Татьяна Алюшина

Любовь со вкусом вишни

© Алюшина Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Германия. Пригород Берлина, апрель 1945 года

Земля содрогалась от разрывов снарядов, едкий дым, перемешанный с кирпичной пылью рухнувших зданий и жирными лохмотьями копоти, резал глаза и превращал день в серые мглистые сумерки.

Советская армия обстреливала прямой наводкой пригород Берлина, готовясь к штурму. Немецкие части занимали еще уцелевшие здания, развалины, любые укрытия, где можно было закрепиться, превратив весь этот маленький городок, вплотную примыкавший к окраине Берлина, в сплошную линию обороны.

Советские орудия вели обстрел планомерно – квартал за кварталом, с юга на север.

На время артобстрела редкие неэвакуировавшиеся местные жители и солдаты прятались в убежищах и подвалах, пережидая творившийся на улицах ад, с ужасом ожидая штурма русских войск.

Выходить на улицы и передвигаться по городу, вернее, по тому, что еще совсем недавно было тихим бюргерским симпатичным городком, было сродни самоубийству.

Но у него не было выбора.

Сегодня должна состояться встреча с курьером, марш-агентом, как их называли и коим долгие годы в разных странах он проработал и сам.

В эти последние месяцы, когда уже был совершенно ясен исход войны, работа разведчиков стала непредсказуема. Согласовать время наступления советских войск, артобстрелов и встреч с курьерами, так чтобы не подвергать риску жизнь и работу резидентов, было практически невозможно. Ситуация менялась ежечасно, решения приходилось принимать на ходу, особенно здесь, на этом участке наступления советской армии, а не там, где двигались союзники.

Курьер должен передать ему последнее задание, план ухода и забрать добытую ценнейшую информацию.

Переждав, пока огонь переместится севернее, он выбрался из своего убежища в пустынный догорающий город. Добраться до условленного места оказалось не так просто, несколько раз пришлось возвращаться и обходить улицы, безнадежно заваленные новообразовавшимися руинами разбитых домов.

Он свернул в один из переулков, чудом оказавшийся проходимым и даже вполне пригодным для проезда. Дома по обе стороны были черными от копоти пожаров, разбитые, но устоявшие.

В конце переулка он увидел автомобиль и насторожился. Двигатель урчал, работая на холостом ходу.

Странно! Машина, судя по номерам, принадлежала высокому абверовскому чину. Куда он мог ехать во время обстрела?

Немцы не высовывали носа из укрытий, пережидая бомбежки и артобстрелы. Должна иметься веская причина, чтобы кто-то решился на такой риск!

Очень, очень веская!

Поколебавшись, он подошел к машине и заглянул внутрь через разбитое боковое стекло.

В салоне находились четверо – шофер, сидевший рядом офицер высокого ранга и двое солдат сзади.

Осколки разорвавшегося в нескольких метрах впереди снаряда изрешетили крышу, верх кузова, выбили стекла и уничтожили всех находившихся в машине, невероятным образом не задев мотора, который так и продолжал работать.

Вдруг раздался непонятный звук.

И повторился, громче.

– Подойдите ко мне! – жутким голосом прохрипел все еще живой офицер.

Один из осколков попал ему в горло. Рукой, обтянутой черной лайковой перчаткой, он зажимал рану и пытался что-то сказать. Кровь текла по руке, черная на черной перчатке, становясь ярко-красной на запястье и снова черной, стекая по рукаву кожаного форменного плаща.

– Вы патриот? – прохрипел офицер.

Ему оставались считаные секунды, было совершенно понятно, что жизнь уже ушла из него, странно, как он вообще мог еще говорить.

– Да, – ответил разведчик.

– Тогда приказываю вам доставить груз и бумаги!

Он закатил глаза, пытаясь вдохнуть, послышался неприятный булькающий звук.

– В папке пункт назначения, самолет ждет. Срочно! – Голос, больше похожий на шипение, становился все тише. – Документы не читать, ящик не вскрывать! Немедленно отвезите…

Офицер попытался еще что-то сказать, дернулся, и его рука безвольно упала.

Быстро открыв заднюю дверцу, разведчик проверил, живы ли солдаты на заднем сиденье. Нет. Он обошел машину, распахнул дверь со стороны шофера, вытащил его, уложил на асфальт и сел за руль. Взяв папку с документами из руки офицера, быстро пробежал бумаги глазами и задумался.

Собственно, думать было некогда!

Время мгновенных решений!

Он развернул машину и поехал совсем не в том направлении, куда приказывал ему двигаться отходящий в мир иной немецкий офицер.

На самой окраине городка располагалось здание, в котором размещалась автомастерская. Здание оказалось разрушено, но мастерская уцелела, даже ворота устояли и дорожка к ним, конечно, заваленная битым кирпичом, но проехать по ней было возможно. Он присмотрел эту мастерскую несколько дней назад, когда разрабатывал маршруты отхода на самый крайний случай, привычно отмечая для себя любые мелочи. Ему нужно место и время, чтобы во всем разобраться.

В открытом багажнике машины стоял ящик с откинутой, словно распахнутый черный рот, крышкой, сверху лежала папка с документами. Разведчик сидел рядом на колченогом стуле, найденном в мастерской, курил и пристально смотрел на содержимое багажника, словно ждал от него ответа.

Он затушил сигарету, достал портсигар, неторопливо вытащил еще одну, щелкнул крышечкой, убрал портсигар, закурил и опять посмотрел на ящик.

Он видел свой смертный приговор и понимал это.

Кому бы из советского руководства он ни доставил этот груз, в любом случае его ждала смерть как наилучшая действенная мера по сокрытию сверхсекретной информации.

Но и бросить все это, спрятать и уйти он не мог, как офицер, как разведчик, как человек, прекрасно понимая всю ценность доставшегося груза.

Ему предстояла долгая ночь в компании трех покойников, все так же сидящих в машине.

Ему надо продумать все до мелочей, составить план и действовать, действовать!

Встреча с курьером сегодня так и не состоялась, такая вероятность была предусмотрена, как и вторая встреча, утром. Утром начнется штурм города. М-да…

Он вспомнил свой последний разговор с отцом.

Было совсем раннее утро, когда они, проговорив всю ночь, вдруг поняли, что настало время прощания, видимо, последнего. Оба осознавали, что вряд ли после того, как отец осуществит задуманное, он останется жив.

Отец поднялся с кресла, выключил свет в комнате, отдернул тяжелые портьеры и распахнул оба окна.

Небо светлело, готовясь встретить солнце, за окном стояла предрассветная, особенно пронзительная тишина.

Клубы дыма от выкуренных ими за ночь папирос, висевшие под потолком, потянулись на улицу, медленно и лениво, как бы не желая расставаться с облюбованной комнатой.

Отец стоял у окна, засунув кулаки в карманы форменных брюк, и смотрел на предрассветную Москву.

– Правители приходят и уходят, сын, а отечество остается, – сказал он голосом, севшим за ночь от разговоров и дыма выкуренных сигарет. – Если когда-нибудь ты не будешь знать, как поступить, поступай на благо Родины. Не конкретного человека, стоящего во главе России, не идеологии, царящей в этот момент в стране, а в интересах отечества и народа, как бы высокопарно это ни звучало, даже если страна и народ никогда не оценят твоего поступка.

Отец повернулся к нему. В этот момент он казался невероятно красивым и почему-то молодым.

– Именно так, сын! Как русский офицер – в первую очередь интересы отечества, во вторую – жизнь и безопасность родных и близких, а уж потом все остальное! И еще! Береги себя, постарайся выжить в этой мясорубке и в той, которая грядет! Будь умнее, сильнее, хитрее всех своих друзей и врагов! На тебя остаются девочки, и их надо защитить во что бы то ни стало!

Он давно приучил себя думать на языке той страны, в которой работал. И сейчас, поймав себя на том, что мысленно переводит слова отца на немецкий, улыбнулся.

– Да, отец, – сказал мужчина по-русски. – В интересах страны.

Он уже принял решение и придумал план, теперь надо обдумать все мелочи, все детали, кропотливо, точно, предусмотрев несколько вариантов, но сначала… Он взял папку, вытащил из нее два документа и еще раз перечитал текст.

– А это надо уничтожить, – уже на немецком сказал он, – в тех самых интересах отечества.

Затем достал зажигалку, поджег листы и, глядя на разгорающийся огонь, поставил себе основную задачу:

– Значит, надо сохранить все это добро нежданное и при этом выжить самому!

Москва

Наши дни

Еще в лифте Вероника достала из сумочки ключи от квартиры: так ей не терпелось оказаться поскорее дома.

Лифт, как и сам дом, был старый, добротный, обшитый внутри деревянными рейками, с двумя дверцами, открывающимися внутрь, и одной наружной. Ехал он неторопливо, очень солидно, как и положено в таком возрасте. Первый раз за все время, которое она здесь прожила, а прожила она здесь всю свою тридцатилетнюю жизнь, Ника мысленно поторапливала: «Ну, давай же, побыстрее, ну пожалуйста!»

Правда, не сильно настаивала – у лифта имелся свой, очень непростой характер.

Нике ужасно хотелось в свою любимую квартиру. Она соскучилась по дому, по тяжелой входной двери, которую надо обязательно потянуть на себя, чтобы открыть замок, по вздоху паркетных половиц в прихожей, они именно вздыхали, а не скрипели, по родному, знакомому с детства запаху их дома, их жизни, вернее, теперь только ее жизни.

Мягко, с достоинством лифт остановился на четвертом этаже.

«Овсянка, сэр!»

– Спасибо, – поблагодарила его Ника.

Она торопливо вставила ключ в замочную скважину, потянула на себя дверь, замок щелкнул, и, переступив порог, девушка локтем нажала выключатель, его все включали локтем, входя в дом, всегда.

Прихожую приветливо и уютно залил желтый свет, и обрадованно вздохнули половицы, приветствуя ее.

– Я тоже очень рада!

И Ника вдохнула запах родного дома.

Застоявшийся воздух давно не проветриваемого помещения усиливал аромат дома, делая его слишком насыщенным, немного приглушая радостное настроение и нетерпеливое ожидание встречи.

– Сейчас проветрим! – пообещала она квартире.

Бросив сумку с вещами на пол возле вешалки, скинув обувь, она прошла по всем трем комнатам, распахивая окна.

– Хорошо, что цветов нет, а то завяли бы все.

Цветов, или «комнатных растений», как называла их мама, дома было всегда много. Разных: больших в огромных глиняных горшках, средних, маленьких, высоких и низеньких, пушистых и с тонкими стеблями, цветущих и нецветущих. Они стояли в каждой комнате, в кухне и даже в ванной на окне: была в их доме такая экзотика – окно в ванной, а в прихожей пристроился какой-то экзотический лохматый куст. И Сонечка объясняла им всем, что это очень редкий экземпляр, он любит темноту, и все время повторяла его название, которое никто так и не запомнил.

– Сонечка! – смеялась мама. – Ну какое растение может любить темноту?

– Это, – отвечала Соня.

Но, как ни странно, куст жил-поживал, желтеть и чахнуть не собирался, и по всему было видно, что он вполне доволен условиями, впрочем, как и вся остальная растительность.

После Сониной смерти все цветы разом стали болеть, сохнуть и умирать. Что только Ника ни делала: и поливала разными прикормками, и, достав с самой верхней книжной полки старинную Сонечкину книгу по уходу за цветами, лечила их по написанным там правилам, она даже разговаривала с ними, бесполезно – цветы без Сони не жили.

Ника рассказала бабуле о такой напасти, и та договорилась с приятельницей, что она, то бишь приятельница, заберет все цветы к себе на дачу, где постоянно проживает последние годы. В один «прекрасный» день внук этой самой дамы приехал на грузовой машине и вывез всю их растительность. Скопом.

Судьбой этих цветов-предателей Ника не интересовалась – все, вывезли и вывезли! Странно, никого из своих родных она не обвиняла в уходе, не считала, что ее предали, бросили одну на этом свете, а вот цветы обвиняла.

– Ладно, все, проехали! – сказала она себе.

Она часто стала разговаривать сама с собой, так было лучше, гораздо лучше, чем слушать звенящую тишину дома.

Ника прошла в ванную, пустила воду, добавила ароматной пены с запахом лаванды, сняла с себя всю одежду и, затолкав ее в стиральную машинку, протянула руку к халату, висевшему на дверце, но передумала:

– Нет, я, наверное, вся больницей воняю, сначала вымоюсь.

Так голой и прошла в кухню, набрала воды в чайник, включив конфорку, поставила на плиту на медленный огонь, смотрела на него, не видя, вспоминая.

Сонечка категорически не признавала электрические чайники.

– В нем вода получается невкусной, быстрой, – поясняла она, – вода должна закипать медленно, на маленьком огонечке, тогда и чай будет хороший.

Ника не спорила, они с Сонечкой никогда не спорили, поводов не было. Они вообще жили очень дружно, «душа в душу», как говорила Сонечка.

– Да что такое?! Что тебя сегодня понесло-то в воспоминания? – возмутилась громко Ника, стряхивая с себя, изгоняя тоску.

«Просто я давно не была дома, вот и вздыхаю вместе с квартирой, она тоже соскучилась. Ладно, надо принять ванну, устроить уборку, и все наладится!»

Вода в ванной шумела, чайник мирно посапывал, готовясь закипеть, Ника протянула руку к полке за кружкой и удивилась – все кружки стояли не так, как обычно.

– Странно, Милка, что ли, их переставила?

Нет, конечно, в их семье не было педантов и чистюль таких, чтобы до занудства, но существовали правила, которые всегда соблюдались, давно заведенные, например, чашки на полке. Они всегда стояли ручками в одном направлении – к окну. Просто все так к этому привыкли, что по-другому и не ставили.

– Странно! – повторила Вероника.

Чайник закипел, Ника заварила чай, достала из шкафчика варенье, выключила воду в ванной и, с удовольствием выпив чаю с вареньем, отправилась «заплывать».

Належавшись до одури в пенно-горячей ванне, с радостью облачившись в чистый банный халат, она двинулась обходить свои «хоромы», теперь уж здороваясь основательно с родным домом.

Чем дольше Ника ходила по квартире, тем больше и больше в ней нарастало непонятное беспокойство и тревога.

– Что за черт? – спросила она «хоромы».

Ее не отпускало ощущение, что в доме побывали чужие люди, кто-то посторонний. Так случается, когда иногда входишь в любимый дом и с порога вдруг чувствуешь, что был кто-то чужой, какие-то гости, и они давно ушли, не оставив даже запаха и следов, – а вот ты все равно точно знаешь, что кто-то был.

Затянув пояс халата потуже, она двинулась на второй круг обхода, более внимательно присматриваясь к мелочам.

Расшитые диванные подушечки лежали не так, как обычно, ваза, всегда стоявшая на подоконнике, сейчас оказалась на столе, Сонино любимое кресло передвинуто. Ника обнаружила массу предметов, которые оказались передвинуты, или перевернуты, или переложены и находились вообще не там, где обычно, даже фотоальбомы. Тяжелые, старые, еще довоенные, в настоящем кожаном переплете, они всегда лежали в определенном порядке, который сейчас оказался нарушен.

– Милка, что ли, порядки наводила? – Девушка специально громко задала себе этот вопрос, чтобы немного успокоиться.

Но она чувствовала, что не Милка! Не Милка, а кто-то совсем чужой, враждебный, не из ее жизни, был здесь и все осматривал, переворачивал, трогал своими руками!

«Да зачем?! Кому это нужно?» – недоумевала она.

И ринулась торопливо проверять Сонечкины «драгоценности»: шкатулку с несколькими золотыми кольцами, цепочками, серьгами, какими-то безделушками, – все находилось на месте. Ничего не пропало.

– Кому это нужно?! – теперь уже вслух возмущенно спросила Вероника. – Все здесь обыскивать, что искать-то? И ничего же не взяли – вон и телевизор на месте, и видик, и Сонина шкатулка! Может, все-таки Милка? – уговаривала она себя.

Милка была ее подругой, единственной и не такой уж задушевной, но все-таки подругой. Самой близкой являлась Сонечка и еще бабуля, собственно, Соня тоже была ее бабушкой, маминой мамой, но в семье ее всегда называли по имени, и никакого другого обращения к ней как-то не приживалось, да никто и не пытался.

Ника вышла в прихожую проверить, все ли там на месте, и споткнулась взглядом, телом, умом.

Страх ударил куда-то под колени, ноги сами собой подкосились. Привалившись спиной к стене, она не могла оторвать взгляда от маленького столика, на котором стоял телефон, так и съехала спиной по стене и села на пол.

Исчезла телефонная книжка! Старая, потрепанная, толстая, раздувшаяся от засунутых в нее разнокалиберных бумажек и заметочек, на которых писались чьи-то телефоны и адреса, так как сама книжка была давным-давно исписана от корки до корки. Она являлась, наверное, такой же старой, как и сам телефон – черный, квадратный, с тяжелой трубкой, еще довоенный, он так всем нравился, что никто не желал сменить его на новый.

Нике в детстве казалось, что из этой тяжелой трубки должен обязательно раздаться суровый мужской голос, который произнесет что-то вроде:

– Сейчас с вами будет разговаривать товарищ Сталин.

Это папа как-то пошутил, когда она, будучи в возрасте трех или четырех лет, придвигала табурет к столику, двумя руками поднимала трубку, прикладывала ее к уху и зачарованно слушала гудок. Кто такой «товарищ Сталин», тогда маленькая Ника не знала, но ей казалось, что на такой солидный телефонный аппарат он должен всенепременно позвонить.

Периодически мама или папа не могли отыскать нужный номер в книжке и повторяли, что давно пора завести новую и аккуратно все туда переписать, это не книжка вообще, а Бермудский треугольник какой-то, но нужный номер наконец находился и про новую книжку благополучно и надолго забывали, до следующего нервного поиска. Два раза в году Соня наводила порядок, который сводился к тому, что все записочки с адресами и телефонами подкладывались под соответствующие буквы на страничках, но уже через месяц-два непонятным образом они умудрялись перекочевывать куда угодно, только подальше от нужной буквы.

Ника смотрела на пустое место на столике, где всегда – вот всегда! – лежала, а теперь отсутствовала эта замечательная книжка, и ничего не понимала.

И вдруг неожиданно и громко зазвонил телефон, больно ударив резким звуком в перепонки. Ника вздрогнула всем телом и резко поднялась, от чего у нее тут же закружилась голова. Надавив на виски пальцами, девушка уставилась на телефон.

«Сюрприз! – как любят говорить американцы, вяло, как через вату тягучую, образовавшуюся в мозгу, подумала она. – Вот тебе и сюрприз! Как-то их много на мою голову, на мою голову вообще всего слишком много в последнее время! И не последнее тоже. Тогда как сказать: на первое? Или так неправильно говорить? О чем ты думаешь, идиотка?!»

Телефон все звонил и звонил, методично, настойчиво, выдерживая долгие паузы между гудками, явно не собираясь замолкнуть.

Ника дернулась всем телом, шумно выдохнула, скидывая оцепенение и испуг, и, разозлившись на себя за глупости напридуманные, резко сняла трубку.

– Слушаю вас, – четко выговаривая слова, ответила она.

– Здравствуйте! – поприветствовал ее спокойный, ровный мужской голос. – Вероника Андреевна?

– Да.

– С возвращением!

– Спасибо. С кем имею честь беседовать? – Голос незнакомца ей сразу не понравился, и она точно знала, что ничего хорошего от него не услышит.

– Меня зовут Михаил Иванович, но мое имя вам ничего не скажет, меня вы не знаете. Впрочем, главное, что я знаю вас.

– И вы от меня чего-то хотите, – констатировала Вероника Андреевна с нескрываемой неприязнью.

– Всегда приятно, когда твой оппонент умный человек! – обрадовался он.

– Пока я еще вам не оппонировала.

– Надеюсь, что и не будете. Видите ли, Вероника Андреевна, вам жизненно необходимо отдать то, что вам, по сути, и не принадлежит, но досталось в наследство, – мягко, но настойчиво пояснил господин.

– Это вы были у меня дома и все тут перерыли?

– Да, это мои люди, каюсь. И на Земляном валу они тоже поработали, уж извините великодушно, они были очень аккуратны и никакого урона вашей собственности не нанесли. У вас ведь ничего не пропало и беспорядка нет?

Вероника, слушая этот неприятный голос, говоривший наигранно доброжелательно, старалась понять, что происходит, и ничего не могла придумать.

На Земляном валу находилась квартира бабули. Дом стоял не на самом Садовом кольце, а внутри двора, за зданиями, старый сталинский добротный дом. Шум от Садового днем и ночью проникал в квартиру и завораживал маленькую Нику, когда она оставалась там ночевать. Бабуля последние годы все больше раздражалась от бесконечного шума и суеты машин, людей, близости Курского вокзала и все удивлялась: надо же, всю жизнь жила и не замечала, а к старости это стало нервировать. А может, город сделался другим, машин больше, люди крикливее. Пришлось ставить на окна стеклопакеты с тройными стеклами, чтобы ей было спокойней.

Сейчас ей вообще покойно и никакой шум ее уже не потревожит, потому что бабуля умерла.

– Вы можете не беспокоиться о смене замков, – отрывая девушку от мыслей о бабуле, произнес загадочный Михаил Иванович, – замки и двери хорошие, просто мои специалисты могут открыть любые двери.

– Не буду беспокоиться, – пообещала Ника.

Страха не было, ну не было, и все тут! Она как-то не могла бояться после того, что уже перенесла.

Нет, все-таки был, с самого начала, когда она обнаружила пропажу книжки, наглядно подтвердившую подозрения о проникновении чужих в дом. Даже и не страх, а растерянность от непонимания, что ли.

– Вернемся к нашей проблеме, – пробасил Михаил Иванович.

– А у нас с вами проблема? – уточнила она не самым доброжелательным тоном.

– Да, милая барышня, и еще какая! – порадовался чему-то странный господин.

– Судя по тому, что вы звоните, обыск не дал ожидаемых результатов?

– Совершенно верно! Из чего следует вывод, что о месте нахождения интересующих меня вещей знаете только вы.

– А какие вещи вас интересуют? – оживилась Ника.

– Ну не надо, Вероника Андреевна! – недовольно протянул он.

Ника почувствовала, словно увидела воочию, как он скривился от этого самого недовольства.

– Мы так мило беседовали, вы произвели на меня впечатление умного человека, и вдруг такие несерьезные игры, – попенял чуть ли не по-отечески товарищ.

– Простите, Михаил Иванович, что разочаровала вас, но я на самом деле не понимаю, о чем идет речь, – вернула его к отстраненно-неприязненному тону Вероника.

– Речь идет о наследстве. Вы ведь единственная наследница вашей семьи.

– О каком наследстве? Квартира, машина, загородная вилла, счет в швейцарском банке? – Нику начал раздражать этот слащаво-приторный бас.

– Господь с вами! Никакие квартиры меня не интересуют, а машины, виллы и счета в банке у вас нет, даже дачи захудалой нет, любезная Вероника Андреевна!

«А вот здесь ты ошибаешься! – с удовольствием и детской наивной радостью из серии «обманули дурака на четыре пятака!» подумала она и добавила мысленно: – «Козел!»

– Уж извините, но пришлось наводить справки о всей вашей жизни, – усмехнулся господин.

– Нет, не извиню! – холодно ответила она. – Если вас не интересует мое движимое и недвижимое имущество, то чего вы все-таки хотите?

– Вам по наследству достались некие документы и слитки.

– Драгоценных металлов? – попыталась шутить Вероника.

Не получилось. Не шутилось как-то. Вот он точно не шутил!

– Именно слитки драгоценных металлов, – резко изменившимся тоном произнес он. – Повторюсь: по сути, эти вещи не принадлежат вашей семье, и их необходимо отдать.

– Вам, – констатировала Ника.

– Мне.

– А вам они принадлежат? – усмехнулась она.

– Милая барышня, давайте не будем препираться! – совсем уж холодным тоном отчитал он ее. – Я уже говорил, что вам небезопасно держать эти предметы у себя. Реализовать каким бы то ни было образом это вы не сможете, да вам никто и не даст этого сделать. Уверен, что вы толком-то и не знаете, что делать с этим добром. Давайте облегчим жизнь друг другу. Честное слово! Вы милая девушка, и мне совсем не хочется вас обижать и применять жесткие меры. Все равно мы заберем слитки и документы, так давайте обойдемся без жертв!

– Без жертв – это замечательно! Но, к сожалению, ни о каких документах и слитках мне ничего не известно. Вот честное пионерское! Я не шучу и не пытаюсь вас обманывать, я просто не знаю! – разозлилась в один миг, резко, как кот Леопольд из известного мультика, Ника.

– Вполне возможно, я вам даже верю, – успокоил ее господин. – И допускаю, что бабушка ничего не рассказывала, чтобы оградить вас от неприятностей. Но так как это очень ценные вещи, то она наверняка оставила информацию для вас, указание, как и где найти их в случае ее смерти.

– Но вы же были у меня дома и у нее в квартире и наверняка просмотрели все документы и письма. И что, никаких намеков? – спросила Вероника без особого интереса.

И так все ясно – не нашли.

Она врала! Пачка бабулиных писем, в том числе адресованных ей лично, перевязанных красивой ленточкой, лежала у нее в сумке, а еще маленький ключик от банковской ячейки, спрятанный за подкладку, и документы на дом. Вот так!

Неожиданный радостно-печальный дом. И вот про этот-то дом «многомудрому» Михаилу Ивановичу ни черта не известно!

Что, собственно, радует!

«А чего ты радуешься, блаженная? Ну не будешь же ты на самом деле искать неизвестные документы и мифические слитки! Вообще какой-то сюрреализм, плохое кино с претензией на детектив! Идиотизм полный!» – возмутилась она.

– Вы правы, мои люди ничего не обнаружили, – подтвердил мужик и распорядился сильно начальственным тоном: – Поэтому вам надо начинать поиски с чего-то другого. С ее друзей, подруг, каких-то родственников. Соображайте сами, это вопрос вашей личной безопасности, спокойствия и здоровья.

– Да не буду я ничего искать! Вам надо – вы и ищите! – возмутилась она не по-детски. – Какое мне дело до всего этого! Да, и верните мою записную книжку!

– Книжку мы вам вернем, а вот голос повышать не надо! – жестко, с угрозой предупредил он. – Значит, так, Вероника Андреевна, даю три дня на поиски! И если вам дороги жизнь и здоровье, то вы очень постараетесь что-нибудь найти. Мне совсем не хочется вас калечить, вы действительно милая барышня, правда, сильно похудели после больницы и почему-то ходите голая по квартире, а я люблю более полненьких и скромных. – И он положил трубку.

Ника все прижимала трубку к уху, слушая навязчивые, раздражающие гудки отбоя, как будто ждала, что вот уж сейчас точно «будет говорить товарищ Сталин».

И вдруг очнулась и прокричала:

– Идиот! – и кинула ни в чем не повинную трубку на аппарат, создав невероятный грохот раритетного телефона, эхом пролетевший по всей квартире. – Да иди ты, куда в таких случаях идут! Я даже думать об этом не собираюсь! Я лучше в квартире приберу после «твоих людей»! И еще мне нужны продукты! Вот и займусь делом.

Но думать все-таки пришлось.

Мысли сами лезли и лезли ей в голову, как навязчивая детская игрушка-ходилка, которую заводишь маленьким железным ключиком, и она двигается вперед – дын-дын-дын, издавая однообразный жужжащий звук. Ты переставляешь ее на другое место, и она опять – дын-дын-дын. И двигается-двигается только вперед! Пока не закончится завод. У Ники были такие в детстве, зеленый лягушонок и маленький солдатик. Лягушат было полно у всех ребят, а вот солдатик только у нее одной. Его привезли в подарок какие-то друзья родителей, которые приехали из непонятной ей тогда и загадочной «заграницы».

Судя по всему, этот Михаил Иванович был тем самым ключиком, который завел ее мысли, и теперь они лезли в голову и никак не хотели оттуда уходить.

Ника прокручивала их так и эдак, не переставая, пока ходила в магазин за продуктами, и ощущая чей-то взгляд, прожигавший дырку в позвоночнике, между лопатками.

«Паранойя какая-то!» – думала она, уговаривая себя, что это бред полный и чья-то неумная шутка.

Но продолжала прокручивать эти растреклятые мысли, выдраивая всю квартиру – сантиметр за сантиметром, добавив в воду едкого моющего средства с хлором, чтобы изничтожить даже тень воспоминания о присутствии чужих людей.

От усталости, напряжения и этих самых навязчивых мыслей у девушки уже мелко тряслись мышцы, кружилась и все больше и больше болела голова.

Ника перемыла все: полы, мебель, посуду, холодильник, который Милка отключила по ее просьбе, когда приходила за вещами. Она перестирала все покрывала, шторы, даже коврик из прихожей, стиральная машина гудела, не переставая, с трудом перенося такие нагрузки, и Веронике казалось, что аппарат обиженно вздыхает от такой нагрузки.

А когда девушка остановилась и осмотрелась, то оказалось, что мыть и чистить больше нечего, а за окном опустилась на город глубокая ночь. Ника сняла с себя одежду, в которой проводила уборку, джинсы и футболку, и затолкала их в машинку.

– Ну извини, последний раз, и все! – попросила она прощения у стиралки и залезла в ванну.

Просто села в пустую холодную ванну и пустила воду, открыв оба крана до упора. Ни на что другое у нее не было больше сил.

Силы остались только на те самые злополучные размышления, которые все так же навязчивыми механическими игрушками продолжали шебуршить в голове.

«Вот черт!»

Она поймала себя на том, что стала ругаться.

«Наверное, у меня меняется характер», – уныло подумала Вероника.

Она никогда не ругалась, в этом просто не было необходимости, не ругалась не то что матом, а вообще. Не чертыхалась, не говорила и даже никогда мысленно не произносила слова из разряда «козел» и «да пошел ты!».

Что с ней происходит?

Она всегда была спокойной, интеллигентной, рассудительной девушкой. Не в том смысле интеллигентности: «Фи, какая гадость!» и оттопыренный мизинчик на ручке чашечки – а отсутствие агрессии и глупости внутри себя. Никто и никогда в их семье не запрещал Веронике самовыражаться как угодно – хоть панком становись, хоть рокером, только мыслить здраво не переставай, а так – пожалуйста! Мыслить здраво она не переставала, а даже очень в этом преуспела, не став ни панком, ни рокером, даже влюбленной дурочкой никогда не была, и на танцы не бегала, и не сохла ни по одному мальчику или еще того хуже – по артисту какому-нибудь.

Она избежала всех ужасов взбрыкивания подросткового возраста и всего проистекающего из этого. Ника с радостью неслась домой, так ей было там хорошо, и уютно, и счастливо с мамой, папой и Сонечкой! Всегда весело, шумно, радостно, и главное – интересно! Родители вечно что-то придумывали эдакое, необыкновенное. Розыгрыши, какие-то игры с призами, просто поездки «черт-те куда, к нему самому на кулички!», ворчала бабуля, когда они вчетвером на их машине заезжали за ней на Садовое. Ворчать – ворчала, но всегда соглашалась ехать. Они смеялись всю дорогу, дурачились, пели, шутили, рассказывали свежие анекдоты и, останавливаясь в понравившемся месте, устраивали пикники.

Ника старалась как можно больше времени проводить дома с семьей, поэтому и не ходила ни в какие кружки или, не дай бог, в музыкальную школу. Вязать, вышивать и замечательно готовить ее учила Сонечка, а играть в карты, строить глазки и «уметь дать отпор нахалу» – бабуля. Так что обошлось без кружков.

Ника словно где-то внутри себя чувствовала, что это счастье очень коротко и надо успеть прожить, не растрачивая время на ненужные, неинтересные увлечения, присущие сверстникам, на глупых никчемных людей и пустые занятия.

Когда ей было шестнадцать лет, родители разбились на машине.

Насмерть.

Она так и спросила у Сони.

Ника пришла домой после школы и, едва переступив порог, вдруг почувствовала сразу, поняла всем нутром, что случилось какое-то горе. В прихожую вышла Соня и, рыдая, сообщила страшное.

– Как разбились? – окаменев от ужаса, переспросила Ника. – Насмерть?

И у них троих началась новая жизнь. Не новая, а другая, совсем другая.

Вероника смотрела, как убегает вода через верхний сток в ванной. Надо было дотянуться до кранов и повернуть их, но сил не было, она и попыток не делала.

– Просто у меня началась другая жизнь, поэтому я стала ругаться, – сказала девушка вслух.

Если бы она могла, она бы зарыдала. И рыдала бы долго, горько, не вытирая слез и не пытаясь их остановить.

Так жалко ей стало себя!

Так непереносимо, щемяще жалко! До утробного воя бессильного!

Вот никогда не было, а тут вдруг стало.

Когда хоронили родителей, она не плакала. Обе бабушки, их друзья и подруги, все взрослые, как сговорившись, по очереди подходили к ней, обнимали, успокаивающе поглаживая, и тихими голосами уговаривали:

– Ты поплачь, деточка, тебе легче станет!

Но она знала, что легче не станет уже никогда, и переживала свое горе внутри, без слез. Она дала себе слово, что не будет плакать от горя, вот никогда в жизни!

«Плакать я буду только от счастья, а это горе я выплакать не смогу никогда, у меня слез не хватит!» – решила шестнадцатилетняя Ника.

Последние месяцы бабулиной жизни сдержать данное себе тогда слово стало как-то очень трудно. Ника видела, чувствовала и понимала надвигающуюся неотвратимость ухода последнего родного человека, и ей приходилось огромным усилием воли сдерживать рвущиеся слезы и раздирающую внутри безысходность.

А потом она осталась одна, совсем одна!

И это чувство навалилось на нее в день похорон таким жестоким откровением, как будто вместе с бабулей хоронили тогда всю ее жизнь, опуская в могильную яму.

Может, так оно и было.

«Нет, не одна! – возразила она себе, улыбнувшись. – Не одна! У меня вдруг обнаружился дедушка, родной! Никогда не было ни одного дедушки, и вдруг обнаружился! И собака по кличке Апельсин, которая, оказывается, меня знает всю свою собачью жизнь и всегда меня ждала! Вот! И это счастье! У меня такой замечательный, чудесный дедушка!»

У дедушки на груди, забыв те далекие обещания, она и выплакала все свои горести.

– Нет, о дедушке я сегодня думать не буду! – решительно объявила она. – Я буду думать о нем в хороший день, а не тогда, когда мне угрожают по телефону всякие идиоты. А еще лучше, я к нему поеду!

И ей вдруг стало так хорошо и спокойно от воспоминаний о дедушке, о доме, о собаке по кличке Апельсин.

– Никакая он не собака, а пес, или, вернее, кобель, но очень большой, огромный, не пес, а будто лошадь какая-то!

Подбадривая себя разговором и прогоняя отчаяние, прорвавшееся неожиданно через все запреты, Ника попыталась шевелиться в воде.

Получалось плохо.

– Надо же отсюда как-то выбираться!

Чувствуя себя распухшей от усталости, воды и навязчивых мыслей и воспоминаний, кое-как, постанывая и кряхтя, Вероника вытащила себя из ванной, выключила наконец воду и выдернула пробку. С трудом вытерла волосы и, заворачиваясь в полотенце – халат-то она тоже постирала, вдруг замерла от неожиданно выстрелившей в голове мысли.

– Стоп!! – обалдела Ника. – Он сказал: «Похудели и ходите по кухне голой», значит, что получается? Он за мной наблюдает! Он видит мою квартиру!!

Она присела на бортик ванной и неосознанным движением потерла лоб.

«А вот это провал!» – как говорил Штирлиц!»

До этого момента она как-то умудрялась себя уговаривать, забалтывать, что угрозы несерьезны, что все это глупость какая-то несусветная, может, кто-то так по-идиотски шутит. Но сейчас вся пугающая странность ситуации увиделась ей четко и ясно.

«Это не банальные воры или аферисты, это действительно серьезные люди и уж точно профессионалы – вон как квартиру обыскали! – ахнула она про себя от настигшего, наконец, понимания. – Так! Спокойно! Ты же умная девочка, ты что-нибудь обязательно придумаешь! Надо все обдумать, в мелочах. Весь телефонный разговор. Да! А кстати, почему они не требовали этого добра дурацкого у бабушки, пока она жива была? Значит, не знали, так получается? Чего проще – припугнуть старую женщину. Да, сейчас! Бабулю черта с два чем припугнуть можно было!»

Ника усмехнулась, вспомнив свою боевую бабулю и ее характер, но улыбка тут же сбежала с губ.

«Мной! – поняла она. – Ее вполне логично можно было припугнуть мной, вернее, обещанием всяких ужасов, которые со мной сотворят. Она бы все отдала, сразу, без разговоров, не задумываясь. Значит, все-таки не знали, – рассуждала девушка и сообразила: – А узнали они не так давно, в течение последних пятидесяти дней. То, что случилось со мной, это не они провернули, точно, им просто очень повезло, что я в больнице валялась и они тем временем могли не торопясь, тщательно провести обыск».

Ника прошла в свою комнату, собрав последние, какие возможно, силы, постелила чистое белье и рухнула на кровать, кое-как натянув на себя одеяло.

«Значит, все началось приблизительно тогда, когда я попала в больницу».

И она мгновенно заснула.

В тот день или в сороковые сутки после смерти бабули.

Ее похоронили рядом с Сонечкой. Они дружили всю жизнь, с детства – и их дети – бабулин Андрюша и Сонечкина Надечка полюбили друг друга и поженились, и могилы их детей находились рядом с ними, через дорожку.

«Вся моя жизнь теперь – это сплошное кладбище», – без боли и обиды на ту самую жизнь думала Ника.

Она принесла целую охапку цветов, для всех. Она всегда приносила на кладбище много цветов. Сердобольные старушки, сидящие у кладбищенских ворот и торговавшие всякой мелочью, от цветочной рассады до пластмассовых роз, вздыхали, глядя ей в след: «Бедное дитятко, всех похоронила». Вероника старалась пройти мимо них как можно быстрее, ей совсем не требовалась чужая жалость.

Она расставила цветы на всех четырех могилках, поговорила с ними, рассказала о своих делах житейских и самую важную новость – о дедушке.

– Бабуля, – попеняла она, – что же ты раньше не рассказала о нем? Он такой замечательный! Что же ты молчала-то?

И тут же немного стушевалась – не ее это дело, это бабулина тайна, ее непростая жизнь и только их с дедушкой личные отношения.

– Ну, извини! – покаялась она. – Но за такой подарок огромное спасибо! Ты всегда была сплошной сюрприз и даже после смерти устроила внучке праздник!

Ника неторопливо возвращалась с кладбища и думала о бабуле, о дедушке, о том, что вот прямо сейчас поедет к нему и они устроят поминки вдвоем, и он примется рассказывать ей о бабуле то, что она никогда и не знала. А Апельсин будет лежать возле нее на полу и греть своим горячим боком ноги. И станут потрескивать дрова в камине, и не будет в разговорах никакой печали и горести, а только тихая грусть и теплая радость от воспоминаний.

Ей звонили накануне бабулины подруги, говорили, что устраивают поминки у Марии Гавриловны дома, на кладбище не пойдут, нет сил и здоровья по такой-то погоде, а поминки устроят, так что они ее ждут. Ника, извинившись, отказалась и, чувствуя вину за то, что обманывает милых пожилых женщин, объяснила, что хочет побыть одна.

– Конечно, деточка, мы понимаем. Только негоже молодой девушке так тосковать. Кирочка была жизнерадостным, позитивным человеком, ей бы это не понравилось.

Кирочка – это ее бабуля. Ее звали Кира Игоревна. Она всегда посмеивалась, что ее имя в сочетании с отчеством звучит как детская дразнилка, «катается на языке».

Ника тряхнула головой, отбрасывая воспоминания, вызывавшие тянущую боль где-то у горла, и обнаружила, что, задумавшись, довольно далеко прошла по проспекту, так, что даже устали ноги. Если она собирается за город, надо поспешить на электричку, а то к дедушке доберется лишь к ночи.

Вероника остановилась у светофора, чтобы перейти на другую сторону проспекта. Переход этот был очень неудобный – длинный, и ждать зеленого света пришлось долго. Имелся, конечно, и подземный переход, но до него далеко еще топать, и потом, ей совершенно не хотелось спускаться в него и нюхать «чудесный» стойкий запах, неизменно присутствовавший во всех переходах.

Ника поеживалась – замерзла, а ноги совсем окоченели.

Ну еще бы! Конец февраля. Самое нелюбимое ею время года.

В Москве ужасная ранняя весна – слякотная, давящая какая-то, снег везде черный, навален грязными кучами вдоль дорог и тротуаров. Огромные тоскливые черно-снежные кучи, таящие в себе залежи отходов, накопившихся за зиму и открывающихся во всей своей «красе» в весеннее таяние. Чавкающая жижа под ногами и мусор, мусор.

«Это у меня настроение такое, что я только плохое замечаю. Нет бы что-то хорошее увидеть, вон, кстати, какая замечательная машинка! Просто чудо!» – подумала она.

Автомобиль, который заметила Вероника, остановился вместе с остальными перед зеброй перехода на третьей, с противоположной стороны, полосе. Это был французский «Жук» желтого цвета с раскрашенным понизу кузовом. Рисунок был удивительный: яркий, радостный – зеленая трава, бабочки, жучки.

Ника засмотрелась, непроизвольно заулыбавшись. Светофор мигнул, переключаясь и высвечивая зеленого человечка.

Народу, ожидавшего перехода, собралось много, и они, торопливо двигаясь, почти бегом, принялись переходить улицу. А вот Ника пошла помедленнее, продолжая рассматривать веселенький рисунок на кузове. Она уже почти дошла до середины перехода и до веселой машинки, ей оставалось всего несколько шагов, когда в уши вдруг ударил надвигающийся визг тормозов и чьи-то громкие крики.

Переходившие вместе с ней дорогу люди неожиданно и как-то очень шустро шарахнулись в разные стороны, и Вероника вдруг осталась одна на небольшом пространстве, не сразу и поняв, в чем дело. Ника повернула голову в сторону усиливающегося шума и увидела несущуюся на нее машину.

Она не особенно разбиралась в марках машин, такую, наверное, называют «спортивного типа», что-то очень дорогое из жизни сильно богатых – низкая, широкая, ярко-красного цвета, похожая на присевшего перед прыжком хищника.

Перед прыжком на нее, Нику!

Девушка слишком поздно заметила надвигающуюся опасность! Все видели – и водители, и пешеходы, а она нет – она в это время рассматривала веселого раскрашенного французского «Жука»!

Неотвратимость несчастья странным образом словно замедлила ход времени, Веронике показалось, что воздух вокруг нее стал тягучим, как мед, сделав почти невозможным любое движение.

Она очень четко видела лицо водителя, сидевшего за рулем красного хищника, словно его высветило ярким лучом прожектора. Совсем молодой парень, почти мальчишка, от страха и неизбежности столкновения, которое он уже осознал, лицо его стало совсем белым, даже губы и нос сливались в сплошную страшную белую маску, на которой выделялись расширившиеся от ужаса глаза.

Думать и оценивать ситуацию оказалось так же невозможно, как и двигаться.

«Надо сделать шаг вперед! – отдала себе приказ Ника. – Быстрее, быстрее! Всего один шаг! Ну! Давай!!»

Но она не успела!! Красный безжалостный хищник оказался проворнее.

Сильный удар в левую ногу подбросил ее на капот напавшего зверя! Но ему этого показалось мало, он как-то встряхнулся всем телом, скидывая с себя уже побежденную добычу, и Ника полетела по какой-то неимоверной дуге – вверх и куда-то в сторону.

«Может, так оно и лучше?» – промелькнула мгновенная мысль.

И в следующий момент обрушилась боль!!

Ужасная!! Невероятная, во всем теле сразу, и голова ударилась об асфальт с громким стуком.

«Какой неприятный звук», – подумала Вероника перед тем, как на нее опустилась темнота.

Но темнота почти сразу сменилась ярким, каким-то нереальным светом, как от множества люминесцентных ламп, в освещении которого Ника увидела проспект, пешеходный переход, себя, лежащую в стороне от него на асфальте, людей, склонившихся над ней, красную машину, из которой кое-как выбрался водитель и сел прямо на дорогу, откинувшись спиной на колесо.

Люди шумели, возбужденно обсуждали происшествие, какой-то мужчина звонил по сотовому, вызывая «Скорую» и полицию. Женщина лет пятидесяти отталкивала людей, склонившихся над Никой, и кричала:

– Я врач, не трогайте ее, у нее может быть травма позвоночника! Расступитесь, ей нужен воздух!

Врач встала перед Вероникой на колени, прямо на грязный асфальт, взяла за руку и, проверяя пульс, подняла ей веко. А Ника пожалела красивое светлое пальто этой женщины, полы которого елозили по грязному асфальту. «Зачем, не надо, вы испачкаетесь!» – попыталась сказать она женщине-врачу, но звук не получался, а собственный голос звучал только у нее в мозгу. Ника спустилась поближе, ей почему-то хотелось рассмотреть себя.

«Я же в полном сознании! – поняла вдруг она. – Я помню все и думаю, как я, и чувствую! Почему же я сразу в двух местах? И почему совершенно не ощущаю своего тела? Я что, умерла?!»

Она услышала нарастающий рев сирены, подъехала и остановилась в нескольких метрах от места аварии машина «Скорой помощи», из которой выбежали люди в голубой униформе. Женщина поднялась с колен и стала что-то им объяснять. Теперь перед Никой на колени опустился мужчина, врач «Скорой помощи», и стал ее осматривать, расстегнул пальто.

А Вероника не захотела смотреть на свои травмы и что с ней там делают, поэтому и поднялась повыше, увидела полицейскую машину, двух полицейских, подошедших к водителю красного монстра, так и сидевшему, опираясь спиной на колесо.

«Ну что ж, если так, пусть так и будет! – смиренно подумалось ей. – Мне не за кого здесь держаться, никого нет, и никто не позовет меня назад. Только дедушку ужасно жалко, но жил же он как-то без меня раньше. Уходить так уходить».

И вдруг ее неожиданно и стремительно куда-то понесло.

Улицы, дома, проспекты пролетали мимо с огромной скоростью. День сменился вечером, а за ним сразу наступила ночь. Скорость, с которой девушку несло куда-то, все увеличивалась и увеличивалась, Ника уже не различала пролетавших внизу домов, улиц, а свет фар едущих машин слился в две яркие линии, красную и желтую.

И вдруг, так же внезапно, как и начался, полет оборвался – в один момент!

И Вероника почувствовала, что стоит на месте. Она осмотрелась вокруг и поняла, что оказалась в чьей-то незнакомой квартире, в кухне. Глубокая ночь, между тремя и четырьмя часами, самое тяжелое в сутках время – время смертей, – почему-то она это знала и про точное время, и про его смертельную тяжесть. В кухне совсем темно, собственно, темно было везде.

А возле окна стоял высокий худощавый мужчина, одетый только в брюки, босиком и с голым торсом, и думал о чем-то своем, глядя на улицу. В одной руке он держал большую кружку с остывшим уже чаем, вторая рука в кармане брюк.

Он повернулся, присел боком на подоконник, поставил рядом кружку и, взяв пачку сигарет и зажигалку, лежавшую там же на подоконнике возле пепельницы, закурил.

Ника удивилась – было очень темно, но почему-то она отчетливо видела черты его лица, фигуру до мелочей, даже легкую игру мышц, когда он двигался.

Ему, наверное, около сорока лет, может, меньше, может, больше. Густые русые волосы, не короткие, но и не длинные, высокий лоб, слегка изогнутые брови, прямой нос, красиво очерченные губы, твердый подбородок, морщины между бровями и в уголках губ, лицо волевого, сильного мужчины, вполне обыкновенное, вот только глаза! Серые, в обрамлении густых черных ресниц, внимательные и… и пугающие до жути сокрытыми в глубине знаниями, виденным и перенесенным в жизни. От него исходила странная, глубокая, какая-то усталая грусть.

Ника почувствовала, что ей отчего-то просто необходимо находиться как можно ближе к нему. Она придвинулась и вдруг услышала его мысли, даже не сами мысли, она их не читала, а как бы прочувствовала, проживала вместе с ним его ощущения, течение этих мыслей. И ей тут же захотелось отстраниться, отшатнуться от той боли, которую он ощущал, но она не смогла, точно зная, что именно поэтому здесь и очутилась.

Этот совсем незнакомый ей мужчина чувствовал себя бесконечно одиноким, уставшим, как будто прожил не одну жизнь. Наверное, так оно и было, потому что вместить в себя столько, сколько видел и пережил этот человек, в одну жизнь почти невозможно.

Он устал от переживаний, так и не научившись не пропускать через себя боль и страх других людей, часто зависящих от его способностей и ответственности. Он устал от пустых отношений с женщинами, не повстречав в своей жизни ни одной, которая оказалась бы близкой и хоть чуточку родной, устал от пустого бесчувственного секса, от потери друзей, от самого себя и своего смирения перед честными мыслями.

И конечно, отдавал себе отчет, что будь у него семья, хоть какая, пусть и не самая счастливая, то не стоял бы он сейчас ночью у окна после бурного секса, больше похожего на спорт, чем занятие любовью с совершенно ненужной и, по сути, чужой ему женщиной, мучаясь от внутренней пустоты, неизменно наступавшей после таких вот свиданий. Но он давно уже смирился с тем, что семья – это не для него, не получается, кому-то везет, а вот ему не дано. И так бывает.

Сильный человек, он слишком хорошо все знал, и понимал про себя, и давно научился справляться с наваливающимся иногда вот такими темными ночами, как сегодня, чувством одиночества, усталости и непонятной, темной, глухой тоски.

