонялся, почему свидетель и объяснил эти действия как нарушение общего правила по отношению к власти.

Находящиеся на службе во флоте Лисаневич и Засимука, бывшие офицеры, вели определенную агитацию на съезде балтийских моряков о свержении власти Петроградской коммуны и затем установления от флота диктатуры, но так как эта агитация не встретила сочувствия среди матросских масс, то ясно видно, каково было отношение к этим ведущим агитацию лицам, Лисаневичу и Засимука, что Щастный вместо того, чтобы арестовать этих лиц или же отдать об них в приказе по флоту, наоборот, сам еще агитировал. В ответ, почему не приняты меры к Лисаневичу и Засимука, Щастный заявил, что его просили на съезд для того, чтобы прочесть доклад на тему о политическом моменте, но кто именно пригласил, Щастный не назвал, заявляя, что он не помнит; а свидетелю известно, что читать доклад приглашал Щастного тот же Лисаневич и Засимука и с ними другие контрреволюционные элементы.

Видя неустойчивость во всем, Щастный именно и повел такую политику, чтобы завладеть властью не только во флоте, но во всей России.

Для ведения переговоров относительно выбора подрывников выезжал член Морской коллегии Сакс. На посланную свидетелем юзограмму с внесением денег – ответа Щастный не прислал. Не имея никакого права быть враждебным к какому-то ни было назначению, все же к назначению Флеровского комиссаром выражал неудовольствие. Блохин неоднократно констатировал, что Щастный захватил власть антисоветского комиссара, заявлял также тот же Блохин, что не все получаемые распоряжения Щастный передавал ему, Блохину. Свидетель утверждает, что раз Щастный лавировал о небоеспособности флота, что это уже давало повод на сомнение к нему, поэтому свидетель считает самым важным и главным – это агитация Щастного против Советской власти.

На отданное предложение об увольнении Лисаневича и Засимука Щастный до сих пор не дал никакого ответа. Щастный за несколько дней до его ареста просился в отставку, но отставка эта принята не была на том основании, что, согласно положению о службе во флоте, каждый поступивший должен прослужить не менее шести месяцев, поэтому для наморси Щастного никакого в этом отношении исключения быть не могло. Когда свидетелем был задан вопрос Щастному «знает ли он, что-нибудь про ведущуюся во флоте самую бесчестную агитацию», последовал ответ: «да, немного слышал». Когда Щастный подавал рапорт об увольнении в отставку, то не указал причин, побудивших сделать это, почему отставка и не была принята.

После свидетель показал, что он собрал Морскую коллегию и начал Щастному задавать вопросы, но отвечал обвиняемый уклончиво и, таким образом, свидетелю не удалось получить ни одного прямого ответа, почему пришлось потребовать дать ответ на поставленные первые три вопроса. Возник конфликт. Свидетель сказал, что я Вас заставлю отвечать; велел по телефону прислать двух красноармейцев, которые по прибытии остались. Свидетель считает A.M. Щастного с этого момента арестованным. Один стенограф не мог записывать всего того, что говорилось, поэтому он предложил стенографу в протокол записывать лишь только то, что он, свидетель, и Щастный найдут нужным.

Обвинитель Н.В. Крыленко просил огласить все те документы, про которые упоминал в своих показаниях свидетель Л.Д. Троцкий.

Обвиняемый A.M. Щастный заявил, что он принимает на себя вину по взрыву форта Ино.

Далее обвиняемый A.M. Щастный заявил, что обвинение в непринятии мер к взрыву он отвергает как совершенно неправильные. Еще задолго до телеграммы Троцкого, в начале апреля, им, обвиняемым, были приняты меры составить план взрыва портовых сооружений и кораблей. Была образована специальная команда, им был сообщен условный знак, по которому они должны были приступить к взрывам. Когда суда шли из Гельсингфорса в Кронштадт, то при убытии были заложены все мины, что подтверждается донесением генерала Альтфатера, проводившего расследование.

По вопросу об установлении демаркационной линии, он, Щастный, считал переговоры с немцами бесполезными, потому что немцы все время давали уклончивые ответы и заявляли, что необходимо снестись с Берлином. Лучшим доказательством этого служит то, что эта линия не проведена и до настоящего времени. Обвиняемый старался провести демаркационную линию и в период с 23 апреля по 3 мая послал Зеленому пять телеграмм. Телеграмму о взрыве форта посылал, указав в таковой, что делает по приказанию наркома Троцкого. О формировании команды подрывников, так равно и о взносе в казначейство денег обвиняемый узнал лишь только сегодня, когда об этом говорил свидетель Троцкий.

Указание на агитацию со стороны якобы его, Щастного, неверно, так как есть в Совете флагманов предложение быть подальше от этого. Когда они прибыли из Гельсингфорса, положение действительно было неустойчивым, и еще больше оно обострилось после того, как в Финляндии была объявлена мобилизация. За написанные им в конспекте предположения отвечать он должен, потому что это его личные мысли, но никак не выступление, и как таковое нигде не доказано. Часть этих конспектов он писал для съезда, часть – для Троцкого, что подтверждается сделанным заголовком «Причины моего ухода». 24 мая было подано прошение об отставке, а 25 мая писал причины ухода; что касается некоторых заметок, выражавших неодобрение Советской власти, то он считает, что эти заметки не могут быть предметом расследования. Это его, Щастного, мысли, и ничьему контролю не подлежат, поскольку они не выражены в действиях. Обвиняемый предлагал заменить его каким нибудь партийным адмиралом, но почему-то этого не нашли возможным сделать.

Доказательством, что в его выступлениях на съезде не было ничего контрреволюционного, может служить показание Флеровского: если бы в его словах было преступление, то Флеровский донес бы Троцкому. На заданный Троцким вопрос, признаю ли я Советскую власть, сказал, что раз я работаю при этой власти, то считаю этот вопрос излишним. Это Троцкого рассердило, и он ударил кулаком по столу. Я сказал: прошу разговаривать со мной в тонах более приличных, и в ответ на это Троцкий вызвал красноармейцев и арестовал обвиняемого. Узнав у Троцкого о назначении комиссаром Флеровского, по поводу назначения не возражал. На посланное прошение об отставке получил ответ об отклонении ходатайства. Все получаемые распоряжения всегда своевременно докладывал комиссару. Декрет о 6-месячной службе во флоте издан только на днях после ареста его, Щастного, раньше же о сроке службы нигде ничего сказано не было. Показание Троцкому [дано] под насилием.

Обвинитель Крыленко просил огласить частные показания свидетелей Блохина и Дужека; пункты 3, 16 и 17 положения о комиссарах флота, об оглашении телеграммы наморси о назначении комиссарами флота Суркова и Сладкова.

Обвинитель Крыленко просил огласить пункт 4 рукописи Щастного относительно назначения комиссаров.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Конспект рукописи огласить.

Защитник Щастного Жданов просил об оглашении всех документов, не исключая и свидетельских показаний.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Огласить положение о комиссарах Балтийского флота.

Обвинитель Крыленко заявил, что из оглашенного документа вполне явствует, что старался провести наморси, и затем просил огласить соответствующее место рукописи «Бытовые затруднения» и «Мотивы ухода».

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Просимые обвинителем документы огласить.

Обвинитель Крыленко просил огласить документы в порядке обвинения, дабы после иметь возможность окончательно формировать обвинительное заключение.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Оглашение документов в просимом порядке отклонить.

Обвинитель Крыленко просил: огласить конец телеграммы постановления протеста Совкомбалта о назначении главного комиссара Флеровского; приказ наморси о назначении Блохина и две телеграммы об одновременном назначении главкомбалтом Флеровского; о допущении ссылки, или об оглашении провокационных документов. О зафиксировании даты, когда был получен приказ о переводе Минной дивизии и когда эта дивизия прошла Невский мост.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Просимые обвинителем документы огласить и дату установить – «дата от 21 мая».

Обвинитель Крыленко представил копию резолюции Минной флотилии, просил огласить Постановление III съезда по вопросу о свержении Петроградской Коммуны и об исключении Лисаневича и Засимука; огласить конспект рукописи Щастного на съезде в Кронштадте; донесение Флеровского по этому вопросу и затем мандат на съезд, а также показания Блохина, Дужека и др.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Просимые обвинителем документы огласить, за исключением показаний Блохина, Дужека и др., в оглашении коих отказать как вторично возбужденном ходатайстве и уже раз отказанном.

Защитник Щастного Жданов просил огласить документ о принятии мер к взрыву кораблей; телеграмму Альтфатера по радио с Зеленым по вопросу об установлении демаркационной линии и просил об оглашении показаний свидетелей Блохина, Дужека и Альтфатера или же предоставить право для ознакомления.

Обвинитель Крыленко просил огласить показание свидетелей Раскольникова и Сакса.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Просимые защитой документы огласить, а в оглашении показаний Дужека, Блохина, Альтфатера, Раскольникова и др. или в предоставлении права для ознакомления с таковыми показаниями сторонам отказать на том основании, что в оглашении свидетельских показаний два раза было отказано в возбужденном ходатайстве обвинителю.

Обвинитель Крыленко просил дать возможность обвиняемому сделать надлежащее объяснение по поводу оглашенных документов. В предоставленном обвиняемому слове дать объяснение по поводу оглашения документов последний заявил, что некоторые из оглашенных документов есть только временные заметки: «Положение по управлению Балтийским флотом» до сих пор не издано. «Мотивы ухода» – это его лишь наброски, а рукопись «Бытовые затруднения» – его лишь мысли. О протесте Флеровского ничего не знал, приказа о назначении Флеровского не было до 21 мая. Агитации во флоте никогда не вел, зная свои обязанности только лишь чисто технического характера, но не политического. Неоднократно просил Сакса о присылке хотя бы черновиков издаваемых Морской коллегией приказов, но все эти просьбы оказались безрезультатными. Деньги внесены быть не могли, что признает и сама Морская коллегия.

Трибунал ПОСТАНОВИЛ: Прения сторон отложить и заседание прервать до завтрашнего дня 21 июня 11 часов утра.

В 12 часов 10 минут открылось второе заседание Революционного трибунала при ВЦИК. Прения сторон были продолжены.

Обвинитель Крыленко указал, что положение об управлении Балтийским флотом точно и ясно определяет круг полномочий наморси и в ряде статей показано, что вся область оперативных действий, равно как и вся ответственность, лежит на нем. Все остальные действия в области политической и проч. подлежат обоюдной компетенции как наморси, так и главного комиссара флота. Особая статья предусматривает случаи расхождения между обоими, поэтому все ссылки Щастного, что положение недостаточно определенно разграничивает полномочия наморси и комиссара флота, неверно. Из чтения статей ясно вытекает, что внесение оперативных вопросов в Совет комиссаров флота было со стороны наморси прямым нарушением положения. Найденный у Щастного проект изменения положения во флоте является прямым отрицанием целей, ради которых оно издавалось <…> Важно не изменение этого положения, а то, что проводилось в жизнь – по словам самого подсудимого. В Совкомбалте наморси выступает в роли защитника матросских масс, но когда съезд готовится выбрать новый Совкомбалт, то Щастный всячески указывает на антидемократичность способа избрания Совета Съездом и всячески противодействует выборам. Отсюда видно трогательное сотрудничество со старым Совкомбалтом, полная солидарность даже в выражениях. Так, например: «Если будет назначен Флеровский, наморси уйдет», редакция Совкомбалта от 21 апреля гласит: «Если будет назначен Флеровский, мы уйдем». На совещании Высшего военного совета Щастный вместе с представителями Совкомбалта выражает протест против состоявшегося уже назначения Флеровского, и на съезде 15 мая Щастный заявил, что не считает Флеровского официально аккредитованным, ссылаясь на отсутствие каких-то формальностей. Бывшие в Минной дивизии волнения сопоставляются с фактами задержки этой дивизии на Неве. В дальнейшем, поддерживая обвинение в противосоветской агитации, обвинитель прихо-дит к заключению, что во всех действиях Щастного видна определенная, глубоко политическая линия, находя, что судебное следствие подтверждает данные Следственной комиссии, поддерживает обвинение в полной мере.

