Владимир Колычев

Волчица нежная моя

© Колычев В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

Тихо над рекой: камыш не шелохнется, голавль из воды не выплеснется, лягушка с камня не спрыгнет, даже птицы в прибрежном ивняке примолкли. Ветер, казалось, втянул в себя энергию земли, усмирив на ней все живое, и поднялся вверх, к облакам, – крутить, мудрить, баламутить. Невидимые руки небесного мастера вцепились в большое пепельно-седое облако, будто в ком теста, сузили вверху, расширили внизу, вытянули дужку – вышло подобие кувшина, из которого показался джинн в чалме и с бородой. Закудрявилось облако, вспучилось, завихрилось – кувшин превратился в карету, откуда-то вдруг появились пушистые, в серых яблоках лошади, запряглись, помчали. Джинн исполнил желание, но царскую карету могли поглотить грозовые тучи, наползающие с юга, и ветер ее спасал – тащил к расщелине меж гор-облаков, откуда веером рассыпались косые солнечные лучи.

Затишье перед бурей не будет долгим, ветер прохладными струями спустится на землю – наведет рябь на воду, взобьет волну, с шорохом причешет камыш; зашелестят листья на ветвях деревьев – сначала весело, радуясь дыханию жизни, а потом тревожно, с опаской. Ветер срывает листья, буря ломает ветки, ураган выкорчевывает деревья – как будет сегодня, одному Богу известно. Может, гроза пройдет стороной или над головой, но вхолостую – дунет ветром, прыснет мелким дождем, а громом и молнией даже не пугнет. Но не стоит пытать судьбу надеждой на лучшее, нужно готовиться к худшему, а там как повезет.

Высокий, средних лет мужчина в шуршащей непромокаемой куртке поднял удочку, поймал поплавок, мягкими, непривычными к физическому труду пальцами снял с крючка выполощенного водой червяка, с безотчетной брезгливостью сбросил его себе под ноги. И гроза надвигается, и клева совсем нет, хоть бы какого пескарика за два-три часа поднял… Да и не перед кем похвастаться уловом: сын в Лондоне на летних каникулах, у жены аврал на работе – в субботу приходится работать, а кастрированный и зажратый Перс даже царской стерлядке рад не будет, ему только «Вискас» для котят подавай.

Михаил Викторович Гордеев не считал себя заядлым рыбаком, и улов как таковой его не интересовал, но все равно обидно – столько времени простоять на берегу и ни разу не испытать хоть и мелкий, но вполне осязаемый восторг в тот момент, когда удочка содрогается под тяжестью бьющейся на крючке рыбешки. Не повезло ему сегодня, но впереди еще много таких субботних деньков, а река всего в каких-то трех-четырех сотнях шагов от дома – спустился по тропке с косогора, забросил удочку и тихо радуйся в гармонии с природой. Рыбалка успокаивает нервы, выветривает осадок с души, просветляет сознание и облегчает восприятие жизни.

Гордеев одолел подъем, обогнул ракитник, за которым начинался сварной, кое-как выкрашенный в черное забор вокруг коттеджного поселка. Солнце скрылось за тучами, в спину подтолкнул ветер, всполошенно зашелестела листва, а по тропинке косо наперерез проползла, туго извиваясь, черная змея – длинная, толстая. Гад полз быстро, видно, спешил укрыться от непогоды в своей норе, но один только его вид внушал страх – мистический, парализующий. У Гордеева онемело в груди – как будто змеиный яд передался воздушно-капельным путем и попал в кровь через само сознание.

От испуга он оправился быстро, но под впечатлением оставался до самого дома; все время, пока шел по асфальту к своим воротам, смотрел под ноги, как будто на пути снова могла появиться змея. Четыре года он жил в этом поселке, сколько раз бродил в окрестностях и даже ужа ни разу не увидел, а тут гадюка – черная, страшная. Вдруг это знак свыше – такой же предупреждающий, как надвигающаяся гроза?..

Гордеев любил свой дом – большой, красивый, фигурный, под коричневой черепичной крышей, в светлой минеральной шубе, на высоком фундаменте из крупного цельного камня. Английские газоны коротко выстрижены – никакая змея в них не спрячется, если где-нибудь под кустом кольцом не свернется. Мощенные гранитом дорожки тускло поблескивали в рассеянном свете, они сами змеились, огибая дом, в оперении темнохвойных елей тянулись, разветвляясь, к пруду в одном углу заднего двора и к двухэтажной сауне – в другом. К своим сорока четырем годам он построил три дома, и только этот устраивал его по всем статьям, особенно в первое время. Человек сам по себе натура непостоянная, и от жизни он требует изменений – понятное дело, в лучшую сторону; и если это прихоти, то происходят они от природы вещей, с которой не поспоришь. И если есть возможности, то такие изменения должны происходить; во всяком случае, Михаил Викторович был уверен в этом. А возможности, надо сказать, имелись, поэтому в планах у него выстраивался проект покрупнее и побогаче, с бассейном не только в сауне, но и в самом доме. И чтобы прислуги побольше…

Но пока его материальные данности жили в гармонии с потребностями, и он доволен был существующим положением вещей. И экономка его также вполне устраивала – миловидная женщина, лет пятидесяти, с небольшим излишком веса. Светлые волосы собраны в тугую косу и уложены вокруг головы, взгляд улыбчивый, но тусклый, как будто отстраненный. Так же и ее прошлая жизнь, казалось, была уложена в архив, а взгляд загорался только под воспоминаниями о том, как она была в ней счастлива. Три года назад Таисия Степановна потеряла мужа, и с тех пор ей приходилось заставлять себя держать спину ровно, а голову – высоко. А по вечерам после работы она садилась на кровать в своей комнате, опускала плечи, склоняла голову и погружалась в воспоминания, тем и жила.

– Валерия Павловна звонила. – Экономка улыбалась неярко, но искренне. – Сказала, что будет к ужину.

Гордеев кивнул. Он и не рассчитывал застать жену дома, да и не скучно ему будет без нее. Сегодня у него свободный день во всех отношениях – и с женой не нужно время проводить, и друзей развлекать не придется. Не будет вечером гостей, и они сами с Лерой никуда не пойдут. Выпьют за ужином по бокалу вина и разойдутся по своим комнатам. У него танковый бой в компьютере, у нее книга, за которой не скучно…

* * *

Гречневая каша с маслом, яйцо всмятку, пара горячих бутербродов с сыром и ветчиной, крепкий кофе – неплохое начало дня. Можно было бы добавить еще пару бутербродов в поджаристой хрустящей корочке и с той же сытной начинкой, но проблема с лишним весом уже давала о себе знать. Рост у Михаила Викторовича – метр восемьдесят шесть, а вес – сто семь килограммов, и живот более чем заметный. Зато Лера могла съесть и свой и его завтрак разом и ни на грамм не поправиться, конституция у нее такая – мечта любой женщины. И фигура для тридцати девяти лет более чем: узкие плечи с точеными ключицами, тонкие нежные руки, стройные длинные ноги с изящными лодыжками. Грудина, правда, немного впалая, бюст всего лишь первого размера, тазобедренные кости широко разошлись после родов…

– Тебя подбросить или сама? – спросил Гордеев, глядя, как в чашке над кофейной гладью завихряются дымки.

Он не увидел, как Лера посмотрела на него, но почувствовал ее взгляд – удивленный, с потаенной едкой насмешкой.

Давно уже канули в Лету те времена, когда они отправлялись из дома на работу в одной машине, сейчас у них у каждого своя «карета», причем у него – с персональным «кучером». Они давно уже не зависят друг от друга – ни в материальном, ни моральном плане. Впрочем, их семейная жизнь была серой и скучной изначально – так уж у них повелось, как это ни печально осознавать.

– Я сегодня допоздна буду, – сказала она и отстраненно посмотрела в окно.

Гордеев понимающе кивнул. У Леры своя туристическая фирма, вполне успешная, у нее и зимой много работы, а летом, с началом курортного сезона, просто завал… Во всяком случае, она так говорила, а он старался ей верить.

– А ты? – спросила она, скользнув по нему взглядом, в глубине которого при желании можно было уловить притихшую тоску.

– Не знаю.

И у него была своя компания – строительное управление в комплексе с заводами, на которых производились железобетонные конструкции, сухие смеси, кирпич и прочее. Он уже многого добился, и перспективы на будущее хорошо просматривались – дело на более высокий уровень вывести, новый дом поставить, любовницу сменить, а то Рита уже ничего, кроме оскомины, не вызывает. А еще лучше – с Настей снова сойтись…

– Ярославу позвони, если не затруднит, – сказала Лера, делая над собой усилие, как будто сдерживала вздох.

– Да, конечно.

Он первый поднялся из-за стола, посмотрел на жену, прощаясь с ней на целый день. Она у него хорошая, добрая, заботливая, даже симпатичная на внешность, но пресная, без изюминки – скучно с ней и постно. И раньше так было, и сейчас – за двадцать лет ничего почти не изменилось. Привык он к Лере, притерпелся, и раздражать она его перестала, но вряд ли это можно было назвать достижением. Не любил он ее…

Настю любил. Все двадцать лет любил. Столько воды с тех пор утекло, как они стали близки, Настя очень изменилась – волосы уже не такие роскошные, как прежде, истончились, поредели, морщинки на лбу появились, кожа лица обрюзгла, как ни прихорашивайся, грудь обмякла, тело жирком поросло, для своих лет она выглядела не так хорошо, как Лера. Но одну женщину он любил, а другую всего лишь терпел, хотя и без всякого насилия над собой.

А Лера действительно хороша. Волосы всегда были ее коньком – густые, ровные, приятного пшеничного цвета и блеска; время, как ни пыталось, не смогло испортить их. А с кожей и вовсе интересно, если раньше она казалась сухой, местами шершавой, то сейчас ее тело стало куда более приятным на ощупь. Немолодая у нее кожа, но все еще нежная, гладкая и даже упругая; может, это и ненадолго, но пока все в лучшем виде.

Лицо у нее широкое, скуластое, но черты гармонируют с такой формой. Тонкие, красиво изогнутые брови, маленькие, но яркие изнутри глаза, узкая переносица, изящно подрезанные ноздри, губы сочные, четко вычерченные, но не чувственные… И линии лица не волнующие, не просматривалась в них эротическая магия, не чувствовалась сексуальная наэлектризованность… Вроде бы и симпатичная она, даже милая, но при всех своих плюсах Лера воспринималась как один сплошной минус. Если может быть недостаток, лишенный изъянов, то это про нее…

И уезжал он чуть раньше, чем она; Лера проводила его до порога, там он ее поцеловал – сухо, коротко, ритуально. От нее приятно пахло французскими духами, кожа и волосы, помимо всего, обладали своим природным, довольно-таки приятным ароматом, но голова у него кругом не пошла. Вот если бы на ее месте была Настя…

Двадцать минут до городской черты, примерно столько же забрали лабиринты улиц с их перекрестками, светофорами, нервными очередями автомобилей. Но время пролетело незаметно – за отчетом, который Гордеев должен был просмотреть за выходные. Сколько сделано, как и куда потрачено, какая выгода, в чем просчеты – все нужно просмотреть, во всем разобраться. Любая упущенная мелочь могла обернуться в будущем большой бедой, и он все это прекрасно понимал, поэтому не торопился. И в офис зашел походкой обремененного делами человека; в голове крутились мысли, а на свою секретаршу он глянул глазами бухгалтера, соизмеряя ее работоспособность с начисленной зарплатой. И только в кабинете, когда Элеонора зашла к нему, глянул на нее как мужчина на женщину. Симпатичная девушка, светлоглазая, белозубая, тонкостанная, но изюминка в ней слишком сладкая, приторная, даже пробовать не хотелось. К тому же Гордеев не жаловал служебные романы: вкус в них есть, но, как правило, не хватало перчика и соли, а еще опасное это дело – крутить любовь с подчиненной. Взять ту же Элеонору, он располагал только анкетными данными, а без подноготной точного представления о ней не составить. Вдруг ее конкуренты внедрили, может, она уже и заявление об изнасиловании составила, только случая ждет, когда можно будет пустить его в ход. Стоит Гордееву переспать с ней, как все закрутится, а примеров тому немало, уж он-то научен – к счастью, на чужом опыте. Сам он в таких делах старался проявлять осторожность, потому до сих пор на плаву, а грехов за ним ох как много. Это сейчас он просто бизнесмен, а раньше в городской администрации с чиновными полномочиями заседал, и не счесть, сколько скользких дел через его руки прошло…

Элеонора смотрела на него, как будто впервые увидела. Не ожидала его здесь застать, зашла в кабинет, а он там, как явление свыше, хоть челом бей. Это игра такая, и она не скрывала этого. Оживила, так сказать, рабочий момент.

– Да, можешь подать кофе, – усмехнулся он, открывая папку.

Неплохо было бы выкурить сигару в честь начала нового рабочего дня, но тогда на обычный табак потянет, а он бросил, четвертый месяц пошел. Самый сложный этап уже преодолен, дальше будет проще, а стоит сорваться, снова придется ломать себя, насиловать волю, принуждая ее к повиновению.

– Михаил Викторович, там из Следственного комитета, – растерянно хлопая удлиненными ресницами, пробормотала девушка.

– Что?! – сошел с лица Гордеев.

Перед глазами вспучилось пепельно-седое облако – в спасительном бегстве от грозовых туч, в трескучих кадрах кинохроники проползла змея, пушечными раскатами отзвучал гром, сверкнула молния. Все это было позавчера как дурное знамение, а сегодня грянуло.

В кабинет с оглядкой зашел сухопарый сутулый мужчина с обритой наголо головой. Есть люди, которым очень шла такая стрижка, незваный гость в их число точно не входил, но, по всей видимости, он не знал другого способа, как спрятать широкие и глубокие залысины. Волосы у него пробивались только по бокам, а в центре – сплошь блестящая, лоснящаяся от пота гладь без намека на щетинку.

Он остановился на середине кабинета, снова оглянулся по сторонам, как будто по углам здесь мог кто-то прятаться. А оглядывался он как-то странно – медленно крутил головой, а глаза оставались неподвижными. И сам взгляд у него был как у человека, который не столько всматривается, сколько вслушивается. Казалось, его интересовал не только хозяин кабинета, но и настроение, которое гость создавал своим присутствием. Возможно, мужчина чувствовал страх, который он возбудил своим появлением. Может, именно для этого он сначала отправил вперед секретаршу, а потом уже зашел сам.

Сутулый сделал еще несколько шагов, остановился, неторопливым, но уверенным движением выдвинул из-за приставного стола ближайший к Гордееву стул, но сесть не решился, хотя и разрешения спрашивать явно не собирался.

– Гордеев Михаил Викторович? – спросил он и, не дожидаясь ответа, представился. – Майор Сотников, городское управление Следственного комитета по Российской Федерации.

– Очень интересно, – выдавил из себя Гордеев.

Сотников старался следить за собой – и лысина в полном порядке, и подбородок выбрит гладко, до синевы, даже на расстоянии угадывался запах недешевого одеколона, белая рубашка на нем чистая, воротник накрахмаленный и отглаженный, на черных брюках – бритвенной остроты стрелки, туфли начищены до блеска. Но если присмотреться, можно было заметить волосинку, выглядывающую из широкой, чуть вывернутой наружу ноздри. Ногти на пальцах руки чистые, без грязевых отложений под ними, но их не мешало бы подстричь. Рубашка застиранная, воротник истонченный с заметными потертостями на нем, и брюки повидали виды. На правой руке у него красовались командирские часы на старом, затасканном ремешке.

– Не думаю, что вам понравится, – не сводя с Гордеева глаз, покачал головой Сотников.

Он медленно, неторопливо сел на стул, сделал движение тазом и спиной, будто вжимаясь в него или даже врастая, вопросительно глянул на Элеонору. Михаил Викторович нервно махнул рукой, выставляя секретаршу за дверь. Действительно, нечего ей здесь уши греть.

По нервам у него бежал колкий, раздражающий ток, в душу, проникая в кровь, забрался леденящий холод, сначала мелко задрожали руки, затем задергалась нога. Он знал свои грехи, а Сотников, пристально глядя на него, как будто ждал, когда он сам громогласно откроется в них. У Гордеева вдруг зачесались руки – так вдруг захотелось схватить следователя за его тонкую шею и задушить, лишь бы избавиться от этого невыносимого, продирающего насквозь взгляда. Но не схватит он, не задушит – сам себя остановит: и страшно убивать, и не приучен он к этому. К тому же Сотников только на вид тщедушный, а взгляд у него как у сильного, уверенного в себе человека, и приемами самбо он, скорее всего, владеет неплохо. Но главное, за ним стояла система правосудия – громоздкая, неповоротливая, но ее не обойти, не объехать, и не собрать костей, если она вдруг навалится всей своей неподъемной массой…

– Ну почему же не понравится? – выдавил из себя Гордеев. – Вины за мной никакой нет, и я рад буду это услышать.

Сотников усмехнулся, как человек, восхищающийся нахальством собеседника.

– Вину вашу, Михаил Викторович, установит суд, – выдержав паузу, сказал он. – Он же установит вам и срок.

Он смотрел на оппонента в ожидании встречного вопроса, но Гордеев молчал, изображая непонимание.

– Глубоко я копать не буду, а то разговор у нас растянется до бесконечности. Я затрону всего лишь один эпизод из недавнего прошлого, а именно – государственная доля в Долгопольском спиртоводочном заводе, которую вы, Михаил Викторович, продали по цене в два раза ниже рыночной стоимости. По самым приблизительным подсчетам государство потеряло восемьдесят миллионов рублей…

– Я продал? – Гордеев нервно сунул руку в карман, достал оттуда носовой платок и промокнул им взмокший вдруг лоб.

– Сделку проталкивал губернатор при поддержке начальника департамента государственной собственности, но подпись под договором купли-продажи ставили вы. Или вы будете это отрицать?

– Ну, подпись я ставил… Но продавал не я… э-э, продавало государство.

– Продавали вы, Михаил Викторович. И продали вы государство. Продали государственные интересы, на страже которых вы должны были стоять.

– Это все слова, – Гордеев кашлянул, распуская узел галстука, который превратился вдруг в удавку.

Увы, но Сотников бил не в бровь, а в глаз, правда, он слегка ошибался – на самом деле сделку проталкивал сам Гордеев, он же уговорил начальника департамента государственной собственности продать пакет акций по бросовой цене, сам организовал оценку предприятия, провернул куплю-продажу. А получив свой куш, уволился и самолично возглавил строительную компанию, которую когда-то создал под себя. Не успел он уйти со службы, как в областной администрации началась большая чистка. Новый губернатор поднимал дела против неугодных ему и явно нечистых на руку чиновников, и Михаил Викторович мог попасть под эту метлу. И если бы под него копнули, нашли бы много зарытых собак. Но не копнули, поскольку он ушел сам.

Еще совсем недавно он хвалил себя за предусмотрительность, свойственную людям большого ума и острого чутья, но, как вдруг оказалось, радость эта была преждевременной. Все-таки копнули под него, отрыли волчью яму, Сотникову осталось только толкнуть, и он полетит на острые колья. Бывший губернатор и сейчас в силе, у него связи с криминалом, а проблемы ему не нужны. Он мог позаботиться о том, чтобы Гордеев унес и свою, и чужую вину в могилу. На самом деле все очень серьезно…

– Там, где слова, там и факты, – недобро глянул на него Сотников.

– Например?

– Я могу выписать вам повестку, вызвать вас на допрос, предъявить обвинение, представить доказательства… Вам это нужно? – Следователь хмурил брови, изображая гнев правосудия, но из груди Гордеева вырвался облегченный вздох.

Ни повестки не было, ни привода, возможно, даже дело не возбуждалось, но все будет, если Сотников не получит отступного, а именно за ним он и пришел. А он его получит: деньги для этого есть – их настолько же много, насколько мало желания отправляться за решетку…

Глава 2

Стальные наручники с глухим стуком защелкнулись на запястьях, панические мысли крест-накрест пронзили сознание, перечеркнув уверенность в благополучном исходе. Сотников оказался жестоким обманщиком и провокатором, он подло ухмылялся, торжествующе глядя на жертву своего коварства. Один следователь пересчитывал деньги в присутствии понятых, другой составлял протокол, который те должны были подписать.

Гордеев дал следствию взятку, но взяли его самого – с поличным. А деньги серьезные – двести тысяч долларов, но это такая мелочь по сравнению со свободой, которую он так и не смог купить. Холодная сталь наручников обжимала запястья, обида держала за горло, досада давила на грудь, злость на судьбу заставляла скрипеть зубами. Он сделал все, как надо, узнал, кто такой Сотников, навел справки о его компетенции – так и оказалось, Следственный комитет заинтересовался департаментом государственной собственности, вышел на Гордеева, поднял информацию о спиртоводочном заводе. От Сотникова зависело, возбуждать уголовное дело или нет, поэтому и возникла ситуация, исход которой, казалось, можно было решить за взятку. Вроде бы обычное дело, а как обернулось – арест, наручники, унижение в присутствии понятых, а впереди еще столько мытарств…

– Как же так, Михаил Викторович? Привыкли считать, что в этом мире все продается, все покупается, – не удержался от злорадства Сотников. – Я думал, вы ко мне с покаянием пришли, а вы деньги принесли. И как прикажете к этому относиться? Может, это и есть своего рода покаяние? Осознание, так сказать, всей тяжести собственной вины?

Гордеев молчал, угрюмо глядя на глумящегося подлеца. Сотников находился в своем лесу, в окружении таких же волков, как и он сам, словесная дуэль с ним ни к чему хорошему не приведет, поэтому лучше держать язык за зубами – в ожидании адвоката, который, возможно, даст дельный совет. Есть у него на примете отличный специалист по этой части, берет он, правда, много, но, как показывает жизнь, хорошее дешевым быть не может.

– Статья двести девяносто первая, пункт второй, дача взятки должностному лицу за совершение им заведомо незаконных действий, лишение свободы до восьми лет, – все так же злорадно улыбался Сотников, его пальцы с криво состриженными ногтями неосознанно поглаживали компьютерную «мышку».

Гордеев угрюмо кивнул на тяжком выдохе. Уголовный кодекс для него – темный лес, но двести девяносто первую статью он знал наизусть. Действительно, срок наказания – до восьми лет лишения свободы, но можно было отделаться штрафом. Одна тысяча минимальных размеров оплаты труда – сумма весьма и весьма, но свобода куда дороже…

К этой статье имелось еще и примечание, под которое попадал сам Сотников. Гордеев получил предложение, от которого не смог отказаться, на юридическом языке это называлось вымогательством взятки со стороны должностного лица. Вымогал Сотников, и наказать должны были его, а Гордеева – освободить от уголовной ответственности. Но предложение делалось на эзоповом языке – иносказаниями, намеками, жестами, несвязными шестизначными цифрами на стикерах, – поэтому суд не станет рассматривать запись разговора как доказательство…

– Но дело не в самой взятке, это всего лишь камушек, который вы, Михаил Викторович, катнули с вершины своих грехов. Это камушек вызовет лавину из ваших прежних грехов. Вы дали взятку, значит, вы признали свою вину! – Сотников пронзительно смотрел на него, постукивая по столу «мышкой».

– Я не давал вам взятку, я вернул вам долг! – растормошился Гордеев. – И я прошу занести это в протокол!

Не должен он был это говорить в отсутствие адвоката, но пока тот появится, протокол будет уже составлен и понятые уйдут…

– Да, конечно, и мы вам все поверили! – каверзно улыбнулся Сотников.

– Это не для вас, это для суда.

– Суд поверит фактам, которые мы ему предоставим. А там не только спиртоводочный завод… – Сотников приложил одну ладонь к животу, а другую поднял выше головы, показывая, какой толщины будет уголовное дело по душу гражданина Гордеева.

Михаил Викторович молчал. Все верно, в его чиновничьей жизни хватало противозаконных эпизодов, в одних случаях он исполнял чужую волю, в других действовал по собственной инициативе и своему разумению, но никогда не работал в одиночку. Практически во всех случаях нити должностных преступлений тянулись высоко наверх, вплоть до федерального уровня. И не всякий следователь, не имея особых на то полномочий, рискнет влезть в эти кишащие змеями дебри. Возможно, Сотников со своими коллегами действуют на свой страх и риск, это побуждает их к осторожности, именно поэтому они раскрутили жертву на взятку, принудив хоть и косвенно, но признать свою вину. А что дальше? Или будут склонять к чистосердечному признанию, в котором Гордееву предложат взять вину на себя, или… Возможно, они попробуют выжать из жертвы еще один отступной, в еще более крупном размере. Увы, бывает и такое…

– Работы у нас непочатый край, – продолжал Сотников, нервно покручивая пальцем колесико на «мышке», в которую он так вцепился. – Думаю, нам не стоит копать под ваше прошлое, достаточно будет посмотреть, что находится под вашим настоящим…

Он замолчал, глядя на своего толстощекого коллегу, который, выпроводив из кабинета понятых, подал протокол изъятия на подпись Гордееву.

И он подписал – быстрым, но достаточно разборчивым почерком указал, зачем он принес деньги Сотникову. Долг он возвратил, и точка…

Толстощекий прочитал, хмыкнул себе под нос, передал протокол Сотникову, шагнул к двери, остановился, переглянулся с ним, только тогда и вышел. Гордеев не видел, как он посмотрел на Сотникова перед уходом, но сговор между ними уловил. Похоже, перед ним действительно разыгрывался фарс… Эта мысль слегка успокоила Михаила Викторовича: в его случае лучше стать жертвой мошенничества, чем законного правосудия.

– Акции спиртоводочного завода приобрел некто Широков Андрей Валерьевич, ныне владелец контрольного пакета акций этого предприятия, так я понимаю? – спросил Сотников, глянув на Гордеева с плохо скрытой насмешкой.

Михаил Викторович промолчал, разглядывая ногти на своих руках. Он стриг их сам – специальными ножничками, пилочкой придавая правильную форму. В тюрьме такой возможности не будет, там пилочку для ногтей воспримут как принадлежность к женскому сословию со всем отсюда вытекающим… Нет, он не должен оказаться за решеткой.

– Следствие установит степень его вины. Будет установлена и ваша вина – в приобретении завода железобетонных изделий. Насколько мне известно, когда-то это было государственное предприятие.

Гордеев закрыл глаза. Завод приватизировали еще в первой половине лихих девяностых, но блокирующий пакет акций остался за государством. Михаил Викторович не успел погреть руки на не совсем законной приватизации, но сорвал куш с продажи государственной доли. И кирпичный завод он урвал не совсем честно… Завод сухих смесей он поставил сам, на свои деньги, но у следствия могли возникнуть претензии к участку под строительство…

– Будем копать? – спросил Сотников таким тоном, как будто собирался рыть могилу для него.

– Завод не мой, – покачал головой Гордеев.

– А чей?

– Завод принадлежит компании «Билдхауз».

– Где она зарегистрирована? – Сотников, казалось, заранее знал ответ, об этом можно было судить по снисходительной ухмылке, которая наползала на его губы.

– Британские Виргинские острова.

– Офшор? – Следователь небрежно усмехнулся – да, именно, так он и думал.

– Что-то вроде того.

– У вас есть и другие заводы, они тоже принадлежат этой, с позволения сказать, компании?

– Совершенно верно. Фирма «Первый стройтрест», которой я управляю, является дочерним предприятием компании «Билдхауз».

– Я почему-то в этом не сомневался… – голосом, полным сарказма, сказал Сотников. – И кто является владельцем компании «Билдхауз», вы, конечно, не знаете?

– Ну почему же не знаю? Госпожа Ирма Ланген.

– И как с ней связаться? – без всякой надежды на результативный ответ спросил следователь.

Гордеев развел руками, подтвердив его догадку.

На самом же деле он знал, кому принадлежала офшорная компания. Мать его двоюродной сестры была родом из поволжских немцев, и он воспользовался этим в свою пользу. Он уговорил сестру слегка видоизменить имя и взять девичью фамилию матери. Ирина была инвалидом детства; пораженная церебральным параличом, она передвигалась на своих двоих с огромным трудом; ни мужа у нее, ни детей. Отец ушел из семьи почти сразу после того, как с ней произошло несчастье, мать умерла пять-шесть лет назад, Ирина осталась в полном одиночестве, и неизвестно, как бы она сейчас жила, если бы не Гордеев.

Он должен был расположить к себе сестру, поэтому не скупился на нее. Она хотела жить в лесу – пожалуйста, он приобрел участок в чудесном месте неподалеку от живописной деревушки на берегу реки. Ира мечтала о деревянном доме, он заказал отличный проект из клееного бруса, оплатил, вывел «под ключ», обставил, нанял женщину, которая должна была работать по дому и ухаживать за ней, назначил содержание. Владелица его бизнеса должна была жить в хороших условиях и ни в чем не нуждаться, и главное, никто не должен был знать, как ее найти.

– А она вообще существует, эта Ирма Ланген? – спросил Сотников.

– Существует, – без тени сомнения в голосе отозвался Гордеев.

– Но связаться вы с ней не можете?

– Не могу.

– А если она умрет, как вы об этом узнаете?

– Если она умрет, компания «Билдхауз» перейдет к ее наследникам, и они уже будут решать, кто будет управлять «Первым стройтрестом».

– А если она уже умерла?

– Вряд ли. Имущественных претензий мне никто не предъявлял.

– А если наследники госпожи Ланген не знают о существовании компании «Билдхауз»? Если эта компания фактически перешла в собственность государства… Вопрос, какого государства… Мне почему-то кажется, что гражданка Ланген проживает в России… – вкрадчиво глядя на собеседника, в раздумье проговорил Сотников. – Возможно, это кто-то из ваших родственников… Или вы воспользовались чьим-то паспортом… При желании все можно выяснить… Возможно, Ирины Ланген и в живых-то нет…

– Дерзайте.

– А вам это нужно?

– Где-то я это уже слышал! – Гордеев скривил губы в неприязненной усмешке, с осуждением глядя на Сотникова.

Именно после этого вопроса зашел разговор о взятке, и он уже знает, к чему это привело. А сейчас этот вопрос внес ясность в их отношения со следствием. У Сотникова были доказательства его виновности, но уголовное дело он заводить не торопился. Он прощупывал Гордеева, выяснял, сколько денег подозреваемый готов заплатить за свою свободу. Логика проста – если он согласился отдать двести тысяч, значит, его можно раскрутить и на миллион; именно это сейчас и происходило.

– Да, мы с вами говорили о Долгопольском спиртоводочном заводе, – кивнул Сотников. – А сейчас речь идет о вашей компании.

– Да, я бы хотел об этом поговорить… С прокурором, – выдержав паузу, с чувством, близким к злорадству, сказал Гордеев.

– Обязательно, – неискренне, под принуждением улыбнулся следователь.