Вдруг у него защемило-защемило сердце, сильно, так, словно кто-то сжал его тисками, и он каким-то седьмым, десятым чутьем, как откровение осознал, что именно сейчас, в данную минуту, обрывается где-то единственная и самая главная нить в его жизни, связывавшая его с каким-то человеком. Что в данный момент уходит, исчезает то неизвестное, но невероятно важное, может быть, самое главное, что, оказывается, и держало его на этой земле, спасало в самых безвыходных ситуациях.

Ника закричала от неожиданности, чувствуя, как будто ее ошпарило его болью, но ее крик не услышали ни он, ни она сама. Стараясь помочь незнакомцу и себе, она придвинулась сосем близко к нему, заглянув в глубину этих серых глаз… И все поняла!

Ощущение странной, непонятной потери и безысходного отчаяния почти накрыло его с головой, и тогда он, прикрыв глаза и запрокинув голову, попросил шепотом:

– Не надо, Господи!

И в то же мгновение неизвестная сила понесла Нику назад так быстро, что она почувствовала, что вот-вот задохнется. Она все втягивала, втягивала в себя воздух, но вдох так и не получался, она закричала и наконец, хрипя, вдохнула-таки в самое последнее мгновение, за которым уже неизбежно начиналось небытие… и ощутила жуткую боль во всем теле.

Ника закашлялась и попыталась сесть, но чьи-то сильные руки ее удержали на месте. Издавая надсадные хрипы, она вдыхала и вдыхала, не понимая, где находится и что с ней происходит.

– Ну, слава богу! С возвращением! – радостно поприветствовал кто-то рядом.

Над ней склонился тот самый врач из «Скорой», которого она видела возле себя там, на переходе. И почему-то он оказался весь мокрый – мокрая прядь волос падала ему на лоб и рубашка на груди вся промокла, потемнев от пота.

– Почему вы мокрый?

Говорить было трудно, очень трудно. Звук получался еле слышным, хриплым, тяжелым.

– Так вас, красавица, с того света вытаскивал! Вспотел, знаете ли! – рассмеялся доктор.

Ника посмотрела вокруг и сообразила, что находится в машине «Скорой помощи», которая в данный момент куда-то едет.

Она улыбнулась доктору и попыталась что-то сказать, но звуки не получились.

– Что, милая? – Он стал озабоченным, видимо, решив, что она хочет пожаловаться на боль.

– Все будет хорошо! – с третьей попытки произнесла-таки Ника и улыбнулась.

– Обязательно! – разулыбался он в ответ и поделился удивлением: – В моей практике впервые только что вернувшийся с того света человек улыбается и меня же подбадривает! Фантастика! Вы, девушка, уникум – такой полет, сильнейший удар, клиническая смерть, а она улыбается! У вас ни одного перелома, сильное сотрясение, возможны и, скорее всего, внутренние повреждения, остановка сердца от шока и сильного удара. Вы в рубашке родились!

Ника улыбалась, почти не слушая его, она точно знала, что никаких внутренних повреждений у нее нет и быть не может. Знала тем самым знанием, которым была наделена на короткое время, еще несколько мгновений назад летая над Москвой.

Она пролежала в больнице пятьдесят дней. Пятьдесят!

Первые дни Ника почти не помнила, ей все время хотелось спать, но спать ей не давали и будили через короткие промежутки времени.

Потом ей объяснили, что так положено делать, когда у человека сильное сотрясение мозга. Ей постоянно что-то кололи, ставили капельницы, возили на каталке на всякие исследования: рентген, УЗИ, какие-то процедуры, доставляя этими транспортировками ужасную боль в избитом теле.

А потому что все ее многострадальное тельце оказалось одним сплошным синяком, смотреть на это без содрогания душевного было невозможно, она и не смотрела, потому что почти постоянно пребывала в странном сонно-бессознательном состоянии, а когда пришла немного в себя и смогла-таки рассмотреть, то рассмеялась – она вся была желто-зеленого цвета, какой приобретает синяк, когда уже начинает сходить.

Один раз ее даже возили – через длинный коридор на лифте на другой этаж и еще один длинный коридор – на томографию головы. Как в американском сериале «Скорая помощь», где постоянно кому-то делали ту самую томографию, теперь переставшую быть для Вероники загадочной.

За тридцать дней ее организм исследовали вдоль и поперек и еще раз вдоль, как какую-то археологическую раскопку, имеющую важное историческое и мировое значение. У нее скопилась целая охапка рентгеновских снимков, анализов, еще всяких снимков, еще анализов, заключений врачей к снимкам и анализам.

Через тридцать дней врачи махнули на пациентку Былинскую рукой с большим сожалением, как ей показалось, не обнаружив у нее никаких патологий или серьезных травм и заболеваний. Но из больницы так и не выписали, надеясь, наверное, что-то все-таки найти, и продержали еще двадцать дней.

Голова болела все время. Тяжело, тягуче, то тупой, ноющей болью, то какими-то взрывами. На тридцать пятые сутки боль стала проходить, постепенно затихая, и, наконец, затихла.

Находясь в больнице, Ника переживала: как там дедушка?

Просто ужасно переживала!

Он ее ждал в этот день, и сообщить ему о том, что с ней произошло, некому, и телефона у него нет, а чтобы позвонить – надо идти на станцию. Он, конечно, ходил, звонил ей, она точно знала, и сейчас, наверное, ужасно беспокоится и места себе не находит.

Милке о дедушке Вероника не стала рассказывать, ни к чему, раз это была всю жизнь его с бабулей тайна, пусть пока ею и останется, а там посмотрим. Но как ему передать, что она жива и, в общем-то, относительно здорова?

Как только Веронику доставили в больницу, ее спросили, кому надо сообщить, но не могла же она сказать про дедушку и назвала телефон Милки.

Милка, спасибо ей большое, прибежала сразу, потом навещала Нику, пока она тут отлеживалась, и домой к ней съездила за вещами и холодильник отключить.

Недели через две после знаменитого теперь на всю больницу полета по красивой дуге от капота машины на асфальт к Веронике пришел посетитель.

Богатый, что было видно по всему и сразу – ухоженные руки, покрытые бесцветным лаком ногти, дорогущие часы, под стать часам костюм и туфли; очень усталый, какой-то безнадежной, отупляющей усталостью, дядька лет в районе шестидесяти, благородная седина, уложенная в дорогую прическу – волосок к волоску, благородно-сытые черты лица, неторопливая речь, низкий голос. И никакого намека на высокомерие, то ли в силу той самой усталости, то ли в связи с обстоятельствами.

– Дорогая Вероника! – начал он свою речь, присев на стул возле ее кровати и поправляя съезжающий с плеча белый халат, наброшенный поверх пиджака. – С прискорбием должен представиться: я отец того самого идиота, который вас сбил. Меня зовут Евгений Александрович. Как вы понимаете, я с нижайшей просьбой, можно сказать, мольбой – не пишите на него заявление в милицию, очень прошу! Конечно, я все компенсирую: и лечение, и лекарства какие угодно, и моральный, и материальный ущерб. Любая клиника в любой стране.

Ника смотрела на него, слушала, и ей странным образом вдруг стало его ужасно жалко.

Такой вальяжный, такой благополучно-богатый, наверное, даже известный, судя по манере держаться, присущей людям публичным, а сын оболтус, видимо, поздний и безоглядно любимый, балуемый и изводящий этого старого льва дикими выходками.

– И часто вам приходится его выручать? – спросила она.

Он тяжело вздохнул, как-то расплылся на стуле, ссутулился, став сразу просто пожилым уставшим мужчиной, придавленным невзгодами.

– К сожалению, слишком часто. Он попадал во всякие истории, но такого, как в этот раз, еще не было. Я человек известный, у меня определенный вес в обществе, репутация, да вы наверняка слышали о моем предприятии.

Он вытащил из кармана пиджака специальную серебряную коробочку для визиток, щелкнул маленьким замочком, достав одну из карточек, и протянул Нике.

Да уж! Это предприятие было очень даже известным. Информация о нем частенько появлялась на первых полосах газет и на центральных каналах телевидения.

Далее последовал рассказ о любимом и непутевом чаде, «радующем» родителей полным поведенческим набором выкрутасов богатенького мальчика-«мажора» и прилагающимся к нему «боекомплектом» претензий и требований.

– Знаете, – помолчав, продолжил Евгений Александрович, – он не может спать после аварии, говорит, что видит ваше лицо, когда закрывает глаза. Он не выходит из дома, за руль вообще не садится, хотя пробовал несколько раз. Он не пьет, не глотает таблеток, не смотрит телевизор, только курит все время и молчит.

– Так, что ли, боится? – спросила Ника недоверчиво и прояснила для них обоих: – Вы же его по-любому отмажете, подпишу я заявление или не подпишу.

– Могу, – кивнув, не стал оспаривать очевидного мужчина и вздохнул: – Хоть это и будет очень сложно. Всегда проще договориться полюбовно. Но дело не в этом. По-моему, сын так до конца и не понял, что может попасть в тюрьму. – «Может» Евгений Александрович многозначительно подчеркнул голосом специально для Вероники. – Для него потрясение, что он убил человека, он ведь тогда подумал, что убил вас.

– Нет худа без добра, даст Бог, теперь ваш сын остепенится, – попыталась подбодрить его Ника.

– Даже если остепенится, ему это уже не поможет.

– Почему? – не поняла девушка.

– Потому что его посадят! – сильно заявил посетитель. – И не спасут никакие мои связи и деньги! Сейчас политика в стране другая, и именно потому, что он мой сын, его и посадят! У меня не самый простой период в делах, борьба за кресло, знаете ли. Слишком много врагов, которые всячески будут содействовать любым нашим неприятностям. Уже содействуют и зацепились всеми руками за такую прекрасную возможность, раскручивают ваше дело, стараются!

Он взял ее ладошку двумя руками, нагнулся пониже к ней и заглянул в глаза.

– Вероника, ему нельзя в тюрьму, его там просто убьют! Он сопляк, дешевка, балбес, у него никакого характера, он не сможет себя отстоять! Если его не убьют, то сломают точно!

– Может, он не совсем уж безнадежен, раз так переживает, что сбил человека? – предположила она.

– Может, но пока я не видел от него ни одного мужского поступка.

– Евгений Александрович, что вы от меня-то хотите? Ну, то, что не писать заявление, это я уже поняла, а что еще? Чтобы я пожалела его или вас?

– Да, пожалели не его, меня! – взорвался он. – Мой адвокат говорит, что если вы напишете заявление, что никаких претензий не имеете, то его не посадят, дадут условный срок, лишат прав, и все!

Она молчала, чувствуя, как дрожат его руки, державшие ее ладонь.

– Приведите его завтра ко мне. Я с ним поговорю и тогда отвечу, – решила девушка.

– Хорошо. – Он отпустил ее ладонь и тяжело вздохнул.

На следующий день они пришли вместе – отец и сын.

Она спала и не слышала, как они вошли, и проснулась, когда здоровенный детина, скорее всего охранник, ставил два стула возле ее койки. Он старался делать это тихо, чтобы не разбудить пациентку, но тихо при его габаритах не очень-то у него получалось.

– Здравствуйте, – поздоровался он, увидев, что все-таки разбудил девушку.

– Здравствуйте, Вероника, – из-за его плеча показался Евгений Александрович.

– Здравствуйте, – вежливо ответила она всем сразу.

Ника была вежливой барышней, ее так Сонечка учила.

– Это Алексей. – Евгений Александрович подтолкнул к ее кровати молодого человека.

Ника его не узнала, хотя запомнила это лицо в деталях в тот страшный момент столкновения. Но тогда лицо было сплошной белой маской, изменившей весь его облик. Она молчала и внимательно рассматривала визитера – обычный юноша с ничем не примечательной внешностью, с потухшими глазами и темными кругами вокруг них, скорее всего от бессонницы, о которой говорил его отец.

– Евгений Александрович, я бы хотела поговорить с Алексеем наедине.

– Конечно, конечно, – засуетился он и стал торопливо выталкивать охранника из палаты.

Ника лежала в одноместной палате, с комфортом, уж наверняка Евгений Александрович подсуетился, точно она не знала, а спрашивать не стала.

– Садись, – сказала она Алексею.

Вероника подтянула подушки повыше и села в кровати, устроившись поудобней.

Алексей сел на стул, упершись локтями в колени широко расставленных ног, сцепил пальцы рук замком и опустил голову. Он еще ни разу с того момента, как переступил порог палаты, не посмотрел ей в глаза.

– Придвинься поближе, – попросила девушка.

Он послушно передвинул стул к изголовью кровати.

– Посмотри мне в глаза.

Он поднял голову и посмотрел. Они молчали, молчали и смотрели друг другу в глаза. Долго.

Между ними происходил странный молчаливый диалог – он просил прощения, пытался что-то объяснить ей и самому себе, обвинял себя и рассказывал, что не может найти нечто важное внутри, то, что обязательно надо найти, раскопать, чтобы понять, для чего ты вообще есть на земле, и что все чаще думает, что в нем этого и нет вовсе. А Ника – что поможет ему и его отцу, что не за что их наказывать и винить, у них свое горе – вот этот мальчик, несущийся на всех парах к некоему краю, за которым, может, и найдет то, что ищет, но, как правило, эти дороги ведут только к гибели.

Да и за что винить-то?!

Ей благодарить его надо! Потому что на один краткий миг Ника почувствовала, увидела, приобщившись, и осознала, что во всей нашей жизни есть глубокий смысл, назначение некое, понять которое мало кому дано. Но оно есть!

И что существует на этой земле человек, который живет своей, совершенно неизвестной ей параллельной жизнью, и пусть они никогда не встретятся, но они оба проживают жизни в одном пространстве, и теперь она точно знает, что он существует.

Что мальчик, сидящий напротив, гораздо смелее, чем она, потому что он ищет этот смысл, ковыряется в себе, мучается, бунтует, а она давно разуверилась, что в ней есть это нечто важное, и, махнув на себя рукой, перестала даже думать об этом.

– Ты его наказываешь за то, что он сильнее, умнее, целостнее и никогда, как тебе кажется, ты не станешь таким же? – спросила Ника, продолжая вслух их молчаливый диалог.

– Да, отец настоящий мужик, и меня это бесит! Слушай, ты что, ясновидящая? Типа озарение такое или психолог? – усмехнулся парень.

– Нет, я потерпевшая, сбитая твоим красным монстром. Кстати, отделался бы ты от этой машины, у нее свой характер, и она уже попробовала калечить людей, подозреваю, что ей это понравилось.

– Точно, экстрасенс какой-то, – усмехнулся он и расслабился.

«Так-то лучше!» – подумала Ника.

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Шел бы ты в армию, Леша!

– Не-а. Не хочется, я в универе учусь, – махнул он рукой.

– Да наплевать! – уверила Ника. – Куда он от тебя денется! Иди, тебе полезно быть подальше от родителей, денег шалых и дурных мыслей.

– Может, ты и права. – Он как-то сразу стал с ней на «ты», еще когда молча рассказывал о себе.

– Он тебя любит таким обалдуем, какой ты есть, и можешь не стараться, никакие твои идиотства на его любовь не повлияют, она просто есть, и все! Это называется безусловная любовь, то есть без всяких условий.

– Я знаю! Теперь знаю!

Он отвернулся, посмотрел, задумавшись, в окно.

Ника не мешала – пора бы уже мальчику подумать! Леша повернулся и, взглянув ей в глаза, по-детски пожаловался:

– Я только не знаю, что мне теперь делать!

– Это решать только тебе, и выбор делать тебе, и разбираться со всем, что ты наворотил, тоже тебе.

– Ты не думай, я отвечу и в тюрьму сяду! – распетушился он.

– Ясно, – вздохнула Ника. – Папу позови.

Алексей подскочил так стремительно, что стул перевернулся и упал.

– Не надо! Не делай этого, не отмазывай меня! Я вообще был против, чтобы отец с тобой договаривался! Нечего меня жалеть!

– Ты пока сочувствия к себе не заслужил.

Она устала, в голову начала вгрызаться боль, с каждой минутой все больше и больше наливаясь свинцовой тяжестью.

– Все, Леша, хватит! Я не настолько старая и умная, чтобы тебе советы давать, сам разбирайся! Одно могу сказать: у тебя вполне есть перспектива стать настоящим мужиком, ибо ты не совсем полное дерьмо, как большинство богатеньких детишек. Даже удивительно. Все. Позови отца.

Он как-то весь потух, как лампочка, которую выключили. И вдруг, упершись руками в койку, наклонился, приблизив свое лицо к ней, и Ника рассмотрела у него на носу маленькие веснушки.

– Прости, – тихо попросил он.

– Не разочаруй меня, – ответила она.

– Спасибо! – шепотом поблагодарил парень и, поцеловав ее в щеку, распрямился и пошел к выходу, а взявшись за ручку двери, повернулся и спросил:

– Можно, я буду тебя навещать?

– Только если не примешься таскать бананы, я их терпеть не могу!

– Никаких бананов, клянусь! – разулыбался он и вышел.

В палату сразу же зашел Евгений Александрович, один, без охраны.

– Евгений Александрович, подозреваю, что ваш адвокат болтается где-то рядом? – спросила, слегка улыбнувшись, Вероника.

– Вы угадали. – Он еле заметно опешил от такого вопроса и, еще не зная чего ожидать, нервничал.

– Тогда давайте его сюда побыстрей, у меня очень болит голова, и я устала, – отдала приказание Ника и, не к месту вспомнив Сонечкино воспитание, добавила: – Извините.

– Что вы, я понимаю!

Он совсем несолидно, немного суетясь, достал мобильный, нажал кнопку, спохватился, вспомнив о статусе, взял себя в руки и властно приказал:

– Семен, поднимись, зайди в палату! – и убрал телефон во внутренний карман пиджака. – Вы что-то решили, Вероника?

– Да. Как говорят американцы: «Дайте ему еще один шанс», а лучше отправьте его в армию в какие-нибудь ВДВ или спецназы, туда, где посложнее.

Ника перевела дыхание, ее голова жила отдельной от хозяйки жизнью, сейчас, например, по расписанию у нее числилась боль, сильная, нарастающая. По-хорошему надо бы позвать медсестру и сделать укол, но девушка хотела побыстрее закончить с неприятным делом, не растягивая время на уколы.

– Спасибо вам, Вероника! Все мои обещания остаются в силе, и сумма, которую вы назовете, в разумных пределах, конечно, будет выплачена.

– Конечно, в разумных, – усмехнулась она тому, как быстро он оклемался. – Отдельная палата – это ваша заслуга?

– Моя, – признался он.

– А если бы я отказалась, меня бы перевели в общую?

– Ну что вы! – Он снова был царственным, а потому снисходительным львом. – Вы ведь пострадали из-за нас, я хоть как-то должен компенсировать.

– Бросьте, Евгений Александрович! Компенсировать! – Она усмехнулась, и они обменялись взглядами, как два все понимающих игрока в покер. – Я делаю это не для вашего сына, а для вас. Он не такая уж дешевка, как вы думаете, и еще неизвестно, кому бы больше не повезло: ему или зэкам, с которыми он оказался бы в одной камере.

Она помолчала, потерла виски, стараясь успокоить разгулявшуюся боль.

– Может, позвать медсестру? – заботливо предложил посетитель.

– Потом.

Ника прикрыла глаза и прилегла пониже.

В дверь негромко постучали, и, сразу открыв, вошел адвокат.

Маленький, пухленький, вальяжный мужчина – никакой суеты, резких движений и непродуманных слов – очень солидно, как и положено стряпчему человека такого уровня и масштаба.

Адвокат принялся подробно ей что-то объяснять, показывать какие-то бумаги, тыкать пухлым пальчиком, где надо поставить подпись. Ника прервала его:

– Стоп! Вы составили заявление, что я не имею претензий?

– Да! – на полном скаку своего красноречия остановился адвокат.

– Дайте!

Он протянул ей листок, вытащив его из дорогущего кожаного портфеля.

Лист пах кожей того самого портфеля и мелко дрожал у нее в руке. Ника заставила себя сосредоточиться и внимательно прочитать напечатанный текст.

– Хорошо, дайте ручку.

Он достал, конечно же, дорогой «Паркер» и протянул ей, предусмотрительно подложив портфель под лист, для удобства.

– Вот и чудненько! – обрадовался он и быстро выхватил лист из Никиных пальцев, как только она поставила подпись. – Формальность номер два. – Он достал еще один лист из портфеля и протянул Веронике. – Здесь расписка о том, что вы получили энную сумму, или вам лучше перевести деньги на счет, по безналичному расчету?

– Спасибо, не надо, – ответила Ника.

– Значит, наличными! Я так и думал. Назовите, пожалуйста, сумму, я внесу ее в документ, отдам вам, и все!

– Никаких не надо, ни наличных, ни безналичных, – скривилась она.

– Вероника! – возмутился Евгений Александрович, правда, в меру, и ухватил ее за руку. – Это несерьезно! Я богатый человек и могу и хочу оказать вам помощь. Неизвестно, сколько вы здесь пролежите, может, работу потеряете, а вам надо хорошо питаться, лечиться!

– Евгений Александрович, я вполне могу позаботиться о себе сама. Ну, потеряю работу, ну и бог с ней, другую найду, я очень хороший специалист. И закончим на этом.

Семен Львович, будучи, видимо, замечательным адвокатом, в первую очередь соблюдавшим интересы клиента, слушать их перепалки не стал, а, шустро затолкав бумаги в портфельчик, тихо отбыл, пока Ника не передумала.

– Адвокат что надо! – усмехнулась она, услышав стук затворившейся за ним двери.

– Да уж! Еще тот жук! Только таких и держим, – рассмеялся Евгений Александрович. – Ладно, я вижу, вам совсем плохо, утомили мы вас, но мы еще вернемся к вопросу о деньгах!

– Не вернемся.

– Это мы еще посмотрим! – пообещал он.

– Ничего мы смотреть не будем. И у меня к вам есть просьба.

– Конечно! – почувствовав себя в знакомой стихии, весьма далекой от проявлений альтруизма, выказал готовность Евгений Александрович.

– У вас есть лист бумаги?

– Минутку. – Он вышел из палаты и сразу вернулся с бумагой и ручкой.

– Я напишу вам адрес и как проехать. Человека, которому надо передать мое письмо, зовут Василий Корнеевич, он волнуется и не знает, куда я делась, а телефона у него нет. Вы попросите кого-нибудь отвезти как можно быстрее.

– Это ваш родственник?

– Дедушка, – ответила она и улыбнулась.

– Я сам отвезу, прямо сейчас. Пишите.

– Вы, наверное, очень заняты, зачем вам самому это делать?

– Занят, и очень, но это неважно.

Ника не стала больше задавать никаких вопросов.

Она писала письмо дедушке.

Почти на деревню.

Евгений Александрович деликатно отошел к окну.

– Все, Евгений Александрович, вот письмо, вот адрес. А сейчас извините, что-то мне совсем плохо. Позовите, пожалуйста, медсестру.

Все-таки Сонечка ее хорошо воспитывала! Излишне хорошо.

За ней следили! Нет, на самом деле следили!

Чтобы понять и заметить это, не требовалось быть таким уж специалистом. За ней следили нагло, не скрываясь, двое. Двое мужчин в темно-зеленом «Вольво», припарковавшемся прямо возле ее подъезда.

На следующее утро Вероника поехала на работу.

– Здравствуйте, – поприветствовала Ника Клавдию Ивановну, их консьержку.

Сколько Ника себя помнила, Клавдия Ивановна всегда была консьержкой в их подъезде. Из маленького стеклянного закуточка, в котором она сидела, доносились бодрые звуки радио, неизменно настроенного на «Маяк», и всегда в руках у нее были спицы с вязанием. Нике казалось, что за столько лет бесконечного вязания можно было обеспечить кофтами, шарфами и свитерами весь их дом, а еще парочку соседних.

– Здравствуй, Никочка! Как ты себя чувствуешь?

Как и положено всякой уважающей себя консьержке, Клавдия Ивановна абсолютно все про всех знала и была в курсе жизненных перипетий и проблем проживающих в подъезде, да и во всем доме людей.

– Спасибо, хорошо! – ответила Ника и поспешила выскочить на улицу, подальше от расспросов и сочувственных вздохов-взглядов.

На улице торжествовало солнце.

Все-таки неплохо, что она, проболтавшись в больнице, пропустила весь слякотно-весенний период. А сейчас радостно и тепло, конец апреля, никаких намеков на грязные сугробы и можно начинать верить обещаниям весны, что лето все-таки будет и жизнь – хорошая штука!

Прямо возле подъезда припарковался темно-зеленый «Вольво». За рулем сидел мужчина, второй, облокотившись бедром о капот, стоял рядом и курил. Он улыбнулся девушке и даже подмигнул ей.

«Идиот!» – подумала Ника.

Но он оказался не идиотом, а «заботливым» посланником Михаила Ивановича. И весь день он навязчиво и неотступно следовал за Никой.

Подмигивающий дядечка спустился за Вероникой в метро и проводил до самых дверей ее офиса, двигаясь позади метров на пять.

«Ну что ж, – подумала Ника, заходя в здание, где располагалась фирма, в которой она работала, и предъявляя пропуск охраннику на входе, – по крайней мере сюда не войдешь! Вот и постой на улице!»

На ее рабочем месте, за ее компьютером сидела незнакомая девушка и, весело щелкая по клавиатуре, набирала текст какого-то документа.

«Кто бы сомневался!» – почему-то все-таки расстроилась Вероника, хотя понимала, что так и будет. А как по-другому?

Ника развернулась и пошла к начальству. В приемной ее встретила секретарша Юля.

– О, Вероника Андреевна! С выздоровлением! – очень фальшиво обрадовалась она.

– Здравствуй, Юля. У себя?

– Да, сейчас доложу. – И девонька, торопясь избавиться от неловкой ситуации, поспешила оповестить начальство: – Владлен Николаевич, к вам Былинская.

– Пусть заходит.

Ника кивнула Юлечке и вошла в ультрасовременный кабинет начальника, выдержанный в модном стиле хай-тек.

– Здравствуйте, Владлен Николаевич.

– Здравствуй, здравствуй, Вероника!

Он поднялся с кресла, вышел из-за стола и двинулся навстречу, изображая радушного хозяина и доброго демократичного начальника.

– Как ты себя чувствуешь? Оправилась после аварии?

Подошел, пожал ей руку и, слегка повернув и приобняв за плечи, направил к креслу, стоявшему в углу в паре с другим таким же, возле маленького, так называемого «чайного» столика. Ника послушно села.

– Тут, понимаешь, такое дело, – начал начальник, усаживаясь в кресло напротив.

– Я понимаю, Владлен Николаевич, меня долго не было, вы взяли на мое место другого человека. Как она, кстати, справляется?

– Да, да, справляется, – торопливо ответил он, слегка поерзав и даже, как ей показалось, немного покраснев.

«Понятно. Значит, еще и немного амурных дел. Или много, амурных-то», – констатировала про себя Вероника.

– Ты не беспокойся, подыщем тебе место в филиале, конечно, оплатим больничный, мы же не шараш-монтаж какой! – поспешил уверить начальник.

– Не буду беспокоиться, я понимаю, – дежурно улыбнулась ему девушка и оповестила о своих намерениях: – Я бы хотела получить расчет как можно быстрее.

А он сразу повеселел, взбодрился.

– Конечно, прямо сейчас все и оформим. Тебе полагается зарплата за февраль, ты не успела получить, еще два года подряд не брала отпуск, значит, отпускные и больничный – набегает приличная сумма. И еще… – уже совсем приободрившись, решил порадовать ее начальник, – коллектив скинулся тебе на материальную помощь, так сказать. Мы же понимаем: после такой страшной аварии тебе отдохнуть надо, прийти в себя!

Он внимательно рассматривал сотрудницу, ожидая, видимо, что она откажется.

«Нет, дорогой, ты не Евгений Александрович, и с тебя я все твои отступные возьму сполна!» – усмехнулась она мысленно.

Ей почему-то стало весело – не каждый день приходится выступать в роли ведущей актрисы, да еще на своем собственном бенефисе.

– Большое спасибо! Деньги мне очень нужны. Можно прямо сейчас оформить и получить?

– Конечно, конечно, – ответил он и, резво поднявшись, подошел к столу.

Приказец «неожиданно» обнаружился у него на рабочем столе, уже подписанный, осталось только поставить число.

– Пиши заявление. – Он сверился с календарем, назвал дату, которую надо указать, и протянул ручку и бумагу.

Даже не присев, наклонившись над столом, она написала заявление и передала начальнику. Он прочитал, кивнул и, посмотрев на Нику, вдруг неожиданно признался:

– Мне ужасно не хочется тебя терять, ты классный специалист, но сложилось так, как сложилось. Может, ты пока поработаешь у моего друга или в филиале, а потом я тебя назад заберу, на большую зарплату?

– Вот потом и посмотрим, – не стала обещать она.

– Договорились.

Минут сорок Ника побродила по офису, приняла ахи и охи по поводу аварии и поздравления с выздоровлением, выслушала сплетни, узнав ненужные ей подробности бурного романа начальника с новым главным менеджером, назначенной на ее место. И, получив расчет в кассе, с легким сердцем покинула контору, прихватив с бывшего рабочего стола разные личные мелочи, которые держала в офисе.

Сумма, полученная и пересчитанная, приятно поразила Нику тем, что раза в три превышала ее ожидания.

«Вот и хорошо! Мне деньги очень кстати!» – порадовалась девушка.

Соглядатай, ожидавший ее на улице, слегка замерз, уже не подмигивал и явно злился, а, чай, не лето, и даже не месяц май, и не город Ашхабад, а Москва стылая, хоть и апрель с солнышком. Нике даже на мгновение показалось, что он сейчас подойдет и отчитает ее за то, что она слишком надолго задержалась. Но он не подошел, и они двинулись к метро в установившемся уже порядке – Вероника впереди, он метров на пять сзади.

Мужик провожал ее весь день – телепался за ней в магазин, проводил до дверей Милкиной работы, куда Вероника зашла по пути, чтобы договориться встретиться завтра в кафе, поболтать и поесть вкусных десертов, от Милки в метро, из метро до дома.

Вечером, переделав все хозяйские дела по дому и измучившись от того, что не может ни читать, ни смотреть телевизор, не переставая думать о ситуации, в которую попала, Ника то и дело выглядывала в окно и рассматривала стоящую у подъезда машину.

– А чего ты ждала? Что они исчезнут? – разозлилась она на себя.

От размышлений о возможных чудесах телепортации ее оторвал телефонный звонок.

– Добрый вечер, Вероника Андреевна, – поздоровался культурный Михаил Иванович.

– Кому как, – ответила Ника. Почему-то ей все время хотелось ему дерзить.

– Я вижу, что вы не поняли всю серьезность вашего положения! Из отведенных вам трех дней за сегодняшний вы не сделали ничего для решения нашей проблемы. Я понимаю, что вам надо было пойти на работу и получить расчет, но, девочка моя, вопрос сейчас стоит не о деньгах, а о вашей жизни в самом прямом смысле. И если вы этого так и не поняли, то я отдам приказ, и те двое, что сидят в машине, поднимутся в квартиру и немного с вами пообщаются. Тесно пообщаются. Оба. Вам понятно?

– Да! Вы не вернули мне мою книжку! – На глаза навернулись слезы от злости, обиды и какой-то ужасной досады.

– Завтра утром вы ее получите, а сейчас шевелитесь, думайте, что делать!

На сей раз она аккуратно положила трубку на аппарат и присела на стоящий возле телефонного столика пуфик.

«Мне нужна помощь! – поняла Вероника. – К дедушке ехать нельзя, они за мной следят. Пока никто не знает о его существовании и о доме, это мой козырь! Но отсидеться не удастся даже там, рано или поздно меня найдут. Что же делать?»

Она решительно встала и прошла в кухню.

– Выпить чаю для начала! – подбодрила себя Ника громким оповещением.

И, занявшись простыми делами: заваривая чай, накрывая на стол, постаралась взять себя в руки и, не поддаваясь панике, рассуждать здраво, ну хоть как-то рассуждать!

«Лучшая защита – нападение! Нападение на кого, Никуша, на что? Ты даже не знаешь, кто они, кто этот Михаил Иванович растреклятый. Значит, мне надо это выяснить!»

Она вздохнула своим нелегким и не самым продуктивным думам и неизбежности следующего из них вывода.

– Мне все-таки придется найти эти чертовы документы и слитки!

Хорошо сказать: «Найти!»

Как?!

Она не агент 007 и даже не менты из известного сериала, у нее и знакомых таких нет.

Ну, не в полицию же идти, ей-богу!

«А почему нет? Надо пойти, написать заявление, объяснить, что у меня тут происходит», – вдруг подумалось ей.

Девушка опять тяжело вздохнула, раздосадованная вконец собственной тупостью.

«Видать, ты хорошо головкой-то об асфальт приложилась! Какая полиция?! Этот дядька вполне может оказаться сам из органов или еще чего похуже, ведь каким-то образом он узнал о документах и слитках. Очень, кстати, интересно, а как он о них узнал? Но сейчас это не имеет значения, главное – к кому можно обратиться за помощью?»

И тут она вспомнила!

Вспомнила и аж подскочила от осенившего прозрения, перевернув на себя кружку с остатками чая.

«Слава тебе, господи! Надоумил девку глупую! Сподобил!»

Года два назад у Милкиного брата Костика произошли какие-то очень крупные неприятности.

Костик был лет на десять старше Милки и имел свой серьезный и солидный бизнес – какое-то производство, не то комбайны, не то сенокосилки, что-то связанное с сельским хозяйством и еще чем-то. Бог его знает, Ника не интересовалась никогда подробностями – ну богатый и богатый, ну очень богатый, и бог тебе в помощь!

Костик содержал всю семью, и содержал очень нехило, если учесть, что семья та большая – жена, двое детей, Милка, их мама, папа, две тетки, бабушка, сестра бабушки. И эдакая орава уютно и вполне себе комфортно сидела у него на шее.

Милка лихо рассекала по Москве на последней марке «Тойоты», скакала с одной работы на другую в поисках самореализации и самовыражения, периодически отдыхая от этих поисков себя в «творчестве» на всяких экзотических курортах. Она постоянно и весьма подробно рассказывала Веронике о жизни всей остальной семьи, не менее бестолковой и иждивенческой, но Ника, как правило не слушала, пропуская эти сведения мимо, ей было неинтересно.

Так вот, у этого самого Костика, кормильца и поильца всей семьи, случились очень большие неприятности. Что за неприятности, Ника не знала толком. Единственное, что она запомнила из той истории, это то, что ему помогли выпутаться из проблемы какие-то лихие профессионалы, очень серьезные и солидные дядечки. Что-то типа частного агентства, но о-о-очень высокого уровня.

Вот как-то так.

И про лихих «спасателей» она запомнила-то только потому, что Костик на радостях устроил «пир горой» в дорогущем ресторане, куда пригласил кучу народа, в том числе и любимую сестрицу Милку, которая потащила с собой Нику.

Ника не хотела идти, упиралась, отнекивалась, но Милка уговаривала, ныла, что там все неинтересные, деловые соберутся, а они хоть «оторвутся» вдвоем. «Отрываться» Милка вполне умела одна и с большим душевным удовольствием, но в этот раз ей всенепременно понадобилась компания, черт ее знает зачем, то ли из прихоти, то ли из вредности характера.

Итак, Милка ныла, да и Сонечка настаивала, уговаривала, и Ника сдалась.

В ресторане действительно собралась солидная деловая публика, которая оставалась таковой в течение первого часа застолья, ко второму часу пития перестала быть деловой, а к разгару веселья и солидной.

Ника так и не поняла, зачем ее притащила с собой подруга, ибо Милка носилась по всему залу, болтала, смеялась, танцевала с разными кавалерами, воплощая программу «отрыва» и прекрасно обходясь и без подруги.

Когда она в очередной раз рухнула на свое место за столом рядом с Никой, шумно рассказывая, с каким классным мужиком сейчас танцевала, запивая минералкой свой рассказ, к ним подсел Костик.

Он был слегка навеселе, довольный и счастливый.

– Привет, Никуша! Молодец, что пришла, у меня праздник! – поделился он.

– Здравствуй, Костя, я очень рада, что у тебя все наладилось! – улыбалась ему Вероника.

– Наладилось! – рассмеялся он. – Только ты можешь так красиво изъясняться! Все такая же интеллигентная «пуговица»! – И он чмокнул ее в щеку. – Никуша, какое наладилось, я вылез из такого!.. Уже думал, все! Кранты! Пропал ты, Тишин! Но, слава богу, выгреб! Вернее, это не я, мне мужики о-очень толковые помогли. И как они это провернули – высший класс!

Он подхватил Милкину рюмку, налил водки из графина и выпил.

– Они здесь? Покажи, где они, Костик! – встряла любопытная до невозможности Милка.

– Нет, они не пришли. Мы с ними уже отметили. Видишь ли, Чижик, у них такая специфичная работа, что чем меньше людей знает их в лицо, тем лучше.

– Это были какие-то финансовые, банковские проблемы? – спросила Ника.

– Не только, – задумчиво протянул Костик. – Даже не столько финансовые, сколько иные! Но вам, Чижики, этого знать не надо!

Он называл их Чижиками, на что имел полное право. Они были для него младшими сестренками.

Ника познакомилась с Костиком, когда в первый раз пришла к Тишиным в гости. Ей было семь лет, и они сидели с Милкой за одной партой в школе и были для Костика желторотой мелюзгой, такими и остались на всю жизнь. С девчонками малолетними он был снисходителен, щедр и авторитетен, Никушу называл «интеллигентной пуговицей».

– Почему пуговица? – обижалась она.

– Потому что маленькая, веселая, перламутровая, с вишневым отливом, – смеясь, пояснял он.

– Почему с вишневым? – стараясь во всем разобраться, допытывалась семилетняя Ника.

– Потому что пахнешь вишней!

«Вот что мне нужно!» – поняла четко Вероника.

Бросив на стол полотенце, которым вытирала облитые чаем джинсы, она выбежала в прихожую, схватила трубку телефона, собираясь набрать Милкин номер, и остановилась.

«А ведь они вполне могут прослушивать телефон. Даже наверняка прослушивают, и, может, не только телефон!» – вдруг выстрелила в голове догадка.

Вероника осторожно положила трубку на место и тихонько похлопала ее рукой, как будто успокаивая – извини, что потревожила.

«Итак, что мы имеем? А имеем мы необходимость конспирации! Мамочки!! Ты послушай себя, Ника! О чем ты рассуждаешь и всерьез обдумываешь – конспирация!! Это же бред!»

Бред – не бред, а соображать оперативно приходится.

Сотовый мог бы облегчить оперативность действий, подумала Ника и тут же покачала головой – да ни фига! Даже младенцу известно, что мобильник проще простого и отследить, и прослушать как нечего делать! К тому же ее сотовый разбился вдребезги, выпав из сумки в момент удара о машину, а новый она пока так и не купила. Вот странное дело – остальное содержимое сумочки осталось в целости и сохранности, даже косметика не пострадала, а вот телефон – надо ж тебе! Ника потому и зашла вчера к Милке прямо в офис – телефона-то нет, а звонить с бывшей теперь работы ей почему-то не хотелось.

«Ладно, мы встретимся завтра в два часа. Очень хорошо! Договорюсь с Марией Гавриловной на утро и поеду в гости. Пора уж создать видимость бурной поисковой деятельности!»

Ника сидела в их любимом кафе и ждала Милку. Через три столика от нее торчал соглядатай, не тот, подмигивающий, который, видимо, утомился бегать за ней все утро по Москве, а другой, обычно остававшийся в машине.

Она приступила к «показательным» действиям с раннего утра и навестила трех бабулиных подруг, живущих в разных концах Москвы. Ника чувствовала, что перестаралась – голова кружилась не то от голода и усталости, не то от волнения, а скорее, от все еще не прошедших последствий аварии. А может, от всего сразу.

Милка, как обычно, опаздывала. Ну не умеет она по-другому.

Сейчас подруга искала себя на ниве дизайна. Хотя что она может там найти, имея за плечами школу, дающую знания на уровне церковно-приходских; «жопинский» институт, где всегда были недоборы и принимали всех подряд на коммерческой основе, законченный подругой на неуверенные тройки? Милка уже искала и не нашла себя в роли свободного журналиста, не менее свободного художника и испробовала еще десяток профессий. Но как говорится: «Бог в помощь!»

Милка влетела в кафе, высмотрела Веронику, махнула рукой, прошла к ней, лавируя между столиками, и плюхнулась на стул.

Ника, переждав шторм ее появления – усаживания, шумных приветствий-расспросов, заказа, первого глотка чая, – сразу приступила к делу.

– Мила, меня преследуют какие-то аферисты.

– Да ты что?! – вытаращив от любопытства глаза, воскликнула Милка. – А что они хотят? Это из-за квартиры бабушки?

– Не знаю.

– Господи, а что же еще?! – засверкав загоревшимися от любопытства глазами, возроптала подруга.

– Мне нужно разобраться, и как можно быстрее. Ты помнишь, когда у Костика были неприятности, ему помогли какие-то люди? – спросила Ника.

– Конечно, помню!

– Ты можешь взять их координаты?

– Могу. Сейчас позвоню и спрошу! – И она принялась ковыряться в своей необъятной сумке в поисках трубки.

– Не надо звонить, – остановила активное пощупывание сумочных недр Ника. – Он офис не сменил?

– Нет.

– Тогда сходи прямо сейчас и возвращайся, я буду ждать.

– Правильно! Я поеду, я на машине.

– Не надо ехать, – вздохнула немного тягостно Вероника, – здесь через переулок пешком пять минут.

– Точно! – радостно согласилась Милка и тут же возмутилась в стомиллионный, неизвестно какой раз: – Былинская, мне всегда было до чертиков обидно, что ты такая умная, а я вот не очень!

Обычное, ставшее привычным и неизбежным, как утро следующего дня, Милкино нытье на тему «какая я дурочка» и прилагающиеся к нему рассуждения, почему такие умные, как Ника, дружат с такими дурочками, как Милка.

Ну, дружат и дружат, кто его знает почему, так сложилось. Обычно эти рассуждения обострялись в моменты очередного неудачного романа или с началом отдыха от неудачного поиска себя в очередной профессии, поэтому-то Ника и спросила:

– Ты что, уволилась с работы?

– Нет, но подумываю над этим, у руководства неправильное цветовое видение современной обстановки, – изобразив смирение, проныла Милка.

– Ясно. Иди! И не говори Косте, что это для меня, скажи, что у твоего «неправильного» руководства проблемы. Придумай что-нибудь, ты же умеешь.

– Поняла, поняла! Я мигом. А ты мне все расскажешь потом!

На визитной карточке, которую Ника держала в руке, значилось: «Кнуров Сергей Викторович», два номера офисных телефонов, один мобильный и больше ничего – ни названия, ни логотипа, полагающегося фирме. На обратной стороне рукой Костика был написан еще один номер мобильного телефона.

– Не хотел давать, еле уговорила, – трещала Милка рядом, понизив голос. – Понимаешь, они берутся только за очень непростые дела, как правило, связанные с большими деньгами, аферами там всякими, еще чем-то сильно сложным, потому что, как говорит Костик, они очень непростые ребята.

– Что значит большими деньгами? – уточнила Ника.

– Ну, не знаю, миллионы долларов, наверное.

– Они что, криминальная структура?

– Да нет! Что ты! Совсем даже наоборот! Вполне легальная фирма, они все из бывших не то гэбистов, не то ментов, не знаю, – отмахнулась Милка.

– Бывшие-то как раз сейчас самые криминальные, – усмехнулась Вероника.

– Но не эти, точно! Так Костик сказал.

– Значит, мальчики работают только с олигархами?

– Ну, Костик-то наш пока не олигарх, а они с ним сотрудничали. Он мне сейчас про них рассказывал, аж расчувствовался весь. Значит, мужики там стоящие, Костика не обманешь, ты же знаешь, как он людей чувствует.

– Так они, может, за мое дело и не возьмутся, у меня миллионов нет, – вздохнула расстроенно Ника.

– Вот! – тут же чему-то обрадовалась Милка. – Костик пояснил, что, собственно, дело не в зеленых нулях, главное, чтобы интрига дела была позаковыристей!

«Куда уж заковыристей! – невесело подумалось Нике. – Разве что золото партии искать!»

– Насколько все сложно, я пока и сама не поняла, – протянула она.

– Так, давай! Рассказывай! – возмутилась подруга.

– А дорого они берут? – ушла от вопроса Ника.

– Костик сказал, что гонорар зависит от конечного результата. Если все благополучно разрешается, то они берут какой-то процент от чего-то, я не поняла, а если нет, то клиент оплачивает только текущие расходы. А вот эти расходы у них очень большие, они используют всякие высокие технологии и еще много чего. Так что ты подумай, нужно ли тебе это.

– Я подумаю.

И, зная, что сейчас последует, попросив мысленно прощения у Милки за обман, воплотила в жизнь план побега от ее вопросов.

– Ой, Милка, что-то мне плохо, голова сильно заболела, – прикрыла она глазки и откинулась на спинку стула. – Мне, наверное, лучше срочно домой.

– Пошли, Никочка, я тебя отвезу! – засуетилась Милка. – Ты даже позеленела вся!

– Нет, я лучше на метро – из центра в центр, всего три остановки, а на машине мы час в пробках простоим, – возразила Вероника.

– Черт, и правда! Ну, давай хоть до метро довезу! – суетилась Милка.

– Тишина, метро в пяти метрах. А ты лучше иди ищи в себе дизайнера, а вдруг найдешь?

– Думаю, что вряд ли, – вздохнула Милка.

– Спасибо тебе большое за помощь! – искренне поблагодарила Вероника. – Кстати, а что это за телефон Костик написал? – Она указала на визитку.

– Ой, я и забыла! – спохватилась подруга. – Костик предупредил, что по этому номеру можно звонить только в самом крайнем случае. Я его так уговаривала, придумала крутого мужа с неприятностями у своей начальницы.

– Спасибо тебе, – еще раз поблагодарила Ника и строго предупредила: – И никому не рассказывай про наш разговор, если расспрашивать начнут, придумай что-нибудь.

– Кто начнет? – не поняла Милка.

– Не знаю, какие-нибудь люди, незнакомые тебе.

– Былинская, ты с ума сошла! Что у тебя происходит?! Немедленно признавайся! – перепугалась вдруг всерьез Милочка Тишина.

– Я же сказала, что пока и сама не знаю.

– Ника, – Милка ухватила ее за руку и придвинулась поближе, – поживи пока у меня или вон у Костика, за городом, тебе не надо одной оставаться!

– Спасибо, Мила, но в этом нет необходимости.

– Ладно, иди, «интеллигентная пуговица», но я буду все время тебе звонить! – припугнула подруга.

Пока Ника добиралась домой, она уже продумала план дальнейших действий практически поминутно и в деталях.

Сергей Викторович Кнуров пребывал в полном блаженстве, близком к нирване.

После жаркой баньки, в которой они с мужиками провели неспешные два часа, потягивая горько-сладкий морс, приготовленный Мишкиной женой, облаченный в теплый банный халат, он в компании самых близких друзей сидел на плетеном диване, стоявшем на веранде дома четы Ринковых.

– По-моему, пора заняться шашлыком? – прервал общее умиротворенное молчание Антон.

– Шашлычок сейчас, да под водочку, в самый раз! – поддержал дельное предложение Мишка.

Стол накрыли на летней террасе, солнышко припекало, и только легкий прохладный ветерок напоминал, что все-таки еще не лето.

Жарить шашлык Антон не доверял никому, поэтому, передав жене в руки дочку Машку, лично встал у мангала. Ната тут же перекинула Машку Сергею и включилась в суету приготовлений и накрывания стола. Маша и Саша – годовалые близнецы четы Ринковых, радовавшие родителей и близких необыкновенной сообразительностью, почти полным отсутствием капризности и жизнерадостностью.

Мария, будучи барышней энергичной и общительной сверх всякой меры, с таким бездарным времяпровождением, как спокойное сидение на чьих-то руках, была категорически не согласна, и посему господину Кнурову пришлось попотеть, поспевая за ней, стремительно ползающей по всей террасе. Ее брат Саша, куда более спокойный парень, занимался настоящим серьезным мужским делом – сидя в манеже, который поставили здесь же, на террасе, сосредоточенно сопя, раскурочивал, разбирая на запчасти, большую пластмассовую машинку.

Пришла Дина и усадила к Саше в манеж Ивана, их с Михаилом сына.

– Они мальчишки спокойные, деловые, это не Машка шалопутная, с полчаса тихо посидят, пока машинку не разберут, потом начнут характер показывать, – сказала она Сергею, явно забавляясь его вынужденной ролью няньки.

Промычав что-то невразумительное, Кнуров, стоя на коленях, вылавливал за ногу Машку из-под стола. Машка хохотала, хрюкала от удовольствия и брыкалась.

Еще бы – так весело!

Она уже успела перепачкать свой желтый комбинезон, потерять ботиночек и схватить огурец со стола в тот момент, когда Сергей, наконец, выковыряв дитя из-под стола, поднял ее на руки.

– У этого ребенка что, генератор тока внутри? – ворчал вконец запарившийся Кнуров.

– Хуже, врожденное любопытство и море энергии, – веселилась, глядя на него, Наталья, она же счастливая мать энергичного чада.

– Ната, не мучай Матерого, выпусти ее на траву. Пусть гуляет, – предложил Антон, не отрываясь от шкворчащего шашлыка, мангал с которым установили рядом с террасой.

– Она будет тянуть в рот всякую гадость!

– В нашей траве нет гадости, – успокоил ее Антон.

– Машка найдет! – рассмеялась Ната. – Ничего, Сереж, потерпи. Им всем уже пора спать, минут через пятнадцать Машка точно уснет, и Амалия Леопольдовна их всех заберет в дом.