Защитник Щастного Жданов указал, что фактического материала для обвинения его подзащитного слиш-ком мало и что обвинение главным образом базируется на умозаключениях и выводах, [которые] часто явно грешат против логики. Главный козырь – это заметки Щастного, которые ни в коем случае не могут привести к обвинению в агитации, так как они не были доведены до чьего-либо сведения, а представляют заметки лично для себя. Обвиняемый ответственен только за оперативные действия, проведенные им, по отзыву свидетеля Троцкого, при самых затруднительных обстоятельствах – блестяще. Ответственность за политические и бытовые стороны должна лежать исключительно на главном комиссаре. В общем защитник находит, что все предъявленные пункты обвинения мало обоснованны, почему просит о полном оправдании его подзащитного.

В предоставленном обвиняемому последнем слове Щастный заявил, что он упорно сопротивлялся назначению на такой ответственный пост и обвинение его в захвате власти является совершенно необоснованным. Он этой власти не хотел, не добивался и был назначен против своего желания. О записках Щастный напомнил, что он 20 лет посвятил флоту, сжился с ним, болел его нуждами, почему и считал нужным указать на те меры, которые, по его мнению, должны были послужить к утверждению внутреннего распорядка на флоте. Предпринимать что-либо к тому, чтобы Зеленой начал переговоры о демаркационной линии не мог, так как сноситься с ним мог только с разрешения и под контролем Германского командования по радио, а при таких условиях какие-либо меры принуждения по отношению к Зеленому принять было невозможно, поэтому инкриминируемое ему обвинение целиком отвергает, а виновным себя не признает[83].

Ввиду окончания прений сторон Трибунал удалился на совещание.

Председатель Трибунала С. Медведев

Члены Карклин, Бруно, Веселовский,

А. Галкин, Жуков, Петерсон

За секретаря Зыбко

Приговор Революционного трибунала при ВЦИК

ПРИГОВОР

Революционного Трибунала при В.Ц.И. Комитете

Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, заслушав в открытых заседаниях от 20 и 21 июня 1918 года и рассмотрев дело по обвинению быв[шего] начальника Морских сил Балтийского флота гражданина Алексея Михайловича ЩАСТНОГО 37 лет – признал доказанным, что он, ЩАСТНЫЙ, сознательно и явно подготовил условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь в своей деятельности восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом народных комиссаров и Всероссийским центральным исполнительным комитетом. С этой целью, воспользовавшись тяжелым и тревожным состоянием флота в связи с возможной необходимостью в интересах страны и революции уничтожения его и кронштадских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и Совете флагманов то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, об якобы имевшемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или сдаче его немцам, каковые подложные документы у него отобраны при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашал секретные документы относительно срочной подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота; то, ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного Советом народных комиссаров и ЦИК положения об управлении флотом, внося вопреки этому положению в Совет комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов; то попустительствовал своему подчиненному Зеленому в неисполнении распоряжений Советской власти, направленных к облегчению положения и состояния флота, и замедлял установление демаркационной линии в Финском заливе, не исполняя своей прямой обязанности, отстранения таких подчиненных от должности: то под различными предлогами на случай намеченного им, ЩАСТНЫМ, переворота, задерживал Минную дивизию в Петрограде и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений и, принимая во внимание, что вся эта деятельность ЩАСТНОГО проявлялась им в то время, когда он занимал высший военный пост и располагал широкими правами во флоте республики, трибунал постановил, считая его виновным во всем изложенном, расстрелять.

Приговор привести в исполнение в течение 24 часов.

Председатель С.П. Медведев

Члены: О.Я. Карклин, Г.И. Бруно, А.В. Галкин;

И.П. Жуков, К.А. Петерсон, Б.А. Веселовский.

Особое постановление Революционного трибунала при ВЦИК

Особое постановление

Революционного трибунала при ВЦИК от 21 июня 1918 года

Ознакомившись при рассмотрении дела бывшего наморси Щастного с деятельностью главного комиссара флота Блохина, военного моряка Зеленого, а также и военных моряков Лисаневича и Засимука, Революционный трибунал ПОСТАНОВЛЯЕТ: Привлечь к ответственности за преступления по должности бывшего главного комиссара Балтийского флота Блохина и военного моряка Зеленого, а моряков Лисаневича и Засимука арестовать и привлечь к ответственности за контрреволюционную деятельность.

Председатель С. Медведев

Члены: Карклин[84]

Прошения Н.Н.Щастной

В Исполнительный комитет

Совета рабочих и крестьянских депутатов

Нины Николаевны

Щастной

Прошение

В ночь с 21-го на 22-е июня приведен в исполнение приговор Высшего революционного трибунала над моим мужем Алексеем Щастным.

Единственное утешение – нравственный долг для меня и детей моих – предать тело мужа и отца Алексея Щастного погребению по христианскому обряду.

С покорнейшей просьбой обращаюсь я в Исполнительный комитет о выдаче тела мужа моего Алексея Щастного для погребения, и в подтверждение моего единственного желания погрести без почестей и людских глаз не будет ли признано возможным распорядиться доставить за мой счет тело мужа моего Алексея Щастного на Братское кладбище (военное) при селе Всесвятское в какое найдено будет удобное время для переложения его праха в имеемый быть приготовленный на кладбище металлический гроб и для предания тела земле в присутствии назначенных властей и в час, который будет признан для себя более подходящим.

Никакого креста, кроме надписи (раб Божий Алексей) на дощечке, я обязуюсь не ставить.

О результатах настоящего ходатайства прошу поставить в известность в самом непродолжительном времени.

Нина Щастная

29 июня 1918 года

Москва

От 3 июля 1918 года

В Верховный революционный трибунал

Покорнейше прошу выдать мне свидетельство о приведении приговора в исполнение над моим мужем б[ывшим] начальником Морских сил Алексеем Михайловичем Щастным с 21 на 22 июня 1918 года.

Резолюция: Отказать

С. Медведев. 4 июля 1918 г.

[На имя председателя

Верховного революционного трибунала]

От 3 июля 1918 г.

Гр. Медведеву

Сегодня 3 июля мною подано прошение в Верховный трибунал (Георгиевская, 6) о выдаче мне удостоверения о приведении в исполнение приговора в ночь с 21 на 22 июня, над мужем моим, б[ывшим] начальником Морских сил РФ Алексеем Михайловичем Щастным.

Так как мне сказали в Верх. рев. трибунале, что требуемое мною свидетельство должно быть выдано и подписано Вами как председателем Верх. революц. трибунала, то настоящим покорнейше прошу Вашего распоряжения незамедлительно выдать мне свидетельство в виду моего отъезда из Москвы.

Резолюция: Отказать

С. Медведев. 4 июля 1918 г.

Приложения к материалам дела А.М.Щастного

Доклад начальника 1-й бригады крейсеров капитана 1 ранга А.Н. Сполатбога[85]

Конфиденциально

Председателю Совета флагманов

На запрос о причинах ухода в отставку офицеров, сообщаю свое мнение:

1. Всем ясно, что в связи с общим положением как результат поражения в мировой войне русский флот в ближайшее время не будет иметь возможности развиваться ни на одном море.

Безопасность своего существования, отсутствие raison d’etre, заставила наиболее энергичных и дальновидных искать посторонних мест.

«Переждать» в связи с общей безработицей и рады были бы многие, но и на это решаются или более беспомощные, или оптимисты, у которых есть чувство любви к флоту и глубокое желание сохранить до лучших времен материальную <…> или же, в худшем случае, это люди безпринципные, им безразлично, что за партия, лишь бы платили.

Остальных заставляют уходить:

а) причины политические – тенденция окрасить флот в партийную краску. Необходимо от этого отказаться и объявить флот «народным», независимо от направления людей, стоящих у власти.

б) причины внутреннего порядка – разруха во внутренней жизни, очень тугое возвращение команд к сознанию необходимости начальствующего «приказа». Подчеркиваю, что это может иметь силу только тогда, когда команды сами дойдут до этого сознания. Просветление их замечается.

Самоограничение команд <…> должно проводиться постепенно съездами.

После каждого съезда действующие законы, на основании его постановлений, должны исправляться в сторону закрепления власти начальников в разумных пределах.

Доклад начальника Минной дивизии

капитана 1 ранга А.П. Екимова

Милостивый Государь Алексей Михайлович,

Исполняя Ваше желание, позволю себе высказать Вам свое мнение о причинах, побуждающих бывших офицеров флота к массовому уходу в отставку.

С первых дней революции создалось совершенно определенное гонение на офицеров, и только невозможность покинуть свои посты, пока шла война, удерживала воспитанное в сознании своего долга перед родиной офицерство на своих постах. По заключении мира, с потерей нами морей Балтийского, Черного и Мурманского побережья и вероятная потеря в ближайшем будущем побережья

Тихого океана и Белого моря, а возможно и Каспийского моря, убедила офицерство, что для нас моря потеряны если не навсегда, то на многие десятки, а м[ожет] б[ыть] и на сотни лет, что истощенная в финансовом отношении страна не может иметь дорогостоящую роскошь, как флот в Невской губе, тем более, что значение флота и Кронштадта как оплота столицы с перенесением последней из Петербурга в Москву утрачено, а последовавший затем декрет о демобилизации флота, освободивший офицерство, в связи с сознанием, что дни флота сочтены, естественно, заставили офицерство искать себе заработок, почему и стал наблюдаться массовый уход в отставку.

Если бы даже была надежда, что по заключению общего мира России будут возвращены, хотя бы частично, ея бывшие моря, то эта надежда могла бы удержать офицерство на службе, но этой надежды нет, а те оптимисты, которые надеются почему-то на заступничество наших бывших союзников при общем заключении мира, видя неудержимо продолжающийся развал флота и полнейшую невозможность что-нибудь сделать не только для создания боевой мощи флота, но просто даже для приведения кораблей в порядок, сознают бесплодность работы и потому спешат найти себе заработок. Если к этому прибавить полное бесправие офицерства наряду с оставшейся громадной ответственностью, что и подтверждается сейчас полной невозможностью найти офицеров для занятия наиболее ответственных должностей, как то командиров, старших специалистов и т. п., отсутствие всех условий, привлекавших на военную службу и поощрявших работу на ней, то есть чинов и вообще офицерского звания, орденов, материального обеспечения на службе (жалование теперь часто изменяется и нет уверенности, что оно не прекратится в один прекрасный день из-за общего банкротства государства), так и после службы (уничтожение пенсий), отсутствие некоторых льгот, которыми везде во всем мире пользуется офицерство, полная неопределенность положения, бесправие, травля и полное отсутствие понятной личной неприкосновенности и безопасности для себя и своих близких также способствуют бегству офицеров со службы.

В настоящее время на службе остались те из офицеров, которые, сознавая, что присутствуют при агонии флота, настолько, тем не менее, с ним сжились, что решили дождаться до полной его ликвидации, которая, по-видимому, уже недалеко, т[аким] о[бразом] исполнить свой долг до конца. Трагическое положение этого немногочисленного офицерства, несущего теперь на себе всю тяготу службы, должно быть по заслугам оценено государством и обществом. Таким образом, вопрос о комплектовании флота офицерским составом в настоящее время считаю совершенно безнадежным, правда, в последние дни наблюдались случаи возвращения на службу из отставки некоторых офицеров, но это были те, которым не представилось найти себе место и которые, пользуясь нынешним положением вольнонаемного флота, дающим возможность поступать на службу на любой срок, желают найти себе временное пристанище до приискания более подходящего занятия.

Прошу принять уверения в моем искреннем уважении и преданности.

Доклад начальника 1-й бригады линкоров

адмирала С. В. Зарубаева ОТ 23 МАЯ 1918 года

Развал во флоте: неуверенность в исполнении приказаний, нежелание работать и т. д.

Семейное положение. Выход в отставку накануне ухода из Гельсингфорса дабы не расставаться с семьей.

Нежелание участвовать во внутренней политике. Вынужденное подчинение непризнаваемой власти.

Вмешательство Германии в дела России. Двусмысленное положение: соблюдать ст[атьи] Брестского договора и открывать военные действия в случае наступления немцев.