Не хотел он доводить дело до встречи с прокурором или судьей, он собирался прекратить его на предварительном этапе – за соответствующее, разумеется, вознаграждение. И Гордеев уже нисколько не сомневался в его намерениях.

– Я арестован? – спросил он, подняв скованные руки.

– Пока нет.

– Тогда почему на мне наручники?.. Если я в чем-то виновен, предъявляйте мне обвинение, определяйте меру пресечения – через суд, как это сейчас принято… Давайте, давайте!.. И еще я должен позвонить адвокату!..

– Михаил Викторович, не надо гнать лошадей! – Сотников широко улыбался, пытаясь скрыть свое замешательство.

А Гордеев и не думал останавливаться. Враг морально подавлен, путь к свободе открыт, и нет нужды сдерживать лошадей.

Он не ошибся, Сотников действительно собирался раскрутить его – и на деньги, и, возможно, на собственность. И первый транш, который изъяли по липовому протоколу с участием подставных понятых, он уже положил в свой карман…

– Снимите наручники! – Гордеев вознес руки над головой и с размаху опустил их на стол.

Сотников не устоял перед столь решительным натиском: он и наручники снял, и его отпустил – без подписки о невыезде. Деньги он оставил себе как взятку за должностное бездействие, но можно ли ему доверять – вот в чем вопрос. Отступится ли он от своей жертвы?.. Сотников работал не один, а в группе, и не понятно – позволят ли ему его сообщники оставить Гордеева в покое?..

* * *

Ослепительно-яркий брызжущий огонек с легкостью плавил металл, приваривая один железный уголок к другому. Грузный приземистый сварщик в линялой брезентовой куртке стоял на раздвижной лестнице и время от времени переминался с ноги на ногу, проверяя надежность своего положения. Лесенка шаткая, ступеньки узкие, любая маленькая неловкость могла привести к большой беде: если сварщик упадет, на него рухнет и вся конструкция. Но как бы то ни было, работать надо, причем быстро: пока козырек не установят, в здание прохода не будет.

Гордеев сидел в машине напротив отделанного пластиком здания с высокими витринными окнами, рассеянно в ожидании смотрел на сварщика. Ему нужно было поговорить с женой. Особой срочности в этом не было, но все-таки он не уезжал и в раздумье смотрел на искрящийся огонек. Не нравилась ему чехарда, которую развел вокруг него Сотников, да и знал следователь очень много, как бы до второй серии не дошло – с полной конфискацией имущества. Или по закону изымут, или по беспределу отожмут, уж Гордеев знает, как это бывает.

Он сидел и думал, как быть, а сварщик не торопился, во всяком случае, работа шла медленно – ни конца ей, казалось, ни краю. Гордеев махнул рукой, завел машину. Уезжать надо, дел много, а с женой он и вечером поговорит. Водителя он отпустил, поэтому сам должен был стронуть машину с места. Но не смог. Нельзя смотреть на сварочный огонек, и он знал это, но в тягостных раздумьях забыл об осторожности, потому и замелькали яркие круги перед глазами, когда он глянул в зеркало заднего вида. Нельзя в таком состоянии ехать, придется немного подождать, успокоить раздраженные роговицы.

Гордеев не стал делать из этого трагедии, он слегка опустил спинку водительского кресла, откинулся, уложив затылок на подголовник, и закрыл глаза. Яркие, всех цветов радуги круги вспыхивали в темноте сознания, расплывались, взрывались, эта какофония вызывала головокружение, даже тошноту, но постепенно все успокоилось, и он смог открыть глаза.

Сварщик закончил свою работу, он стоял на нижней ступеньке крыльца и сматывал электрический провод. Путь свободен, можно выходить из машины. Но только Гордеев открыл дверь, как появилась Лера. Она выходила из офиса в сопровождении высокого видного мужчины в дорогом, на искушенный взгляд, летнем костюме. Смоляные волосы, такие же черные брови вразлет, белозубая улыбка на фоне загорелого лица. Михаил Викторович закрыл дверь, с подозрением глядя на чернявого щеголя.

В годах мужчина – судя по глазам, около сорока, но выглядел он моложаво, на лбу одна-единственная морщина – короткая, узкая, но глубокая. Правильной формы нос, волевой подбородок, губы тонкие – даже сейчас, когда мужчина улыбался, они придавали ему суровый вид. Глаза холодные, водянистая синева в них…

Он что-то говорил, а Лера методично качала головой, принужденно улыбаясь. Мужчина вдруг обнял ее за талию, пытаясь привлечь к себе, она отреагировала не сразу, но тем не менее отстранилась от него. Гордеев опустил стекло, но подслушать их не смог: Лера повернулась к чернявому спиной, переступила порог и скрылась в дверях. Но перед этим она провела рукой по его плечу – мягко, если не сказать нежно. Таким жестом извиняются за вынужденное невнимание, но им же можно поблагодарить партнера за доставленное удовольствие. У Леры свой кабинет, и Гордеев не мог знать, чем и с кем она там сейчас занималась…

Мужчина проводил ее взглядом, вздохнул, унылым взглядом окинув пространство перед собой, провел рукой по волосам, зализывая их, и направился к своей машине. Не смог он соблазнить Леру, только так и можно было его понять. Но точно не смог? Может, все-таки что-то было?..

Гордеев заметил дорогие часы на руке, когда он оглаживал волосы, и костюмчик у него явно от-кутюр, машина также произвела впечатление. Джип «Лексус» у него, полноразмерный, премиальный, самый дорогой в своей серии. Непростой он тип, непростой… На всякий случай Михаил Викторович запомнил и записал в блокнот номер машины.

А возвращая блокнот на место, спохватился. Он же не ревновал свою жену и даже допускал вольности на ее счет. Женщина она относительно молодая, в чем-то симпатичная, во многом интересная и должна нравиться мужчинам. Возможно, у нее был любовник, во всяком случае, он этого не исключал. Пусть будет, думал он, лишь бы ему об этом не знать. Да и право ходить налево Лера, в общем-то, имела. Гордеев ей изменял, и она не могла об этом не догадываться… Всегда ей изменял, с самого начала семейной жизни, и нисколько не раскаивался в этом. И в праве на ответный ход ей, в принципе, не отказывал. В принципе. Но при этом он почему-то не сомневался в Лере и надеялся на ее порядочность, хотя и посмеивался над своей же наивностью.

Не ревновал он жену и в ее жизнь, не связанную с домом, старался не лезть. В рабочее время он был занят собой, ничуть не переживая за жену… И вдруг застает ее в обнимку с моложавым красавчиком. Вдруг! И чуть ли не впервые за двадцать лет в нем пробуждается ревность… А может, это всего лишь злость? Может, Лера и не любимая жена, но принадлежит она только ему одному, и ей никак нельзя заводить романы на стороне. А если вдруг завела, как не злиться на непослушную собственность?..

Он поднял стекло, завел двигатель, включил заднюю скорость, но с места не стронулся. Возникло желание подъехать к месту вечером, проследить за женой, но зачем усложнять, если Лера не посмеет соврать? Ложь ей обычно давалась с трудом и становилась невозможной перед пристальным категоричным взглядом, требующим правдивого ответа. Он знал свою жену, поэтому направился к ней.

Белокурая, с маленьким носиком девушка на ресепшене одарила Гордеева яркой, но с фальшивым блеском улыбкой. Она приняла его за посетителя, а ведь он мог считаться хозяином этой фирмы, поскольку вложил в нее свои деньги. Лера могла взять деньги у своего отца, но старый скряга не дал ей ни копейки. И остальные сотрудники приняли его за клиента, но это не удивительно, сколько лет существует эта фирма, а он появился здесь только на открытии, сколько воды утекло с тех пор и кадров…

Леру она застал в своем кабинете, она сидела за столом, сосредоточенно смотрела на экран монитора, моргала и щелкала «мышкой» в такт, с которым порхали ее ресницы. Не так много прошло времени с тех пор, как она рассталась со своим, возможно, любимым мужчиной, и сейчас должна была пребывать в мечтательно-романтическом настроении, перебирая в уме милые сердцу подробности, а ей, казалось, и дела до этого нет – с головой в компьютере, за волосы не вытащишь… Но возможно, Лера просматривала фотографии, на которых запечатлены были эти самые подробности.

Гордеев переступил порог, направился к ней, а она отстраненно махала на него рукой, предлагая остановиться. Сначала она разберется со своей проблемой, а потом уже займется… сотрудником… клиентом… А может, чернявым красавчиком, который запросто мог вернуться?..

Михаил Викторович не останавливался, он обогнул стол, глянул на экран монитора. Только тогда Лера возмутилась наглостью… сотрудника… клиента… Но перед ней стоял муж, которого она никак не ожидала здесь увидеть.

– Миша?! – Она смотрела на него в приятном недоумении.

А он смотрел на монитор – не было там никаких фотоснимков, и видео не крутилось, только прайс какого-то отеля, густо сдобренный рекламными баннерами.

– Миша.

Он опустился в кресло за приставным столом, двумя ладонями оправил волосы по бокам, провел пальцами по шее до самого воротника.

– Что-то случилось? – спросила она, встревоженно наблюдая за ним.

– А обязательно что-то должно случиться?.. Да, случилось!

– Что с Яриком? – Краска схлынула с ее лица, на щеках появились маленькие белые, как арктический снег, точки.

Если бывает смертельная бледность, то это как раз тот случай. Гордеев упрекнул себя за опрометчивую резкость и в порыве непрошеных чувств накрыл широкой своей ладонью тонкое запястье жены.

– При чем здесь Ярик? С ним все хорошо… И с тобой все хорошо. – Он одернул руку – и своих чувств застыдился, и злость дала о себе знать. – Даже очень хорошо! Кого ты сейчас провожала?

– Я?! Провожала? – не поняла его Лера.

– Чернявый, загорелый, в бежевом костюме, на «Лексусе»! – выпалил он, тщетно пытаясь сдержать ревность.

– На «Лексусе»?! – Она приподняла плечи, пожимая ими, но зависла в раздумье и застыла.

– Да, на черном «Лексусе»!

– В бежевом костюме… Рома это. Рома Раскатов! – Она опустила плечи, выдохнув с чувством облегчения, как будто справилась со сложной головоломкой, от которой зависела жизнь.

– Если это Рома Раскатов, его можно обнимать?

– Я его не обнимала! – Лера смотрела на него, взывая к справедливости.

– Ну, рукой по плечу провела… А он тебя за талию обнял!

– Да, кажется, было, – смутилась она.

И щеки ее пошли красными пятнами. Почти сорок лет женщине, а краснеет, как юная нецелованная девушка.

– Что было?.. В глаза смотри! – потребовал он.

– Да не было ничего!.. Подъехал – привет, как дела, хорошо выглядишь…

– Хорошо выглядишь?

Гордеев и сам так думал, но, глянув на жену, изменил свое мнение. Лера выглядела не просто хорошо, а замечательно. И глаза не такие уж маленькие, и переносица не очень тонкая, и в губах просматривается чувственность…

– И часто он к тебе так подъезжает?

– Нет, не часто…

– Но бывает! – изобличительно, на высокой ноте протянул он.

– Мы еще в школе с ним дружили… – Лера посмотрела на него, как малолетняя дочь на отца перед тем, как признаться ему в нечаянной беременности. Но вдруг изменилась в лице, глаза возмущенно заблестели. – А что здесь такого?

– А после школы?

– После школы он поступил в военное училище, и больше я его не видела… Пока в прошлом году не встретила. В супермаркете. Он подошел, мы поговорили…

– О чем?.. Только честно!

– А когда я была с тобой нечестной? – Обиды в ее голосе было больше, чем возмущения.

– Ты не ответила на вопрос.

– Он предложил встретиться… Он предложил, я отказалась… – сказала она с таким видом, как будто иначе и быть не могло. – Он потом ко мне в офис подъезжал, я сказала «нет». Он пропал, сегодня вот снова подъехал…

– На «Лексусе»?

– Я не знаю, какая у него машина, – покачала головой Лера.

Гордеев кивнул. Он много лет прожил со своей женой и знал, когда она говорит правду, а когда пытается лгать. Она не врала, и он успокоился. Если Лера не знала, какая машина у Ромы, значит, она не была с ним там – не пропадала за темными стеклами, на мягких креслах в интимном полумраке…

– А ты что, ревнуешь? – приятно удивилась она.

– Да нет, – расслабленно усмехнулся он.

Все-таки глупая у него жена и простая, как медный пятак в пыли на базарной площади. Могла бы и соврать, навести тень на плетень – да, было у них с Ромой, но у нее на это есть право, потому как Миша сам далеко не ангел. Око за око, грех за грех… Но не додумалась она до этого, не заинтриговала мужа…

– Значит, встречу на стороне предлагал? – в раздумье проговорил он.

А возможно, Лера все-таки напустила туману – выдумала на ходу о своем школьном романе, создала интригу, а на самом деле Раскатов ничего ей не предлагал. Или не настаивал на встрече, о которой заикнулся ради приличия… Не так уж и хороша Лера, чтобы добиваться ее. И глазки у нее маленькие, и нос не без изъяна, и губы холодные…

– Да, предлагал, но мне это не нужно.

– Это хорошо, – кивнул Гордеев. – Это очень хорошо.

Правильная у него жена и в общении приятная, но не кружится от нее голова, не замирает сердце при мысли о ней. Так и проживет он с ней в скучном дистиллированном бытии… Впрочем, эта мысль не угнетала его, не вгоняла в отчаяние. Хоть и пресная у него жена, но с ней, в общем-то, сухо и комфортно…

Он уже садился в машину, когда вспомнил, зачем хотел увидеть Леру, но в офис к ней не вернулся. Дома поговорят. Если будет настроение… Может, и не нужно делиться с ней своими соображениями. Если жена не посмела изменить ему со своей школьной любовью, то и Сотников не подложит свинью. В конце концов, он получил свои двести тысяч, и ему не с руки дожимать жертву, провоцируя ее на опасное противодействие…

Глава 3

Облака на небе тонкие, похожие на изорванные, изодранные, вывешенные на ветер пуховые платки, солнце светит сквозь них ярко, но не жарко, в такую погоду приятно загорать, хотя и опасно – не заметишь, как обгоришь. И у реки с удочкой хорошо стоять – солнце мягко греет, ветерок ласкает, навевая сладкую, настоянную на свежем воздухе дрему. Но недосуг Михаилу Викторовичу, дела насущные, какой может быть отдых, когда вокруг кипит работа? Башенный кран гудит, в звонком перестуке стальных колес перемещаясь по рельсам, бетоновоз фыркнул, выхлопнув из трубы черную копоть, урчит у него в железной утробе, густо булькает. Прораб сально крикнул, подгоняя подсобного рабочего – начальство подъехало, а он как сонная муха…

Строится дом: всего три этажа из четырнадцати осталось, а квартиры уже продаются, и неплохо, а это прибыль – святая святых любого бизнеса.

И все-таки деньги не самое главное. Людям нужно жилье, Гордеев строит, пусть и не безвозмездное это дело, но для общества нужное. Это раньше он, как паук на мухах, паразитировал на человеческих интересах, высасывая из людей кровь, а сейчас от него никакого вреда, только польза. Эта мысль грела самолюбие и успокаивала совесть…

По соседству поднимался к небу такой же высотный дом, но это строился конкурент, которого можно было рассматривать и как партнера по освоению нового микрорайона на южной окраине города. Чем больше здесь будет домов, тем быстрей городские власти примут решение о строительстве школы, правда, тогда возникнет вопрос, кто этим займется, кому достанется ценный приз в тендерной схватке. У Гордеева были свои лазейки, он знал, к кому обратиться, как подмазать, выгадывая преимущества в конкурентной борьбе, но и у Федосова есть свой административный ресурс, а финансовые возможности у него более чем серьезные, тут с ним тягаться сложно, если вообще возможно…

Михаил Викторович собирался уезжать; осторожно ступая через грязь, он подходил к своей машине, когда появился Федосов. Черный, сверкающий на солнце «Майбах» неторопливо выкатился из ворот, закрывающих подступ к соседнему объекту, свернул на дорогу, ведущую к шоссе, немного проехал, остановился, сдал назад, направляясь в его сторону. Гордеев старался не обращать внимания на эти маневры, он сел в свою машину и вышел из нее лишь после того, как Федосов явил ему свою персону.

Это был среднего роста, коренастый, крепкой рабоче-крестьянской закваски мужик, на котором строгий костюм от Бриони смотрелся как на корове седло. Волосы жидкие, как их не вспушивай, черты лица крупные, сермяжные, кожа грубая, дубленная на ветрах и холодах, а загар прилипал к ней быстро и намертво, как у колхозника, который с утра до ночи работает в открытом поле на палящем солнце. Взгляд у него хитрый, пытливый, но это лукавство опять же как у крестьянина, который по трудолюбию своему вплотную приблизился к простому купеческому сословию, не просматривалось в нем изощренное иезуитское шельмовство, хотя способен он был на многое.

– Ну, здравствуй, Михаил Викторович! – Федосов раскинул руки, как будто собирался обнять Гордеева, но всего лишь протянул ему крупную, шероховатую на ощупь пятерню.

Жил он богато, и особняк у него такой, на какой Михаил Викторович только нацеливался, но, видимо, земля тянула его к себе, не брезговал он поработать лопатой или косой на свежем воздухе, оттого и рука у него мозолистая. И хватка крепкая – будь Гордеев слабаком, у него бы кости от рукопожатия затрещали. Но не повезло Федосову, не на того нарвался.

– Я смотрю, дела твои в гору идут! – Он кивнул в сторону дома и взглядом быстро вскарабкался по этажам.

– А куда они денутся, Юрий Васильевич? Дела идут, контора пишет, все рядком да ладком. А вас, я смотрю, что-то беспокоит?

– Думаешь? – Федосов глянул на него с насмешкой, за которой скрывалась легкая досада.

«Надо же, раскусили!»

– Вижу.

– Слышал я, к следователю тебя вызывали.

Гордеев покачал головой, с насмешливым укором глядя на собеседника. Ну разве ж можно так прямо в лоб выдавать свою осведомленность, за которой может просматриваться и прямая причастность?

– Ты только не подумай, что я здесь каким-то боком, – нахмурился Федосов, уловив его мысленный посыл.

– Как можно? – усмехнулся Гордеев.

– Одну землю осваиваем, одни проблемы на всех… Может, про меня что-то спрашивали?

– Да нет, не о том разговор был…

– А о чем, если не секрет?

– Секрет.

– Может, проблемы какие-то?

– И не мечтай! – Гордеев с намеком перешел на «ты».

Достал его Федосов своей душевной простотой, нет желания с ним разговаривать, и пусть проваливает, если нечего сказать, кроме как нос в чужие дела совать.

– Ну, смотри… Если вдруг что, я могу твое дело выкупить.

– Дело?! Выкупить?!

Гордеев смотрел на собеседника пристально, с пронизывающим подозрением, но тот как будто этого не замечал.

– В цене не обижу.

– Ой ли!

– Дай только срок, все возьму, вместе с заводами.

– Ух ты! Тебя и заводы интересуют?.. А газеты, пароходы?

– Какие пароходы? – не понял юмора Федосов.

– Да такие, которые ходят по рекам, дымят, дышать нормально мешают… Смотри, если узнаю, что ты меня под ментов подставил!..

– Я?! Тебя?! Подставил?! – вздыбился Юрий Васильевич. – Да за кого ты меня принимаешь?

– А вдруг? Ты к моей лавочке давно присматриваешься! – наседал Гордеев.

– Ну, присматриваюсь… И выкупить хочу… Но я тебя не подставлял… А если вдруг, то что?.. Что ты мне сделаешь? – Федосов смотрел на него зло, хищно, как тот кулак – на продразверстку.

А обрез у него имелся, и не один. Служба безопасности у него, связи в мире суровых людей без страха и упрека – он мог нанести очень болезненный удар, как в спину, так и в лоб. С таким человеком лучше не связываться, и Гордеев пожалел о своей несдержанности.

– Не продам я тебе бизнес! – отрезал он и повернулся к Федосову спиной.

Не стоило ему ссориться с этим далеко не последним человеком, но раз уж так случилось, то и замиряться с ним не нужно – во всяком случае, сейчас. Эффектно нужно уйти, на высокой ноте, чтобы у оппонента мурашки по коже пробежали от страха и восхищения, а потом уже можно и на мировую. Выждать, промариновать Федосова в собственных сомнениях и опасениях, а потом встретиться с ним и с чувством собственного достоинства извиниться.

А может, и бизнес ему продать? По рыночной цене… Вдруг все-таки он стоит за Сотниковым, вдруг это с его легкой руки началась смута? Если так, то продолжение следует. А может, кто-то другой мутит воду, и следствие потихоньку, пользуясь временным затишьем, обкладывает его флажками? Загонят в угол, набросят петлю на шею и зашвырнут в клетку…

Да, пожалуй, не будет ему покоя на земле, где он грешил на государевой службе, слишком уж много хвостов после него здесь осталось. Уезжать ему нужно, туда, где о нем никто не знает…

* * *

Пальцы у Риты длинные, изящные, ноготки акриловые, на каждом – по букету фиалок; фиолетовые лепестки, зеленые листики, тычинки, пестики. Такими пальцами хорошо играть на фортепьяно, ловко перебирая клавиши, но Рита не училась музыке, к тому же в квартире отсутствовал инструмент. Зато здесь был Гордеев, он лежал в постели на спине, она – рядом, на боку, ее рука покоилась у него на животе, а пальчики беспорядочно блуждали по волосатой груди, поглаживая, постукивая, покручивая. Будь под ее рукой клавиши рояля, пальцы бы выбивали хаотические звуки, но в любовных утехах свой ритм, здесь главное не тактовый порядок, а душевный подход. А Рита принимала Гордеева с душой и сейчас, после громкого выплеска чувств, думала о нем, пальчиками отстукивая свои мысли, наигрывая ласковую, нежную мелодию, которую он слушал с удовольствием…

Мелодия складная, не лишенная смысла, но скучная, и в душу она не западала, не звала вперед, не вдохновляла на новые свершения. С тем же успехом он мог провести время в постели с Лерой, она бы лежала сейчас рядом с ним и точно так же выбивала пальчиками приятные ощущения. И не было бы никакой измены, и совесть бы не кололась…

Поднадоела ему Рита, не хочет он с ней больше, и засела занозой мысль поставить крест на их отношениях. Но как ей об этом сказать? Любит она его, привязалась к нему, и ей будет больно… Но выход все-таки был. Он всерьез подумывал о больших изменениях в своей жизни: продать бизнес и недвижимость, перебраться на новое место, начать все с нуля. Проблемы у него, приходится спасаться бегством, так Рите он и скажет, и она поймет. Он уедет, она его забудет – гордиев узел рассосется сам собой… Но уже вторая неделя пошла после скандального разговора с Федосовым, Гордеев позвонил ему, извинился за свое поведение, но с визитом у него не был, речь о купле-продаже не заводил. И с каждым днем его желание оставить все и уехать слабело, еще чуть-чуть, и оно совсем зачахнет. Со стороны Сотникова тишина, Федосов его простил, осознав собственную глупость, одним словом, гроза прошла – вырвала с корнями дерево на двести «тонн» «зелени», сыграла на нервах и стихла. Снова над головой чистое небо, мягкое солнце, а перед глазами – яркая улыбка Золотого Тельца. Дела идут в гору, прибыль множится, и нет желания разбирать накатанные рельсы, переносить их в неведомую даль…

– Ты Анастасию Сергеевну знаешь?.. – вдруг спросила Рита. – Лопахину Анастасию Сергеевну знаешь?

– Ну знаю! – Гордеев резко повернулся на бок, сминая под собой простынь, отстранился от Риты, удивленно посмотрел на нее.

Настю он знал с давних пор, и раньше любил ее, и сейчас. Она самая лучшая… И самая странная женщина из всех, кого он знал.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты такой же дикий, как и она! – Рита учащенно моргала, изумленно глядя на него.

Он выразительно вскинул брови. Возможно, его с дикарем сравнили небеспричинно, а Настя – чем она провинилась? Разве ж она дикая?..

– Набросилась на меня! Глаза дикие! Шипит! Руками машет!.. – Рита разволновалась, вспоминая свою встречу с Настей. – Шлюхой малолетней обозвала!.. Какая ж я малолетняя? Мне уже двадцать!

Гордеев продолжал держать ее под вопросительно-восклицательным взглядом, он даже не моргал, усиливая выраженное удивление, дополняя его легкой ироничной насмешкой. И Рита его поняла.

– И не шлюха! – спохватилась она.

– А почему обозвала?

– Как почему? Из-за тебя!

– Она знает, что мы встречаемся?

– Знает!

– И ей это не нравится? – сомневаясь в этом, спросил он.

– И ей это не нравится!.. Я думала, она мне глаза выцарапает!

Гордеев сидел на кровати, опираясь на правую, вжатую в подушку руку, а левой он в раздумье пощипывал гладко выбритый подбородок. Он ничего не понимал. Он хорошо знал Настю, и не могла она устроить сцену из-за него: не те между ними отношения. Он ее любил, а она его игнорировала и личной жизнью никогда не интересовалась, а тут вдруг нашло. Может, выпила крепко, или еще что похуже…

– А она трезвая была? – спросил он.

– Трезвая!.. Но дурная!.. Может, под кайфом?.. Я однажды колес наглоталась, меня как понесло!..

Рита могла – и колесами закинуться, и к незнакомому взрослому мужику в машину сесть, и отдаться ему в тот же день в номере мотеля. Она была совершенно трезвой, когда Гордеев подобрал ее на остановке, но чем-то сильно расстроенной, вроде как с парнем в пух и прах рассорилась. Но выпить не отказалась. Он отвез ее в ресторан придорожной гостиницы, там они посидели, поговорили, а потом отправились в номер, где все и случилось. Проснулся он утром, но без нее: сбежала Рита, осознав свою ошибку. А девушка она симпатичная, с красивым овалом лица и чудными губками, и ее молодость брала в плен без права на побег… Нашел он ее, неделю за ней ухаживал и в конце концов добился своего, но медовый год уже закончился, пора закругляться…

– Откуда у нее информация, что я с тобой встречаюсь? – спросил он, воодушевленный ревностью любимой женщины.

– Ну не знаю…

– А ты ее знаешь?

– Ну конечно! Я с ее дочкой в одном классе училась.

– С Катей? – уточнил он.

– Ну да, с Катькой… А ты что, и с ней мутишь? – вскинулась Рита.

Гордеев на осуждающем вздохе набрал в легкие воздух и резко, с фырканьем, выпустил, в иронической насмешке раздув щеки. Понесло Риту, пора останавливаться, пока с обрыва не свалилась.

– Или ты с Анастасией Сергеевной?.. Ну да, конечно! Как я сразу не поняла? – Ее удивление было примерно таким, как у морского путешественника, который на исходе своих лет сделал важнейшее в своей жизни открытие – вода, оказывается, мокрая!..

А с кем еще можно было сравнить Риту, если простая истина осенила ее только сейчас? Если одна женщина набрасывается на другую, называя ее шлюхой, то виной всему мужчина – тут и гадать не надо.

– И как ты сразу не поняла? – усмехнулся Гордеев, поднимаясь с кровати.

Устал он бегать за Настей, вымаливая у нее милость, смирился со своим поражением, махнул рукой. За последние два года он видел ее всего три-четыре раза, и то издалека, случайно. Но теперь у него появился повод увидеться с ней, и он не упустит этой возможности.

* * *

Отшумели бесхозные девяностые, уступив место «нулевым» годам, страна ожила, зашелестели купюры в бюджетных потоках. Гордеев имел представление, сколько денег прилипло к загребущим рукам всех чинов и рангов, но все-таки львиная доля – за вычетом шакальих гешефтов – добралась до адресатов. Он хорошо помнил, в каком состоянии находился городской Дворец культуры – обшарпанные колонны, облупленный портик, разбитые ступеньки, асфальт на площади сплошь в сколах и выбоинах, как будто под минометным обстрелом побывал. Но пару лет назад клуб отремонтировали как изнутри, так и снаружи, здание облицевали, площадь замостили, обновили старые и разбили новые клумбы – любо-дорого посмотреть, и все-таки он бы с удовольствием вернулся в прошлое, к старому ветшающему зданию, в огромном холле которого гремели дискотеки. Сейчас здесь по вечерам тихо, для всяких разных диджей-шоу существуют ночные клубы, а в прежние времена сюда со всего города стекалась молодежь. Громыхала и звала в разгул музыка, в конвульсивных дерганьях толкались на танцполе тела, мальчики снимали девочек, задиры искали подраться, в елочках за клумбами дворники по утрам находили снятые впопыхах лифчики, подсохшие резинки, разбитые в драках очки, а иногда и выбитые зубы.

Здесь Миша Гордеев и познакомился с Настей. Увидел ее, засмотрелся, она кокетливо улыбнулась в ответ, назвалась. Он даже не успел сказать, как его зовут, а она уже повисла у него на шее. Но этого бы не случилось, если бы не бутылка коньяка, которую он тогда держал на виду. Друзья решили добавить, он отправился к своей машине, которая находилась неподалеку, взял оттуда пузырек из «джентльменского набора», а на обратном пути нарвался на шумную компанию. Парни, девчонки – все навеселе, смеются, по кругу ходит «огнетушитель» с «чернилами», но пойло уже на исходе, а надо еще, и тут вдруг появляется Миша…

Девчонки обычные, ничего особенного, но все при парнях, и только Настя была без пары. Самая красивая, самая эффектная, в короткой плиссированной юбке, с ногами от ушей, и одна. Кто-то позвал Мишу, заметив бутылку в его руках, он мог бы пройти мимо, но Настя притянула его к себе как магнитом. Ради такой красоты он готов был отдать и ящик, и два коньяка, а тут какая-то бутылка.

Настя тоже пила, из горла, и даже занюхала его волосами, отглотнув из бутылки. Обняла Мишу рукой за шею, повозила носом по волосам, вдыхая через них воздух, занюхала, сплюнула, но так и осталась стоять с ним в обнимку. И никто ничего, хотя один парень глянул на Мишу косо, враждебно, он даже толкнул свою девушку, как будто хотел избавиться от нее, как от обузы. Но не избавился и остался с ней, а Миша увел Настю в машину. Предложил покататься, она не отказалась и в ту же ночь стала его женщиной. И, как оказалось, стала женщиной вообще…

В ту ночь Настя рассталась с девственностью, но тогда Гордеев не мог в это поверить: он же видел, как она вела себя в компании, как легко села к нему в машину, с какой беспечностью раздвинула ноги…

В тот вечер она садилась к нему в «семерку», а сейчас под ним пятисотый «Мерседес», и стояла машина примерно на том самом месте, где и тогда, двадцать с лишним лет назад. Тогда он увозил Настю в ночь, а сейчас он едет к ней – они встретятся, поговорят. Но сначала ей нужно позвонить…

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда он взял его в руку, на дисплее высветилось – ТС.

– Да, Таисия Степановна.