– А где сейчас эта Леопольдовна? – понемногу сатанея, поинтересовался Сергей, ловко перехватив Машку, собравшуюся сделать кульбит головой вниз.

– Она занята, у нее дневной чай, – сделав серьезное лицо, пояснила Ната. – Чай по расписанию, когда дети спят, но сегодня вот дети не легли вовремя, но чай пострадать от этого не может.

Машка уснула у него на руках, когда все сели за стол, разлили ледяную водочку в рюмки и Антон принес первую порцию горячего, источающего дурманящий запах шашлыка.

– Давай я отнесу ее в дом, – предложила Ната.

Сергей не успел ответить, зазвонил сотовый в кармане куртки, и он торопливо принялся его доставать, испугавшись не на шутку, что Машка проснется.

– Не волнуйся, – успокоил Антон, – ее теперь даже артобстрел не разбудит.

Сергей кивнул и нажал кнопку ответа.

– Да, Кнуров! – ну очень, очень недовольно ответил он.

– Здравствуйте, – услышал он незнакомый женский голос. – Меня зовут Вероника Былинская. Ваш телефон мне дал Константин Тишин, он сказал, что вы специалист и можете помочь.

Сергей сразу вспомнил Костика Тишина – дельный мужик, не истерик, с ним приятно было иметь дело, да и проблема у него оказалась непростой.

– Константин знает, что вы звоните мне по этому номеру? – спросил он холодно, желая отделаться от звонившей как можно скорее.

Она промолчала.

Эта Вероника Былинская вообще разговаривала странно – тщательно выговаривая слова, с каким-то легким придыханием, делая паузы, как будто обдумывала каждое слово, и тембр ее голоса был какой-то необыкновенный, Сергей никак не мог подобрать определение.

– Нет, он не знает, что я вам звоню.

– Откуда вы знаете Константина? – строго спросил он.

– Он родной брат моей подруги. – Девушка помолчала. – Я попросила ее взять у Костика ваши координаты, сказав, что они нужны для ее начальницы.

– Значит, вы с подругой его обманули? – совсем уж сурово поинтересовался Кнуров.

Пауза.

– Да, Милу я тоже не посвятила в суть своих проблем, – призналась она и продолжила через короткую паузу: – Я не хочу, чтобы пострадал кто-нибудь из моих друзей.

Вишня! Он понял, что звучание ее голоса напоминало ему вкус спелой вишни, пожалуй что в шоколаде и немного в коньяке. Такой – сладко-горьковато-терпкий, Сергей даже почувствовал его на языке.

Впрочем, это ничего не меняет!

– Уверен, что вместе с номером телефона вы узнали и то, что я не занимаюсь проблемами, связанными с бытовыми разборками, какого бы уровня стоимости эти разборки ни оказались? – холодно «отшивал» он навязчивую дамочку, попутно отчитывая с явным намеком на предостережение.

Пауза. Легкое придыхание.

– Да, я знаю, но моя проблема не имеет никакого отношения к бытовым. – Молчание, вздох. – Моя жизнь превратилась в странный детектив.

Ему совсем не хотелось именно сейчас вникать в ее проблему и в чьи-либо проблемы вообще.

Ему хорошо, разморенно-уютно после жаркой баньки, ледяной рюмочки и вкуснейшего шашлыка. На руках у него теплым счастливым комочком спит Машка, мирно посапывая, умотанная собственной необузданной активностью. Еще большой вопрос, кто кого «укатал» – Кнуров даже не подозревал, что годовалый ребенок – это вам покруче любой полосы препятствий спецназа.

И он совершенно не собирался выпадать из этого замечательного состояния, когда душа умиротворяется под неспешную задушевную беседу с друзьями, в принципе братьями, а тело нежится и благоговеет, а мозг наконец-то отдыхает от всех проблем и вопросов.

Какого черта!

Не будет он работать, какой бы легкий звон ни вызывал в нем голос этой девушки, похожий на вишню в коньяке – такой же насыщенный, терпко-сладкий, слегка горьковатый. Девушки с красивым именем Вероника, говорившей тихо, с длинными паузами и легким придыханием, и интригующей все его мужские инстинкты.

Нет уж!

Вероник много, а такого отдыха и праздника встречи с мужиками, когда никуда не торопишься, отодвинул все дела, не выпадало уже миллион лет!

Он уже решил отказать ей, или, ладно, завтра вечером, так и быть, он встретится с девицей в офисе, и, так и быть, пусть поведает, что у нее там случилось на ниве, скорее всего, любовно-квартирных переживаний.

– Хорошо! Завтра вечером подъезжайте ко мне в офис и все расскажете.

Она недолго помолчала. Вздохнула.

– Сергей Викторович, завтра, скорее всего, уже будет поздно, – даже как-то спокойно уведомила звонившая.

– Что, – раздражаясь и повышая голос, поинтересовался Кнуров, – вопрос жизни и смерти?

Повисла тишина.

Не только в телефонной трубке, где он прямо-таки чувствовал, как девушка обдумывает правильный ответ, но и за столом.

До сих пор мужики, разговаривавшие вполголоса, чтобы не мешать ему беседовать, замолчали и дружно, как по команде, посмотрели на Кнурова.

– Я не знаю, – наконец ответила Вероника, – насколько жизни и смерти, но, думаю, покалечить меня могут вполне реально.

Вот черт! Твою ж мать!

Ее голос и эта манера честно отвечать без попыток обмануть, чтобы добиться результата, – не окрашенный эмоциями тон, словно она читала доклад об очередном пленуме политбюро, а не о криминальных проблемах говорила, и что-то еще, непонятное ему самому, не давали сделать то, что очень хотелось и было, с его точки зрения, вполне логично, – послать барышеньку куда подальше!

– Объясните в общих чертах, о чем идет речь, – потребовал строго Кнуров, понимая, что уже сдался, и с тоской думая, что вот же засада, а ведь, скорее всего, придется бросать все эти посиделки задушевные и куда-то ехать.

– Я так поняла, – подбирая слова, ответила она, – что речь идет о каких-то документах, скорее политических, чем финансовых и… – пауза, – слитках золота или платины.

Очень ровным, без эмоций и тоновых модуляций голосом, тщательно обдумывая и выговаривая каждое слово. Нет, ну какова! А?!

Вот так просто! Политических документах! И слитках золота!

– Скажите номер вашего телефона, я перезвоню через пару минут. – Ему надо было подумать, перевести настроение с раздраженного в рабочее, переключиться.

– Вы не можете мне перезвонить. Я звоню вам от соседки, потому что уверена, что мой телефон прослушивают. Соседка сейчас вернется от консьержки, и я уже не смогу говорить.

– Почему вы решили, что он прослушивается?

Черт! Пауза! Вздох!

– Это долго объяснять.

– Хорошо, подождите секунду!

Он, прижав пальцем микрофон телефона, посмотрел на мужиков, внимательно слушавших его разговор.

– Ринк? – спросил Сергей, зная, что не надо больше никаких вопросов.

– Конечно, Матерый!

Кнуров кивнул, соглашаясь и благодаря одновременно.

– Вероника?

– Да, я слушаю!

– Вам придется приехать за город. Запишите, куда и как добраться.

– Сейчас, подождите, – она повозилась, видимо, ища ручку и бумагу, – записываю.

Он продиктовал адрес и объяснил, как лучше добираться.

– Как долго вам ехать до вокзала?

– Я живу в центре, минут через двадцать буду на вокзале.

– Значит, через час-полтора доедете?

– Еще одно! – на этот раз быстро проговорила она. – Вы не объясните мне, как это у вас говорится… ах да, как уходить от «хвоста»?

– За вами следят? – позволив себе первый раз за весь разговор выказать заинтересованность, спросил он.

– Да, двое, они не прячутся, просто ходят везде за мной и сидят в машине у подъезда.

– А как вы планировали «уходить», чтобы встретиться со мной? – с усмешкой поинтересовался он.

– У меня есть ключ от чердака, войду в нашем подъезде, а спущусь в последнем. Там нет замка на двери, я проверяла и тот подъезд – оттуда не видно их машину. Но что делать, если они все-таки меня увидят?

– Думаю, перехода через чердак будет вполне достаточно! – улыбнулся непроизвольно Кнуров. – Но, чтобы подстраховать вас, мы сделаем вот что. У вас есть мобильный?

– Нет.

– Ну ничего. Сядете в первую же электричку, идущую в нужном направлении, в средний вагон, он останавливается напротив выхода с платформы. Постарайтесь выйти первой. Вас будет встречать… – Он спросил у компании: – Чья машина всех подпирает?

– Моя, – ответил Пират. – Встречу!

Сергей назвал Веронике номер, цвет и марку машины.

– Такой наголо бритый здоровый мужик, не пугайтесь! Вы бегом садитесь в машину, а дальше мы сами. Справитесь?

– Я постараюсь! Спасибо, Сергей Викторович, до свидания, – интеллигентно поблагодарила и попрощалась барышня.

– До свидания, – ответил он.

Сергей нажал кнопку отбоя, убрал телефон и откинулся на спинку скамейки. Пришла няня забрать Машку. Сашу с Иваном, тоже давно уснувших, еще раньше отнесли в дом любящие папаши. Кнуров осторожно передал ребенка из рук в руки, няня Леопольдовна, всем своим видом и поджатыми губками выказала недовольство нарушением распорядка дня детей и, забрав Машку, ушла.

Над столом повисло молчание.

– Ну что, бить или сам расскажешь? – спросил Антон.

– А что рассказывать, я пока не в теме! – улыбнулся от всей, так сказать, души Кнуров.

– Значит, бить! – пригрозил Мишка.

Сергей дословно пересказал весь разговор с загадочной барышней Вероникой Былинской.

– Так, по маленькой! – сказал Антон. – Кроме Пирата, ему даму встречать, и всем нанизывать следующую порцию.

Когда новая порция шашлыка уже шипела на мангале, у Сергея снова зазвонил телефон.

– Кнуров!

– Сергей Викторович, это Вероника. Я взяла телефон у попутчицы. Я в электричке, и мы уже проехали первые две станции.

– Хорошо! Делайте все как мы договорились. До встречи.

– До встречи, – ответила она, не забыв сделать паузу.

Шашлык готовился, все вернулись за стол, по умолчанию, не сговариваясь, отказались от выпивки, рассказывали анекдоты, шутили, не возвращаясь к теме неожиданной гостьи.

А что обсуждать?

Сергей почти не слушал общего разговора, он поймал себя на том, что внутри у него начинают тихо звенеть колокольцы азарта, интриги, которые он давно уже не слышал.

Все последние дела, которые они вели с его ребятами, попадались малоинтересные – трудные, рискованные, порой крайне рискованные, но неинтересные: не было интриги, загадки, которую всенепременно надо разгадать. Не хватало той игры умов между противниками, которая заставляет скрипеть от напряжения шарики в мозгу и разгоняет адреналин в крови.

Его интуиция обещала, что дело, которое предложила эта странная девушка, не просто интересное, а захватывающее.

И еще!

Ему по-мужски, вот до потрохов любопытно, как может выглядеть девушка с таким вишнево-шоколадным голосом и этим придыханием.

Прямо зацепила!

Он прекрасно знал, что портрет человека, составленный мысленно по его голосу и манере говорить по телефону, как правило, не совпадает с действительностью. Обладатель густого, насыщенного баса может оказаться хлипким коротышкой, а звонкий молодой девичий голос и смех принадлежать старушке под восемьдесят.

Как нормальный мужик, которого заводит все, что связанно с незнакомой, заинтересовавшей его женщиной, особенно если она еще и загадочна, а эта Вероника не просто загадочна, она сулит опасную загадку – вообще убойный для мужского воображения коктейль, – он представлял себе, как же она может выглядеть.

Посмеиваясь над собой, Кнуров одергивал свое расшалившееся воображение, готовое дойти до эротических сцен, чему немало способствовала природа вокруг, банька, пара рюмочек водочки в родной компании.

«Остынь! Она может оказаться какой угодно и совершенно неинтересной! Ничего, что бы зацепило, кроме голоса!»

Но никакие резоны не могли остановить предощущение, некое ухарство, которое ударило в кровь, делая праздник сегодняшней радостной встречи с друзьями более замечательным, добавляя в него эдакой искристости.

Да и мужики, невзирая на общую сдержанность, чувствовалось, что завелись в предощущении чего-то интересного, азарта.

Ната, заметив их переглядывания многозначительные, в момент поняв и расщелкав их настроения, тут же строго предупредила мужчин:

– Так, господа офицеры! Сбавили обороты, а то девушку ошеломите своим напором, а она, как я поняла, и так напугана. Поэтому призываю вас всех и напоминаю: сначала девушку накормим, успокоим и только потом расспросы! Договорились?

– Конечно, Наточка, тут же все джентльмены! – успокоил ее Антон.

– Ну да! А ваши «пушки», лежащие в сейфе в доме, это лайковые перчатки, я просто перепутала!

Вернувшись домой после разговора с Милкой, Ника постояла немного в прихожей, собираясь с духом, перекрестилась и, как в ледяную купель ухнула, – решительно приступила к осуществлению задуманного.

А!.. Как бог даст! Получится так получится, а нет…

Она постоянно ловила себя на мысли, что все это бред какой-то, что происходящее не может быть реальностью. Это просто ненормально – какие-то шпионские, криминальные глупые игры! Ну, на самом деле, если вдуматься – звонит какой-то неизвестный мужик, пугает смертоубийством и пытками и требует найти, ни много ни мало, слитки драгоценных металлов и какие-то жутко важные документы! Ну, бред!

И еще больший бред, что она ему верит! И воспринимает угрозы вполне серьезно! И вместо того, чтобы обратиться полицию, начинает суетиться и искать выход из ситуации. Да еще задумала с какими-то там крутыми мужиками связаться, чтобы они помогли!

Нет, ну если действительно здраво рассуждать нормальному человеку, то это смешно даже – какой-то дешевый развод!

Только вот Ника точно знала, что не развод и не бред!

Были у нее основания верить этому Михаилу Ивановичу – были! Да и стоило посмотреть в окно на круглосуточно стоявшую у подъезда машину, вспомнить, как профессионально был произведен обыск в ее квартире, и то, что за ней наблюдают откуда-то день и ночь, и приблизительно прикинуть стоимость таких вот, скажем так, оперативных действий….

Значит, как бы ни хотелось уверить себя, что все это фигня и чья-то неуместная шутка, но придется согласиться с наихудшим вариантом.

«А следовательно, будем действовать согласно придуманному плану!» – подбодрила себя Вероника. И, глубоко вдохнув-выдохнув еще разок, она оттолкнулась от двери, к которой так и стояла прислонившись спиной, и отправилась осуществлять задуманное.

Пунктом первым в ее плане стоял телефонный звонок еще одной бабулиной знакомой. Ника была уверена, да нет – точно знала, что ее телефон прослушивают, вот пусть и убедятся, что она всерьез озабочена поисками. Весь разговор со старушкой девушка продумала до мелочей, пока ехала в метро.

К телефону долго не подходили, но, когда она уже собралась положить трубку, ей все-таки ответили:

– Слушаю вас!

– Здравствуйте Ирина Павловна! Это Вероника.

– Никочка! – обрадовалась бабулина знакомая. – Как я рада тебя слышать! Как ты себя чувствуешь? Девочки мне сегодня звонили, рассказали, что ты к ним заходила.

– Спасибо, Ирина Павловна, я уже выздоровела. Вы извините, что я к вам не зашла, далеко ехать, да и устала я немного.

– Что ты, что ты, девочка, не извиняйся, я понимаю! Когда сможешь, заезжай, я всегда тебе рада.

– Обязательно! А как вы себя чувствуете? – не без умысла спросила Ника.

Дело в том, что Ирина Павловна из всех бабулиных подруг единственная любила долго, с удовольствием и артистизмом жаловаться на жизнь и подробно рассказывать обо всех своих болячках и делала это профессионально.

«Вот вам! Послушайте, «любезный» Михаил Иванович, старушкины стенания «за жизнь»!» – с хорошим таким, праведным злорадством подумала Вероника.

– Да, тяжело, – посочувствовала она, когда собеседница закончила скорбное повествование о своем житье-бытье.

На самом деле бабулька была еще та! Шустрая, боевая, вечно воюющая, часто не безрезультатно, с чиновниками за всякие там пенсионерские права, неплохо обеспеченная бывшими мужьями и детьми, да и со здоровьем у нее, слава богу, было куда как лучше, чем у большинства ее ровесников.

– Ирина Павловна, – приступила наконец к цели своего звонка Вероника, – мне Мария Гавриловна сказала, что бабуля давала какие-то бумаги или письма Григорию Владимировичу. Вы ведь с ним часто видитесь, может, знаете, что это за бумаги? Мне хочется собрать все, что касается жизни бабули.

– Конечно, знаю! Никакие это не бумаги и не письма. Она дала ему папку с вырезками из газет и журналов и распечатками из Интернета, которые собрала специально для него. Видишь ли, деточка, как бы это поделикатнее объяснить? – Старушка явно смутилась. – Дело в том, что Григорий Владимирович изучал проблему мужской силы, «потенции», как теперь это называют. Он интересовался нетрадиционными методами лечения мужской слабости и новыми достижениями медицины в этом вопросе.

– У него были проблемы? – не удержалась Ника, изо всех сил стараясь даже не улыбнуться.

– Понимаешь, деточка, нервы, плохая экология, трудная жизнь, а ведь он еще совсем не старый мужчина! – пояснила Ирина Павловна, смущаясь.

Ну конечно! Мужчине-то за восемьдесят, и, судя по явному смущению, именно Ирина Павловна вызвала в нем интерес к данному вопросу. Бывает.

– Значит, в папке не было никаких писем от бабушки? – уточнила Ника, мысленно цыкнув на себя за еле сдерживаемый смех.

– Писем не было, а записка была! – осуждающе повышая голос, ответила Ирина Павловна. – Кирюша очень обидела Григория Владимировича, они даже не разговаривали какое-то время.

– А что она написала? – заинтересовалась Ника.

– Как ты понимаешь, записка предназначалась не мне, но Григорий Владимирович дал мне ее прочесть, как другу, конечно. Так вот, там было написано: «Ты бы поберег себя, Гришенька, а то в твоем возрасте от таких занятий и помереть недолго, окончательно оконфузившись перед смертью, особенно если много лет не практиковался и с дамами общался только умозрительно! Может, лучше о Боге подумать? Оно и для здоровья полезней!» Кирюша иногда была очень нетактичной, хоть и нехорошо так говорить об усопших. Царствие ей небесное.

– Спасибо Ирина Павловна, что рассказали, мне пора, – торопливо принялась прощаться Вероника. – Я еще позвоню. До свидания.

– До свидания, детка. Надеюсь, ты меня как-нибудь навестишь.

Ника поспешила положить трубку и расхохоталась от души. Да, бабуля особенно не церемонилась ни с кем! Умела она точно и остро дать оценку.

Она позвонила еще нескольким бабушкиным знакомым с тем же вопросом – не передавала ли бабуля им какие-нибудь бумаги, документы, письма? Ника прекрасно знала, что ничего она никому не передавала, но играть активную розыскную деятельность для слушающих телефон старалась как можно достовернее.

Следующий пункт плана – входная дверь, вернее, подготовка оной к отступлению.

Ника прошла в ванную комнату, включила душ, задвинула занавеску, переставила какие-то баночки-скляночки на полочке, стараясь создать как можно больше шума и видимость своего купания. Черт их знает, но, скорее всего они не только наблюдают за ней, но и прослушивают квартиру! Вот и звенела-шумела, создавая звуковое сопровождение. Очень осторожно она открыла дверь, которую специально не прикрывала до конца, и прошмыгнула в коридор.

По дороге домой Вероника купила бутылку подсолнечного масла и, войдя в квартиру, оставила ее в прихожей. Если ее квартиру просматривают через окна, то часть коридора и прихожую наблюдателям не видно. Может, ведут и видеонаблюдение, но вряд ли. Когда Вероника проводила генеральную уборку квартиры после звонка этого Михаила Ивановича, то проверила абсолютно все стены, шкафы, углы, картины, закутки – да все-все на предмет обнаружения именно следящих средств. Не дурочка же, детективы смотрит и читает иногда.

Могли, разумеется, понатыкать всякой аппаратуры и позже, но вряд ли.

А зачем? Они абсолютно уверены, что жертва напугана, полностью под их контролем и сделает все, что они требуют. Тем более справки о ней навели, прекрасно знают, что она одна-одинешенька в этой жизни и заступиться за нее некому, да и сбежать ей некуда. Ну и на фига тратиться на дорогую аппаратуру, просматривать ее целыми днями, что она – агент какой или в тайнике клад прячет? Не-а, не станут они видеонаблюдение устанавливать, слушать – слушают, а чтобы смотреть, вряд ли.

«Надеюсь, что это именно так, – успокоила себя Ника, еще раз прокрутив все эти соображения в голове. – Значит, будем считать, что смотрят за мной через окна из соседнего дома». Собственно на этом был построен весь ее дальнейший план.

Она обильно полила дверные петли маслом и плеснула немного в замочную скважину. Выждав пару минут, очень осторожно вставила ключ и открыла замок.

– Давай, помоги мне, – шепотом попросила она у двери. Двумя руками ухватившись за ручку, приподняла дверь вверх и открыла.

Дверь не издала ни звука.

– Спасибо! – поблагодарила Ника и выскользнула из квартиры.

Так, теперь следовал пункт третий, очень важный, и если он не удастся, то, пожалуй, она пропадет!

– Не будем думать о плохом! – подбодрила себя Вероника.

Ей требовалось во что бы то ни стало связаться с Кнуровым Сергеем Викторовичем!

В их доме за последние годы сменилось много жильцов. Дом считается весьма и весьма престижным, в центре Москвы, поэтому квартиры в нем охотно покупали и, как поведала консьержка, даже очередь на покупку создали ставшие теперь уже не новыми и, наверное, не совсем русскими, а просто богатыми людьми. Но кое-кто из старых жильцов остался и проживал до сих пор, не поддаваясь соблазну продать квартиры за ну очень большие деньги, например, соседка напротив. У этой соседки имелась одна сложившаяся годами традиция – именно в это время суток она спускалась к консьержке, с которой они пили чай и сплетничали от души – каждый день полчаса, ни больше ни меньше. Ника всегда немного посмеивалась над этим, а сейчас была готова расцеловать соседку за пристрастие к сплетням.

Точно рассчитав время, она подождала пять минут, припав к дверному глазку, и, когда соседка вышла на площадку, выпорхнула из квартиры, изобразив ужасное разочарование на лице:

– Ой, тетя Лена, вы уходите, а я к вам!

– Что случилось, Никуша? – проявила искреннее участие женщина.

– Да я хотела позвонить от вас, у меня что-то с телефоном, надо дозвониться на телефонный узел и узнать, может, отключили, пока я в больнице лежала, – выдала заготовленную речь Ника. – Мобильный, знаете, у меня разбился…

– Меня Клавдия Ивановна ждет, как же быть? – озадачилась проблемой соседка.

– А вы идите, а я, когда дозвонюсь, дверь закрою и вам ключи принесу, – предложила девушка.

– Правильно, – кивнула соседка, – ты девочка хорошая, я тебе доверяю, так что могу спокойно одну в квартире оставить. Иди звони, как же без телефона.

Постояв над телефонным аппаратом, Ника вздохнула, задержала дыхание и решительно выдохнула:

– Ну, с Богом! Только ответь, пожалуйста!

Она набрала номер, написанный рукой Костика на обороте визитки, заранее решив, что по другим двум номерам, отпечатанным на карточке, и пробовать звонить не станет.

– Да, Кнуров! – ответили ей после четвертого гудка.

«Слава богу!» – облегченно выдохнула девушка.

После разговора с Кнуровым Сергеем Викторовичем Ника отнесла ключи соседке, как и обещала, минуты три постояла, поговорила с женщинами и практически бегом ринулась назад в квартиру и, соблюдая предосторожности, вернулась домой.

Проскользнула в ванную, выключив воду, присела на бортик, давая себе передышку и собираясь с силами перед осуществлением следующего по плану действия.

Ника вытянула перед собой руки и растопырила пальцы. Однако пальчики-то дрожали.

– Что-то я разнервничалась слишком? Надо собраться!

У этого Кнурова очень мужской, низкий, почему-то взволновавший ее голос, а манера говорить жесткая, отстраненная и холодная, словно он ее отчитывал за дела какие нехорошие или допрос вел, заранее не веря не единому слову.

– Да ладно тебе, «допрос»! По-моему, ты сильно перетрусила, что он откажет! – объяснила себе Ника свое странное волнение, стараясь не вспоминать те ощущения, которые вызвал в ней тембр его голоса. – Ладно, надо действовать дальше!

Она быстро собирала в сумку самые необходимые вещи, не забывая про конспирацию и все такое, что там положено соблюдать, когда за тобой следят: громко разговаривала, вводя в заблуждение тех, кто ее подслушивал, чувствуя себя при этом полной идиоткой!

– Надо съездить к бабуле домой и еще раз пересмотреть все ее бумаги, вдруг я что-нибудь найду. И надо съездить в Коломну, к ее подруге, они долгие годы переписывались, может, она что ей и написала, – сообщила девушка возможным «слухачам».

Собрав вещи, всей кожей, обострившимся восприятием чувствуя, что за ней наблюдают через окна, постаралась незаметно вынести сумку в прихожую, маскируя свои действия под наведение порядка в квартире.

«Это определенно похоже на паранойю! – отстраненно подумала как не о себе Ника. – Да, ладно, ладно, на что бы там ни похоже, соберись, Ника! Так! Теперь самое трудное!»

Вернувшись в гостиную, села на кресло, стоящее спинкой к окну.

– Так, давай подумаем, где и у кого еще можно искать? – оповестила она подопечных Михаила Ивановича о своем разыскном усердии.

Все! Пора!

Ника осторожно сползла с кресла, встала на четвереньки и быстро поползла к выходу из комнаты, который не просматривался через окно, потому что его загораживал круглый стол. Добравшись до прихожей, поднялась с колен, повесила на себя сумки – маленькую дамскую и вторую побольше, с вещами – поудобней, крест-накрест, через голову и, мысленно помолившись, выскользнула из квартиры, не забыв закрыть ее на замок.

На чердаке царила полутьма. Свет едва проникал через грязные смотровые оконца, выходящие на крышу. Споткнувшись о какой-то хлам, она подняла кучу пыли, от которой тут же начала чихать. Расстояние до нужного выхода Ника преодолела, чихая и почти ничего не видя, шаря впереди себя, как слепая, вытянутой рукой. Спустившись с чердака, она осмотрелась, отряхнула пыль с брючек и уже без приключений, никого не встретив, добралась до первого этажа.

Выйдя из дверей, она, как всполошенная коза, шарахнулась в кусты у подъезда – проверить, обнаружили соглядатаи побег или нет.

«Как в том анекдоте: «наблюдение за наблюдающим – 2000 рублей», – подумала она, усмехнувшись своим любительским партизанским действиям.

Машина стояла далеко, но и отсюда просматривалось, что в ней спокойно сидят два человека и никаких признаков нервозности не выказывают.

«Вот и сидите себе, козлы!» – порадовалась культурная барышня Былинская.

Кажется, пронесло!

Выбравшись из кустов, Вероника шустренькой трусцой свернула за угол и почти побежала к метро.

Пират, он же Алексей Иванов, подогнал машину так, что бампер нависал над второй ступенькой лестницы, ведущей с платформы, мало обращая внимание на то, что почти перегородил проход. Постукивая пальцами по рулю в такт звучащей из приемника музыке, он улыбался, думая о том, как они все «сделали стойку».

И правильно Ната остудила мужиков, она знала их всех как облупленных. Если бы в их компании находился посторонний, он бы даже не понял, о чем она вообще говорит. Все они давным-давно, казалось, что всю жизнь, умели владеть своими эмоциями и особо выражением оных не баловались в чьем-то присутствии, и надо было очень хорошо знать ребят, чтобы почувствовать те искры азарта, интереса, которые полетели в разные стороны после звонка этой Вероники.

Интересно, какая эта девушка?

Хотелось бы, чтобы умная. С глупыми совсем тошно работать.

Может, и не придется еще, может, ерунда какая, что-нибудь мелодраматичное, слезливое, разбитые сердца и отбытие любимого в неизвестном направлении с прихваченными материальными ценностями, и неинтересное до зевоты, такое случалось в их работе – ожидание интригующего дела и разочарование от банальности.

Но он чувствовал, что не ерунда!

Определил по тому, как собрался, подтянулся Матерый, внешне став еще более расслабленным, слегка медлительным – верный признак, что почуял дело!

Серега разговаривал с ней, слышал голос, интонации, улавливая только одному ему понятную информацию из, казалось, мало что объясняющего разговора.

Он никогда не ошибался!

У него врожденное чутье, которое даже интуицией назвать-то нельзя, нечто нереальное, шестое, седьмое, черт его знает какое чувствование, вполне реально спасавшее сотни раз их задницы, точь-в-точь как у матерого волка.

Но свой позывной Кнуров получил не за это.

Пират был зеленым летехой, сразу по окончании училища, с пылу с жару, как пирожок с картошкой, попавший в Афган уже под самый конец, перед выводом войск.

В очередном из рейдов по глупости одного высоко стоящего и далеко глядящего начальства они попали в засаду. В продуманную, грамотно обставленную и явно заранее подготовленную. И что самое поганое, устроена она была на явно слитой кем-то информации.

И не просто засада, а полная, безвылазная задница, если подбирать самое мягкое выражение.

Серега Кнуров, командир их группы, хоть и сам тогда был, как тот же пирожок готовенький, только из училища, да по заслугам звание носил уже старшего летехи, успев отметиться в операциях, и только благодаря ему и тем самым его непростым заслугам, знаниям и умениям они и смогли из всего этого вылезти.

Правда, не все, только половина! Полегли пацаны.

Когда дошло до рукопашной, чего практически не бывало в Афгане – не той красивой рукопашной, как показывают в кино, а грязно-кровавой, не дающей времени на боль, страх и вообще-то на жизнь, – на каждого из них приходилось по три-четыре «духа». Серега дрался спокойно-осатанело, навязав всем, и своей группе в том числе, невероятный темп. Когда у него выбили нож, он дрался руками, ногами, когда ему прострелили ногу и сломали руку, он продолжал вести бой и последнему своему противнику вцепился в горло зубами…

А потом вывел всех оставшихся в живых через горы, засыпанные снегом, через преодоление за гранью человеческих сил и возможностей – вывел к своим, что тоже в принципе было невозможно.

Вот после этого он и стал Матерым!

К платформе подъехала и остановилась электричка.

Пират подобрался, завел двигатель. Шипя, открылись двери вагонов, на платформу выпорхнула симпатичная девушка и быстро, почти бегом, пошла к машине.

Невысокая, худая, темные волосы затянуты в конский хвост на затылке. Одета в темные брючки, бежевый свитерок и легкую стильную курточку. Одежда на ней немного висела, видимо, недавно она похудела, от этого и казалась какой-то очень хрупкой. Маленькая дамская сумочка одета через голову, наискось, небольшая дорожная сумка на плече. Быстрой летящей походкой девушка шла к машине.

Эдакий тинейджер, только дорого и со вкусом одетый.

«Симпатичная, но слишком молодая! Не повезло командиру!» – усмехнулся Пират.

Он перегнулся через сиденье и открыл для нее дверцу.

Она как-то легко, не делая лишних движений, впорхнула внутрь.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка.

«Воспитанная!» – хмыкнул про себя Пират.

– Здравствуйте, – ответил он и, лихо развернув машину, рванул вперед.

Ему хватило нескольких секунд, пока они здоровались, чтобы ее рассмотреть. Прямой тонкий носик, высокие скулы, намек на ямочку на подбородке, губы правильной, классической формы, очень светлая кожа и зеленые глаза, в которых не читалось ни намека на панику или страх. Никакой косметики, даже легкой помады на губах, и едва уловимый запах вишни.

«Жаль, что такая молодая, – с досадой подумал Пират. – Дела с такой молодой толком не будет, это уж как водится, да и не возьмется он, не любит Матерый молоденьких дурочек. Неужели командир ошибся? Черт, жаль!»

Хотя… что-то он упустил.

Не обращая внимания на то, что машина несется по узкой дороге между домами на довольно приличной скорости, Пират повернулся и посмотрел на девушку еще раз, более внимательно.

Как хорошо и правильно воспитанная барышня, она повернулась и посмотрела на него в ожидании вопроса.

Нет, для молодой, бестолковой и глупой у нее слишком много всякого трудного в глазах и еле уловимые морщинки, почти незаметные.

– Сколько вам лет? – не удержался Пират от прямой бестактности.

Она помолчала, не удивилась, не выказала никаких эмоций и спокойно, ровным тоном ответила:

– Тридцать.

И все! Никаких вопросов: «Почему вы спросили?» или кокетливое «Что, не выгляжу?» и тому подобное всякое женское.

«Ну, тогда посмотрим!» – хмыкнул Пират, чувствуя, как в груди растекается довольство.

К их приезду все было подготовлено: три машины – две, на которых приехали гости, и третья Натальи, стояли вдоль забора, ворота на участок и в гараж широко распахнуты.

Чуть скинув скорость, Пират, с ходу вписавшись ровненько в поворот, заехал на участок и сразу в гараж, остановившись в пяти сантиметрах от бампера ринковского джипа, стоящего там. За одну минуту все три машины следом за ним припарковались на дорожке, ведущей к гаражу. Гаражные ворота и вторые, ведущие на участок, закрыли так же быстро. И воцарилась тишина, как будто никто и не устраивал здесь только что пробные заезды «Формулы-1».

Даже если девушку «вели» и видели машину, в которую она села, то какой бы любопытный сейчас ни заглянул через забор и ворота, он увидел бы совсем другие машины, припаркованные на участке, и мирно отдыхающих за шашлычком людей.

Из гаража Пират вышел первым, девушка за ним, чуть позади. Он подождал, взял ее под локоток и повел к летней беседке-террасе, где уже все расселись по местам после лихих автомобильных рокировок.

Чтобы как-то сгладить ту неловкую ситуацию, которая неизменно возникает, когда к компании присоединяется совершенно незнакомый человек, Ната и Дина вышли навстречу и приняли Нику из рук Пирата у ступенек, ведущих на террасу.

– Здравствуйте, Вероника, меня зовут Наталья, можно, Ната, – представилась хозяйка и улыбнулась открыто и приветливо.

– А меня Дина. Идемте, мы вас со всеми познакомим.

Когда дамы поднялись по лесенкам на террасу, мужчины встали со своих мест из-за стола, приветствуя женщин, чем несказанно порадовали Нату.

– Знакомьтесь: того, кто вас встречал, зовут Алексей, – приступила Наталья к процедуре представления, – далее мой муж и хозяин дома Антон, это Михаил.

– Муж Дины, – в тон ей вставил Мишка.

Ната улыбнулась и представила следующего мужчину:

– Это Константин, – указала она рукой на Стечкина, – а это Сергей.

Ника пребывала в крайней степени замешательства, даже ступора какого-то, уж чего-чего она не ожидала, так это того, что попадет в такую большую компанию, вторгаясь в чей-то праздник, в чью-то чужую жизнь. Ведь совершенно очевидно, что люди собрались отдохнуть в дружеском кругу, а тут она со своим самоваром проблем! Ника так смутилась, что не знала куда деваться.

Эти две замечательные женщины пытались ей помочь, поддержать, она понимала это и была им бесконечно благодарна.

Стараясь справиться с неловкостью и смущением, она смотрела только на того человека, которого представляла Ната, пытаясь сосредоточиться и запомнить, кого и как зовут.

– …А это Сергей, – продолжила Наталья и указала на человека, встречи с которым с особой настойчивостью добивалась госпожа Былинская.

Ника дежурно улыбнулась, церемонно наклонила голову ранее представленному Константину, повернулась к следующему представляемому…

И в долю секунды поняла, что умрет прямо сейчас!

Или окажется снова там, на асфальте, сбитая красным безжалостным монстром!

Это был он!! Он!!

Это его она видела и слышала тогда! Ночью!

И именно этот мужчина просил за нее тогда у Бога: «Господи, не надо!»

Она знала про него так много, знала, что он тогда чувствовал, какую боль проживал и испытывал, как мучилась его душа, вспоминая всех погибших друзей, как выносил себе приговор вечного одиночества, знала, что у него длинный рваный шрам, тянущийся от ключицы вниз, через правую грудь, и родинка на спине слева, возле позвоночника, похожая на маленькое сердечко, и тонкий шрам под этой родинкой.

Она запретила себе об этом думать и помнить!

Сначала думала, помнила и улыбалась, когда вспоминала, от тихой радости причастности к знанию того, что он есть на земле, а потом запретила себе это. Ни к чему!

И сейчас, чувствуя, что проваливается через толстые и теплые доски летней террасы куда-то в темноту, она твердила себе:

«Я не буду об этом думать! Я не знаю, для чего мне тогда его показали, может, совсем не для хорошего, а предупредить!»

– Ната, ей плохо! – громко крикнул кто-то.

– Матерый, ты ее напугал, что ли? – спросил удивленно другой голос.

Вероника почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили ее и заботливо усадили, сняв с плеча тяжелую сумку.

– Вот, выпейте, это вода!

Ника послушно приняла стакан с водой и отпила несколько глотков. Она уже пришла в себя настолько, что ей стало неловко за эту неуместную слабость и за то, что она привлекла столько внимания к своей персоне, а еще за те тайные знания о только что представленном ей человеке.

– Спасибо, – поблагодарила Вероника и улыбнулась Наталье, сидевшей рядом, обнимающей ее за плечи и тревожно заглядывающей ей в лицо. – Извините, пожалуйста, – обратилась она ко всем. – У меня недавно было сотрясение мозга, поэтому иногда еще голова кружится.

Нет, все-таки Сонечка перестаралась, прививая ей хорошие манеры. Ведет себя как истеричная барышня! В обмороки падает, ножкой в «пардоне» шаркает!

– В таком случае вам надо выпить рюмку коньяку, – предложил Антон.

– Спасибо, я не пью, – улыбнулась хозяину она.

– А не надо пить, примите как лекарство! – рассмеялся Мишка.

Ника помолчала и махнула рукой, решительно соглашаясь:

– Ну, лекарство так лекарство!

Чего жеманиться-то, уж и так хороша, нечего сказать! Завалилась к незнакомым людям на праздник и устроила тут показательные выступления на публике, привлекла, уж будьте уверены, всеобщее внимание!

– Вот и молодец! – обрадовался Мишка.

И, как в фокусе-покусе, перед ней мгновенно оказалась маленькая рюмочка коньяка. Ника послушно взяла рюмку и выпила именно как лекарство – заранее сморщившись и стараясь не дышать.

– Точно, не пьет! – засмеялся Константин.

Вероника почувствовала, как что-то жаркое, горячее пролилось по горлу и попало ей в желудок, постепенно рассылая волны тепла по всему телу.

Странно, но ей действительно стало лучше и кровь прилила к щекам.

– Вероника, вы, наверное, голодны? – спросила Дина.

– Не знаю, наверное. И можно просто Ника.

– Так, давайте все быстро за стол! – тут же деловито распорядилась Наталья. – Не смущайте девушку, и пора ее накормить.

Ника уже почти справилась со своим волнением, конфузом и душевным неудобством, которые испытывала, но самым смущающим оказалось то, что прямо напротив нее сидел Сергей Викторович Кнуров и очень внимательно наблюдал за ней, от чего девушке хотелось бежать куда угодно, хоть к самому Михаилу Ивановичу.

«Хотя нет, вот уж дудки! Ты здесь по делу, Никуша, вот и думай о деле! И нечего в обмороки падать, как кисейная барышня. Можешь спокойно смотреть ему в глаза. Не факт, что возьмется тебя выручать!»

Она вдруг неожиданно разозлилась на этого Кнурова.

Мало того, что, понимаешь, она к нему летает в бессознательном состоянии, его еще и уговаривать пришлось, чтобы он изволил ее выслушать, может, еще нереальные деньги запросит или вообще откажет!

Ой, нет! Лучше бы не отказал! Тут же остыла от возмущения Ника.

Да, потому что вместе с сознанием вернулось и все остальное: Михаил Иванович, слежка и перспектива быть убиенной, а предварительно замученной бесполезным допросом с пристрастием.

«Вот и думай об этом, и меньше эмоций! Держи себя в руках!» – поворчала на себя Вероника.

За всеми этими переживаниями и внутренними диалогами Вероника и не заметила, как уплела вкусный суп и разогретый нежнейший шашлык. Ей не мешали вопросами, а тактично втягивали в общую беседу, пересыпанную шутками-прибаутками, рассказами о детях, которые уже проснулись и изводят двух нянь, одну постоянную, а вторую специально приглашенную на сегодняшний день.

Вероника понимала, что ей стараются помочь расслабиться, успокоиться, чтобы она могла спокойно приступить к сути своего дела.

И все старалась незаметно присмотреться к сидевшим за столом людям повнимательнее и уже кое-что про них поняла: эти мужчины одна команда – сильная, спаянная, настоящая, это сразу было видно и понятно, они и общались как-то по-особенному, понимая друг друга с полувзгляда, с полуслова. Может, они и не работают вместе, но это точно команда единомышленников.

Из разговоров Ника сделала вывод, что Антон, Михаил и Константин работают на одной фирме и главный там Антон, он вообще здесь самый главный во всем, это чувствовалось, считывалось без лишних комментариев. А вот у Кнурова этого Сергея своя контора, и Алексей по прозвищу Пират работает с ним.

Ну что ж, она готова!

Чем меньше времени оставалось до приезда Пирата с девушкой и чем больше нарастал интерес и ожидание, тем спокойнее и расслабленнее внешне становился Сергей.

Дуб, Стечкин и он вывели машины на улицу и ждали Пирата, не выключая двигатели. Ринк показал жестами очередность въезда и встал сбоку, держа в руках пульт от ворот.

Чуть сбавив скорость, машина Пирата пронеслась мимо.

– Теряете форму! Целую минуту провозились! – попенял Ринк, когда они уже рассаживались на террасе за стол. – На полигоне давно были?

– А куда спешить, никого не было! – проворчал Мишка.

В общем-то, ничего нового, обычный боевой порядок, задача ясна: в случае обнаружения «хвоста» одни действия, в отсутствие – другие. И Ринк, гоняющий до седьмого пота!

Замечательно!

Жаль, что «хвоста» не было, размялись бы!

Предусмотрительная Ната, немного отстранив Пирата и не давая ему пройти на террасу впереди, чтобы он не обменивался молча, как умели только они, информацией с остальными, перехватила у него девушку.

Все-таки Наталья – это нечто! Иметь такие мозги и чутье! И знать их так, как будто прошла с ними все спецобучения и все горячие точки!

Сергей внимательно рассматривал девушку, пока Ната знакомила ее со всеми, и чувствовал нарастающее разочарование.

«Черт! Слишком молодая!»

Он расстроился. И так как-то тяжело и неприятно расстроился.

Странно, его чутье никогда не подводило, он ведь кожей чувствовал – будет дело. Интересное, непростое! Будет!

И такой облом!!

«Лет двадцать, что-то около этого! Вот же черт!» – Кнуров еле сдерживался, чтобы откровенно не скривиться от досады.

Несколько раз к нему обращались молодые девицы. Разные: и умненькие, и глупые, и просто идиотки. Иногда это были дочки или любовницы бывших клиентов, решившие таким образам вызвать в нем или его заме, Игоре Весине, а проще – Кнуте, интерес к своей особе, доходящий до постели. Они разыгрывали целые спектакли с мифическими похищениями или безумными банковскими аферами. Эдакая развлекуха от скуки для не в меру богатеньких дамочек – залезть в постель бывшего спецназовца. Ну, еще бы! Это же нечто опасно брутальное и настолько далеко отстоявшее в социуме от их «папиков» – нервы пощипать, в опасность поиграть, скуку развеять или насолить тем же «папикам».

Были и другие, богатые истерички, ошалевшие от безделья, практически неограниченных возможностей и впадавшие в мании разного рода.

Не утруждая себя церемониями и дежурными улыбками, Кнуров жестко и холодно выпроваживал и тех и других – назад, девочки, назад, к социальным лестничным пролетам и «любимым» горячо мужьям-отцам и содержателям.

За все существование его фирмы только одна девушка двадцати двух лет являлась его клиенткой, и то по просьбе ее отца. У нее действительно возникла сложная ситуация, но только сложная, а не интересная и захватывающая, да и девушка, слава тебе господи, была умненькой. Дамочке они помогли и заработали прилично, разумеется.

Ната продолжала знакомить Веронику со всей компанией, а он, рассматривая девушку, уже понимал, что откажет, и расстраивался, тяжело мрачнея от того, что все-таки ошибся.

Стареть, что ли, стал, или прав Ринк – теряет форму?

Ну, не может быть интересным дело у такой молодой девицы!

Она повернулась к нему, и в этот момент отчего-то его сердце пропустило удар.

«Да в чем дело?!» – возмутился Кнуров.

И обалдел: несколько секунд девушка смотрела на него, казалось, неправдоподобно огромными, расширившимися от удивления зелеными глазищами таким взглядом, словно давно знала и не чаяла увидеть. Настолько странно, что он не мог подобрать определение этому взгляду!

И вдруг побелела, и он понял, что сейчас она упадет в обморок.

Сергей находился ближе всех к ней, стоя у края стола, поэтому-то Наталья и представила его последним. Сделав шаг, Кнуров подхватил девушку под спину и усадил на скамейку, заодно сняв с плеча гостьи дорожную сумку.

От Вероники исходил еле уловимый запах вишни! Вот на самом деле – вишни!

У Кнурова окончательно испортилось настроение. Хотелось выматериться от души и с чувством!

Девушка быстро пришла в себя, и он, отодвинувшись подальше, передал заботу о барышне обморочной в другие руки, встал и отошел. К нему тут же неслышно, как обычно, подошел Пират.

– Ну, пусть хоть расскажет, в чем дело, – поняв настроение командира, предложил он.

Сергей присмотрелся к другу, что-то в Лешкином тоне проскальзывало…

Они все уже миллионы лет назад научились разговаривать, понимать и чувствовать друг друга без слов. Если бы не умели, не парились бы сегодня в жаркой душистой баньке и не пили ледяную водочку, закусывая потрясающим шашлычком, а лежали бы неизвестно в чьей земле, без креста и поминовения.

– Ну, пусть расскажет, – отпуская Лешку на свободу без пристрастного допроса, вяло, без всякого оптимизма, согласился Сергей.

Кнуров понимал, что расстроен, зол, поэтому и дал уйти «брату», не став выяснять, что тот недоговаривает. Да и на самом деле – пусть уж девушка расскажет, раз приехала и все так получилось.

Девушка ела, а Кнуров незаметно ее изучал. Она практически не принимала участия в общем разговоре, в который Ната с Диной ее старательно вовлекали, и однозначно отвечала: «да», «нет», «спасибо», когда к ней обращались, улыбалась несколько робко, дежурно, оставаясь напряженной и натянутой, как струна. Ну, это-то понятно: не ожидала встретить здесь много людей, да еще застолье чужое, и оконфузилась обмороком. А может, и специально разыграла, хотя непохоже. Он видел, что она что-то обдумывает, решает, и злился, накручивая себя все больше и больше.

У нее зеленые глаза.

Стоп! Стоп-стоп!! А в глазах-то у нас…

– Сколько вам лет? – резко, требовательно спросил Кнуров.

За столом воцарилась тишина, как пишут в романах: «гробовая». Он бы сказал – рабочая.

Во-первых, потому что всем сразу стало ясно, что потеха закончилась и началось дело, то самое, которому час.

Во-вторых, вопрос, заданный громко, был весьма далек от деликатности.

Девушка поставила стакан с минералкой, которую так и не донесла до губ, на стол, посмотрела Сергею прямо в глаза и ответила:

– Тридцать.

Он ожидал продолжения, что-то вроде: «А что?» и обиженно поджатые губки, или «Какое это имеет значение?», или что-нибудь язвительное, но нет – продолжения не последовало.

Как говорится: «без комментариев».

– Ты спрашивал? – посмотрел он недовольно на Пирата.

– Да… – расплылся тот в улыбке.

«Понятно!»

Его отпустило, полегчало, опять зазвенело внутри. Ну, во-о-от, так-то лучше будет. Кстати, отпустило и зазвенело не у него одного, между прочим!

– Рассказывайте! – почти приказал Кнуров.

– Два дня назад я вернулась из больницы… – начала Вероника, по-прежнему глядя ему в глаза далеко не приветливым и добродушным взглядом.

Она рассказывала четко, подробно, излагая только факты, не добавляя эмоций или комментариев, никаких «мне показалось», «я подумала…».

«Это хорошо! Соображает она замечательно, говорит только по делу. Значит, и работать будет легче», – уже приступил к работе Кнуров.

– Все, – закончила она и отпила воды из стакана.

– Когда умерла ваша бабушка?

– Три месяца назад.

– И до ее сороковин вас никто не беспокоил?

– Нет.

– Опишите, какая у вас квартира и какая у бабушки.

Она подробно рассказала, назвала адреса.

– Если работала одна команда и не торопясь, то неделя, если две, то дня три, – сказал Антон, имея в виду обыск.

– И узнали они совсем недавно, – подхватил Мишка.

– Правильно. Значит, либо в архивах что-то накопали, либо получили информацию от кого-то, скорее всего, после чьей-то смерти, – кивнул Антон.

– А может, случайно что-то всплыло? – сказал Пират.

– Может. А что за сотрясение у вас было? Что-то серьезное, раз вы целых пятьдесят дней в больнице лежали? – спросил Кнуров.

– Меня сбила машина.

– Какая, кто сбил? Это имеет отношение к этим людям? – стрелял вопросами он.