Протокол заседания от 9 мая 1918 года

под председательством военрука Северного участка

и Петроградского района профессора Н.Н. Шварца[86]

Военрук Н.Н. Шварц ознакомил присутствующих с положением дела, сообщив о всеобщей мобилизации в Финляндии и ультимативных требованиях, предъявленных Германией. Мобилизация в Финляндии направлена, конечно, не против Швеции, а исключительно, надо полагать, против нас. Последние сведения о неприятеле рисуются в следующем виде:

Против Петроградского района три недели тому назад было сосредоточено около 43 батальонов противника, кроме того, между Финским заливом и нашей границей сосредоточено около 12 000 немцев; позднее эти силы увеличились в общем до 76 батальонов, а сейчас они дошли до 18 пехотных дивизий, то есть до 162 батальонов; из этого можно заключить о каких-то новых агрессивных намерениях немцев, к тому же штаб главной квартиры, бывшей в Риге, переехал в Ревель.

Наши силы, могущие оказать сопротивление противнику, следующие: Карельский отряд – 3271 шт[ыков], Ямбургский – 3860, Новгородский – 605, Старорусский – 1168, Новоржевский – 3124, Красноармейский корпус, состоящий из 109 различных частей, составляет 4438 шт[ыков].

Эти цифры представляют известную силу, но в отношении качества бойцов оставляют желать лучшего. Следующие факты могут служить лучшей характеристикой наших вооруженных сил:

Когда потребовалось усиление форта Ино живой силой, то было отдано распоряжение перебросить из Новгорода один батальон. Местный Совдеп произвел чистку этого батальона, удалив из него неблагонадежный элемент, вследствие чего численность батальона упала до 600 человек, на форт прибыло всего 450 человек, потеряв 150 человек в пути. В боевом отношении эти части были настолько скверными, что комендант Кронштадта просил их убрать за небоеспособность.

Три роты Старорусского отряда, будучи отправлены в район Карельского участка, на Царскосельском вокзале предъявили ряд экономических требований с предупреждением, в случае неудовлетворения уехать обратно, разойтись или даже применить силу как к начальствующим лицам, так и к тем из товарищей, кто отправляется дальше в Карельский район.

Части 5-го красноармейского батальона самовольно покинули фронт у Лемболова.

В день защиты столицы на такие войска положиться нельзя и потому, рассчитывая на оборону Петрограда, надо изыскать теперь те силы, которые в короткий срок могут надежно оборонять столицу. Флот должен в полной мере работать с нами в контакте. Присутствие здесь командующего флотом является чрезвычайно ценным.

Прошу, если кто имеет вопросы, внести их на обсуждение.

Командующий флотом A.M. Щастный: Я нахожу, что необходим полный контакт с сухопутными силами. Есть матросские отряды, уже организованные; эти отряды необходимо сейчас же потребовать сюда, они сейчас разбросаны по Волге и Самаре. Эти отряды представляют надежный элемент, хорошо сплоченный, и могут принести большую пользу в деле обороны. Флот настроен так: врагу столицы не отдавать, переход из Гельсингфорса был совершен не для того, чтобы здесь умереть без боя. Видя агрессивные намерения немцев, желательно, чтобы правительство недвусмысленно сразу сказало: или мир, или война <…> Другого мнения по этому вопросу быть не может. Желательно знать мнение Коммуны.

Профессор Н.Н. Шварц: Положение рисуется в следующем виде. Ультиматум о разоружении отдельных частей гарнизона, о сдаче форта Ино немцам пока не предъявлен. Неверны также сведения о занятии Курска и оккупации Петрограда и Москвы, немцы также не взяли Ростов, лишь подошли к нему. Имеются сведения, что Турецкое правительство предъявило Кавказскому сейму ультиматум о пропуске через Кавказ 40 000 немецких солдат. Если последнее сведение верно, то положение надо признать тяжелым. Правительство стоит на Брестском договоре, но рассчитывать, что у немцев и финнов нет определенного решения, нельзя, а потому в случае наступления немцев и финнов необходимо оборонять и защищать Петроград. Что нас дергают направо и налево – это исторический факт, и ответить прямо на вопрос, находимся мы в состоянии войны или мира – нельзя. Поэтому все надо бросить на чашу весов для обороны Петрограда… Ни одной пяди земли мы не должны отдать немцам. Сведения о численности войск Северного района нам известны, но в случае необходимости обороны Петрограда мы можем найти достаточное количество здорового элемента здесь.

A.M. Щастный: Возможно, что сообщения печати о немецких агрессивных намерениях – провокация со стороны последних. Но перед нами есть уроки прошлого и настоящего, а потому осторожность является крайне необходимой. Река Сестра слишком близка к Петрограду, и принять меры потом может быть будет и поздно…

Когда мы подойдем к европейскому миру, вес на конференции будет иметь тот, кто будет обладать реальной силой (флотом). Теперь же нам необходимо получить определенный ответ – война или мир.

Комиссар Б.П. Позерн: Надо выйти из плоскости вопроса, война ли это или нет. Сегодня можно решить, что войны нет, а завтра – опять война. Состояние войны не прекратилось. Война налицо. Приходится говорить только, какие силы мобилизовать, как их мобилизовать и какие меры принять, чтобы сюда стянуть силы из других районов.

A.M. Щастный: Ваше заявление как комиссара флот приветствует – сегодня же ночью мог бы отдать приказание поставить минные заграждения в Финском заливе, но предупреждаю, что эти действия направлены против Брестского договора. Вот почему я считаю себя принужденным получить на это совершенно определенные указания. С минированием в Финском заливе необходимо будет оповестить население о зоне плавания. Без установки минных заграждений флот может быть взят противником живьем.

Начальник штаба флота М.А. Петров: Важнейшим я считаю вопрос: война или мир. Вы говорите, что немцы не знают этого, но это неверно. Могу сказать, что создание вооруженной силы теперь более важно, чем когда-либо. Рассматривая условия формирования сил, сразу наталкиваешься на целый ряд препятствий, в корне мешающих созданию вооруженной силы, и я здесь усматриваю недостаточно энергичное желание создать эту силу. Внепартийность армии – это важнейшее условие для ее создания; необходимо также отказаться от внутренней борьбы. В настоящее время советские районы создали только несколько батальонов. Они импровизированы, совершенно не обучены и мало дисциплинированны. Я уверен, что армия может быть создана, но она должна быть не для защиты советской власти. В армию должны идти люди всяких убеждений. Необходимо дать полную свободу командному составу в деле создания мощной армии. Наконец, нам необходимо знать общую обстановку. На что опирается правительство и на что оно может рассчитывать. Сегодня противник не берет Петроград, но может его взять в ближайшее время.

Комиссар М.М. Лашевич: Последние ораторы поставили все точки над i. Необходимо создание общенациональной армии, защищающей Родину, а не Советскую власть, не социализм… При ныне существующем резком делении на партии красных и белых это почти невозможно. Достаточно вспомнить, как немцев встретили с цветами. Армия всегда защищала царившую власть. Что армия аполитична – это только слова, а исходить из этих слов не приходится. Я приветствую всех специалистов, изъявивших желание работать. Профессор Шварц защищает Россию как свое отечество, а я как социалист, и мне с ним по пути. Теперь мы можем приступить к созданию русской армии… И мы будем защищать Россию как очаг мировой революции. Петроград важен как столица революции и как важный торгово-промышленный центр, а поэтому защита его должна быть обязательна. Одно желание защищать столицу повлияет на психологию немцев. Нам ставят в упрек, что после Брестского мира мы разрушили старую армию, но это была армия мародеров, и чем скорее ее разрушили, тем лучше. Конкретно говоря, никто не мешает военным специалистам работать вместе с нами над созданием мощной армии, что же касается внешней политики, то ясности в нем быть не может. Сама Германия не знает своих аппетитов, так как он приходит с едой. Захватив Кавказ, они идут на Багдад. Совет наркомов желает защитить Россию от нападения немцев. Если минные заграждения против Брестского мира, то их ставить нельзя. Провоцировать немцев не нужно. Немцы, опершись на некоторые политические партии на Украине, создали там переворот.

Если произойдет то, что на Украине – неизбежен крах и у нас. Погибнет Россия, а с нею и флот.

Н.Н. Шварц: Подлежат обсуждению вопросы чрезвычайной важности, а потому я прошу вносить в прения поменьше страстности. Корнилов – ярый враг советской власти, а теперь – по сведениям газеты – он примкнул к советским войскам и дерется вместе с красноармейскими частями, защищая Россию. Я считаю, что все партии могли бы слиться в одну партию и встать на защиту Родины. Вы произнесли здесь настоящие слова «необходимо создать русскую армию».

Комиссар И.Т. Смилга: Выслушав речь начальника штаба и начальника Морских сил, я могу сказать, что в политике мы грамотны, и выходит, что прежде чем приступить к обороне Петрограда, необходимо произвести переворот, то есть создание армии не для защиты советской власти, а родины. Опыт революционных войн ясно показывает, что это невозможно. Сам Петров не уверен, что с приходом немцев и белогвардейцев их здесь [не] встретят цветами. Я считаю, что создание армии на единении всех сил является несостоятельным, а со стороны военных лиц считаю предательством. Я считаю, что по вопросу обороны нам необходимо договориться. Необходимо использовать моряков, о которых здесь упоминалось, вызвав их немедленно из глубины России. Эти точки зрения одна другую исключает, компромиссов быть не может.

Н.Н. Шварц: Вопрос о предательстве считаю неуместным.

И. Т. Смилга: Я говорил лишь в объективном смысле слова.

A.M. Щастный: Мы собрались обсудить, как технически мы можем создать армию. Этот вопрос чисто технического характера и поднят моим помощником. Но вопрос дипломатический все же для меня существует, так как мы можем ссылаться только на факты, а они, надо сказать, нахалы, так как их опровергнуть нельзя, например, неожиданный приход немцев в 1 час ночи в Ганге. Конечно, если действия их будут столь неожиданны для нас, то нельзя думать о минном заграждении. Я как командующий флотом должен поставить эти вопросы, для меня все равно, кто возьмет тогу и сообщит объявлена ли война, или нет. Я прошу совершенно определенных заданий. Если их нет, я считаю себя не в состоянии продолжать командовать флотом.

М.А. Петров: Подходя к факту неожиданного прихода немцев в Ганге, мы опять становимся перед вопросом – война или ея нет. Техника, безусловно, связана в настоящее время с политикой. Формирование национальной армии может создать известную опасность для советской власти, так как нужно откровенно сказать, что большая часть населения ждет прихода немцев…

Б.П. Позерн: Нельзя ли обсуждать вопросы без политики и перейти к обсуждению техническому.

Н.Н. Шварц: Я ультиматума не вижу, но прошу избегать вопросов политических.

Б.П. Позерн: Желательно обсуждение вопросов вне зависимости от политики.

М.М. Лашевич: Нам надо договориться до конца, можем ли мы работать вместе или нет при существующем разногласии. Я против снятия этого вопроса.

Н.Н. Шварц: Прошу держаться всех в рамках обороны.

Комиссар Балтийского флота Е. С. Блохин: Нет никаких оснований обвинять советскую власть за ошибки. Бойцов всюду масса, но надо сказать, что генералов-большевиков нет. Если мы пришли сюда, значит, есть у нас общие интересы. Наш флот ясно почувствовал, что во время Гельсингфорских событий, ввиду прихода туда немцев, у нас не было головы, которая могла бы распорядиться всем флотом. В Балтийском флоте есть потребность в организации. Надо признать, что те 11 батальонов, которые мы имеем, – это еще не сила. Петров говорил здесь, как можно создать армию. Чувствуется, что необходимо принять целый ряд мер, которые могут способствовать воссозданию армии. С другой стороны, необходимо подумать, какие силы мы можем противопоставить наступлению немцев. Необходимо их собрать. Матросские отряды есть в Самаре и в Москве. Их необходимо потребовать сюда. Вокруг них можно организовать силы флота. Они будут центром организации. Необходимо также привлечь старых солдат, которые вместе с матросами образуют ядро армии. Я вполне согласен с начальником Морских сил, что он не ответственен за то, что он не может сделать.