– Михаил Викторович, срочно приезжайте! – Голос экономки прозвучал тревожной сиреной.

Уж не пожар ли!

– Что случилось?

– Тут из полиции приехали! С обыском!.. Валерии Павловне позвонить или вы сами?

– Сами, – через немеющее горло выдавил он.

Полиция! Обыск! Нетрудно догадаться, с каких гор задул этот ветер. Гордеев не мог справиться с волнением, как в таком состоянии разговаривать с женой? Да и не до нее сейчас…

О Насте он подумал, когда подъезжал к дому. К ней собирался, а попал на пожар, прямо в эпицентр.

Ворота были приоткрыты, перед ними стояла полицейская машина, возле которой перетаптывался с ноги на ногу худосочный, с тонкой шеей паренек в полевой форме; сержантские лычки у него на погонах, с плеча свисал короткоствольный автомат, который почему-то казался непосильной для него ношей. Он попытался перегородить Гордееву путь, но тот рявкнул на него:

– Это мой дом!

Он прошел во двор и увидел, как из сторожки вываливается смуглый Насыр. Парень хотел выйти, если не выбежать, но кто-то сзади толкнул его в спину, и он упал на вытянутые руки.

– Лежать!

Из сторожки выскочил крепкого сложения мужчина с блестящими залысинами на массивной голове. Он был в штатском, но на поясе у него висел чехол, из которого появились наручники. Он схватил Насыра, не позволяя ему подняться с земли, сильными заученными движениями завел руки за спину и надел на них браслеты. Только тогда посмотрел на Гордеева.

– Капитан Алтухов!.. – коротко и емко представился он, хмуро, исподлобья рассматривая его. – Я так понимаю, вы хозяин дома!

– Гордеев Михаил Викторович… Может, скажете, что здесь происходит? – Ему пришлось два раза сглотнуть слюну, смачивая пересохшее горло, прежде чем он закончил фразу.

– Происходит! – Из сторожки показался еще один полицейский в штатском.

Приплюснутая сверху голова, как панцирь у краба, маленькие, слегка выпученные глазки. Короткие брови внутренними своими краями упирались в надлобный выступ, который плавно перетекал в переносицу. Казалось, брови врастали в этот выступ, соединяясь под ним. Двумя пальцами правой руки мужчина держал за угол полиэтиленовый пакет, в котором покачивался черный вороненый пистолет, по всей видимости, изъятый у Насыра.

Этот молодой паренек бессменно служил Гордееву и охранником, и дворником, и тем, кем попросят. В меру смуглый, городской, он говорил по-русски почти без акцента, следил за собой и не раздражал неотесанностью, как большинство из его собратьев, и по работе претензий к нему практически не было. Одним словом, Насыр вполне вписывался в окружающую обстановку, и Гордеев не хотел бы потерять такого работника. Но раз уж Насыр позволил держать при себе втайне от хозяина огнестрельное оружие, то зачем он ему такой нужен?

От души отлегло. Лучше лишиться трудовой единицы, чем собственной свободы. И жизни… Вдруг Насыр готовил покушение на своего хозяина? А если он готовил террористический акт?..

Гордеев готов был признать за своим охранником любой грех, лишь бы самому остаться в стороне, но, увы, в Управление внутренних дел забрали и его самого. Без объяснений посадили в машину, наручники надевать не стали, но увезли.

Глава 4

Не отлипали хлебные крошки от стекла на рабочем столе; капитан Алтухов небрежно дунул, повел рукой, но смахнуть смог только часть из них. Он глубоко втянул в себя воздух, натужно выдохнул, плотно провел по стеклу ладонью, но несколько крошек так и остались на столе.

– Черт!.. И в жизни так, Михаил Викторович, борешься, вычищаешь преступность, а ей медом намазано, не отлипает.

Алтухов достал из кармана связку ключей, звякнул ими, как будто угрожая несговорчивым крошкам, открыл сейф, достал оттуда тряпку, плеснул на нее из графина с водой и принялся тереть по столу. Гордеев недоуменно смотрел на него. Тряпка в сейфе? Оригинально!

– Ну вот, а говорите – не справимся! Все вычистили! – любуясь своей работой, с торжеством в голосе сказал Алтухов. – И вас вычистим!.. Я имею в виду преступность…

– А может, лучше научиться есть нормально, не по-свински? – уколом на укор ответил Гордеев.

– А вы, Михаил Викторович, в ресторанах привыкли обедать, дома в столовой?.. – хищно сощурился капитан. – Был я у вас дома, видел, как там у вас… В тюремной камере такого не будет.

– Ну, то, что у меня таджик без разрешения работал, – это не преступление. Даже если он террорист.

– А он террорист?

– Вы полиция, вы и разбирайтесь.

– Мы полиция, – кивнул Алтухов. – А террористами ФСБ занимается.

– Мне ваши тонкости не интересны.

– В Сотникова стреляли из пистолета системы «ТТ», – в прежнем, слегка раздраженном, но, в общем-то, спокойном тоне сказал капитан.

– Мне какое до этого дело? – тем же ответил Гордеев, но вдруг до него дошел страшный смысл сказанного. – Что вы сказали?!

Алтухов смотрел на него пристально, пытливо, наблюдая, как он реагирует на известие.

– В него стреляли?! – Михаил Викторович находился в состоянии, близком к шоку.

– Да, вчера ночью. Георгий Андреевич возвращался домой, возле подъезда его ждали.

– Он жив?

– Жив. Рана оказалась не смертельной, кризис, как говорится, миновал.

– Он видел, кто в него стрелял?

– И долго вы собираетесь задавать вопросы? – усмехнулся Алтухов. – Хотите поменяться со мной местами? Так я не согласный. Мне в тюрьму как-то не очень охота.

– А почему вы обвиняете меня?

– Мы вас не обвиняем, а пока всего лишь подозреваем…

– Да, но у вас было постановление на обыск? И что вы искали в моем доме?

– То, что и нашли, пистолет системы «ТТ». Рано еще говорить, из этого пистолета стреляли в Сотникова или нет, экспертиза пока молчит. Но слово можете взять вы, пока не поздно. Чистосердечное признание облегчит вашу участь. Отсидите десять лет, вернетесь домой, а с пожизненного заключения не возвращаются…

– Пистолет вы нашли у Насыра, а сажаете меня.

– Насыр всего лишь исполнитель.

– То есть я заказал ему Сотникова? Зачем?

– Сотников работал по вашему делу, расследовал ваши злодеяния… Я хотел сказать, злоупотребления… – глумливо усмехнулся Алтухов. – Вы решили от него избавиться, вот, собственно, и весь мотив.

– А больше в стране следователей нет? Если Сотникова не станет, то продолжать его будет некому?

– Он действовал по собственной инициативе, дело, можно сказать, неофициальное. Пока неофициальное. Но теперь, конечно, оно получит огласку.

– Бред какой-то! Убить следователя, чтобы привлечь повышенное к себе внимание! Где логика?.. Может, кто-то хочет привлечь повышенное внимание к моему делу?

Алтухов что-то сказал, но Гордеев его не услышал. В уши как будто вода набралась, ощущение было таким, словно он погрузился в бассейн с головой: в ушах – глухое переливчатое бульканье, отдаленный, сливающийся с эхом шум, и сердце слышно, как стучит. И писк – откуда-то из глубинной тишины, сквозной, раздражающе настырный…

Он не знал, как орудие преступления попало к Насыру, возможно, кто-то дал ему пистолет или он его нашел, но не в этом суть. Важен сам факт – оружие изъяли у человека, который работает на Гордеева, а раз так, он сам причастен к покушению на убийство. Посадят его за Сотникова или нет, дело десятое, главное, привлечено внимание к делам, которые поднял следователь, и не важно, из корысти он проявил инициативу или нет. Резонансное дело спровоцирует расследование по экономическим преступлениям, совершенным Гордеевым. Расследование, которое должно было его утопить…

* * *

Сердечная недостаточность ведет к смерти, а следственная – к спасению. Не смог Алтухов представить улик, достаточных для заключения под стражу, и Гордеева отпустили под залог. Судья принял решение, стукнул молоточком, и двери на волю, приветливо качнув створками, открылись. Но из гулкого, почти безлюдного зала суда еще нужно было выйти, а это не просто, когда под ногами путается тот, кому сегодня не повезло, но кто еще не думает сдаваться.

– Рано радуетесь, гражданин Гордеев! – Следователь Вершков бесцеремонно оттолкнул адвоката, чтобы взять Михаила Викторовича за руку. – Мы еще предъявим вам обвинение!

– Я не радуюсь и хотел бы с вами поговорить.

Гордеев не изображал смирение, он осознавал свою уязвимость перед законом, и у него в мыслях не было дерзить следователю Вершкову, который так рьяно пытался наказать его за Сотникова.

– Не о чем с вами говорить! – отрезал тот.

– Я бы не хотел с вами ругаться, – набираясь терпения, сказал Гордеев.

Он помнил этого толстощекого, с тяжелыми мясистыми надбровьями мужчину, который составлял протокол об изъятии незаконного денежного вознаграждения. Это была чистой воды афера, и Гордеев хотел ему об этом напомнить.

– А я хотел бы! – Голос Вершкова сорвался на визжащие ноты.

– Любой конфликт – это палка о двух концах. Вспомните о деньгах, которые вы от меня получили, – негромко, с оглядкой сказал Гордеев.

Вершков ничего не сказал, но не отстал, и они вместе вышли из здания суда. Гордеев бросил взгляд на жену, которая шла позади, кивком головы показал на машину, а сам отошел в сторонку, под раскидистую крону столетнего вяза, который высился посреди площади, прилегающей к зданию городского суда. И Вершкова он увлек за собой. В голове невольно шевельнулась насмешливо-любознательная мысль – интересно, сколько тайных, междусобойных разговоров за свой долгий век выслушали ветви этого дерева? Возможно, когда-нибудь изобретут прибор, который сможет считать информацию, накопленную древесными клетками за многие годы. Если да, то вряд ли это случится в скором будущем, поэтому сейчас можно говорить без опаски.

– Я так и не понял, о каких деньгах вы говорили? – спросил Вершков, заставляя себя ехидно улыбаться.

– Не было никаких денег, – согласился Гордеев.

– Денег не было, а дело будет, и я вам это гарантирую.

– Хотите сказать, что от вас ничего не зависит?

– Зависит. А деньги вы не докажете, и не пытайтесь. Можете написать заявление прямо сейчас, вам никто не поверит.

– А как же понятые?

Вершков тихонько фыркнул, показывая, насколько удивила его наивность собеседника.

– И вас от следствия не отстранят?

– А это не имеет значения. И без меня есть люди, которые доведут дело до конца.

– Но вы же знаете, что я не заказывал вашего товарища.

– Не знаю!

– Кто-то меня подставляет!

Гордеев ничуть не сомневался в этом, поэтому его голосом говорила сама уверенность. Он уже знал, как у Насыра оказался пистолет. Оружие перебросили через забор ночью, а утром парень его нашел, когда обходил территорию. Собака учуяла ствол, а Насыр его подобрал. Надо было сообщить хозяину, но присущая человеку патологическая любовь к оружию сыграла с ним злую шутку, он решил припрятать пистолет, за это и поплатился. На орудии преступления остались пальчики, а это, считай, приговор, да и Гордееву еще может достаться. Насыр отрицает свою причастность к убийству – но вдруг его сломают на допросах, заставят оговорить хозяина? Возможно, лжепризнание выбьют по просьбе того самого человека, который подбросил орудие преступления или устроил это…

И пистолет подбросил этот опасный, нацеленный на Гордеева игрок и в полицию дал знать, где он может находиться… Серьезная игра, видно, большие ставки стоят на кону…

– Подставляют? – фыркнул через губу Вершков.

– Подставляют, – кивнул Гордеев.

– Ну-ну! – Следователь поднял руку, как будто собирался подкрутить у виска пальцем, но, не закончив начатое, повернулся к нему спиной и направился к стоянке.

Гордеев смотрел ему вслед с досадой и робкой за ней надеждой. Кочевряжится Вершков, изображает из себя народного мстителя, а сам трясется в своей раковине, вспоминая о тех двухстах тысячах, с которых ему наверняка перепало. И заявления он не боится, и понятые его не пугают – как уж бы!.. Но, скорее всего, от Вершкова действительно ничего не зависит. Следствие о покушении на следователя идет, маховик раскручивается, и Гордеев снова мог оказаться в жерновах, если он из них выбрался…

Лера, казалось, все понимала, она сидела в своем «икс-шестом» «БМВ» и нервно постукивала пальцами по кожаной обтяжке руля. И на мужа она посмотрела с надеждой, как женщина, которая хотела получить утешение.

– У меня плохое предчувствие…

– …Сказал солдат, взяв под мышку оторванную ногу, – с мрачной насмешкой продолжил Гордеев.

– С одной ногой можно жить. И работать. А если посадят? – Лера коснулась ладонями щек – жестом, каким хватаются за голову.

– Ну, позвонишь Роме, он подъедет, утешит. – Он глянул на нее косо, с сарказмом.

Он еще в зале суда заметил, как подозрительно хорошо выглядит Лера. Новая, идеально в гармонии с овалом ее лица стрижка, необычный, хотя, как обычно, сдержанный макияж, и платье, казалось, ей подбирал стилист, четко настроенный на волну традиционных мужских предпочтений. Вроде бы и серое на цвет платье, средней длинны, без всяких декольте, но Лера «звучала» в нем, как новая хитовая мелодия. Стройная, изящная и даже сексуальная… И для кого это, интересно знать, она вырядилась? Муж в заключении, чем закончится суд, неизвестно, а она расфуфырилась, как будто на свидание собралась. Мужа обратно за решетку, а она к своему Роме под крылышко?.. Или она уже провела с ним ночь, пользуясь моментом?..

– Рома?! – возмущенно заморгала Лера.

– Рома!

Она вдохнула воздух, набираясь решимости послать его лесом, но промолчала. Стронула машину с места, вырулила на дорогу, сосредоточив на ней все свое внимание. А внедорожник у нее солидный, и сама она в нем смотрелась эффектно, Гордеев заметил, как, проезжая мимо, глянул на него мужик из порядком подержанного «Фольксвагена» – хотел бы он поменяться местами с ним и оказаться в дорогой машине с красоткой-женой за рулем. Или с красоткой-любовницей?.. Лера еще не старая, и она запросто могла стать чьей-то любовницей. Или уже?..

– Подставляют меня, – стараясь сдерживать рвущуюся вовне ревность, сказал он. – Хотят утопить.

Лера молчала, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Ты меня слышишь?

– Хотят утопить, – кивнула она.

– Кому это нужно?

– Кому?

– А если твоему Роме?

– Зачем?

– Меня – за решетку, а тебя – в постель.

– Не говори глупости!

– Ну, если у него к тебе чувства, почему бы не попробовать? – в поверхностном раздумье проговорил он. – И сама по себе ты вроде ничего, и бизнес у тебя свой… Думаю, твой бизнес не тронут…

Гордеев озадаченно ущипнул себя за кончик носа. В девяностых годах за экономические преступления штрафовали и даже сажали, но имущество не трогали, а сейчас, увы, суд запросто мог назначить конфискацию – в довесок к штрафу в каких-то восемьдесят тысяч рублей. Компанию, может, и не тронут, если до сестры не доберутся, а дома и машины отобрать могут. Непростое это дело, но под шумок резонансного дела возможно все…

– Зря ты на Рому думаешь… – покачала головой Лера. И косо глянув на него, сказала: – Да и не думаешь ты… Никому я не нужна – ни Роме, никому.

– Кто тебе такое сказал?

– Ты так думаешь.

– Не думаю.

– Не любишь ты меня. И никогда не любил. Я для тебя пустое место…

Гордеев глянул на жену с привычной для таких случаев насмешкой, требуя продолжения. Раз уж начала изливать обиды, пусть выговориться, может, легче станет. Но Лера, как обычно, махнула рукой – сколько ни говори, все равно ничего не изменится.

– Когда меня осудят, можешь развестись. – Он почувствовал, как в горле встал ком, перекрывая путь мыслям из сознания в душу.

Мысли о возможном разводе никогда не пугали его, напротив, иной раз этот вариант казался ему единственно возможным выходом из семейного капкана. Более того, он бы обязательно поднял этот вопрос, если бы жена вмешивалась в его личные дела на стороне. Но Лера вела себя тихо, как мышка, хотя все понимала… Она всегда была такой неконфликтной…

– А как же Ярослав? У него должен быть отец, – покачала головой она.

– Ярославу тринадцать, когда-нибудь он станет взрослым.

– Тогда и поговорим, – спокойно, без эмоций сказала Лера.

– О чем? – Гордеев непонимающе глянул на нее.

Не могла она столь будничным тоном говорить о разводе, не той она закваски. Семейные ценности для нее всегда стояли на первом месте, ради них она сносила его измены и дальше готова была продолжать в том же духе…

– О разводе.

– Ты серьезно?

– А тебе больше не о чем поговорить?

– Э-э… Ну да, заговорился, – согласился он.

Действительно, не в ту сторону его понесло. Возможно, Рома и обладал способностью подставить ему подножку, но зачем ему доводить дело до таких крайностей, как покушение на убийство сотрудника Следственного комитета? Зачем, если можно было поступить гораздо проще – проследить за ее мужем, установить видеокамеру в квартире у Риты, отснять постельную сцену и показать Лере. Она женщина спокойная, но впечатлительная, и это позволило бы Роме взять ее тепленькой… Не так уж все и сложно, если задаться целью…

И все-таки Ромой стоило бы заняться, но как определиться с очередностью? И помимо него есть кандидаты в подозреваемые, взять того же Федосова. Неспроста же он выдвинул предложение, от которого трудно было отказаться – особенно сейчас, после мощного удара под дых. И кто нанес удар, как не Федосов? Этим он и привлекательность своего предложения повысил, и обидчика наказал. Не надо было вести себя с ним так грубо…

– Топят меня, – сквозь зубы сказал Гордеев. – Как слепого котенка, топят. Я уже по уши в дерьме, а кто меня туда окунул, так и не понял… Если это не Федосов, то я не знаю, кто…

– Федосов?

– Да, мой прямой и самый наглый конкурент. И весовые категории у нас разные, он в тяжелом весе, я в среднем… Но я пытался его нокаутировать… Думаю, он мне отомстил… Есть возможность проверить, он или не он…

– Как?

– Он хочет купить мой бизнес. По рыночной цене. Завтра я поеду к нему и предложу сделку, посмотрим, как он отреагирует.

– А как он должен отреагировать? – деловито и даже сухо спросила Лера.

– Послать меня к черту. А потом позвонить и предложить половину.

– Почему?

– А потому что у меня безвыходное положение! Мне валить отсюда нужно! Продать все и валить!.. У нас есть квартира в Англии, там и поселимся! – Гордеев скривился, вспомнив о лондонской квартире.

Он давно уже готовил себя к мысли о побеге и соломки себе подстелил. Но именно соломки! Кто-то виллы и даже замки в Лондоне покупает, а он приобрел жалкую двушку в районе Канари Ворф. Сын там сейчас обитает, но ему много и не надо, а у него запросы посерьезней.

И счет заграничный у него имелся, но там и полумиллиона фунтов не наберется. Не разорять надо было этот счет, как он это делал, вкладывая в бизнес, а пополнять, но уже даже локти кусать поздно.

– Так в чем же дело? Пока есть возможность, возьмем билеты и улетим.

Гордеев громко цокнул языком, как будто сама досада кольнула его. Освобождение под залог – это запрет на выезд из страны, у него даже забрали на хранение заграничный паспорт. Если очень захотеть, можно обойти препоны, тем более в свое время он оформил второй заграничный паспорт, там как раз и стояла открытая виза. И паспортный контроль в аэропорту можно обмануть, если захотеть… Все возможно, но стоит ли овчинка выделки?

– А бизнес? Он здесь без меня медным тазом накроется, тот же Федосов задавит… – Гордеев с хрустом сжал кулаки; бессильная злоба требовала выхода, но не находила его.

Поехать к Федосову и начистить физиономию? Но во-первых, ему намнут самому, а во-вторых, утопят по самую макушку, а он не мог допустить ни того, ни другого.

– Не слезут с меня. Пока не выведут из игры, не слезут. Выходить надо. И бизнес продавать. Хотя бы за полцены.

– Продай за полцены.

– Федосову?

– А есть варианты?

– Если быстро, то нет.

– А если он тебя обманет?

Гордеев снова сжал кулаки, на этот раз из его груди выкатилось утробное рычание, с каким сторожевой пес угрожает нападением. Федосов действительно мог обмануть, пользуясь безвыходностью положения.

– Если просто обманет, не страшно, главное, в кабалу не влезть, – в раздумье сказала Лера.

– Без ста граммов здесь не разберешься!

Хотелось бы, чтобы эта фраза прозвучала в мажорно-беспечном тоне, но, увы, ему не до шуток. И не сто граммов ему хотелось, а тупо надраться до полной невменяемости, скормить зеленому змию сомнения и страхи, заглянуть в глаза белой горячке и поделиться с ней своими соображениями.

Лера прибавила газу, машина, мягко впитывая в себя дорожные неровности, обогнала «Газель» с мигающими габаритными огнями, сошла с крайней правой полосы и припарковалась к бордюру под знаком. Стоянка запрещена, но возможный штраф за нарушения правил дорожного движения ее сейчас не пугал, да и он сам подумал о нем с горькой усмешкой.

Придорожный газон с затхлой травой перечеркивала наискосок тонкая, с комьями грязи на ней тропинка, Лера даже не задумывалась, идти по ней или нет. В обыденной ситуации она бы и под знаком не остановилась, а сейчас и газон в неположенном месте пересекла, и в магазине переступила через себя – не постеснялась взять бутылку коньяка, запить и закусить к ней, с этой добычей и вернулась в машину.

– Ты правильно меня поняла, – вынимая пробку, поощрительно улыбнулся он.

– Тебе нужно успокоиться, – щелкнув ремнем безопасности, улыбнулась она.

– А тебе? – Он протянул ей бутылку.

Лера в раздумье пожала плечами, одной рукой она плавно провела по рулю, пальцами другой коснулась брелока на ключах. Нельзя ей пить, это даже не нарушение, а преступление. Но и Настя не должна была выпивать тогда, у Дворца культуры, в пьяной веселой компании, а она сначала портвейном накачалась, потом армянский коньяк сжег предохранители в ее голове, и Миша получил самую лучшую ночь в своей жизни. Лера не шла ни в какое сравнение с Настей, но, глядя на нее, Гордеев почему-то вспомнил тот давний, не истлевающий в памяти момент. И Лера как будто что-то почувствовала. Она взяла бутылку и, настороженно глядя ему в глаза, приложилась к горлу; скривилась, сделав глоток, но конфету из коробки не взяла, хотя он предложил. Передала ему бутылку, провела внешней стороной ладони по губам и, глядя на дорогу сквозь слезящийся прищур, продолжила путь.

Он благодушно усмехнулся, глядя на жену, надо было голову ей подставить, пусть занюхает. Настя так делала… В тот вечер…

К Насте надо бы съездить, поговорить, узнать, какая вожжа сподвигла ее на выяснение отношений с Ритой. Но разве сейчас до нее?

Гордеев сделал несколько глотков, закусывать не стал – нарочно впустил сладкую, но резкую горечь в нос, поморщился, принимая ощущение. Достал из кармана пиджака сигарету, одну из двух, которые он стрельнул у адвоката, вжал в гнездо прикуриватель. Лера вопросительно повела бровью, он отмахнулся – не в его положении сейчас думать о здоровье. Как все наладится, так он и бросит курить, тем более это легко, если верить Марку Твену…

Он с наслаждением выкурил сигарету, смешивая табачный дым с глотками коньяка, ополовинил бутылку… Не до Насти ему сейчас, но разве она не близкий человек? С Лерой он делится своей бедой, советуется, может, и Настя подскажет что-нибудь умное? Может, бросит своего мужа и уедет с ним куда-нибудь в тмутаракань. Он согласен…

А как же Лера?

Он закинул голову, приставил к губам горлышко бутылки, остановился только на последней капле. Открыл окошко, собираясь выкинуть бутылку в придорожные кусты, но передумал. Нельзя же вести себя всю жизнь, как скотина!.. Бросил бутылку под ноги, откинулся в кресле, закрыл глаза. Немного подумав, отвел в сторону руку – в попытке накрыть ладонью коленку жены, но не дотянулся. Слишком широкая машина, в «семерке» все было гораздо проще. Он помнил, как положил руку Насте на ногу, как примял пальцами упругую нежность с внешней стороны ее бедра. Она тогда тихонько хихикнула, накрыла его ладонь своею, движение остановила, но руку не убрала. Он свернул с дороги, остановил машину в придорожных кустах, откинул пассажирское кресло, уложил Настю на спину, навалился на нее. Она звонко засмеялась, но тут же стихла под его поцелуем, закрыла глаза, расслабилась, настраиваясь на одну с ним волну. Целовалась Настя неумело, без особого желания, но скоро вошла во вкус, в ее движениях появилась страсть, она отдалась во власть ощущений, раздвинула ноги, высоко подняв их, пальцами уперлась в лобовое стекло, едва не выдавив его… Сколько раз они отдавались друг другу потом, но той, первой, высоты и остроты в ощущениях достичь так и не смогли, хотя и приближались вплотную. А с Лерой он и близко такого не испытывал, и не будет ничего, кроме жалкого пшика, а раз так, то лучше и не дергаться…

Но Лера вдруг свернула с шоссе на проселок, машину затрясло на рытвинах, за окном замелькали пышные шапки кустов, нависающие кроны деревьев, ветка с глянцевыми листьями упруго чиркнула по стеклу. Лера остановилась, заглушила мотор, порывистым движением рук взлохматила волосы, прищурив глаз, сдула с него локон, и так это забавно у нее вышло, что Гордеев заинтригованно улыбнулся, принимая эту игру.

А Лера перебралась на его половину, ловко нащупала рычажок сбоку от сиденья, опустила спинку. И брюки с него до колен спустила, и платье сняла. Бюстгальтер на ней стильный: прозрачные, в мельчайшую сеточку чашечки плотно облегали небольшие, но все еще упругие на вид и на ощупь объемности, украшенные коричневыми ягодками. Волосы у Леры распущены, глаза горят, губы трепещут в ожидании поцелуя, грудь в сексуальной обертке манит и зовет, но что-то здесь не так. Слишком уж она ловко управляется в машине – и его в два счета на лопатки уложила, и сама распоясалась одним махом, как будто не раз это проделывала, причем в своей же машине.

Тогда, двадцать с лишним лет назад, Настя тоже казалась порочной и погрязшей, возможно, она легла под него сразу после кого-то – возникала такая мысль. Но Настя не была его женой, и он еще не смел ее ревновать, а Лера должна хранить ему верность. Должна! Как бы ни относился он к ней, как бы ни чурался, должна – и точка!.. А она изменяла ему! С Ромой! В этой машине!..

– Сука! – Гордеев схватил ее рукой за горло, она вырвалась, схватила платье, в слезах выскочила из машины.

Он опомнился, пошел за ней, остановил, уговорил вернуться, даже извинился, но момент был упущен, и отыграть его назад не удалось. Да он, в общем-то, не очень и стремился. Дома он взялся за бутылку и не расставался, пока не заснул прямо в кресле – у холодного камина.

Глава 5

С одними девушками гуляют, на других женятся, так часто бывает, и Миша Гордеев поступил в точности с этим предубеждением. Сам он был человеком хоть и молодым, но солидным, степенным – высшее образование, хоть и маленькая, но вполне уважаемая должность в городской администрации. А работал он с очень важным человеком, который хоть и помыкал им, как мелким клерком, но видел в нем будущее, поэтому ввел в свой дом, познакомил с дочерью.

Настя жила весело, вольготно, беспечно – друзья, вечеринки, дискотеки. Окончила финансово-юридический техникум, но устраиваться на работу не торопилась – это же нужно рано вставать, весь день корпеть над бумагами, а молодой сон крепкий, бороться с ним трудно, особенно после веселой ночи, где и холодная выпивка была, и горячий секс. Спала Настя только с Мишей, во всяком случае, ни с кем она больше не встречалась, но сколько парней было среди ее знакомых, и почти все хотели с ней. Может, кто-то и заглядывал к ней домой на огонек, пока Миша протирал штаны в своем кабинете. А жизнь длинная, и за всем в ней не уследишь, так и будет она дальше наставлять ему рога. За тот год, который длился их роман, он ни разу не застал Настю с кем-либо в теплой интимной обстановке, но сомнения тем не менее только усиливались. Она сама была в этом виновата: не стоило ей вести себя развязно на людях – целоваться с друзьями, обниматься с ними – как при встрече, так и в медленных танцах. И напиться она могла, и грязно пошутить… А Лера была девушкой тихой, скромной, шумных компаний сторонилась, водку не хлестала, сальным анекдотам предпочитала дамские романы в глянцевой обложке. Блеклая, скучная, но спокойная, домашняя, слова лишнего не скажет. К тому же отец давал за нее блестящую карьеру и новый полутораэтажный дом на дальней окраине города – с отделкой и обстановкой. А с Настей Миша мог обзавестись ветвистыми рогами – прибить их к стене над дверью, прицепив к ним чашу для плевков, вот и все счастье…

Он женился на Лере, но Насте об этом даже не сказал. Он собирался признаться после свадьбы. Они встретились, она села к нему в машину, Миша поцеловал ее, рука сама скользнула под подол платья, он должен был остановиться, но не смог. А потом он сказал, но Настя лишь усмехнулась. Оказывается, она все знала. Оказывается, ей было все равно.

Не любила его Настя, просто Миша был единственным, кто устраивал ее как парень для близких отношений, с ним она и отрывалась, оставаясь в душе девушкой общего пользования. Телом она была только с ним, а душой – со всеми. А душа хотела пить, петь и веселиться. Так она сказала, так он ее и понял. Они встретились на следующий день, хорошо провели время, потом еще и еще… Настю, казалось, устраивали такие отношения, а его и подавно, и все-таки все закончилось довольно скоро. В один совсем не прекрасный день она попросила его больше не звонить. Как оказалось, у нее появился новый парень «для близких отношений». За него Настя и вышла замуж. Поселилась в квартире у его родителей, родила девочку, с головой ушла в семейные проблемы.

Миша потихоньку шел своей дорогой – на нехитрых бюджетных махинациях сколотил капиталец, за полцены выкупил здание, в котором организовал салон бытовой и компьютерной техники. Сам он магазином заведовать не мог, поскольку работал в городской администрации, но директором и главным бухгалтером назначил проверенных людей. А главбуху понадобился помощник, и она предложила кандидатуру, которую Гордеев утвердил, не раздумывая. Так Настя попала в штат его предприятия, о чем он сам же ей и сказал. Оказывается, она и не знала, кому принадлежит салон.