– Это имеет отношение к Евгению Александровичу Барышеву, вернее, к его сыну, потому что меня сбил именно он.

– Ого! – воскликнула Ната, высказав общее мнение.

– Но его не посадили, – утвердил Антон.

– Нет, – ответила Ника.

– И сколько вам заплатили? – спросил Сергей.

– Нисколько. Я не взяла деньги.

– Вы его просто так отпустили? – прищурившись, переспросил он.

– Да.

И опять без комментариев! Ну, не девка, а партизан на допросе!

– Почему?

Пират переглянулся с Антоном, и они понимающе усмехнулись – надо знать Матерого! Когда он работает, никаких политесов, никаких мелочей, не проясненных до конца. Забудьте о тайне личности и неудобных темах.

На то он и Матерый!

Вероника не отвела взгляда. «Из-за тебя!» – подумала со злостью Ника и ответила:

– Он пострадал больше, чем я.

– Каким образом? Тоже лежал в больнице?

– Нет. Увидел и понял, что он пустая дешевка. С него достаточно и этого.

– Почти понятно: пожалели, значит, мальчика, – усмехнулся он. Впрочем, это ему было уже неинтересно. – Где были ваши родители, когда обыскивали вашу квартиру?

– Там же, где и бабуля: на кладбище.

– Когда они умерли? – сбавив тон и напор, более мягко уточнил Кнуров.

– Четырнадцать лет назад. Разбились на машине.

– С кем вы жили после их гибели?

– С Соней.

– Кто такая Соня?

– Моя вторая бабушка, мамина мама.

– Где она сейчас? – уже зная ответ, все же спросил Сергей.

– Там же, где и все остальные, – на кладбище.

Ната прижала ладошку к губам, готовая расплакаться, Антон аккуратно, чтобы не заметила Вероника, обнял ее одной рукой за плечи и прижал к себе, подбодрить.

Плакать нельзя, сочувствовать можно, а плакать нет!

– Когда она умерла?

– Год и три месяца назад.

Конечно, Ника понимала, что Кнуров спрашивает не из праздного любопытства и не старается сделать ей больно. Конечно!

Но ей все равно было больно.

Она видела, что Кнуров уже работает, пытается разобраться, видела, как он, невзирая на расслабленную позу, весь собран, настроен на информацию.

Он задал жесткий темп их разговору: вопрос – ответ, вопрос – ответ.

И пусть неприятно, неуютно и он ее сильно раздражает, но она держала свои эмоции в кулаке. Даже, наверное, в двух.

Ника была готова к тому, что придется многое рассказать о себе и о своей семье. Ясное дело! А как иначе-то.

Ведь выплыло же откуда-то это «наследство»!

Но она не была готова, что человеком, задающим эти неудобные и причиняющие боль вопросы, окажется он, тот самый человек, связь с которым она так остро чувствовала.

– Что-то необычное или странное, какие-нибудь непонятные моменты, помимо аварии, происходили с вами после бабушкиной смерти?

– Да. У меня обнаружился дедушка! – ответила Ника и радостно улыбнулась, первый раз за сегодняшний день.

Последние месяцы жизни бабуля совсем сдала. После Сонечкиной смерти Ника проводила с ней как можно больше времени, часто оставаясь у нее по нескольку дней, а потом и совсем перебралась на Земляной Вал.

Бабуля ложилась рано, сильно уставала, но упорно отказывалась переложить домашние хлопоты на внучку. Ника не спорила, а старалась незаметно управиться со всеми делами сама. Бабуля усмехалась, видя все ее хитрости, но готовку отстояла категорически.

Вечерами, когда Ника возвращалась с работы, они вместе ужинали, она перемывала всю посуду, убирала в кухне и приходила к бабуле в гостиную, забиралась с ногами на диван, и они часами разговаривали обо всем.

Бабуля была высокой, как говорили раньше: «статной», интересной женщиной, такой осталась и в старости. И обладала невероятно сильным характером, громким командным голосом, острым умом и великолепным юмором. Полная противоположность своей близкой подруги, мягкой, спокойной, интеллигентной Сонечки, бабуля давала точные, едкие определения событиям, людям и на замечания подруги: «Нельзя же так, Кирюша!» – неизменно громко отвечала: «Да брось ты, Соня, эту интеллигентскую шелуху! Надо называть вещи своими именами!»

Эти две женщины всю жизнь нежно, преданно и беззаветно любили друг друга, защищали, спасали, когда в этом возникала необходимость, оставаясь родными до самой смерти.

Ника завороженно слушала бабулины рассказы про их молодость, их жизнь, о своих родителях, устроившись на диване и не зажигая верхний свет, включив только торшер для уюта.

Бабуле становилось все хуже и тяжелее с каждым днем, и Ника с замиранием сердца понимала, как неотвратимо приближается ее конец.

В одну из суббот Вероника встретилась с Милкой, они прошлись по магазинам в поисках какого-то необыкновенного платья для «шикарной» вечеринки на очередной Милкиной работе. Платье подруга купила, но от ее предложения отметить покупку в кафе Ника отказалась, она старалась не оставлять бабулю надолго одну.

Открыв дверь и войдя в квартиру, увешанная пакетами с продуктами, которые купила по дороге, решив порадовать бабулю вкусностями всяческими, Ника услышала громкую музыку. Вертинский.

– Бабуля, что врубаешь на всю катушку? – крикнула она в глубину квартиры.

– Балуюсь, – ответила бабуля, выходя в прихожую поцеловать внучку. – Убирай продукты и заходи в комнату.

В комнате был накрыт стол к чаю, чего последнее время они не делали.

– У нас что, торжество какое-то? И зачем ты перетруждалась? – тут же забеспокоилась Вероника.

– Нет, у нас не торжество, у нас серьезный разговор, – строго объявила бабуля. – Я многое должна тебе рассказать и объяснить. И не так уж я перетрудилась, не поле пахала небось!

Ника подвинула бабулино кресло к столу, подставила ей пуфик под ноги, присела напротив, разлила им чай по чашкам и спохватилась:

– Ой, я ж тебе вкуснятины всякой принесла! Как раз к столу!

– Сядь! – потребовала бабуля. – Потом все это. Не суетись!

Она помолчала, а Ника замерла, отчего-то вдруг напугавшись.

– Скоро меня не станет, – сказала решительно бабушка. – Не плачь, не печалься, в этом нет ничего страшного!

– Бабуля! – прошептала девушка, стараясь сдержать слезы. – Я же останусь совсем одна! Поживи, пожалуйста!

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить, Ника! – пояснила она и прикрикнула на внучку: – Не разводи мокроту! Разговор предстоит долгий и для меня нелегкий! Слушай, постарайся понять.

Она помолчала, допила чай, видимо, собираясь с мыслями.

– После моей смерти ты станешь весьма обеспеченной девушкой. Дай мне шкатулку, на комоде стоит.

Ника торопливо принесла с комода шкатулку, которую никогда раньше не видела, и внимательно ее рассмотрела.

Шкатулка оказалась и не шкатулка вовсе, а прямо ларец какой-то – большая, из резного красного дерева, довольно тяжелая.

Бабуля, открыв ее, начала выкладывать на стол бархатные футляры различной формы, в которых обычно хранят ювелирные украшения, открыла их, посмотрела и показала Веронике содержимое двух футляров. В одном поблескивали золотые старинные серьги с крупными изумрудами удивительной чистоты. Во втором лежало колье, выполненное в том же стиле, что и серьги, в центре которого ярко посверкивал большой изумруд.

– Этот гарнитур наш фамильный, он единственный остался от всего, что у нас было. Все остальное – это подарки от мужа и поклонников. Среди них тоже есть интересные вещи, ну потом сама разберешься. Опись лежит в шкатулке, а второй экземпляр у нотариуса. Ты его знаешь, он помогал нам после Сонечкиной смерти. В понедельник пойдешь в банк, забронируешь там ячейку и положишь все это туда.

– А почему ты мне никогда это не показывала? – шепотом, от потрясения, что ли, спросила Ника.

– Не время было. Слишком много всего с этим связано, я тебе тут подробно написала, потом прочтешь.

Она достала запечатанный конверт и протянула его Веронике. На конверте бабушкиной рукой, четким, почти графическим почерком было написано: «Пояснение 1. Шкатулка».

Ника взяла письмо, изо всех сил старалась сохранить спокойствие и не выпустить слезы, рвущиеся из груди от этого неизбежно-страшного, произнесенного вслух «потом».

– Убери ее и налей мне еще чаю, – попросила бабуля.

Ника поставила шкатулку на комод, сложив в нее все футлярчики, вернулась к столу и налила бабуле чаю.

Девушка подумала, что раньше не знала, где внутри ее тела находится сердце. Когда умерла Сонечка, от горя у Вероники болело все, кроме сердца, а сейчас ей казалось, что оно занимает всю грудь и плачет, болит, став огромным от того, что натерпелось, и устав не болеть.

– Никуша, не надо такой печали, это нормально, когда уходят старые люди, – протянув руку, погладила ее по ладони бабуля и улыбнулась подбадривающе. – Мне очень много пришлось пережить и великих горестей, и великих радостей, пора отдохнуть. Давай, девочка, соберись, мне надо многое тебе рассказать и объяснить.

– Я постараюсь, – сжав кулаки, сглотнув, загоняя назад так и не пролившиеся слезы, пообещала Вероника.

– Да уж, старайся! Итак, продолжим, – совсем другим, деловым тоном оповестила бабуля. – Эту квартиру не продавай, сделай косметический ремонт и сдай в аренду. Это хорошие деньги, а деньги всегда нужны, и тебе будет полегче, а то ты на своей работе надрываешься. Вот второй конверт, здесь я написала, какие вещи не надо оставлять квартирантам, и еще кое-что, на случай, когда ты все-таки выйдешь замуж.

Она протянула Нике второй пухлый конверт.

«Пояснение 2. Квартира. Замужество», – было размашисто написано на нем.

– Какое замужество, бабуля? – возмутилась Ника.

– А такое, которое тебе давно пора! – ответила бабуля. – Теперь ты будешь свободна, за бабками ухаживать не надо, самое время! И не отнекивайся! Красивая, умная, молодая, сильная духом – и что, в девках сидеть?! Только козла какого-нибудь не подбери от великой страсти и одиночества и помалкивай, что не бедная! Эх, не успела я проконтролировать, боюсь я за тебя! Ну да ладно, будет кому за тобой присмотреть, уж он-то тебя в обиду никому не даст, сиротой не останешься!

– Ты о чем? – удивилась такому странному заявлению Ника.

– Вот мы и подошли к самому главному. Дай-ка мне водички, я капель выпью.

Ника бегом бросилась в кухню за водой.

– Да не беги! – крикнула бабуля ей вслед. – Я помирать сейчас не собираюсь, это так, для профилактики.

Ника принесла стакан с водой и рюмочку для капель. Бабуля взяла в руки пузырек с лекарством, рюмочку, посмотрела на них и поставила на стол.

– А знаешь, черт бы с ними, с этими каплями! – улыбнулась задорно она. – Принеси-ка ты лучше коньячку, и еще там спрятаны от тебя сигареты за глиняной миской, на второй полке. Тащи их тоже. Ну и какие ты там вкусняшки принесла, и их давай!

Бабуля раньше иногда курила, хотя курильщицей ее назвать было нельзя, так, по праздникам, в хорошей компании или под преферанс, но считалось, что лет десять как бросила. Значит, не бросила.

– И не вздумай читать мне нотации! – предупредила для профилактики внучку Кира Игоревна.

– И не собираюсь, – ответила Ника, вернувшись из кухни, и поставила перед бабулей графин с коньяком, рюмочку и пепельницу. Затем принесла закуску, разложенную на тарелках.

Бабуля, как и Сонечка, не признавала никаких бутылок на столе, только графины для крепких напитков и декантер для вин.

– Эх, упустила я твое воспитание, – посмеиваясь, пожалела об упущенном бабуля. – Не научила выпивать в удовольствие!

– Да, пробел чувствуется.

– И вроде студенткой была, ну подумаешь, один раз напилась, так со всеми бывает, и никто не бросает. Между прочим, для здоровья иногда полезно. Эх, да что там!

Единственный раз в своей жизни Ника напилась на студенческой свадьбе однокурсников. Ей было так плохо, что она болела два дня. Сонечка отпаивала внученьку настойками и травами, а приехавшая помочь бабуля предлагала радикальное средство в виде хорошего коньяка, который она специально привезла по этому случаю. Сонечка махала на нее ручками, а Ника от одного вида бутылки понеслась в туалет. Слава богу, выпила она мало, но, как говорится, вполне хватило. И, так как свадьба не набрала еще полагающиеся данному мероприятию обороты, ее заботливо усадили в такси и отправили домой. А неудавшуюся коньячную терапию бабуля с Сонечкой применили сами за ее, Никино, здоровье.

С тех пор Вероника не пила, не руководствуясь никакими принципиальными соображениями, а просто не рискуя повторить предыдущий опыт.

Бабуля выпила рюмочку, Ника понимала и чувствовала, что она старается оттянуть какой-то важный разговор, нервничает и пытается за шутками спрятать нерешительность.

– Чтобы объяснить тебе все, придется начать почти с революции, с твоего прадедушки, моего отца Игоря Викторовича Былинского. Про него тебе никогда не рассказывали, только упоминали, что жил такой и есть фотография в альбоме. Он был, как тогда это называли большевики, «из бывших». Кадровый офицер царской армии, дворянин, умница, гениальный стратег и тактик. Они поженились с мамой, твоей прабабушкой, накануне революции, в шестнадцатом году. Отец проникся идеями, которые пропагандировали большевики, и в восемнадцатом добровольно пошел в Красную армию. В те годы таких, как он, из бывших, называли «военспец». Воевать большевики любили, а специалистов в этом деле своих не имелось. К тридцать восьмому году «бывших» практически всех расстреляли. Свои кадры вырастили. Отец очень быстро понял, что ошибался, что идеи и постулаты марксизма и пропагандирующих его большевиков – это одно, а то, что они вытворяют на самом деле – совсем другое. Но деваться ему было уже некуда. В семнадцатом у них с мамой родился Олег, а в двадцать втором я. Эмигрировать с семьей отцу бы просто не дали. Он был, как говорится, на хорошем счету, карьера шла в гору, и в тридцать втором он – уже полковник. Однажды Сталин остался весьма доволен какой-то работой, которую сделал отец, и похвалил его на приеме при всех: «Вас надо наградить. Какую бы награду вы хотели?» – спросил Сталин, имея в виду орден или что-то в этом роде, а отец ответил, что хотел бы, чтобы ему разрешили построить личную дачу, у него очень больная жена, и врачи настоятельно рекомендуют ей жить за городом. В те времена у военных, и у нас в том числе, имелись только казенные дачи. Очень дерзкая просьба, но он знал, что делал. И, как ни удивительно, Сталин милостиво разрешил. Отец построил замечательный дом подальше от глаз сослуживцев и умудрился оформить документы таким образом, что дом оказался в пожизненном пользовании, почти частной собственностью мамы и нас с братом. Уж как он это сделал, загадка, он был очень умный, большевикам не по зубам. Когда начались репрессии и стали сажать и расстреливать его сослуживцев, отец понял, что его тоже не минует эта участь. И стал обдумывать, как обезопасить семью, чтобы нас не коснулась беда. От нас с Олегом родители ничего не скрывали, рассказывали правду как есть и давали событиям честные оценки. Олег учился в военном училище, а я в школе, мне тогда было четырнадцать лет. И отец придумал! Мне неизвестны детали, как он все смог устроить и провернуть. Я только знаю, что когда ехала машина Сталина, в которой и Сталина-то не было, но об этом мало кто знал, только приближенные, из толпы к ней кинулся какой-то человек, вроде как с пистолетом в руке, а отец, якобы предотвращая покушение и якобы случайно оказавшись рядом, схватил и обезвредил этого человека, но сам был сбит этой сталинской машиной. Он попал в больницу, «покушавшийся» погиб на месте, а отец умер через три дня. Накануне ночью он собрал нас всех и объяснил, как мы должны действовать дальше, предупредил, что будет война, и подробно рассказал, что делать и как жить. Он прощался с нами, а мы не верили. Потом они надолго, до самого утра, закрылись с Олегом в кабинете и о чем-то беседовали. Отца назвали героем, а инцидент замяли, ни в газетах, ни по радио о нем не сказали ни слова. Установить личность нападавшего так и не удалось. Я думаю, что руководство подозревало, что в этой истории не все так просто, но отец героически погиб, и нашу семью не тронули. Единственное – это то, что мы переехали из казенной четырехкомнатной квартиры в эту трехкомнатную, которую дали маме как вдове героя.

Бабуля, долго мявшая в пальцах сигарету во время рассказа, прикурила и, сощурив глаза, сказала:

– Хорошо, что ты жила с Сонечкой. Она другая, она прощать умела, а я нет!

– Еще как умеешь! Ты же нас всех всегда прощала, даже не злилась, – удивилась такому заявлению Ника.

– Я не о родных и близких. Я не могу простить эту страну, Сталина, этих мужчин, которые допустили кровавый террор своих же! Они же все были умные, сильные, они видели, что творится, и ничего не делали! Шли, как бараны на заклание, и прицепом тащили туда же свои семьи! Каждый знал, что произойдет с их близкими, женами, детьми, и безропотно подчинялся!

– Я тоже всегда думала – почему? Почему эти талантливые военные, ученые не объединились, не скинули Сталина? – поддержала Вероника.

– Потому что были виноваты и знали об этом! – громыхнула безапелляционно бабуля. – Вот и воздалось по самую маковку! Они сами способствовали диктатуре, понимаешь, они все принимали участие в красном терроре, и у каждого из этих военачальников на счету были тысячи убитых, ни в чем не повинных людей! И они это знали и помнили! Ладно, – успокаиваясь, сказала она, махнув рукой. – Бог с ними! Продолжим. Дом так и остался нашим. Каждое лето до войны мы жили там. Олег закончил училище и стал военным, но не простым, а что-то связанное с разведкой. Я поступила в институт, мама преподавала литературу в школе. Однажды, в декабре тридцать девятого, Олег собрал нас, как отец, на совещание и сказал: «Мы должны устроить какой-то скандал, чтобы о нем услышали все наши друзья и знакомые. И он должен быть инсценирован так, чтобы мы прилюдно отреклись друг от друга и об этом узнало мое руководство». «Зачем?» – спросила мама. «Так велел отец. Он знал, что война будет обязательно. А ему все равно не простили, что «соскочил с крючка» и его не арестовали, а дело на него уже было заведено, я знаю. Я в разведке и в предстоящей войне неизвестно где окажусь, что может случиться, и меня могут обвинить в чем угодно в любой момент, а вас за мной потащат». «И мы не будем видеться?» – спросила я. «Не будем. Я вас очень люблю и должен защищать, понимаете? Теперь у меня такая работа, что надо обезопасить вас любым способом». И тогда я придумала: он женится и берет фамилию жены, якобы желая навсегда отречься от своих дворянских кровей, а мы с мамой не можем ему этого простить и отрекаемся от него. У Олега была девушка из сослуживцев, они встречались уже три месяца, и мы решили, что вот на ней он и женится. Так же, как тогда с папой, мы сидели целую ночь и проговаривали все детали. Потом обнялись, расцеловались и плакали. Мы прощались и понимали, что, скорее всего, навсегда. Но у нас оставалась надежда, мы же все были живы. Олег и мама с блеском разыграли спектакль, маме даже домой прислали официальную бумагу, что такой-то больше не является ее сыном. Потом грянула война, не буду о ней, мы с Соней тебе многое про нее рассказали.

– А Соня знала про Олега?

– Да, Сонечка все про меня знала, а я про нее. – Бабуля улыбнулась, вздохнула. – Позже мы узнали, что Олег погиб в апреле сорок пятого, выполняя какое-то задание на вражеской территории.

Ника видела, что бабуля устала и переживать свою жизнь заново, рассказывая, ей было нелегко, совсем нелегко.

– Может, отдохнешь, потом дорасскажешь? – предложила заботливо внучка.

– Нет, я лучше еще рюмочку выпью. Мне надо рассказать все сразу.

Она налила себе из графина коньяку, выпила, закусила сырком с маслинкой, вздохнула и продолжила рассказ.

– В сорок четвертом я влюбилась. – Она улыбнулась такой неожиданно светлой улыбкой и посмотрела на Веронику, сверкнув по-молодому глазами. – До одури влюбилась! Он приехал в Москву с фронта получать награду, в небольшой отпуск по ранению. Мы встретились в трамвае и не расставались весь его отпуск. Это была настоящая любовь. Господи, он был такой красавец! Большой, сильный, надежный мужчина, блестящий офицер, майор, мой ровесник, между прочим. В шестнадцать лет поступил в военное училище, а как началась война, прошел ускоренный выпуск – и на фронт.

Бабуля замолчала, улыбаясь своим воспоминаниям и мыслям.

– Он сразу сделал мне предложение, я согласилась, но мы решили, что поженимся после войны. Дураки глупые! И он уехал на фронт. Через два месяца умерла мама. Заснула и не проснулась. Он приезжал в отпуск еще дважды – после победы, а последний раз перед тем, как его отправили на японский фронт. Скоро я поняла, что жду ребенка, а через три месяца ко мне в дверь позвонил незнакомый полковник и принес весть, что моего любимого арестовали и отдали под трибунал. Он не позволил какому-то штабному генералу отправить своих солдат на глупую смерть. Полковник был его другом, он передал мне письмо от него, честно все рассказал и сделал мне предложение выйти за него замуж, он хотел хоть этим оправдаться перед другом, потому что сам струсил противостоять начальству. Я вышла за него замуж, и Андрей всю жизнь считал его отцом, а ты дедом, потому что Вася попросил не рассказывать сыну, что его отец сидит на зоне. Григорий, тот, кого ты считала дедом, так и не стал мне настоящим мужем, он просто хотел нас защитить и позаботиться о нас, хоть таким образом отдав долг другу. В сорок восьмом он умер в госпитале. Последствия военных ранений.

– Просто какой-то сериал! – всплеснула руками расстроенная и обескураженная Вероника.

– Да какой там сериал! – возмутилась бабуля. – Никаким Европам, в куче с Америками и Мексиками, и в страшном сне не снилось того, что досталось нашей стране! Конечно, у них тоже есть свои горести и напасти, но чтобы почти сто лет так мучиться и страдать – десятки миллионов убитых, расстрелянных, трагедии целых народов, высланных черт-те куда, потерявшиеся семьи, дети репрессированных попадали в разные интернаты, где и выжить-то было трудно, миллионы сирот! Голод, сплошные революции. Из огня да в полымя! Одно поколение пережило революцию, голод, мор, красный террор; следующее – войну, голод, ужас. Даже вашему поколению революция досталась, хотя вы этого и не поняли. Правда, все революции так и свершаются – сначала никто ничего не понял, а потом поздно стало. Не сбивай меня, Ника, лучше чаю налей!

– Он уже совсем остыл.

– Да и черт с ним, налей холодный!

Возмущаясь, бабуля отпила холодного чаю, посмотрела на пачку сигарет, но решительно ее отодвинула и продолжила:

– Нам все время удавалось сохранить дом. Когда я вышла замуж, то не взяла фамилию мужа, оставив девичью, но дом переписала на него, как чувствовала, что так безопасней. Тут как раз после войны начали разбираться с прописками, квартирами, дачами. Но так как мой муж был герой-фронтовик, да к тому же на документах на дом было написано: «По распоряжению тов. Сталина» и подпись самого Сталина, то, шаркнув ножкой, чиновники отстали. После его смерти я не стала ничего переделывать, просто подтвердила право владения, и все. Вот документы, – она протянула Нике обыкновенную канцелярскую папку с тесемками.

Бабуля поставила перед собой маленький столик, с которого брала и передавала Нике письма, документы, а теперь и папку.

– Я все оформила на тебя, мне помог нотариус. Потом прочтешь. Помнишь, я пару раз просила тебя подписать документы – это они и есть.

– А где ты на все это деньги взяла?

Бабуля отмахнулась.

– Скопила.

– Слушай, если у нас был дом, почему мы никогда там не жили, а даже дачу летом несколько раз снимали? – совершенно ошарашенная новостями, спросила Вероника.

– Потому что там жили другие люди.

– Какие другие?

– Там жили Олег, мой брат, и Василий, твой родной дед! – задорно блеснув глазами, ответила бабуля.

– Ничего себе! Это как? – обалдела окончательно Ника.

– Однажды ночью в августе сорок пятого ко мне пришел Олег. Он рассказал, что история повторяется, как и с отцом, что очень многих его товарищей, которые были связными с агентурой или курьерами, начали арестовывать и что ему удалось фальсифицировать свою смерть. Теперь у него новые документы, но даже с очень надежными документами он не может уехать за границу. Мы решили, что Олег поселится в нашем доме. Соседи там сплошь новые, его в лицо никто не знал. Придумали легенду, что он, мол, родной брат моего мужа, фронтовик, контуженный, израненный, больной, дом его разбомблен, и жить ему негде, что вся семья погибла, а он остался совсем один. Так он там и остался жить. Брат постоянно куда-то ездил, отлучался, часто бывало, что и на месяц и два, но всегда возвращался. Последние годы жизни если и уезжал, то редко и ненадолго.

– Он умер?

– Да, десять лет назад.

– А дедушка?

– В пятьдесят втором году я очень сильно заболела. Врачи так и не смогли поставить диагноз. Я не могла двигаться, меня не парализовало, просто не было сил ни руку, ни ногу поднять. С Васей мы все время поддерживали связь, переписывались через Сонечку и ее знакомую – целая история, как это было! Когда Вася узнал, что я при смерти, он сбежал из лагеря и добрался до меня!

– Не может быть! Это просто невозможно! Тогда никто не убегал! – окончательно обалдевшая от обрушившегося потока невероятной, какой-то совсем уж неправдоподобной информации, не поверила Вероника.

– Убегали, только их всех ловили и расстреливали, а он сбежал! – радостно улыбаясь, став вдруг молодой и задорной, утвердила бабуля. – Он у меня такой! Лихой, ничего не боится! Он пришел прямо к Соне и заставил ее перевезти меня из больницы в наш дом. Они меня с Олегом выходили и на ноги поставили. И Вася остался там жить. Соседям объяснили, что это боевой товарищ Олега, приехал досматривать больного друга. Отлучки Олега объясняли долгим лежанием по больницам. – Бабуля засмеялась. – Вообще они сразу спелись! Как братья родные, хоть Олег и был старше моего Васечки. А мы с Васей прожили очень счастливо все эти годы, только он так мне и не разрешил рассказать Андрею про себя, все говорил: потом, я же беглый!

– Подожди, подожди! Так это и есть та самая «Ирина Львовна», к которой ты каждое лето ездила? – потрясенно спросила Ника.

– Да! – рассмеялась бабуля. – Кстати, Сонечка к нам туда частенько приезжала на выходные, – без зазрения совести сдала она подругу.

Каждое лето с первого июня по тридцатое августа бабуля уезжала жить за город на дачу к так называемой «Ирине Львовне», к которой ни под каким видом никому из семьи не разрешалось приезжать. Объясняя сей запрет тем, что, дескать, хозяйка дама болезненная и нервная и посторонних, коме бабули и Сонечки, не переносит. Связываться с бабулей можно было только посредством телеграммы, а раз в две недели она и сама звонила с ближайшей поселковой почты узнать, как дела. А Сонечка действительно ездила частенько ее навещать.

Ну и бабушки!

– Но почему вы не рассказали папе?

– Когда он был маленьким, мог где-то похвастаться отцом или случайно проговориться, нельзя было вешать на ребенка такую тайну. А когда учился в институте и закончил его, его ждало блестящее будущее и карьера перспективная, он мог испортить себе анкету. Ты же помнишь своего папу, он бы сразу стал искать справедливости, добиваться оправдания и реабилитации отца, Василий категорически возражал.

– Ну а почему вы мне не рассказали раньше? Время сейчас другое, и я бы молчала, раз уж вы не хотели огласки.

– Пока ты была маленькой, по той же причине, а потом… – Она махнула рукой. – Ты, Никуша, сейчас к нему не езди. Поедешь после, ладно?

– А как же он? Я имею в виду, не приедет? – запинаясь и боясь произнести страшное слово, осторожно спросила она.

– Нет. Мы договорились, что нет. Потом на могилу придет.

О господи! На могилу!

Вероника тряхнула головой – нельзя! И не стала возражать, это было только их личное дело.

– Ну надо же! – воскликнула она, стараясь изгнать тяжелые мысли. – У меня есть дедушка!

– Да, есть! Все, Никуша, я устала и главное рассказала, если какую мелочь забыла, потом расскажу. Давай отдыхать.

Она с трудом поднялась с кресла, распрямилась, даже в трудной болезни не утратив своей стати и величавости осанки.

– Да, и еще. Прости меня, девочка, за все: за то, что не рассказала твоему отцу, за то, что не рассказала тебе раньше, сохраняя последние годы жизни с Василием только для себя, за то, что не стала жить с тобой и Соней, втроем нам было бы легче, чем тебе одной между двух домов разрываться, за то, что так и не примирилась со смертью Андрюши и Наденьки.

Ника вскочила и, обежав стол, крепко-крепко обняла бабулю, прижалась к ней и, не разрешая себе плакать, сказала:

– Я тебя люблю! И не надо просить прощения, ты во всем права! И не прощайся со мной, подожди еще!

На следующий день после бабулиных поминок девятого дня Вероника поехала знакомиться с дедушкой. В электричке всю дорогу представляла себе, какой он, что она ему скажет. и все старалась взять себя в руки, успокоить бегущее впереди сердце и вспоминала, вспоминала бабушкин рассказ.

Дом ее поразил!

Она несколько раз сверилась с адресом, который выписала на бумажку, и никак не могла поверить, что попала именно туда.

Большой, добротный, каменный, выстроенный в стиле совсем не свойственном для тридцатых годов. Два этажа и третий, чердачный, под островерхой крышей. Парадный вход, к которому тянулась дорожка от калитки, был сделан ажурным, застекленным эркером, на который опирался широкий балкон второго этажа. Справа и слева от входа тянулась широкая, тоже застекленная веранда. Позади и по бокам дома стояли высокие, величавые сосны и ели, сосны же росли и по всему участку. А вот забор был современный, каменный и довольно высокий, через который трудно рассмотреть участок с улицы.

Ника вздохнула поглубже и решительно нажала кнопку звонка на кирпичном столбике калитки.

Звонка она не услышала, зато услышала, как залаяла собака низким, неторопливым, несуетным лаем. Входная дверь дома открылась, и оттуда выкатилось огромное лохматое чудовище и, продолжая утробно лаять, не торопясь, соблюдая величавость, потрусило к калитке.

– Вам кого? – прокричал кто-то от дома.

Сосредоточив все внимание на собаке, боясь, что эта животина перемахнет забор, особо и не напрягаясь, Вероника не рассмотрела того, кто спрашивал, да и не видно его было из-за заборища этого.

– Здравствуйте! – прокричала она в ответ. – Меня зовут Вероника!

– Апельсин, свои! – громко окликнул пса хозяин и быстро пошел открывать.

Широко распахнулась калитка… и Ника увидела своего папу, только постаревшего, но такого же сильного, большого, высокого и подтянутого.

– Де-е-душка-а… – прошептала она и почему-то кинулась к нему.

Все ее боли, обиды, потери, все невыплаканные и неразрешенные себе за четырнадцать лет слезы она выливала ему в теплую байковую рубашку, в которую уткнулась лицом, крепко обняв его руками.

– Поплачь, солнышко, поплачь! – говорил он, поглаживая ее широкой, теплой ладонью по голове, прижимая второй рукой к себе за плечи.

Ника чувствовала, как горячие, крупные капли его слез падают ей на волосы, а рядом стоял пес, переминаясь на лапах, тихо поскуливая от их общей печали, и успокаивающе лизал ей ногу.

– Ну, пойдем в дом, – сказал дедушка, вытирая слезы, сначала свои, а потом и внучкины.

Ника никак не могла его отпустить, словно боялась, что если отпустить, то он исчезнет, и крепко держалась одной рукой за его рубашку, второй ухватившись за руку, обнимающую ее за плечи.

Так они и вошли в дом.

– Почему он на меня не рычит? – спросила Вероника, чтобы как-то немного успокоиться, переключить внимание.

Они прошли в кухню – просторную, светлую, большую и очень уютную. Правда, Ника почти ничего не видела вокруг, во все глаза рассматривая деда.

– Он тебя знает. Кирюша привозила твои вещи и кассеты с твоим голосом. Он очень умный и знает, кто ты, он тебя все время ждал – видишь, как радуется, не отходит от тебя!

– А почему Апельсин?

Дедушка усмехнулся.

– Я его когда в питомнике собачьем брал, там было много щенят, все пищат, суетятся, а он сел, смотрел на меня и улыбался, как будто знал, что за ним я и приехал. И шерсть у него была с оранжевым отливом, вот и стал Апельсином – оранжевый и веселый.

– Вчера было девять дней бабуле, – сказала Ника и расплакалась сильнее прежнего.

Она плакала долго, пока совсем не осталось ни слез, ни сил. Дедушка сидел рядом с ней на диване в гостиной, где повсюду стояли и висели фотографии Ники в разных возрастах, ее папы и мамы, он обнимал ее, вытирал горькие слезы внучки, давая ей возможность выплакаться у него на плече, ничего не говоря.

Вероника уснула там же, на диване, совсем обессилев от рыданий, а на следующий день уехала, толком не осмотрев дом и участок. Не до того ей было, она все что-то рассказывала дедушке и не могла наговориться с ним, и руку его отпустить не могла никак, держалась, как потерянный и счастливо найденный ребенок, боявшийся потеряться снова.

Она уехала, пообещав, что закончит дела и приедет к нему на сороковины бабули. Раньше никак не получалось. У нее накопилось много работы, которую Вероника запустила из-за смерти бабули, и в добавок надо было оформить кучу документов и поставить памятник на могилку Сонечке, о котором Ника уже договорилась. Ей хотелось сделать все-все дела, взять небольшой отпуск и пожить с дедушкой.

– Ты не спеши, – сказал на прощание дедушка, – разберись со всем, чтобы никаких незавершенных дел не осталось, и приезжай.

Но она не смогла приехать даже на сороковой день.

– Да! – сказал Стечкин. – «Санта-Барбара» отдыхает!

Они все, не перебивая, внимательно, даже несколько зачарованно слушали девушку. Ника рассказывала подробно, упустив только разговор о замужестве и некоторые личные моменты, касающиеся только их с бабулей.

– Ваша бабушка права, в нашей стране столько трагедий и поломанных судеб, что Мексике с ее сериалами и не снилось! – сказала Наталья.

– Вы так до него и не доехали, – вздохнула сочувствующе Дина.

– Я сегодня поеду, – успокоила ее и себя Ника.

– Да никуда мы вас не отпустим! – возмутилась Ната. – Ночь на дворе!

Действительно, пока Ника рассказывала, она и не заметила, что наступили сумерки и стало ощутимо прохладно. Все-таки апрель.

– Идемте в дом, холодно. Камин растопим, – предложила Ната.

– К вашему дедушке мы поедем завтра вместе. Думаю, он может что-то знать об этом «наследстве», – заявил Кнуров приказным тоном.

– Значит ли это, что вы беретесь за мое дело, Сергей Викторович? – ровным голосом спросила Ника.

– Да.

– И сколько это будет стоить? – придерживаясь того же нейтрального тона, выясняла она.

– А это зависит от того, как глубоко мы во все это вляпаемся и чего нам будет стоить из этого вылезти, – усмехнулся Кнуров.

– То есть точную сумму вы назвать не можете?

– Даже приблизительную. Сначала мне надо поговорить с вашим дедом, покопаться в архивах и хотя бы приблизительно понять, о чем идет речь и в каком направлении двигаться.

Ника кивнула, помолчала и поднялась из-за стола, предложив Наталье помощь в уборке.

– Да что вы, Вероника, не надо, мы сами прекрасно справимся! Идите в дом, погрейтесь.

Ника послушно пошла в дом. Ей было не до рассматривания архитектуры и интерьера, она так устала, что еле передвигала ноги. Найдя в большой, очень уютной и стильной гостиной с камином стоящее в дальнем углу кресло, девушка скинула туфли и, удобно устроившись на нем, подогнув под себя ноги, мгновенно уснула.

– А гостья-то спит, – заметил Антон, когда они с Натой зашли в комнату.

– Я пойду, постелю ей в угловой спальне.

– Давай, – чмокнул он жену в макушку.

Ракетка рассекала воздух, издавая свистящий звук. В удар по мячу он вкладывал всю силу своей злости, все ускоряя и ускоряя темп игры.

Замах – удар, замах – удар.

Как это могло случиться?! Как эта «овца» решилась сбежать? Почему он не предусмотрел такую возможность?!

Они просматривали всю ее квартиру, прослушивали телефон и каждый шорох в доме. Как она смогла выйти так, что они не услышали и не увидели?!

Прокол, это очень серьезный прокол!

Замах – удар, замах – удар.

Вот тебе и тихая сиротка одинокая! Черт, теперь придется начинать все сначала! Она единственная зацепка, единственная ниточка. Конечно, они могли сами «поговорить» со всеми подругами и знакомыми ее бабки, но это куча оперативного времени. Да и девчонке старухи скорее расскажут что-то, и главное, добровольно.

Нет, ну какова сука!

Как только он узнал про наследницу, она стала не жильцом на этом свете, но теперь сама подписала себе не самый безболезненный и простой смертный приговор.

«Кишки на кулак намотаю! Сам, лично!»

Замах – удар!

Гейм. Сет. Матч.

Он подошел к сетке пожать руку противнику.

– Ну, ты меня уделал сегодня, – протягивая руку для рукопожатия, сказал соперник.

– Настроение такое, – ответил он, пожимая протянутую руку.

Он бросил ракетку на скамью и, взяв полотенце, вытер пот с лица.

«Так! Девку надо найти как можно быстрее. Начать стоит с ее подруги, но осторожно, мягко, у нее крутой и, что самое поганое, любящий братец. Если с девчонкой что-то произойдет, он примется копать, и есть мизерный шанс, что может выйти на меня. Давать даже такой шанс я никому не намерен».

Что-то он упустил. Что-то важное.

Да не что-то, а целых два момента! Первое, недооценил, не просчитал характер девчонки, поторопился, думал, она полностью под контролем, уверен был, что ей некуда деваться!

Второе, куда она могла отправиться? Вот куда?! Это должно быть надежное место и надежные люди. Ведь ей надо не просто отсидеться, ей надо надолго залечь либо начать действовать.

«А вот это хреново, если она начнет самостоятельные поиски. Хотя пусть начнет, мы ее быстрее вычислим».

На трассе машин почти не было.

Раннее утро, встающее солнце, «ДДТ» из магнитофона и тяжелое молчание в машине, густое какое-то. Когда надо, Сергей Викторович Кнуров умел молчать так, что человек чувствовал себя заранее во всем виноватым. Но эта девушка себя виноватой не чувствовала. Они ехали уже сорок минут и не сказали друг другу за это время ни слова.

Вчера, когда, поднимаясь за Натой по лестнице на второй этаж, он нес ее на руках в спальню и чувствовал еле уловимый запах вишни, Кнуров сказал себе жесткое «нет».

«Нет, дорогуша, никакие твои зеленые и мудрые глаза, никакие летящие ладони с тонкими аристократическими пальчиками, никакие маленькие ступни, которые хочется подержать в руке, и темные пряди волос, и этот одуряющий вишневый запах ничего не изменят во мне и для меня».

Она спала глубоким, похожим на смерть сном, не издавая ни звука, не реагируя на то, что ее поднимают, несут, укладывают, переворачивают. Не отдавая себе отчета, Кнуров прислушивался, а дышит ли она вообще.

Сергей открыл окно и закурил. Чтобы заглушить едва уловимый запах вишни, даже не запах, а намек на аромат. Отвернувшись от водителя, Вероника смотрела в окно.

Ну конечно, молча!

Он вдруг почему-то вспомнил свою бывшую жену.

Она приехала к нему в госпиталь, где Кнуров лежал после перехода через зимние афганские горы. У него было огнестрельное ранение ноги, ножевое в спину, невероятным образом не задевшее почку, перелом руки, легкое обморожение конечностей, усугубленное стертостью оных о камни, и истощение всего организма. Жрать-то, извините, на третьи сутки было уже нечего, и свой паек он разделил между парнями в приказном порядке.

Сергей плохо соображал, что происходит вокруг, напичканный лекарствами, поэтому не сразу понял, что лицо жены, склонившейся над ним, реальность, а не миражный сон, в котором он почти постоянно пребывал.

– Сереженька, ты как? Мне сказали, тебе уже лучше.

– Привет, – ответил он, – как тебя сюда пустили?

– Я специально приехала.

«Зачем?» – не понял Кнуров.

Через две недели его отправят в Москву в госпиталь долечиваться. Не имело никакого смысла тащиться сюда, в Узбекистан, через всю страну.

Но она объяснила зачем. Очень четко и доходчиво.

Она очень торопилась развестись с ним и специально прилетела, чтобы муж подписал какие-то бумаги. Еще до конца не поняв, что происходит, не глядя, Кнуров поставил свою подпись.

– И еще вот тут, Сереженька, это на размен квартиры. Ты же понимаешь, ты здесь, и неизвестно еще, чем все закончится, ну, для тебя… – она старалась, подбирала слова, – ну, я имею в виду, война эта, и врач сказал, что через пару месяцев ты опять в строй. А нам надо где-то жить с мужем, он же не москвич, как и я, и ребенок скоро у нас будет. Понимаешь? Я Леню люблю.

– Какого Леню? – просипел Кнуров.

– Того, за которого замуж выхожу.

– Когда выходишь? – Он все еще не мог до конца понять, о чем она говорит.

– Как только нас с тобой разведут, я же объяснила. Я знаю, ты добрый, честный, ты бы все равно разменял квартиру, чтобы мне было где жить. Подпиши вот здесь.

Он подписал, не интересуясь, что подписывает.

– Спасибо, – она поцеловала его в щеку, – выздоравливай и не обижайся, ладно?

Уже в Москве в госпиталь, где Кнуров долечивался, пришел хмурый и очень злой Ринк. Они сели на скамейку госпитального парка, закурили. Антон протянул ему конверт с документами.

– И что это? – спросил Сергей.

– Свидетельство о твоем разводе и извещение о разделе имущества. Теперь ты живешь в коммуналке, правда, в центре. – Ринк говорил зло, с досадой. – Почему ты мне не сказал, я хотя б не дал засунуть тебя в коммуналку задрипанную!

– А что говорить? У нее любовь, она беременна. Пусть живут, – равнодушно отмахнулся Кнуров.

– Я с ней разговаривал, она мне ключи от твоей коммуналки отдала. На, держи.

– Воспитывал? – спросил Сергей, забирая ключи.

– Не воспитывал, а объяснил ей и ее Лене этому кое-что. И пообещал кое-чего. Они все твои вещи забрали, оставили тебе только кровать.

Понятно. Как это у Симонова? «Не уважающие вас, погибшего однополчане!»

Ну, он-то пока не погибший, а очень даже живой!

– Пустое это, Ринк, – сказал Сергей и раздавил ногой, обутой в больничный тапочек, окурок.

– Нет, Матерый, не пустое! – строго отрезал командир. – Если ты о жизни не думаешь, если тебе безразлично, где и как жить, значит, настроился на смерть. Тогда тебе не место на войне! Хочешь умереть – иди и застрелись в уголке и втихаря, а если ввязался в войну, то должен до одури хотеть жить, тем более когда ты людей за собой ведешь! Если командир не любит жизнь, то вся команда неминуемо погибнет! Через несколько дней тебя выписывают, так что будь любезен, займись своими житейскими делами, пока у тебя отпуск. Обустрой новое жилье, бабу заведи, водки выпей, а мы поможем и водки выпить, и жилье обустроить, Дуб и твой Пират сейчас тоже в Москве.

– Это всенепременно! – засмеялся Сергей.

Как там еще у Симонова? «Ваш муж не получил письма, он не был ранен словом пошлым, не вздрогнул, не сошел с ума, не проклял все, что было в прошлом!»

С ума Кнуров, конечно, не сошел, но он был ранен пошлостью ситуации и проклял все, что было в прошлом.

Он не проклял весь женский род – не-а, этого не дождетесь! – и не страдал мужским шовинизмом, не презирал и не испытывал ненависти к женщинам.

Нет, конечно!

Женщин он очень даже любил и уважал некоторых его, то есть женского рода, представительниц, правда, весьма редких.

У Сергея замечательная мама, которую он нежно и преданно любил и преклонялся перед ее силой и мужеством. Она жила в Сочи. Отец всегда сильно болел, он был ребенком, прошедшим концлагерь в войну, и мама увезла его жить к морю, к своей маме. У бабушки недалеко от Сочи имелся домик. Отец умер, и бабушка тоже, а мама так и живет в том доме, отказываясь вернуться в Москву.

У него была хорошая, дружная и любящая семья.

Но для себя Сергей как-то понял и сделал вывод, что семейная жизнь – это обман, иллюзия счастья, до первого «Лени» и квартирного вопроса ребром. Видя, как его друзья и знакомые проходят измены, непонимание, ненависть в семьях, а что говорить про его клиентов – там вообще полный «абзац». Чем больше денег, тем грязнее, часто смертельнее в прямом смысле, семейные дрязги! Впрочем, неистовые семейные драмы и разборки, пожалуй, на любом уровне достатка происходят, можно и кастрюлю до смертоубийства делить.

Нет уж!

Хватит и одного развода! Кнурова вполне устраивала его жизнь, легкие, ни к чему не обязывающие отношения. И женщин, и их интереса к нему всегда и вполне хватало, даже с перебором, и были эти дамы разные, но он умел сохранять дистанцию, отточив за годы это мастерство. И как только какая-то из них пыталась придать серьезности и постоянства их отношениям, Кнуров решительно пресекал эти попытки, разрывая всяческое общение. Правда, всегда старался не обидеть женщину, откупаясь дорогими подарками, присовокупив к этому объяснения, что, мол, это он такой козел непостоянный и гулящий, а она самая-самая, и таких он не встречал раньше, и если что-то и могло у него получиться в жизни, то только с ней, и бла-бла-бла в том же духе.

Удивительно, но с многими своими бывшими любовницами Сергей в дальнейшем почти дружил. Ну, задушевных друзей, понятное дело, из них не получалось, но все же!

«Что это меня на воспоминания потянуло? – Он тряхнул головой, прогоняя размышления неуместные, и поворчал про себя. – Что, из-за этой вишневой?»

Ему казалось, что она его тихо ненавидит, ну, может, и не ненавидит, но испытывает стойкую неприязнь, точно. Вот сидит рядом, молчит и терпит его присутствие.

Вообще-то он зря всполошился. Девушка не делала никаких попыток понравиться и привлечь к себе его внимание. Не строила глазки, не кокетничала, а очень не по-женски, прямо и жестко смотрела в глаза и отвечала на вопросы.

Вот и славно!

Чем меньше он ей нравится, тем лучше! Для дела так вообще отлично!

Кнуров увидел указатель с названием интересующего их поселка.

Мужчина сбавил скорость и начал присматриваться к местности. Они проехали мост через небольшую речушку, Сергей рассмотрел несколько машин, стоящих по берегам вдоль речки, и расположившиеся возле них компании, приехавшие на пикник по случаю выходного и необыкновенно теплой погоды.

Съехав с моста, автомобиль медленно покатил по грунтовой колее. Присмотрев небольшой пятачок возле реки, Кнуров плавно поставил машину и заглушил мотор. Справа по берегу, ближе к трассе, метрах в двадцати, стояла черная «Волга», и веселая компания, установив недалеко мангал, разводила в нем огонь. Жиденький, неубедительный кустик прикрывал от них машину Сергея. Слева же, довольно далеко от места их стоянки, вниз по течению, пристроился «тойотовский» джип, и оттуда доносились веселые громкие голоса, перекрикивающие музыку.

«То, что нужно», – решил он.

И повернулся к девушке Веронике:

– Дальше пойдем пешком.

Она молча кивнула и взялась за ручку дверцы, собираясь выходить.

– Подождите. Вы знаете эти места?

– Нет. – Зеленые глаза посмотрели на него в упор.

– Как идти к дому, вы запомнили?

– Да, но я шла от платформы, а до станции мы еще не доехали.

– Ладно.

Слегка задев ее локтем, Сергей перегнулся и достал из бардачка блокнот с воткнутой за железную спиральку ручкой.

– Вы сразу нашли нужный адрес?

– Нет, я немного поплутала, два раза попадала не на ту улицу, но, когда шла назад, дедушка меня провожал по короткому пути к станции.

– Нарисуйте план, все, что запомнили, и название улиц, хоть приблизительно.

Она взяла блокнот, сосредоточилась и стала рисовать.

«Странно, что, никаких дополнительных вопросов не будет? Типа: «А почему пешком?», «Зачем это нам нужно?», «И почему мы здесь остановились?», что-нибудь в обычном женском стиле!»

Нет. Вопросов не последовало, Вероника просто рисовала план.

Это он сбился с ее волны, позволив себе, под шелест шин, воспоминания ненужные, рассуждения и настройку на обычную женскую логику.

А эта Вероника совсем необычная, другая.

Достаточно вспомнить, как она вчера отвечала, рассказывала, реагировала на его вопросы, жесткий темп их разговора, ее точные ответы – никаких эмоций и бесполезных рассуждений – только факты. Холодно, четко, никакого дребезжа.

Ни слез, ни соплей, ни страхов – жесткий контроль за тем, что говорит.

Хотя даже ему на ее месте это было бы трудно.

Черт! Она ему нравилась! Вот черт, черт!!