Комиссар Г.Е. Зиновьев: Нам необходимо определенно договориться. Говорят, Корнилов соединился с советскими войсками, а Семенов с японскими и идет против советской власти. Скоропадский тоже ведь русский офицер. Надо определенно ответить, можем ли мы работать вместе. Японцы такие же враги наши, как и немцы. Со стороны Франции мы до сих пор не видели поддержки. Многие нападки на офицерство в печати несправедливы, и я в свое время это опровергнул. Никаких отставок мы не принимаем. У нас существует советская власть, она и будет существовать. Никто не мешает формированию армии. Считаю только, что съезды крестьян только и могут помочь созданию армии. Недавно адмирал Щастный говорил мне, что ни одного крупного судна в Гельсингфорсе нет, что они все ушли в Киль под влиянием бывших волнений в Балтийском флоте. Сегодня он заявляет о возможном наступлении немцев, о необходимости поставить минные заграждения, основательных причин к этому я не вижу. Не вижу причин также для провозглашения войны. Предполагать эти шаги мы можем. В течение 6 месяцев советская власть искала мира и, если понадобится, то будет объявлена война, и тогда Вы увидите, как весь народ поднимется для защиты. Предупреждаю, что то, что было в Киеве, сделать мы не позволим. Предъявлять ультимативные требования советской власти сейчас не время. Ваше деловое предложение мы готовы обсудить. Мы всех зовем к обороне, но Вы сами знаете, социалисты против нас и идти с нами не хотят. Советская власть хочет бороться как с немцами, так и с японцами.

Н.Н. Шварц: Прошу придерживаться в прениях вопроса только по обороне.

A.M. Щастный: То, что я говорил три дня тому назад о лояльности немцев, соответствовало обстановке. Я трижды прошу указать мне время действия флота, так как выход на рейд, зону действия флота и район обороны, я не знаю <…> Мне необходимо заранее знать момент открытия военных действий, ибо постановка минных заграждений требует 48 часов предварительных распоряжений и ночного времени.

Если будет решен вопрос о защите столицы, то считаю необходимым выпустить обращение к населению в форме призыва встать на защиту отечества.

Итак, окончательно для меня важны следующие вопросы:

1) Время действия флота.

2) Сфера действия флота.

3) Район обороны действия.

4) Продовольственный вопрос.

5) Необходимо собрать матросские организации.

6) Для исполнения первых трех вопросов, имеющих государственную важность, необходимо получить сведения за 48 часов.

Н.Н. Шварц: Мы все объединены защитой родины от врага… мне нужны для обороны Петрограда 4–5 корпусов. Они должны быть хорошо сформированы, боеспособны, дисциплинированны и действовать без отказа в руках обороны. Как сформировать эти четыре корпуса? Можно ли матросские части, разбросанные на фронте, привлечь к обороне Петрограда? Эти части на суше под руководством командующего флотом могут служить нам ядром для новых формирований в деле защиты Петрограда.

Е.С. Блохин: Мы можем дать ядро, но важно знать, что могут дать кадровые остатки армии. Эти указания должен дать военный руководитель.

Н.Н. Шварц: Когда я был в Ивангороде, в моем распоряжении был один батальон моряков, я его развернул в полк, а когда мне понадобилась кавалерия и у меня ее не было, то моряки сели на лошадей и образовали кавалерийский отряд. Во всех случаях они дрались мужественно. Что из них сформировать, мы решим, так как нет основания отказываться от этого. Необходимо также использовать красноармейские части, находящиеся здесь. Но необходимо уделить особое внимание вопросу создания и организации.

Профессор Духанин: В Пскове 150 тысяч немцев. Такое положение надо признать для Петрограда грозным и оно может стать катастрофическим. Не надо закрывать глаза на опасность. Вопрос о защите Петрограда решен положительно. Мы в состоянии войны неформальной, что нужно учитывать на театре военных действий, и с этим надо связывать вопрос обороны. Военные действия могут открыться в любую минуту. Силы для обороны нет, нужно создать эту силу и подойти к вопросу о мерах, которые нужно принять. Меры необходимы героические, нужно поднять массу, обучить ее, вооружить, дисциплинировать, и если этого не сделать, то будет бойня. Прежде всего, необходимо уничтожить двоевластие. Существует Военный комиссариат трудовой коммуны и военрук, нужно все объединить в одних руках. Руководители не нужны, необходимы только начальники. Вооруженная сила может быть создана на основе дисциплины и порядка, без этого ничего невозможно. Должна существовать единая военная власть. Поддержка и взаимодействие должны быть получены со стороны гражданских властей, одни начальники ничего не сделают, одни штабы силы вооруженной не создадут.

Помощник военрука Бурман: Меры необходимо принять сверхгероические, силу и организацию должно дать правительство, от него же надо получить точное задание. Без определенного задания вся организация, как теперь, висит в воздухе. К созданию армии приглашены военные, но рядом с ними в создании армии принимают участие многие лица, в этом деле не компетентные <…> Без уставов армия создана быть не может.

Нужно возможно скорее дать уставы. Комитеты не занимались уставами, а были обратной задвижкой. Это вопрос техники, без всякой политики. Всякая организация процветает при порядке, при беспорядке, независимо от состава людей, она гибнет. Сами красноармейские части сознают, что у них нет руководителей… Полицейская служба их развращает…

Помощник военрука Добрышин: Желание всех – скорее сформировать армию. 14 апреля получено согласие Военного комитета на формирование 4 корпусов, но дело идет весьма слабо. Нужно установить полный контакт между Военным комиссариатом и военруком. Все зависит от личного доверия, так как указаний никаких нет… В деле формирования Военный комиссариат должен возможно скорее дать людей. Время дорого, необходимо использовать красноармейские части. Нужно выбрать из них годный элемент… Как это сделать – надо думать. Старый унтер-офицерский состав нужно привлечь. Одновременно нужно привлечь и офицерский состав. Это дело военного руководителя. Вопросы обучения и организаций надо поставить на чисто военных началах. С полным повиновением начальникам. При рассмотрении вопроса о комитетах – все единогласно высказались против них, зачем же вводить их снова, когда они способствовали разложению армии. Должно быть положение о хозяйстве, которое может быть контролируемо выборными представителями. Для боеспособности армии недопустимо выборное начальство. Возможен лишь отвод. Выборное начальство надо устранить и для ротных командиров. В интересах воссоздания армии необходимы:

а) контакт с военным руководителем,

б) в вопросе снабжения предоставить большую инициативу военному комиссариату,

в) использовать красноармейские части,

г) использовать старые кадры, до конца провести вопрос о назначениях, а не выборах.

Б.П. Позерн: Задачи должны быть даны военному комиссариату, и он будет их выполнять. В вопросе организации формирования дела обстоят сложнее. На местах придется встретиться с местными советами.

Н.Н. Шварц: Необходимо использовать кадры красноармейцев.

Б.П. Позерн: Военные специалисты должны вместе с нами обозреть красноармейские части и выбрать оттуда нужный элемент. Надо признать, что нет силы, могущей заставить нас направить этих людей в тот или другой пункт.

Морской комиссар: От правительства нет определенных директив и, по всей вероятности, их не будет. Удар по Петрограду вполне возможен. Поэтому считаю необходимым привлечь сюда морские отряды и объявить военную диктатуру, которая примет те или другие определенные решения. Необходимо объявить Петроград на усиленной охране и одновременно испросить от правительства инструкции по обороне.

Добрышин: Необходимо обратиться к офицерству с просьбой, чтобы оно пожаловало на службу в ряды русской армии.

Н.Н. Шварц: Весьма важно название армии. Если она будет называться красной армией – офицерство не пойдет. Если народной русской армией – это другое дело. Красная армия сильно себя скомпрометировала в глазах населения.

Г.Е. Зиновьев: Мы были автономны и решили формировать 4 корпуса, но по техническим условиям это тяжело выполнить. Я понимаю, что необходимы следующие мероприятия:

а) привлечение матросских отрядов,

б) использование финских красноармейских частей,

в) вызвать латышские части,

г) военным инструкторам осмотреть красноармейские части с целью выбора годного элемента,

д) в случае объявления войны Военный Совет должен быть предупрежден за 48 часов,

е) обеспечить от захвата наши целые суда.

Морской комиссар: Все распоряжения о взрыве судов были отданы в Гельсингфорсе и в настоящее время не аннулированы, значит, они сохраняют силу.

A.M. Щастный: Общее настроение флота, что мы дошли до крайних пределов и теперь необходимо дать противнику самый решительный отпор.

Н.Н. Шварц: Нужно привлечь больше сил к образованию армии, надо обратиться к населению с призывом. Этот вопрос на очереди. Кроме того, необходимо урегулировать следующие недоразумения. Вчера в «Красной газете» напечатано было об упразднении Санитарного отдела при моем Штабе и мне об этом было совершенно неизвестно. Кроме того, мною было отдано распоряжение организовать воздушную разведку Карельского перешейка. Это приказание по ордеру Военного комиссариата было отменено под угрозой предать летчиков, исполнивших это приказание, Военно-революционному суду. И, наконец, я пять дней тому назад просил Военный комиссариат нарядить 7 рот при 14 пулеметах для обороны Невы. До сих это не выполнено. Считаю крайне необходимым все эти трения устранить, со своей стороны, я могу мое место уступить кому угодно. Я работаю лишь для пользы дела.

М.М. Лашевич: Приказания не исполняются вследствие того, что трудно преодолеть общую расхлябанность, с другой стороны, чрезвычайно много мелких отрядов, так, например, в первом красноармейском корпусе их около 109.

И.Т. Смилга: Надо вполне признать правильное мнение генерала Добрышина об отношении Военного совета к Военному комиссариату. Что же касается офицерского состава, то он должен сам идти.

Н.Н. Шварц: Из тех сил, которые здесь упоминались, мы в лучшем случае можем получить два-три полка, а это ничто.

Ввиду полного разногласия между представителями Коммуны, с одной стороны, и представителями военного руководителя, с другой, после 6 часов заседания никаких определенных решений по затронутому вопросу принято не было, а потому и никакой резолюции не последовало.

Заявление А.М. Щастного

от 10 мая 1918 года,

которое он направил после состоявшегося совещания

руководству обороной Петрограда

Ближайшие мероприятия.

1. Издать декларацию о защите Отечества.

2. Предупредить за 48 часов командование флотом о подготовке театра военных действий и указать в течение того же времени границы водного пространства на Финском заливе, находящегося в суверенном владении России, или предоставить Комфлоту занять необходимую флоту боевую линию.

3. Осведомлять Комфлота о политическом положении дел на его фронте.

4. Немедленно вернуть все боевые морские части с сухопутного фронта в Петроград для назначения по указанию Комфлота.

5. Обеспечить флот продовольствием.

По содержанию настоящих мероприятий необходим ответ в возможно короткий срок.

Наморси А. Щастный.

10 мая 1918 г.

Заметки А.М. Щастного, написанные им на суде и при просмотре обвинительных материалов[87]

Записка жене о передаче «Заметок» сыну Льву

по достижении им совершеннолетия

Жене Нине Николаевне

Прошу на память об отце передать сыну моему Льву по достижении им совершеннолетия – мои заметки на суде.

А.Щ.

21 июня [1]918.

20/VI/[1]918

Заметки на суде

АЩ

Крыленко

Стоит на <…> фактов

Троцкого

О впечатлении в Выс[шем] воен[ном] совете 27 апрел[я]

О демаркацинной лини – <…> 1я ур… в мае когда возб члены демар <…> – Комелов

На съезде я внес договор

Прошу огласить юз уведом[ляющий] за 48 часов. демаркац[ионная] лин[ия] <…>

Безграмотность Сакса а не В[ысшего] В[оенного] совета. Прошу огласить заявление

Но ваша отставка мера и была не принята.

Я получил телеграм[му] от Зарубаева – она была прочитана Троцкому, Бонч-Бруевичу, которая говорила о приближении герман[ского] флота

Прошу <…> была подписана только в мае месяце.

Прошу прочитать телеграмму Троцкого о взрыве Ино подписанную Альтфатером.

Председатель Революционного (Верховного) трибунала ВЦИК, заместитель наркома юстиции Николай Васильевич Крыленко

Троцкий распорядился – было очевид[но] за моею подписью.

Выступавшие 27 апреля получи[ли] бумагу и 28 апреля послали телеграм[му]

Зеленому (про[шу] прочесть стр. 54.)

Недавно установлено место в Ревеле после того как <…> арестован

с представителем] англ[ийского] адмирала Cromie, <…>

О неприятии мер прошу прочесть донесе[ние] свидетеля] Альтфатера

(стр. 27 от 7 мая) [помощь?] указана там же

Англ[ийский] морс[кой] офицер за плату предложил взорвать наши суда.