Он зашел в бухгалтерию на исходе рабочего дня, отпустил Марину Павловну домой, остался наедине с Настей, поставил на стол бутылку коньяка – точно такого, с которого началось их знакомство. Настя все поняла, мило улыбнулась, приласкав его взглядом, но решительно дала ему по рукам, когда он полез к ней под юбку. Она могла динамить его, вымещая на нем свои обиды, он это понимал, поэтому продолжил ухаживания. Но Настя написала заявление об уходе и не вышла на работу, пришлось ехать к ней, обещать золотые горы. Она согласилась и через три-четыре года стала директором салона, но за все это время ни разу не легла с Гордеевым. Не с ним не спала, не с кем-то другим, потому как всерьез относилась к своим супружеским обязанностям. И не важно, любила она мужа или нет. Никаких измен – и точка! Так она Гордееву и сказала, и ему пришлось смириться с ее волей. Время от времени он подкатывал к ней с непристойными предложениями, но всякий раз получал отказ. Разумеется, это его злило, выводило из себя, но взять Настю силой он не решился, хотя иногда и подмывало.

Она дорожила своей работой, но на компромисс с совестью не шла и не обменивала тело на карьеру. Гордеев поднимал ее авансом, в надежде на лучшие времена, когда она осознает собственную глупость и придет к нему с повинной. Он уверен был в этом, но годы шли, а Настя так и не сдала своих позиций.

В середине «нулевых» для его торгового бизнеса настали непростые времена, на рынке компьютерной и бытовой техники прочно обосновались сетевые гиганты, а продажи в его салоне стали чахнуть. Тогда он сделал ход конем – продал салон, а деньги вложил в строительный бизнес, который тогда успешно развивал, а Настя вместе со своим директорским креслом перешла в руки нового хозяина. Гордеев предлагал ей хорошую должность в своей новой компании, но и в этом получил отказ. Салон работал сейчас под известным на всю Россию брендом, и, в общем-то, дела шли неплохо. Настю и сейчас можно было застать в своем кабинете.

Гордеев ехал на встречу с Федосовым, но не удержался, сделал небольшой крюк, заглянул в салон. Не станет он делиться с Настей своей бедой: нет желания чувствовать себя перед ней жалким неудачником. Он приехал к ней за хорошей новостью, которая могла поднять с пола его настроение. Так не хотелось ехать на поклон к Федосову, но без этого, похоже, не обойтись. Если Настя его воодушевит, он сможет сделать решительный шаг и пройти через унижение…

Настя действительно находилась в своем кабинете. Сидела за столом и сосредоточенно смотрела в ноутбук, в раздумье пощипывая за дужки свои очки.

Многим женщинам шли очки, Гордеев знал это по личным наблюдениям, но Настя смотрелась в них нелепо, возможно, она и сама это знала, может, поэтому пребывала в постоянной готовности снять их. Она это сделала, стоило ему открыть дверь.

Увидела его, быстрым, но плавным движением уложила очки на стол, только тогда ее лицо осветилось улыбкой.

Изменилась Настя с тех пор, как он впервые увидел ее, изящный овал лица расплылся, кожа утратила прежнюю упругость, и с каждым днем на макияж уходило все больше времени и косметики. И фигура уже далеко не та; если Лера еще может надеть облегающее платье, не рискуя показаться смешной, то Настя на это уже не решится. И все же она смотрится очень хорошо – особенно для влюбленного взгляда. Природная грация, женственность, обаяние, сексуальность – все это никуда не делось. И жизни она радовалась не меньше, чем в те времена, когда редкий день обходился без веселых вечеринок, только вот разврат, казалось, был вычеркнут из списка необходимых удовольствий. А выпить она и сейчас любила, и на работе случались всякого рода корпоративы, но Гордеев ни разу не воспользовался этим: Настя умудрялась блюсти себя даже под мухой.

Она обрадовалась ему, взгляд засиял, наблюдай за ними ее муж, он бы наверняка заподозрил их в любовной связи. Но Настя всегда ему так улыбалась – как в старой, так и в новой истории их отношений, а толку?..

– Привет!

Она вышла из-за стола, подставила для поцелуя щеку, прильнула к нему, когда он обнял ее за талию. В далекие времена такое приветствие было для нее обычным делом – как же он ревновал, когда она позволяла лапать себя всяким прочим. Сейчас же до такой вольности она могла опуститься только с ним, и то по старой памяти. Дальше она заходить не разрешала, и более чем пару мгновений, он ее в своих объятиях удержать не мог. Но сегодня она почему-то не отстранилась и даже неосторожно повернула голову, подставив под поцелуй губы. И не смутилась, когда он вдруг увяз в них. Поцеловал ее, а оторваться не смог, и она не отталкивала. Уперлась руками ему в грудь, напрягла их, но не оттолкнула. И только когда он чересчур увлекся, отстранилась от него:

– Э-эй! Осторожней на поворотах!

Но предупреждение запоздало: Гордеев уже заложил вираж. Он поймал Настю за руку, снова обнял за талию, прижал к себе низом живота, и они на какой-то момент застыли в позе пары, танцующей танго.

– Сегодня мой день! – сказал он.

Она попыталась увернуться, но не смогла, их губы снова соединились, и очень скоро он ощутил вкус разгоряченного язычка и тепло страстного дыхания. Настя шевелила руками, двигала телом, как будто пытаясь вырваться, но у нее для этого не было сил и, похоже, желания.

Он должен был спросить, зачем она обругала Риту, но зачем говорить никому не нужные слова, когда ответ скрыт в ее поведении. Язык тела богат на чувства и эмоции, красноречив, и ему не нужно учиться, он дан человеку от природы, поэтому в мире существует такое множество страстных танцев для двоих. Секс – продолжение танца, в котором чувство ритма, отточенность в движениях, мастерское владение телом отходит на задний план; главное – душа, без которой таинство превращается в пошлую случку между животными, и не любовь там, а похоть…

Он любил Настю всей душой, целовал ее с чувством, крепким, как вино двадцатилетней выдержки. И обнажал ее неприступности с трепетом, с каким человек берет в руки святыню, которой молился всю свою жизнь. Обнажал, овладевал, освящал свою победу салютом из долгих лет ожидания, но вдруг почувствовал себя самцом, который поимел такую же похотливую самку. Он женат, у него сын, у Насти две дочери, у них семьи, разные жизни, а их прошлое давно уже стало былью, которую он скашивал, высаживая на ее месте живые и яркие воспоминания. И вдруг эти цветы завяли, а на их месте полезла трава, от которой уже не хотелось избавляться. Этот кабинет мог стать перекрестком двух судеб, но Гордеев подумал о нем, как о тупиковом номере в отеле с почасовой оплатой…

Настя торопливо одевалась, а он смотрел на нее и удивлялся самому себе. Где восторг и опьянение? Почему за спиной не вырастают крылья? Почему не хочется говорить с Настей о будущем?.. И почему вдруг захотелось извиниться перед Лерой за свое непозволительное к ней отношение?..

– Ты меня презираешь? – спросила вдруг она, оправляя юбку.

– Нет! – возмущенно протянул он.

И близко не было в нем такого чувства. Не разочаровался он в Насте, она по-прежнему дорога и желанна, просто уже не хотелось никаких с ней отношений. Разочаровывала сама ситуация – двадцать лет идти по марафонской дистанции, с победой пересечь финишную черту и оказаться вдруг в тупике.

– С чего ты взяла?

– Да вид у тебя какой-то…

Она не смотрела на него, но все замечала. Чувствовала. И если заблуждалась, то не принципиально.

– Какой?

Настя махнула рукой – ни к чему слова, когда и без них все ясно.

Она поправила волосы, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, подошла к своему креслу, села. Немолодая она и далеко уже не такая привлекательная, и прежняя легкость в движениях к ней уже не вернется. Спортом заняться можно, похудеть, но легкость уже не вернуть – ни в движениях, ни в восприятии жизни. Гордеев чувствовал это по себе. Он и сам далеко не мальчик и Настю ничуть не упрекал за ее возраст. Она-то как раз такая, какой он хотел сейчас видеть, но что-то изменилось в нем самом. Высота взята, а что дальше? Может, хватит уже метаться по штормящему морю, не пора ли пристать к берегу, найти покой в гавани, которую он так долго избегал? Лера совсем не так плоха, как он о ней думал, уж, во всяком случае, не хуже Насти…

– Может, скажешь, зачем приходил? – спросила она, закрывая ноутбук.

– А смысл?

Ее брови поползли вверх – и удивление, и укор в этом движении. Точно так же она посмотрела на него, когда он показал ей обручальное кольцо. Вроде бы и не расстроилась, но упрекнула.

– Был повод прийти, я им воспользовался. Причины не было, был только повод. А зашел я удачно, значит, и говорить нечего.

– Лучше бы ты не заходил.

– Ну почему же… – пожал плечами Гордеев.

Он часто представлял этот момент, когда Настя наконец-то сдастся ему на милость. Изнывая от восторга, он предложит ей бросить мужа и уйти к нему. Он и сам разведется с женой, оставит ей старый дом, а сам поселится в новом и будет жить в нем с Настей долго и счастливо… Об этом он и должен с ней сейчас говорить, а он мямлит, как сопливый юнец, которого застали за рукоблудием…

– Соскучилась я по тебе… – выдавила она, приложив ко лбу сомкнутые в замок ладони. – Сидела, думала… Если зайдет, думаю, то почему бы и нет?

Настя опустила руки, улыбнулась, изгоняя из себя хмурь, в глазах заблестели знакомые искорки, но Гордеева это не обрадовало: уж лучше бы она сейчас каялась в своем перед мужем грехе. Он возвращается в свою жизнь, она – в свою, и на этом все…

– Загадала? – выжал он из себя улыбку.

– Загадала.

– Тряхнули стариной?

– Ну да, как-то так… И все-таки, что за повод?

– Да так… Разговор у тебя с Ритой был.

– Понятно, – заметно сконфузилась Настя.

– Думал, ты меня приревновала. А вдруг?

– Приревновала, – совершенно серьезно сказала она.

– Я надеялся…

– И ревновала, и злилась. Рита в дочери тебе годится.

Гордеев приложил к подбородку сомкнутые в молитвенном жесте ладони. Он все понимает, кается и обещает больше так не делать.

– И Катя твоя дочь, – не моргнув глазом, сказала Настя.

Гордеев продолжал улыбаться, глядя на нее. Хорошая шутка!

Катя внешне напоминала Настю в молодости, такая же яркая, красивая, длинноногая. Вся в мать, как говорят в таких случаях, когда отец в чертах ребенка не просматривается. По срокам Настя могла понести от Гордеева, но и Вадим Лопахин, ее нынешний муж, также мог поучаствовать.

– Ты этого не слышал, – сказала Настя.

– Да, но ты сказала.

– А вдруг тебя на Катю потянет?

– Э-э!..

Гордеев потрясенно смотрел на нее. Да, как-то проскочила у него в голове безумная мысль – если не получается с матерью, то почему бы не переключиться на дочь, которая так чертовски похожа на нее в молодости. Но мысль всего лишь проскочила, даже извилины не задела.

– Ну да, я нечист на руку, есть такой грех, – кивнул он. – Но я не скотина!

– Да, но Рита такая же молодая. Такая же совсем девчонка…

– Ну, Рита же не твоя дочь.

– А с моей дочерью нельзя? – Настя пытливо смотрела на него, как будто подозревала в совращении.

– Мне нужна была ты, а не Катя… Да и не было у меня в мыслях!

– Точно не было? – как-то уж чересчур резко спросила она.

– Ты решила побороться за чистоту моих мыслей?

– Нет, за чистоту твоих нравов… Есть подозрение…

– Та-ак! – Гордеев заерзал, устраиваясь на стуле поудобней.

Он не уйдет отсюда, пока не выпытает у Насти все до последней мелочи.

– Ну, раз уж зашел разговор… – И она, похоже, настроилась на разговор, который хотела обойти стороной. – У тебя «шестисотый» «Мерседес»?

– «Пятисотый».

– А есть разница?

– Ну, несущественная…

– Темно-серого цвета?

– Зачем спрашиваешь, если знаешь.

– Катю видели, когда она выходила из такого «Мерседеса».

– Кто видел?

– Какая разница?

– Ну, знаешь! Если одна бабка сказала, так «Мерседесы» бывают разные, «Эс» серию можно спутать с «Е» серией… А если видели, то что? Если бы я увидел Катю на улице, я бы ее подвез…

– А подвозил?

– Нет!.. А в чем сыр-бор? Ну, вышла из чьей-то машины, и что? Она что, залетела?

– Да, залетела, – Настя смогла сохранить спокойствие, но голос ее дрожал от натуги.

– М-да!.. – Гордеев двумя руками взъерошил волосы на макушке. – И что теперь?

– Не переживай, к тебе никаких претензий, – краешком губ, с перчинкой презрения усмехнулась она.

– Какие ко мне могут быть претензии? Не было у нас ничего!.. Даже не знаю, зачем я тебе это объясняю!

– Не надо объяснять… – покачала головой Настя. – Ты действительно здесь ни при чем. И Катя отрицает, и мы во всем разобрались.

– А зачем ты это дерьмо вывалила мне на голову?

– А чтобы жизнь медом не казалась!

– Но подозрения были?

– Я же сказала, забей.

– Ты дура? – не удержался Гордеев.

Ералаш какой-то – сначала Настя отдается ему на столе после двадцати лет жесткого динамо, затем объявляет Катю его дочерью, а потом вываливает в каких-то глупых претензиях, как чудо – в перьях. И как, спрашивается, ее можно после этого назвать?

Ее брови возмущенно взлетели вверх, но тут же опустились, поникли, как стебли клонящихся к земле цветов.

– Да, наверное.

– Извини, конечно, но ты меня просто убила… Начиная с того, что Катя моя дочь.

– Я подумала, что она могла бы быть твоей дочерью.

– Я, конечно, не против. Я только за!..

– Забудь. Она не твоя дочь. И не с тобой она была.

– А с кем?

– Не важно.

– И что теперь?

– Не твое дело.

– Мне уйти?

– Ты давно уже ушел, – с горечью усмехнулась она. – Бросил меня и ушел!

– Я совершил ошибку. И мы бы давно могли ее исправить. Но ты не хотела.

– А сейчас хочу! – Настя пристально смотрела на него в готовности подняться с кресла.

И не понятно, то ли она хотела броситься ему на шею со словами любви, то ли ужалить, отомстив за давнюю обиду.

– Ну, мы бы могли начать все заново… – замялся он.

– А чего так неуверенно? – презрительно усмехнулась она.

– Проблемы у меня.

– Получил свое, и сразу проблемы? Ты в своем репертуаре, Миша.

– Мне покушение на убийство шьют.

– На убийство?! – всполошилась Настя.

– Как будто я следователя заказал, который мое дело вел.

– Следователя?

– Да, он меня на чистую воду выводил, ну, по моим старым делам, злоупотребление должностными полномочиями, все такое…

– Да, злоупотребление полномочиями… – как о чем-то известном, в суетливом раздумье кивнула она.

– Акции спиртоводочного завода по заниженной цене продал.

– Да, спиртоводочного завода, – запоздалым эхом отозвалась Настя.

– Ты знаешь?

– Знаю.

– Про спиртоводочный завод?

– Про спиртоводочный завод? – спохватилась она. – Про спиртоводочный завод не знаю!

– Но говоришь.

– Ты сказал, я повторила… – Настя удивленно посмотрела на него, не понимая, в чем суть его претензий.

– Повторила, – кивнул он, пальцами одной руки оглаживая несуществующую бороду.

Действительно, все так и есть – он говорил, а она бездумно повторяла, и ничего в этом крамольного не было. Тем более она знала, на какие деньги он поднял свой бизнес.

– Ты не мог следователя заказать… – качая головой, в раздумье проговорила Настя. – Я тебя знаю, ты не мог…

– Так я и не заказывал. Меня подставили.

– Хочешь сказать, что кто-то нарочно в следователя стрелял?

– Да, чтобы внимание к моему делу привлечь. И привлекли. Теперь вот выкручиваюсь, как могу.

– А со следователем что?

– Ничего. Угрозы для жизни нет. Вылечат, на ноги поставят.

– Это хорошо.

– Мне от этого не легче.

– И что ты собираешься делать?

– Вот, к тебе пришел попрощаться, – вздохнул Гордеев.

Он шел к Насте за счастьем, за вдохновением, в надежде на чудо, которое вдруг свершилось. Бойтесь желаний, у них есть свойство сбываться… Так и у него: сначала сбылось, а потом появился страх, там, где должно замирать от восторга. Не хочет он быть с Настей, нет желания идти с ней дальше по жизни. И раз уж появился повод попрощаться с ней, то и не нужно его упускать.

Да, он пришел попрощаться, а расставание вышло таким горячим, и спасибо Насте за это. За все спасибо…

Глава 6

Психология – материя тонкая, но под дых ударить может, как толстая чугунная болванка, – тяжело, больно. Гордеев чувствовал себя, как груздь в кадушке, – со всех сторон мрак, сырость, теснота, а сверху крышка с тяжелым на ней гнетом. Третий час уже идет, как он сидит за столом в конференц-зале. Господин Федосов занят, соизвольте подождать. Секретарша только успевает кофе подносить, улыбается, как фанатка любимой рок-звезде, а сама усмехается под нос. Унижали Гордеева, и если его эта мысль бесила, то ее – веселила…

Да, психология действительно наука хитрая, и, как оказалось, Федосов знал в ней толк. Гордеев уже поднялся, собираясь уходить, когда он появился. Точно все рассчитал, в самый последний момент перекрыл ему путь. Секретарша бы его не удержала, а он смог вернуть на место.

– Извини, Михаил Викторович, дела. – Он улыбался, как будто не было для него большего счастья в жизни, чем видеть милого сердцу конкурента. – Я так понимаю, у тебя ко мне важный разговор?

– Да, и не хотелось бы тянуть кота за хвост, – выдавил из себя Гордеев.

– Ну!.. – поморщился Федосов так, как будто за это дело тянули его самого.

– Вы, Юрий Васильевич, собирались купить у меня бизнес.

– А что-то случилось? – обнажив неровные с желтоватым налетом зубы, спросил Федосов.

Гордеев с трудом справлялся с желанием наорать на собеседника, схватить его за грудки, с силой тряхнуть. Надо держать себя в руках, и лучший способ для этого – выявлять изъяны во внешности оппонента, высмеивать их в душе. Зубы у Федосова не ахти, со своими деньгами он мог бы украсить себя фарфоровой улыбкой, а у него скоро гнилые пеньки от зубов останутся…

– Случилось, спрашиваю?

– Случилось.

– Форс-мажор?

– Да нет, сила вполне преодолимая, только надоело все. Уехать хочу.

– Куда?

– В Англию.

– Тихая гавань?

– Надоели шторма.

– Тихая гавань, чужие горизонты… – Федосов неприязненно цокнул языком. – С тоски взвоешь.

– Не взвою.

– Взвоешь. Думаешь, там жизнь?.. Для своих, может быть, а ты чужой. Ну да ладно, сам все поймешь… Я так понимаю, тебе деньги срочно нужны, иначе бы ты не обратился… Я человек не шкурный, на чужом горе наживаться не хочу… – Федосов замолчал, в раздумье пальцами одной руки слегка сжал переносицу с безобразно бугрящимся шрамом на ней.

Гордеев невольно поморщился. Если человек с ходу отрицает какое-то дурное свое качество, значит, он точно им обладает.

– Но срочность сама по себе предполагает скидку… – все в том же стяжательском раздумье проговорил Федосов.

Гордеев отвел взгляд и стиснул зубы до хруста в них – так захотелось спросить, откуда этому проходимцу известно про срочность. Он же сам все и устроил – сначала Сотникова на него натравил, а когда тот сдал назад, получив на лапу, нанял специалиста по решению нестандартных вопросов. Но в последнем был виноват и сам Гордеев, если бы он сразу принял предложение Федосова, Сотников бы не пострадал.

Карты розданы, выигрышная комбинация на руках Федосова, но еще есть возможность избежать полного разорения, надо всего лишь остановиться и уйти, довольствуясь малым. И уйти без скандала…

– Восемнадцать миллионов долларов. Это первое и последнее слово, торг не уместен.

Гордеев хотел улыбнуться, но из-за спазма в мимических мышцах вышла гримаса. А предложение, в общем-то, его устраивало. С учетом всех строящихся объектов и взятых под них кредитов он оценивал свой бизнес в районе двадцати пяти миллионов долларов, но восемнадцать – тоже не плохо, куда больше, чем полцены.

– Если принимаешь предложение – по рукам, если нет – до свидания. – Федосов, казалось, ничуть не сомневался в привлекательности своего предложения.

Восемнадцать миллионов срочно и целиком – все это хорошо, просто здорово, но нет ли в этом подвоха? Гордеев должен был держать ухо востро.

– По рукам.

– Значит, будем готовить договор, – улыбнулся Федосов. – На бизнес, на дом…

– На дом?

– Да, в это цену входит вся твоя недвижимость. У тебя ничего здесь не должно остаться. Ничего. И сам ты должен уехать. Не должно тебя здесь быть, это условие.

Гордеев пожал плечами. Если подвох только в этом, он согласен. Родной город стал опасным для него, и ему никак нельзя оставаться здесь, он это понимал, поэтому мысленно уже расстался со своим домом, осталось только его продать.

* * *

Ветер, казалось, запутался в пышных темнохвойных ветвях, то в одну сторону качнет ель, то в другую, а она сердится, машет лапами, отгоняя проказника. Несильный ветер, медленный, но теплый, плотный, обнимающий, дул он из леса, выволакивая оттуда липкий запах свежей хвои. Оттуда же доносились птичий щебет и перестук дятлов. Чудное место – темнохвойный лес, крутосклонный берег реки, дом не самый большой, но в деревне поблизости лучшего нет и еще долго не будет.

Из клееного бруса дом, без единой хотя бы мало-мальски бросающейся в глаза трещинки, янтарного цвета и блеска. Можно было поставить его в два этажа, но Ира с большим трудом держалась на ногах, по дому она в основном перемещалась на инвалидной коляске с электроприводом, а лифт – удовольствие дорогое, поэтому Гордеев не стал поднимать дом вверх. Двенадцать метров в ширину, тринадцать в длину – более чем достаточная площадь для одинокой больной женщины.

Дом стоял на опушке леса; огораживая в свое время участок, Гордеев зацепил несколько растущих в нем елей и сосен, они стояли с одной стороны дома, качаясь на ветру. С другой стороны дома Ирина разбила огород, там он ее и застал. Коляска стояла неподалеку, а она, скрюченная и сгорбленная, стояла с тяпкой в руках и пропалывала свои насаждения. Увлеклась она, потому и гостя не заметила, а больше никого в доме не было. Похоже, домработница, пользуясь добротой хозяйки, отлынивала от своих обязанностей, надо будет разобраться.

Ира – натура тонкая, ранимая, с богатой фантазией, в этой жизни судьба ее не миловала, поэтому, быть может, она выдумала параллельную, выкрашенную в розовые тона реальность, в которой сейчас и могла находиться. Так это или нет, но Гордеев не окликнул ее, он всего лишь помахал рукой, привлекая к себе внимание. Она почувствовала его, не разгибаясь, повернулась к нему, заулыбалась.

Сорок шесть лет ей, а лицо, как у девочки, – нечеткие, как в подростковом возрасте, черты, детская наивность в них. Даже кожа нежность не утратила, хотя глаза уже и облепила паутина мелких морщинок, да и цвет уже не розовый, как в юности. А лицо симпатичное, и фигуркой она бы отличалась, если бы не церебральный паралич. Распрямить бы ее, расправить, приосанить – и замуж, но, увы, не судьба. Да и нельзя ей под венец, а то вдруг муж слишком умным окажется да приберет к рукам «сундук с яйцом и уткой», отданный Ирине на хранение.

Гордеев поцеловал сестру, помог добраться до кресла, сесть.

– А я тут огородом решила заняться, – запыханно сказала она.

– Я смотрю, ты не ходишь здесь, а летаешь, – улыбнулся он.

– Ну, не летаю! Но мне лучше! Свежий воздух, лес, деревянный дом. Я знала, что здесь мне станет лучше!.. А где Лера? – спохватилась она. – А Ярослав?

Ира жила вдали от города, путь до нее не самый близкий, два-три часа пути на машине – и она сама так хотела, и он только рад был убрать ее подальше от города. Лера с Ярославом были здесь только один раз, четыре года назад, на новоселье, а он бывал раз в два-три месяца, и всякий раз Ира спрашивала про жену и сына, как будто скучала по ним.

Ярославу здесь неинтересно, а Лера приехала бы, но Гордеев ее с собой не звал, не хотел. И сегодня по привычке отправился в путь без нее, но на этот раз он об этом пожалел. Так вдруг стало скучно без нее в дороге…

– Ярослав сейчас в Англии, а Лера… К Лере мы с тобой сейчас поедем.

Бабки подбиты, документы на продажу бизнеса и всего прочего составлены, осталось их только подписать, для этого и нужна была Ира. Он мог бы доставить документы сюда, но Федосов требовал ее личного присутствия, но везти его сюда нельзя. Ни его нельзя, ни нотариуса. Положение у Гордеева шаткое, следствие набирает обороты, счета, открытые на его имя, в любое время могут арестовать, а Ирину не тронут, поэтому пусть миллионы остаются за ней. Завещание давно составлено, и если с ней вдруг что-то случится, деньги перейдут ему на законном основании…

* * *

Документы подписаны, Ира уже в своей деревне, деньги на счет поступили, но не все прошло так гладко, как бы хотелось. То ли почувствовал Вершков неладное, то ли кто-то проинформировал его, так или иначе, он позвонил Гордееву и вызвал к себе в прокуратуру.

– Уезжать собираетесь? – спросил он, указательными пальцами массируя щеки.

И вид у него был такой, как будто зубы под ними болели. Но возможно, так он выражал свое отношение к Гордееву, показывая, как ему тошно от него.

– Кто вам такое сказал?

– Интуиция сказала… – Вершков открыл ящик стола, достал оттуда заграничный паспорт, двумя пальцами небрежно взял за уголок титульной корочки, подвесив его на руке. – Это старый паспорт, так сказать, утерянный. В позапрошлом году вы получили новый паспорт, а этот старый. Нехорошо, Михаил Викторович. Билеты на самолет купили, виза у вас открыта… Когда вылет?.. Хотите, скажу, когда? Прямо сейчас и оформим вам посадку!..

Следователь повернул голову к дверям и приоткрыл рот, как будто собирался выкрикнуть конвой. Гордеев похолодел: не было у него никакого желания отправляться в камеру – под стражу.

– Нет никаких билетов. – Голос его заметно дрогнул.

– Нет, так будут, – усмехнулся Вершков. – Я вас, Гордеев, насквозь вижу!

– Тогда вы должны видеть, что я не имею никакого отношения к покушению на Сотникова.

– А вот этого не вижу!

Гордеев покачал головой, с досадой глядя на него. Сколько раз он пытался поговорить с Вершковым по душам, по-хорошему объяснять ситуацию и всякий раз натыкался на холодный, пренебрежительный сарказм.

– Я не заказывал Сотникова.

– Следствие разберется… Последнее предупреждение, Гордеев, попробуете улизнуть из страны, отправлю вас в следственный изолятор, в общую камеру – к уркам и наркоманам, они там вам устроят прогулку по Скотленд-Ярду. Предупреждение принято?

Гордеев согласно кивнул, и на этом профилактическая беседа завершилась. Вершков молча выписал ему пропуск и выставил за дверь.

Он спустился вниз, сел в свою машину, в раздумье достал сигарету. Может, и не нужно курить? Не так уж все и плохо, если Вершков стал пугать его своими достижениями. Может, и похвастаться нечем? Вроде бы и поднялась волна из-за покушения на Сотникова, делом Гордеева заинтересовались в Москве, поступило какое-то особое распоряжение на его счет, но вдруг этот замах на рубль обернулся ударом на копейку, пшиком, который мог только насмешить. Его-то нетрудно было привлечь за старые грехи, но вместе с ним может пострадать крупная рыба, которую, возможно, не хотят тревожить. Тут ведь как: тронешь бывших сильных мира сего, а выйдешь на нынешних. Да и бывшие не будут сидеть сложа руки…

А в деле Сотникова пока все тихо. Насыр ни в чем не признается, на Гордеева не показывает, так и пойдет под суд в гордом одиночестве, получит срок, отправится на зону. Собственная глупость его и погубит…

Гордеев сунул в рот сигарету, закурил, нервно выпустил под крышу тугой клуб дыма. Вдруг суета вокруг него действительно закончится пшиком? Тогда зачем он продал бизнес? Вершков ничем не может его прижать, но принуждает оставаться в городе, а Федосов, напротив, гонит его прочь отсюда, потому и дом у него забрал. Вроде бы купил, а если разобраться, то отобрал как бесплатное приложение к бизнесу. Послезавтра они с Лерой должны будут освободить помещение. И что им теперь делать?

Михаил Викторович плюнул в ладонь и в то же место воткнул сигарету. Плевок затушил ее, и все-таки он почувствовал боль, но именно это ему и было нужно. Встряхнуться изнутри захотел, вытолкнуть из головы сомнения. Да, Федосов умыл его, спровоцировал ситуацию, сорвал с нее куш, расширив свое присутствие на рынке строительных услуг, но катастрофы нет. Восемнадцать миллионов на счету, а следствие, похоже, зашло в тупик, возможно, сам Федосов этому и поспособствовал. Если так, то гроза выдохлась, и молния уже не ударит. Ира отпишет восемнадцать миллионов ему, он переведет деньги на свой заграничный счет, а там уже будет видно, как быть. Может, и не нужно уезжать из страны; почему бы не открыть новое дело, стартовый капитал для этого есть?..

А чтобы с Ирой до поры до времени ничего не случилось, он возьмет ее под личный присмотр. Дом у нее хороший, место замечательное, так почему бы не пожить там, пока все не утрясется?..

* * *

Дело еще не закрыто, личная собственность все еще под угрозой, к тому же надо на что-то жить – в общем, Гордеев продал свой «Мерседес», выручив за него два с половиной миллиона; продешевил, конечно, зато машину взяли сразу, без волокиты.

Но, как оказалось, с продажей он поторопился. Дом он отдал с мебелью, но были вещи, которые они с Лерой не могли там оставить, двух машин под них как раз бы и хватило, но «Мерседес» ушел, поэтому пришлось покупать тележку, ставить на «БМВ» фаркоп, а это деньги, время, хлопоты…

Но все это уже в прошлом. Город остался позади, машина катится по проселку вдоль реки, над которой громоздилась гора из серых белобоких облаков, ход у нее мягкий, а тележка подпрыгивает на ухабах. Как бы не отцепилась ненароком…

На дорогу вышла корова, остановилась, с капризной задумчивостью глянула на машину, откуда-то из-за кустов, стремительным шагом преодолевая подъем, выскочила бойкая старушка в клетчатом платке и круглых на резинке очках. Время иссушило в женщине мышцы и кости, казалось бы, в них не осталось сил, но движения сноровистые, проворные, а шаг в старых запыленных калошах такой же бодрый и пружинистый, как у городского молодца в кроссовках на толстой мягкой подошве. И прутом на корову она замахнулась, как буденновец шашкой – на классового врага; у буренки камни из-под копыт полетели, с такой прытью бедная рванула с дороги. А старушка осталась стоять.