«Стоп, стоп, Кнуров! Тормози! – тут же приказал себе он. – Мне нравится ее поведение в трудной ситуации, ее сила воли, это очень облегчит работу. И все! Никаких нравится! Все!»

Она передала ему блокнот.

Рассмотрев рисунок, Сергей улыбнулся про себя, в последний момент удержавшись, чтобы не улыбнуться открыто. С памятью у девушки все было в порядке, и с топографией тоже. Рисунок оказался как-то сбоку, а не по центру листа. Все-таки она женщина, и, начав рисовать с центра, получилось сбоку.

– У вас хорошая память, – похвалил он.

Молчание. Ни «спасибо», ничего.

– Вот что, Вероника, – вдруг разозлился Кнуров и принялся наставлять: – Если вы действительно хотите благополучно вылезти из этой вашей странной ситуации, то должны быть готовы к тому, что я буду знать о вас все, абсолютно все, о вас и ваших близких. И стану задавать нетактичные и очень неудобные вопросы, вплоть до ваших критических дней и марки любимых прокладок, и вы будете мне на них отвечать, причем самым правдивым образом, и мне придется читать ваши личные письма, и никаких обид или обвинений в нетактичности и бесчувственности категорически не разрешается. Подумайте еще раз, готовы ли вы к этому.

Взгляд зеленых глаз как выстрел. Пауза. Вздох и отповедь:

– Критические дни у меня должны начаться через три недели, правда, мне кололи много разных лекарств, и график может сдвинуться. Меня задевает, мне больно и неприятно, когда вы задаете очень личные вопросы, но это не вызывает во мне обиды или обвинений в ваш адрес. Я приняла решение и вашу помощь. Единственная просьба к вам, Сергей Викторович, быть помягче с моим дедушкой.

– Вот и хорошо, – отводя взгляд и уходя из-под артобстрела ее глаз, ответил он и вернулся к деловому тону: – В заборе есть задняя калитка?

– Я не знаю, я не осмотрела толком дом и участок.

– Ладно, в крайнем случае полезем через забор.

– Там Апельсин, – предупредила девушка, позволив себе слегка улыбнуться.

– Значит, вы полезете первой, на вас он лаять не будет. – Кнуров быстро глянул на нее и снизошел до объяснений: – Надо попасть в дом так, чтобы нас не увидели соседи или прохожие.

Все-таки женщины разбаловали мужчин!

Мужчина распоряжается: делай так или будет эдак, и ждет неминуемых вопросов от женщины, а получив их, снисходительно поясняет «глупышке», что и почему.

От этой вопросов не дождешься! Как же!

Не несчастная потерпевшая сиротка, а прямо бойцовый петух какой-то!

– И еще. Будете делать только то, что я скажу и когда я скажу, – приказал Кнуров строгим тоном. – Вы должны слушать меня как Господа Бога.

– Первого, – слегка улыбнулась Ника.

– Что первого? – сбился с назидательно-снисходительного тона Кнуров.

– Командир всегда первый после Бога. – Улыбка сошла с ее губ. – Я постараюсь, но не обещаю. Если я буду абсолютно уверена в неправильности ваших приказаний и увижу правильный выход, я, скорее всего, вам не подчинюсь.

– Даже не думайте!

Она пожала плечами и развела ладони в стороны, что означало: «Ну извини, хочешь – откажись от дела!» И в зеленых глазах сверкнуло лукавство.

Она его тоже изучала и даже немного раскусила! Вот, оказывается, как! Она видела, поняла и почувствовала, что он весь завелся на интригу: шерсть на холке дыбом, когти почти выпущены, зубы оскалены, принюхивается!

Матерый взял след!

Хочешь – откажись! На полном скаку, чуя запах добычи!

Идиотки – это плохо и тошно. Умные, оказывается, еще хуже! А умные и мудрые и еще к тому же битые жизнью – вообще кранты!

Кнуров сдался! Вот черт! Ну, не сдался, разумеется, но чуть-чуть подвинулся.

И ясное дело, оставил последнее слово за собой.

– Я вам не советую, – угрожающе, с напором поставил он точку в их дискуссии.

Вероника шла за Сергеем и смотрела ему в спину. Они то останавливались, прячась и пережидая идущих людей, он прислушивался и, как ей казалось, даже принюхивался, то бегом пересекали дорогу, обходили какие-то дома между огородов. По честным правилам казаков-разбойников.

«А я-то хороша! Улыбалась чему-то, радовалась, когда вспоминала его, лежа в больнице. Идиотка! Злой, жесткий сухарь! К тому же хам, ну не трамвайный, но хам! И не нравится он мне вовсе, глаза эти серые, волчьи! «Будете делать, что я вам скажу!» Ага! Сейчас! Может, еще с крыши прыгнуть? О чем я думаю?! Мне спасать надо себя и дедушку! И не важно, кто мне помогает, хоть этот Матерый, хоть сам Джеймс Бонд! Только пусть не смотрит на меня своими стальными глазами, а то у меня все замирает внутри, не то от злости, не то со страху! Вот и не смотри ему в глаза, Никуша, и все будет хорошо!» – думала она, все поглядывая на его спину.

Они остановились у забора дедушкиного дома. Задняя калитка обнаружилась, но, естественно, запертая на большой висячий замок, как и положено в справном хозяйстве.

Кнуров достал что-то из одного из многочисленных карманов жилетки, которую надел в машине, скинув куртку перед тем, как идти. Придвинувшись вплотную к ажурной кованой калитке, что-то сделал и через несколько секунд открыл дверь. Они быстро вошли на участок, Сергей захлопнул за ними дверь и закрыл ее на замок.

Из-за угла дома, предупреждающе рыча, обманчиво-ленивой трусцой вышел Апельсин.

– Апельсин, это я! – почему-то шепотом позвала Ника.

Пес перестал рычать, улыбнулся во всю собачью морду и резво потрусил к ним. Этот пес умел улыбаться! Честное слово!

Открылась задняя дверь дома, и вышел дедушка.

– В дом, быстро! – приказал Сергей и слегка подтолкнул Нику в спину.

– Дедушка, пошли в дом, – перехватив деда, идущего к ним навстречу, на середине дорожки и стараясь его не напугать, прошептала Ника.

Василий Корнеевич был не просто стреляный воробей – мудрый, битый, хитрый, видевший и понимавший го-о-ораздо лучше многих и многих – орел, какой уж там воробей!

Только стрельнув глазами на спутника внучки и не задавая никаких вопросов, он тихо свистнул Апельсину, который, подчиняясь приказу, первым влетел в дом, удивив Нику своей неожиданной прытью.

Дедушка вошел последним и запер за собой дверь. И Ника тут же кинулась к нему обниматься.

– Дедушка!

– Здравствуй, здравствуй, солнышко! Как ты себя чувствуешь, выздоровела? – Он поцеловал ее в макушку и погладил по голове.

– Да, дедушка, все в порядке!

– Ну, слава богу! А то я уж в Москву собрался, совсем места себе не находил!

– Знакомься, дед, это Сергей Викторович Кнуров, – представила спутника Вероника.

Мужчины пожали руки, приглядываясь и оценивая друг друга.

– Василий Корнеевич, – представился дедушка.

«Ничего себе!» – восхитился про себя Кнуров.

Вероника очень точно описала его – большой, высокий, с могучим разворотом плеч, подтянутый, ни грамма лишнего веса, ни следа старческой немощи, большие, сильные руки, совершенно седая, но не поредевшая шевелюра и очень внимательные, цепкие, всевидящие глаза. Эдакий русский богатырь, постаревший, но от этого не потерявший свою стать. Не мужик – былина! Сколько ему лет-то вообще?

А вот что она не рассказала, так это то, что не прост был этот Василий Корнеевич! Еще как не прост!

«Сработаемся! – удовлетворенно и даже радостно подумалось Кнурову. – То, что этот дедушка не менее матерый, чем я, а скорее всего, и более ого-го как, это хорошо! Значит, быстрее раскопаем дело, и эту пигалицу меньше подставлять придется, сами справимся!»

У него немного отлегло от сердца.

Ну, слава богу! С мужиками оно проще работать, а с таким, как этот Василий Корнеевич, не работа, а сплошной праздник ума! Это Кнуров понял в считаные секунды знакомства.

– Давайте-ка стол организуем, – предложил Василий Корнеевич. – Вы с дороги, проголодались, наверное. Да и праздник отметить надо, рюмочку выпить.

– Какой праздник, дедушка? – улыбалась, словно светилась вся изнутри, Вероника.

– Так твой приезд и выздоровление! Как, Сергей Викторович, рюмочку примем?

– Почту за честь! – согласился и высказал уважение Сергей.

– Тогда за дело!

Решили устроиться на кухне за большим круглым столом. Пока чистилась и варилась картошка, под нее были принесены из кладовой селедочка, соленые огурчики, квашеная капустка, маринованные в бочке помидорчики, а из морозилки достали заиндевевшую бутылку водки.

Они пока ни слова не сказали о цели их приезда, но дедушка не задал ни одного вопроса: почему через заднюю калитку, почему тайно? Мужчины незаметно продолжали присматриваться друг к другу, отмечая детали поведения, характера, дополняя уже понятое ими, прощелканное в первые же минуты.

Кнуров отметил, как преобразилась Вероника, она улыбалась, то и дело обнимала и целовала в щеку деда, гладила по руке, глаза светились любовью и радостью, смеялась, шутила.

Когда стол накрыли, по всем правилам – скатерть, салфетки, ножи-вилки, рюмки и бокалы к ним, в центре, в большой глиняной пузатой посудине с крышкой, картошечка; селедка в селедочнице, как и полагается, с маслом и лучком, огурчики, помидорчики и капуста в хрустальных салатницах, Ника спросила:

– Дедушка, а где графин?

– В буфете, справа, на второй полке.

Сергей, принимавший в сервировке участие, хмыкнул про себя, добавляя штрихи к характерам деда и внучки.

«Да, не дедок-шишок садоводческий или из леса выбравшийся, а боевой офицер, еще старой закалки, гусар, умница! И внучка ему под стать!»

Даже не глядя на него, Василий Корнеевич понял, о чем подумал Кнуров, чуть усмехнулся и пояснил:

– У нас так принято.

А Ника вдруг остановилась на полдороге с графином в руках, только сейчас осмыслив свои действия.

Она, не задумываясь, сервировала стол, как привыкла, как заведено было всегда в их семье, даже для завтрака легкая сервировка – салфетки, хлебница, нож, вилка, чашка с блюдцем, не говоря об обеде и ужине.

А вдруг дедушка живет по-другому? Может, он совсем по-другому ест и стол накрывает? Может, у него не приняты такие политесы сервировочные?

Нет, тут же успокоилась Ника. Его подтянутый вид, идеально выбритые щеки, безупречно чистые и наглаженные джинсы и байковая рубашка, чистота в доме и то, что все эти вазочки-тарелочки, графинчики не пылились где-то на полке, ожидая гостей и праздничного застолья, а сверкали, чисто вымытые, явно постоянно использовались. Да и когда она приезжала в прошлый раз, дедушка машинально, как привык, накрывал стол именно так, это как-то сразу осозналось ею.

Это ведь был ее дедушка, значит, не могло быть иначе!

Водочку перелили в графин, когда они сели за стол, дедушка наполнил себе и Сергею рюмки.

– С приездом, Никуша! И за твое выздоровление! – сказал дед, и они, чокнувшись, выпили.

Василий Корнеевич выдержал паузу, дав гостям утолить первый голод, и, все посматривая глазом острым, приглядывался к Кнурову. Дед с Сергеем выпили еще по одной малюсенькой стопочке за знакомство, закусили, и дедушка, добавив всем картошки в тарелки, распорядился:

– Ну, рассказывайте!

– Дедушка, ты только не волнуйся! – заторопилась предупредить Ника.

– Не буду, девочка! – улыбнувшись, пообещал он.

– Может, лучше вы, Сергей Викторович? – спросила она у Кнурова.

– Хорошо, – согласился он.

И, положив вилку с ножом на тарелку в том порядке, который на ресторанном языке обозначал «прием пищи еще не закончен», откинулся на спинку стула и изложил факты, которые вчера рассказала Вероника.

– Получается, что, скорее всего, искать концы этого дела надо у вас, Василий Корнеевич, – заключил Кнуров.

Дедушка хмыкнул.

– И много вы берете за работу? – уточнил он.

– По результатам расследования. Договор с вашей внучкой мы еще не подписали, да и предмет договора весьма туманен пока. Неизвестно о какой сумме и значимости документов идет речь и о каких таких слитках драгметаллов.

– А как вы обычно берете? – выяснял дедушка.

– Как правило, изначально известна сумма, вокруг которой закручена проблема. Беру с нее от пяти до десяти процентов в зависимости от сложности задачи, плюс все оперативные расходы, отчет о которых прилагается, оплачивает клиент.

– Недешево, – заметил Василий Корнеевич.

– Пока никто не жаловался, – ответил Сергей.

– Ладно, внучка, расплатимся! – И, наклонившись к Нике, он поцеловал ее в висок.

– Давайте сначала выясним, есть ли оно вообще – это загадочное наследство, и попробуем его найти, – предложил Кнуров.

Почему-то ему был неприятен разговор о деньгах и оплате. Может, и на самом деле стареет, на сантименты ловиться стал? Вот посмотрел на девушку, расцветшую, как цветочек, рядом с любимым дедушкой, и его любовь к внучке, как тянутся друг к другу эти два родных человека, и что-то там внутри закопошилось непонятное.

– А вполне большая вероятность, что оно таки есть, – усмехнулся Василий Корнеевич и добавил: – Игорь был загадочной личностью и имел ой как много тайн непростых.

– Какой Игорь? – живо спросила Вероника.

– Олег, брат Кирюши. Твой двоюродный дед. Он ведь жил по другим документам, и не по одним, а имя взял отцовское и нам велел забыть, что он Олег, и называть его только Игорем, – пояснил Василий Корнеевич.

– А почему ты думаешь, что это его дела, может, бабулины, или родственников каких-то, или твои, но ты просто не помнишь? – выясняла Ника.

– Мои дела – это ты, да Кирюша с Сонечкой, да родители твои, царствие им небесное. А вот о ваших делах Игорь меня предупреждал.

– Он рассказывал о слитках и бумагах? – сразу подобрался весь, включаясь в работу, Кнуров.

– Нет, конкретно ничего не говорил, он вообще помалкивал о своих делах, предупредил только, что могут прийти гости незваные и искать, а что искать, не сказал.

– А о себе он рассказывал?

– Да, о том, как смог уйти тогда в сорок пятом, как провернул эту операцию, про работу свою, но без имен, названий городов и стран. Он был связным из центра – деньги, документы, сведения, задания возил для наших агентов. Все, что положено. А потом и сам стал резидентом. Это он рассказывал. И еще, что многих, кто долго работал в других странах, арестовали – кого расстреляли, кого в лагеря отправили.

– Он часто уезжал, говорил куда, зачем, как с ним связаться?

– Уезжал частенько, а вот куда и зачем, не объяснял никогда. А я и не любопытствовал, понимал, что дела у него непростые остались. Мы только договаривались, что предпринимать в экстренной для него ситуации. Он должен был прислать мне телеграмму. В зависимости от проблемы разный текст, например: «Задержусь на три дня» или «Из больницы не выписывают», – я должен был предпринимать действия.

– И часто приходилось помогать?

– Только один раз.

– И что вы должны были делать? Закурить можно? – спросил Сергей.

– Курите и мне дайте. Я не курю, так, иногда балуюсь. – Дедушка встал, открыл форточку, поставил на стол пепельницу и сел на место. Он закурил, помолчал задумчиво и начал рассказывать: – Давайте я вам все по порядку расскажу, с самого начала, чтобы вы поняли, что это был за человек. Мужик настоящий. Герой. Офицер, преданный своей стране. Когда я здесь остался, маялся и, не выдержав, пожаловался ему. Я здоровый мужик, мне сидеть на чьей-то шее тошно, мне делом заниматься надо, зарабатывать, Кирюше с сыном помогать. А он меня успокоил. Деньги у нас, говорит, Вася, есть, я уже на всех заработал – и внукам, и правнукам хватит. Но у нас с тобой, Василий, как ты правильно заметил, семья, и о них мы обязаны заботиться. Ах, скучно без дела – так давай-ка с тобой домом и садом-огородом займемся. Ну, мы и занялись. Баньку добротную поставили, отдельно погреб вырыли, капитальный ремонт дома сделали, а потом стали прорывать два подземных хода к отступлению с выходами в лесу в разных местах. – Василий Корнеевич лукаво усмехнулся, заметив потрясенное выражение лица Вероники и удивленно поднятые брови Кнурова. – Много чего мы с ним тут понастроили. Схоронов всяких, один в лесу, землянка с запасом продуктов и воды. Да и дом получился у нас непростой, потом вам покажу. Я спросил Игоря, зачем, а он объяснил, что есть очень серьезные поводы для грамотного отступления и есть еще люди, которые знают, кто он, и за ним, как и за мной, могут прийти. Скорее всего, не придут, но подстраховаться надо. Мы все думали, надеялись: вот времена переменятся и здесь Андрей с семьей жить сможет, для них и пристройку к дому сделали. Вообще мы для семьи строили, сад-огород разводили, кроме схронов, разумеется, но они, слава тебе господи, не понадобились. Строили мы тайком, с предосторожностями всякими, чтобы соседи не видели. Здесь раньше все не так было – дома деревянные, сплошь летние дачи, во всем поселке на зиму оставалось три-четыре человека, да и те на другом конце поселка. Мы с Игорем потихоньку наведывались, разведывали, что за люди, они нас, конечно, знали, но только как дальних соседей. Вот мы и строили с осени до весны, когда народа нет вокруг и любопытствовать некому. Соседи летом приехали, «а у вас банька новая», говорят, а Игорь хвастается, мол, друзья-однополчане приезжали, как узнали, что врачи ему советуют париться, взялись и построили. Мы же его за больного выдавали, считалось, что он все по госпиталям лежит, раны фронтовые лечит. А про меня он вообще байку пустил по поселку, – дедушка усмехнулся, озорно сверкнув глазами, – что, мол, оторвало мне миной мужское хозяйство, вот я и приехал друга досматривать, так как один остался, никому не нужный. Ну а Кирюша здесь спокойно жила, все соседи знали, что она сердобольная душа, брата мужниного, не жильца совсем, и друга его, калеку, пожалела, жильем обеспечила, считалось, что и деньгами нам помогает. Деньги всегда привозил Игорь. Много. На случай, если вдруг ему неожиданно надо уехать, чтобы у меня были, ему на дорогу и оперативные расходы, ну и семье, разумеется. Он всегда неожиданно уезжал. Мне же дал два ключа и два адреса, по которым надо приехать, если он пришлет телеграмму или если задержится больше трех месяцев. Там, по этим адресам, находятся инструкции, что надо делать, к кому обращаться, или будет для меня записка от него, где его искать и какая нужна помощь. Один раз он прислал телеграмму: «Из больницы не выписывают, буду лежать еще три недели», что значило: срочно нужна помощь. Я приехал по одному из адресов, как и было договорено у нас. Это оказалась обычная коммуналка, я сказал соседям, что Леонид Иванович дал мне ключ и разрешил переночевать здесь, так велел Игорь говорить. В шкафу среди белья нашел пакет с инструкциями: позвонить по такому-то телефону и спросить Леонида Ивановича. Ну и остальное, как и что делать. Я позвонил, мне дали новый адрес. Я пошел туда и увидел пустой, разваленный дом, подготовленный к сносу. В квартире, которую мне назвали, я нашел Игоря, раненного в бок, хорошо еще, пуля ничего серьезного не задела. Я привез его домой. А случилось это в восемьдесят пятом. Выходил я его, да он и сам был молодцом. Но ничего о том, что случилось, не рассказывал, а я и не спрашивал. Больше моя помощь ни разу не понадобилась.

– Инструкции, телеграммы, адреса остались? – спросил Сергей.

– Да. Он велел уничтожить, но я сохранил почему-то.

– Это хорошо, что сохранили, – порадовался Кнуров.

– За полгода до смерти Игорь уезжал и привез много денег, доллары. Сказал, что этого надолго хватит и теперь не скоро поедет. Сказал, что телевизор новый надо и спутниковую антенну, чтобы новости слушать. В те-то времена спутниковая антенна, это в девяностые-то годы! Но Кирюша достала, через своих знакомых. Она у нас до сих пор стоит и исправно любые каналы ловит.

– Сколько он привез? – спросил Сергей.

– Сто двадцать тысяч, – спокойно ответил Василий Корнеевич.

Сергей промолчал, а Ника и так зачарованно слушала, не прерывая, смотрела потрясено на дедушку и никак не могла поверить, принять разумом реальность. Такое бывает только в кино!

– Перед самой смертью он, как чувствовал свой конец, посадил меня напротив, положил перед собой бумаги на стол и сказал: «Грядут, Василий, трудные времена. Есть две вещи, которые я давно храню с войны, из-за них погибло несколько очень хороших людей. Они спрятаны. Надежно. Опасаюсь только, что один человек рассказал кое-кому об их существовании и ценности. И будет ли молчать тот, второй, когда грянут трудные времена, я не уверен. Если кто-то придет к нашим девочкам и начнет задавать странные вопросы или пугать их, ты, Вася, найди это и отдай тем, кто за ними охотится, потому что каждая из этих вещей смертельно опасна, если искать их начнут дельцы расчетливые или политики нечистые. Найти это сможешь только ты, для этого тебе надо подробно вспомнить все наши с тобой разговоры и что ты обо мне знаешь. В этом конверте указание к началу поиска, оно зашифровано, но ты поймешь. Если же вас никто не потревожит, то и волноваться нечего, я устроил так, что эти вещи найдутся и попадут куда надо через двадцать лет».

– Вы читали документы? – быстро спросил Кнуров.

– Да.

– Дедушка, а бабуля с Соней знали о деньгах? – вступила в разговор Ника.

– Нет, Игорь не велел, я и не говорил. Игорь Кирюше всегда деньги давал, она отказывалась, говорила, что своих хватает, за нас переживала, но он ее отругал один раз строго, с тех пор и не спорила, она ведь все понимала про Игоря, про дела его секретные.

А еще она привозила домой во время так называемого дачного сезона несколько машин соленьев-вареньев, заготовок всевозможных, картошки, лука, капусты, моркови и других овощей-фруктов-ягод, сушеных грибов, которых хватало на всю зиму аж на два дома. С машиной, грузовиком, поясняла бабуля, она всегда «очень удачно договаривалась с соседом, и совсем дешево». Ника каждый раз, перетаскивая в сарайчик подвальный и в квартиру эти дары природы, поражалась: как две болезненные старушки, «отдыхавшие на даче», могли заготовить столько всего? Бабуля смеялась весело, отмахивалась, говоря, что кое-что купили у соседей, у тех, у которых машина, и загадочно посверкивала глазами.

Теперь понятно, кто и что «заготавливал» и откуда у соседей так «удачно» и вовремя находились разные машины для перевозки.

Ну не дедушка с бабушкой, а партизаны с делянки!

– И что в бумагах? – спросил Сергей.

– Ничего такого, что бы намекало на документы или слитки. Он же сказал: «Указание к началу поиска», – хмыкнул дедушка.

– Ну что ж, Василий Корнеевич, сейчас вы нам покажете все сюрпризы вашего «дворца», и мы займемся вашей «эвакуацией». Бумаги потом, – распорядился Кнуров.

– Зачем эвакуация, если что, я в схороне отсижусь. Нехорошо дом бросать, и рассада у меня, и огород подготовить надо, сажать скоро, – не согласился дедушка.

– Василий Корнеевич, – твердо пояснил Кнуров, – люди, которые напугали вашу внучку, судя по всему, весьма серьезные господа. Сбежала она вчера, сегодня, максимум завтра днем, они узнают о доме и о том, что вы здесь живете. Простым обыском и милой беседой с вами не ограничатся, а оставят здесь людей наблюдать и поджидать Веронику, расспрашивать соседей станут. Нам надо подготовить дом и изменить обстановку в нем так, чтоб было абсолютно и без сомнений понятно, что живет здесь одинокий, больной, пожилой и небогатый человек, и ни намека, ни одной зацепки, связывающей вас с семьей. Никто же не знает, что вы дедушка Вероники и имеете к ней хоть какое-то отношение. Значит, необходимо вывезти многие вещи, какие-то добавить, может, что-нибудь в вашем схороне спрячем, если он надежный. А вот ваше отбытие обставим громко. Соседи уже приехали?

– Дачники-то? Да. Да кроме них, здесь таких хоромов понастроили, и многие живут уже постоянно, есть и богатые, они вон и асфальт положили, на дальнем конце огородили территорию и охрану поставили.

– А те, с которыми вы общаетесь?

– Соседка уже здесь, и сосед через дорогу тоже.

– То, что нужно. Кто-нибудь видел Веронику, когда она к вам приезжала в прошлый раз?

– Нет, точно. Никого не было, да и я шмыгнул глазом, по привычке.

– А вы, Ника, – первый раз назвав ее по имени, спросил Кнуров, – когда искали дом, спрашивали кого-нибудь, как пройти?

– Нет, я никого не встретила, сама нашла.

– Тогда еще холодно да слякотно было, и никто из дачников не появился еще, в феврале-марте редко кто ездит, даже по выходным, – подтвердил дедушка.

– Это очень хорошо.

Кнуров достал телефон и, извинившись, вышел из кухни. Разговаривал долго, а когда вернулся и сел за стол, спросил:

– Василий Корнеевич, у вас документы в порядке?

– Да, Игорь сделал, конечно, не на мою настоящую фамилию, но прописан я здесь.

– Значит, они быстро вас вычислят. Обыск проведут серьезный, уверен, что и по участку пройдутся с металлоискателем, и по дому.

– Это сколько угодно, на участке они ничего не найдут, а в доме сами, Сергей Викторович, посмотрите, – усмехнулся загадочно Василий Корнеевич.

– Тогда предлагаю по рюмочке и за дело. Сейчас подъедут мои ребята. Время поджимает. Да, Василий Корнеевич, пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты», а то некомфортно как-то, и дела нам предстоят общие.

– Договорились.

Сергей был потрясен тем, что показал ему хозяин.

Конечно, делали здесь все не торопясь, на совесть, да и мужики сами по себе оба ой какие непростые, но основательность, продуманность каждой мелочи приводила в восхищение и некое даже преклонение.

Почему, думал Кнуров, каждому поколению кажется, что оно умнее, сильнее, информированнее предшественников, и мы позволяем себе пренебрежительную снисходительность к отцам и дедам, глубоко уверенные в своем превосходстве над старшим поколением.

А оказывается, что и строить они умели так, как нам и не научиться уже никогда, и жить, и любить чище, глубже, по-настоящему, на всю душу, и знали нечто такое, что за нашей глупостью и гордыней пустой утрачено и никогда уж не познать. И только с годами начинаешь осознавать, что предки-то куда как мудрее нас были, сильнее духом, что ли, и жалеешь, что вовремя не услышал, не понял, не перенял, не умел или не захотел расспросить, впитать в себя их мудрость и глубинные знания.

Осмотр лесного схорона отложили на потом. Впечатлений и открытий и без этого оказалось немало, а сейчас, вернувшись в кухню за стол, детально обговорили отбытие хозяина.

– Соседи бывали в доме, видели обстановку, как вы живете? – работал Кнуров.

– Нет, в дом никто не входил никогда, мы с Игорем стереглись от чужого любопытства, принимали всех на веранде да вон в беседке, рядом с летней кухней. Всегда держали сторожевых собак, таких как Апельсин, так они ложились на пороге в дом, и никто не мог войти, даже при большом желании и жгучем любопытстве, специально обучены для этого были. Игорь же разведчик от бога, он из предосторожности и стол-то накрывал скромно, по-деревенски и стариковски для гостей.

– Это хорошо! – порадовался Сергей, в очередной раз поражаясь про себя профессионализму и уму хозяев. – Господа прибудут серьезные, начнут дотошно расспрашивать соседей, придумают легенду, почему поселились в доме, может, даже огород ваш перекопают и рассаду посадят, чтобы прикрыть поиски.

Апельсин, лежавший на полу, возле ног Вероники, приподнял голову и негромко, утробно рыкнул что-то на своем собачьем языке. Василий Корнеевич вопросительно посмотрел на Сергея, Кнуров кивнул.

– Свои! – сказал дедушка, встал со стула, тихо свистнул Апельсину и пошел встречать вновь прибывших к задней калитке.

И уже буквально через минуту в кухню вошел Пират.

– Здравствуйте, Вероника! – разулыбался он девушке.

– Здравствуйте, – улыбнулась она в ответ.

Пират протянул руку для рукопожатия дедушке и представился:

– Алексей, а проще Пират.

– Василий Корнеевич, – поздоровался с ним дедушка.

– Какое задание? – бодренько поинтересовался Пират у Кнурова.

– Дождемся Кнута с Юрой.

Юра числился у Кнурова на фирме одним из специалистов по техническим средствам, был совершенно уникальным специалистом. Мог запросто и Пентагон хакернуть, и другие компьютерные непотребства устроить. Он никогда не расставался со своим ноутбуком и кучей прибамбасов к нему. А внешне производил впечатление потерянного для общества игрока-компьютерщика, на самом деле настолько не соответствовал данному постному определению, являясь скорее фокусником или магом каким во всем, что касалось технико-оперативной работы.

Василий Корнеевич тут же усадил Алексея за стол, Вероника принялась хозяйничать: разогрела картошку, освежила сервировку, а дедушка тем временем пошел исполнять первый акт спектакля с условным названием «Отъезд».

– Наталья Ивановна! – позвал он через забор соседку, возившуюся в своем огороде.

– Иду! – крикнула та в ответ и, положив лопату, на ходу снимая рукавицы, поспешила к забору.

– Здравствуй, соседушка! – поздоровалась она.

– И тебе доброго здоровья, – ответил Василий Корнеевич и пожаловался скорбно: – Тут такое дело, прихватило меня сильно что-то.

– Ой, может, «Скорую» вызвать, у меня мобильный есть? – обеспокоилась искренне Наталья Ивановна.

– Да нет, без «Скорой» обойдемся. Меня всю зиму гнуло, сердчишко шалило и раны старые разболелись. Все думал, весна придет, солнышко выйдет, мне и полегчает, ан нет.

– Так вам в больницу надо!

– Я к тебе с этим и пришел. Я зимой в город к однополчанину ездил, ходил в больницу, прошел обследование. Меня тогда еще положить хотели, а как дом зимой бросишь?

– Надо было врачей послушать, – попеняла соседка.

– Надо было. А тут уж третий день все гнет и гнет меня, сил нет терпеть. Я вот что решил, к вечеру соберусь да поеду к Ивану, это мой товарищ, он меня ждет, договорились уже. Если через три дня не вернусь, так ты уж сделай милость, забери с веранды рассаду, посади у себя, не пропадать же ей!

– Конечно, все сделаю, Василий Корнеевич! Вы, главное, лечитесь! А как же Апельсин?

– С собой заберу, сын Ивана обещал его к себе на дачу отвезти, пока я в больнице. Вот тебе запасные ключи. – Он протянул соседке через забор связку ключей. – Ты уж присмотри за домом хозяйским глазом, продукты из холодильника забери, ну и чтобы не шастал кто. Э-эх, самая пора огородная, посадки, а я вот… – вздохнул он.

– Не беспокойтесь, Василий Корнеевич, завтра Витя приедет, так мы уж капитально, на все лето заселяемся, что нам, пенсионерам, в городе сидеть. Так мы и присмотрим, и ваш огород засадим обязательно. Я ж знаю, какая у вас рассада знатная и овощи всегда один к одному, красавцы. Все посадим, лечитесь спокойно. Я вам сейчас номер моего телефона напишу, вы звоните, как там и что у вас сложится и когда из больницы выпишут. Сейчас! – сказала она и заторопилась в дом.

Прибыли Игорь Весин, заместитель Кнурова, и Юрий, парень лет тридцати, постоянно улыбающийся, шумный, ужасно похожий на отвязного хакера с неизменным ноутбуком под мышкой. Они принесли с собой две тяжелые коробки с какими-то вещами. Вчетвером мужчины сходили к машине, предусмотрительно оставленной так же далеко от дома, как и машина Сергея, и принесли еще какие-то коробки, коробочки, пакеты и сумки.

Веронике дали задание разбирать содержимое коробок и складывать в них хорошую посуду, хрусталь, добротные дорогие сковородки, кастрюли, словом, убирать все, что не соответствует образу старого, немощного, еле-еле сводившего концы с концами дедка. Нику никак не отпускало ощущение продолжающейся нереальности происходящего, словно она находилась внутри затянувшегося, мучающего своей непонятностью сна. Сна, от которого хочется отделаться, поскорее проснуться, стряхнуть с себя пугающую фантастичность действа, вынырнуть и с удовольствием вдохнуть реального настоящего.

Увы, сюрреализм продолжался.

Мужчины отправились обследовать дальний лесной схорон и весь дом, применяя теперь уж технические средства, которые привез с собой Юра.

Ника с удивлением доставала и раскладывала на столе содержимое коробок – какие-то старые, закопченные, немного погнутые алюминиевые кастрюльки, сковородки, заварочный чайник с отбитым носиком, разнокалиберные чашки, покрытые изнутри коричневым налетом от заварки, истертая, кое-где порезанная клеенка, совпадающая с диаметром круглого кухонного стола. И много-много еще чего, такого же старого, потертого, надколотого, побитого и потрепанного временем и нищетой. Даже небольшой целлофановый пакетик с пылью прилагался к этому хламу. Вероника держала его в руке, рассматривала, пытаясь осмыслить стремительность, с которой шли события и менялся антураж.

«Господи, ощущение такое, что я съезжаю с катушек! Соберись, Ника, что ты, как девица нервная!» – пришлось прикрикнуть ей на себя.

Мужчины вернулись притихшие, под впечатлением от увиденного, готовые стоять по стойке «смирно» перед Василием Корнеевичем, выражая непомерное уважение.

– За работу! – отдал приказ Сергей. – Все вещи отнесем в схорон, он не просто надежный, это какой-то филиал ФСБ. Кнут, вы с Никой начинайте с мансарды, я, Василий Корнеевич и Юра снизу, Пират на позицию. Все!

Они провозились до темноты, прервавшись только на обед, который Кнуров заставил готовить в «новой» посуде и есть соответственно с нее же.

На время обеда Игорь заменил Пирата на какой-то там позиции, Ника так и не поняла на какой, да и какая, собственно, разница! Хоть восьмая из «Камасутры», тут бы на самом деле не кукукнуться от происходящего.

Когда опустились сумерки, дом был преображен до такой степени, что становилось жутко до мурашек. Это был теперь совершенно другой дом, в котором жил хозяин с абсолютно иными привычками, повадками, характером, другими болезнями, запахами, одеждой, мелочами – дом из чужой жизни.

Апельсин, не вынеся непонятных, к тому же незнакомо воняющих перемен, давно убежал во двор и больше не возвращался в дом, только подходил к двери и, переминаясь с лапы на лапу, тихо поскуливал, не нравилось ему происходящее, ой, как не нравилось.

Василий Корнеевич предложил выпить чаю, посумерничать.

– Можно и чаю, а можно и по рюмочке после трудов праведных, – выдвинул встречное предложение Весин.

У Кнурова зазвонил телефон, кивнув головой в знак согласия с предложением «по рюмочке», он нажал кнопку ответа.

– У нас «гости», – сказал ему Пират.

– Шустрые ребята. Приглядывай!

Кнуров набрал другой номер.

– Юра, прибери там повнимательней и встречай нас у первого выхода, да посматривай вокруг, «гости» уже здесь.

Юра относил в схорон последнюю коробку и спутниковую антенну.

– Рюмочку примем в другом месте, – убирая телефон, распорядился Кнуров и объяснил: – Прибыл ваш Михаил Иванович со товарищи. Ну, что ж, Василий Корнеевич, таки пришло время воспользоваться вашими подземными ходами и достижениями строительной инженерии.

– Значит, не зря мы с Игорем трудились! – улыбнулся довольно Василий Корнеевич.

– Еще как не зря! Так, Кнут, забирай их, и уходите через первый ход, Юра вас встретит, идите к машинам и ждите звонка. Василий Корнеевич, Апельсина вперед и объясните ему, что и как, чтоб обошлось без озвучения отхода.

Он с ненавистью смотрел в затылок своего водителя, сидевшего за рулем служебной машины, в данный момент безнадежно застрявшей в пробке на Тверской.

Ни пробка, ни водитель, впрочем, не имели никакого отношения к мучившей, изводившей, душившей его ярости.

Как можно было так лохануться?! Как, вашу мать?!

Как можно было пропустить этот дом, который, оказывается, всегда принадлежал бабке?! А теперь и девке этой!

Ведь если где и прятать что, так в доме, да и сама девка наверняка там отсиживается!

«Сука! Удавлю!!»

Подчиненного, отвечающего за информацию о девушке и попавшего под первую, неконтролируемую вспышку злости начальника, уже увезли в больницу, избитого до бесчувствия.

Если бы он не выместил на ком-то необузданный взрыв переполнявших эмоций, то вряд ли смог бы сейчас спокойно ехать на условленное место встречи со своей группой.

«Ничего, вечером будем на месте, а уж там мы точно что-то найдем и барышню сбежавшую. Нет, ну какова сука!»

Веронику раздражало бездействие.

Поздно ночью их с дедушкой и Апельсином привезли в дом Антона и Натальи Ринковых, а рано утром, пока они еще спали, все мужчины уехали.

Вернувшись вечером с работы, Антон попытался успокоить девушку, объяснил, что раз Матерый взялся, он сделает все как надо.

Хозяева замечательные люди, и их дети, и няня с домработницей, и дом, и пришедшая Дина с сыном Иваном, и это еще больше раздражало Нику, потому что их с дедушкой, не спрашивая, привезли и навязали этим хорошим людям. Веронике было очень неудобно пользоваться их гостеприимством.

Дедушка, который не мог сидеть без работы, тут же нашел себе очень важное дело. Он, стараясь быть тактичным, поинтересовался у Натальи, почему они не разводят огород, места же на участке предостаточно, хоть зеленушку какую к столу посадить.

– Да не умеем мы и как-то не думали об этом, – ответила она.

– Вы позволите мне поогородничать у вас? – спросил он у хозяйки. – Мы с Никушей уедем домой, а у вас зелень всякая будет к столу, это всегда в радость.

– Да, конечно, Василий Корнеевич, делайте что хотите и где хотите, только с двумя условиями! Первое, вы станете делать только то, что вам действительно нравится и доставляет удовольствие, и второе, вы дадите мне железное обещание, что не будете перетруждаться!

– Договорились!

Они обошли вдвоем с Натальей весь участок, подобрали место для грядок за домом, так чтоб и не на виду, и не совсем уж маленький получился огородец, и освещение чтобы достаточное, съездили на станцию и еще куда-то, купили семена, рассаду, и Василий Корнеевич приступил к делу.

Ника с удовольствием возилась с детьми и взялась помогать Наталье готовить. Апельсин, удвоив бдительность, обходил новые владения.

Кнуров ехал в дом к Ринковым совсем уж поздно, к ночи. Он устал, почти не спал и злился.

Тайник они нашли, подивившись мудрости покойного Игоря-Олега, но указания в нем были совершенно непонятны, и ясно, что без Василия Корнеевича в послании не разобраться.

Он просидел в архиве весь день, мало того, пришлось обращаться к Деду, чтобы получить разрешение. Дед, конечно, умница, присмотревшись к Сергею, сразу расщелкал, что он ввязался в какое-то непростое дело и уже взял интересный след, лишних вопросов не задавал, но мягко потребовал доложить детали. И хотя Кнуров давно уже не был его подчиненным, «сынком», как их всех называл генерал, но докладывать все-таки пришлось.

Да к тому же пришлось принимать в офисе срочного клиента, и хоть не любил Сергей совмещать дела, но иногда приходилось.

Кнуров поймал себя на том, что торопится, и сбавил скорость.

Он хотел видеть Нику, ее зеленые глаза, слышать спокойный, с придыханием голос, паузы между слов, эти летящие прядки волос, еле уловимый вишневый запах, вызывающий воспоминания о греховном наслаждении вишнево-коньячного шоколадного вкуса.

«Нет, нет, Матерый, это не для тебя! Кнуров, ты сбрендил! – вел он серьезный диалог с собой. – Никаких западаний. Ожиданий! Чур меня, чур!»

С этой Вероникой невозможны отношения, к которым он привык. Никакого легкого постельно-разговорного жанра, никаких отстраненно-безнадежных «я позвоню».

Она другая. Просто другая, и все, – слишком настоящая, умная и правильная девочка, из разряда тех, от которых он как раз держался на максимально возможном расстоянии.

Он битый-перебитый мужик – свободный «ходок», циник до костного мозга.

«Вот и нечего туда лезть! Между прочим, она тебя и не приглашала!»

Кнуров уволился в запас, когда приперло совсем уж по самое «не могу!» – вот именно по это самое он и не мог видеть и терпеть – глупые, преступные приказы, обусловленные высокой политикой, а чаще просто тупостью и бздением штабных начальников или большими деньгами, не мог видеть, как из-за этого гибнут молодые пацаны и разваливается армия. И много-много всякого дерьма той же направленности, о котором ни вспоминать, ни думать не хочется и тем паче становиться участником.

Уволился сразу, не рассуждая.

После одного из инцидентов с таким вот дерьмом штабным, хотя и прекрасно понимал, что для него нет ни места, ни какого-либо дела на гражданке. Он ничего другого не умел и при любых условиях оставался «спецурой» с подготовкой, закрепленной на уровне рефлексов и интуиции.

Да и хрен с ним, хоть дворником пойду, решил Кнуров. Но уйти в дворники ему не дали. Ринк встретил Серегу на выходе из «заведения» уже вольной птицей и забрал к себе работать.

К слову сказать, через фирму Антона прошли все, кто когда-то находился под его командованием или служил с ним вместе и ушел на гражданку. Кто остался работать у него же, кто, перекантовавшись первое время, подыскивал другое место, поспокойней, и уходил, а кого Ринк и сам турнул по разным причинам.

Антон с Мишкой к тому времени, когда пришел Сергей, уже поставили свою фирму на ноги, и он с удовольствием впрягся в дело.

Через пару лет они поняли, что имеют как бы два направления – то, чем занимались Антон с Мишкой, по большей части охрана и спецохрана, системы безопасности, а тот отдел, который возглавлял Кнуров, специализировался в основном на финансово-банковских кражах и аферах, активно используя новые технологии. А как нынче без них-то?

Сели они как-то вечерком втроем в кабинете у Ринка, посовещались и решили, что нужна отдельная фирма, специализирующаяся на кнуровском направлении. Вот тогда он и взял кредит, занял у мужиков денег и создал свое агентство. Работал как каторжный, почти не спал полгода, начав с полуподвального помещения на две комнатушки и двух подчиненных. Но он это сделал!

Отдал долги, встал на ноги, заработал серьезное имя и репутацию и клиентов приобрел непростых. А еще приходящую иногда, тяжелую, щемящую тоску о том, что в жизни ничего не исправить, не перерешать. Друзей, полегших в чужих странах, не воскресить, и нет и не будет у него никогда того, что есть у Антона и Мишки, – родной, близкой и любимой женщины, чтобы все понимала и чувствовала тебя настоящего.

Такая тоска притягивает, как магнит, собирая все потери в жизни, ошибки и упущенные возможности, и они встают перед тобой, как обвинители на суде. Бывает и такое с Кнуровым, накатывает.

Он познакомился с Натой и Диной на свадьбе, вернее, на двух свадьбах одновременно. Антон и Мишка устроили свадьбы в один день, отмечая это мероприятие совместно, по случаю чего были собраны все «братья», в том числе и Кнуров.

Он приехал в ЗАГС за полчаса до регистрации, как и положено, с дурацким букетом, в костюме, ношение которого освоил в совершенстве за последние годы, но который Сергея страшно раздражал и стеснял сегодня. Впрочем, Кнурова сегодня раздражало все. В кармане костюма от «Хьюго Босс» лежала плоская фляжка с коньяком, взятая с собой не случайно, а очень даже намеренно, что-то типа: «А не пошло бы оно все…» в соответствии с моментом и не отпускающим раздражением.

Стоя на крыльце перед дверью ЗАГСа, он ощущал тяжесть этой фляжки в кармане и ее вес, оттягивающий полу пиджака, что хоть немного примиряло его с неизбежностью того, что должно случиться с друзьями.

Возле заведения для брачующихся толпился народ. Молодожены и их гости загружались в машины, шумя, открывая шампанское. Счастливый жених помогал жемчужно-белой, всей в кружевах и рюшах невесте сесть в лимузин. У Кнурова эта бестолково-веселая толчея вызывала горечь во рту, от глупости и, как ему казалось, пошлости происходящего, этой преувеличенной радости, криков, поздравлений, пены шампанского, охапок цветов.

Что делают? Глупые дети!

От чувства неотвратимости события, которое сейчас произойдет с Антоном и Мишкой, горло спазмами сжимала тоска.

Какая свадьба-женитьба?!

Боже мой! Что они творят, он не хочет ни видеть, ни слышать, как с друзьями случится неизбежное – ожидание радостей семейного очага, любви и вера в это, и… каждодневное разочарование, а затем развод с выматыванием души.

И это было так тоскливо, так непоправимо, как мусорный бак, быстро заполняющийся всяким хламом.

И ведь не мальчики уже!

Должны же понимать, видеть! Еще и Дед!

Генерал от радости, что его ребята женятся, подсуетился и ускорил регистрацию брака, сократив «волнующее» ожидание от заявления до печати.

Уж Дед-то торжество сегодняшнее не пропустит точно, но пока его машины не было видно, не подъехал еще.

Оттягивая момент ненатуральных поздравлений и натянутой улыбки, Кнуров достал еще одну сигарету и закурил.

Огромная, тяжелая дверь ЗАГСа со скрипом отворилась.

Почему все двери учреждений скрипят одинаково?

На крыльцо вышла симпатичная девушка среднего роста, одетая в красивое светлое платье. От своего тягучего настроения Кнуров даже не стал рассматривать ее – так переживал!

– Извините, пожалуйста! – обратилась она к нему с улыбкой. – Вы не угостите меня сигаретой, я свои в этой суматохе забыла.

Он достал из кармана пачку, протянул ей. Она аккуратно двумя пальчиками вытащила сигарету и улыбнулась благодарно. Сергей убрал пачку, достал зажигалку и дал девушке прикурить.

– Спасибо, – поблагодарила она и спросила: – Вы гость на чьей-то свадьбе?

– Да, – нелюбезно буркнул он.

– Похоже, сие событие вас не радует! – улыбнулась девушка. – Вы, как это говорится, со стороны жениха или невесты?

– Жениха! – Он совсем не хотел разговаривать ни с кем и ни о чем.

– Значит, вам не нравится невеста вашего друга или родственника? – весело расспрашивала собеседница.

– Я с ней пока незнаком, – так же недружелюбно пробурчал Кнуров.

– А-а! – Она опять улыбнулась и понятливо кивнула: – Вы против женитьбы друга как таковой! Не верите в институт брака?

Он не ответил, покосился на нее недовольно.

Ну чего пристала?

Покурила? Вот и хорошо – иди своей дорогой!

А она вдруг положила ладошку ему на руку. Сергей посмотрел на ее руку и поднял глаза на ее лицо. Взгляд у нее был теплым, каким-то мудрым и дружеским.

– Вы не расстраивайтесь так. Может, вашему другу повезет, и все у них будет хорошо. Вы знаете, иногда так случается, что людям просто повезет, редко, но бывает! А вдруг здесь именно тот случай? – мягко улыбалась она.

Он рассмеялся. И, странное дело, его немного отпустило.

Черт его знает, может, действительно Ринку с Дубом и повезет!

– Ну, вот вы и улыбнулись! – обрадовалась девушка. – Ваши уже там?

– Там, – ответил Сергей, он видел машину Ринка, припаркованную недалеко от входа.

– Идемте? – спросила собеседница.

Он вздохнул, но настроение, изменившись, стало каким-то бесшабашным и более светлым, что ли.

– Идемте! – кивнул он.

Сергей придержал дверь, пропуская незнакомку вперед, и вошел в «святилище» счастья, следом за ней.

Навстречу шел Антон. Он весь сиял от радости, был одет в строгий черный костюм, в петлице, подчеркивая торжественность события, белела маленькая гвоздика.

– Матерый! – обрадовался командир.

Они обнялись, похлопали друг друга по спинам.

Антон отодвинулся, рассматривая Сергея, потом отпустил и… сграбастал незнакомку рукой за плечи, прижав к своему боку.

– Я уж думал, ты сбежала из-под венца! – посмотрел он на нее, счастливо улыбаясь.

Она звонко рассмеялась.

– Англичане говорят, что если невеста сбежала от алтаря, то неизвестно кому больше повезло.

– Мы этого проверять не будем! – Ринков чмокнул девушку в щеку. – Я смотрю, вы уже познакомились? – спросил он Сергея, слегка ошарашенного таким поворотом событий.

– Не совсем, – признался тот.

– Это Ната, моя жена, а это Серега Кнуров, я тебе о нем рассказывал.

– Очень приятно, – искренне сказала она, – а женой я стану через пятнадцать минут.

Так они и познакомились.

И подружились и с Натой, и с Диной. Сразу.

Наталья с Диной – единственные женщины в жизни Кнурова, с которыми он по-настоящему дружил и мог себе позволить расслабиться – не изображать из себя ни уставшего плейбоя, ни грозного начальника, ни заинтересованного любовника, а просто быть самим собой. Жаловаться, если приперло такое настроение, делиться радостью, когда она есть, даже посоветоваться о деле.