Беренс и Альтфатер в <…> личного состава флота и не <…> о морс[ком] флоте

Я спросил мнение Комиссаров флотилии деньги внести в банк?

Я ни звука нигде не говорил о плате от [немцев?] за взрыв судов? Я впервые здесь узнал, что это предлагают англичане.

Я взял для того чтобы узнать, как <…> в [форт?] <…>. 21/v/ стр 123.

Я эти документы взял чтобы показать Правительству.

Был допрос и я был уже не Н [ачальни] к Мор [ских] сил

На меня кричал Тр[оцкий] стучал кулаком <…>

О тягости <…> знают я послал юз (стр 24) из коего видно, что <…> все утихомиривается

Англичан я <…> или нет – это могли бы показать свидетели которых здесь нет.

О написании доклада // конспекта – и факт вызова на съезд

Я фамилий не знаю

Крыленко

Стоит тоже на фактах и об ответственности.

Я и Кестарев

дез<…> Сакса о Руден[ском] от 9

Положение о К-[омисса]рах

25 мая мотивы ухода

Мотивы ухода и бытов[ые] затруднения.

<…> Троцкий съезд <….> – новое со съезда

О протесте 28 апреля Флеровс[кого], я ничего не знал и Сов[ет] К[омиссаров] помимо меня.

Блохин ведущ[ий] в <…>

В период к-т телег[рамма] о Флеровском не мог

Листы один получал почтой – прочти[те] на обороте

<…> – 24 мая (стр. 60) – 26 мая я вызван в Москву

Реакция Миндива. 11 мая

На <…> я не собр[ался]

Послано – 16 мая

Нарком Троцкий указал, что Наморси дисциплинарной властью в отношении личного состава не обладает а потому не стало возможности отдавать приказы, <…> по флоту

Арест Засимука и Лисаневича по словам Троцкого не произведен до сих пор.

Комиссия стала на нашу точку зрения что вклады в банк недопустимы.

Директива – 28 апреля, там не говорится о взрывах. про[шу] огла[сить] вначале дела

6 месячный срок на флоте не установлен

Это был декрет после моего ареста

Допрос

Англичанин[а] не было, это получил я, но не агитировал

То, что написано, это не значит, что я это говорил.

Съезду [хотел] докладывать п. 13 стр своего конспекта

О контр революции моего доклада на Сове[те] Съезда

Нет в телеграмме Флеровс[кого] (стр 53 сверху)

Беспощадное уничтожение] матрос[ов] и реакция не оправдывает отношение полит К[омисса]ров

О небоеспособности про[шу] запросить мнение Зарубаева

<…> я <…> не требовать новой крови <…>, а обеспечить семью

Я не <…>

а мы делали чтобы <…> – это заключайте сами <…> (ст 53 вверху)

Прошу в показаниях] Блохина прочесть, где я единств<…> властью являются Советы.

Какая это игра, когда я просил все время уйти в отставку.

Мои поступки вывод флот[а] <…> свидетельствует] что я тоже защищаю интересы страны.

Мой от[каз] отобрать матросов для взрыва сделался известным из показаний Троцкого после моего арестования.

Было <…> передана юз о несвоевременности] демар[кационной] лини[и]

Повторных тревожн[ых] сообщен[ий] не было.

Мог ли я предать флот, выведя его из Г[ельсингфор]са

Я не возраж[ал] против Флеров[ского] в Вы[сшем] воен[ном] Сов[ете], а это говорил Шпилевск[ий]

О признании <…> т. к. это было объявлено приказом за моей подписью

Я взял конспект <…>

О полит<.> даже Флеровс [кий] или не говорит стр 5 3

Меня <…> что последовало слишком много юза о взрывах, а не то, что не показывает

Положен[ие] о К[омисса]рах не <…> в Г[ельсингфор]се – было 2 К[омисса]-ра тов и П[редсе]дат[ель] -

Я думаю, что флот мог взорван. – И без моего распоряжения исполнить

21/VI/1918

Обвинители сказали

Гл. К. вместе с Сов Ком разделяли свои <…>

Доклад Флеровского – <…> на съезде —

С Зеленым кроме радио ничто сноситься не может. и открытые радио, которые читали [немцы?] и внутренние распри между мною и Зеленым.

Зеленой <…> мог <…> для военных <…> выводить суда из Г[ельсингфор] – са

23 мая [рапортом?] <…>, потом 24 мая, телеграмма о вызове в Москву 25 мая (стр.

27 апре[ля] [1]918 уход <…> и Троц[кий] <…> не будет приказа

14 мая <…>

Вывод судо из Г[ельсингфор]-са

То что я стоял в <…>

В юзограмме Флеровского 15 мая <…> никакого указания на контр-революцию.

<…>

В общем кругом шла одна сплошная интрига кляузы и доносы.

Когда я 23 мая послал юз с просьбой отчислить меня от должности Наморси, то после этого заявил Совету Комиссаров о причинах, вызвавших меня на этот шаг. Это и есть объяснение, а не агитация.

Сакс ни разу со мною не виделся и не разговаривал, а только доносил – так созидательная работа, в коей нуждался флот, идти не могла.

Это тоже мотивы ухода, а не агитация.

Все документы я взял, чтобы показать в Москве. Есть трения и недоразумения. Прошу прочесть мое показание стр…

О моих мыслях на конспект 14 мая

1. Невозможность разграничить политическую и оперативную области для старшего на данном море Н[ачальни]ка.

2. Оперативные распоряжения для такого н[ачальни]ка всегда вытекают из политической обстановки.

3. Перед каким-либо приказанием или распоряжением я всегда приходил в Совет К[омисса]-ров и спрашивал, как с их массовой стороны нет ли в моих распоряжениях чего-либо контр-революционного. Прошу это выяснить опросом Комиссаров.

4. В телеграмме Флеровского от 15 мая <…> на меня различные нападки, но тем не менее ни малейшего указания на контрреволюционность моих разговоров в Совете Съезда.

То же было мне сказано и комиссарами бывшими тогда же со мною в Совете.

5. На вопрос Флеровского после 1/2 месячного пребывания в должности – о признании Советской власти, мне представляется образцом безграмотности.

Факты есть факты. Нельзя признавать дело это или не дело, когда светит солнце. Приказ был объявлен мною, и также за моею подписю..

6. В развитие пункта 2 оперативно-стратегических соображений и распоряжения вытекают из политического положения – см. <…> съезда военных К[омисса]-ров в Москве. Н Ж. 11/VI

1. Прошу приказом по Морведу определить – кто входит в состав Комиссии нар[одных] К[омисса]ров по морским делам.

2. Если входит Альтфатер, то каким приказом и когда распубликованным, и когда полученным в Штаб Балтфлота.

3. С членами коллегии никогда никаких служебных разговоров ни разу не вел, будучи в должности Наморси.

4. Имел единственный доклад в коллегии в Москве по своем прибитии из Г[ельсингфор]са в присутствии Кестарева и Шпилеского. Прошу выяснить у последних – говорил ли я что-либо унижающее личный состав флота.

5. В Выс[шем] В[оенном] Совете я прочел только свою ориентировку, и по тезисам издали посмотреть и информация на словах и только, что выводы имеются лишь в готовом виде в докладе.

6. Что нас сплотило – общая работа в боевых условиях – уход из Г[ельсинфор]са походы и далее работа по организации флота <…>

Замечания на показания Троцкого.

1. Неясно, при чем тут двойная игра – деморализация <…> Кроме того, себя не могу признать ответственным за трагическое положение флота.

2 <…>

Ответы на обвинительный акт

Стр. 1

Почему [ея] свержения?

Указывают как в приказах подписавших Развозов и как я.

Командование <…>

Стр. 2

Внизу оперативного распоряжения также удостоверенного подписью Главкомбалта, а а потому все равно мне приходит[ся] и о них говорить с Г. К.

Прошу свдетельским показанием выснить (Штилев, Кес[тарев] и Минаев) – как отдавались приказания на вывод судов и эскадры из Г[ельсингфор]са, и как был издан приказ о боевом расписании единолично мною или нет?

Стр. 3

Положение о Совете К[омисса]ров было взято потому, что, имея его, я ожидаю путем соответствующего исправления в Москве, определить точнее ст. 16 Вр[еменного] Положения об Управ[лении] Б[алтийским] Ф [лотом].

Распределение функций не были директивны, а вытекало из функц[ий] т. к. мы не могли быть <…> Я при этом юз <…> где Сакс по юзу дал свою подпись и за Вахрамеева.

Телеграммы все полностью показывались Блохину или его заместителю.

Назначение состоялось <…> и комиссаров как следствие юза (стр. 61)

Назначение к[оманди]-ра в Кр[онштад]т на старшего Морского Н[ачальни]ка (Барева) состоялось распоряжением К[омандова]ния флотом.

Как был назначен Сладков – я не знаю. Если бы я его и <…>, то мог быть проступок, а так вышло только подтверждение. Кроме того вместо того, чтобы жаловаться – Сакс мог бы мне попросту это сказать. Во всяком случае здесь преступления нет.

Наказ дать <…> то, что есть и взять для предоставления в Москву.

Стр. 5.

Мотивы ухода – это мое мнение – <…> жизнь моя показала, что здесь явная опечатка, бесспорной логики не выдерживает принип построения мысли. Я <…> отношении – безпорядка и по мотивам <…> жизни

С назначением Флеровского собирался уходить – мои мотивы указаны в моих показаних на стр.

<…> о назначении Флеровского я не получал до дня своего выезда в Москву.

Во всяком случае если Блохин выздоровел, то до вступления в должность Флеровского, который не являлся на Кречет для вступления в должность, <…> Г.К. Блохина и никакого упрека здесь не было и быть не могло – это вытекало из самого дела.

о возможном назначении Флеровского узнал только в 1-й приезд в Москву, куда с комиссаром уже приехал.

Прошу допросом к[омисса]ров выяснить было ли давление по резолюции.

О ней я узнал, когда она была уже послана в Москву.

Стр. 6

Ответственность на Совкомбалт не предлагаю, а держал его постоянно в курсе их дел и знал его мнение. Напр[имер] железнодорожный мост и Шпилевский

О демаркационной линии —

Замечание об инструктировании Блохина ни на чем не основано и голословно, и ее <…> по отправлении по юзу на другой день.

Устно от Троцкого никаких инструкций не получал.

Стр. 7

Где это немедленно?

С течением времени положение меняется – в конце апреля – это было угрожающе

в 20 числах мая – много тише по уходу немцев.

Не якобы, а смотри донесения Каминдива.

Нефть нужно перекачать, подвезти и накачать – это требует времени – прошу выснить экспертизой механиков.

Ни в какой агитации никогда не участвовал

Листы повез в Москву

Стр. 8

Никакой передачи власти Командования так и не было в резолюции Минной дивизии.

Прошу достать точный текст моего ответа Саксу – это он своей <…> дела Лисаневич и Засимука не возражал их оставить их на флоте

Стр. 9

Мои планы и мое восприятие политики <…> очевидны и естественно вытекают из политических задач – <…> положению и проч. и когда я почувствовал, что это мне не под силу, я хотел узнать настроение съезда, а когда Флеровский спросил, каково мое мнение, то я ответил, что единственный выход – это <…> (запросить Альтфатера и чинов штаба о моем уходе с поста Наморси)

Неверно всего предыдущего со стремлением к власти.

Стр.10

Для исполнения нужны были <…> – спросить Лисановича, что таковых у меня не было.

Нужно знать, как и что будет принято на местах.

С какими мандатами пойдет делегация я узнал post factum когда мне прислали накануне моего отъезда копию. Ни малейшего отношения к ее содержанию я не имею.

Стр.11

Уход нужно мотивировать и иметь для него многие основания.

Безграмотность – отношение к телеграммам Сакса.

Пункт 5 я говорю, что если есть политические причины, то так нужно мне и говорить.

Причины ухода не есть агитация.

Блохин сам меня спрашивал уйду ли я, и я это подтверждаю.

Шла одна спрошная интрига. Сакс ни разу не говорил со мною, а толь

ко доносил, так работа созидания идти не могла – это есть мотив ухода, а не агитация.