Лера остановила машину, опустила окно, с задорной улыбкой поздоровалась с женщиной, как будто знала ее с рождения, та кивнула в ответ, приложила к уху ладошку. Но Лера ни о чем не спрашивала, она поехала дальше, а женщина той же рукой махнула ей вслед, желая счастливого пути. Лера бросила взгляд в зеркало заднего вида, весело улыбнулась. Это Гордеев всю дорогу хмурил брови, а она всем довольна. Из роскошного дома выселилась, турфирму свою на чужого человека оставила, деньги за бизнес в подвешенном состоянии, а ей хоть бы хны. Настроение такое, как будто не в деревню она едет, а на виллу с бассейном на берегу Средиземного моря, и корове обрадовалась, как будто яхту возле собственного причала увидела.

А деревня уже началась, потянулись избы: слева от дороги все сплошь обшитые доской и покрашенные, а справа – без внешней отделки, только бревна, проложенные мхом. Жилые избы и брошенные, заколоченные, с фундаментами и без – везде по-разному, но так однородности даже на кладбище нет, где-то деревянные кресты, где-то железные…

– Смотри, сельпо! – восторженно заметила Лера.

Магазин с вывеской стоял метрах в двадцати от дороги, за площадью, посреди которой разлилась большая лужа, только свиней здесь для полноты картины не хватало. А лужа грязная, глубокая, самое для них раздолье. Окна в магазине высокие, витринные, но вместо стекол вставлены железные, в окалинах, листы.

– Ну, сельпо, и что? – буркнул Гордеев.

И неделя еще не прошла, как он был здесь, Иру домой возвращал, без Леры туда-сюда обернулся. И хотел жену с собой взять, да она не смогла, а возникали временами моменты, когда без нее становилось тоскливо. Но сейчас она с ним, и уже не хочется ее видеть. Впрочем, будь на ее месте Настя или Рита, он бы раздражался не меньше: настроение такое – все злит. Нет никакого желания ехать в эту глушь, оставляя за собой руины прошлой жизни…

– Как что? А продукты где мы покупать будем? Сейчас не будем заезжать, тележку оставим и вернемся.

– Продукты, – вздохнул он.

Сельпо, лужи, коровы, навоз – вот и все удовольствие, которое здесь его ждет. Ватник надеть, сапоги резиновые, прошвырнуться по кривым улочкам, снять телочку… Или козочку. С рожками да копытцами… Счастья сразу привалит.

– Не пойму, чего ты радуешься?

– Радуюсь?! – пожала она плечами. – Может, и радуюсь.

– Чему?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Он глянул на нее удивленно, с насмешкой.

– Устала я от города, от этой жизни.

– От какой жизни?

– От такой!.. По жизни идти нужно рука об руку, а мы бежим, за синей птицей гонимся, ничего вокруг не видим. Как в тумане живем, друг друга не замечаем…

– Ты меня не замечаешь?.. За кем же ты бегаешь, если меня не замечаешь?

В ответ Лера лишь горько усмехнулась, косо глянув на него. Не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Это не она бегает, а он. Гордеев недовольно хмыкнул, не желая признавать ее правоту.

Она-то всегда его замечала, тянулась к нему, это он относился к ней, как собака – к кошке. Не гавкал на жену, не рычал, зубами не рвал, даже мог иногда приласкать и обогреть, но не видел он в ней родственную душу… А темп он действительно задал себе стремительный, и в чиновных делах старался преуспеть, и про бизнес не забывал, дни мелькали, как телеграфные столбы за окнами поезда, а Лера все это время находилась в соседнем купе. Вроде бы и в одном вагоне они ехали, но как чужие. Она-то и хотела зайти к нему на огонек, а он у соседок пропадал: не до жены ему, когда любовницы есть… Так и жили.

– А как же Рома? – спросил он.

Она поморщилась, легонько махнув на него рукой. Не нужен ей никакой Рома, и не думает она о нем.

– А как он без тебя там будет? – не унимался он.

– Надо будет, позвоню, приедет, кусты над рекой пышные, вода теплая, поплывем.

– Что?! – встрепенулся Гордеев.

– Ну, если ты так хочешь, – грустно усмехнулась она.

– Я хочу?!

– Иногда мне кажется, что да… Хочешь, чтобы я тебе изменила… Ты мне изменяешь, я тебе, так и живем, никто ни перед кем не виноват…

– Ты мне изменяешь?

– Ты мне изменяешь!

– Ты меня видела с кем-то?

– Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Все знаю. Но молчу.

– А ты не молчи!.. Давай, скажи, а я послушаю!

– Может, и скажу…

Лера остановила машину, чуточку не доезжая до деревянных, с железными перетяжками, ворот. И ворота под красивым резным козырьком, и калитка, а замки крепкие, ключ нужен или отмычка. Ира жила одна, до ближайшего дома полкилометра, не меньше, а дорога идет через лес, мало ли какой леший забрести может – уж лучше ворота на замке держать от греха подальше.

Но ворота были приоткрыты, а от них, с места, где заканчивался асфальт, к дороге по песчано-гравийной насыпи тянулась взрыхленная колесами борозда. Как будто кто-то на мотоцикле выехал, но переборщил с «газом» – заднее колесо повело, из-под него выплеснулись камни вперемешку с песком… Откуда у Иры мотоцикл?

Гордеев осторожно вошел во двор, огляделся и увидел сестру, она лежала у крыльца – на спине, в безжизненной позе. Но все-таки она была жива…

Глава 7

Сердце бьется, пульс слабый, но стабильный, дыхание отрегулировано, кислород поступает в кровь, передается в мозг, но Ира в себя не приходит. Лежит под аппаратом, не шелохнется и не скажет, кто ударил ее, столкнул с крыльца. А ее били, на это указывал небольшой, но все-таки синяк под глазом. Она женщина хрупкая, ей много не нужно – ударили, сбили с ног, а еще крыльцо высокое, восемь ступенек, Ира их все и пересчитала. Ударилась она сильно головой, гематома там, в районную больницу ее увезли, светило из области приехал, операцию сделал, Гордеев раскошелился, ускорив процесс. Вроде бы успешно все прошло, но Ира в себя не приходит. В коматозном состоянии она, и как долго это продлится, неизвестно. Может, и не выйдет она из комы. Врачи отводят глаза, но советуют набраться терпения. Еще не время отключать ее от аппарата, но когда-нибудь оно настанет, и тогда уже он будет решать, платить или нет, оставить Иру на этом свете или отправить в мир иной. Вот и думай, как быть. Если она умрет, он получит наследство, если выживет, придет в себя – отпишет ему эти же деньги. А если выживет, но ясность ума не вернется? А если зависнет в коме на год или два? Вот и думай, как быть… Впрочем, если она зависнет в коме, у него банально закончатся деньги, тогда вопрос закроется сам по себе…

Лежит Ира, не ворохнется, ресница не вздрогнет. Бледная, безжизненная, несчастная, сердце с тоски сжимается, стоит глянуть на нее. Жалость на душу давит, слезу выбивает. Не хватило Гордеева надолго, сам из палаты вышел, и Леру за собой увлек. Он-то держится, а она уже платком слезу смакивает.

– Уходите, Михаил Викторович? – спросил немолодой врач с мелкими родинками на рыхлом лице, как будто грязью его забрызгало.

Он обращался к Гордееву, а смотрел на Леру. Она не прихорашивалась, собираясь в больницу, надела скромное платье, балетки, но мужчины все равно обращали на нее внимание, как будто есть в ней что-то такое…

– Уходим, Иван Александрович, – кивнул Гордеев, спрятав усмешку.

Деньги он вчера давал – хватит пока с него, совесть нужно иметь. В следующий раз, возможно, подкинет, а санитарку, которая присматривает за Ирой, Лера отблагодарила сегодня, напрямую.

– Там следователь вас у машины ждет, – предупредил врач.

Гордеев поморщился, как будто в рот скисших щей влили. Замкнутый круг какой-то, не успел от одних следователей уехать, как другой появился. Но ведь это не случайность, кто-то продолжает играть с ним в кошки-мышки, пытаясь его заиграть, заморить, а потом уже сожрать…

Но не все у «кошки» получается, вырывается «мышка» из ее лап. Сотников не смог отправить его за решетку, выстрел из пистолета не привел к желаемому результату – и следователь выжил, и оружие преступления попало не в те руки.

Скорее всего, Иру тоже пытались убить. Возможно, «кошка» хотела оставить «мышку» без денег, которые по закону принадлежали ей как Ирме Ланген. Не знала про завещание, которое ставило Гордеева в заранее выигрышное положение, и нанесла этот бессмысленный, но чудовищный удар.

А как неизвестный враг узнал про Иру? Кто сообщил ему про сделку с Федосовым?.. Вершков, похоже, про эту куплю-продажу не знал, а враг знал, почему так? Ответ очевиден – сам Федосов за всем этим и стоял… Только вот непонятно, зачем он пытался лишить Гордеева денег? Себе забрать, но как?

Следователь райотдела полиции крутился возле машины. Светлые, с рыжим огоньком, волосы, красное от жары и усердия лицо, нос пимпочкой, щеки, как у хомяка, рот маленький, верхняя губа оттопырена вперед, на подбородке завитки волос, как у юнца, которому пора уже побриться, но надобности в этом нет. А он уже не юный и даже не молодой, хотя и не старый. Тридцать лет ему – с хвостиком, а может, и с завитками, как у него на пухлом подбородке. Пиджак на нем в косую клеточку, старый, выцветший, но с новыми нашивками на локтях. Тесноватый пиджак, и не поймешь, то ли это дань моде, то ли мужчина банально из него вырос, вернее, растолстел.

Разглядывая машину, капитан Светляков в раздумье покусывал нижнюю губу, которая упрямо не хотела подпадать под зубы. Ему приходилось раскрывать рот, с усилием задвигая нижнюю челюсть под верхнюю, со стороны это выглядело забавно, но Гордеев даже не улыбнулся.

– Что-то не так? – спросил он, глядя, как Светляков тычет пальцами в кружок с логотипом «БМВ» посередине капота, как будто пробуя его на прочность.

Увлекся капитан, не заметил, как появился хозяин машины, внутри у него что-то едва заметно дрогнуло, но внешне он даже не изменил своего положения. И от машины не отпрянул, как вор, которого застали врасплох на горячем.

– Да нет, все так. – Светляков неторопливо отшагнул от машины, повернулся к Гордееву.

Он сунул руку в карман брюк, неторопливо вынул оттуда носовой платок, протер один палец, второй.

– Поздно уже, – совершенно серьезно сказал Гордеев, кивком головы показав на машину. – Пальчики уже оставили.

– Пальчики?.. А мы их… – Светляков поднял руку с платком, поднес его к синему кружку, но спохватился, остановился, с конфузливой улыбкой посмотрел на него, даже пригрозил указательным. – А-а! Шутите!

Капитан был у них вчера, осмотрел дом, обошел двор, долго изучал след от мотоцикла, потом сел в свою старенькую «четверку» и поехал в ту сторону, в которой исчез гость Иры, только сегодня и вышел из леса.

– Почему шучу? Вдруг машина заминирована? Сяду, взорвусь, а на машине ваши пальчики?

– Взорветесь?!.. – сощурив один глаз, заинтригованно спросил Светляков. – А машину могут заминировать?

– Я так думаю, вы наводили обо мне справки.

– Допустим, – капитан сощурил и второй глаз.

– Да, я нахожусь под следствием, да, я должен сейчас находиться в Долгопольске.

– Находитесь. И должны.

– А почему я под следствием?

– Ну, вы же не станете заказывать меня, – невесело улыбнулся Светляков.

– Я и Сотникова не заказывал. Меня подставляют… Поверьте, я не собираюсь вас в этом убеждать. Я просто констатирую факт. У меня есть враг, могущественный враг, и он пытается сжить меня со свету… Я вас не убеждаю, я вас предупреждаю. Если машина вдруг взорвется, в этом обвинят вас. Ну, если пальчики не сгорят…

– Зачем мне вас убивать? – нахмурился следователь.

– Вот видите, вы уже ищете оправдания. Думаю, вам нетрудно будет поставить себя на мое место, – спокойно, с наигранной, хотя и в чем-то искренней обреченностью в голосе сказал Гордеев.

– Для этого вы и придумали мину в машине? – с интересом глянув на него, усмехнулся капитан. – Думаю, с вами будет не скучно.

– А вы намерены со мной работать?

– Придется. Гражданка Басова упала не сама, ее ударили.

– Не знаю, не видел.

– Как знать, как знать…

– Когда я вызвал полицию? Когда я приехал в Саврасье?

– А когда вы приехали в Саврасье?

Гордеев назвал фамилию старушки, с которой позавчера здоровалась Лера. Баба Вася видела их, машину с прицепом, а главное, за пять минут до этого она спрашивала время у соседки. Алиби не стопроцентное, потому как он мог ударить Иру тотчас, как приехал к ней, но с миру по нитке, так на защиту и наберется.

– Ну хорошо, я поговорю, – записав фамилию, кивнул Светляков.

И в раздумье глянул на Леру.

– А вы не видели, как муж бил свою сестру?

А смотрел он на нее, как будто от ее показаний зависела судьба Михаила Викторовича. Как будто ей нельзя было не поверить – как скажет, так и было.

– Зачем ему это? – покачала головой Лера. – Мой муж любил Иру, заботился о ней, как мог, дом ей построил, содержал…

– И женщину в Савелке нанял, – добавил Гордеев. – Юрьева Клавдия Афанасьевна, шестьдесят первого года рождения, село Саврасье, дом сорок шесть. Вы с ней поговорите, она вам расскажет…

Гордеев уже говорил с домработницей и кое-что узнал, хотя и не знал, можно ей верить на все сто или нет. Юрьева только с виду шелковая, покладистая как пуховая перина, а так она женщина ушлая, себе не уме. Ира сама старалась управляться по хозяйству, и себя она обслужить умела, а Юрьева этим пользовалась – могла заглянуть к ней утром, поздороваться и уйти домой до следующего дня. Или даже на день-два, а то и на три пропасть… Последние три дня Юрьева в доме вообще не появлялась, и, если ей верить, Ира сама ее об этом просила. А когда говорила, глазки прятала, даже краской заливалась, с головой выдавая себя. Мужчина у нее какой-то появился, и она хотела это скрыть – то ли за репутацию свою переживала, то ли боялась вспугнуть возможное счастье… Но Клавдия Афанасьевна и соврать могла: надо же было как-то оправдать свое бездействие. Но и не верить Гордеев ей не мог. Мотоцикл во дворе стоял, он точно это знал – и следы у ворот этому свидетельство, и свежие капли масла в хозблоке. И еще он обнаружил на веранде мужской носок сорок третьего размера. Чистый носок, стираный, возможно, его сдернули с веревки вместе с одеждой, которая там сохла. Зубной щетки, бритвы он в ванной не нашел, но в раковине заметил прилипшие к ней мелкие волоски.

Возможно, гость проснулся утром, побрился, принял душ, постирал одежду, вывесив ее сушиться, потом у них с Ирой вышел конфуз, он ее ударил, она упала, ударилась головой, а на него нашел страх, но не паника. Он метнулся в ванную, забрал оттуда щетку, бритву и прочее, снял с веревки одежду, впопыхах обронив носок, сел на мотоцикл и умчался. Он очень спешил, поэтому и переборщил с «газом» сразу за воротами… Возможно, он даже не собирался ее убивать, во всяком случае, у Гордеева возникла такая мысль. Возможно, он закрутил с ней любовь из корысти – заморочить ей голову, оформить отношения, а затем переписать на себя миллионы. Но Ира женщина больная, даже смотреть на нее – испытание не для слабонервных, и одна только мысль о женитьбе могла привести в бешенство, вот подлец и не сдержал свой порыв…

Гордеев рассказал следователю о своем разговоре с Юрьевой, поделился наблюдениями и соображениями, но умолчал о миллионах на банковском счету Ирины, поэтому и получил закономерный вопрос в лоб. А зачем кому-то жениться на инвалиде?..

– Может, он сам ущербный. А дом у Иры какой, деньги на карманные расходы не переводятся.

– Да, дом хороший… – задумался Светляков. – Очень хороший… А если еще и вдовцом стать…

Он вдруг ушел в себя, взгляд остановился, и Гордееву пришлось щелкнуть пальцами перед его носом.

– Поспешил он с этим, опередил события.

– Да, опередил… – слегка растерянно сказал капитан.

Взгляд ожил, лицо снова обрело вменяемое выражение.

– А вы зачем к Басовой приехали? – спросил он.

– Как это зачем? – удивился Гордеев. – Она моя сестра, я о ней забочусь, или вы в этом сомневаетесь?

– А с вещами почему? Я так понимаю, вещей много.

– Все вещи. Я дом свой продал.

– Зачем?

– Деньги нужны были, адвокат, все такое. Дела в последнее время шли не очень…

– Хотите сказать, что вы переехали к сестре?

– Зачем об этом говорить? Да, переехал.

– Может, вы хотели, чтобы она вернула вам свой дом?

– Я не бил свою сестру, – с каменным лицом четко проговорил Гордеев. – Если вы в этом сомневаетесь, приводите доказательства. А свои догадки оставьте себе, пощелкаете на досуге. Вместо семечек. Если серьезные орешки не по зубам.

– Серьезные орешки, говорите? – Капитан в раздумье приложил пальцы к подбородку, зацепился им за волосок, потянул, распрямляя его, слегка поморщился – то ли от боли, то ли от осознания собственной никчемности.

– Я еще раз вам говорю, меня преследуют серьезные люди, меня подставляют, вокруг меня происходят страшные вещи. В следователя Сотникова стреляли, мою сестру пытались убить. Вдруг и с вами что-то случится, – монотонно проговорил Гордеев, немигающе глядя на собеседника.

– Вы работали в городской администрации? – Светляков дернул за волосок раз, другой, третий, все-таки вырвал его, скривился.

– Работал.

– Вы владеете строительной фирмой?

– Да, я не бедный человек, и враги у меня такие же серьезные. Вам лучше держаться от меня подальше.

– Ну, мы не из пугливых…

– Что ж, смелым покоряются моря… – вымученно улыбнулся Гордеев. – Глубокие моря, с акулами… Счастливого плаванья! Если что с парусом, звоните!

Он открыл дверцу, помог Лере сесть в машину, сам взялся за руль. Он сказал все, даже больше, чем все, пусть Светляков сам барахтается, если не испугался. Он мужик со странностями, а таким иногда везет…

– Нагнал ты страху, – сказала Лера и суетливо провела пальцами по юбке, как будто крошки с них смахивала. Или нечистую силу сгоняла.

– Ничего, он не кисейная барышня, не размякнет.

– Я не про него, я про себя. Серьезные люди, опасный враг…

– А ты не поняла?

– Поняла… Поняло, – немного подумав, добавила она. – Но не проняло. А сейчас проняло.

– Вдруг ты следующая?

Он хотел пошутить, но Лера восприняла его слова слишком всерьез. Лицо стало похоже на изваяние из белого мрамора – такое же неживое, каменное, холодное и бледное.

– Извини!.. – Он испугался за жену, схватил ее за руку, а она холодная, как у покойника. – Эй, ты чего?

Она повернула к нему голову так, как будто у левого ее уха громыхнул выстрел.

– Ничего.

Он увидел, как сужаются ее зрачки, и рука стала теплеть, бледность сошла. Похоже, Лера приходила в себя.

– Испугалась?

– Да как-то не по себе стало…

– Может, в Лондон уедешь? Зачем тебе рисковать?

– В Лондон?.. А ты?.. Нет, я без тебя никуда не поеду! – Она решительно мотнула головой.

– Ты же видишь, они сюда добрались.

– Кто они?

– Чужие, – мрачно усмехнулся он.

Казалось бы, Федосов должен был получить свое, но нет, видимо, он решил отбить деньги, поэтому и подослал к Ире своего человека. Проследил за ней после сделки, узнал, где она живет, отправил в Саврасье «жениха», но тот напортачил, и свадьба уже не состоится. Вопрос: успокоится ли на этом Федосов? Вряд ли. Если он задался целью вернуть потраченные миллионы, все только начинается. Не получилось вокруг, он пойдет напрямки – похитит продавца, приставит пистолет к его виску и потребует назад свои деньги. А может, и Леру заодно прижмет… Или Ярослава похитит… Но Гордеев не мог вернуть ему деньги, которые по закону принадлежали его сестре. По иронии судьбы, пока Ира в коме, трогать его смысла нет. Но похитить могут ее саму. Сейчас в этом смысла нет, но когда она вернется к жизни, произойти может все. Тут главное, кто кого опередит…

– Думаю, Федосов… – вслух подумал он. – Думаю, пока Ира в коме, нам бояться нечего. От нас без нее толку нет, и она ему ничем не может помочь.

– Толку нет… – в раздумье повторила Лера.

Он не стал объяснять ей свою мысль в подробностях, а она и не просила – сидела и доходила сама, медлительно накручивая на палец выбившийся локон.

– С ней же ничего не случится? – наконец спросила она.

Гордеев пожал плечами. Иру могли похитить – и если она пропадет без вести, как потом получить обратно свои деньги? Сколько нужно времени, чтобы официально признать погибшей и вступить в наследство? Наверняка все это не просто… Уж не лучше ли нанять и приставить к ней охранника?.. И дом на охрану неплохо бы поставить… Много чего нужно, а всего не предусмотришь, особенно если Федосов занялся делом всерьез.

У Гордеева голова шла кругом, и еще он почувствовал зуд во всех нервных окончаниях – захотелось остановить машину и почесаться, засунув пальцы под кожу, в мышцы, но это невозможно…

– Надо что-то делать, – сказала Лера.

– О себе надо думать, – нервно отрезал он.

Магазин в Саврасье выбором товара не баловал, поэтому они заехали в мини-маркет на выезде из райцентра, загрузили полный багажник продуктами, выпивкой. Процесс занял время, утомил, но вместе с тем отвлек от дурных мыслей. Гордеев замаялся, но успокоился. Холодок по нервам пробежал, когда они подъезжали к дому. Большую часть денег и драгоценности он закопал за хозблоком, но в доме осталась серебряная посуда, шубы, ноутбуки, бытовая техника – вдруг все это соберут и вывезут?

Но беспокоился он зря, ворота и калитка были на замке, дверь закрыта, вещи в доме. Только вот собака их не встречала, не выбежал к ним сторожевой, страшный в своем служебном гневе пес, не склонил голову перед хозяином. Жаль, очень жаль. Ирина собаку не держала, только кошку, и они с Лерой не думали обзаводиться псом, не дошли еще пока до этой мысли, а надо бы заняться этим вопросом всерьез, и чем быстрей, тем лучше.

Жаль, своего Лорда он отдал соседу; тот очень просил, а отказать Гордеев не смог. Как теперь обратно забрать?.. Видно, придется.

Гордеев обошел вокруг дома, подергал решетки на окнах, проверяя их на прочность. Хорошо сделано, на совесть и с выдумкой: каждая вторая решетка открывалась изнутри – мало ли, вдруг пожар, если дверь завалит, без этого из дома не выбраться. А дом деревянный, если полыхнет, выгорит все до фундамента. Дверь стояла крепко, так просто ее не высадишь, хотя обшивка не внушала особого доверия – стальная, но далеко не самая прочная, возможно, пуля возьмет ее даже на излете.

И забор он обошел как по внутреннему, так и по внешнему периметру – профильные листы примыкали плотно, проломов, подкопов и подставок не было, но это не успокаивало. Если очень захотеть, забор можно было легко преодолеть. А при серьезном подходе ни собака не спасет, ни видеокамеры не помогут, тем более нет ни того, ни другого.

Видеокамеры были у Гордеева в старом, проданном уже доме, но немного – одна висела над входом, другая над воротами, и ни одна из них не засекла момент, как подбрасывался во двор дома пистолет, и сам злоумышленник остался незамеченным. Видеокамеры нужно ставить сплошным фронтом, не должно быть мертвых зон, но это не просто – и как решить вопрос? Заказать в частной компании в комплекте с охранниками? А в какую сумму это обойдется? И будет ли от этого польза?..

Гордеев сел на крыльцо, закурил, осознавая свое бессилие перед злым роком. Если Федосов очень захочет, никакая сила его не защитит… Да и какая сила, если у него даже травматического пистолета нет, а охотничье ружье изъяла полиция. Чем отбиваться, если что?

Ира не держала в доме оружия, но в хозблоке у нее хранились кое-какие инструменты и садовый инвентарь. Гордеев нашел там лопату с длинным черенком, взял ножовку по металлу и принялся за работу. Полотно резало хорошо, но и железо было прочным, он взмок, пока обрезал широкий штык с одной стороны, за вторую половину и браться не хотелось – так он устал. Но все-таки взялся и даже осилил. Обрезав штык под острие копья, он принялся обтачивать его напильником, за этим занятием его и застала Лера.

– Ужин готов, – сказала она.

– Хорошо.

– Может, баню затопить?

Баня находилась в конце двора, вода в бак шла из скважины, грелась через дровяную печь, подавалась в душ. Небольшая банька, но для двоих в самый раз. Ира любила париться в сауне, и Гордеев не смог отказать ей в этом удовольствии, и теперь мог сам пользоваться своей же добротой.

– Да некогда, – сказал он под скрежет металла.

Лера пожала плечами. Ей-то баня не очень нужна: в доме душ есть и ванна, его хотела побаловать. Погода хорошая, в холодильнике пиво, можно напариться, перебраться на веранду, там посидеть, выпить. А можно и в предбаннике остаться, стол там небольшой, но им с Лерой хватит. Именно об этом он и думал, затачивая железное острие, но сначала копье нужно сделать, а то зря насиловал себя.

– Я сама, – немного подумав, сказала она.

Он кивнул. Баню затопить не проблема, Ира справлялась, и Лера сможет. Открыть кран, пока бак наполняется, забросать в печь дрова, бросить под них пару таблеток сухого спирта, чиркнуть спичкой… В конце концов, он заботился не о своей, а об общей безопасности, Лера должна это понимать.

Из трубы уже вовсю валил дым, когда он закончил работу. Копье удалось – острие прочное, острое, черенок, вернее, древко достаточно длинное, неплохо сбалансированное, но для метания оно все-таки не годилось. Гордеев атаковал невидимого противника колющим ударом в голову, когда появилась Лера.

– Как настоящее, – сказала она, разглядывая копье.

– Держи! Твое!

– И возьму, – пожав плечами, кивнула она.

С копьем и скрылась в доме, а он взялся за грабли – снял их с черенка, к которому примотал скотчем большой старый нож. Примотал, подергал за острие, отодрал острие, взялся за ножовку по дереву, выпилил в черенке выемку для рукояти, в которой затем просверлил отверстия под шурупы. Он прикрутил нож к древку, опробовал на прочность – на этот раз его устроило все. А к этому времени баня протопилась.

Пока он парился, Лера накрыла стол. И подала себя. Он ошалело смотрел, как она заходила в парилку. Волосы перетянуты черной лентой, в которую вставлено пластиковое перо из декоративной чернильницы, грудь обнажена, на бедрах широкий кожаный поясок, едва прикрывающий место для фигового листика. И главное, копье в руке. Ни дать ни взять – амазонка. Только вот глаза горят, как у нимфоманки.

– Готова к труду и обороне, – сказала она.

Он уловил слабый, свежий запах коньяка – похоже, Лера успела приложиться к бутылке. Видимо, для успокоения. В одиночку она никогда не пила, но Гордеев сам был виноват – заработался, даже об ужине забыл. Он не спрашивал почему, а сам искал для нее оправдания. Это что-то новенькое для него. И сама Лера подала себя в непривычной обертке.

– Поздно уже трудиться, – сказал он, заинтригованно глядя под поясок. – Пора отдыхать.

Лента повязана широко, а ноги у Леры длинные, тонкие даже в бедрах, развал-схождение просто потрясающее – и как только он этого не замечал?.. Нет, он, конечно, догадывался.

И грудь у нее вполне – не самая упругая, но и не обвислая, а коричневые «глазки» улыбаются, манят, зовут.

Он потянулся к жене, но между ними вдруг оказалось копье, острием направленное на него.

– Руки!

– А что, нельзя?

– Сначала женись!

Гордеев вскинул брови, удивленно-вопросительно глядя на нее.

– По обычаю предков! – пояснила Лера.

Он восторженно кивнул. Если это была игра, то со своей ролью она справлялась безупречно. Только вот копье в сторону бы убрать, а то вдруг кто-то из них поскользнется…

– А это как?

– Догонишь – женишься!

– А если не догоню?

– Тогда согреешься, – улыбнулась она, опуская копье.

Он резко шагнул к Лере, обхватил ее руками, ощутив под пальцами твердую волнистость ребер под гладкой, чертовски приятной на ощупь кожей.

– Уже догнал!

– Ну, если догнал!

Она откинула назад голову и выгнула назад спину, выставляя на обозрение обнаженную грудь. Или под ласкающее, поглощающее прикосновение. Он мог пальцами, языком… Лера его жена, и он мог с ней все… Хотя нет, еше не совсем. Да, он догнал ее, но еще не женился…

– А заодно и согреемся, – пробормотал он.

В парилке было душно, влажно, его пальцы скользили по спине под верхним срезом пояса, а за ними, выцеживаясь из кожи, стекали капельки пота. Горячая кожа, мокрая, она липла к рукам, но это лишь еще больше возбуждало. Поясок упал под ноги, на Лере осталась только лента и пластиковое перо на ней…

Он помнил их первую брачную ночь, она пришла в спальню вся такая робкая, трепетная, ищущая, ждущая, полная надежд, а Миша лежал на кровати пьяный, немощный, все мысли крутились вокруг Насти, только с ней он и хотел. А Леру ему навязали, и душа к ней не лежала.