Он воспринимал семьи друзей как одно целое, единственно возможное для Антона с Натой и Мишки с Диной, и, теплел душой от радости за мужиков, что случилось с ними такое, встретили своих девчонок.

Кнуров очень удивился, когда Антон как-то позвонил и пригласил на годовщину свадьбы.

Как годовщина?!

Сереге казалось, что Антон и Ната были всегда вместе, а оказывается, только год!

Но для себя он не представлял такой счастливой возможности. Такие женщины, конечно, есть, но настолько редко встречаются, и, уж конечно, не в его жизни.

Однажды вчетвером он, Кнут, Пират и Стечкин завалились к Антону в дом без предупреждения, отметить очень удачно завершенное дело, и слава богу, было с кем разделить радость победы.

Почти под утро, измучившись бессонницей, Кнуров выбрался из постели и вышел во двор.

Все-таки жить за городом, на природе, прекрасно!

Солнце еще не встало, птицы громко гомонили, встречая рассвет, трава холодила росой ступни, где-то кричал петух и лениво побрехивала собака.

Чуть поскрипывали диван-качели.

Кнуров двинулся на звук и увидел Наталью с Машкой на руках.

– У нее зубки режутся, – объяснила Ната, когда Сергей присел рядом. – Всю ночь не спит, плачет. У Сашки тоже режутся, но он, как настоящий мужчина, только стонет и немного хнычет, а эта красавица пищит, мучается, пришлось выйти на воздух, покачать на руках. Сашку Антон с собой в кровать взял, спят обнявшись.

– Давай я ее подержу, а ты отдохнешь, – предложил Сергей.

Наталья кивнула и переложила спящую Машку ему в руки. Они покачивались легонько, молча смотрели на светлеющее небо и сосны, верхушек которых коснулись первые отблески света солнца, еще не показавшегося из-за горизонта.

– Красота какая! – восхитилась Ната.

– Да, у вас здесь замечательно!

Они поговорили о доме, о работе Антона и Мишки, о детях. И как-то неожиданно для себя самого Кнуров рассказал о своей бывшей жене.

– Ты ее что, до сих пор любишь? Ты бы хотел прожить с ней всю жизнь? – спросила Наталья.

Он удивленно на нее посмотрел.

Что значит: любишь до сих пор?

Об этом Сергей никогда не думал.

А собственно, почему он никогда не спрашивал себя, любил ли он ее вообще?

Кнуров молчал, качнул чуть сильнее качели, переложил Машу поудобней, она вздохнула во сне, от своих зубных горестей, поерзала и затихла, захватив в кулачок его указательный палец на левой руке.

– Ну ты и спросила!

– Но кто-то же должен спросить, если ты сам не задаешь себе эти вопросы, – пожала плечами Наталья.

– Я вот сейчас подумал, а любил ли я ее вообще? – Сергей помолчал, посмотрел на сосны, не находил слов, не знал, как объяснить и себе самому, и ей. – Когда ты на войне, там совсем другая жизнь, с другими законами, неправильными, извращенными, но иных там нет. Ты живешь по этим законам, принимаешь их, и твоя задача сделать так, чтобы как можно больше твоих пацанов осталось в живых. А для этого приходится стереть из памяти, из рефлексов другую, мирную жизнь со всеми ее правилами, нормами поведения и принципами. Потому что девушка, принесшая вам воды, будет с удовольствием наблюдать, как вы подыхаете, выпив отравленной водички, а восьмилетний пацан, которого вы накормили и пригрели, кинет гранату в люк БТР. И много еще всякого дерьма. И когда где-то там, в другой, непонятной и забытой тобой мирной жизни, есть кто-то, кто ждет, он становится нитью, связывающей тебя с человеческой нормальной жизнью и надеждой на то, что она у тебя есть, ты просто ушел ненадолго. Я жену вообще не знал как человека, как женщину, мы ведь очень мало прожили вместе и виделись редко, между моими командировками. Сейчас-то понимаю, что никакой такой уж любви не было. Ну, время пришло, понравилась девчонка, я и женился перед выпуском из училища, привез домой и месяцами не видел. А тогда мне, неверное, казалось, что люблю.

– Значит, это великое счастье, что она ушла именно так, – заметила Наталья.

– Не понял? – поразился необычайно такому сильному заявлению Кнуров.

– Знаешь, я вот смотрю на Антона, на Мишку, на тебя, на ребят наших и вижу необыкновенных мужчин. Вы, конечно, впереди планеты всей, куда-то влезть, ввязаться во что-то опасное, трудное, все время на старте, что для женщин вдвойне тяжело, мы же понимаем, что любите вы с разгона и в бой, ну, такие вот уродились. Но в силу вашей готовности спасать, защищать, прикрывать грудью в вас заложена огромная способность любить, запас доброты, надежности и ответственности и вам очень трудно переносить любое чувство вины. Если бы твоя жена сама не бросила тебя так некрасиво, по-предательски, то рано или поздно ты, перестав бегать по горам, спустился бы в обычную жизнь и увидел, что рядом чужой, нелюбимый человек. Мучился бы, старался наладить как-то отношения и все равно развелся бы. Но тогда инициатором стал бы уже ты и долгие годы обвинял бы себя, что не смог с ней жить, сохранить семью, а ведь она тебя ждала, пока ты воевал, и все в этом ключе. А она дала тебе возможность обвинять ее. Вот ты сейчас ни одну женщину к себе не подпускаешь, по сути, только используешь их в определенных целях, они все у тебя «одноразовые», а почему? Боишься душевной близости. А ведь мужчины тебя тоже предавали, и не раз, но ты же не перестал доверять всем мужчинам на свете. Почему же после предательства одной-единственной женщины отрекаешься от всех скопом?..

Они помолчали, думая каждый о своем.

Кнуров спрашивал себя, почему никогда не задумывался о том, что сейчас озвучила Наталья. Почему прошлое просто ныло, как больной зуб, уже без острой боли, вызывая лишь неприязнь, а не желание разобраться с самим собой и своим отношением к былому.

Надо было просто отправить его куда подальше и влюбиться по-настоящему, с ума сходить, звонить, ждать встречи, мучиться ревностью и переживать все прелести этой влюбленности, а не изображать разочаровавшегося в жизни байроновского героя!

– Никто не может тебе обещать, Сережа, что ты встретишь свою женщину и все у вас станет распрекрасно, – сказала Наталья, как будто прочитав его мысли. – Но рано или поздно придется перестать бояться боли, которую уже испытал когда-то, для того чтобы жить в полную силу, по-настоящему. Трудно и страшно еще раз поверить кому-то! Я знаю! Представь, от страха я чуть от Ринкова не отказалась и сбежала. Правда-правда. Он не дал. И, знаешь, это стоит любого риска, поверь мне! – улыбнулась она.

Почему Сергей сейчас вспомнил тот их разговор?

Почему за последние два дня он вспомнил так много из того, что давно уже убрал в глубины памяти, предпочитая не доставать и не думать о прошлом, не ворошить?

К дому Кнуров подъехал почти в полночь. Антон открыл ворота, впуская его. Сергей вышел из машины, потянулся, разминая уставшие мышцы. К нему вразвалочку подошел Апельсин, проверить, все ли в порядке, и так же неторопливо, не теряя бдительности, двинулся дальше обходить вверенную ему территорию.

– Как дела? – спросил, подойдя и поздоровавшись, Антон.

– Интересно! – ответил Сергей.

– Голодный?

– Да нет, перекусил что-то по дороге.

– Тогда спать, утром расскажешь.

– Спать – это хорошо. – Он потер ладонями лицо. – Устал что-то.

Сергей поднял голову и взглянул на темные окна второго этажа, чувствуя, что кто-то на него смотрит, и даже зная, кто.

Вероника слышала, как подъехала чья-то машина. Девушка встала с кровати, подошла к окну и смотрела, как въезжает на дорожку к гаражу знакомый автомобиль. В отблесках желтых фонарей, стоящих вдоль подъездной дорожки, она увидела, как Кнуров вышел из машины, поздоровался с Антоном, погладил подошедшего Апельсина.

Они направились не спеша к дому, и Кнуров вдруг поднял голову и посмотрел прямо на нее. Ника знала, что он не может ее видеть, но инстинктивно отскочила от окна перепуганной мышью, спрятавшись за шторой.

«Ну, в чем дело-то?! – возмутилась она. – Чего я пугаюсь этого мужика?»

Бог его знает почему вот уже два дня она все время о нем думает и уговаривает себя, что это только потому, что беспокоится о своей проблеме. Их с дедушкой подвинули, дав понять, чтобы сидели и не высовывались. Но Ника так не может: ей нужны действия, а не тупое сидение в гостях.

И вообще все неправильно, а как правильно, она не знает!

Кнуров жесткий, суровый, слишком много видевший и знавший, слишком благополучный, уверенный в себе, циничный и явно бабник. Всего слишком!

Одним словом, Матерый!

И если и бегать мышью шуганой от окна, то точно не из-за такого, как он! И тем более, упаси господь, влюбиться!

«А никто и не собирается! И не думаю я о нем вовсе, и вообще он меня раздражает! И ничего я про влюбленности не знаю, да и знать не хочу!»

Ника и на самом деле не знала, что это такое – влюбиться.

Ника никогда не была с мужчиной.

Не потому, что являлась неприступной, холодной или, не дай бог, феминисткой какой-нибудь ярой. Просто так сложилось.

Веронике было шестнадцать, когда погибли родители. Она не только мальчиков, вообще никого не замечала вокруг, держась, как за спасительный плот, только за две мысли – надо учиться и все время быть с Сонечкой!

После похорон дочери и зятя Сонечка слегла, и Веронике пришлось взять на себя все хозяйство. Бабуля же переносила горе одна, отказавшись переехать к ним. Ника разрывалась между двумя домами, поликлиникой, врачами, школой, пока бабуля не остановила этот бег.

– Никуша, я справлюсь, ты за меня не беспокойся. Я сейчас уеду на месяц, мне надо, а когда вернусь, помогу с Соней.

Теперь-то Ника знала, что она была с дедушкой, а тогда страшно волновалась – куда и зачем. А если ей плохо станет? У нее же сердце и давление!

Сосредоточившись на Сонечке и не придавая ничему другому значения, Вероника между делом закончила школу с золотой медалью и поступила в институт.

Бабуля постоянно помогала им деньгами, практически содержа их, но сидеть на ее шее Ника не собиралась и постоянно где-то подрабатывала вечерами и в выходные. У нее не оставалось ни физических, ни душевных сил, да и времени на лихую, развеселую студенческую жизнь.

Сонечка оправилась, но уже не была такой быстрой, жизнерадостной, как раньше, и все время прихварывала: то простудится, загриппует, то сердце прихватит, ноги разболятся – не одно, так другое.

После окончания Никой института бабуля, у которой на все случаи жизни имелись «хорошие знакомые, прекрасные специалисты», устроила Нику на работу с неплохой стартовой зарплатой.

Ника трудилась, как пони, впряженная в карусель, – без выходных и праздников, с ненормированным рабочим днем, который почему-то не нормировал только ее отдых. Но она стала классным специалистом с высокой зарплатой и заслуженным глубоким уважением начальства и подчиненных.

Какие там романы! Ну какие романы, смешно! Когда на руках две болезные старушки в двух квартирах и работа до упаду!

Да и никакого, хоть мало-мальского интереса не вызывали в ней мужчины, с которыми она работала или пересекалась как-то. Вот хоть ты тресни! Вероника открыла для себя тот факт, что, оказывается, большая их часть нытики. Истерики и комплексов от мании величия до собственной неполноценности у мужчин не меньше, а то и побольше, чем у женщин!

И ни разу у нее ручки не задрожали, и не забилось сердце быстрее, и не возникло желания узнать кого-то из представителей мужского пола ближе.

А потом умерла Сонечка, перед смертью тяжело и долго болея, а ровно через год, день в день, после нее умерла бабуля.

Вот так и получилось, что к тридцати годам Вероника Былинская ни разу даже не целовалась, не знала, как надо флиртовать, заигрывать, и совершенно не владела не то что искусством, а даже зачатками умения кокетничать, преподносить себя в лучшем свете и увлекать мужчин, толкаясь локтями на безграничном рынке невест, где предложение превышает хиленький мужской спрос.

Несколько раз, купив глянцевые журналы и проштудировав их, она убеждалась в полной своей тупости: все равно что читать китайские иероглифы – красиво, но ни черта не понятно! Зашвырнув гламурный издат куда подальше, Вероника смирилась со своей ущербностью, безнадежно успокаивая себя тем, что не всем дано родиться красивыми, сексуальными и привлекательными, а еще труднее преподносить себя в каком-то там распрекрасном выгодном свете.

Но наперекор себе и всему свету следила за своей внешностью: салон, немного спорта, дорогая одежда, подчиняясь естественной необходимости соответствовать занимаемой должности, уровню и кругу ее делового общения, откровенно при этом не понимая, на кой черт ей все это надо!

Эдакий вечный спор и маленькая война частного масштаба с самой собой.

Утром Вероника проспала.

Когда она пила кофе, в кухню прибежала Наталья с горящими от любопытства глазами.

– Никочка, давай скорее, там уже все собрались на террасе, ждем только тебя.

– Иду! – дожевывая по дороге бутерброд, сорвалась с места Вероника.

– Доброе утро! – поздоровалась со всеми хорошо воспитанная девушка Ника, поднимаясь по ступеням на террасу.

– Все в сборе, начнем! – предложил Антон.

– Мне звонил Константин Тишин. – Сергей сделал паузу и посмотрел на Веронику, как ей тут же показалось: осуждающе. – К нему пришла сестра с покаянием в вашем обмане. Костик спрашивал, не знаю ли я, где вы, ибо его любимая сестра Мила пребывает в панике и слезах по поводу исчезновения подруги, к тому же ее расспрашивали о вас какие-то мужчины.

– Милка им рассказала? – не поверила в такую возможность Вероника.

– Нет, – усмехнулся Кнуров. – Устроила целый спектакль, плакала, говорила, что везде ищет вас, что, наверное, пойдет в полицию, заявление о пропаже человека напишет. Уж не знаю, поверили они или нет, но пока больше не тревожили.

– Вы Костю успокоили? – спросила девушка, стараясь не отводить взгляда от этих серых глаз.

– Да. Второе… – Кнуров взглянул на дедушку. – Как я и предполагал, гости в вашем доме, Василий Корнеевич, обосновались надолго. Расспросили грамотно всех ваших соседей, а потом объяснили им, что они, дескать, сняли у вас дом на месяц, пока вы в больнице, а договорились с вами через вашего друга.

– Что-нибудь нашли? – спросил дедушка.

– Нет, пока нет, мои ребята присматривают. А теперь самое интересное. Как вы думаете, где можно было оставить важные бумаги, точно зная, что грядут очень неспокойные времена и все, что к ним прилагается, – передел собственности, домов, контор, новые учреждения, если учитывать, что тот, кому адресованы бумаги, не агент КГБ и в обычном оперативном месте передачи не спрячешь?

– И так, чтобы никто не нашел, а если нашел, то не понял? – уточнила Ната.

– Да, – кивнул Кнуров. – Василий Корнеевич передал мне конверт с инструкциями, который оставил ему Игорь. Там адрес и приписка.

Сергей достал конверт, вытащил из него лист бумаги и протянул Веронике; она, прочитав, передала дальше. Под адресом было написано:

«Ищи старые бумаги, вспомни имя, отчество и фамилию того человека, который давал тебе приют в коммуналке в восемьдесят пятом, вспомни и то, что он восемнадцатого года рождения».

– Была в этом конверте еще одна записка с другим адресом и той же информацией, на случай, если по первому будут утеряны данные. Адреса, уже известные вам, Василий Корнеевич, те которые оставлял вам Игорь, когда неожиданно уезжал.

– Сережа, не томи, где это было? – не удержалась Наталья.

– Это поликлиника, – усмехнулся Кнуров.

– Да ты что! А ведь точно, поликлиники никто никуда не переносил! – поразилась Наталья.

– Правильно, но даже если переносили, то архив сохраняли всегда. Старые бумаги – это архив. Василий Корнеевич отдал мне также инструкции, которые оставлял для него Игорь, в них написана фамилия того самого Леонида Ивановича, к которому вы якобы приезжали.

– Подожди, – прервала его Ната, – карточки сдают в архив, но через пять лет их передают в общегородской архив, а потом, кажется, уничтожают?

– Да, если человек умер или выбыл из города, не забрав карточку, но Леонид Иванович не умер, и карточка так и лежит в архиве много лет. На ней есть отметки, что ему звонили, и указано, что он жив, здоров и находится по тому же адресу.

– Вы ее нашли, – констатировал Василий Корнеевич.

– Вот она.

Сергей достал из кожаной папки и положил на стол самую обыкновенную амбулаторную карту, не пухлую и потрепанную, как обычно у пожилых людей, а тонкую и аккуратную, которой явно редко пользовались.

– Просмотрев все записи, мы нашли только одну, не имеющую отношения к здоровью. Вы, Василий Корнеевич, потом сами посмотрите, может, что-то еще отыщете.

– Обязательно. Показывай, что нашли.

Сергей полистал страницы и где-то в середине карты в обычной врачебной записи о приеме пациента в конце листа наткнулся на приписку:

«Ищи богатство в святости женщин. Ибо в их святости сокрыты все тайны познания».

– Это все. Василий Корнеевич, вам это высказывание что-то говорит? – посмотрел на деда Кнуров.

– Нет, – вздохнул дедушка, – буду думать, вспоминать, посмотрю внимательно карточку.

– По другому адресу и в другой поликлинике то же самое, вот вторая карточка. – Он достал из папки и передал дедушке вторую амбулаторную карту.

– Что, больше никаких зацепок? – спросил Антон.

– Нет, тупик! Затейником, однако, был ваш двоюродный дед, Вероника, – с досадой сказал Сергей.

Кнуров не стал рассказывать о том, что раскопал в архиве, пока рано. Он попробует зайти с другой стороны, но это даже не намек на хоть какую-то ниточку, а попытка отработать все варианты и немного интуиции.

– Раз это все, тогда поехали трудиться, – распорядился Антон.

Антон с Натой, Сергей и Василий Корнеевич, продолжая обсуждать, что эта запись могла бы значить, поднялись из-за стола и спустились по ступенькам террасы. Ника, задумавшись, осталась за столом. Она взяла медицинскую карту и перелистывала ее.

– По-моему, я знаю, о чем здесь говорится, – негромко сказала она.

Все четверо, замолчав, одновременно повернулись к ней. Василий Корнеевич быстро подсел к внучке на скамейку и, поцеловав в лоб, весело спросил:

– Ну, ну, давай, говори, что придумала!

– Знаешь, после того как бабуля рассказала мне о своей жизни, я несколько дней ходила под сильнейшим впечатлением и все приставала к ней, задавала всякие вопросы, уточняла детали.

Ната, быстро вбежав по ступенькам, села напротив деда и внучки, за ней подтянулись мужчины и устроились рядом, на скамье.

– Так вот, – продолжала Ника, – я у нее тогда, помнится, спросила, а куда делась жена Олега, ну та, из-за которой они якобы от него отреклись. И бабуля мне так интересно ответила, что, мол, девушка-то была абсолютно советская, прямо на всю голову, и умная, она же с Олегом в одном учреждении служила, а там дураков не держали, но до тупости боготворившая Сталина.

– Да, она «стучала» на Олега, «вела» его, как тогда это называли в органах, но это все равно ее не спасло, – заметил Василий Корнеевич.

– Вот и бабуля сказала, что она и поумнела, да поздно, – кивнула Вероника, – что всю ее семью расстреляли, а женщину спас Олег, спас и помог спрятаться. И еще бабуля так странно пояснила, что, может, и не по силам ей такая жизнь и спасение, а может, она там грехи-то и отмолит. Я спросила, в тюрьме, что ли? А бабуля усмехнулась и ответила, для кого и монастырь тюрьма.

– Умница! – похвалил обрадовавшийся дедушка и чмокнул внучку в висок. – Ты всегда соображала побольше других, Кирюша гордилась тобой! А я, может, и не вспомнил бы! Забывать уж многое стал. – И, еще раз поцеловав Веронику, он посмотрел на Наталью и мужчин, сидевших напротив, и пояснил: – Рассказывал Игорь, что сам писал рапорт об исчезновении жены и опознал труп какой-то женщины, он договорился с кем-то в морге, чтобы сообщили, когда поступит неизвестный женский труп с разбитым лицом. Большие деньги заплатил, может, и не только деньги. А ее он увез в монастырь. Она была жива, и до самой смерти Игоря они поддерживали связь каким-то образом. А как сейчас, жива ли, нет, не знаю.

– Жаль, что не довелось знать Олега-Игоря вашего! Вот у кого есть чему поучиться! – восхитился Сергей и посмотрел на Ринка, пояснив: – Ты не представляешь, какие он схемы закручивал! Шедевр!

– И где этот монастырь? – спросил Антон у дедушки.

– А вот этого он никогда не говорил, – развел руками Василий Корнеевич.

– Вот черт! – расстроилась Наталья. – Их же полно, да и ее мирское имя давно уже забылось, наверное! Как же ее искать?

– Я думаю, что не так уж и сложно, – успокоила ее Вероника. – Во-первых, сколько действующих монастырей было в то время в стране? Единицы. А во-вторых, в них и монашек-то наверняка находилось тоже единицы. И уж тем более в те-то времена совсем не поступало новых сестер, а если и поступали, то это было событие. В каком году она ушла в монастырь? – спросила Ника у дедушки.

– В сороковом.

Девушка повернулась к Сергею:

– Вы сможете узнать дату ее мнимой смерти?

– Уже. Август сорокового года, – ответил он.

– Скорее всего, Олег не мог отлучаться надолго, – принялась излагать свои мысли Вероника, – значит, надо выяснить, какие монастыри были действующими в то время, и узнать про женщину, поступившую туда в августе – сентябре сорокового. Это возможно?

– Вполне. И что дальше? – подхватил линию рассуждения Кнуров. – Если женщина жива и мы ее найдем, то уверен, что разговаривать она будет только с Василием Корнеевичем, раз Олег оставил сообщение именно для него, то и она знает о его существовании. А если умерла, то, скорее всего, оставила для него какое-то завещание. Ни с кем другим беседовать она вот точно не станет. А искать в монастыре что бы то ни было бесполезно, вот где уж можно спрятать на века что угодно, так это там – хоть ящики с золотом, хоть танки с пушками, не говоря уж о документах. Значит, придется нам с вами ехать, Василий Корнеевич.

– Не придется! – возразила Ника. – Раз Игорь поддерживал с ней связь до самой своей смерти, значит, она знает и обо мне. Думаю, такой вариант он предусмотрел.

– Игорь предусматривал все варианты, – поддержал внучку дедушка.

– Тогда поеду я, как только вы ее найдете.

У Сергея зазвонил телефон.

– Да!

– Это Пират. Мы установили личности всех троих.

Сергей обменялся с Антоном быстрым взглядом еще до разъяснений Пирата, понимая, что новости не из разряда приятных.

– Понял! – ответил он, выслушав доклад и отключая телефон.

Твою мать! Вот твою же мать!!

Во что же ты вляпалась, девочка, со всем своим загадочным «наследством», вишнево-коньячной начинкой, неприступным взглядом и замечательным дедушкой Василием Корнеевичем?

«Похоже, что дело перестало быть просто частным делом Вероники Былинской! Ах ты ж господи! И ведь придется идти к Деду!»

– Обсудим это в следующий раз. А сейчас мне надо ехать, – завершил беседу Сергей, поднимаясь со скамьи.

* * *

Они прошерстили весь дом вдоль и поперек, от крыши до фундамента! Дважды! Нашли подземный ход, которым явно уже много лет никто не пользовался, с осыпавшейся кое-где землей, несколько тайников, весьма искусно встроенных в стены, но пустых, заросших паутиной и присыпанных многолетней пылью. Его это нисколько не удивило – дом строился еще до войны, хозяин, кадровый военный, видимо, ожидая репрессий, сделал и подземный ход, и тайники. Причем сделал так добротно, что если бы обыск проводили простые менты, то вряд ли бы что-то обнаружили.

Проверили они с металлоискателем и огород, и лес вокруг выхода из подземного хода, но, кроме пары ржавых железок, ничего не нашли.

И дед канул неизвестно куда. В больницы он не поступал, как в московские, так и ближайшего райцентра. Но это ничего не значит, мог спокойно остаться лежать у своего друга дома, а мог и уехать куда-нибудь далеко к тому же другу и там лечь в больницу. А вот найти его фронтового друга за такой короткий срок нереально.

Его оперативники осторожно опросили соседей и выяснили, что никакая девушка сюда никогда не приезжала. Вообще никогда и в частности в последнее время. Наезжала бабка каждое лето, но только она.

Наверняка два дедка, которые жили в загородном доме, ничего знать не знали ни о каком золоте и документах, но искать исчезнувшего ветерана надо.

В такие совпадения он не верил: чтобы именно тогда, когда идут поиски, дед, сидевший тут сиднем много лет, куда-то вдруг делся.

Черт! Черт!

Похоже, из этой избушки с сюрпризами ничего не вытащишь. Людей он здесь оставит на всякий случай, но надо искать в другом месте, и что-то ему подсказывает, что делать это лучше через подругу сбежавшей девки, эту Милу, вернее, через ее богатого брата Константина Тишина!

И еще раз проверить всех подруг бабки.

Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, что кто-то другой сейчас направляет развитие событий. И операция, которая так легко и просто начиналась, приобретает очень опасный оборот. И девка оказалась непроста!

«Как же я ее не просчитал?! Как мог так расслабиться?! Но это ничего не меняет, просто придется больше работать!»

* * *

В середине дня Кнуров «срисовал», что его «пасут».

Именно почувствовал, потому что «вели» его грамотно, профессионально, даже по глухим пробкам, и, чтобы обнаружить наружку, ему пришлось покрутиться по центру Москвы, «поводить» ребяток за собой.

«Все чудесатее и чудесатее, как говорила девочка Алиса, путешествуя по кроличьей норе. Хоть выходи и спрашивай: «Ребята, из-за какого клиента «пасете»?» – усмехнулся про себя Сергей.

Он достал сотовый и набрал номер:

– Кнут, минут через тридцать подошли кого-нибудь на Маяковку. Возле «Сатиры» перехватите за мной «девятку», «мокрый асфальт», номера не видел, хорошо работают. Надо за ними присмотреть.

– Лады. Сам приеду!

Если это по последнему клиенту, то ничего страшного и вполне ожидаемо. Но если «ведут» его по делу Вероники Былинской, значит, Сергей где-то прокололся!

«Стоп! Давай рассуждать, как они. Дамочка сбежала. Где она могла «залечь»? Сначала все друзья и родственники бабули и семьи. Ну, это день-два, просто посмотреть, порасспрашивать и убедиться, что ее там не было и нет. Потом они выходят на дом. Там тоже облом. Причем полный. Я бы на их месте стал искать ее у Кости. Вполне логично – ее знает с детства, мужик он богатый, влиятельный, вполне способен помочь. И спрятать, и убежище предоставить. Да, но если бы кто-то вышел на Костика и стал задавать вопросы, или тереться рядом с домом, или их заметила охрана, или потревожили бы его сестру, он бы сразу мне сообщил, – размышлял Кнуров, продолжая «вести» ребяток на хвосте и посматривая в зеркало заднего вида. – А собственно, совершенно не обязательно на него выходить, достаточно навести о нем справки и узнать, что два года назад у Константина случилась весьма непростая ситуация в бизнесе, и уточнить, кто ему помог решить проблему. Да хотя бы и у того, кто эту проблему создал. И все! Понятное дело, что Вероника могла обратиться за помощью к нему, а он перенаправил ее к нам. Дальше просто – присмотреть за мной и моими ребятами, для «порядку», как говорится, а вдруг девочка у нас. А вот тут возникает проблема у мужика этого Михаила Ивановича: то, что «хвост» мы сразу обнаружим, это он понимает, значит, чтобы глобально нас «вести», требуется большая команда. Пользоваться служебным положением он не станет, не будет «светить» поиски в конторе – делиться придется или, не дай бог, начальство поинтересуется его делами. А он и не стал действовать через контору, Юрик проверил – в розыск Былинская не объявлена, ориентировок на Нику нет. Ладно, дня два относительно спокойных у нас есть, а нам как раз столько и надо. Мои их «поводят», оттянут на себя часть людей. Черт! Они профи, еще какие, все бывшие конторские, и бог его знает, какая у них аппаратура, агентура и вся хрень прилагающаяся! Да и Генерал просил сделать так, чтобы этот Михаил Иванович засветился! Надо подумать, с Ринком посоветоваться, очень не хочется Нику подставлять как приманку!»

Благополучно передав «хвост» Кнуту, он быстро оторвался от преследователей.

После того как Антон с Сергеем уехали, Вероника поняла, что если не займет себя хоть чем-нибудь, то либо начнет тихо сходить с ума, либо завоет, что, в общем-то, одно и тоже. И она решительно направилась к Наталье.

Наталья с дедушкой устанавливали на лужайке перед домом большой детский надувной городок: какие-то домики, длинные ходы, похожие на больших червей, огромные кубы с лазами внутри и много всякого интересного и загадочного для деток.

– Ната, у вас здесь есть Интернет? – спросила Ника, сам компьютер она видела в одной из комнат на втором этаже.

– Конечно! – разулыбалась Ната. – Я тоже об этом подумала, но мне надо сначала детей с няней на воздух выпустить, а ты иди посмотри, что там про монастыри есть, я к тебе потом присоединюсь!

Весь день Ника просидела за компьютером, ковыряясь в Интернете и выуживая из разных источников информацию о монастырях на всей территории бывшего Советского Союза.

Несколько раз приходила Наталья и «зависала» рядом, но кто-то обязательно ее звал, и она убегала по хозяйским делам. Один раз Ника сделала перерыв, спустившись в столовую обедать.

Дедушка потчевал их борщом совершенно необыкновенной вкусности, приготовленным по только ему одному известному рецепту.

И, как бы ей ни хотелось не уходить из-за стола от легкой, шутливой беседы, сопровождавшей обед, от Натальиного звонкого смеха и чопорной, поджавшей губки няни, от веселых детских голосов и проказ, от посмеивающегося дедушки, солнца, заливающего кухню, восхитительного борща, но Вероника заставила себя вернуться к поискам.

Ближе к вечеру Вероника поняла, что если еще хоть немного почитает обо всем, что творилось с религиозными служителями после революции в России, то ее физически и реально тошнить начнет от мрачного кошмара и полного беспредела бесчеловечного, происходившего в те времена.

Она вышла из Интернета и выключила компьютер.

Ужас какой-то, что вытворяли с монашками! Их насиловали, сжигали, топили, расстреливали! На всей территории страны не осталось ни одного действующего монастыря, если и остались, то в такой непролазной глуши, куда и советская власть-то дошла не сразу, и то в виде одного-двух представителей. Были, наверное, и совсем оторванные от цивилизации религиозные учреждения, но в интересах этих единичных монастырей информация о них скрывалась церковью от властей. Да, не так уж легко, как казалось, будет найти жену Олега!

Приехал Антон.

Подойдя к лестнице, Ника услышала, как его приветствует семья – Натальин смех, звук поцелуя, Машкино радостное лепетание, не менее радостный Сашкин басок.

Ника улыбнулась: какое счастье, что есть такие семьи и по-настоящему родные, любящие друг друга люди! Как когда-то было и у нее. Вероника торопливо тряхнула головой, прогоняя непрошеное, запретное воспоминание – нет, ни вспоминать, ни думать об этом нельзя! Не готова она да сих пор! Не стоит это трогать!

– Ника! – прокричала снизу Наталья. – Иди к нам!

Вероника спустилась на первый этаж, поздоровалась с Антоном и забрала у него Сашку, Марию взяла Ната, давая отцу возможность переодеться и умыться.

– Ужинать! – позвал из кухни-столовой дедушка.

Василий Корнеевич сегодня весь день «дежурил» по кухне, предварительно выдержав словесный бой с Натальей, волновавшейся, что он себя перетруждает, да к тому же готовит на эдакую ораву.

– Да с чего мне уставать, Натальюшка? Огородом я сегодня не занимаюсь, немощным пока себя не чувствую, да и уважаемая Вера Петровна мне поможет!

– С удовольствием, Василий Корнеевич, – поддакивала улыбчивая, кругленькая, очень добродушная домработница.

Она старалась находиться рядом с дедушкой, помогая ему готовить и, когда была свободна, приходила помочь с огородом, и как-то все с улыбочкой, глазками посверкивая.

Ника, подозревавшая, что Вера Петровна имеет на дедушку виды, улыбалась – а почему нет? Он еще ого-го! Вон какой сказочный богатырь!

Но дедушка умело уходил от напора веселой домработницы, умудряясь переводить разговоры и намеки в дружески-уважительный тон.

После шумного веселого ужина с детьми, сидевшими на своих стульчиках и громко тарабанившими по ним ложками, Ника решила пройтись по участку.

Во-первых, чтобы скинуть с себя эту бессильную жалость, которая накопилась за целый день по мере поступления информации о монашках, а во-вторых, что-то постоянно не давало ей покоя, какая-то интересная и важная, но до конца не сформировавшаяся мысль.

Поймать ускользающую мысль Веронике так и не удалось, зато она вдруг вспомнила нечто важное, о чем совершенно забыла. Вот напрочь! И от этого она аж подскочила, вызвав негодующий скрип качелей.

– Боже мой, как я могла забыть?!

У Марии Гавриловны сегодня день рождения. Она одна из самых близких подруг Сонечки и бабули с детства. Родной и близкий им человек! Каждый год в этот день они собирались втроем у Марии Гавриловны и устраивали праздник. Гораздо более торжественно и значимо, чем принято отмечать обычные дни рождения, потому что с этой датой у бабушек и Марии Гавриловны было связанно что-то очень важное в их жизни, о чем они никогда не рассказывали.

В тот день, когда Вероника, демонстрируя следившим за ней активную разыскную деятельность, навестила Марию Гавриловну, они долго беседовали, пили чай, и Мария Гавриловна, словно извиняясь, попросила Веронику прийти в гости в день рождения.

– Я никак не могу привыкнуть, что девочек нет, а без них этот день не имеет значения. Ты приди, пожалуйста, Никочка, мы посидим, девочек вспомним, – заглядывала ей в глаза с надеждой старушка.

У Вероники сердце разрывалось от понимания, что вряд ли придет, и она что-то неубедительно мямлила о плохом еще самочувствии и каких-то проблемах, сказала, что постарается, и чувствовала себя распоследней дрянью, обижающей близкого ее любимым бабушкам, да и ей самой человека.

И было отчаянно стыдно врать, но и правду рассказать она не могла. Мария Гавриловна расстроилась сильно, это было заметно, и наверняка обиделась, но виду не подала, заверила с грустью, что все понимает.

Всю дорогу, пока добиралась до кафе, где они тогда договорились встретиться с Милкой, Вероника мучилась ужасным чувством вины и злости на каких-то уродов, из-за которых приходится обманывать и обижать невниманием замечательную женщину!

– Так, что делать? – задала она вслух себе актуальный во все времена вопрос.

И принялась быстро ходить от качелей к забору и обратно, пытаясь сообразить, как ей поступить и что предпринять.

«Звонить нельзя ни из дома, ни с чьего-либо мобильника, телефон Марии Гавриловны наверняка прослушивают! Она лучшая подруга бабушек, рано или поздно я могу ей позвонить! Да сто пудов они разузнали об этом факте, нашли же эти козлы дедушкин дом! Точно слушают!»

От качелей к забору, от забора к качелям – туда-сюда. Думай! Думай!

«Сейчас полвосьмого, если сесть на электричку, часа через полтора, ну, час сорок, я у нее, это десять-двадцать минут десятого. Быстро поздравить и назад, около десяти есть электричка. Можно успеть! – Вероника рванула к дому, но резко остановилась от пришедшей вдогонку мысли: – Подожди, подожди, Никуша! Во-первых, это глупо, так рисковать, за ее домом вполне могут следить и ждать тебя, особенно сегодня, наверняка они знают про день рождения Марии Гавриловны, а во-вторых, никто тебя не отпустит, тем более Антон!

Но я не могу ее не поздравить! – разозлилась она. – Давай думай, считается, что ты умная! – И, вздохнув тягостно, констатировала: – Умная не поперлась бы куда-то, рискуя быть пойманной, это ты о себе слишком хорошо подумала! Давай лучше успокоимся и расставим приоритеты. Ты можешь ее не поздравить? Нет! Категорически нет! – Она тяжко вздохнула еще разок, как пушкинская старуха перед разбитым корытом, и вынесла вердикт: – Тогда надо ехать!»

Ехать ей не хотелось.

Ужасно не хотелось. Вероника отлично понимала, что это глупо, ну, очень глупо и рискованно. Она боялась даже приблизительно представить, что будет, если об этом узнает Кнуров, вернее, когда он об этом узнает.

Но время поджимало, и если принимать решение и ехать, то прямо сейчас. И она решилась, ругая себя последними словами почем зря, поднялась к себе в комнату, достала кошелек из сумочки, пересчитала деньги, вдруг на такси придется возвращаться, да и вообще, мало ли что. Но уехать втихаря, никого не предупредив, – это уж совсем разум последний потерять, так она не могла, и Ника написала записку дедушке:

«Дедуля, я понимаю, что это очень-очень глупо, но мне обязательно-обязательно надо съездить и поздравить Марию Гавриловну. Уверена, ты знаешь, что она лучшая подруга бабушек. Сегодня у нее день рождения, и наверняка тебе бабуля рассказала, что с этой датой связано нечто значимое в их жизни (мне, например, этот секрет неизвестен). Обещаю вести себя предельно осторожно. Я быстро, не волнуйся, десятичасовой электричкой вернусь.

Целую, Ника.

P.S. Не ругай меня сильно. Ладно? Я и сама себя ужасно ругаю. Обещаю постараться не привести «хвост».

Вероника прошла в соседнюю комнату, которую занимал дедушка, и положила записку на кровать. Дедушка ложился около десяти, значит, раньше ее никто не хватится.

Ринковы и Василий Корнеевич сидели в гостиной на первом этаже и о чем-то беседовали. Ника подошла к перилам и обратилась к Наталье:

– Ната, я поковыряюсь еще в Интернете перед сном?

– Да, конечно, что ты спрашиваешь, ей-богу!

Ника прошла в конец коридора, постояла на краю верхней ступеньки, позволив себе еще немного сомнений и угрызений совести, затем спустилась по узкой лестнице, ведущей к задней двери, и очень тихо вышла во двор.

Не доходя до угла дома Марии Гавриловны метров десять, наверное, девица Былинская вдруг резко свернула и, прошагав через газон, внимательно оглядываясь по сторонам, не видит ли кто ее странных маневров, спряталась за куст сирени, чуть не переломав от усердия букет, который купила на вокзале.

Она печально констатировала тот факт, что укрытий, из-за которых можно было бы вести наблюдение за территорией перед домом, маловато. Множество хилых, невысоких кустов, непригодных для такого рода деятельности, реденькие деревья, за которыми и не спрячешься, детская площадка посреди двора, где сейчас сидела компания подростков, еще несколько высоких кустов сирени ближе к дому, вот и все. Позиция, которую заняла Ника, оказалась не самой удачной: отсюда просматривалась только часть двора. Стараясь соблюдать максимальную осторожность, Вероника обошла по довольно приличной дуге подростков, сидящих на площадке, и перебежала к другому кусту сирени. А вот отсюда просматривался и двор, и подъезд.

«Если за домом следят, то наверняка из машины», – блеснула сообразительностью барышня Былинская.

Она внимательно осматривала территорию и не заметила ни одного подозрительного человека. Хотя, скажите на милость, как можно отличить подозрительного человека от добропорядочного? По надписи на груди: «Я криминальный элемент!» Других вариантов распознавания в страдающем от чувства вины разуме гражданки Былинской не возникало. Какая-то девушка зашла в дальний подъезд, мужчина и женщина вышли из другого подъезда и направились к проспекту, три бабульки беседовали у нужного Веронике подъезда. А вот рассмотреть в сгущающихся сумерках, есть ли кто-то в припаркованных машинах, не имелось никакой возможности.

– Вот черт! – прошипела Ника, понимая всю бесполезность и идиотизм своей разведывательной деятельности и беготни по кустам.

Что она тут может высмотреть?!

«Проходы к дому с трех разных сторон, поэтому вряд ли те, кто наблюдает за мной, будут стоять далеко от подъезда, – принялась рассуждать новоявленная разведчица. – Господи, ну не стоять же мне здесь до ночи!»

В это время из первого подъезда вышел мужчина. Отключив на ходу сигнализацию в стоящем прямо на тротуаре джипе, он сел в машину, включил фары и, не торопясь, поехал через двор к выезду на проспект.

– Ну прямо как в киношном детективе! Специально для непутевой героини и динамичного развития сюжета! Спасибо, Господи! – прошептала, радуясь, Вероника.

Двигаясь вдоль дома, автомобиль подсветил фарами все припаркованные машины. И вдруг Ника совершенно ясно и четко рассмотрела в одной из них, в синих «Жигулях», стоявших аккурат напротив подъезда, в котором жила Мария Гавриловна, человека.

От страха и понимания, во что она по счастливой случайности только что чуть не вляпалась, сердце ухнуло куда-то вниз, ноги ослабели, желудок схватило ледяным спазмом, а кровь застучала молоточками в висках.

– Спокойно! – принялась уговаривать себя Ника. – Ничего не случилось! Я же не поперлась сразу в подъезд с букетом наперевес!

Страх отпускал понемногу, напоминая о себе остаточными явлениями в виде дрожи в руках и слабости в ногах.

– А вот не надо шастать по темным дворам, и дрожать не пришлось бы, разведчица хренова! И чего тебе, идиотка такая, не сиделось в доме? – вытянув перед собой ладони, ругалась Вероника, наблюдая, как руки мелко дрожат. – Пила бы сейчас чай в окружении очень милых людей и Апельсина! Нет, понесло же тебя старушку поздравить! Убогая ты моя! Если Кнуров про это узнает, я даже думать не хочу, что он скажет или сделает! Просто убьет, и все! Притюкнет натурально!

И тут кто-то сильно схватил ее за правое предплечье, одновременно другой рукой зажав рот. От ужаса Вероника забыла, что можно сопротивляться, даже блеять или мычать забыла.

– И если не получу от этого удовольствия, то хоть злиться перестану! – раздался очень недовольный шепот Веронике прямо в ухо. – Сейчас я уберу руку, а вы будете молчать. Если поняли, кивните.

Ника торопливо кивнула. И еще кивнула раза два для убедительности.

Он осторожно убрал ладонь и развернул девушку к себе лицом.

Перед ней, воплощая ночные кошмары, стоял очень недовольный Сергей Викторович Кнуров.

«Уж лучше бы это был Михаил Иванович!» – подумала Вероника трусливо.

Ничего не говоря, Сергей опять ухватил ее за руку и потащил за собой. Она плелась сзади, стараясь поспевать за его широкими, почти неслышными шагами, с тоской представляя все, что сейчас услышит в свой адрес.

Они прошли между домами и через переулок вышли на соседнюю улицу, где обнаружилась его машина. Кнуров затолкал девушку на переднее пассажирское сиденье, обошел машину, сел за руль и развернулся к Нике всем корпусом.

Вероника молчала и смотрела вперед.

– У меня есть правило: если клиент выкидывает нечто подобное, я сразу разрываю с ним договор! – жестко, произнося каждое слово с нажимом, сказал Кнуров.

– Я понимаю, – ответила Вероника.

– В вашем случае я делаю исключение только потому, что Василий Корнеевич прочитал мне вашу записку и объяснил, насколько важно для вас было поздравить Марию Гавриловну именно в этот день и что она значит для вашей семьи.

– Не надо! – ответила Ника, сжав обеими руками ненужный теперь букет.

– Что не надо? – уточнил Кнуров.

– Не надо делать исключения! – посмотрела на него она. – Я не девочка пяти лет, чтобы меня сначала пожурить, а потом снисходительно погладить по головке и дать конфетку! Я отдавала себе отчет, какие могут быть последствия. Но поступить по-другому не могла!

– Могли. – Он отвернулся от нее, завел машину и тронулся с места. – Почему вы не рассказали, что эта встреча так важна для вас, мне несложно было ее устроить, и обошлось бы без нервов и волнений?

– Мне очень стыдно, но я забыла! – призналась Вероника. – Я до сих пор не могу понять, как я могла забыть! А когда вспомнила, времени на обдумывание не оставалось.

– Вы должны были позвонить мне или объяснить ситуацию Антону.

Кнуров достал из кармана пиджака мобильный телефон и протянул девушке.

– И у него, и у меня есть телефоны, номера которых невозможно определить или вычислить. Звоните, поздравляйте и скажите, что вы в другом городе.

Ника взяла телефон, задумавшись, подержала его в руке и набрала номер. Она поздравила Марию Гавриловну, долго извинялась, объяснила, что ей срочно пришлось уехать, и обещала, что как только вернется, то сразу придет в гости. Еще раз поздравила, извинилась и попрощалась.

– Спасибо! – поблагодарила Вероника, вернула телефон и спросила: – Кто обнаружил мое исчезновение?

– Конечно, Ринк! – усмехнулся Сергей. – Его насторожили интонации вашего голоса, когда вы спросили про Интернет, а наш командир не любит, если что-то его настораживает. Он поднялся на второй этаж, вас не нашел, зато обнаружил записку. Переговорив с Василием Корнеевичем, сразу позвонил мне.

Звонок Антона застал Сергея, когда он уже подъезжал к своему дому. Кнуров полдня просидел в архиве МВД, потом мотался в два разных конца Москвы, по дороге скинув «хвост» Кнуту, стоически выдержал все пробки, а в конце дня пересекся с неким представителем духовенства, с которым они договорились о встрече на завтра, в восемь утра.

Выруливая на стоянку, Кнуров мечтал, что сейчас наконец окажется дома, примет душ, выпьет горячего чаю с маминым вареньем и заляжет на диване изучать документы, которые взял с собой и которые надо обязательно просмотреть.

Когда Антон и Василий Корнеевич объяснили ему, куда и почему уехала девушка Вероника, он ругнулся, развернул машину и поехал «спасать девицу», испытывая почти братские чувства к Михаилу Ивановичу, жаждущему дать «укорот» сей ретивой барышне.

Он приехал раньше ее, проверил подходы и территорию вокруг дома, быстро обнаружил сидящего в «Жигулях» и, заняв удобную позицию, стал ждать прибытия беглянки непутевой.

Девушку он увидел сразу.

Раздражение, которое Кнуров испытывал и подогревал в себе мысленно, давая далекие от положительных эпитеты ее уму, вдруг удивительным образом исчезло.

Она шла по направлению к дому не по кратчайшей от проспекта дорожке, а с другой стороны, видимо, сделав большой крюк, и, неожиданно резко свернув, двинулась через газон параллельно строению.

– Умная девочка! – похвалил, окончательно успокаиваясь, Кнуров.

Наблюдая ее перебежки, он даже развеселился и улыбался, стоя в двух метрах у нее за спиной и слушая ее комментарии.

«Не поминай черта на ночь глядя, девочка!» – усмехнулся про себя Кнуров и, схватив ее за руку, другой зажал ей рот.

Трасса была не загружена, и Кнуров прибавил скорость, желая как можно скорее сдать дамочку на руки Ринковым и любящему дедушке, а потом вернуться к своему чаю, документам и вполне законному раздражению.

– Простите, Сергей Викторович, – после долгого молчания обратилась к нему Ника, – я знаю, что не права. Знала это и когда принимала решение. Меньше всего я хотела кого-то тревожить, тем более вас. Пока ехала в электричке, то обдумывала все возможные варианты. Например, позвонить с вокзала из телефона-автомата и поздравить, но поняла, что этого нельзя делать. Если они прослушивают телефон, то вычислят, откуда сделан звонок, и поймут, что я в Москве. Думаю, что ни в ваши, ни в мои планы не входило информировать Михаила Ивановича о месте моего пребывания. Я вижу, что вы устали и раздражены, поэтому еще раз прошу прощения за причиненные хлопоты.

Как там называл ее Костя? «Интеллигентная пуговица». Точно!

Извиняется, как на приеме в Госдуме. Протокольно.

Он удивился!

Даже повернул голову и посмотрел на нее. Нет, она не притворялась и не выдерживала политес, она была искренней.

Сергей не ожидал, что она извинится, да еще и признает свою вину.

Да, сильная барышня!

Как-то он опять выпал из их уже сложившейся манеры общаться, сбился с ее волны, не то от облегчения, что обошлось без последствий, не то от того, что не знал, как отчитать, чтоб неповадно было, и при этом не перегнуть палку, или от того, что вообще не знал, как себя с ней вести.

Кнуров всегда точно просчитывал людей, умел использовать любые их слабости, если в этом возникала необходимость, как говорится, «нас этому учили». Но эта дамочка уже который раз удивляла его, совершенно не вписываясь ни в какие типажи, характеристики и сложившиеся правила.

– Извинения приняты, но кое-что я должен вам объяснить. Если бы эти ребята не расслабились, то сейчас вы бы уже беседовали с Михаилом Ивановичем.

– Но я же увидела человека в машине и, конечно, не пошла к подъезду! – скорее оправдываясь, возразила Вероника.

– Вы его заметили только потому, что те, кто ищет вас, решили, что вы туда не явитесь. Думаю, сегодня ночью они снимут пост, оставят только прослушку на всякий случай. С Михаилом Ивановичем работают настоящие профессионалы, если бы они вели слежку по всем правилам, то вы никого и ничего не заметили бы. Меня же вы не увидели, хотя я следил за вами, как только вы появились у дома.

«Господи! А ведь он прав!» – запоздало испугалась Ника.