<…>

21 июня [1]918

В своем последнем слове я (должен отметить), к сожалению, не могу основываться на показаниях свидетелей] Блохина и Дужека, за их отсутствием

Как я отказывался от власти и должности Наморси, ибо отчетливо видел на деле, что конфликты по разрешению оперативной, бытовой, политической частей для этой старшей на Балтийском море должности – постоянно будут иметь место в жизни.

Аресты предыдущих командующих Балт[ийским] флотом Вердеревского и Развозова, произведенные на моих глазах, служили к тому лучшей иллюстрацией.

Мне приходится основываться на показаниях свидетеля обвинения Троцкого, которое было лишено объективности и было проявлением своих умозаключений, субъективным, которое исходило прежде всего из обоснования моего ареста)

Я вступил в обязанность Н[ачальни]ка Морских Сил, по показанию свидетеля обыинения Троцкого, после ареста Развозова под давлением тяжких обстоятельств <…> движения белогвардейцев в Финлиндии, занятия Аландских о[стро]вов шведами, вторжения немцев в Ревель и измены на флоте – Волынец и Пармо. Побудило меня на вступление в должность 20-летняя служба на флоте – с ним я пережил Артур, пережил и новое строительство флота непосредственно при покойном адмирале Эссене, давшее флоту возможность в течение 3^1/2 лет до конца войны держать Финский залив в своих руках. Но это моральные причины, побудившие меня в минуту опасности заместить должность Н[ачальни]ка Морс[ких] Сил непосредственно после ареста Развозова.

Но на скамье подсудимых я должен стать не на разбор морских причин, а на факты и законные основания.

Декрет Сов[ета] Нар[одных] К[омисса]ров от 29 января объявил старый личный состав флота распущенным. Объявлена была служба на флоте по контракту с вольного найма. Контракт, приложенный к тому же декрету, определяет обязанности лица, его заключившего; нарушение обязанностей рассматривается с правовой стороны как нарушение контракта и влечет за собою судебную ответственность.

Свидетелей моих здесь нет, которые показали бы, что контракта лично я не заключал, т. к. в марте собирался уходить из флота, хотя с него должно начинаться производство дела. Значит – какие вобще могут быть обвинения в нарушении чего-либо. Они отпадают, т. к. нарушать нечего за отсутствием контракта (помимо того, что обвинения разбиваются фактами, данными защитника). Кроме того Совет Нар[одных] К[омисса]ров назначил меня на должность Начальника Морс[ких] Сил помимо моего со-огласия. Декрет же о принудительной службе вышел только в конце мая. Такова действительная сторона дела.

Далее я считаю, что в свободной стране, уходя с какого-нибудь места, я могу сказать своим ближайшим сослуживцам и сотрудникам, что побуждает меня уйти. Это максимально может рассматриваться как расхождение во взглядах и мыслях.

Факт моего ухода с поста (юз 23 мая) – это ликвидация моей деятельности, и он стоит в прямом логическом противоречии с инкриминируемой мне подготовкою контр-революционногоо переворота и государственной изменою.

Вся деятельность революционного Балтийского флота (со всей его совокупности) в наибольшей степени свидетельствует, сколь неосновательно, по существу, это обвинение, относящееся к области умозаключений, но не фактов. Наконец, присутствие одного лица на скамье подсудимых делает несерьезным такое предположение о перевороте, и я с негодованием отвергаю всю заключительную часть обвинительного акта.

С октября прошлого года я непрерывно и непосредственно состоял при управлении Балтийским флотом – и никто, никогда, ни разу и ни при каких обстоятельствах не высказал мне даже (подобного) предположения.

Не дети же в конце концов делали революцию на Балтийском флоте.

Допросить

А.М. Альфатера

1. От кого исходят в морском Ведомстве приказы по флоту.

2. Говорил ли он мне о необходимости вести регистрацию офицеров, уходящих со службы по декрету 29 января.

3. Когда вышел декрет о принудительном оставлении бывших офицеров на флоте.

Е.А. Беренса

1. Передавал ли я ему в конце марта или в начале апреля юзом из Г[ельсингфор]са, что назначение меня Наморси Сов[етом] Нар[одных] К[омисса]ров состоялось помимо моего согасия и желания.

2. Передавал ли он мне в Ге[льсин]форс через Зарубаева, почему мор]ская] коллегия категорически запретила <…> выйти с углем и эскадрой, пробивающейся во льдах из Г[ельсингфор]са в Кр[оншта]дт.

3. Передал ли я ему, чтобы Cromie не искал встречи со мною.

Сакса

1. Заключила ли морская коллегия, <…> я непосредственно подписями, контракт со мною.

2. п.3. Альтфатера

Е.А. Блохину и Дужеку

1. Отказывался ли я от назначения должности Наморси 20–25 марта.

2. Не устраивали ли специально в верхний рубке Кречета заседание Сов[ет] К[омисса]ров, где приводились все доводы против назначения.

3. Dito в совете флагманов.

4. Совет Нар[одных] К[омисса]ров спращивал ли меня о моем согласии на назначение Наморси.

5. Был ли со мною заключен контракт на службу морской коллегией, которой я непосредственно был подчинен.

6. Поступали ли на меня с флота заявления, что в моих поступках, действиях и мероприятиях есть что-либо направленное к попытке переворота и измены.

7. Замечали ли Вы в поступках, действиях и мероприятиях то же самое.

Дужеку

1. Указывалось ли мною, что с приходом Новиков в Кр[оншта]дт и Петроград нужно отставить готовность ко взрыву их и я такого приказания не отдал, считая пол-жение <…>.

Блохину

Известно ли Вам, что в моем и Вашем распоряжении не было <…> П[етро]град[ского] и Кр[оншта]дт[ского] портов денег. Нечего было пересылать Зеленому.

<…>

Документы о реабилитации А.М. Щастного

Обращение начальника Управления военных судов

генерал-полковника А.И. Муранова

к Генеральному прокурору РФ А.И. Казаннику

Управление военных судов

Министерства юстиции РФ

24 февраля 1994 г.

В последние годы в средствах массовой информации, армейских и флотских кругах неоднократно поднимался вопрос о реабилитации и восстановлении доброго имени командующего Балтийским флотом Алексея Михайловича Щастного. 21 июня 1918 года он был приговорен Революционным трибуналом при ВЦИК к расстрелу за попытку контрреволюционного переворота. Принимая во внимание большой общественный резонанс этого дела, его интерес с исторической точки зрения, работниками нашего Управления ранее изучалось архивно-следственное дело A.M. Щастного (находилось на хранении в УКГБ по Ленинградской области, арх. № 3614), а также другие материалы, связанные с осуждением российского военачальника.

По нашему мнению, исследованные документы дают основания полагать, что Щастный не совершал тех действий, которые ему вменены в вину. Представляется, что он стал невольным заложником закулисного сговора большевиков с германским командованием по поводу судьбы Балтийского флота. Суд над Щастным, видимо, явился инспирированным Л.Д. Троцким (он лично арестовал Щастного, проводил по делу следственные действия, выступал в суде в качестве единственного свидетеля обвинения) актом расправы над истинным патриотом России. Осуществляя руководство беспримерным Ледовым походом, Щастный спас от захвата кайзеровскими войсками 236 кораблей, а через месяц был расстрелян. Это был первый смертный приговор, вынесенный судом в Советской Республике, несмотря на официальную отмену смертной казни декретом II Всероссийского съезда Советов.

В соответствии со ст. 6 Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» обращаюсь к Вам с просьбой решить вопрос о проверке законности вынесения приговора в отношении A.M. Щастного и его возможной реабилитации.

А.И. Муранов

Исп. п-к юстиции В.Е. Звягинцев

Утверждаю.

Военный прокурор

Балтийского флота

генерал-майор юстиции

Н.Н. Гончаренко

30 июня 1995 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по уголовному делу в отношении ЩАСТНОГО

г. Калининград 29 июня 1995 года.

21 июня 1918 года Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, рассмотрев в открытом заседании уголовное дело по обвинению бывшего начальника Морских сил Балтийского моря ЩАСТНОГО Алексея Михайловича, родившегося 4 (16) октября 1881 года в гор. Житомире Волынской губернии, дворянина, женатого, не судимого, на флоте с 1901 г., осудил вышеуказанного офицера к расстрелу.

Щастный A.M. был признан виновным в том, что «…сознательно и явно подготавливал условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь в своей деятельности восстановить матросов флота и их организаций против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом народных комиссаров и ВЦИК. С этой целью, воспользовавшись тяжелым и тревожным состоянием флота в связи с возможной необходимостью в интересах страны и революции уничтожения его и Кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и Совете флагманов, то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, об якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или сдаче его немцам, таковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашал секретные документы, относительно суточной подготовки на случай необходимости взрыва Кронштадта и флота; то ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного Советом народных комиссаров и ЦИК Положения об управлении флотом, внося, вопреки этому Положению в Совет Комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов, то попустительствовал своему подчиненному Зеленому в неисполнении распоряжений Советской власти, направленных к облегчению положения и состояния флота и замедлял установление демаркационной линии в Финском заливе, не исполняя своей прямой обязанности отстранения таких подчиненных от должности; то под различными предлогами на случай намеченного им, Щастным, переворота, задерживал минную дивизию в Петрограде и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений» (Из приговора революционного трибунала).

Приговор революционного трибунала не обжалован, судебное решение не пересматривалось. Изучив материалы архивного уголовного дела № 3614 в отношении Щастного A.M. в связи с поступившим заявлением о его реабилитации нахожу, что приговор революционного трибунала вынесен незаконно, в связи с чем Щастный A.M. подлежит полной реабилитации.

Допрошенный в процессе предварительного и судебного следствия Щастный A.M. заявил, что «инкриминируемые ему обвинения он не признает и приписываемую ему вину отвергает». В частности, Щастный A.M. заявил, что еще до телеграммы Троцкого, в начале апреля 1918 года, им были приняты меры и составлен план взрыва портовых сооружений, образована специальная команда, которая по условленному сигналу должна приступить к взрывам. Суда, прибывшие из Гельсингфорса в Кронштадт, тут же были заминированы и приготовлены к уничтожению. Об этих мерах им лично докладывалось в Морской Генеральной Штаб Альтфатеру. Демаркационная линия по Балтийскому морю установлена не могла быть в связи с тем, что «германское командование считало необходимым снестись с вышестоящим командованием в Берлине и полагало, что этот вопрос должен быть решен на более высоком уровне, нежели командующий флотом». Несмотря на это, он направил своего представителя Зеленого для решения указанного вопроса и систематически предпринимал меры к решению этой проблемы. Мысли, изложенные в его конспекте о положении флота и политической ситуации, не могут предъявляться ему в обвинение, так как ни в Совете комиссаров, ни в Совете флагманов он их не высказывал. Записи были сделаны для доклада народному комиссару Троцкому. Контрреволюционный переворот он не готовил и таких мыслей не имел. В подтверждение этому 24 мая им подано прошение об отставке. При этом Щастный просил заменить его «каким-нибудь партийным адмиралом», однако этого никто не пожелал сделать. Все полученные распоряжения вышестоящего командования он всегда своевременно докладывал комиссару флота. Агитации на флоте он никогда не вел, зная и выполняя свои обязанности только лишь чисто технического характера, но не политического. При этом Щастный заявил о своих неоднократных просьбах к Саксу о посылке черновиков издаваемых Морской коллегией документов, но все эти просьбы оказались безрезультатными. В заключительном слове Щастный A.M. указал, что «…он упорно сопротивлялся назначению на пост Командующего Балтийским флотом». В связи с этим, предъявленное обвинение о захвате власти он считает необоснованным, т. к. этой власти не хотел, не добивался ее и был назначен на эту должность против своего желания. Кроме того, Щастный заявил, что «двадцать лет он посвятил службе флоту, за это время сжился с ним, болея его нуждами, почему и считал необходимым указать на те меры, которые, по его мнению, должны были послужить к утверждению внутреннего распорядка во флоте».