Она тогда сама разделась, шмыгнув носом, юркнула под одеяло: хотела поскорее скрыть свою наготу, как будто Миша только и ждал, как наброситься на нее и грязно надругаться. Не набросился. И не надругался. Так, ткнулся несколько раз без вожделения. Ткнулся, дернулся и заснул, даже не понял, сорвал цветок или это случилось еще до него. Не волновало его, как оно там до него было, потому и не озаботился. И утром спрашивать не стал, да и зачем…

А сейчас вдруг захотелось спросить. Кто мял до него ее грудь, нежными движениями пальцев нагоняя в соски кровь, заставляя их твердеть, набухать, кто гладил спину, ощущая волнующую упругость продольных мышц? Кто укладывал ее на живот, как он делал это сейчас, кто движением руки замерял крутизну изгиба со спины на высокие раздвоенности, с которых, как саночки под горочку, вниз по бедру к икрам спустились ладони? Чьи пальцы мяли маленькие нежные пяточки, массировали ступни, разминая косточки? Под чьими прикосновениями ее жаркое дыхание переходило в сдавленный стон?.. Может, она встречалась до свадьбы с Ромой, возможно, жила с ним. Замуж она вышла в девятнадцать лет, а это возраст, до которого женщина вполне способна обзавестись богатой историей…

Гордеев ощутил укол ревности, но Леру за горло не схватил. И не остановился. Напротив, его движения стали резче, стремительней, плотней. Он с необычной легкостью подхватил ее на руки, вынес из парилки в приятную прохладу предбанника, посадил на краешек стола, сдвинув на угол блюда. Лера с жадностью обхватила его, вжимаясь навстречу движению, к которому он шел двадцать лет…

Глава 8

Небо – как школьная доска, но высшие силы пишут на нем не буквами, а знаками. На самой высоте, прямо над головой, тонкие, скрученные в жгут, светло-серые облака будто веревками обвязывали темную тучу. Вдоль горизонта, на южной стороне, плыли белые барашки, как на вертела нанизывались на лучи закатного солнца, поджаривались на его рыжем огне, одно за другим исчезали в утробе гигантского толстяка, скрывающегося за огромным ярко-красным диском. На севере небо почти чистое, там только маленькие облака, похожие на разрывы зенитных снарядов. Случайное ли это нагромождение небесных знаков? Что, если в них можно прочесть будущее и осмыслить настоящее? Может, в небе сейчас перелистывается книга судеб, написанная свыше на языке, не понятном людям? Или как раз все понятно? Веревки облака поймали тучу, которую нужно обескровить, разделать на маленькие барашки, а потом сожрать. Или расстрелять, как показывают на то зенитные разрывы… А темная туча – Гордеев Михаил Викторович, коррупционный чиновник и казнокрад…

Гордеев опустил голову, закрыл глаза. Да, он плохой человек, но разве с ним борются ангелы? Чем тот же Федосов лучше его?

За спиной послышалось легкое рычание, и тотчас в ногу, под коленку, с силой ткнулся мокрый нос, Гордеев едва не потерял равновесие. Ему нужна была собака; сказано – сделано. Он не стал усложнять себе задачу, просто съездил в Долгопольск, побывал там в приюте для бездомных животных, просмотрел всех собак, ту, которая «улыбнулась ему», он и взял. И не пожалел. Гарик был метисом, помесью кавказской овчарки с дворнягой; порода в помеси не просто чувствовалась, она бросалась в глаза. И вел он себя как благородный, хотя иногда вылезала дворняжья игривость, как сейчас.

Не окажись в приюте такой собаки, он бы, пожалуй, переступил через себя и вернул бы Лорда, но ему повезло.

– Фу!

Гарик спрятал дурашливо высунутый язык, сел на задние лапы, взгляд обрел осмысленное выражение.

– Служить!

По этой команде собака должна была встать на задние лапы, вытянув передние, к таким тонкостям Гарика не приучили, но главное, он понял суть – опустился на все опоры и побежал к воротам, раздувая ноздри в поисках вражьего запаха. Третий день он уже на службе, и никаких пока проблем – ни с ним, ни вообще. Спокойно все.

Сегодня утром Гордеев был в больнице, проведывал сестру. Все без изменений, состояние по-прежнему стабильно тяжелое. Очень тяжелое, но стабильное.

Не успел он отделаться от Гарика, как появилась Лера. Тихонько подошла к нему сзади, взяла его под руку. А подкрадываться нельзя: слишком уж ситуация напряженная.

– Пошли кушать!

Голос прозвучал нежно, ласково, но его вдруг взяла злость – и на нее, и вообще.

– Ты что творишь? – резко спросил он.

Лера удивленно глянула на него, обиженно вдохнула носом воздух и повернулась спиной. И голову вскинула – то ли гордость хотела свою показать, то ли таким нехитрым способом пыталась сдержать слезы.

Он хотел извиниться перед ней, но не успел – слишком быстро она скрылась в доме. Или он так долго тянул?..

Да и зачем извиняться? Обстановка напряженная, вокруг враги, а у него нож в кармане и копье под рукой. Все возможно… Сама виновата – и подкралась незаметно, и под горячую руку попала, впредь умней будет.

Впрочем, она и так знала его характер и за двадцать лет научилась приспосабливаться к нему, просто сейчас расслабилась, обласканная его нечаянным вниманием. Хорошо ему вдруг с ней стало, тепло и уютно. И секс новыми красками заиграл…

Да, неплохо с ней, но восторга нет, крылья за спиной ввысь не тянут. Хорошо с Лерой, но буднично, и скука дает о себе знать. Настя уже не вдохновляет, и Риту он оставил без всяких сожалений, но сможет ли Лера заменить их?.. Сегодня был в больнице, засмотрелся на молоденькую медсестру, и она улыбнулась ему не без кокетства, грешные мысли в голове запрыгали. Соблазны уже улеглись, но желание снова увидеть сестричку все еще теплится в душе, может, потому на Леру и сорвался.

Прощения Гордеев не попросил, все улеглось само собой. Он сел за обеденный стол, она налила ему в тарелку солянку и получила в ответ теплое «спасибо». И ей этого вполне хватило для счастья…

* * *

Васильковые глаза у сестрички, густые широкие брови, будто крылья над горизонтом, губки пухлые, зовущие… девушка снилась ему ночью, и Лера это как будто почувствовала – прихорошилась, принарядилась, платье с декольте надела, грудь высоко подняла, в макияж игривые нотки внесла. Должна была дома остаться, как вчера, но собралась ехать с ним в больницу.

Вчера вечером на нее нашло, волосы в косички заплела, корсет с подвязками надела, но без чулок, в таком виде подала в постель два бокала с вином, он завелся, было занятно. Может, она сегодня в машине собиралась зажечь. То ли деревенский воздух на нее так действовал, то ли нехорошее предчувствие толкало на шалости, на которые раньше не решалась. Жизнь одна, и в ней нужно попробовать все – есть такая спорная истина. А той жизни, возможно, уже и не осталось. Враг не давал о себе знать, но в любой момент могло грянуть, и неизвестно, чем все закончится…

Они собирались уезжать, Лера уже села в машину, он открывал ворота, когда вдруг появился черный «Лексус». Он выскочил из поворота, резко затормозил, всклубив пыль, остановился.

Сначала осела пыль, и потом уже из машины, неуверенно переставляя ноги, выбрался Рома, встал, пошатнулся, нащупал Гордеева взглядом, осоловело уставился на него. Похоже, он был порядком подшофе, может, потому и взялся за открытую дверь.

Гордеев глянул на него нахмуренно, исподлобья, передернул плечами, набираясь решимости, еще ниже опустил голову и рванул к незваному гостю, как будто собирался его забодать. Михаил Викторович не собирался поднимать его на рога, хотел всего лишь напугать, но если Рома вдруг пойдет в контратаку, отступать он не станет и даст волю кулакам. А драться он умел, в молодости неплохо получалось.

Рома напрягся, заметив агрессию в его поведении, чуть приподнял кулаки, крепко их сжав, ногу назад отвел, принимая подобие боевой стойки. Не атлет он по своему телосложению, но сбит плотно и, судя по движениям, о рукопашном бое знал не понаслышке.

Гордеев затормозил, как бык, которому помахали красной тряпкой сбоку, но в сторону сдавать не стал – остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Ты кто такой? – зло спросил он.

– А ты кто? – Рома пренебрежительно ухмыльнулся, глядя на него.

Он ждал продолжения атаки, но Гордеев не ударил, и это было воспринято как проявление слабости. Но сам Раскатов не стал бить в ответ – отпраздновал труса, и Гордеев сам теперь мог посмеяться в ответ. Но не до смеха ему. Какого черта Рома здесь делает? И почему Лера не поехала вчера в больницу? По дому, сказала, дел много, как будто Клавдию Афанасьевну не могла позвать. Может, с Раскатовым где-то в кустах у реки дружила, пока Гордеев сестру навещал? Может, и сегодня собиралась, да Рома позвонил – отбой дал. А оделась как!.. Не для мужа оделась, а для любовника…

– Что ты здесь делаешь? – наседал Михаил Викторович.

– А ты?

– Я здесь живу!

– А я мимо проезжал… Может, я водички попить остановился? Ты что, воды мне не нальешь?

– А может, Лера тебе налить должна?

– Лера?.. Какая Лера?!

Краем глаза Гордеев увидел жену, она вышла из ворот, встала, смотрит на них встревоженно. Не нравится ей ситуация: не должен был Рома появляться, пока муж не уехал…

– А такая!

Гордеев кивком показал на жену; только тогда, казалось, Раскатов увидел ее.

– А-а, Лера! Привет! – И весело помахал ей рукой.

– Не мог дождаться, пока я уеду? – сквозь зубы процедил Гордеев.

– Да я мимо тут проезжал… – Рома провел пальцем по носу – в раздумье, нужно ли открываться перед ним.

– Кого ты лечишь?

– А если я соскучился по Лере? – все-таки решился он.

– А если я тебя сейчас убью? – взъярился Гордеев.

Он схватил Раскатова за грудки; в пыль под ноги упала сорванная с батника пуговица.

– Ну, ты, в натуре!

Раскатов ударил Гордеева по рукам, но тот еще выше поднял их, заставив противника приподняться на носочках. А руки у Михаила Викторовича сильные, хватка железная, а еще злость бушевала в нем.

– Какого хрена ты сюда приехал?

Раскатов не мог ответить: он хрипел, пытаясь разжать руки. Гордеев с трудом сдерживал ответное давление. Еще чуть-чуть, его руки разойдутся и он откроется, подставит лицо по удар. А Раскатов смотрел на него, как будто хотел ударить головой.

– Я знаю, это ты меня ментам сдал!

– Это не я тебя сдал!

Гордеев разжал руки, но еще нужно было отцепиться от Ромы. Он оттолкнул незваного гостя, отошел на шаг-два, поднял сжатые кулаки к животу, собираясь отразить возможную атаку.

– А кто меня сдал?

– Я откуда знаю, кто тебя сдал? – растерянно заморгал Раскатов.

– А откуда ты знаешь, что меня ментам сдали? – наседал Гордеев.

– Я знаю?

– Лера сказала?

– Да нет, не говорила… – Рома скривился, как человек, которому надоело пятиться, отступать, он сам решил атаковать. – А если говорила, то что? Она что, не может поделиться своими проблемами с любимым человеком?

– Кто это любимый человек?

– Я любимый человек! Она меня любит, а не тебя! Всегда меня любила!

– Рома! – призывая к благоразумию, шагов с десяти крикнула Лера.

– А разве нет?.. – Раскатов рванул к ней, в несколько секунд сократил расстояние до одного шага. – Я же знаю, ты меня любишь, а этого только терпишь?

Он взял ее за руку, но Лера вырвалась, шарахнулась от него, налетев на кирпичный заборный столб. Она поморщилась от боли, но Гордеев только усмехнулся. Как можно жалеть женщину, которая предала?

– Ты же меня одного любила! – Раскатов обращался к ней, но смотрел на Гордеева без страха, но с опаской.

Вдруг налетит ястребом, вцепится когтями, вырвет из батника последнюю пуговицу.

– Я же знаю, ты за этого назло мне вышла!

– Вышла! Назло!.. Но я люблю Мишу! – Лера мотнула головой, зажмурив глаза.

Так делают, когда врут через силу, когда ложь протекает через душу, как вода из тканевой сумки.

– А чего ж ты ко мне после свадьбы бегала?

Лера от возмущения хватанула ртом воздух, от волнения у нее свело дыхание, и она не смогла ничего сказать. Только рукой махнула, как будто хотела ударить Раскатова. Вяло махнула, как будто сил совсем не было. Раз махнула, другой, а с третьего раза вдруг взяла и влепила ему пощечину.

– Ну спасибо тебе, родная! – обиженно протянул Рома, приложив пальцы к щеке.

– Пошел к черту! – не своим голосом выпалила Лера. – И никогда… Слышишь, никогда ко мне больше не подходи!

– А мне поговорить надо, – качнул головой Рома.

И схватил вдруг ее за руку, резко потянув на себя, но Гордеев уже приблизился к нему вплотную. Он толкнул охальника плечом и сам вдруг оказался на земле. Заметил, как мелькнуло перед глазами, как в подбородок врезалась боль, звоном растекаясь по ушам, резким запахом ржавчины – по носовым пазухам. Но осознал он факт уже на земле.

Раскатов добивать его не стал. Убаюкивая отбитую руку, он рванул к машине, открыл дверь. Гордеев, шалея от возмущения, поднялся с земли, его шатнуло, но это не помешало ему догнать соперника. Но Рома достал из машины бейсбольную биту, крепко взял ее в две руки, глаза хищно сощурились, с прицелом глядя на него. А голова не шар, и лучше не подставлять ее под проверку на прочность.

– Я не знаю, чем ты шантажируешь Леру, но ты держишь ее на крючке! – едва разжимая зубы, с мерцающим присвистом проговорил он. – Она боится сказать правду! А правда у нас одна – я люблю ее, она любит меня! И поверь, она будет моей!

Гордеев дернулся, пустил взгляд по земле – в поисках камня или палки. Раскатов не стал пытать судьбу, сел в машину и взял резкий старт. Когда Гордеев нашел в траве камень, бросать было уже поздно. А умчался Рома по лесной дороге, не побоялся он заехать в тупик: видно, знал этот путь. Может, на мотоцикле по этой дороге удирал в тот час, как ударил Иру.

Гордеев опустил голову, плотно сомкнул брови, отбросил в сторону камень и направился к воротам. Лера стояла у калитки, как привидение, только-только превращенное в живого человека. Лицо бледное, без единой кровинки под кожей, глаза уже в материальном воплощении, но смотрят они как будто из потустороннего мира, а может – из другой реальности, где она любила Рому, спала с ним, как последняя дешевка. Гордеев зыркнул на нее, проходя мимо.

Он сел в машину, завел двигатель. Ему нужно было поговорить с Лерой, но звать он ее не стал: сама придет, сядет. И получит!.. Но Лера оставалась у калитки, во двор не заходила. И он не мог выехать: ворота не совсем еще открыты. Нужно выходить из машины, открывать ворота, возвращаться, выезжать. Но ворота он закрыл и машину поставил на сигнализацию. А зачем куда-то ехать? Ира в коме, и ей все равно, а санитарке заплачено вперед. Если она вдруг очнется, ему позвонят…

Он зашел в дом, достал из шкафа на кухне бутылку виски, из холодильника – лед, содовую; плеснул в бокал, разбавил, выпил прямо на месте. Вышел на веранду, сел в плетеное кресло, поднял голову, подставив лицо под ветерок, который, казалось, нарочно заскочил под навес. Леры нигде не было, пусть хоть ветерок позаботится о нем.

Он снова выпил, закурил. Сигарета истлела до фильтра, но Лера так и не появилась. Калитка приоткрыта, но ее не видно, хотя бы острый локоток под синевой платья показался. Не заходит Лера, стоит за забором, стыдно на глаза показаться. Ну да, после свадьбы при живом муже с Ромой зажигала. И до свадьбы жила с ним, потому и не помнил Миша, как сопротивлялась ее плоть в первую брачную ночь, как по маслу там, тогда… А еще ангелочком прикидывалась! А Настя после свадьбы ни с кем, даже с ним, уж ему-то известно. Пойти рассказать ей про Настю?

Он снова выпил, с новой дымящей сигаретой в руке вышел за ворота, но Леру не увидел. Огляделся – нет ее нигде. Может, корова мимо проходила да слизнула?.. А может, сама в лес пошла. Вдруг Рома обратно поедет да подберет!

Ну и пошла!

Гордеев рванул во двор, возвратился на веранду, но усидеть не смог. Он здесь в одиночестве терзаться будет, пока Рома там с его женой вытворяет. Лера, может, и шлюха, но, как бы то ни было, они состоят в законном браке, у них есть сын, и нельзя позволить какому-то подлецу!..

Он вскочил с места, выбежал на дорогу и торопливо, то и дела сбиваясь с шага, направился в лес по дороге. Дом исчез из виду, когда дорога свернула за пышный, шелестящий от ветра куст лещины. За этим поворотом совсем недавно скрылся Раскатов. Но тот был на машине, а Гордеев шел пешком. Нога вдруг соскользнула по сухой грязи в колею, в суставе стрельнуло, легонько хрустнуло. Равновесие он удержал и даже пошел дальше, прислушиваясь к ощущениям в ноге – вроде бы все нормально, в кости не болит. Только вот непонятно, зачем идти пешком, когда есть машина? Но пока вернешься, пока заведешься… А лес густел, свет сквозь пышные кроны проникал с трудом, даже птичий гомон стал стихать. Появилось ощущение тупика, казалось, у дороги нет продолжения, но тогда куда делся Раскатов? И другие, кто проезжал мимо дома, сквозняком проходили через лес. Если не исчезали – бесследно и безвестно…

От нервного напряжения вдруг стало мерещиться, показалось, будто за деревьями мелькнул волчий силуэт. Гордеев фыркнул, усмехнулся, прогоняя наваждение, но в душе стало холодно и сыро, как в овраге, который обходила дорога. Кусты вдоль оврага, а за ними, возможно, скрывалась нечисть. Где-то неподалеку протяжно свистнула сойка – то ли сама чего-то испугалась, то ли посмеялась над страхами, которые ворочались в душе у Гордеева.

Он действительно чувствовал себя не в своей тарелке, но свернуть с пути – значит сдаться на милость детским страхам. Нет, он будет идти дальше. И никаких волков здесь нет. Не их нужно бояться, не леших, а людей, этих самых опасных в мире зверей.

А люди могли подойти к дому. Подъехать с ружьями, зайти в дом через открытую калитку… Не запер он ворота, когда уходил, и это могло выйти ему боком. Вернуться надо, закрыть дом, и обратно – на машине.

Поворачивая назад, Гордеев облегченно вздохнул, как пацан, у которого нашелся прекрасный повод уйти от опасной игры. Мама домой во всеуслышание позвала, все это слышали, поэтому не надо прыгать через костер. Забава не очень опасная, но вдруг нога подвернется или поскользнешься… Было с ним такое в детстве, мама действительно позвала его домой, а к огню, ему навстречу, пробежала Таня Сорокина, которая ему тогда очень нравилась. Танька смотрела, как через костер прыгают другие, а могла им восхититься, возможно, даже влюбиться.

Танька, ее два синих банта мелькнули в сознании, когда он проходил мимо оврага, тогда же пришла мысль и о Лере. Возможно, она уже свернула с пути, если так, то не по своей воле. Может, волки набросились на нее, утащили в глубь леса, доедают сейчас мясо с костей. Или нечистая сила позарилась. Он остановился, прислушался: тихо, только дятел где-то в отдалении постукивает, будто насмехаясь над ним и намекая на свое родство… Он отбросил страхи за жену и продолжил путь…

Глава 9

Лера сидела на веранде, на столе бутылка, в руке бокал с виски на самом донышке. Она флегматично смотрела мимо него, взгляд стылый, неподвижный.

– Ну и где ты была? – накручивая себя, спросил он.

Она пожала плечами. Какая разница, где она была? И как оно дальше будет, тоже не важно.

– Я, кажется, спросил!

– К реке ходила. – Она зацепилась пальцами за краешек стола, опустила голову и уткнулась взглядом в свои ногти.

– Зачем?

– Просто.

– Рома там тебя ждал?

– А если Рома, то что? – Она подняла голову и столкнулась с ним взглядом.

– Как это что?

– Да, я его любила… И сейчас люблю… – Лера заставляла себя смотреть ему в глаза, это давалось ей с трудом, но чувствовалось, не отведет она взор.

– И спала с ним?

– И спала… И до свадьбы спала… И после свадьбы…

– Да?!

– Да! – ревом вырвалось у нее из груди.

– А говорила, что этот козел уехал! – вспомнил Гордеев.

– Уезжал. Но приезжал. В отпуск.

– В отпуск?.. Каждый год?!

– Да, каждый год.

– И ты помогала ему проводить отпуск?

– Только первое время.

– Первое время – это до сегодняшнего дня?

– Первое время – это первые три года.

– Три года!.. Три года ты мне изменяла!..

Лера кивнула, потянулась к бутылке, нервно плеснула в бокал, но Гордеев его вырвал у нее из-под самого носа.

– Это мой виски!

– Да, я тебе изменяла, – выдавила она, все так же через силу глядя ему в глаза.

– Зачем ты это говоришь! – скривился он. – Ты все уже сказала!

– Не все… Если ты думаешь, что я сейчас сплю с Ромой, то зря…

– В последнее время не спишь? – вскричал он, передразнивая ее.

– Нет. И замуж за него не собираюсь.

– А он тебя замуж зовет?

– Да, он развелся с женой, хочет, чтобы я вышла за него.

– А как же я?

– Это меня и останавливает!

– Тебя останавливает! А его?

– Его – нет, не останавливает.

– Значит, он пытается убрать меня с дороги?

– Как?

– А кто меня ментам сдал?.. Кто Сотникова подстрелил?.. Кто Иру с крыльца столкнул?

– Зачем это Роме?.. В нашем случае все зависит от меня, как я решу, так и будет. Если уйду от тебя, зачем тебя сдавать, подставлять? – пожала она плечами.

– Но ты же не уходишь.

– Пока нет…

– Пока?! – Гордеев завис в раздумье, как гимнаст – на раздвинутых кольцах.

В одну сторону его тянули мысли о том фарсе, жертвой которого он стал, в другую – душевная боль от признания Леры. Она и любит Рому, и все еще собирается уйти к нему. Ему нужно было уличить Раскатова в подставе, наказать за содеянное зло, а тут еще предательство жены. Возможно, Лера не только любила его, но и находилась в злодейском с ним сговоре. Чувства и эмоции разрывали его, он чувствовал себя в подвешенном состоянии.

– Я еще не решила.

– Но собиралась?.. Он мужик холостой, богатый, с ним с голой задницей не останешься.

– Не бедный, – кивнула Лера.

– Это заявление?

– На расторжение брака? – Лера в смущении, но в большей степени смело посмотрела ему в глаза.

– А кто его знает! – взвился он.

– Ну что ж, чему бывать, того не миновать… – Она скрестила руки на груди, отвела голову в сторону от него и закрыла глаза, изображая смирение перед судьбой. На ресницах у нее что-то блеснуло. Не хотела она ломать налаженный быт, но раз уж устои расшатались, значит, быть посему. Тем более рушился далеко не самый завидный брак.

– А сразу нельзя было решить вопрос? Подъехала бы, сказала, что все, не можешь со мной больше… – Гордеев прокашлялся: как будто мелкого перцу в горло насыпали – и горечь слезу вышибала, и слизистая пересохла. Он сделал глоток из бокала, но стало еще горше. – Сказала бы, давай вольную, я бы дал…

Еще совсем недавно он представлял такой момент с полным спокойствием на душе, мысль о разводе скорее вдохновляла его, нежели пугала. А было время, когда он мечтал о свободе, но тогда Лера двумя руками держалась за брак. Да и сейчас она не очень-то рвалась в объятия к своему Роме. И ему не хотелось отпускать ее. Не так уж и скучно с ней, а иногда очень даже весело. Как будто глаза на нее открылись…

– И куда бы я пошла?

– Как куда? А Раскатов?

– Менять шило… Он такой же бабник, как и ты.

– Я бабник?

– И щедрый любовник… – с горечью усмехнулась Лера. – Квартиры своим любовницам покупаешь.

– Ну, не всем.

– Рите купил… Симпатичная девочка. Молоденькая. В дочки тебе годится.

Гордеев посмотрел на жену вопросительно и в легком замешательстве. Ох, и много у него к ней вопросов!.. Знала Лера, на какой машине ездил Рома, но скрыла от него. Дескать, если он сам ее не интересовал, то и какое у него авто узнавать не обязательно. А он ее интересовал…

– Да, я все знаю, – сказала она, отвечая на его немой вопрос.

– Значит, после школы Рома поступил в военное училище?

– Поступил, закончил, потом уволился, занялся бизнесом, время такое было, кто как мог, так и выживал.

– Чувствуется военный человек, – все с той же усмешкой сказал Гордеев. – Прежде чем идти в бой, разведку провел. И с тобой поделился. Муж-то у тебя, дорогая, такой-сякой, его и щадить не надо. Сначала просто ментам сдадим, а потом еще и под раздачу подставим, да?

– Не сдавал он тебя ментам, – с уверенностью во взгляде качнула головой Лера.

– Точно?

– Точно.

– Знаешь, когда я о нем узнал? В тот же день, как Сотников на лапу с меня снял. Я от него к тебе в офис подъехал, а Рома выходит оттуда с тобой в обнимку. Видно, не смог Сотников меня сожрать, не выгорел у твоего Ромы план, а ему нужна была победа, иначе какой он мужчина? Вот он и придумал Сотникова подстрелить. Ты согласилась на этот план? – пронзительно усмехнулся Гордеев.

– Не говори глупости! – Лера глянула на него возмущенно, но во взгляде проклюнулось сомнение.

– Помнишь, я к тебе приехал, из-за Ромы наехал, но ты так и не спросила, что у меня стряслось. А хотел с тобой поделиться, а тебя это не интересовало, а знаешь почему? Потому что ты все знала!

Лера вздохнула, глянув на него, как учитель на безнадежного двоечника, место которому в спецклассе для особо одаренных… Действительно, в тот день он собирался рассказать ей о своих проблемах, но разговор так и не завел, даже не намекнул. Наскочил на нее, махая крыльями, накричал, поклевал и ускакал, бряцая шпорами. Если бы она и захотела спросить, зачем он вообще появился, то не успела бы это сделать. Да и голову он ей заморочил основательно, тут не до вопросов, самой бы объясниться…

– Все равно, все очень странно… – мотнул головой Гордеев. – Кто-то бросил топор в мой котелок, заварил кашу, сразу же в объективе нарисовался Рома. И понеслась!.. Как-то сразу все на голову вылилось!.. А сегодня он зачем приезжал? Как он тебя нашел?

– Не знаю, – пожала плечами Лера.

– Ты ему звонила?

– Нет.

– Ты обещала ему позвонить, – вспомнил он.

– Я пошутила.

– Что-то слишком много шуток в одном барабане. Сначала Сотников, потом Ира… Теперь вот Рома нарисовался. Может, за тобой приезжал, может, по мою душу?.. – вслух рассуждал Гордеев, косо посматривая на жену.

– Он хотел со мной поговорить… – тихо сказала Лера. – Он не умеет проигрывать, ему нужна победа любой ценой.

– Вот! Именно это меня и настораживает!

– Я не думаю, что он тебя подставил, он не способен на подлость.

– Не способен на подлость? – истошно хмыкнул Гордеев. – Ну ты меня и насмешила!.. Ты сама от него ушла? Ну, тогда, до нашей свадьбы.

– Нет, ушел он.

– Не ушел, а бросил!.. А потом приезжал к тебе – в отпуск!.. А говоришь, на подлость не способен!

Лера поджала губы, нервно пощипывая двумя пальцами золотые часики на своем запястье.

– В общем, ты прав, – выдавила она из себя.

– А ты на подлость способна?

От возмущения у нее слова застряли в горле, она только и смогла открыть рот, выплескивая эмоции. И губами она шевелила, как выброшенная на берег рыба, нижняя челюсть дрожала. Гордеев кривил губы, с презрением глядя на жену. Да, она правильно его поняла.

Все двадцать лет она изменяла мужу – и похоть свою тешила, и за его похождения мстила, но этого ей показалось мало, и тогда грянула настоящая гроза – сначала гром, а потом и молния со свинцовым наполнением. Сговорилась с Раскатовым и нанесла удар…

– Ты думаешь, это я во всем виновата? – С каждым произнесенным словом ее глаза открывались все шире.

Гордеев злоехидно усмехнулся, прикрывая глаза, подтверждая ее догадки. Да, именно так он и думал. И у него были на это причины… В памяти всплыл эпизод из недавнего прошлого: Лера загоняет машину в кусты, укладывает его на спинку, перебирается к нему с водительского сиденья, снимает платье. Глаза горят, плоть трепещет – когда с ней такое было? И коньяк она тогда сама ему купила… Теперь понятно, с чего это зажглось, одно не ясно, то ли Рома ее надоумил, то ли она сама по себе вину свою перед мужем загладить решила. А может, она так входила в доверие, а то вдруг муж откажет ей в откровенности – как тогда держать руку на пульсе событий? Она должна была находиться в курсе событий, потому и уехала с ним в деревню, и здесь устроила секс-шоу – сначала в бане, а вчера и в спальне. Как будто любовь в ней проснулась. Но ведь и он тоже хорош – клюнул на ее удочку. Более того, сам удочку эту и оснастил. Ростки чувств к ней вдруг у него прорезались, а Настя вдруг стала лишней. Приревновал жену к Роме, и прорезались…

Прорезались ростки, но не созрели, не заколосились. Случались моменты – впрыскивались капли бензина, проскакивала искра, происходило воспламенение, прокручивался поршень, мотор заводился, но не схватывался. Дернет Лера за трос, заведет его на секунду-две, снова тишина… Пытается он воспылать к ней всей душой и телом, но слишком разрежена воздушно-топливная смесь, а искра слабая. И это хорошо. Не повелся Гордеев на уловки жены, хотя и остался в дураках. Не надо было ему бизнес продавать…

– А зачем? – спросила она.

– Что зачем? – не понял он.

– Какая мне выгода?

– Я сажусь в тюрьму, а ты остаешься на хозяйстве, все просто. Коммерческая жилка в тебе есть, справишься. Будете на пару с Ромой управлять.

– Чем управлять? Тебя посадят и конфискуют все.

– Ну, это бабушка надвое сказала.

– Глупо все это, – Лера с силой зажмурила глаза, кожа на висках сморщилась, брови скрючились и соединились на переносице.

– Если бы люди не совершали глупости, мы бы как в раю сейчас жили. Но у нас как в аду – бурлит, кипит, черти прыгают! И ты со своим козлом распрыгалась!.. Как бы копыта вам не откинуть!

– Да, наверное… Рома мог тебя подставить… – кивнула она.

– Но ты, конечно же, ничего не знала! – Гордеев подобрался, вытянул шею, брови вскинулись кверху, глаза сузились снизу.

И ноздри зашевелились, как у пса, который учуял запах дичи. Развел он огонь в душе у жены, раскалил докрасна железо в ней, и сейчас, главное, не останавливаться.

– Нет, не знала! – Она умоляюще смотрела на него, призывая поверить ей.