– Если хотите довести ваше дело до конца, то должны подчиняться моим приказам и распоряжениям беспрекословно, а если возникает какая-то экстренная ситуация, немедленно связываться со мной, а уж решения предоставьте принимать мне. Я уже это объяснял.

– А я предупредила, что не смогу беспрекословно слушаться! – напомнила девушка, помолчала и продолжила: – Я понимаю, что вы правы, и, конечно, мне хочется разобраться во всем как можно быстрей, но даже сейчас я не смогу обещать слушаться так, как вы требуете, но обещаю, что буду советоваться с вами во всем.

– Для начала сойдемся на этом. – Он посмотрел на нее и улыбнулся: – А над подчинением приказам мы еще поработаем!

Ника, выбравшись из машины, сразу же принялась извиняться перед высыпавшими навстречу им Ринковыми и Василием Корнеевичем, объясняя, почему так поступила. И удивилась, странное дело: ее успокаивали, как будто это не она всех переполошила.

– Да ладно, Ника, чего не бывает, обошлось, и слава богу, но больше так не делай!

– Клянусь! – подняв руку вверх, пообещала она.

Удивив ее необычайно, Кнуров поставил точку в случившемся:

– Вероника действовала правильно: спряталась, осмотрелась, увидела, что за домом следят, и ушла. На чем считаю инцидент исчерпанным.

Кнуров уехал, объяснив, что у него ранняя встреча.

Вернулся Антон, проводив Сергея, и предложил:

– Давайте-ка по чайку хлопнем с чем-нибудь вкусненьким. Подсластим, так сказать, ситуацию, ну и за то, что все обошлось благополучно.

Вероника стояла под душем и все думала, что надо выбросить из головы сегодняшнее происшествие, это мешает сосредоточиться на главном, ведь крутилась же какая-то мысль в голове перед тем, как пришло воспоминание про день рождения, и эта мысль была важной.

– Все, хватит! – остановила она бегущие по кругу мысли. – Не так уж я и виновата, как сказал Антон: «Обошлось, и слава богу»! Если я хочу еще себя поругать, то сделаю это завтра!

Она решительно выключила душ, вытерлась и прошла к себе в комнату.

«О чем мы говорили за ужином? Что вызвало во мне беспокойство? Так. Я весь день думала о монастырях и о том, что с ними творилось в то время!»

Расстилая кровать и переодеваясь на ночь, девушка пыталась восстановить ход своих мыслей, прерванный неожиданным воспоминанием о дне рождения Марии Гавриловны.

«Не стал бы Олег держать ценные вещи в монастыре! Вот что!» – поняла отчетливо Ника.

Она остановилась посреди комнаты, не дойдя до двери, куда направлялась выключить свет, пораженная пойманной таки за хвостик мыслью, которая убегала от нее весь день.

«Нет, не стал бы! Потому что монастырь далеко, а все должно находиться рядом, под рукой, на всякий случай. Мало ли что могло произойти, или срочно деньги понадобились бы. И потом, какой бы затерянный этот монастырь ни был, все равно там же есть люди и тем более все друг друга знают, а мужчина, который наведывается, пусть и не часто, но все равно посторонний, вызовет подозрение. Вот чувствую я, что нет там ничего! Наверное, у его жены находятся очередные инструкции, где именно надо искать. Точно!»

Почувствовав облегчение оттого, что все-таки поняла, что ее тревожило, и навалившуюся сразу за ним усталость, Вероника, выключив свет, забралась в кровать. И еще раз обдумала свою догадку, покрутилась так и эдак, но мысли дальше не выстраивались в логичную цепочку, разбегаясь.

«Все, спать!» – отдала себе приказание она.

За несколько мгновений до того, как провалиться в сон, уютно укутавшись в одеяло на большой, удобной кровати, Ника вдруг подумала:

«Где же ты это спрятал, дедушка, а? Наверное, придумал что-то очень сложное или совсем простое. Так где же ты спрятал всю эту хрень?»

И, уже совсем засыпая, улыбнувшись, добавила:

«Прости, Сонечка, я стала слишком часто ругаться!»

Он пришел к ней ночью.

Вероника совсем не испугалась и сразу его узнала, хотя было совсем темно. Он подошел к кровати и улыбнулся очень доброй, любящей, какой-то светлой улыбкой.

– Идем, детка, путь неблизкий, а надо успеть до утра.

Вероника встала и следом за ним вышла из комнаты. Она не видела, куда и как они идут, да и самого движения не ощущала физически, только рассматривала его во все глаза, стараясь запомнить каждую черточку лица, походку, голос. Он шел рядом, но смотрел не на дорогу, а на девушку.

– Ты красивый, а я даже фотографий твоих не видела, их просто нет, – пожаловалась она.

– Это ничего. Теперь же видишь. А ты у нас умница, да ты всегда очень умненькая была, с пеленок, – улыбался гость.

– Дедушка Олег, а ты там, ну, у вас, моих родителей и бабушек видел?

– Конечно, мы все там вместе. Ты не волнуйся, не переживай, детка, у нас все хорошо. Но об этом потом. Вам не надо ездить к Агрипине, ты правильно догадалась. У нее есть только письмо, еще одна зашифрованная инструкция, да и Агрипина станет уговаривать вас отдать все монастырю, на благое дело. – Он усмехнулся. – Она всегда такая была, ей требовалась в жизни сверхидея, сначала Сталин и лучшая в мире страна, а уж потом служение Богу. Ну вот, пришли.

И только теперь Вероника посмотрела по сторонам и с удивлением обнаружила, что они стоят в каком-то подъезде, перед железной дверью, ведущей в подвал, закрытой на внутренний замок и еще, видимо для надежности, на навесной большой амбарный замок. Дедушка Олег толкнул дверь, она открылась.

Пахнуло старыми, затхлыми вещами, гниющим луком и картошкой. Вниз вели три ступеньки. Спустившись по ним, Ника оказалась в длинном темном коридоре, по бокам которого тянулись ряды дверей сараюшек с номерами квартир на них. Ника с дедушкой прошли почти до конца коридора и остановились перед предпоследней дверью справа, но номера на ней почему-то не было. Олег опять толкнул закрытую на замок дверь, она открылась, и они вошли в небольшую, метров десять, комнатушку. Сарай был завален всяким хламом, который обычно держат на балконах или в кладовках: старые лыжи, санки, перевязанные ремнем четыре перьевые подушки, верстак, на котором стояли банки с соленьями; возле двери слева большой деревянный короб, в котором хранилась картошка, какие-то еще вещи.

Олег прошел к противоположной двери стене, отодвинул в сторону какие-то коробки, расчистил от вещей небольшое пространство и махнул Нике рукой, подзывая к себе.

– Теперь смотри и запоминай, – сказал он, указав на стену, – пятый кирпич снизу, – он отсчитал ряды, – и четвертый справа от стены.

Он нашел нужный кирпич, ничем не отличавшийся от всех остальных.

– Надо сильно надавить. Ну-ка, попробуй.

Дедушка отодвинулся в сторону, давая Веронике возможность подойти. Ника нажала на нужный кирпич, но он не поддавался. Она сделала полшага назад и уперлась в кирпич двумя руками, навалившись на него всем телом. Раздался щелчок, кирпич немного ушел в стену и вернулся в исходную позицию.

Несколько секунд ничего не происходило, и вдруг стена дрогнула и часть ее кирпичей выступила из общей стройной конструкции на несколько сантиметров.

Дедушка Олег толкнул и открыл дверь в маленькую комнату, совсем темную, с низким, метра два, потолком, бетонными стенами, площадью не больше шести метров. В центре, на выступающем примерно на полметра бетонном уступе, стоял деревянный ящик, похожий на те, в которых перевозят оружие, зеленый, с двумя прибитыми по бокам перекладинами вместо ручек.

Невзирая на кромешную тьму, Вероника почему-то видела очертания предметов очень четко. Наверное, эта комната когда-то являлась частью какого-то стратегического сооружения. Кто его знает, что таит в себе неизвестная подземная Москва.

Олег подошел к ящику и встал перед ним лицом к двери, Ника, последовавшая за ним, с интересом рассматривала цифровой диск от старого телефона, приделанный к крышке ящика.

– Запоминай и это: надо набрать последовательно 3, 1, 9, 7, 0, 3, иначе, если открыть крышку, он взорвется вместе с людьми, находящимися рядом. Чтобы поднять ящик, нужно не меньше двух человек, но если его поднимут, не набрав код или набрав его неправильно, он тоже взорвется.

– И что там внутри? – шепотом спросила девушка.

– То, что вы ищете, но мы сейчас открывать ящик не станем, когда найдете, тогда и посмотрите.

– А где мы находимся? Этот подвал, где он?

– А это пусть твой мужчина сообразит! – озорно усмехнулся дедушка Олег.

– Какой такой мой мужчина? – смутившись и изобразив удивление, спросила Ника.

– Да этот твой Кнуров Сергей Викторович, ты же знаешь, что он твой, что ж боишься-то признаться себе? Ни у нас в роду, ни у Сонечки трусов не водилось отродясь, не стоит и начинать! – попенял ей Олег.

– Почему ты не хочешь сказать, где именно находится ящик? – уходя от темы, выспрашивала она.

– Я бы и хотел объяснить, детка, и мне спокойнее, и вас обезопасить, да не могу. Раньше нельзя было отдавать – документы в грязные руки попали бы и беды большой наделали, и золото растащили бы по карманам да по собственным банковским ячейкам. А сейчас точно знаю, что бумаги в надежные руки попадут и слитки туда, где им и положено быть. Значит, время пришло, да и поторопили вас алчные. Но у золота свой характер, своя сила, и она притягивает как хороших людей, так и плохих, плохих чаще. – Дед вздохнул и развел руками. – Вы сейчас решаете не одну задачу, а несколько, все они важные, и справиться должны вы сами. Так вот, внученька.

– А что написано в письме, которое у Агрипины?

– Это я могу сказать и обязан, но давай возвращаться, а по дороге и поговорим.

Закрывая за собой все двери, они вышли из подвала, и Вероника так и не увидела и не поняла, где они находятся и куда идут.

Олег рассказывал:

– В письме том написано: «Здравствуй, Василий! Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, а тебя все-таки побеспокоили. Возвращайся в Москву, здесь, кроме этого письма, ничего нет. Отдай этим людям письмо и объясни, что то, что они ищут, спрятано и находится в одном и том же месте с сорок шестого года. Это хорошее место, надежный старый дом на красивой улице, имевший отношение к моей жизни. Уж коль лихие люди тебя, Вася, нашли, то пусть дальше сами ищут, какие дома в Москве имели значение в моей жизни, а тебя отпустят, потому что ни ты, ни они не знаете, что именно там хранится, об этом знал только я. Прощай, мой друг». И приписка про подвал, номер кирпича и код.

– Зачем так запутанно, дедушка?

– Я хотел обезопасить Васю и вас, девочек. А раз уж он ничего не знает, так какой с него спрос, да и отдавать просто так эти ценности злым людям не хотелось. Поводить, поводить, а Вася умный, он бы за время их поисков смог бы придумать, кому и как сообщить про «кладоискателей» ретивых.

– А если бы сам дедушка начал искать?

– Вася бы нашел и все понял.

Ника заметила, что фигура Олега становится какой-то размытой, нечеткой.

– Подожди, не уходи! – заторопилась она. – Как там мама, папа, бабушки?

– Хорошо, внученька, мы все ушли в свой час, не раньше и не позже, и у нас действительно все хорошо.

– И мама с папой в свой час? – не поверила она.

– Да, и они. – Он улыбнулся ей той светлой улыбкой, и Ника сразу успокоилась.

– Ты, Никуша, передай Васечке, моему единственному товарищу, привет от меня и от нас всех да скажи, чтобы не торопился к нам. Он мужик здоровый, поживет еще, да и дел у него много.

– Каких дел? – спросила Вероника, и две тяжелые горячие слезы скатились по ее щекам. Она видела, что дед становится все более прозрачным, словно растворяется.

– Как каких? – засмеялся Олег. – Где ж правнукам расти, как не в доме, под его присмотром? Для кого ж мы его строили? А ты, Никуша, бояться бросай, а то страхом счастье отгонишь!

– Я тебя люблю, дедушка Олег! – улыбаясь сквозь слезы, прошептала она.

– Я тебя тоже люблю, мы все тебя любим! Отпусти грусть, милая, не рви болью сердце, мы все за тобой приглядываем. – И он коснулся прозрачной ладонью ее головы, погладил легким, как ветерок, движением.

Проснувшись, Вероника резким рывком села на кровати и дотронулась пальцами до мокрого от слез пятна на наволочке. Девушка не чувствовала ни боли, ни обиды, только легкую грусть и какую-то небывалую радость и спокойствие, словно первый раз за много лет вдохнула полной грудью чистого, пьянящего воздуха.

Плача и улыбаясь одновременно, она вскочила с кровати и принялась бегать по комнате в поисках ручки и листа бумаги, чтобы записать все, что запомнила, хотя точно знала, что уже никогда не забудет ни одного слова, сказанного дедушкой Олегом. Нетерпеливо поковырявшись в сумке, отыскала ручку и блокнот, устроилась прямо на полу, вытирая текущие по щекам слезы, и записывала, записывала.

Раздался осторожный стук в дверь.

– Вероника, – услышала она обеспокоенный голос Василия Корнеевича. – Ты что там, плачешь?

– Дедушка! – радостно закричала Ника.

Василий Корнеевич резко открыл дверь, перепугавшись совсем уж не на шутку.

– Дедушка! – Ника кинулась его обнимать, расцеловывать, крепко прижимаясь к нему.

– Что-то я не пойму, пичуга, ты плачешь или радуешься? – успокаиваясь и поглаживая ее по спине, спросил он.

– Я радуюсь и плачу! – Она отцепилась от него и схватила его за руки. – Ко мне дедушка Олег приходил! Во сне! Велел тебе привет передавать от всех от них, сказал, чтобы ты к ним не торопился, тебе еще правнуков надо воспитывать!

– Правнуков – это мы с удовольствием! – усмехнулся он и, все еще беспокоясь, уточнил: – Ты погоди, Никуша, ты чего рыдала-то?

– Я тебе все-все расскажу, он тебе письмо оставил!

Девушка метнулась к креслу, на котором лежала ее одежда, и стала натягивать на себя джинсы, громко, возбужденно при этом рассказывая, но вдруг остановилась, натянув только одну штанину.

– Тебя вообще не удивляет, что он приходил ко мне во сне?

– А чего удивляться? – усмехнулся дед. – В жизни всякое бывает, да и Игорь, он такой, он и прийти может. Ты одевайся, умывайся и спускайся завтракать.

– Может, Кнурову позвонить, чтобы приехал? Нам уже не надо ни в какой монастырь ехать, мне Олег про него все рассказал, – предложила Вероника.

– Кнуров уже звонил Антону, просил его задержаться, сейчас сам приедет.

– Ну, надо же, как совпало! – восхитилась Ника.

– Может, и совпало, а может, это Игорева работа, с него станется! – весело рассмеялся Василий Корнеевич.

Элегантно оторвавшись от «хвоста», Сергей приехал в условленное место, где его ждал Кнут, весьма недовольный ранним подъемом.

– А что, попозже к Ринку поехать нельзя было? – проворчал заместитель вместо приветствия.

– Спал бы ночами, может, выглядел бы лучше, – ответил Сергей, пожимая ему руку.

– Я и спал, пока ты не разбудил!

– Не груби начальству. А уж если встал так рано, иди крепи наше благосостояние, спасай денежки клиентов от посягательства.

– Придется, – вздохнул тягостно Кнут.

Это было обычное ворчание, если его разбудить ни свет ни заря, он этого терпеть не мог. Спать Игорь Весин любил, иногда Кнурову казалось, что если не будить подчиненного, то он будет спать все время.

На любом привале, как только садился, неважно, на пять минут или десять, то мгновенно засыпал. А если они находились в режиме ожидания, то спал постоянно, но стоило появиться даже намеку на нежданных «гостей», мгновенно открывал глаза. Сергей шутил: «Можно посты не выставлять, если Кнут проснулся, значит, опасность!»

– Кого «ведут»? – спросил Сергей, устраиваясь за рулем машины, на которой приехал зам.

– Только тебя и меня.

– Да, людишек ему не хватает, все «в поле»: один «пасет» ее квартиру, второй бабушкину, двое в доме сидят, двое нас ведут, одного с объекта на объект перекидывают, не разгуляешься!

– Особенно если не знаешь, что ищешь! – поддакнул Весин.

– У бабушкиной подруги пост сняли?

– Сняли, как ты и предполагал.

– Твоя-то машина где?

– Где и положено, стоит под домом, охраняемая «пасущим» ее гражданином.

– Ну все, созвонимся! – Сергей махнул рукой и плавно выехал со двора.

Он ехал к Ринку с чувством непроходящей внутренней досады.

«Ох, не туда мы рулим, не туда! Ни черта мы в этом монастыре не найдем! Он же умнейший мужик был, талант! Один финт с монастырями чего стоит – красиво и изящно! Учиться нам и учиться у «старших товарищей». Техники такой, как сейчас, у них и в помине не имелось, зато они такие схемы и ходы придумывали – загляденье!»

Он вспомнил вчерашний разговор с одним из таких «старших товарищей».

Федор Ильич, генерал-майор, был для них всегда Дедом, или Генералом. Он виртуозно умудрялся и ребятам помогать, и интересы конторы соблюсти. Своих «сынков» в обиду не давал никогда и никому, невзирая на погоны, чины, звания и регалии.

Сергей старался обращаться к Деду как можно реже. Клиенты Кнурова сплошь люди непростые, и «светить» их лишний раз в конторе совсем ни к чему.

Но в деле Вероники без Деда никак не обойтись. Сначала надо было попасть в архив, потом понадобилась помощь в связях с духовенством, а уж когда вскрылся интерес самой конторы в этом деле, то тут уж как говорится: придется «тесно сотрудничать».

Ох, не любил этого Кнуров! Ох, не любил!

«Ладно, «просьбочку» Деда я по мере возможностей выполню. – Он усмехнулся от удовольствия. – Да, силен Генерал, как красиво интерес конторы обставил! Умница!»

Сергей подумал про вчерашний инцидент с Никой и усмехнулся теперь уж по ее поводу, вспомнив, как она, стоя за кустом, ругала себя и вздыхала: «Кнуров меня убьет! Притюкнет натурально».

«Так! – резко притормозил он свои воспоминания о девице. – Как ты сам сказал, тема закрыта! Ты даже отчитывать ее не стал, потому что она и сама все прекрасно понимает. А вот думать постоянно об этой дамочке завязывай! Очередная клиентка, и не более того!»

Его ждали, накрыв завтрак на террасе. Утро выдалось прохладным, но, достав свитера и куртки, решили все же провести завтрак и совещание на воздухе.

Подходя к террасе, Кнуров первым делом посмотрел на Нику. Она сегодня была какая-то совсем иная, другая, светилась вся, улыбалась, и глаза не смотрели, как обычно, холодно, в упор, а сияли зеленым радостным огнем.

От неожиданности он даже запнулся.

Что это с ней? Клад, что ли, сама нашла?

Может, на нее вчерашнее происшествие так повлияло? Или ухажер какой, задвинутый в конспиративных бегах и прятках от плохих дядечек, прорезался?

«Да нет у нее никакого ухажера. Ты ж, Кнуров, про нее все раскопал!» – успокоил разгулявшееся воображение Сергей.

Но, странное дело, мысль про незнакомого мужчину, ухаживающего за Вероникой Былинской, оставила неприятное ощущение.

– Привет, Сереж! – поздоровалась первой Ната и чмокнула его в щеку. – Давай скорее за стол, пока все не остыло. Нас тут Василий Корнеевич совсем избаловал, готовит кулинарные шедевры. Сегодня учил Веру Петровну делать свои особые оладушки, по-моему, она обиделась.

– Точно, – поддержал жену Антон, здороваясь с Сергеем за руку, – но только после того, как съела десяток!

Наталья рассмеялась.

– Мне кажется, она к вам неравнодушна, Василий Корнеевич, а тут такой казус – мужчина, которого она обхаживает, учит ее готовить! Признайтесь, вы специально?

– Господь с вами, Наталья, и в мыслях не имел! – хитро прищурившись, ответил дедушка.

– Здравствуйте, Сергей Викторович, – перестав улыбаться, сдержанно поздоровалась Ника.

– Василий Корнеевич, – поздоровался Кнуров с дедушкой за руку.

– Приветствую, – пожимая ему руку, ответил дедушка.

– Политес окончен! Быстро кушать, – распорядилась Ната. – Сейчас все остынет на таком холоде!

Оладушки оказались необыкновенно вкусными, горой навалены в большую глиняную миску, накрытую крышкой и укутанную в банную фуфайку для сохранения тепла.

Сергей наелся так, как наедался только у мамы – вкусно, радостно, разрешая себе обжорство. Отодвинув тарелку и добавив в кружку еще кофе, приступил к изложению добытой информации:

– Итак. Что касается монастыря. Олег, как мы уже убедились, талантливейший тактик и стратег.

– И не только! – перебил его Василий Корнеевич. – Он настолько точно разбирался во всех нюансах мировой политики и политики страны, что всегда четко просчитывал и предугадывал события. Он изучал характеры руководителей и знал, какие шаги они могут предпринять. Он предсказал войну в Афганистане, перевороты девяносто первого и девяносто третьего. А перед смертью рассказал мне, как он видит развитие страны на ближайшие десять лет. И знаете, совпало практически все!

– Вот именно! – поддержал Сергей. – Он просто гениально, потрясающе провернул операцию по спасению жены. Сначала нашел мужика, работающего в морге, который отсидел восемь лет по политической статье. Что ему пообещал Игорь, неизвестно, но они договорились. Когда в морг поступил подходящий труп, Игорь спрятал жену и написал рапорт о ее исчезновении. Кипеш поднялся еще тот! Во-первых, ее семью посадили по расстрельной статье, а во-вторых, она хоть и была простой служащей, но работала в отделе разведки НКВД. Через день Олег «опознал» труп. Его коллеги решили, что он сам, как врага народа, толкнул жену под машину. Это было Олегу на руку – и репутацию заодно упрочил. А дальше еще интереснее! Тогда он уже работал курьером, осуществляющим связь резидентуры с центром. Проводил операции в основном в скандинавских странах, в Прибалтике, в том числе и в Эстонии, куда прибыл на третий день после похорон жены по официальной командировке и легальным документам и, само собой, с неофициальным заданием. Уж как он вывез жену, неизвестно, а жаль! Наверняка что-то изящное придумал, но то, что Олег устроил ее в монастырь, это точно. Кстати, это единственный монастырь на всей территории бывшего Союза, который ни разу не закрывался. Она стала там только послушницей и покинула его стены в сорок шестом. Найти ее оказалось очень трудно, но, встретившись с заведующим церковным архивом, я узнал много интересного. Не буду рассказывать историю постреволюционного православия, ничего хорошего там нет!

– Да уж, Ника весь день вчера в Интернете это изучала, так чуть не плакала! – вспомнила Ната.

– Есть от чего, – кивнул Кнуров. – И все-таки мы ее нашли, по крайней мере, я думаю, что это она. В одном из отдаленных монастырей в Сибири. Когда уничтожали все культовые организации, местные жители не показали властям, как туда добраться. А после войны Сталин негласно сделал послабление в этом вопросе, и местные стали открыто навещать монашек. Так вот, из всех известных на данный момент христовых невест есть только одна подходящая. Сейчас она является настоятельницей монастыря. Я думаю, это та, кого мы ищем.

– Агрипина, – кивнула головой Ника.

– Да, это ее имя, – удивленно приподнял одну бровь Кнуров, посмотрев на Веронику. – И нам придется ехать в Сибирь.

– Господи! – воскликнула Наталья. – Это же к черту на рога! Да там еще зима глубокая! Снег и грязь небось по колено.

– При лучшем раскладе, пять-шесть дней туда и обратно. Это много, Михаил Иванович начнет нервничать, может и дров наломать, – покачал головой Антон.

– Не надо никуда ехать! – вздохнув, как перед прыжком в холодную воду, бодро объявила Ника.

Слушая Кнурова, она все пыталась успокоиться, притушить на время рвущиеся наружу эмоции.

Надо взять себя в руки, спокойно и четко рассказать, что она узнала, и, главное, убедить Кнурова и всех остальных.

Легко сказать убедить!

Если бы полгода назад кто-нибудь рассказал Веронике про такой сон и стал бы настаивать на его полной правдивости, она бы решила, что товарищ не в себе. Причем сильно не в себе.

Еще бы! Вполне нормальная реакция. А вы бы поверили? Ну, вот!

А ей надо убедить весьма здравомыслящих людей, основываясь на ее видениях, начать поиски, в общем-то, из серии: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что!» И не просто здравомыслящих, а профи, первоклассных специалистов.

– Вы хотите прекратить поиски? – очень спокойно, с нажимом на каждом слове, спросил Кнуров.

– Ни в коем случае! – ответила Ника, сразу настраиваясь на привычную уже для них двоих манеру разговора, четко, с расстановкой и без эмоций: – Я хочу их ускорить. У меня появилась информация, которая поможет это сделать.

– Откуда информация? – не прибавив тепла голосу, поинтересовался Кнуров.

– От Олега, – сообщила Ника. И, стараясь держать ровный тон, не допуская эмоций, она поведала о своем ночном госте и, достав из кармана джинсов листок, который еще никому не показывала, протянула его дедушке.

– Это тебе, – сказала она.

Василий Корнеевич прочитал и, передав лист Кнурову, прикрыл ладонью глаза.

– Вы хотите сказать, что мы должны продолжить поиски, основываясь на ваших ночных видениях? – спросил Кнуров, передавая послание дальше, Антону.

– Да, – кивнула девушка.

– Я думаю, это вполне возможно, – поддержал Нику дедушка.

– Давайте уточним, – командирским тоном предложил, вернее, приказал Кнуров. – Вы не знаете и не видели, где именно находится этот дом?

– Нет, не видела.

– И вы хотите обойти все имеющиеся в Москве дома, построенные до сорок шестого года?

– Нет, не все. Только те, к которым имел отношение Олег.

– А вы представляете себе, к какому количеству домов может иметь отношение разведчик, тем более нелегал? – поинтересовался недобро господин Кнуров.

– Он сказал: «Вася бы нашел и все понял», значит, речь идет только о тех домах, о которых знает и дедушка, – барышенька Былинская продолжала гнуть свою линию тем же спокойным голосом.

– И что вы предлагаете? – буравя ее неласковым взглядом, спросил Кнуров.

– Сейчас выпишем все адреса, о которых знали и дедушка, и Олег, потом мы с вами их объездим, а как только я увижу эту дверь и подъезд, сразу ее узнаю.

– Может, стоит попробовать? – задумчиво протянул Антон. – Все-таки не в Сибирь лететь, по таежным тропам шастать.

– Нет, вы хотя бы слышите, что мы обсуждаем? – раздраженно воскликнул Кнуров.

Он не верил в мистику. Даже не то чтобы не верил, а чисто по-мужски старался держаться от любой метафизики и разговоров о ней подальше.

Бывало, что в рейдах или в бою происходили непонятные, фантастические вещи, но он приписывал все случаю или обычному «повезло»!

Разумеется, Сергей знал о том, что контора иногда использует услуги экстрасенсов и всяких ясновидящих, знал и много секретной информации об этих вещах, и сам кое-каким непростым навыкам был обучен, но относился ко всему этому как к некоему научному эксперименту, не имеющему ничего общего с жизнью.

– А что, Сереж, не вижу ничего удивительного, и не такое бывает! – вдохновясь идеей, ринулась с энтузиазмом убеждать его Наталья.

– Наточка! Это же бред, вести серьезное расследование, основываясь на сновидениях! Вот спроси своего мужа, если бы он вел дело, он бы руководствовался видениями всякими? – раздражился Кнуров.

– А бог его знает! – ответил за жену Антон. – Ну, потеряете дня три в худшем случае, уж больно мало радости в Сибирь вам мотаться! Вдруг что выйдет?

Сергей задумался. Отмести возможность чего-то потустороннего, конечно, просто, но чем черт не шутит? Этот Олег был личностью настолько неординарной, мощной, интересной и яркой, что запросто мог и в сны приходить. И надо признать, что и у самого Кнурова в жизни случались несколько раз такие необъяснимые вещи, которые кроме как Божьей волей и чем-то вроде чуда и не объяснишь!

– У вас были какие-нибудь видения раньше, не абстрактные, а такие, которые потом воплощались в жизни, в реальности? – спросил он Нику уже без излишнего напора, но не слишком довольным тоном.

Она помолчала, посмотрела ему в глаза и твердо ответила:

– Да. Один раз.

Ей совсем не хотелось об этом рассказывать. Тем более ему, да еще при свидетелях, которые с нескрываемым любопытством уставились на нее.

«Может, обойдется?» – без энтузиазма подумала Ника.

– И что вы видели? – жестко спросил Сергей.

«Не обошлось!» – вздохнула обреченно она.

Ну как же! Матерый идет по следу, никаких возможностей к побегу!

«Ну что ж, ты сам напросился!» – решилась и, посмотрев Кнурову в глаза, твердо произнесла:

– Я видела вас.

«Может, остановимся на этом?» – совсем уж тоскливо подумалось девушке.

– Как именно, где, при каких обстоятельствах? – пресек он ее последнюю попытку сбежать.

Ника помолчала, внимательно глядя ему в глаза, и ответила. Ну, раз уж сам напросился, что не ответить-то!

– В тот момент, когда меня сбила машина, я потеряла сознание. Сначала была темнота, сменившаяся ярким светом, и я увидела себя, лежащую на дороге, людей рядом, машину «Скорой помощи», как бы сверху. Внезапно меня куда-то понесло, и я оказалась у вас на кухне. Вы стояли у окна в полной темноте, держали кружку с остывшим чаем, потом сели на подоконник и закурили. Вам было очень плохо. Рассказать, какие мысли у вас были? Я их не слышала, я их чувствовала.

Она перевела дух и продолжила, не упомянув о том отчаянии, которое он испытал, и о его просьбе к Богу о ее спасении.

– У вас большой рваный шрам справа, от ключицы, через грудь, на спине родинка в форме сердца и под ней еще один шрам. Потом, так же быстро, меня понесло назад, и я очнулась в машине «Скорой помощи». Может, вы помните эту ночь?

Ника отпила остывший кофе и поставила кружку на стол. В звенящей тишине, воцарившейся на террасе, в которой даже дыхания сидевших за столом не было слышно, звук от соприкосновения чашки с деревянной поверхностью получился таким неожиданно громким, как хлопок!

Сергей помнил! Еще как помнил!

Это было почти два месяца назад.

Иногда на Кнурова наваливалась такая мучительная глухая тоска, нечасто, но случалось. Изматывая, скручивая душу в жгут. Сожаление о чем-то непонятном, понимание того, что многое уже поздно, печаль о непережитых чувствах, о другой, несостоявшейся жизни. Такие настроения накатывали на него то ли от усталости, то ли оттого, что не было интересного дела для ума. Тоска предупреждала о своем приходе металлическим привкусом во рту и необоснованным раздражением на всякие мелочи. Как только Кнуров, как правило с утра, улавливал эти симптомы, то старался занять себя сверх меры или пригласить очередную подругу на свидание, с раздражением заранее зная, что уже ничего не поможет, а будет еще хуже, впереди бессонная ночь, и ее надо просто пережить как болезнь, а к утру само пройдет, перемучив, опустошив.

Но в ту ночь ему было так плохо, как не бывало, пожалуй, никогда.

В какой-то момент Сергей вдруг испытал самое настоящее отчаянное горе, чувство безмерной утраты и вдруг понял совершенно отчетливо, что вот сейчас уходит где-то из жизни родной, близкий, самый важный для него человек. Боль и чернота навалились на него с такой силой, что Сергею стало больно даже дышать! Его накрыло ощущением безысходной страшной потери.

И тогда он попросил: «Не надо, Господи!»

И отпустило!

Стальной кулак, сжавший сердце, стараясь выдавить из него всю кровь, разжался, оставляя тупую боль-воспоминание о пережитом.

И Сергей понял, почувствовал – миновало!

Человек остался на земле, и теперь все будет в порядке.

Еле передвигая ноги от навалившейся каменной усталости, Кнуров прошел тогда в гостиную и рухнул на диван, даже не думая вернуться в кровать к спящей там женщине, настолько она была сейчас чужой в его жизни.

Кнуров проспал несколько часов и, проснувшись рано, еще до рассвета, разбудил даму, что-то впопыхах ей объяснив, вызвал такси и отправил домой. Принял контрастный душ, смывая с себя ночной кошмар, сварил крепкий кофе и обзвонил всех своих мужиков.

Убедившись, что у них все в порядке – все живы, все здоровы, он, обычно весьма аккуратный во всем, побросал какие-то вещи в сумку и поехал в аэропорт, первым же рейсом улетев в Сочи, к маме.

Ей он не стал звонить, пугаясь того, что может услышать, но, переступив порог дома, сразу с облегчением понял, здесь нет беды.

Он пробыл у мамы, к ее бесконечной радости, три дня. Объелся всякими вкусностями, отоспался на славу, маясь от того, что себя совершенно некуда применить – в доме два года назад сделан капитальный ремонт с элементами евродизайна, и если и требовались какие-то хозяйственные мужские дела, с ними справлялся их сосед. Отставной военный на пенсии, давний друг.

Когда Кнуров возвращался в Москву, то все гадал, откуда же приходило это чувство? И о какой беде его не то предупредили, не то оповестили какие-то неизвестные силы?

«Надо завести постоянную любовницу, а не прыгать от бабы к бабе, может, и всякая хрень перестанет мерещиться!» – так ничего и не надумав, решил Кнуров.

За эти два месяца воспоминания о пережитом той ночью всплывали не один раз, но Сергей торопливо отделывался от них, переключаясь на дела насущные.

И сейчас, глядя в вопрошающие зеленые глаза, он не знал, что ответить этой девушке Веронике.

Именно это пугало до чертиков ничего не боящегося, побывавшего не один раз лицом к лицу со смертью и знавшего, как выглядит ад, боевого офицера Сергея Викторовича Кнурова!

– Почему ты мне не сказала, что тебе было так плохо? – тихо спросил Василий Корнеевич Нику.

– Дедушка, ты не пугайся, пожалуйста, – заспешила успокаивать его Вероника. – Я просто потеряла сознание на несколько минут, и на самом деле ничего страшного не случилось – ни переломов, ни внутренних повреждений, только сильное сотрясение.

– Почему мужчина, который приезжал от тебя, не сказал, что ты сильно пострадала? Ты уж, пожалуйста, не пытайся оградить меня от переживаний, лучше рассказывай все как есть!

– Хорошо, дедушка! – согласилась тут же она и, обняв его за шею, поцеловала в щеку. – Договорились!

– Какой мужчина? – спросил Кнуров, стараясь отодвинуть на время ненужные сейчас эмоции и вопросы.

– Я просила Евгения Александровича отвезти дедушке записку, что со мной все в порядке.

– Он мне телефон сотовый пытался подарить, чтобы мы с тобой созванивались. Я не взял, мало ли какие у тебя с ним договоры были, – пояснил Василий Корнеевич.

– Правильно, дедушка, а телефон мы тебе купим!

– Так! – остановил их разговор Кнуров. – Отвожу два дня на осмотр домов. Если к завтрашнему вечеру мы не найдем этот подвал, то послезавтра утром летим в Сибирь!

– Ура! – воскликнула Ната.

– Чему ты так радуешься? – засмеялся Антон и обнял жену.

– Это же так интересно, необыкновенно, мистически! И я абсолютно уверена, что они найдут этот подвал!

– За работу! – остудил ее пыл Сергей, хлопнув ладонью о стол.

Список оказался весьма внушительным, в него вошли адреса домов, в которых проживала семья Киры и Олега, Сонечки, все адреса из оставленных Василию Корнеевичу Игорем инструкций, а также адреса Агрипининой семьи, дома, где жили они с Олегом, и еще целая куча адресов, про которые вспомнил Василий Корнеевич.

– Что-то мне не дает покоя в этом послании, – сказал задумчиво Василий Корнеевич, когда составили предварительный список. – Никочка, ты все точно записала?

– Да, я наизусть запомнила! – уверила Вероника.

– Ладно, я подумаю, а вы езжайте, если что надумаю, позвоню.

* * *

К вечеру они совсем вымотались от бесконечных пробок в центре, невозможности поставить машину в узких московских двориках, от разочарования – в одних домах из списка вообще не было подвалов; другие давно выкуплены организациями.

От всего этого и еще больше от напряженного молчания, царившего в машине, у Ники разболелась голова. Они с Кнуровым почти не разговаривали, обмениваясь короткими фразами, исключительно по существу интересующего их дела.

– Давайте перекусим. Здесь недалеко есть хорошее кафе. Вернее, заведение так себе, но готовят там прилично, а потом заедем в еще два дома по пути, – предложил Кнуров.

– Давайте. Есть действительно хочется, – согласилась Вероника, с ужасом думая, на что она подписывается.

Зачем она согласилась?!

Ведь придется сидеть за столом напротив друг друга и о чем-то говорить в этой непонятной, какой-то сюрреалистичной ситуации?!

О чем говорить? О подвале?

Эту спасительную тему они уже обмусолили вдоль и поперек, и свою функцию палочки-выручалочки она исчерпала полностью.

И о чем говорить? Про ее видения? Ну, уж нет!

Может, махнуть рукой на всю классовую неприязнь бабули и Сонечки к быстрой еде и зажевать по хот-догу?

Говорить не пришлось. Сделав заказ и пожелав друг другу приятного аппетита, не изменяя установившемуся обоюдному хмурому молчанию как основной защитной линии поведения, они как-то очень быстро поели. Вероника даже не почувствовала вкуса того, что ела.

Все-таки хот-дог не такая уж плохая идея!

Они вышли из кафе, и девушка подумала, усмехнувшись про себя невесело, что погода, неожиданно изменившись, весьма соответствует ее настроению.

За время, пока они находились в кафе, как-то очень быстро и неожиданно набежали тяжелые дождевые тучи, надежно спрятав солнце, и поднялся ветер.

Кнуров поставил машину на небольшом пятачке, правой стороной вплотную к стене дома, заехав на тротуар. Собственно, когда они подъехали, то нашли это единственное и совсем неудобное место, где можно было хоть как-то припарковаться.

Пока они не то обедали, не то ужинали, джип Сергея «приперла» сзади красная «Ауди», и сейчас он изображал некий высший пилотаж вождения, пытаясь вырулить и одновременно высматривая просвет между машинами, едущими мимо по небольшой, как и водится в центре Москвы, узкой улочке. Нике пришлось отойти метров на пять вперед, ожидая, когда Кнуров проделает все эти маневры.

И в это время, не предупредив о себе ни одной каплей, рухнул ливень! Именно что рухнул – сплошной, темно-серой стеной, застав врасплох водителей, пешеходов и стоящую на тротуаре Веронику.

Она не могла побежать к машине, потому что Кнуров в этот самый момент, проявляя чудеса изворотливости своего автомобиля в прямом смысле, выруливал на дорогу, пытаясь разъехаться с идущей параллельно с его джипом «девяткой». Водитель которой с обычным московским дорожным хамством и упорством не желал уступать, собрав за собой небольшую гудящую пробку и напрочь перекрыв возможность проехать и себе, и Кнурову, и всем остальным.

Ника, оглянувшись вокруг, не увидела ничего, где можно было бы спрятаться от льющейся на нее как из ведра воды. Хотя прятаться, пожалуй, уже поздно – она почувствовала, как по спине, ногам, рукам ручьями бежит холодная вода. Легкая курточка, блузка, джинсы, даже белье промокли насквозь, и вода, стекая по ногам, скапливалась в туфлях.

Сергей, сатанея от тупости ситуации, послав водителя «девятки» в очень правильном и конкретном направлении, резко вывернул руль и, задев бампер «Жигулей» по касательной, рванул вперед, затормозив возле Ники, на ходу открывая для нее дверь.

Девушка быстро забралась внутрь машины.

– Сиденье намокнет, – вздохнула Вероника, пожалев красоту автосалонную.

– Да и хрен бы с ним! – зло ответил Кнуров, включая печку на всю мощность.

– Мы едем по следующему адресу?

– Да вы что, дамочка?! – возмутился по-взрослому господин Кнуров. – Вам надо срочно переодеться, вы промокли вся и дрожите!

Сергей очень разозлился, прямо осатанел как-то, когда увидел, как она стоит, растерянно приподняв плечики под струями хлещущей с небес воды, и беспомощно озирается, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие. Он готов был выскочить из машины и придушить этого придурка на «девятке»!

Ника молчала, отвернулась и смотрела в окно на разбушевавшуюся водную стихию, за пару минут превратившую Москву в разлив множества ручейков и начинающихся озер.

А что говорить?

Переодеться, конечно, оно здорово, но, как говорят на Украине, «да хто ж дасть-то?».

Ливень, сделав свое стихийное дело, начал выдыхаться.

Они остановились у какого-то дома, Сергей подъехал к самому подъезду, заглушив мотор, резко выдернул ключи из зажигания и вышел из машины. Открыв дверцу, протянул руку и почти выдернул Веронику с сиденья.

– Идемте!

– Еще один подъезд? – спросила она, ничего не поняв.

– Нет, этот подъезд мы осматривать не будем, я здесь живу!

Ухватив девушку за мокрый рукав куртки, он потащил ее в подъезд и дальше, мимо сидящего в стеклянной будочке охранника, в лифт, в квартиру и, захлопывая на ходу за ними дверь, приказал:

– Раздевайтесь, быстро! – и стал стягивать с нее куртку и расстегивать джинсы.

– Да вы что?! – переполошилась Ника, отстраняя его руки.

Схватив ее, словно железными клещами, выше локтя, Кнуров потащил растерявшуюся девушку в ванную.

– Снимайте все – и под горячий душ! Быстро! Я принесу вам полотенце и халат.

Отдав приказ, затолкал ее в ванную комнату и вышел.

И с чего это его так разобрало, подивилась Вероника. Да и ладно, какая разница! Оставив попытки понять, что это происходит с господином Кнуровым и чем это он так недоволен, она быстро стянула с себя холодную мокрую одежду и встала под душ. Ника и не подозревала, что так замерзла!

Когда горячие струи смыли верхний холод, оказалось, что она замерзла даже внутри и дрожала мелкой, противной мурашечной дрожью.

Конечно, она не закрыла дверь ванной на замок и задернуть занавеску забыла, так торопилась согреться, но поняла это, только когда мистер Кнуров, рывком распахнув дверь, зашел в ванную и повесил на крючок полотенце и большой махровый мужской халат. Вероника резко повернула на звук голову, не сделав попытки прикрыться или выйти из-под живительных струй горячей воды, только спросила, оторопев от такой бесцеремонности:

– У вас вообще-то совесть есть?

– Нет, остались только ум и честь! – так же зло ответил господин Кнуров и вышел.

Распарившись до того, что мышцы превратились в кисельную массу, Вероника выбралась наконец из душа и, насухо растершись полотенцем, укуталась в халат.

Халат, как и ожидалось, был ей сильно велик.

«Наверное, это должно как-то мило смотреться, когда дамочка носит огромный мужской халат? Надо было не закидывать подальше умные журналы, а поизучать, поизучать, Вероника Андреевна. Ведь что-то в них про такую ерунду наверняка, написано! И что при этом положено из себя изображать?» – подумала Ника, глядя в зеркало, а потом послала мысленно все это подальше. Что ж теперь поделаешь, если ей не интересно ничего из себя изображать!

Перекрестившись на всякий случай, сама не зная почему, она вздохнула и вышла из ванной.

– Але! – крикнула девушка. – В каком направлении мне двигаться?

– В моем! – ответил откуда-то сбоку Кнуров.

Пройдя по коридору и повернув налево, Ника попала в большую, светлую и очень стильную кухню.

«Знакомая кухонька, правда, болталась я здесь не совсем чтобы в физическом состоянии!» – подумала Вероника, осматриваясь.

– Выпейте! – Сергей протянул ей бокал, наполовину наполненный янтарной жидкостью.

– Что это? – понюхала она и сморщилась.

– Коньяк, хороший, французский коньяк! В вашем случае выполняет роль лекарства.

Ника решительно выдохнула и выпила залпом.

– Вот и молодец! – похвалил Кнуров, забирая бокал. – Присаживайтесь, сейчас я сделаю чай с медом.

– А это не будет перебор?

– Лучше перестараться, чем заболеть!

Ника почувствовала, как внутри растеклось что-то горячее и ударило в голову. В ушах немного зазвенело.

Девушке стало жарко. Прямо очень жарко, как после парилки.

Не отдавая себе отчета, машинально, она распахнула ворот и откинула полу халата. Ника поняла, что опьянела как-то сразу, вдруг. Ну надо же!

Кнуров посмотрел на ее манипуляции с халатом и усмехнулся.

– Вы пытаетесь меня соблазнить?

– Что? – не поняла она.

Он указал рукой на раздвинутые полы, открывающие ноги на всю их длину. Ника, покраснев, быстренько закуталась обратно.

– Я про это ничего не знаю. Дайте мне еще коньяка! – попросила она, не зная, куда деваться со стыда.

Присмотревшись к ней, Кнуров достал из шкафчика красивую бутылку, плеснул содержимое в бокал, правда, на этот раз совсем чуть-чуть, и протянул девушке.

– Про что вы не знаете, про соблазнение? – уточнил Кнуров.

– Про соблазнение и про все остальное, – покрутила она неопределенно рукой, потом быстро, одним махом выпила коньяк и, поставив рюмку на стол, решительно добавила: – Я даже не целовалась никогда!

Он уставился на нее, чувствуя себя последним тупицей!

«Кнуров, ты идиот! Никакой ты не профи, ты просто идиот! Как можно было не понять, не просчитать и не прочувствовать ее?! Да потому что, как только я ее услышал, а потом и увидел, вдохнул этой ее вишневости одуряющей, то сразу просек, что она перебаламутит и перевернет всю мою жизнь с ног на голову, понял, и испугался, и запретил себе об этом думать! И ее себе запретил! Все себе запретил!» – честно признался он себе.

Он сделал один большой шаг к Веронике, дернул ее со стула и, положив ладонь ей на затылок, слегка запрокинув голову, заглянул в эти зеленые глаза.

– Тогда этот будет первый!

И поцеловал!

Сильно. По-настоящему. Не оставляя никакой возможности к побегу или отступлению ни ей, ни себе.

Все! Больше никаких игр в прятки с самим собой, с ней, с жизнью!

Ника вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.

У нее был вкус коньяка, шоколада и вишни! Вишня в коньяке! Высший пилотаж! Красотища!!

Сергей прервал поцелуй и прижал девушку к груди, уткнувшись подбородком в ее макушку.

– Голова кружится, – щекоча дыханием кожу на его груди, прошептала Ника. – Я, кажется, опьянела.

– Я, кажется, тоже! – улыбнулся Кнуров. – Тебе бы надо поспать, чтобы согреться и не заболеть, – с сожалением предложил он.

– Да, наверное, – прошептала Вероника.

Он взял ее за руку и повел в спальню, уложил прямо в халате на кровать, укутал одеялом и, проявляя, чудеса выдержки и мужской стойкости, отошел, приказав:

– Спи!

– Угу, – ответила Ника, чувствуя, что проваливается в теплый сон.

Он сидел на совещании и старался держать лицо, как говорил один его знакомый.

Совещание серьезное, и лицо надо было держать соответственно повестке дня – озабоченным и одновременно демонстрирующим работу мысли и готовность к действиям.

За много лет службы он научился искусству слышать все и в то же время думать о своем, улавливая нюансы происходящего вокруг, изображать необходимые эмоции.

Но сегодня это было трудно!

Он почувствовал, что приближается его самый лучший час в жизни. Звездный!

Новость, которую ему сообщили за пару минут перед совещанием, не просто радовала, она обнадеживала.

Девка нашлась!!

Не зря он не снял наблюдение за этим Кнуровым, проследить его на машине оказалось делом непростым, зато слежка за домом принесла плоды.

Теперь все намного проще – девка в паре с этим Кнуровым ищет золото и бумаги, это хорошо! Он навел об этом мужике справки и теперь точно знал – этот найдет!

Вот и славно!

Можно расслабиться и поучаствовать в совещании.

Кнуров сделал себе чай и, отпив пару глотков горячего душистого напитка, закурил.

Он понимал, что, приведя Нику к себе домой, «засветил» ее и свое участие в ее деле. Он точно знал, что за его домом следят.

Рано или поздно ему все равно пришлось бы продемонстрировать наблюдателям, что Ника его клиентка, но Кнуров рассчитывал сделать это позже. Значительно позже, на самом последнем этапе. Уж больно не хотелось тащить за собой в Сибирь довесок в виде соглядатаев, да и пока идут поиски, не нужны они, болтающиеся под ногами.

Сергей придумал для Михаила Ивановича совсем иную комбинацию, которую собирался разыграть уже после завершения дела, они обговорили все с Дедом, накидали приблизительный план действий, возможные варианты.

Но нежданный ливень нарушил все планы.

Сергей позвонил Антону, они обсудили сложившуюся ситуацию.

Ну что ж, придется соображать и действовать по ходу развития событий.

В их работе и не такое случалось!

Вот черт!

Теперь Вероника оказалась под ударом!

Пока этот Михаил Иванович не знал, где она и связана ли она с ним, Кнуровым, у него сохранялся оперативный простор для действия.

Ладно, прорвемся!

Он набрал домашний номер Ринковых, Антон домой еще не скоро доберется, а предупредить Василия Корнеевича и Наталью надо. Кнуров успокоил дедушку, уверив, что все противопростудные меры приняты, в данный момент его внучка спит и сегодня они не приедут.