Допрошенный в ходе предварительного и судебного следствия свидетель Троцкий Л.Д. – народный комиссар по военным и морским делам Советской Республики, показал, что впервые он увидел Щастного A.M. на заседании Высшего военного совета в конце апреля 1918 г. во время доклада об окончании операции по выводу флота из Гельсингфорса в п. Кронштадт. Со слов Троцкого Л.Д., «…Щастный произвел на него невыгодное впечатление своей уклончивостью в ответах, неопределенностью, также весьма пессимистическими взглядами на положение дел на флоте». Щастный, по его мнению, представлял положение флота в крайне плохом виде, называя флот не иначе как «железный лом», как в техническом отношении, так и по командному составу. На этом основании он усмотрел в высказываниях командующего флотом «определенную политику». Свидетель заявил, что Щастный стремился дискредитировать центральную власть. Так, при взрыве форта Ино Щастный дал команду на уничтожение сооружения от имени народного комиссара Троцкого, в виде директивы, что вызвало волнения среди матросов. На этом основании среди матросов распространились слухи о том, что в Брестском договоре имеются тайные пункты, и один из них касается взрыва форта Ино. Щастный при этом не принял мер к пресечению данных слухов. Троцкий подтвердил тот факт, что принималось решение Морской коллегией о подборе команд матросов, которым надлежало уничтожить, в случае необходимости, флот и оборонительные сооружения. На имя этих матросов в банке были помещены денежные вклады. Это «тайное поручение» Щастный предал огласке на Совете комиссаров флота и Совете флагманов. Свидетель также заявил, что при аресте командующего флотом у него были найдены поддельные документы на имя Ленина по вопросам, касающимся жизни флота. По мнению Троцкого Л.Д., подсудимый вел антиправительственную политику, а именно своим докладом на Совете съезда хотел создать впечатление, что флот Советской властью предан немцам и только командующий «делает усилия спасти флот». Далее свидетель пояснил, что открыто Щастный против Советской власти не выступал, а «вел себя осторожно». Именно подобное поведение он считает «…определенной политической игрой, с целью захвата власти, когда это позволит обстановка». Троцкий Л.Д. заявил, что уклончивость поведения подсудимого по острым политическим вопросам вызывала у него подозрения о стремлении Щастного «передать флот неприятелю». Также свидетель подтвердил факт направления телеграммы на Балтийский флот о подготовке к уничтожению береговых сооружений и крепостей, а также кораблей Балтийского флота специально отобранными командами матросов. Свидетель указал, что находящиеся на службе в Балтийском флоте бывшие офицеры Лисаневич и Засимука вели антисоветскую агитацию за свержение власти Петроградской коммуны и установление диктатуры флота. Щастный и сам вел такую агитацию. Бывший начальник Морских сил Балтийского моря также, кроме того, был недоволен назначением Флеровского комиссаром флота. Отставка Щастному не была дана на том основании, что он не прослужил на флоте 6 месяцев, как того требует положение о службе, не указав при этом причин для этого. Будучи вызванным на Морскую коллегию Щастный ни на один вопрос не ответил прямо, заявляя уклончивые объяснения. Далее, Троцкий заявил, что при разбирательстве в Морской коллегии он не получил желаемых ответов, в связи с этим вызвал двух красноармейцев и арестовал Щастного, чтобы «…он ответил за все перед властью…». Иные свидетели в судебном заседании не заслушивались и документы не оглашались.

Из материалов предварительного следствия усматривается, что при аресте Щастного народным комиссаром Троцким были изъяты черновые записи для доклада Щастного на Совете Съезда. В записях имеются разделы: внешнеполитическое положение страны, внутреннее положение страны, внутреннее положение флота, задачи военного характера для флота, бытовые трудности и обращение к Съезду. Согласно телеграмме № 126/м от 3 мая 1918 года народным комиссаром Троцким предписывалось «…наморси Щастному иметь разработанный план уничтожения военного имущества, запасов, судов, портовых сооружений и т. п. на тот случай, если бы вопреки ожиданиям оказалось невозможным удержать Кронштадт и флот в наших руках». Согласно юзограмме № 803/операт., направленной из Морской коллегии, начальнику Морских сил направляется план уничтожения судов флота и портовых сооружений. Юзограммой № 366, направленной Щастным в Морскую коллегию, подтверждается, что он неоднократно предпринимал попытки установить демаркационную линию по Балтийскому морю. Однако немецкое командование отклонило его предложение. Из копий письменных обращений на имя председателя Совета народных комиссаров, которые были изъяты у Щастного, видно, что разведывательное отделение Генерального штаба германских войск высказывает свое сомнение о назначении или отстранении комиссаров Балтийского флота, в частности Блохина, Измайлова и др. Из телеграммы Высшего военного совета от 25 апреля 1918 года усматривается, что «…начертание демаркационной линии предоставляется наморси… В случае отказа со стороны Германского морского командования, а равно белого финляндского правительства установить временную демаркационную линию, наморси принять надлежащие меры сторожевого охранения флота, усилив их необходимыми техническими средствами».

Таким образом, изучив собранные в ходе предварительного и судебного следствия документы, нахожу следующее, что какой-либо контрреволюционной деятельностью Щастный A.M. не занимался и антисоветскую агитацию не проводил. Каких-либо документов, подтверждающих виновность начальника Морских сил Балтийского моря, добыто в суде и на следствии не было. Учитывая все обстоятельства настоящего уголовного дела, конкретные действия самого Щастного A.M., направленные на сохранение личного состава и материальной базы флота, следует прийти к выводу, что приговор Революционного Трибунала при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов вынесен незаконно.

На основании вышеизложенного и в соответствии со стат. 1, 2, 3 п. «а», 5 п. «а» и ст. 8 ч. 2 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года – ЩАСТНЫЙ Алексей Михайлович подлежит полной реабилитации.

Старший помощник военного прокурора

Балтийского флота

полковник юстиции В.Л. Горский

Военная прокуратура

ДВАЖДЫ

КРАСНОЗНАМЕННОГО

Балтийского флота

29 июня 1995 г.

г. Калининград (обл.)

СПРАВКА (о реабилитации)

Настоящим документом подтверждается, что гражданин ЩАСТНЫЙ Алексей Михайлович, родившийся 4 (16) октября 1881 года в городе Житомир, Волынской области (губернии), дворянин, женатый, ранее несудимый, на флоте с 1901 года, арестованный 28 мая 1918 года и осужденный 21 июня 1918 года Революционным трибуналом при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов к РАССТРЕЛУ, и в соответствии со ст. ст. 3 п. «а», 5 п. «а» и ст. 8 ч. 2 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г. – реабилитирован в полном объеме предъявленных обвинений.

Старший помощник военного прокурора

Балтийского флота

полковник юстиции В.Л. Горский

Военная прокуратура

дважды краснознаменного

Балтийского флота

5 июля 1995 г

№ 1555

г. Калининград (обл) Заместителю министра —

начальнику Управления Военных судов Министерства юстиции Российской Федерации

генерал-полковнику юстиции А.И. Муранову

На Ваш исх. № 108 от 4 марта 1994 г.

Настоящим сообщаю, что 29 июня 1995 года после тщательного изучения архивного уголовного дела № 3614 по обвинению бывшего начальника Морских сил Балтийского моря ЩАСТНОГО Алексея Михайловича составлено заключение о его полной реабилитации в соответствии со ст. ст. 1, 2, 3 п. «а», 5 п. «а» и ст. 8 ч. 2 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года.

Архивное уголовное дело с заключением и справкой о реабилитации направлено в архив Управления Федеральной службы безопасности РФ по Ленинградской области для хранения.

Военный прокурор

Балтийского флота

генерал-майор юстиции

Н.Н. Гончаренко

Примечания

1

Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 1998. С. 59.

2

Кудрявцев В.Н., Трусов А.И. Политическая юстиция в СССР СПб.: Юридический центр Пресс, 2002. С. 8. В этой книге наиболее подробно раскрывается история, причины и последствия создания в СССР политической юстиции, приведшей к нарушению фундаментальных прав человека и массовым репрессиям в нашей стране.

3

Акунин-Чхартишвили Б. Аристономия М.: «Захаров», 2012.

4

По данным Генеральной прокуратуры РФ, на 1 января 2000 года было реабилитировано около двух с половиной миллионов граждан, осужденных в судебном и внесудебном порядке к различным мерам уголовного наказания. См.: Доклад комиссии при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий о ходе исполнения Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий». М., 2000.

5

В дальнейшем практика применения смертной казни в России превзошла все мыслимые пределы. Только за 1937–1938 годы к высшей мере наказания было приговорено 681 692 человек. См.: История сталинского Гулага. Т 1: Массовые репрессии в СССР. М.: РОССПЭН, 2004. С. 609.

6

Граф Г.К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб.: Гангут, 1997. С. 119.

7

В.И. Ленин подписал «Положение о Ревтрибунале при ВЦИК» 28 мая 1918 года.

8

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 175.

9

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. М., 1923. С. 30.

10

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 172.

11

Там же. Лл. 131–142.

12

Материалы дела А.М. Щастного. Лл. 245–247.

13

Там же. Л. 18.

14

Фельштинский Ю.Г. Крушение мировой революции. Брестский мир. М.: Терра, 1992. С. 34.

15

Ряд историков ссылается на документ, перехваченный русской контрразведкой, из которого следовало, что «Троцкий предложил немцам хитроумный план: взорвать часть кораблей по немецкому, а часть – по английскому способу! Для реализации плана он собирался… посадить на все корабли своих агентов для наблюдения за тем, чтобы взрывы кораблей, предназначенных к сдаче, были произведены в последнюю минуту как бы в состоянии паники, неумелой рукой, так, чтобы к моменту подхода германской эскадры эти корабли не имели бы хода, но в то же время могли быть сравнительно быстро исправлены и введены в строй немецкого флота. Все же остальные корабли должны были быть взорваны так, как требовали англичане, то есть по-настоящему» – см.: Великие тайны великих людей. М.: Современник, 1998. С. 262.

16

Четверухин Г.Н. Сполохи воспоминаний // Морской сборник. 1991. № 11.

17

Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор: Документы, статьи, воспоминания / Сост. В.И. Кузнецов. СПб.: Алетейя, 2001. С. 272.

18

Сироткин В.Г. Зарубежное золото России. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 100.

19

Официальный декрет о назначении А.М. Щастного начальником морских сил В.И.Ленин подписал позже – 5 апреля 1918 года.

20

По приговору Кронштадтского ревтрибунала от 4 сентября 1918 года, в связи с мятежом Минной дивизии Балакин, Михайлов, Гржибовский и Минаев были подвергнуты принудительным работам сроком на пятнадцать лет, Даниленко, Земский, Мильченко, Дубницкий и Уманский – на десять лет, а скрывшиеся от суда Дужек, Лисаневич и Засимука были объявлены вне закона. Арестовали также командира дивизии контр-адмирала А.П. Екимова и начальника штаба дивизии В.В. Селитренникова, направив их в лагерь под Вологдой, где они отбывали наказание около двух лет.

21

Материалы дела А.М. Щастного. Лл. 1–3.

22

Корсунский М. Смерть адмирала // Русский телеграф. 1995. № 3.

23

Цит. по: Шошков Е.Н. Наморси А.М. Щастный. Трагическая биография в событиях, датах и комментариях. СПб.: Петровский фонд, 2001. С. 334–335.

24

Новая жизнь. Петроградское издание. 1918. № 103. 30 мая.

25

Известия Кронштадтского Совета. 1918. № 112. 6 июня.

26

Спиридович А.И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. 1883–1903—1917. Париж, 1922 [переизд.: М.: Айрис-Пресс, 2007].

27

Комплект документов, свидетельствующих о тайных связях большевиков с немцами. Документы были приобретены в конце 1917 года американским посланником в России Э. Сиссоном и в следующем году опубликованы в Вашингтоне.

28

Тайна октябрьского переворота. С. 270.

29

В.М. Альтфатер в феврале-апреле 1918 года был помощником начальника Морского Генерального штаба.

30

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 51.

31

На флоте ходили разговоры о прогерманских настроениях Беренса и Альтфатера; Альтфатер к тому же непосредственно участвовал в переговорах с немецким Генштабом в Брест-Литовске.

32

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 30.

33

Аппарат Юза – электромеханический буквопечатающий телеграфный аппарат с клавиатурой.

34

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 25.