– И как он тебя сегодня нашел, тоже не знала?.. А ведь я должен был уехать!

– Да, но я с тобой собиралась…

– Собиралась. Остаться собиралась… И вчера оставалась. А он к тебе… В отпуск к тебе заезжал!..

– Не было ничего такого! – Лера в отчаянии мотнула головой, слух уловил слабый хруст в шейных позвонках – с таким усердием она это сделала.

Но Гордеев лишь презрительно усмехнулся, свысока глядя на нее. Он больше ничего ей не скажет, пусть сама прокрутит в голове недавние события, мысленно примерит себя к ним, и тогда она поймет, насколько глупо выглядят ее оправдания.

– Ты мне не веришь, – с чувством обреченности вздохнула она.

Он мотнул головой, с беспощадной насмешкой глядя на нее.

– Не веришь… – повторила она. – И что мне теперь делать?

Гордеев пожал плечами. Лера предала его, и жить под одной крышей они больше не смогут.

– Да, ты прав, нужно расходиться… Да, конечно! – Она тряхнула головой, призывая себя к решительным действиям.

Смогла же она предать мужа и подвести его под монастырь, значит, уйти тоже сможет. К Роме. Навсегда…

Она прошла в дом, вернулась с двумя сумками в руках, поднесла их к машине, поставила на землю, открыла багажник. Гордеев смотрел, как она тужится, одну за другой поднимая сумки, но даже мысли не возникло помочь ей.

Все, закончилась его семейная жизнь. Лера совершила страшную подлость, но все не так плохо, как бы ей хотелось. Рано или поздно Ира придет в себя или умрет, оставив ему наследство. В любом случае он вернет свои деньги, и ему не придется делить их с Лерой как часть совместно нажитого имущества. Это Ирины деньги, Лера к ним никакого отношения не имеет. И пошла она к черту!..

Лера справилась с вещами, закрыла крышку багажника, только тогда у нее запоздало подвернулся каблук и подломилась ступня. Лицо искривилось от боли, но Гордеев даже не вскинулся. Пусть ее Рома утешает. Она приедет к нему, они закроются у него дома, достанут шампанское, будут пить его с клубникой в сливках. Потом она поднимет подол платья, оседлает Раскатова, и они затрясутся – в том числе и от смеха над Гордеевым…

Лера, хромая, дошла до ворот, нагнулась, вынимая штырь, удерживающий створку ворот, платье обтянуло ее расширяющиеся от спины выпуклости, которые сегодня могу достаться Раскатову… Да и вообще, почему она должна уезжать? Преступник не должен уйти от наказания, тем более с наградой повиснуть на шее у своего сообщника… К тому же Гордеев не хотел, чтобы Лера с кем-то спала. Да, она нелюбимая жена, но почему он тогда ее так ревнует? Он даже Настю к мужу так не ревновал…

Лера открыла ворота, но в машину сесть не смогла – Гордеев перегородил ей путь.

– Интересная ты, подставила меня, загнала в угол, заставила продать машину, а теперь уезжаешь.

Он смотрел на нее зло, но еще больше – с вожделением. Лера действительно хороша собой, и при этом она уже чужая, может, потому двигатель в нем завелся вдруг на все обороты. Схватился, завелся и не хочет глохнуть…

– Я должна уехать.

– Уезжай. На попутке. Тут иногда проезжает… – Он кивком показал на дорогу за воротами. – Может, Раскатов обратно поедет?.. Где он там прячется?

– Прячется? – пожала плечами Лера.

Она уловила смысл его слов, но ей вовсе не хотелось в них вникать, как и разбираться, кто прав, а кто виноват. Устала она, и по ней это видно. Ей бы сейчас принять успокоительного, лечь в кровать и заснуть, а Рома Раскатов – это что-то второстепенное, третьесортное.

– Ну, может, через лес просквозил, я не знаю. Дорожку протоптал – после того как Иру с крыльца скинул. И мотоцикл у него есть?

– Не знаю… Может быть.

– Бизнес у него… Дом, квартира?

– Дом… Он дом купил… Звал к себе, а я отказа… – Лера осеклась на полуслове, измотанно махнула рукой.

Все равно ведь не поверят ей, и правильно сделают. Таким, как она, не место в приличном обществе… Гордеев с осуждением смотрел на жену, но злорадство как будто ветром вдруг выдуло: стало вдруг жаль ее. Она же не роковая по своей сути женщина, хотя вряд ли в случае с Раскатовым выступала в роли жертвы. Зачем Роме сдавать его, стрелять в Сотникова, если Лера этого не хотела? Ей нужно было отомстить мужу за измены, вот она и воспользовалась этим полудурком.

А измены были – постоянно, без перерыва на раздумья. И деньги на любовниц из семьи уходили, какая баба это простит? А сама по себе измена – удар ниже пояса для жены. И Лера это терпела. Знала, терпела, а внутри копилось, пока не достигло критической массы. А бабий бунт, он глупый и беспощадный. Одного только Лера и добилась – путь к Раскатову свободен. А дома нет, деньги в коме, делить нечего…

Интересно, почему она сделку с Федосовым не остановила? Понимала же, чем все это могло закончиться, но даже не пикнула. Она, казалось, во всем полагалась на мужа, почему так? Выдавать себя не хотела?..

Может, она и ни при чем вовсе? Ни она, ни Раскатов… Ну, впал мужик в прошлое на склоне лет, вернулся к своей первой любви, которая оказалась крепкой, как выдержанное в долгом хранении вино. Вернулся к Лере, получил отказ, теперь вот бесится. А найти он ее в Саврасье мог по телефону: технически это совсем не сложно.

А почему телефоны не выключены? А зачем, если воду мутит Федосов, а здесь от него не спрячешься. Тут уезжать нужно, куда-нибудь далеко. Уехать и спрятаться, а куда? А толку?.. Федосов демонов своих насылает, а Раскатов сам по себе появился… Или он часть хитрого плана?.. Но тогда Леру использовали втемную. Тогда она все-таки жертва обстоятельств…

Гордеев завис в раздумье. Лера даже рукой перед его глазами махнула, пытаясь привести в чувство. А могла забрать у него ключи, которые он держал в двух пальцах, сесть в машину и уехать. Ворота открыты – никаких проблем…

Одно наложилось на другое, и мысли как будто склеились, Гордеев мотнул головой, как будто там можно было их растрясти.

– К себе домой звал? – спросил он, вспомнив, на чем оборвался разговор. – Вот и ступай к нему, если звал. Пешком.

– А если я не хочу?

– Пешком?

– Вообще.

– Со мной ты не можешь остаться, – сказал он и тут же задал себе мысленный вопрос.

Вдруг Лера все-таки может остаться?

– И с тобой не хочу. – Она едва заметно качнула головой.

Он удивленно глянул на нее.

– В Лондон поеду, к сыну, – сказала Лера.

– А Рома за тобой, да?

– Это его право… – с отстраненной насмешкой сказала она. – Он мужчина свободный, куда захотел, туда и поехал.

– И ты его примешь? – Он едва не вскричал от возмущения.

Лера ничего не сказала, но взглядом дала понять – да, все зависит от настроения. Сейчас она никого не хотела видеть, но тучи развеются, захочется в полет над облаками, и если подвернется красавец-орел, почему бы не покружить с ним в паре?

– Знаешь ты кто? – вскипел он.

– Отвези меня в аэропорт! – скорее потребовала, чем попросила, она.

– В аэропорт?!

– В аэропорт.

– На самолет?

Она кивнула, в ожидании подвоха глянула на него.

– Легко!

Он вдруг схватил ее за руку, потащил к хозблоку. Она упиралась, но это не помешало ему посадить ее под замок. Хозблок сложен был из крепкого бруса, окошки в них маленькие – не вылезешь. Стоял сарай на низких железобетонных блоках, и Лера не выползет из-под него, если даже вдруг догадается разобрать пол. Да и не станет она этого делать. Двадцать лет в браке терпела измены, холодное к себе отношение. Холодное, если не сказать мерзкое, только сейчас и предприняла попытку вырваться. Если действительно предприняла.

– Это тебе вместо регистрации! – через дверь крикнул он.

Лера промолчала в ответ. Тихо за дверью, никакого шевеления.

– Посидишь подумаешь над своим поведением! А через часик я открою, если все поняла, будем думать, как с тобой дальше.

И снова никакой реакции. Может, Лера уже вены себе вскрыла. Там ведь и топор, и столярный нож, и даже веревка, чтобы повеситься. А вдруг ее перемкнет, как это случилось с библейским Иудой, который не смог вынести тяжести раскаяния?..

Гордеев распахнул двери и почувствовал себя человеком-невидимкой. Лера смотрела через него, как будто он состоял сплошь из прозрачнейшего стекла. Взгляд пустой, лицо как будто неживое, ни кровинки в нем, ни эмоции. Свет от окошка тонким шлейфом падал на нее и как будто закручивался вокруг шеи, Гордееву вдруг стало не по себе.

– Эй! – Он подошел к ней и осторожно тронул ее, как будто боялся обратить в прах одним прикосновением.

Она холодно посмотрела на него, кивнула, поднялась и в состоянии легкого шока направилась к двери, он даже не подумал ее остановить.

На солнце ее щеки порозовели, но взгляд остался таким же холодным.

– Отвези меня в аэропорт, – попросила она.

– Завтра.

Он взял ее за руку, отвел в дом, в гостевую спальню, где она обосновалась. Лера благодарно кивнула, обессиленно легла, он принес бокал с виски, заставил ее выпить. И снова она поблагодарила его. Именно это ей и нужно было сейчас. Она закрыла глаза, свернулась калачиком, подложила под голову сомкнутые в ладошках руки. И такая вдруг жалость его взяла…

Всю жизнь они провели по разным спальням. Иногда он вспоминал про супружеский долг, приходил к ней, а так, в основном, по чужим бабам. А она была такой молодой, когда они начинали жить, и ей хотелось женского счастья, только Рома Раскатов и мог ей это дать. И почему он должен винить в этом Леру, а не себя? Он во всем виноват, это его катило по жизни через поле без остановки. Бабы, работа, в свободное время – рыбалка. Не таким уж и заядлым рыбаком он был, но к реке ходил часто, лишь бы только с Лерой время не проводить.

И здесь река рядом, а рыбалка не улыбается. Так, иногда выйдет на берег, забросит удочку, но без интереса все, лишь бы нервы успокоить. Ему и в компании с Лерой было неплохо. Не смог он завестись на полные обороты, но все равно хорошо провел с ней время. А если еще и завестись…

Глава 10

Вязко течет кофе в кружке, волнистая, будто подкрученная, струя живо поблескивает на свету, звук приятный, уютный, только вот дымка нет. Остыл кофе в термосе: еще не холодный, но уже не горячий. Зато бутерброд выглядит аппетитно – мягкий сыр приклеился к обрезному ломтику батона, приятный молочный цвет нежно сочетается с золотисто-румяной хлебной корочкой, но без лоснящегося жирком колбасного кружочка полная идиллия не складывается. А как сервелат пахнет – слюной изойтись можно.

Но только Гордеев открыл рот, как дернулись и поползли в сторону откатные ворота. Сверкающий лаком, чисто вымытый джип выкатился со двора, остановился, и как только ворота встали на место, продолжил путь. За это время Гордеев успел откусить половинку бутерброда, прожевать. Лера подала ему кофе, он сделал пару глотков, глядя, как «Лексус» набирает скорость.

Он выжал сцепление, включил первую скорость, но не смог плавно стронуть машину с места. «Семерка» дернулась, но все-таки пошла, с ревом набирая скорость. Оказывается, передачу нужно было повышать вручную, на каждом переходе выжимая сцепление. Мышечная память не подводила его, поэтому он смог разогнаться и даже сократить расстояние до джипа…

Он усмехнулся, вспомнив, какими глазами смотрел на них менеджер прокатного пункта. Они подъехали к нему на баварском кроссовере, а взяли в аренду «Ладу» седьмой модели, хотя можно было взять иномарку – и выбор имелся, и деньги были. Но Гордеев решил вдруг тряхнуть стариной. Он же не только с Настей на своей «семерке» катался, но и с Лерой. Не любил он ее тогда, терпеть не мог, но воспоминания остались – помнится, до ста сорока разогнались, машину трясет, вот-вот, кажется, колеса отлетать начнут, Лере страшно, но хоть бы пикнула. Сидит, ногами в пол уперлась, одной рукой за дверь держится, другой – за кресло, лицо бледное, в глазах – тихий ужас и ни капли восторга, но сбавить скорость не попросила. И первое время после свадьбы они на «семерке» ездили. Если разобраться, хорошее время было – они молоды, полны сил, впереди целая жизнь, а он, как тот идиот, на своей Насте зациклился, сколько лет в бесплодных ожиданиях провел. А мог бы к Лере присмотреться, войти во вкус, может, и не терялись бы берега в жизни. Может, и не гулял бы как неприкаянный. Сколько баб в его жизни было – и что, гордость неземная грудь распирает? Нет ничего такого. Все удовольствия, как вода в песок, ушли, один только осадок на душе остался, и тоска там скребется, и совесть покусывает. Как бизнесмен жалеет об упущенной выгоде, так и Гордеев переживал за бездарно потерянное время. Мог бы в любви с Лерой жить, в согласии, откладывая в памяти каждый счастливый момент, а там только измены, холод и унижения. И еще досада крапивой жглась. Лера действительно изменяла ему с Ромой – во всяком случае, первое время. Она сама в этом призналась… И кого в этом винить?.. Она, конечно, тоже хороша, но и ему есть в чем покаяться…

Два дня Лера провела в постели, пластом лежала, тупо глядя в потолок. И как будто язык проглотила, он вопрос – в ответ молчание. Он заботу предложит, но Лере ничего не надо, молчит она. Только на третий день отходить стала, хотя реагировала на него вяло. И не оправдывалась перед ним. Он сам строил версии, волей-неволей выгораживая ее, но Лера не хотела говорить на эту тему. А он боялся на нее накричать – вдруг снова в себя уйдет.

На четвертый день он предложил ей совместный проект. Надоело сидеть без дела, захотелось вдруг занять голову и руки, да и сама ситуация того требовала. Ира по-прежнему находилась в коме, может, потому и стихло все. Затаился враг, ждет, когда с ней решится, чтобы действовать затем по обстановке. Но вдруг против него можно сыграть на опережение?.. И начал Гордеев с Раскатова, хотя по логике вещей стоило бы заняться Федосовым. Но ему хотелось удостовериться в невиновности Ромы или хотя бы убедиться в непричастности Леры. К тому же, в отличие от Федосова, Раскатов ездил без охраны, и за ним легче было следить.

Можно было взять его за шкирку и вытрясти правду, но из него могла посыпаться и ложь. И еще раз за шкирку нужно было взять, а это не просто. И шум поднять можно и по физиономии схлопотать: удар у Ромы, как оказалось, неслабый.

И машина у него быстрая, а дорога вдруг оказалась свободной. Гордеев едва поспевал за ним. Затряслась машина, как тогда, перед свадьбой, опасное чувство взлета появилось, колеса, казалось, шли вразнос.

– Завтра иномарку возьму!

– У отца бы взял, – сухо сказала Лера.

– Ну, не знаю.

Отец Гордеева ушел еще пять лет назад, а через два года, не выдержав одиночества, за ним последовала мама, а тесть ничего, здравствовал. Мухомористый у него характер, яда внутри много, может, потому и не прилипает к нему никакая зараза.

Павел Дмитриевич Стражилов заседал когда-то в исполкоме, возглавлял жилищный комитет, полной чашей черпая с золотого дна. С развалом Союза вместе со своим кабинетом перебрался в городскую мэрию, там ему доверили заниматься приватизацией государственной собственности, а свежеиспеченный выпускник политехнического института Миша Гордеев попал под его начало. Работал он, можно сказать, не поднимая головы, но с барского стола ему перепадали крохи, положение изменилось, когда Стражилов женил его на своей дочери. Миша и в долю с тайных сделок вошел, и дом себе построил, в бизнес подался. А в начале нового тысячелетия Павла Дмитриевича ушли на пенсию, Гордеев должен был занять его место, все к этому шло, но не сложилось. Но тем не менее он продолжал работать, совмещая приятное с полезным, а тесть остался не у дел. Дом у него был, машина, кое-какие сбережения, живи, казалось бы, и радуйся, но нет, желчь из старика полезла, зять вдруг оказался виновным во всех его бедах. Как будто он его подсидел. И еще Гордеев плохо жил с Лерой, и это порождало семена раздора. До скандалов и ссор дело не доходило, но Михаил Викторович старался не попадаться лишний раз тестю на глаза – и к себе в дом приглашал только по большим праздникам, и сам был у него редким гостем. И за советом к нему не обратился, когда пришла беда, и без него было кому позлорадствовать.

– Ну да, – вздохнула Лера.

Для него все чужие: и тесть, и теща, и она сама. В принципе, так оно и было – жену он не жаловал, и характер у Стражилова не подарок, но сама жизнь открыла на Леру глаза, да и с бывшим начальником его много чего связывало.

И еще Павел Дмитриевич много знал о нем. Возможно, он был в курсе незаконной сделки со спиртоводочным заводом, и однажды в голове шевельнулась недобрая мысль, которую Гордеев поспешил отогнать. Стражилов хоть и мухомор, но из ума не выжил; нет, не стал бы он сдавать своего подельника и уж тем более стрелять в следователя…

– Может быть, потом как-нибудь, – немного подумав, сказал Гордеев.

– Пожили бы у родителей, – тихо сказала Лера. – Отец бы советом помог. И машину даст, если хорошо попросить.

– Сначала посмеется, потом даст.

– Может и посмеяться, – нехотя, но согласилась она.

– Он что, дома не завтракает? – спросил Гордеев, проезжая мимо «Лексуса», который вдруг припарковался к трактиру «Алый парус».

Знал он это заведение на выезде из города, здесь и перекусить можно было, и номер на часок-другой снять. Но проститутки здесь не водились, шлюх обычно привозили с собой.

Он развернулся на ближайшем перекрестке, через разрывную линию съехал к трактиру, встал неподалеку от «Лексуса».

Раскатова в машине уже не было, он переместился на летнюю веранду с арочными проемами, обрамленными горшочками с цветами. Погода хорошая, тепло, безветренно – почему бы на свежем воздухе не посидеть? А трактир стоял на высоком цоколе, Гордеев мог подойти к арочному проему, за которым в сумраке веранды виднелась голова Раскатова, встать вплотную к стене и подслушать возможный разговор. И если подкрадется осторожно, не привлекая к себе внимания, то его и не заметят. Но Рома сидел за столом в одиночестве, то и дело посматривая на часы. Кто-то должен был подъехать – или деловой партнер сомнительного происхождения, или женщина столь же неприличного поведения.

Гордеев ощущал себя стариком, который выкрикивал из моря золотую рыбку. Мало старухе корыта, ей дом подавай, но произойдет ли чудо, вот в чем вопрос. По ощущениям, да, должно произойти, а по факту золотая рыбка могла остаться на глубине, по-тихому послав старика к его старухе…

Два дня Гордеев ездил за Раскатовым, но так ничего толком о нем и не узнал. Дом у него в хорошем районе, большой, двухэтажный, с черепичной крышей и фахверками, бизнес есть, свое собственное автопредприятие – логистика, грузоперевозки, все такое прочее, дела вроде неплохо идут. Ездит по городу, встречается с деловыми партнерами. С женой он действительно в разводе… Третий день сегодня пошел, и старик, если верить сказке, трижды забрасывал невод в море, только после этого получил право требовать на поклон золотую рыбку. Вдруг она все-таки появится.

– И пошел старик к синему морю. А неспокойно синее море… – глядя на Вершкова, в предвкушении восторга продекламировал Гордеев.

Он взял свой телефон, предусмотрительно включил его в режим диктофона. Шпионские страсти вдруг в нем разыгрались, но разве это плохо? В его положении – очень кстати.

Следователь вышел из серебристой «Тойоты», направился к трактиру, заметно ускорил шаг, на ходу глянув на часы. И недовольно задвигал челюстями, не раскрывая рта, как будто тяжкие мысли пережевывал. Раскатов заметил его, но рукой не помахал: не хотел привлекать к себе внимание. Или они не знали друг друга? Может, каждый оказался здесь случайно? Вдруг их пути сошлись вплотную, но не пересекутся? Но такого быть не может… А вдруг?

– Ты о чем? – не поняла Лера.

Она проследила за взглядом Гордеева, заметила Вершкова, но восприняла следователя как случайного человека, едва ли достойного внимания. Видно, не знала она его, не понимала, какое участие в судьбе мужа он принимал. Или все-таки она умело маскировала свои чувства и эмоции? Известное дело, у женщин актерское мастерство в крови, нужны лишь условия, чтобы талант раскрылся. В случае с Лерой ситуация как раз располагала, поэтому Гордеев относился к ней настороженно. Вроде бы и тянулся к ней, душу ворошила потребность понять и простить, но сомнения не давали покоя, не позволяли расслабиться. Он нисколько не тяготился ее присутствием в машине, скорее наоборот, но вместе с тем Леру просто нельзя было оставлять без присмотра – мало ли, вдруг позвонит Раскатову, расскажет ему о планах мужа, предупредит, а значит, вооружит. Непросто все. И сейчас, выходя из машины, он не чувствовал прочной почвы под ногами. Он будет слушать, о чем Раскатов говорит с Вершковым, а она в это время наберет знакомый номер телефона… Забрать у нее мобильник? А вдруг она обидится?..

Гордеев сделал крюк, чтобы не попасть на глаза Раскатову, прошел между стеной и клумбами с цветами-собачками на них. Хорошо, настоящих собак поблизости не было – не поднялся шум, не заметили его. Он встал под аркой, спиной притерся к стене с подспудным желанием врасти в нее или хотя бы покрыться такой же серой пылью. Но не врос, не слился, и Лера хорошо видела его. И еще все понимала. Но Гордеев тоже мог наблюдать за ней. Не полезла она за телефоном, не ткнула пальчиком в кнопку вызова.

На всякий случай он поднес телефон к уху – как будто Лере звонить собирался, пусть она так думает. И со стороны глянут, не заподозрят – ну, позвонить мужик собрался, а хороший сотовый сигнал только под аркой за клумбой и нашел…

– Погода сегодня хорошая, – приглушенно донеслось сверху.

Гордеев узнал голос Вершкова.

– Осенью пахнет, – отозвался Раскатов.

И сошлись их пути, и пересеклись. Не случайность их встреча, а закономерность, в процесс которой так удачно вмешался Гордеев.

– Да, уже скоро…

– Сезон откроют, в лес пойду уток пострелять. Я тут одно место недавно открыл, не лес – а сказка. А какой зверь там водится! – Рома взял паузу, возбуждая интригу.

Гордеев свел к переносице брови – понял он, какие места открыл для себя этот подлец и на кого собирается охотиться.

– Так зверь или утка? – спросил Вершков.

– Зверь. Большой и рогатый. А с ним глупая уточка. Уточку я убивать не буду, заберу себе, пусть с руки кормится.

– Я так понимаю, зверь – это метафора, за которой скрывается какая-то конкретная личность.

– Гордеев! – коротко и резко сказал Раскатов. – Но убивать я его не хочу. Зверь должен сидеть в клетке.

– А может, все-таки ты хочешь его убить?

– Нет, это слишком. Клетка, только клетка. Но ты, Игорек, не можешь ее закрыть.

– Это не просто.

– Там же все на виду: где нахимичил, сколько с чего взял… Ты же сам говорил, что все просто.

– Ну, я не говорил, что все очень просто. Схемы, да, видны, но все они на кого-то замкнуты, пойдешь по ним, выйдешь на мэра, на губернатора… Тут, пока из Москвы команда не поступит, лучше не дергаться.

– А разве не было команды?

– А вот это ты зря! – В голосе Вершкова зазвенел металл.

– Сколько раз тебе говорить, я Сотникова не трогал! – заметно всполошился Раскатов. – Чист я! Нет на мне его крови!

– Да? Тогда кто? Гордеев?

– А разве нет?

– Нет.

– Тогда я не знаю.

– Смотри, Рома, я многим тебе обязан, но если вдруг следствие выйдет на тебя…

– Не выйдет! – перебил Раскатов. – Я не при делах!..

– А что это за намеки про охоту? Стрелять он собрался.

– Это не намеки, так, подумалось. Лес, охота. Утки, звери… Люблю я, понимаешь, эту утку. Вокруг столько синичек длинноногих, а мне хромую утку подавай. Ну, не хромую. Но утку…

– Ты мне зубы не заговаривай. Кто стрелял в Сотникова?

– Игорь, я знаю тебя как облупленного. Мы с тобой в хороших отношениях, сколько лет знаем друг друга, но если бы ты нашел мою вину, мы бы с тобой не здесь сейчас разговаривали. Но нет за мной ничего, и ты это знаешь… И не надо смотреть мне в глаза! Ты там ничего не увидишь! Нет на мне крови!

Разговор стих, Гордеев услышал, как звякнула пустая кружка, опускаясь на блюдце. Но пауза длилась недолго.

– А лес? Утки? Пострелять? – в раздумье спросил Вершков.

– Чего ты пристал ко мне со своими утками? – раздраженно бросил Раскатов. – Сам про погоду сказал, я лес вспомнил…

– Так просто слова с языка не соскакивают, уж я-то знаю, сколько лет следователем работаю… Если Гордеева тронешь, если с ним что-то случится, на меня не рассчитывай. Ничем помочь не смогу.

– Да не случится с ним ничего. Ну, если ты его не посадишь… Когда, Игорь, когда?

– Не получается пока.

– Пока?.. Пока – это значит никогда?

– Ты не о Гордееве думай, а о себе. Если вдруг выплывет твое участие в деле Сотникова…

– Не выплывет! – психанул Раскатов. – Не при делах я!.. Нормально, Игорек, Сотникова Гордеев заказал, а виноват я!

– Может, он. Может, ты. Кто виноват, тот и получит. По всей строгости закона.

– Законник, блин! Когда Гордеева на деньги разводили, о каком законе думали? – хмыкнул Рома.

Вершков ничего не сказал. Гордеев услышал, как резко сдвинулся назад стул. Не прошло и минуты, как Вершков появился на крыльце. Возмущенно поджав губы, нервной походкой он прошел к своей машине, сел и был таков.

– Козел! – понеслось ему вслед.

Раскатов уходить не спешил. Не сложился у него разговор со своим дружком, он-то настраивался на позитив, а получил выволочку. И дернул его черт за язык… А почему дернул? Потому что была у него мысль кого-то подстрелить? Мало ему крови…

Вершков уехал, а Раскатов заказал сто граммов водки – ссадину на душе прижечь, а заодно посидеть в тишине, подумать, как дальше жить. Вдруг действительно покушение на Сотникова предъявят?.. Может, поговорить с ним, помочь советом? А заодно должок отдать – прямым справа в челюсть.

Неплохо было бы сначала поговорить с Вершковым, определиться с перспективами на будущее. Похоже, коррупционное дело зашло в тупик, да и расследование по делу Сотникова изменило свое направление. Если так, то и бояться нечего. Разобраться с Раскатовым и жить дальше. Может, заказать его, решить с ним и жить спокойно? Но это слишком жестоко. И опасно. А если он еще и не виноват… Может, он всего лишь поднял волну, а кто-то ее подхватил.

Возможно, Вершков не всерьез подозревал Раскатова, потому и встретился с ним сегодня на стороне – в глаза посмотреть, сомнения развеять. Так почему бы и Гордееву в душу эту поганую не глянуть?..

Глава 11

Рома вытянулся в лице, увидев его. Как будто не человек подходил к нему, а сама совесть во плоти – с укором и горькой насмешкой. Не в ладах он со своей совестью, если она вообще у него есть…

– На охоту собрался? – усаживаясь за стол, с насмешкой спросил Гордеев.

– Почему на охоту? – Голос у Ромы дрогнул.

– Ну, из города, считай, уже выехал, дальше леса, поля. Звери. Ты же на зверя охотишься?

– Кто тебе такое сказал?.. – Раскатов нервно приподнялся со стула, подался в сторону, через арку глянул на клумбу. – Ты что, подслушивал?

– А ты думал, я буду сидеть сложа руки? Ты тут воду мутишь, меня со всех сторон подставляешь, а я терпеть должен, да?.. Нет, дорогой, я тебя самого терпилой назначу.

– Я тебя не подставлял… – заерзал на стуле Раскатов.

– Ну как же! А кто меня ментам сдал?

– Вершков сам про тебя все знал!

– А я про тебя все знаю. Грузоперевозки у тебя, дом хороший, машина. Упакован ты, Рома, но ты все равно мелкая сошка. Блоха, которую можно раздавить одним щелчком пальца. Думаешь, один ты можешь киллера нанять? Нет. Я, например, знаю людей, которые могут с тобой решить, один мой звонок, и все, ты превращаешься в терпилу. И поверь, мой человек не промажет, как твой… Или ты изначально не собирался убивать Сотникова? Может, нарочно промазали? Ну, чтобы ситуацию не усложнять.

– Я не знаю, кто там промазал! Я Сотникова не заказывал!.. – не на шутку разволновался Раскатов. – Да, Игоря на тебя натравил, было дело, но я никого не заказывал!

– Значит, все-таки натравил?

– Ну, я попросил узнать, кто ты такой, с чем тебя едят, он мне сказал, потом созрела идея…

– А узнать зачем? Из-за Леры?

– Да, из-за нее…

– Из-за хромой утки?

– Ты из нее хромую утку сделал! – взвился Рома. – Опустил бабу, затуркал! Она не живет с тобой, а мучается…

– А тут вдруг спаситель из тумана вышел… – скривил губы Гордеев. – Вынул ножик из кармана… Вершкова давно знаешь?

Надо было сразу заняться Раскатовым, пробить его связи, выявить знакомство с Вершковым, копнуть на него. Частного детектива можно было бы нанять, тогда бы ситуация прояснилась гораздо раньше, может, и не пришлось бы бизнес продавать. Но лучше поздно, чем никогда…

– В училище вместе поступили, в один взвод попали, он через год отчислился, армию отслужил, в институт поступил, на юридический… Он сам разговор за тебя завел. Ну, я сказал про тебя, а он тему поднял, да, знает, как ты деньги казенные разбазаривал. Как с людей по три шкуры драл. А я хапуг терпеть не могу!..

– А ты со всех сторон честный?

– Да, представь себе! Бизнес у меня законный, налоги плачу честно!.. А ты свой бизнес продал, да!.. – в злорадной ухмылке осклабился Раскатов. – Хоть как-то, но попал!

– Да нет, это ты попал! – хищно сощурился Гордеев. – Я ж теперь с тебя, козла, не слезу! Ты мне за все ответишь!