Чай он так и не допил, посмотрел в темную жидкость, словно ответы там искал, отодвинул чашку, легко поднялся и направился в спальную.

Кнуров включил ночник, стоявший на тумбочке, и осторожно, чтоб не разбудить девушку, лег, не раздеваясь, на кровать, повернулся на бок и стал смотреть на нее. Он усмехнулся, подумав, что опять прислушивается, дышит ли она вообще, так тихо она спала.

Ника лежала на боку, лицом к нему, раскрасневшись от конька и жаркого одеяла, которым была укутана до подбородка. Сергей почувствовал легкий вишневый запах и вдруг с какой-то щемящей ясностью понял, осознал до конца реальность про себя, про них двоих и про ту ночь, когда попросил Господа сохранить чью-то жизнь.

Все свои страхи, все отстраненно-поверхностные отношения с женщинами, все застарелые обиды лежали сейчас перед ним бесформенно-пыльной серой кучкой и не имели абсолютно никакого отношения ни к этой девушке, ни к любви, ни к настоящей жизни, ни к нему как к мужчине, как к личности.

Наталья совершенно права – это великое счастье!

Огромное счастье, что он не прожил жизнь рядом с чужим человеком, годами барахтаясь и все глубже и глубже погружаясь в липкую, похожую на остывшую овсяную кашу массу мелких обид, непонимания, пустоты, взаимных претензий, бесконечной полярности несовпадения двух посторонних друг другу людей, живущих почему-то вместе!

Мучился бы, терпел, чувствуя разъедающую, как ржавчина, вину за то, что не любит и не хочет женщину, ждавшую его из грязно-кровавого месива всех войн, которые он прошел. И однажды, устав окончательно, он бы выбрался из этой овсянки и ушел, испытывая еще большую вину, теперь уже за то, что не справился, не сохранил семью, и огромное облегчение оттого, что ушел, подогревающее эту самую вину. А потом годами бы вытаскивал себя из этого чувства!

Но это «что было бы» и, слава богу, не случилось с ним слетело с его души сейчас легко, как шелуха, сдуваемая ветром.

И нет, не было никогда в его жизни никого, кроме вот этой женщины!

Все просто!

Это все очень просто! У каждого из нас внутри есть некий камертон, настроенный на своего человека. Ты живешь и не знаешь, кто он, где он и встретитесь ли вы вообще. Но камертон звучит, всегда точно определяя иные отношения как дешевку – это стекло, и это стекло, и это.

И ты принимаешь тех, с кем сводит тебя жизнь, потому что бог его знает, как звучит хрусталь, ты же не слышал никогда, ну чувствовал, ну ощущал, но ведь не слышал!

И вдруг – бзынь-нь! И все!

И нет больше вопросов и ответов, и никаких «возможно» и «может быть». Есть единственный, совпадающий с тобой полностью тон.

Все очень просто! Потрясающе просто!

Главное, чтобы в тебе самом не было трещины и вы звучали в унисон!

«Все остальное обыкновенная хрень! Ну, вот так сложилась моя дорога к ней! Через всякое дерьмо. Бывает», – подумал, засыпая, Кнуров.

Ника проснулась от жары и от тревожного, непонятного сна. Ей было жарко и неудобно, она чувствовала себя бабочкой, укутанной в горячий кокон. Попыталась вытащить руки из-под одеяла и замерла, увидев спящего рядом Кнурова.

И тут он открыл глаза.

Они смотрели друг на друга, пережив в эти несколько мгновений всю свою жизнь, ту, что уже прожили порознь, и ту, что еще проживут, даст бог, вместе. Нечто такое, что доступно для понимания только небесам и влюбленным.

И, не сговариваясь, одновременно, потянулись друг к другу, встретившись на полдороги в таком поцелуе, после которого может быть только продолжение, – горячем, безумном, отбирающем все силы! Настоящем!

При том, что он только что все ясно понял про нее, про себя, про них двоих, Кнуров оказался не готов к тем чувствам, обостренным ощущениям, которые так неожиданно обрушились на него.

Как-то одна из его подружек сказала ему: «Когда ты со мной трахаешься, мне всегда хочется назвать тебя «товарищ Дзержинский». Ты контролируешь все, Кнуров, даже свое удовольствие!»

И это действительно было так. Всегда.

С самого первого своего сексуального опыта в подростковом возрасте он контролировал все – от первого поцелуя до элегантного ухода от дамы после постели.

До этой женщины!

Какой тут контроль?!

Нет, конечно, с того самого первого момента, как он ее увидел, она будила и так растревожила в нем все мужские инстинкты, что он тысячу раз думал и представлял себе, как у них все могло быть! Как у каждого нормального здорового мужика, с воображением на эту тему у Кнурова все обстояло отлично.

Оно и понятно – настоящему коту всегда март!

Но он жестко обрывал все свои эротические фантазии и видения, связанные с Никой, понимая и боясь того, что она перевернет все в нем и в его жизни.

«Кретин! Да хоть перевернет, хоть уканопупит вообще, какая, к чертям собачьим, разница?!» – сатанел он от восторга, целуя ее.

Вот здесь и сейчас, забыв обо всем на свете и в первую очередь о каком-то там контроле и о том, что надо бы не торопиться, чтоб не напугать ее и себя заодно, Сергей рвался вперед, сходя с ума, чувствуя и переживая только этот наивысший момент и то, что он вокруг нее, в ней, с ней!

Выше, выше, несясь к неизвестности и крепко держа ее в объятиях, точно зная, что если они будут порознь, то просто помрут!

Все стихии вместе: землетрясение, ураганы и черт его знает что еще подхватили его вместе с женщиной, которую он нашел, наконец, подняли куда-то в звенящую неизвестность, поближе к Богу, и сбросили вниз, забыв предупредить, что смерть бывает сладкой, и высокой, и обновляющей, оставляя за собой отголоски взрывов-воспоминаний в теле, в разуме, в жизни!

Через провалившийся куда-то отрезок времени, с удивлением обнаружив в себе какие-то силы, Сергей перевернулся на спину, не выпуская из рук Веронику. Уложив девушку сверху себя, он неторопливо поглаживал ее по горячей спине.

– Что делают твои руки? – спросила она, жарко дыша в его ключицу, куда уткнулась лицом.

– Изучают территорию, – усмехнулся он и погладил ее попку.

– Понятно, путешествие Гулливера.

Он повернул голову и поцеловал Нику в висок.

– Ты не испугалась? – спросил шепотом.

– Не успела. Ты же как в бою – пришел, победил, а потом увидел! – усмехнулась она.

– Не-ет! – протянул он самодовольно. – Сначала все-таки увидел, а потом уж и победил!

– И как часто можно такое проделывать, но чтобы остаться при этом в живых?

– Чтобы нам остаться в живых, это надо проделывать как можно чаще!

Она помолчала, посопела в его ключицу, щекотя своим дыханием.

– Может, у нас так невероятно получилось, потому что у меня это в первый раз?

Он перевернулся вместе с ней на бок и заглянул ей в глаза.

– У меня тоже первый раз! Так – первый! Но мы на всякий случай проверим.

– Как? – спросила Ника, стараясь загнать навернувшиеся от переполняющих ее чувств слезы.

– Экспериментальным путем!

Он поцеловал ее в переносицу, в веки, стирая губами так и не удержавшиеся, пролившиеся слезы.

И все повторилось!

И повторялось еще, до самого утра.

Они смеялись, шутили, рассказывали друг другу что-то о себе, шептались, целовались, прерывая разговоры и снова погружаясь в сумасшедшую отстраненность от всего мира.

Поминутно целуясь, уже перед самым рассветом, отправились на кухню, почувствовав голод, приготовили какую-то еду, а вернувшись, начали сначала.

Часов в десять утра на домашний телефон Кнурова позвонил дедушка. Сергей нажал громкую связь на аппарате, стоявшем на тумбочке возле кровати. Оторваться от Ники он никак не мог.

– Доброе утро, – поздоровался Василий Корнеевич. – Надеюсь, что никого не разбудил. Вы уже не спите? – спросил он.

– Еще не спим! – заговорщицки шепнул Кнуров Веронике в ушко и, чмокнув ее в нос, бодрым деловым тоном ответил: – Доброе утро, Василий Корнеевич, не беспокойтесь, мы уже не спим, собираемся ехать продолжать поиски.

– Как Ника, не заболела?

– Нет, дедушка, я в порядке! – громко ответила Ника.

– Вот и хорошо, здравствуй, солнышко! Я вот по какому поводу-то звоню, Сергей. Я понял, что меня насторожило в послании Игоря. В конце записки есть слова: «Прощай, мой друг». Он никогда не обращался ко мне так, мы говорили друг другу шутя «товарищ по нелегальной жизни» или просто «товарищ». А вот «мой друг» Игорь тоже шутливо говорил про Леонида Ивановича, когда давал мне инструкции. Я думаю, что он так намекнул, что надо искать в тех домах, которые имели отношение к этому Леониду Ивановичу. Сергей, ты помнишь, был еще один, третий, адрес, он написан в бумагах, но ни разу Игорь не говорил мне, что надо им воспользоваться, видимо, он был запасной. Два других он называл мне перед отъездами несколько раз, а этот никогда.

Ну и Василий Корнеевич!

Ведь понял, что хотел сказать ему Игорь!

Про третий адрес Кнуров, конечно, помнил и оставил его напоследок, если они не найдут ничего по другим адресам.

– Спасибо, Василий Корнеевич! Мы сегодня постараемся посмотреть остальные адреса, и начнем с этого.

– Удачи вам! Никуша, твоя-то одежда высохла? Ты в мокром не ходи! – забеспокоился дедушка.

– Высохла, дедуль, не беспокойся!

– Тогда, до свидания!

– До свидания, дедушка! – попрощалась Ника. – А про одежду-то я совсем забыла! – сказала она, когда Кнуров отключил телефон. – В чем же я пойду?

– Я не забыл и развесил, наверное, она уже высохла.

– Когда ты успел? – удивилась девушка.

– Когда ты спала после коньяка и твоего первого поцелуя, – рассмеялся он и, быстро поцеловав ее в губы, сказал: – Вставай! Надо доделать дело.

– Да уж, надо! – подхватилась Ника.

По адресу, о котором напомнил Василий Корнеевич, находился премиленький отреставрированный домик, превращенный из жилого в офисный.

Кнуров для очистки совести сходил в оба подъезда, которые имелись в доме, но, как и ожидалось, не обнаружил никаких подвалов.

Они вернулись в машину, которую припарковали далеко от интересовавшего их дома, и Кнуров закурил.

– Видимо, все-таки придется совершить «романтическое» путешествие в Сибирь, – задумчиво покачал головой он.

– А что, после декабристок, по-моему, этого никто не делал, откроем новое направление в туристическом бизнесе, – ответила Ника.

– Не слышу радости в голосе!

Он легко поцеловал ее в губы и завел машину.

– Осталось еще два адреса.

– Подожди! – попросила Ника. – Давай еще раз посмотрим на этот дом.

Кнуров, присмотревшись к девушке, понял, что она что-то там надумала, спрашивать не стал, а, заглушив мотор, согласился.

– Давай.

Они вернулись и, остановившись напротив, разглядывали здание.

– Смотри, – сказала Ника. – У этого дома одна общая стена с соседним, жилым. А я сейчас вспомнила, что, когда мы были в подвале, я обратила внимание, что у противоположной входу стены стоят три ступеньки, а дверной проем заделан кирпичом. Может, у этих домов был общий подвал, а когда дом реставрировали, вход в подвал заделали.

– Трудно с тобой! Умная ты слишком! – восхитился Сергей. – Идем, проверим.

– Это он! Точно! И дверь эта, и подъезд! – радовалась Ника.

Они стояли перед солидной, современной металлической дверью, запертой на два замка, которую показывал ей дедушка Олег.

– А как мы ее откроем?

– Это не проблема, но сначала мне надо позвонить, – ответил Кнуров.

Он весь подобрался в одно мгновение, стал сосредоточенным, не выказав радости по поводу обнаружения искомой двери.

Ника посмотрела удивленно и поняла, что не так просто этот «ларчик» открывается, как ей казалось.

Но что тут сложного?!

Нашли подвал, так вперед! Открываем, забираем то, что ищем. Собственно, ура! И всем спасибо, все свободны.

Кнуров негромко разговаривал по телефону, выйдя из подъезда на улицу, и, как на буксире, тянул Веронику за собой.

– Жду! – закончил он разговор и повернулся к ней. – Вон кафе симпатичное, пошли кофе выпьем, – предложил бодреньким голосом господин Кнуров.

Она помолчала, посмотрела на него, ничему не удивляясь.

– И я не должна задавать вопросов! – не спрашивая, а утверждая, сказала Ника.

– Пока не надо, я тебе потом все объясню. – Он приобнял ее за талию и попросил: – Идем, а?

– Кофе так кофе! – согласилась она.

Минут через сорок, выпив кофе и присовокупив к нему по бутерброду с сыром и зеленью, они вышли из кафе.

– Теперь можно и в подвал! – усмехнулся чему-то Кнуров.

Он так же, как и недавно у дедушкиной калитки, что-то такое сделал и открыл замки: внутренний и амбарный, висячий.

«Прям фокусник-домушник какой-то!» – восхитилась навыками Кнурова Вероника.

А дальше все как в ее сне – они нашли сарай, который господин Кнуров открыл тем же криминальным способом, что и ранее, в нем нужный кирпич в стене и, распахнув кирпичную же дверь, увидели тот самый ящик на постаменте. У экипированного на любой случай Кнурова обнаружился в наличии фонарик.

– Откроем? – спросила шепотом Ника, глядя на ящик.

– Обязательно!

Кнуров набрал цифры, которые дедушка Олег показал Нике, в ящике что-то тихо щелкнуло. Сергей поднял крышку.

Двумя аккуратными рядами, в каждом по пять штук, в два слоя, в ящике лежали двадцать золотых слитков, тускло посверкивая желтыми боками, сверху располагалась обычная канцелярская папка с тряпичными тесемками и надписью «Дело».

– Спасибо вам, Вероника Андреевна, ну и вам, господин Кнуров, что сделали за меня всю работу! – раздался голос от входа.

Ника вздрогнула от неожиданности и посмотрела на говорившего. В проеме кирпичной двери стоял невысокий плотный мужчина и направлял на них пистолет.

За мгновение до выстрела всем своим матерым существом Кнуров понял, что произойдет, и, откинув фонарик вправо, схватив Нику, метнулся влево и упал вместе с ней на пол. Затем, не выпуская ее из рук, быстро перекатился и сел, упершись спиной в бетонный выступ, на котором стоял ящик. Он проделал это с молниеносной скоростью, так, что Вероника даже не успела ничего понять и испугаться, а только слышала выстрелы, грохотавшие в маленьком закрытом пространстве, как взрывы.

Мужчина перестал стрелять, включил фонарик и вошел в комнату.

И тут раздался другой голос:

– Да ладно вам, Геннадий Петрович, бросьте вы свою «пукалку»! Или лучше вас называть Михаилом Ивановичем?

Ни Кнуров, ни Вероника не могли видеть, что там происходит, но, судя по тому, как переместился луч фонарика, Михаил Иванович повернулся на голос.

– Что ж вы, голубчик, в вашем-то возрасте и при вашем служебном положении взялись в кладоискателей играть, девушек милых запугивать? Несолидно как-то!

И тот же голос, резко изменившись из добродушно-пеняющего в беспрекословно-приказной, отчеканил:

– Пистолет на пол! Быстро!

Громко грохнул тяжелый пистолет о бетонный пол.

– Руки за спину! На выход! – раздался следующий приказ.

– Тебя не задело? Ты не ушиблась? – спросил тревожно Кнуров, быстро ощупывая Нику с ног до головы.

– Вроде нет. А тебя?

– Нет!

– Ты что, злишься? – удивилась Вероника.

– Да, уж!

– Но все же хорошо!

– А если б он в тебя попал?! – прорычал Кнуров.

– Ну не попал же! Да и что со мной могло случиться, ты же рядом!

– Да что угодно: пуля – дура!! – возмутился еще пуще он.

– Сереж, ты на кого злишься-то?

– На Деда!

Ника не успела спросить, на какого такого Деда, тот ответил сам:

– А не надо на меня злиться! Ну, виноваты, замешкались ребята немного. Девушка-то права: ты и сам справился, и обошлось же все!

Сергей, продолжая держать Нику за талию, встал вместе с ней, забыв поставить свою ношу на пол.

– Да запросто мог в нее попасть! – ответил он в темноту.

– Ну, все, все, извини! Цела твоя красавица? – задушевно поинтересовался мужчина.

В комнате по-прежнему было темно, фонарик, который отшвырнул Сергей, разбился, а в сарае происходили какие-то действия, там мелькали лучи фонарей, но это помещение оставалось в непроглядной тьме.

– Я цела, – откликнулась Ника. – Спасибо! – не забыла о хороших манерах Ника и шепотом попросила: – Кнуров, поставь меня на пол.

Он не ответил, на пол ее не поставил, а прижал сильнее к своему боку.

– Так! – обрадовался чему-то невидимый до сих пор мужчина. – Значит, «поставь на пол»! Очень хорошо! Дайте свет сюда! – крикнул он.

Комнату осветили лучи от небольших ручных прожекторов.

– Ну-с, посмотрим на ваше наследство, Вероника Андреевна, – сказал Дед.

И Ника наконец его рассмотрела – среднего роста, плотный, добродушный, какой-то совсем обычный дядька на первый взгляд, но, присмотревшись, поняла, что ой как обманчив этот первый взгляд!

Три человека встали вокруг бетонного уступа, освещая содержимое ящика, Кнурова, все так же прижимавшего Нику к себе за талию, и Деда.

Генерал взял папку, раскрыл ее, пробежал глазами документ, перевернул, так же быстро проглядел все листы, находившиеся в ней.

– И что там? – спросила Ника.

– К сожалению, не могу вам пока сказать, Вероника Андреевна, – мягким, почти извиняющимся тоном оповестил он.

– Простите, пожалуйста, – тоном пай-девочки обратилась Вероника, – нас не представили, и я не знаю, как вас зовут.

– Федор Ильич, а эти орлы, – он ткнул папочкой в сторону Кнурова, – называют меня Дедом или Генералом. Как вам удобней.

– Федор Ильич, я так поняла, что вы заберете эти документы и я их не увижу?

– Дело в том, Вероника, что эти бумаги являют собой государственную тайну, но я вам обещаю, что вы узнаете их содержание. Не подробно, разумеется, но суть и смысл документов вам объяснят. Сергей, может, отпустишь девушку? – усмехнулся Дед.

– Ей и так удобно, – ответил Кнуров, еще не отойдя от пережитого страха за Веронику.

– Простите, Федор Ильич, – обратилась Ника, стараясь при столь странном положении в пространстве сохранить гордую осанку. – Вы действительно генерал?

– Да, генерал-майор ФСБ, – кивнул тот, улыбнувшись ей.

– В таком случае я хотела бы вас попросить. Когда вы изучите эти документы и поймете их значимость и важность, вы и все, кто будет с ними работать, помните, что мой дедушка, брат моей родной бабушки, Былинский Олег Игоревич, сделал все, чтобы сохранить и уберечь эти бумаги от тех, кто хотел использовать их в личных, корыстных целях. Он оберегал их и это золото с войны, надеясь, что наступят времена, когда они смогут принести пользу стране и попадут в надежные руки. Он пожертвовал для этого собственной жизнью, которую ему пришлось прожить под чужим именем, практически нелегально, – выдержав официально-патетический тон, сказала Ника.

– Я об этом знаю, Вероника, преклоняюсь перед вашим дедом и глубоко его уважаю. Вижу, что внучка ему под стать!

– А у меня есть еще один дедушка! Не менее заслуженный и, слава богу, живой, он тоже беглый и немного нелегал, надеюсь, что его за это не будут преследовать власти, – озорно добавила Вероника.

– Поверьте мне, вашему дедушке Василию Корнеевичу ничего не угрожает!

– Большое спасибо! – поблагодарила она. – Теперь мы можем отсюда выбраться?

Кнуров отвез Веронику к себе домой, расцеловал и сказал:

– Отдыхай, булькайся в ванной, делай что хочешь, только не вздумай сбежать! Я закончу с Дедом все дела и вернусь! Василия Корнеевича я предупрежу! – и, не удержавшись, поцеловал еще раз и ушел.

Ника устроилась на диване в гостиной, укрыла ноги пледом, облокотилась на подушку, решила посмотреть новости, взяла в руки пульт… и уснула, не успев включить телевизор.

Так ее и нашел Сергей, вернувшись домой поздно ночью.

Ника проснулась сразу, как только он присел возле нее на край дивана.

– Ты совсем уставший, тебе надо поспать, – сказала она, обнимая мужчину.

– Поспать надо обязательно, но потом! – ответил он, сграбастав ее вместе с пледом с дивана.

– Когда потом? Утром следующего дня?

– Это как получится, может, и утром!

– У тебя что, еще какие-то дела? – не поняла Ника.

– У меня самое главное дело: ты!

Заснули они почти что тем самым утром следующего дня, переплетясь ногами и руками и последним осмысленным движением укрыв друг друга одеялом.

Днем, побросав свои работы, мужики приехали к Антону, всем было ужасно интересно узнать подробности дела о «наследстве».

Погода баловала, солнце разошлось не по-весеннему, поэтому стол, по традиции, накрывали на террасе.

Сергей позвонил и сообщил Антону, что они с Никой уже выезжают.

Наталья расставляла тарелки, Дина раскладывала возле них салфетки, ножи и вилки, Василий Корнеевич брал овощи из большой миски, которая стояла рядом с ним на столе, и, порезав, красиво раскладывал на два блюда.

– Василий Корнеевич, – обратилась к дедушке Наталья, – у нас с Диной к вам просьба.

– Слушаю со всем вниманием!

– Давайте свадьбу у нас справлять, места много, и Миша с Диной живут через улицу, мы всех гостей можем разместить.

Василий Корнеевич не успел ответить, на террасу поднялся Антон, неся большой поднос с рюмками, стаканами и бокалами.

– О чем беседуем? – спросил он.

– О Сергее с Никой, – ответила Ната.

– Да, Василий Корнеевич, – поставив поднос на стол, обратился Ринков к дедушке: – Я хотел предложить: давайте свадьбу у нас справлять. Мужиков наших приедет много, а места у нас полно!

Дина с Натой переглянулись и рассмеялись.

– Какая свадьба? – спросил Кнут.

Они с Пиратом принесли мангал и устанавливали его недалеко от террасы.

– Сергея и Ники, – ответила Дина.

– А что, они женятся? – удивился Кнут.

– Да сразу все было понятно всем, кроме них двоих, – спокойно сказал Пират.

– Не скажи, брат, – возразил Стечкин, складывая дрова возле мангала. – Я волновался, вы же знаете Матерого, да и девушка с характером, запросто могли так и разойтись после окончания дела.

– Да кто бы дал! – возмущенно всплеснула руками Дина. – А старшие товарищи на что?!

– Стали бы они нас слушать! – возразил Мишка, подойдя к жене и поцеловав ее в щеку.

– Подождите! Мы их уже и поженили, а Василия Корнеевича даже не спросили! – смутилась Ната.

– Я тоже волновался, что они так и разойдутся, ничего не поняв, – ответил, вздохнув, Василий Корнеевич. – Они оба сильные, настрадались в жизни, могли и не решиться. Но я бы не торопился с утверждением, что они поженятся, на всякий случай, чтобы не сглазить, – усмехнулся он.

– Да о чем речь, я не понял?! – спросил возмущенно Игорь Весин, он же Кнут.

– Да о том, что все сразу увидели и поняли, как ясный день, как они друг другу подходят, – разъяснял ему Антон. – Только Матерый есть Матерый, так бы и отпустил девушку после дела. Но, слава богу, ему пришлось спасать даму от простуды, а потом героически прикрывать грудью в подвале. От этих «подвигов» мозги у него встали на место. – И добавил из осторожности: – Будем надеяться.

– Да с чего вы решили, что у них все сладилось? – вопрошал недоверчивый Кнут.

– Да с того, что они двое суток отсутствуют и проводят это время вместе! – вразумляла его Дина.

– Ну и что? Они делом занимались, по адресам ездили!

– Вот они сейчас приедут, тогда и посмотрим! – прекратил дискуссию Пират.

Стол накрыли, дрова в мангале прогорели, став углями. Сегодняшнее событие организовали спонтанно, поэтому шашлык не предусматривался, решили запечь рыбу на решетке.

Антон встретил прибывших виновников маленького торжества и матримониальных переживаний всех друзей. Он пожал приветственно Сергею руку и двинулся было к пассажирской дверце, но Кнуров, чуть придержав друга, сам распахнул для Вероники дверь и протянул руку.

– Здравствуйте, Антон, – поздоровалась девушка, выбираясь из машины.

– Здравствуйте, Вероника, – многозначительно улыбаясь, поприветствовал Ринков и, не удержавшись, хмыкнул.

Они подходили к террасе, на которой, выстроившись в ряд, их встречала вся компания.

– Ну, что мы говорили? – спросила Ната у Кнута.

– Понятно, – вздохнул он. – Свалит на бедного зама всю работу!

– Ты еще пожалуйся: «А спать-то когда?» – поддела его Дина.

– Вот именно! – проворчал наигранно сурово Весин и еще раз вздохнул.

После приветствий, во время которых Кнуров продолжал держать Нику за руку, не отпуская ее ни на минуту, чем вызвал многозначительные переглядывания и понимающее хмыканье окружающих, расселись за столом все, кроме Антона.

Мангал, от которого уже не валил дым, перенесли к самой террасе, чтобы Антону, жарившему на решетке рыбу, был слышен весь разговор.

– Начну с главного, – сказал Кнуров без лишнего пафоса, – Василий Корнеевич, я не прошу у вас руки Вероники, а просто ставлю вас в известность: я женюсь на вашей внучке, и как можно быстрее!

– Ну, что ж, Сережа, кому и доверять Никушу, так только тебе. Если она, конечно, согласна.

– А меня, дедушка, – тоном школьницы, закладывающей одноклассников на общем собрании, заявила Вероника, – никто пока не спрашивал.

– Вероника Андреевна, вы выйдете за меня замуж? – исправился Кнуров.

– Ну… – с сомнением протянула Ника.

– Ника! – призвал ее к порядку Сергей.

– Он слишком любит отдавать приказы, дедушка! – изображая глубокую задумчивость, «размышляла» Вероника.

– Никуша! – попенял теперь ей дедушка, улыбаясь.

– Он все время указывает мне, что я должна делать, – все тем же сомневающимся тоном перечисляла Ника.

Компания, стараясь сдержать рвущийся хохот, веселилась по поводу устроенного спектакля. Один Сергей еще не понял шутки.

– Ника! Отвечай немедленно! – приказал Кнуров командирским тоном.

– Вот видишь, дедушка! – нежной незабудкой проворковала Вероника.

– Ника! – взмолилась Наталья.

И, не выдержав, рассмеялась в голос, вытирая выступившие слезы.

– Да! – ответила Ника.

– Ника, прекрати! Отвечай сейчас же! – потребовал Кнуров.

– Я же сказала «да», – улыбнулась она.

– Да?!

– Да, я выйду за тебя замуж!

– О господи! Если раньше не загонишь меня в гроб своими шутками! – проворчал жених.

Он даже вспотел от волнения.

– За это нужно срочно выпить, – предложил смеющийся Антон, – сегодня за руль никому не садиться! Пират, наливай!

Пока разливали по рюмкам, передавали бутылки, Антон раскладывал горячую, дурманящую запахом специй рыбу на блюдо, Ника шепотом на ухо спросила Кнурова:

– Ты что, действительно испугался?

– Представляешь, да! – украдкой целуя ее в щеку, ответил он. – За это будешь наказана.

И он быстро, но при этом довольно подробно рассказал девушке на ушко, как именно она будет наказана.

Ника покраснела.

Она посмотрела по сторонам, вроде бы никто не заметил, как они шепчутся.

Антон, взяв в руку маленькую рюмочку, встал из-за стола и произнес тост:

– Вероника, ты необыкновенная, удивительная девушка. Мы все счастливы, что Сергею повезло встретить тебя, что вы нашли друг друга и что в нашей большой семье прибавилось два прекрасных человека – ты и твой дедушка Василий Корнеевич.

– Ура! – поддержала Ната мужа.

– Вам хорошо! – сказал Кнут, закусывая. – А мне придется вкалывать за себя и за начальника!

– Потерпишь! – в два голоса ответили Ната с Диной.

– Давай, Матерый, рассказывай! – распорядился Антон.

Сергей задумался, достал сигареты и закурил.

– Начать надо с того, что дело это оказалось очень необычным, интересным и даже мистическим. К сожалению, многие факты и события так и остались в тени за давностью лет и того, что знал о них только сам Олег. А жаль! Он был гениальным разведчиком, его операции можно заносить в учебники по разведывательной деятельности, и бесконечно жалко, что большая часть его работы так и останется неизвестной!

– Давайте помянем Игоря. Светлый был человек и мужик настоящий! – предложил тихо Василий Корнеевич.

– Почтем за честь! – поддержал его Антон.

Мужчины встали и молча выпили.

– Так как события, связанные с этим делом, происходили в сороковых годах, – продолжил Кнуров, когда все сели на свои места, – большую часть поисковой работы пришлось проводить в архивах конторы, но и в них я не нашел информации, каким образом золото и документы попали к Олегу. Золото сейчас отправлено на экспертизу, чтобы определить страну изготовления. Никаких опознавательных клейм на слитках нет, только проба. Слитки стандартные, принятых в большинстве стран размеров, весом около одиннадцати килограммов, стоимость каждого на сегодняшний день приблизительно пять миллионов рублей, всех двадцати, соответственно сто миллионов. Но главное, это документы!

– Я угадал, счета? – спросил Антон.

– Ты, командир, как всегда, попал в десятку! Но там не только счета. Олег оставил список агентуры, завербованной им в странах, где он работал. Некоторые имена известны отделу разведки, и с ними работали, но есть и те, которые он, видимо, не успел сообщить руководству, а может, не захотел или не смог. Двое из этих людей до сих пор живы! Но что самое важное, в документах есть сведения об агентах и подробностях вербовки, которых не было у ФСБ. И еще там данные «замороженных» и законспирированных агентов на территории тогдашнего Союза, завербованных Абвером и переданных в конце войны американцам. Многие живы до сих пор.

– А о каких счетах идет речь? – спросила Дина.

– О тех, Диночка, которые являются частью так называемого пропавшего «золота партии»! – усмехнулся Кнуров.

– Ни фига себе! – присвистнул Стечкин.

– Да ладно! – восхитилась Наталья.

– Точно, – согласился с ними Сергей. – Понятное дело, что далеко не все, но часть этого самого пресловутого золота точно. Два счета в Швейцарском банке, на предъявителя кода, номера и шифры к ним, фамилии верхушки Сталинского руководства, которые их открыли. Сотни миллионов швейцарских марок с набежавшими на них процентами за эти годы, превышающие сами вклады. То есть сейчас это уже миллиарды. Эти счета открывали тогда не в личных целях, это были деньги страны, никто не собирался их красть у государства, видимо имелись какие-то стратегические цели, чтобы держать деньги в Швейцарии. Теперь этого не узнаешь, и почему о них нет нигде никаких данных, тоже неизвестно. Могу сказать только одно, не зря Олег так запутывал следы. Помните, Василий Корнеевич, он сказал вам, что через двадцать лет это попадет куда надо?

– Конечно, помню! – ответил дедушка.

– Так вот, вы передали мне, вместе со всеми бумагами Олега, паспорта, которые у него были. По данным одного из них была забронирована ячейка в одном из европейских банков. А у руководства банка находится завещание, которое надо вскрыть в 2015 году. В завещании сказано, что конверт с документами должен быть изъят из ячейки и отправлен руководителю ФСБ России. К сожалению, а может, и к счастью, банк этот очень солидный, и максимум, на что пошло его руководство, – это вскрыть и дать прочитать завещание представителям российских органов безопасности. Вскрывать ячейку до назначенного срока они категорически отказались.

– Но как это добро попало к Олегу? – спросила Ната.

– Увы, это неизвестно, одни догадки. В сорок пятом уже не курьером, а помощником внедренного агента он работал на территории Германии. Агент находился на грани провала, и его отозвали в Москву, а Олега оставили с заданием. Что там происходило в последние дни войны, невозможно представить, сплошная неразбериха. Каким образом ему удалось получить золото и документы, очередная загадка. Но вывезти больше двухсот килограммов такого груза один он не мог. Слитков-то было больше двадцати. Ведь жить-то ему надо было на что-то, и не только ему. Наверняка у Олега был надежный человек, который без вопросов покупал слитки, но кто он, еще одна загадка. Думаю, помимо золота у него имелись и иные источники доходов. Но и это останется известно только самому Олегу. Я понял, что в тайну клада посвящен еще кто-то, это подтверждал рассказ Василия Корнеевича о последнем наставлении Олега. Я просмотрел много документов и выяснил, что есть два человека, с которыми Олег вместе учился и с кем несколько раз был на заданиях, хотя, как правило, работал один. В то время, когда он находился на территории Германии, один из этих людей был его курьером, а второй – курьером агента, работавшего в другой части, но тоже Германии! Потом я выяснил, что первый его коллега погиб при невыясненных обстоятельствах в восемьдесят пятом году, вроде бы попав под машину.

– Это когда Игоря ранили? – уточнил Василий Корнеевич.

– Да, именно. Что там у них произошло, неизвестно, но в архивах МВД я нашел документы по этому делу, в которых говорилось, что поступил сигнал о стрельбе на улице. Выехавшая группа нашла труп с пистолетом в руке и удостоверением работника КГБ, дело закрыли, так и не проведя расследование. Думаю, товарищ Олега решил, что пора прибрать к рукам ценный груз, а Олег не позволил, но это лишь догадки. Когда в дом Василия Корнеевича нагрянули «гости», само собой, мои ребята их сфотографировали. По снимкам удалось установить их личности. Геннадий Петрович, который называл себя Михаилом Ивановичем, оказался действующим полковником ФСБ, а его команда – все бывшие конторские. Сейчас он «поет соловьем», давая показания, и не только по этому делу. Оказалось, что он родной племянник второго коллеги Олега. Дядя всю жизнь проработал в органах, вышел на заслуженную пенсию, а месяц назад скончался. Олег его использовал втемную, он вывез восемьдесят килограммов груза из Германии и оставил в условленном месте. В том же восемьдесят пятом они как-то выпивали с «попавшим» потом под машину товарищем, и тот поведал ему, что у Олега есть документы с номерами счетов на большие деньги и золото, но что это за документы и где он все это хранит, товарищ не знал. Он предложил вызвать Олега и заставить его реализовать ценности и поделить на троих. Дядя Геннадия Петровича испугался и отказался, Олег и так ему подбрасывал денег постоянно и второму товарищу тоже давал деньги все эти годы. Кстати, именно этот дядя осуществлял связь через «Леонида Ивановича» и периодически, несколько раз в год, изображал его перед соседями, наведываясь в коммуналки по обоим адресам и объясняя соседям, что живет с детьми в трехкомнатной квартире, а комнату держит на всякий случай.

Перед смертью дядя решил рассказать кое-что племяннику – не пропадать же добру. О том, что Олег умер, он не знал наверняка, только догадывался, потому что много лет от него не было вестей. Он вызвал к себе Геннадия Петровича, но поведал не всю информацию. Видимо, он так боялся Олега, что умолчал о своей роли в этом деле, а может, просто хотел насолить племяннику, как выяснилось, они друг друга недолюбливали. Тем не менее, он рассказал о счетах и золоте и о том, что место, где оно хранится, знает только «Наследник», забыв пояснить «любимому» племяннику, что «Наследник» – это неофициальная, принятая между ними троими агентурная кличка Олега. Вот так и получилось, что «Михаил Иванович» начал поиски наследников Олега. Конечно, он узнал про смену фамилии на фамилию жены, но ни у Олега, ни у его жены наследников не осталось, тогда он выяснил подробности о родственниках Олега и вышел на Нику. Твоя мудрая бабушка, Кира Игоревна не стала менять документы на дом, который числился на фамилии ее мужа, переделав их в последний момент на тебя, поэтому про дом «Михаил Иванович» узнал позже, что дало нам немного времени. Наш Дед попросил меня вместе с Никой стать приманкой для Геннадия Петровича, за которым числились всякие мелкие и не очень грешки, но поймать его за руку не могли. Конечно, я был против, чтобы подставлять Нику, но Дед утверждал, что все под контролем! – возмущенно сказал Сергей.

– Да ладно, Матерый, обошлось же! – успокоил его Антон.

– Обошлось! – проворчал Сергей – Вот ты бы Натку подставил?

– Да я бы сама полезла, Сереж! – воскликнула, смеясь, Наталья.

– Она бы полезла, это точно! – хмыкнул Антон и чмокнул жену в щеку.

– Василий Корнеевич, завтра утром поедем к вам в дом и вернем все ваши вещи на место. Все закончилось.

– А можно, я с вами поеду? – попросила Ната. – Мне ужасно интересно посмотреть все эти подземные ходы и вашу «партизанскую землянку»!

– Все поедем, заодно и убрать поможем! – решил Антон.

– Подождите! А что будет с золотом и бумагами? – спросила Дина.

– Золото оформят как найденный Никой клад, и она получит двадцать пять процентов по закону, а документы принадлежат государству, – пояснил Кнуров.

– Мне еще надо расплатиться с Сергеем Викторовичем за проделанную работу, – напомнила Вероника, притворно вздохнув.

– Отработаешь в качестве жены, – ответил Кнуров, обняв ее за плечи.

– Да, Матерый, что у тебя не отнять, так это умения проворачивать выгодные сделки! Если бы ты взял деньгами, девушке это обошлось бы в сто раз дешевле! – рассмеялся Кнут.

– А может, и в тысячу! – поддакнул Пират.

Эпилог

Вечером в разгар свадебного веселья приехал Дед, при парадном мундире и всех положенных регалиях, немного удивив собравшихся столь торжественной формой одежды.

Антон встретил его у машины и проводил к столу. Сзади, в паре шагов, шел адъютант генерала и нес какую-то одежду на вешалке, укрытую в одежный чехол.

Дед поздоровался с гостями, поздравил Нику с Сергеем, расцеловав обоих.

– Присаживайтесь, Федор Ильич, – указала Наталья гостю на почетное место во главе одного из столов, стоящих на лужайке перед домом.

– Обязательно, Наточка, но чуть позже. Сначала официальная часть.

За столами разом смолкли все разговоры. В полной тишине голос генерала звучал торжественно и очень солидно.

– Уважаемый Василий Корнеевич! Я уполномочен сообщить, что ваше дело пересмотрено военной прокуратурой, все обвинения, предъявленные вам, сняты и вы полностью реабилитированы. Вам возвращено звание «полковник», все боевые награды, а также награды, приуроченные к датам и вручаемые ветеранам Великой Отечественной войны. Правительство России приносит вам свои извинения за судебную ошибку и глубокую благодарность за стойкость, мужество и беззаветное служение Родине.

Генерал достал из кармана новенький красный паспорт, показал его всем и, положив на стол, пояснил:

– Это паспорт с вашей настоящей фамилией и всеми данными. Также вам начислена пенсия как ветерану войны, которую вы отныне будете получать. – Дед замолчал, обвел всех взглядом и, переходя на неофициальный тон, добавил: – Я взял на себя смелость и хотел бы вручить вам это. Леша, отдай подарок.

Адъютант подошел к дедушке, который поднялся с места, снял чехол с одежды, и над столами пронесся негромкий вздох восхищения.

На вешалке был мундир с погонами полковника, весь увешанный наградами, которые отсвечивали на солнце яркими бликами. Адъютант передал дедушке мундир и достал из-за спины фуражку, которую держал в руке, до поры пряча ото всех.

Василий Корнеевич принял подарок дрожащими руками, провел пальцами по орденам и медалям, думая о чем-то своем.

– Василий Корнеевич, наденьте! – попросил Антон хриплым голосом, у него тоже перехватило горло от переживаний.

Дедушка кивнул, видимо, не в силах разговаривать.

– Одну минуту, – сказал генерал и откашлялся. – Я также должен сообщить вам и Веронике Андреевне, что вашему другу и ее двоюродному дедушке, Былинскому Олегу Игоревичу, присвоено звание и звезда Героя России посмертно. Вот документы ваши, Василий Корнеевич, и Олега Игоревича.

Дедушка еще раз кивнул, так и не справившись со своим голосом, принял красную папку из рук Федора Ильича и, смахнув скатившуюся по щеке слезу, пошел в дом.

Сергей с Никой о чем-то шептались и тихо смеялись.

И вдруг Вероника, изменившись в лице, медленно поднялась со своего места. Кнуров, проследив за ее взглядом, поднялся и встал с ней рядом.

От дома к столам четким, почти строевым шагом шел Василий Корнеевич, облаченный в мундир, сидевший на нем как влитой!

Ордена и медали издавали тихий звон, рассылая вокруг маленьких солнечных зайчиков.

Боже! Как он был прекрасен!

– Господа офицеры! – громко отдал команду Антон.

Мужчины поднялись и выстроились в шеренгу. Федор Ильич надел фуражку, которую снял, сев за стол, вышел вперед и встал перед строем рядом с Антоном, ожидая идущего к ним Василия Корнеевича.

Василий Корнеевич остановился перед генералом. Мужчины, стоявшие в строю и одетые в гражданскую одежду, щелкнули каблуками и вытянулись по стойке «смирно».

Василий Корнеевич вместе с генералом приложили руки к козырькам фуражек, отдавая друг другу честь.

Федор Ильич произнес громким командным голосом:

– Товарищ полковник, поздравляю вас с восстановлением в воинском звании!

– Служу Отечеству! – ответил Василий Корнеевич.

– Господа офицеры! Вольно! – отдал приказ Антон.

Строй распался, мужчины окружили Василия Корнеевича, обнимали, пожимали руку, поздравляли. Дедушка улыбался, смахивая текущие по щекам слезы.

Растолкав всех, к нему кинулась Ника, обхватила дедушку и расплакалась.

– Что ж ты плачешь, пичуга? – спросил Василий Корнеевич, прижав ее к себе.

– Дедушка! Ты такой красивый! Самый красивый дедушка на свете! И ты герой! И дедушка Олег герой!

– Ты от этого плачешь? – усмехнулся он.

– Нет! От счастья!

– Негоже невесте плакать, Никуша!

Кнуров, заговорщицки переглянувшись с Василием Корнеевичем, подошел к ним и забрал Нику из дедушкиных объятий.

Сергей отвел ее в сторону, и они, наверное, первый раз за весь день, остались одни, на короткое время перестав быть единственным объектом для поздравлений. Ника уткнулась головой Кнурову в плечо, он поцеловал ее в макушку и шепотом предложил:

– Давай сбежим! Я больше этого не выдержу! Если еще раз кто-нибудь потребует нашего публичного поцелуя за столом, я начну стрелять!

– А что, – посмотрев на мужа, усмехнулась Вероника, – ты в ЗАГС пистолет прихватил, на всякий случай?

– Нет, – улыбнулся Кнуров, вытирая ее слезы. – Но я знаю, где его можно взять! Давай сбежим! А?

– Давай! – согласилась Ника и посмотрела по сторонам. – А как мы это сделаем? Нас же застукают!

– Между прочим, твой муж специалист в тактике и стратегии партизанской войны! – напомнил он.

– А я думала, просто муж! – притворно вздохнула она.

– И это тоже! Муж, который хочет немедленно вступить в свои права!

– Ну, вступай! – рассмеялась Ника.

Кнуров быстро чмокнул ее в губы и отдал распоряжение:

– Значит, так, ты сейчас пойдешь в дом, если остановят и спросят, скажешь, что прическу поправить или носик попудрить. Пройдешь к задней двери и жди меня.

– Есть!

– Какая мне досталась послушная жена! Повезло!

Он развернул Нику и, слегка подтолкнув, направил к дому.

В доме толклось полно людей, передвигавшихся от кухни к столам на дворе и обратно, что-то унося, принося, в обычной свадебной суете. Улыбаясь и что-то отвечая на ходу, Вероника не сразу, но сумела добраться до двери черного хода.

Ей пришлось ждать минут десять. Вероника нервничала и мысленно поторапливала новоиспеченного мужа. Ей самой до чертиков надоело это застолье, крики «горько!», а впереди, она точно знала, у Натальи с Диной запланирована была еще целая культурная программа с песнями, танцами, соревнованиями и еще какими-то сюрпризами. Ника понимала, что если их сейчас кто-нибудь застукает за попыткой побега, то уж точно не отпустят до завтрашнего вечера и глаз с них не спустят.

Совсем неслышно, не издав ни одного звука, даже воздух не шелохнулся, сзади подошел Кнуров и обнял жену за талию. От неожиданности Ника вздрогнула всем телом и попеняла:

– Ты что делаешь?! Ты меня напугал ужасно!

– Все, все! Больше не буду, извини! – чмокнул ее в щечку он.

И показал ключи от машины:

– Возьмем машину Ринка, свою я не нашел, наверное, у Дуба в гараже стоит. Идем?

– Не идем, а бежим! – заспешила Вероника.

Распахнув дверь, они выскочили на заднее крыльцо…

Возле ступенек, спускающихся с крыльца, стояли полукругом Антон, Мишка, Пират, Стечкин, Кнут и Наталья с Диной.

– Так… – протянул Кнуров.

– Да, – горестно вздохнул Пират, – подвел ты нас, командир!

И достал из заднего кармана брюк портмоне, выдернул из него стодоллоровую банкноту и протянул Антону.

– Так я еще не попадал! – сокрушался Пират, театрально качая головой.

– Не ты один! – в унисон ему вздохнул Кнут и тоже протянул Антону сто долларов. Мишка и Стечкин молча отдали свою мзду, не забыв осуждающе тяжело вздохнуть, поддерживая общую игру.

– Да, лоханулись вы, ребята! – усмехнулся Антон, принимая выигрыш. – Ведь учили вас, учили: командира надо знать как самого себя!

– Ну и кто на сколько ставил? – спросил Сергей.

Он притянул к себе Нику и обнял за плечи. Она изо всех сил старалась не рассмеяться и тихонько хихикала, прижимая ладонь к губам.

– Дуб давал тебе два часа, остальные сошлись на трех! – весело ответил Антон.

– Нехорошо это! – изображая классную даму, возмутилась Наталья.

– Праздник только начался, сам генерал прибыл! – в тон подруге подхватила Дина.

– На завтра целая программа запланирована, – продолжила Наталья.

– Футбол, уха, баня! – приняла «подачу» Дина.

– И еще много всяких активных игр на свежем воздухе. – Ната.

– Соревнование команд, Антона и твоей, Сереженька, между прочим! – Дина.

– И гости, которые сегодня не смогли приехать! – Ната.

– А жениха с невестой нет! – Дина, разведя руками, еще более сурово.

– Они бежать изволили! – Ната, осуждающе.

Ника больше не могла сдерживаться и расхохоталась во весь голос.

– Видимо, муж мой, – хохотала она, – ты здесь не единственный специалист по партизанской войне!

– Вот именно! – следом за ней рассмеялся Антон.

Он поднялся на крыльцо, они с Сергеем обнялись, похлопав друг друга по спинам, потом Антон расцеловал в щеки Нику.

– Матерый, твоя машина стоит у задних ворот, а ключи от моей можешь отдать, – усмехнулся Антон.

Отодвинув мужа, Ната обняла и расцеловала по очереди Нику и Сергея, передав молодоженов, как эстафету, в руки Дине.

– В багажнике две коробки, – добавила Наталья. – В одной вино, шампанское, во второй еда, фрукты.

– На заднем сиденье сумка. – Это уже Дина. – Мы тебе, Никуша, там вещи сложили, и всякое необходимое, не будешь же ты все время в свадебном наряде ходить!

– Спасибо! – поблагодарила Ника.

Спустившись с крыльца, Сергей пожал руки и обнялся с мужиками, принимая поздравления и благодаря одновременно.

– Мы тебе там тоже кое-что положили, от себя! – сказал Мишка ему.

– Если друг от друга оторветесь, может, приедете завтра? – безнадежно спросила Наталья.

– Ну, идите, идите, дети! – закончил прощания Антон. – А то там гости вас уже ищут.

На выезде из поселка, свернув на обочину, Кнуров резко остановил машину.

– Дай я тебя наконец поцелую! – сказал он, обнимая Нику.

– А что, – рассмеялась она, – «жених поцелуйте невесту», «горько!» и все такое, было мало?

– Это все не то!

Он поцеловал ее таким поцелуем, после которого стало ясно, что гостям придется завтра «продолжать банкет» без виновников торжества.

Они обнимались, приходя в себя после поцелуя.

Ведь еще ехать надо!

– Они у тебя чудесные! Просто необыкновенные друзья! – тихо сказала Ника.

– У нас! – ответил Сергей. – Теперь они наши с тобой близкие.

– Здорово! – придушенным от неизвестно откуда взявшегося кома в горле голосом ответила Ника.

– Ты что? – заглянув ей в глаза, спросил Кнуров.

– Знаешь, я мечтала чтобы у меня была большая, дружная семья. Сестры, братья, тетки, дядьки, дедушки, бабушки, дети. А в доме всегда весело, шумно и много народу!

– Ну, от этого народа ты теперь никуда не денешься! – успокоил он Нику.

– Вот и хорошо!

– Дай-ка я тебя еще поцелую!

Кнуров прижал ее к себе и возле самых губ за мгновение до поцелуя прошептал:

– А насчет «горько» они были правы: вишня в коньяке всегда чуть-чуть горчит!

Content

Татьяна Алюшина
Любовь со вкусом вишни

Германия. Пригород Берлина, апрель 1945 года

Москва Наши дни

Эпилог