35

Фамилия офицера, предложившего Троцкому денежные суммы, названа в показаниях Альтфатера следователю: «Фамилия английского офицера, упомянутого в показании Л. Троцкого, – Комендэр Кроми, он английский морской агент». На самом деле это был один из опытных разведчиков – капитан морской службы и военно-морской атташе Френсис Аллен Кроми.

36

Камов Б. Щастный против Ленина? // Совершенно секретно. 1993. № 6.

37

Васецкий Н. Гибель адмирала // Морской сборник. 1991. № 6.

38

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 99—108.

39

Материалы дела А.М. Щастного. Лл. 36–40.

40

Материалы дела А.М. Щастного. Л. 19.

41

Там же. Л. 83.

42

Об отсутствии единодушия может свидетельствовать вынесенное одновременно с приговором особое постановление, в котором говорилось: «Привлечь к ответственности за преступления по должности бывшего главного комиссара Балтийского флота Блохина и военного моряка Зеленого, а моряков Лисаневича и Засимука арестовать и привлечь к ответственности за контрреволюционную деятельность». Это постановление подписано только председателем суда Медведевым и членом суда Карклиным, остальные подписи отсутствуют.

43

Цит. по: Шошков Е.Н. Наморси Щастный. С. 183–185.

44

Л.А. Щастный сохранил рубашку отца и передал ее в музей НИЦ «Мемориал».

45

Эта записка, опубликованная в прессе вскоре после расстрела, адресована близким людям. По версии Е.Н. Шошкова, Маня – крестная мать Щастного.

46

Полностью тексты всех записок приведены в книге: Шошков Е.Н. Наморси Щастный. С. 186–188.

47

Камов Б. Щастный против Ленина?

48

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 – декабрь 1918). М.: Наука, 1968.

49

Шкаровский М. Бескровный мятеж // Обуховский вестник. 1991. 13 мая.

50

Сообщение военного прокурора Балтийского флота о том, что Щастный Алексей Михайлович 29 июня 1995 года полностью реабилитирован, было опубликовано в книге: Звягинцев В.Е., Муранов А.И. Досье на маршала: Из истории закрытых судебных процессов. М.: Андреевский флаг, 1996. С. 68. Аналогичный ответ был направлен Е.Н. Шошкову, который также ставил вопрос о реабилитации А.М. Щастного.

51

Дело находится на хранении в Архиве УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (№ 114032). Дело состоит из одного тома, в котором пронумерован 361 лист (188 листов – материалы дела, 173 листа – приложения). Стиль и орфография документов, подшитых в деле, сохранены.

52

Кингисепп Виктор Эдуардович (1888–1922) – профессиональный революционер, член ВЦИК, с марта 1918 работал в Москве в Ревтрибунале при ВЦИК, в ВЧК, в Особой следственной комиссии по делу о мятеже левых эсеров. С ноября 1918 руководил Коммунистической партией Эстонии. Арестован полицией и 4 мая 1922 расстрелян по приговору военно-полевого суда.

53

Документы, воспроизведенные на стр. 87—113, в деле обозначены как «вещественные доказательства».

На обороте первого листа конспекта – пометка Л. Троцкого: «Настоящие записи взяты мною у бывшего наморси Щастного и являются теми заметками, на основе которых он делал доклад на Совете съезда».

54

Здесь и далее многоточием угловых скобках выделены неразборчиво написанные слова.

55

Миноносцы.

56

Капитан I ранга Дмитрий Петрович Руденский (1882–1932), в 1916–1917 – флагманский штурман штаба командующего Балтийским флотом, эмигрировал в Париж.

57

На обороте одного из листов А.М. Щастный собственноручно написал: «Был взят с собою как материал, компрометирующий ходившие по Петрограду слухи, для того, чтобы показать Коллегии и Высвоенсовету».

58

Беренс Евгений Андреевич (1876–1928), капитан 1 ранга, в 1910–1917 – военно-морской атташе в Германии, затем в Италии. После Октябрьской революции – начальник Морского генштаба, с апреля 1919 – командующий Морскими силами Республики.

59

Гончаров Леонид Георгиевич (1885–1948) – вице-адмирал, профессор, доктор военно-морских наук, один из крупнейших специалистов по минному делу, лауреат Сталинской премии; в 1918 – начальник организационно-тактического отдела Морского штаба Республики, в 1935–1939 – начальник кафедры тактики оружия ВМА. Неоднократно подвергался необоснованным репрессиям, после ареста 8 августа 1948 по обвинению в шпионаже был забит до смерти следователем полковником В.И. Комаровым. Посмертно реабилитирован.

60

На телеграфный доклад наркому Л.Д. Троцкому А.М. Щастный получил ответ через начальника Морского генштаба Е.А. Беренса.

61

Зеленой Александр Павлович (1872–1922) – контр-адмирал, с декабря 1917 – начальник Минной обороны Балтийского моря, с апреля 1918 – старший морской начальник в водах Финляндии; в 1919–1920 – начальник Морских сил Балтийского моря.

62

Альтфатер Василий Михайлович (1883–1919), контр-адмирал, с февраля 1918 – помощник начальника Морского генштаба, участник переговоров в Брест-Литовске, член Высшего военного совета и коллегии Наркомата по морским делам, с октября 1918 по апрель 1919 командовал Морскими силами Республики.

63

Раскольников (Ильин) Федор Федорович (1892–1939) – лейтенант, один из руководителей Кронштадтского комитета РСДРП(б), комиссар Морского генштаба, член коллегии Наркомата по морским делам. В 1930–1938 – посол в Эстонии, Дании, Болгарии. Опасаясь репрессий, бежал из Софии в Париж. Был объявлен в СССР вне закона. Автор ряда сочинений мемуарно-публицистического жанра, а также «Открытого письма Сталину».

64

Допрос проводился с участием главного комиссара Балтийского флота И.П. Флеровского и членов коллегии Наркомата по морским делам В.М. Альтфатера и Ф.Ф. Раскольникова.

65

Речь, вероятно, идет о распоряжении Л.Д. Троцкого от 21 мая 1918 года, связанном с подготовкой взрывов кораблей специальными командами и выплатой им денежных сумм.

66

Зарубаев Сергей Валерьянович (1877–1921) – контр-адмирал, с мая 1918 – начальник Морских сил Балтийского флота. Расстрелян ВЧК по делу Петроградской боевой организации. Реабилитирован в 1991.

67

Б.П. Позерн, И.Т Смилга, М.М. Лашевич – большевистские комиссары.

68

К.М. Артамонов – комендант Кронштадтской крепости, взорвавший форт Ино.

69

Офицеры Минной дивизии, активные участники мятежа.

70

Блохин Евгений Семенович в 1917 – начальник военного отдела Центробалта, в марте – мае 1918 – главный комиссар Балтийского флота; 30 июля 1918 был арестован за содействие «врагу народа» А.М. Щастному. После освобождения переквалифицировался в работника реввоентрибунала и сам стал вершить «революционное правосудие».

71

Дужек Ефим Леонтьевич – комиссар Минной дивизии. Приговором Кронштадтского ревтрибунала от 4 сентября 1918 объявлен вне закона.

72

Опрос прибывших в Москву Е.С. Блохина и Е.Л. Дужека производился Л.Д. Троцким в присутствии Ф.Ф. Раскольникова и стенографировался.

73

Развозов Александр Владимирович (1879–1920) – российский флотоводец, последний командующий флотом Балтийского моря в дооктябрьский период, контр-адмирал. Возглавлял флот в Моонзундском сражении. Осенью 1919 арестован ВЧК по обвинению в участии в военном заговоре; в 1920 арестован прямо в госпитальной палате (после аппендицита) и отправлен в Кресты, где скончался 14 июня 1920.

74

Флеровский Иван Петрович (1888–1959) – профессиональный революционер, член РСДРП с 1905, главный комиссар Балтийского флота с 31 мая 1918 (сменил Е.С. Блохина).

75

Сакс Сергей Владимирович (в материалах дела инициалы – С.Е.) в 1918 являлся членом коллегии Наркомата по морским делам; вместе с Л.Д. Троцким инициировал суд над А.М. Щастным. Подвергался необоснованным репрессиям в 1938 и в 1949.

76

Составлено 15 июня 1918 года обвинителем Н.В. Крыленко и следователем В.Э. Кингисеппом.

77

В обвинительном акте после п. 6 следует п. 8.

78

Жданов Владимир Анатольевич (1869–1932) – присяжный поверенный, известный судебный оратор, защищал в судах многих революционеров, участвовал в процессах по ряду громких дел (дело о Кишиневском погроме, дела И.П. Каляева, Б.В. Савинкова и др.). После демонстративного отказа от участия в процессе по делу правых эсеров (1922) подвергнут аресту и высылке из Москвы на два года. В 2000 был признан прокуратурой необоснованно репрессированным по политическим мотивам «без вменения ему каких-то конкретных антисоветских действий».

О нем см.: http://ru.wikipedia.org/wiki/Жданов,_Владимир_ Анатольевич [электронный документ] 5.04.2013

и http://wheand.at.ua/news/protivorechrvaja_natura_vladimira_zhdanova_ dvorja/2013-01-31-82 [электронный документ] 5.04.2013

79

Профессор Александр Семенович Тагер (1888–1939), в 1917 присяжный поверенный Московской окружной судебной палаты; участвовал в ряде крупных судебных процессов: деле Локкарта, партии эсеров и др. В 1938 арестован. Расстрелян по приговору военной коллегии от 14 апреля 1939. Реабилитирован в 1956.

80

Заявление А.М. Щастного, как и прошение защитника В.А. Жданова, были трибуналом отклонены.

Комиссар при Главном управлении по делам личного состава.

81

Медведев Сергей Павлович (1885–1937) – профессиональный революционер, в РСДРП с 1900. Боевик. Неоднократно подвергался арестам, в 1909 бежал из ссылки. В 1918 – член ВЦИК, председатель Революционного трибунала при ВЦИК; с 1922 – один из лидеров «рабочей оппозиции»; в 1926 исключен из партии, затем восстановлен; в 1933 – вновь исключен; в 1935 осужден во внесудебном порядке на пять лет лишения свободы; в 1937 приговорен военной коллегией Верховного суда СССР красстрелу. Реабилитирован в 1978.

82

Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) – член партии большевиков с 1904, активный участник Октябрьской революции. Входил в состав Совета Народных Комиссаров в качестве члена Комитета по военным и морским делам. С ноября 1917 по март 1918 – Верховный главнокомандующий; с 1918 работал в органах советской юстиции – председателем Революционного (Верховного) трибунала ВЦИК, заместителем наркома юстиции и др.; с 1929 – прокурор РСФСР, с 1931 – нарком юстиции РСФСР, с 1936 – нарком юстиции СССР. Поддерживал обвинение по ряду громких дел в отношении «врагов народа». Расстрелян в 1938 по приговору военной коллегии Верховного суда СССР. Реабилитирован в 1956.

83

Более полное изложение судебных прений сторон и последнего слова подсудимого приведено в газетах того времени.

84

Подписи остальных судей отсутствуют.

85

Сполатбог Александр Николаевич (1880–1937) – с января 1918 начальник 1-й бригады крейсеров; с мая – старший морской начальник в Петрограде. В 1937 расстрелян по постановлению тройки УНКВД по Одесской области. Реабилитирован в 1956.

86

Шварц Николай Николаевич (1882–1944) – полковник царской армии, перешедший на сторону советской власти. В 1919 – начальник оперативного управления Восточного фронта, начальник штаба Западного фронта. В 1935–1944 преподавал в Академии имени М.В. Фрунзе и Академии Генштаба.

87

«Заметки» А.М. Щастного хранятся в Российском государственном архиве военно-морского флота в Санкт-Петербурге (Ф. 2244. Оп. 1. Д. 10). Расшифровка рукописи сделана главным специалистом Отдела информационного обеспечения РГАВМФ О.С. Хицко. Отточиями в угловных скобках отмечены места рукописи, не поддающиеся прочтению.

Content

Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного. Подлинное следственно-судебное дело

О деле А.М. Щастного и роли права в русской жизни

Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного

Биография А.М. Щастного

Материалы архивного следственно-судебного дела № 3614

Заметки А.М. Щастного, написанные им на суде и при просмотре обвинительных материалов

Документы о реабилитации А.М. Щастного

Примечания