– Да, если ты такой крутой, чего ж ты тогда бизнес продал? Продал здесь все, сбежал! Был бы крутой, отбивался бы сейчас в полный рост!.. И отбился бы! Вершкову ты не по зубам. Вернее, не ты, а твои покровители… Только не надо меня тут своими связями запугивать! – презрительно скривился Раскатов. – Там не связи, там повязи, вы там все друг с другом повязаны. И живете друг с другом, как пауки в банке!

– Не хочешь в эту банку попасть?

– Можешь устроить? – нервно усмехнулся Рома.

Он и пытался изображать бесстрашие, но как-то не очень это у него получалось. Не чувствовал он опоры под ногами, вокруг все шатается, грозит обрушиться на голову, еще и враг дамоклов меч над головой занес – тревожно на душе, холодок по жилам, тяжесть под коленками.

– Могу. Или просто паука выпущу… – кивнул Гордеев. – Кто виноват в моих бедах, я знаю, осталось только голову тебе откусить. А можешь просто бесследно исчезнуть, и никто не узнает, где могилка твоя.

– Я тебя не сдавал!.. Я всего лишь спровоцировал ситуацию, а кто-то этим воспользовался… Может, я и приезжал к тебе, поговорить на этот счет хотел, а ты как с цепи сорвался…

– А как про Саврасье узнал?

– Через Леру. Я номер ее телефона знаю… Узнал, что вы дом продали, в контору к ней поехал, там сказали, что уехала она. Ну, я попросил номер ее мобильника. Не хотели давать, но я уговорил…

– А так ты номер ее мобильника не знал?

– Ну, я спрашивал, а она не дала, сказала, не надо звонить… Она тебя, козла, любит!.. – зло скривился Рома.

И пугливо дернулся, когда Гордеев резко повел плечом – будто собирался ударить. А он мог ударить, Рома этого заслуживал. За одного козла его можно было размазать по стенке.

– Ты это, со словами попроще! – басовито проговорил он, угрожающе нахмурив брови.

– А чего? Мы с тобой враги по жизни! – злобно ухмыльнулся Раскатов. – Я могу назвать тебя ослом, но все равно ты будешь для меня козлом! И я для тебя козел по жизни, или нет?

– Ты – да!

– Ты козел, я козел, а Лера одна. Два козла на одну козу – это слишком много, ты не находишь? Надо как-то сократить численность… А давай стреляться!.. – взбудораженно вскинулся Рома, глядя на собеседника с одержимостью висельника. – Я вызываю тебя на дуэль!

– На дуэль?! – похолодел Гордеев.

– Что, страшно стало? – злорадно хохотнул Раскатов, наставляя на него два сомкнутых вместе пальца.

– Да нет, просто неожиданно…

Действительно, дуэль – это такой анахронизм, о котором и подумать смешно. Но смеяться будет тот, кто выживет. И возможно, им будет Раскатов. Он окончил военное училище, служил офицером, наверняка упражнялся в стрельбе из табельного оружия, возможно, был чемпионом округа в этом деле – и как с ним, с таким тягаться?.. Не было у Гордеева никакого желания умирать вот так глупо и бездарно. В конце концов, сейчас другие времена, тем более в нем не течет дворянская кровь, и никто не осудит, если он откажется. Тем более Лера. Она любит его и не хочет смерти мужа, отца и главы семейства. Она женщина разумная… Действительно, она же не дала Раскатову телефон, и не было у них ничего – во всяком случае, в последнее время. Может, раньше она и совершала глупости, но сейчас – нет…

Дуэль – это дикий пережиток прошлого, и нечего стыдиться, отказываясь от поединка. Тем более Раскатов отличный стрелок. Не зря же он любит охоту. А у Гордеева нет желания убивать, поэтому он предпочитает рыбалку… Да, он должен отказаться. Других вариантов нет.

– Вот я и говорю, глаза у тебя пожелтели! – презрительно ухмыльнулся Рома. – Цвета детской неожиданности!

– Ты, наверное, хорошо стреляешь?

– Даже не сомневайся. Девяносто восемь из ста. Это с похмелья. А если голова свежая, рука твердая… Поверь, у тебя нет шансов!

– И это, по-твоему, честно?

– Если очканул, так и скажи! И нечего тут!

– Мне бы со своими проблемами разобраться. Если не ты стрелял в Сотникова, то кто?

– Если не ты, то кто?

– Это я и должен узнать.

– Я Сотникова не заказывал!

– А кто это сделал?

– Не знаю!.. Да, виноват, да, спровоцировал, но крови на мне точно нет!

– А мою сестру кто с крыльца скинул?

– Чего?! – Раскатов недоуменно вскинул брови. – Какую сестру, о чем ты?

– Мы в Саврасье у нее живем, приехали к ней, а она, как не живая, лежит. Кто ее ударил? Кто с крыльца столкнул?

– Не знаю я!

Разговор все дальше уходил от возможной дуэли, и судя по всему, Раскатов не рвался возвращаться к опасной теме. Пуля, как известно, дура, а он хотел жить… И Гордеев хотел уйти от брошенного ему вызова. Хотел, но не мог. Он же мужик, а не баба, как он с трусом в душе жить будет? Раскатов обязательно расскажет Лере, как ее муж хвост поджал, они вместе над ним посмеются… Нет, не избегал он опасного разговора, а всего лишь хотел отложить момент, поэтому и перевел стрелки на свои насущные проблемы. Сначала разобраться во всем нужно, а потом уже можно будет надеть чистое исподнее, помолиться на дорожку и выйти к барьеру – будь что будет… Нет, не празднует он труса, и пусть Раскатов на это не надеется.

– И вообще, при чем здесь твоя сестра? Ну, столкнули и столкнули… Живая хоть?

– Живая.

– Тогда зачем ты ее приплетаешь?.. Да, я тебя сдал, кто-то подстрелил Сотникова…

– Кто-то?

– Ну может, ты. Я точно не при делах!

– Да, но стреляешь ты хорошо. А я не очень. А все должно быть по-честному… Будем играть в русскую рулетку, но сразу на два ствола, – пристально всматриваясь в своего врага, монотонно-бездушным голосом проговорил Гордеев.

Для него, казалось, ничего сейчас не существовало, кроме тех самых пистолетов, о которых он завел разговор. Он смотрел на Раскатова, а видел только его голову, с которой через какое-то время состыкуется ствол револьвера. Если патрон в барабане встанет в одну линию со стволом, раздастся выстрел, и кровь хлынет фонтаном, на белоснежной скатерти с кружевной каймой появятся бурые пятна. И кто-то в этой жизни окажется сиротой… Только об этом сейчас Гордеев и мог думать.

– У тебя будет револьвер, и у меня, крутнем барабаны, разом нажмем на курки.

– А если разом выстрелим? Тогда и меня, и тебя… – Судя по дрожанию голоса, Раскатова такой вариант не устраивал.

– Значит, так тому и быть, – не моргнув глазом, кивнул Гордеев.

– Тогда Лера останется совсем одна.

– Ты за нее не переживай, ты за себя переживай. Может, повезет тебе. Или мне. Или нам обоим. Если выстрелов не будет, на этом все и закончим, – тяжелым, вибрирующим от внутреннего напряжения голосом, но четко сказал Гордеев.

– Ну, если так… – Раскатов заметно поежился под его бесчувственным, а оттого холодящим взглядом.

– А я тебя потом за углом подкараулю, там тебя и пристрелю. Если к Лере сунешься.

– Ну, это уже мне решать.

– В принципе, можно стреляться до последнего. Или до первых мозгов, – с черной иронией во взгляде усмехнулся Гордеев.

– Можно, – натужно кивнул Раскатов. – Но мы уже решили.

– Решили. – Действительно, ни к чему было усложнять ситуацию.

– Когда?

– А как разберусь со всем, так сразу.

– А если это дело затянется?

– Ну хорошо, можно завтра.

Гордеев удивлялся самому себе. Он так просто говорил о смерти, даже накликивал ее, как черного ворона – кружить над головой. И он действительно готов был сойтись в смертельном поединке хоть завтра.

– А оружие? Два револьвера.

– Ты предложил дуэль, ты этим и займешься.

– Ну, хорошо… – выдавил из себя Раскатов. – А ты разбираться будешь, да?.. Я смотрю, ты уже весь в деле. Следишь за мной?

– Уже выследил.

– Ну да, ну да… Ты все слышал, я Сотникова не заказывал, даже Вершков меня не подозревает… И тебя, кстати, тоже…

Гордеев деловито покачал головой. Он сам поговорит с Вершковым, а свои пояснения Раскатов пусть засунет себе обратно.

– Прощаться не будем, – с усмешкой сказал он. – Найдешь стволы, встретимся – поговорим. И сама справедливость нам слово скажет. Если ты заказывал Сотникова, пуля – твоя…

– Не заказывал я его! – мотнул головой Рома.

– Тогда будешь жить. Но без Леры! Сунешься к ней – я за себя не ручаюсь.

– Зачем она тебе?

– Нужна! – поднимаясь со своего места, отрезал Гордеев.

К машине он подходил, чувствуя себя победителем. И золотая рыбка осчастливила его приветливым взмахом хвоста, и уголовные дела, судя по всему, чахнут, как сорная трава под розливами дуста. А с деньгами за бизнес он разберется, главное, личную жизнь наладить. И уцелеть в борьбе за Леру… Да, он будет драться за свою жену, и эта мысль не повергала его в отчаяние, хотя и не приводила в восторг.

– Ты говорил с Ромой? – спросила она, едва он закрыл за собой дверцу.

– Он хотел избавиться от меня. Я в тюрьму, а ты – к нему. Он обратился к своему однокашнику, тот – к своему другу. Он хотел, чтобы Сотников меня посадил, а тот решил на мне нажиться. И Сотников, и Вершков… Два сапога пара… Только вот незадача, не захотели эти сапоги дальше идти, и кто-то их попытался подтолкнуть. Кто-то стрелял в Сотникова… Рома все отрицает. Сдавать, говорит, сдавал, а подставлять – нет… Но кто-то же подставил?

– Кто?

– Скорее всего, Рома и подставил. И Сотникова подстрелил, и мне ствол подбросил. Но сознаться в этом боится… А может, и не он это.

– Тогда кто?

– Разберемся… К твоему отцу не поедем, – покачал головой Гордеев. – Как-нибудь потом… А «семерку» сдадим… Нет, продадим.

– Продадим? Как мы можем ее продать, если она из проката?

– Ну, свою же «семерку» мы продали… Сначала въехали в новую жизнь, а потом продали… Только не поняли, что это новая жизнь… Я не понял…

Он стронул машину с места, но повернул в обратную от города сторону, чуть погодя съехал с трассы на проселок, вздымая пыль, помчался к знакомому озеру, где когда-то пропадал с Настей. Знал он одно местечко в камышовых зарослях, помнил, как сухие стебли на ветру нашептывали ему слова любви, которые почему-то не ложились на язык. Любил он Настю, но не хотел признаваться ей в этом, стеснялся. Она же тогда казалась ему гулящей…

Знакомое место пустовало, более того, пропадало даром. Не укладывали машины камыш, протаптывая дорогу к уединению, не ломались стебли, не лохматились, рассыпаясь пухом, початки. Былью прошлое поросло, но побывать там все же нужно. Нет, не вернуться, а именно побывать – перенестись туда с Лерой, там ее и уложить, как это было с Настей. С ней рука об руку и продолжить новую жизнь – счастливую, насыщенную любовью, а не изменами…

– Знаешь, зачем я тебя привез? – спросил он и запустил дворники, которые смахнули со стекла листья камыша.

Нечего им подслушивать чужие разговоры.

Лера качнула головой. Да, она хотела это знать, но лучше пусть он объяснится с ней не на словах, а на языке тела. Здесь, в такой обстановке по-другому и нельзя.

– Рома сказал, что ты меня любишь.

Она медленно кивнула и вдруг порывисто повернулась к нему, обвила руками его шею. А машина узкая, они вплотную сидели друг к другу – не тесно и удобно. Их губы слились в поцелуе, ее пальцы нащупали пуговицы на его рубашке, а он отыскал молнию на платье, но расстегивать не стал. В машине она могла остаться в платье, лишь бы под ним ничего не сдерживало…

– Ты же не против? – спросил он, опуская спинку сиденья.

Она оторвалась от него, но только для того, чтобы прошептать три слова:

– Я тебя хочу!

И снова их губы слились, а лодыжки ее ног плотно обжали его бока. И все-таки в машине тесно, но тем плотнее переплетение тел, короче, но глубже движения. Легкий запах бензина смешивался с ароматом, исходящим от нежной шеи под локонами волос, золотые с камушками сережки на ушах, оказывается, обладали вкусом гранатных зернышек, он слышал жаркое дыхание – все это усиливало брожение чувств, до неприличия обостряя желания. Но зачем сдерживать их, когда влечение взаимно, когда таинство освящено узами брака?.. Да и невозможно уже сдержаться, воронка, раскрученная чувствами, втянула в себя и эмоции, и тела. И машина закачалась в такт их мыслям и побуждениям…

А может, все-таки нельзя им? Узы брака скреплены административной печатью, но не освящены на небесах венчальной молитвой. Да, им нужно пройти обряд в церкви, сыграть затем вторую и главную свадьбу, начать жизнь заново. Но это будет потом, а сейчас им обоим и в грехе неплохо…

Машина качалась, колеса все глубже уходили в землю. Камышовые листья скользнули по стеклу, которое опускалось все ниже…

– Эй! – Гордеев с трудом оторвался от Леры, схватился за ручку двери, попробовал ее открыть, но не смог.

Оказывается, машина основательно погрузилась в болотистую землю, которая и заблокировала двери. Но машина уходила в трясину с уклоном вперед, и задние двери еще можно было открыть.

Гордеев рванул на заднее сиденье, открыл дверь, потянул на себя Леру, вытащил ее из салона. Под ногами хлюпало, качалось, но все-таки он снова сунулся в машину, забрал свои брюки, стащил с заднего сиденья сумку.

Лера смотрела на него большими глазами, она все понимала, но не знала, плакать или смеяться.

– Такого со мной еще не было! – засмеялся он, подсказывая настроение.

Машина медленно уходила в трясину, подминая под себя сломанные стебли камыша, вокруг нее растекалась вода, но Гордеев и Лера стояли на сухом. И смеялись, как чокнутые. Плевать на машину, деньги есть – расплатятся. Главное, с ними ничего не случилось. И не случится. Неприятности, связанные с прошлой жизнью, уйдут в небытие, а они останутся – вдвоем и вдали от всех. Плевать на весь мир, когда есть храм на двоих…

Глава 12

Вещи собраны, больничная пижама сдана, постель соберет санитарка – все, можно уходить. Сотников тоскливым взглядом обвел палату, вздохнул и повернул к выходу. Вряд ли он сожалел о расставании с больницей, скорее всего, его терзала мысль об одиночестве. Жены у него нет, друзья все заняты – некому забрать его из больницы. А встреча с господином Гордеевым радовать его никак не могла.

А именно Гордеев и стоял в дверях, с недоброй усмешкой глядя на него. Он пришел поговорить со следователем, еще чуть-чуть, и не застал бы его уже, пришлось бы узнавать домашний адрес, а это не просто и даже унизительно.

– Гордеев? – Сотников смотрел на него с оскоминой.

Не рад он встрече, но вряд ли ему страшно. Охраны у него нет, сам он еще слаб, но не боялся он опасного, как подсказывал ход следствия, гостя.

– Узнал? Может, я тебе, Георгий Андреевич, во сне снился?

– Много чести!

– А то вдруг я стрелял в тебя.

– Ты?.. Может, и ты.

– Вершков должен подъехать? – спросил Гордеев.

Сотников покачал головой.

– Сам как-нибудь?

– А ты за меня не переживай…

– Если не боишься, могу подвезти.

– Я?! Боюсь?!.. – усмехнулся Сотников.

Следователь пожал плечами, в принципе, он не против, хотя и не совсем за. Погода на улице неважная, дождь грибной льет. Холодно, мокро, неуютно, когда осень дождями стучится в окно.

Они спустились вниз, Гордеев открыл дверь, приглашая Сотникова занять место, сумку с вещами поставил в багажник. Сел за руль, стряхнул с волос капли, тихонько фыркнул, насмехаясь над немощностью дождя. Вроде бы и льет за окном, но до нитки не промочил.

– Как самочувствие, Георгий Андреевич?

Он вставил ключ в гнездо, выжал педаль тормоза и нажал на кнопку «пуска». Двигатель завелся, уютно зашелестел.

– Ну, если выписали, то неплохо.

Гордеев спросил адрес, выстроил в голове примерный маршрут и, махнув рукой на услуги навигатора, стронул машину с места.

– Так ты же вроде сам попросился…

– И что? Было бы плохо, не выписали бы.

– В санаторий поедешь или как?.. А то работы много, меня вот сажать надо.

– Ну, если ты хочешь…

– А у нас что, по желанию сажают?.. Или за мной ничего нет?

– Ясности пока нет, – уклончиво отозвался Сотников.

– Какая может быть ясность, когда ты туману напускаешь?.. Я слышал, Вершков не настаивает на виновности Насыра? С чего бы это?

– А не слишком ли много вопросов?

– Много. Много вопросов накопилось. Столько же, сколько проблем. А я сидел, молчал, ждал. Как дурак. А надо было всего-то Вершковым заняться, с другом его поговорить. С другом, который вас на меня натравил. Или не было такого?

– Кого это вас?

– Тебя и Вершкова. Вы же копнули на меня, дела мои подняли, двести тысяч с меня сняли. А кто вам эту идею подсказал? Тебе – Вершков, а ему – его дружок. Дружок этот хотел, чтобы меня посадили…

– Какой дружок, я тебя не понимаю?

– А ты не знаешь? Вершков тебе ничего про своего старого друга не говорил? Раскатов его фамилия, Рома зовут.

– Впервые слышу, – совершенно серьезно, без намека на ужимки сказал Сотников.

– А зачем ему говорить? Он идею получил, предложение тебе сделал, а дальше вы уже сами. Неплохо у вас вышло, скажу тебе, я купился. Только с крючка сорвался… Может, Вершкову это не понравилось? Может, он хотел с меня и дальше иметь? Может, наказал тебя за промах?.. Может, он в тебя стрелял?

– У меня есть знакомый психиатр, я ему позвоню, он тебя примет, очень хороший специалист…

– Смешно? А мне, знаешь ли, не очень! Я до сих пор в себя прийти не могу, может, и психиатр лишним не будет… Кто в тебя стрелял?

– Да кто угодно, только не Вершков.

– А ты видел преступника?

– Со спины. Телосложение, движения, манера держаться…

– Я?

– И не ты… Да ты и нанять мог… Насыра… Но Насыр не стрелял…

– А заказать я мог тебя только Насыру. Зачем заказывать кому-то, если пистолет у меня во дворе потом оказался?

– Вот и мы так думаем.

– С Вершковым?

– И с Вершковым…

– А на кого думаете?

– Да и без тебя злопыхатели есть… А тебе не все равно?

– Разве тебя в голову ранили? – в ответ на недавний укол сострил Гордеев.

– Ты бы со мной так не разговаривал, – нахмурился Сотников.

– Ты бы со мной правильного не изображал. Ты двести штук с меня снял, знаешь, ты кто после этого?

Следователь зыркнул на него, но промолчал. Поздно крыть уже битую карту.

– Нехорошо ты со мной поступил, так что не надо…

Гордеев не мог не жалеть о потерянных деньгах, но, возможно, они все-таки пошли на пользу. Может, из-за них Вершков и спускал дело на тормозах, и даже покушение на Сотникова удержало его в рамках. Потопал ножкой, подергал ручкой, погорланил и успокоился…

– Не знаю я про Раскатова, – сказал следователь.

– Вершков знает. И подозревает. Он думает, что Рома на тебя покушался. А он мужик серьезный, не бедный…

– Зачем ему на меня покушаться?

– Крови он моей хочет. Тебя убивают, меня сажают – лет на двадцать. Его такой расклад вполне устраивал… Да и за покушение могут закрыть…

– Могут… Еще могут… – кивнул Сотников. – Я ведь и обознаться мог. Что, если все-таки Насыр в меня стрелял?

– Это шутка или намек?.. Если намек, то денег у меня нет.

– Дело не в деньгах. Дело в отношении… Не нравишься ты мне, Михаил Викторович, я тебе честно в этом признаюсь. Нахал ты, хват, хапуга, я таких, как ты, терпеть не могу… Но я и сам не ангел. Взял с тебя… – Совесть, казалось, не позволяла Сотникову разжать челюсти, поэтому он цедил через зубы. – Отсюда и отношение… Не стали мы тебя топить.

– Но кто-то же топит. И чтобы меня утопить, в тебя стреляли… Кто мог в тебя стрелять?.. Мне нужно знать, кто заказал тебя и подставил меня!

– Не знаю. Пока не знаю…

– Но на меня уже не думаешь?

– Ну, ты бы не успокаивался, мало ли…

– Меня можешь вычеркивать.

– Ну да, тебя же тоже подставляют, – едва заметно усмехнулся Сотников.

– Да! Меня подставляют! И ничего смешного в этом нет!

– Да я не смеюсь, просто следователя вспомнил… Следователь Светляков, знаешь такого?

– Да я-то знаю… Он что, к тебе приходил?

– Приходил. И про твою сестру я знаю. Какой-то мотоциклист ее ударил…

– Светляков и на меня думает, – закинул удочку Гордеев.

– И на тебя… – кивнул Сотников. – Но и мотоциклиста со счетов не сбрасывает… Про тебя спрашивал, выяснил, что ты бизнес продал… А бизнес на кого записан?.. Правильно, на твою сестру и записан…

– Откуда ты знаешь?.. Светляков раскопал или, может, Федосов подсказал?

– Да, Светляков и у Федосова был.

– Веселый он парень, этот Светляков. Весело роет, с задором… Как бы взятку на двести штук не нарыл… Если до Федосова дошел, то может…

– Федосов ему про это не скажет, – заметно разволновался Сотников.

– Я могу сказать. А Светляков к делу подошьет… Интересная ситуация складывается, Георгий Андреевич, мы тут друг на друга шипим, Вершков на меня так наехал, что мне бизнес пришлось продать, а нам дружить надо, вместе держаться…

– Да как-то не хочется с тобой дружить.

– Честно говоря, меня от тебя еще сильней воротит, но я к тебе за советом пришел, знать хочу, кто мою лодку перевернуть пытается… Нашу лодку… Если я на дно пойду, может, и вас за собой потяну, и тебя, и Вершкова… Это не угроза, это я за вас переживаю, – криво усмехнулся Гордеев.

– Может, из-за этих денег ты меня и заказал, – Сотников пристально посмотрел на него, наблюдая за реакцией.

– Да брось ты!

Именно это, казалось, и собирался сделать следователь. И он откажется от своих подозрений, если Гордеев убедит его в своей невиновности.

– Если твоя сестра в коме, как ты получишь обратно свои деньги? – спросил Сотников.

– Вот!.. Теперь ты должен понять, что меня реально топят! И вместе с деньгами!..

О завещании Гордеев даже не заикнулся. Ему нужна была помощь следователя, за этим он к нему, в общем-то, и обратился, но в этой игре карты нужно держать закрытыми, выкладывая их в процессе, по мере необходимости.

– И тот, кто за этим стоит, заказал меня, ты это хотел сказать?

Гордеев облегченно вздохнул, выражая восхищение умом и сообразительностью собеседника.

– Значит, ты продал бизнес, деньги лежат на счетах твоей сестры, а она в коме. Выходит, ты, Михаил Викторович, голый король! – Судя по его улыбке, этот вывод привел Сотникова в подлый восторг.

Он и пытался скрыть злорадство, но не мог. И как можно полагаться на такого человека?.. Но ничего не поделаешь. Гордееву нужен был союзник в его борьбе против Федосова, и он должен заполучить его любой ценой. И еще он должен был отвести от себя меч, которое занесло над ним правосудие. Если ход следствия ему действительно не угрожает, он может спать спокойно. И желательно где-нибудь в стороне от событий. Пусть Сотников сам бодается с Федосовым, вдруг он сможет вывести эту гидру на чистую воду…

* * *

Вздрогнул поплавок в мутной зелени воды, вправо дернулся, влево, чуть погрузился, вынырнул, снова вниз, вверх. Круги от него по воде пошли – как радиоволны в эфире, движения мелкие, но ритмичные: точка, тире, две точки, тире. И круги по волне… Умная рыбешка попалась, крючок не заглатывает, червячка отщипывает аккуратно, еще и радиопередачу на азбуке Морзе отправляет – над рыбаком смеется, на «икс» и «игрек» его посылает. Но так ведь и заиграться можно. Гордеев резко дернул удочку в надежде подсечь хитреца, но вытащил из воды крючок, с которого соскочил содранный с него червяк. Не успела наживка упасть, как из воды показался разинутый рыбий рот. Губы сомкнулись, и червяк исчез, остались только круги на воде как продолжение радиопередачи. «Икс», «игрек» уже были, вот и третье неизвестное появилось. Далеко Гордеева послали. Обидно. Зато хоть какое-то оживление, а то заскучал он.

Рыбалка для него всего лишь утренний моцион – и воздухом свежим подышать, и нервы под плеск воды успокоить. А если еще костерок развести… Если Лера подойдет, почему бы нет? И огонек зажгут, и позавтракают на природе. Он от нее не бегает, и здесь, на берегу, она желанный гость. А если не подойдет, он сам сейчас к ней отправится, может, по дому помощь нужна. Да и к Ире они сегодня собирались…

За спиной тихонько хрустнула сухая ветка, ну вот и Лера пожаловала. Хорошо, если завтрак принесла: проголодался он. Погода сухая, солнечная, а огонь отгонит утреннюю свежесть. Посидят у костра, поговорят за чашкой кофе, окунька на веточке зажарят. А потом домой. Возможно, в постель. Они молодые, у них, считай, медовый месяц…

Лера должна была обнять его сзади, щекой прижаться к шее, но в затылок ткнулось что-то твердое и стылое. И тут же послышался щелчок взводимого курка. Гордеев похолодел. Вот и все…

А ведь он и копья изготавливал, и даже самопал для защиты сделал. Забор укрепил, собаку завел, даже видеокамеры кое-где поставил. И на тебе… И зачем он только к реке вышел? Сейчас Рома нажмет на спуск, и все…

Видно, нашел-таки Раскатов револьверы, но решил не рисковать своей головой. Действительно, зачем подставляться под выстрел самому, когда есть более безопасный способ выйти из ситуации?

– Пистолет с глушителем, – сказал голос за спиной. – Никто ничего не услышит.

– Юрий Васильевич?! – в недоумении проговорил Гордеев.

Он грешил на Раскатова, а за спиной стоял Федосов. Его-то каким ветром сюда занесло? И зачем ему его убивать?

– Никто ничего не услышит, – сказал Федосов. – И никто ничего не узнает.

– Зачем тебе?

– А ты не знаешь? Это же я тебя по всем статьям подставил. В Сотникова стрелял, пистолет тебе подбросил, сестру твою с крыльца скинул. Бизнес твой к рукам прибрал, теперь деньги обратно вернуть хочу, так ты думаешь?

– Ну-у…

– А если не верну, то тебя убью, чтобы ты сам не вернулся. А то начнешь мне палки в колеса вставлять, а зачем это мне?

– Не начну.

– Ты у меня в руках, Миша. Сейчас закончу с тобой, и никаких проблем. И менты от меня отстанут… Ты же их на меня натравливаешь?

– Э-э…

Гордеев хотел сказать «нет», но так не хотелось казаться жалким потрохом в глазах своего врага. Гордость в нем взыграла, и он закрыл рот, заглушая выраженную в гортанном звуке растерянность.

– Я у тебя во всем виноват, – продолжал Федосов. – Пока ты жив, покоя мне не будет. Так я тебя понимаю?.. А убить человека не трудно, поверь, опыт у меня есть. В подробности вдаваться не стану, а зачем? Ты сам сейчас все узнаешь… Или не надо тебя убивать? Какой в этом смысл? Если бы я действительно был твоим врагом, но это не так… Не подставлял я тебя, Миша, не было ничего такого.

Федосов опустил руку с пистолетом, отошел назад, только тогда Гордеев смог повернуться к нему.

В черном спортивном костюме Юрий Васильевич похож был на деревенского мужика пуще прежнего и, можно сказать, идеально вписывался в сельский пейзаж. Но ему сейчас больше бы подошла удочка, а не пистолет, который, как оказалось, был без глушителя.

– Ну, чего смотришь? – усмехнулся Федосов. – Не собирался я тебя убивать. Да и ствол травматический. Боевые у телохранителей, но я их дома оставил. Вот, на природу решил выехать, с тобой по душам поговорить…

– Умеешь ты к человеку подход найти, – усмехнулся Гордеев.

– Тихо подошел, ты и не заметил… Пойми, если бы ты мне в чем-то мешал, я бы давно от тебя избавился. Или сам, или через кого-то… Но зачем это мне?

– Ну да, все, что надо, ты уже сделал.

– А что сделал? Бизнес у тебя выкупил? Так я всего лишь воспользовался ситуацией.

Гордеев увидел вдруг Леру. Она спускалась к берегу по тропинке быстрым бесшумным шагом, как будто летела над землей. Волосы у нее уложены, грудь скрыта под кофтой, бедра обтягивали джинсы, а не кожаный пояс, как тогда в бане, не похожа она была на ряженую амазонку, но копье в руке держала крепко.

Федосов не слышал ее, но заметил, как смотрит за его спину Гордеев. Всполошился, обернулся, но было уже поздно. Лера уже была рядом, встала в двух-трех шагах, двумя руками сжимая направленное на него копье. Взгляд у нее не столько злой, сколько непримиримый. Лера не угрожала Федосову, она, казалось, собиралась его убить, защищая свой семейный очаг. И он это, похоже, понял, бледность проступила даже сквозь его плотный крестьянский загар. И рукой он повел, в которой держал пистолет. Но Гордеев не зевал, он подступил к Федосову, взял его за руку, забрал пистолет.

– Значит, ситуацией, говоришь, воспользовался?

Он сунул пистолет за спину, за пояс, двумя руками взял Федосова за плечи, повернул к себе. И Лере улыбнулся, подмигнул, объявляя тем самым благодарность. Такой женой можно было только гордиться.

– Связи у меня в прокуратуре, позвонили – сказали, – кивнул Федосов. И с опаской бросил взгляд через плечо.

Взбодренная похвалой мужа, Лера по-прежнему держала его на прицеле своего копья.

– То, что Сотников мной заинтересовался, сказали.

Федосов кивнул, соглашаясь с версией.

– Но Сотников быстро потерял ко мне интерес, – продолжал Гордеев. – Опасность, можно сказать, миновала, но ты решил плеснуть бензинчику в костер.

– Честно сказать, была такая мыслишка, – сказал Федосов и в раздумье провел всей пятерней по щеке, как будто хотел сбрить ногтями мелкую щетину.

Он сначала сказал, а теперь думал, надо ли было признаваться в своих намерениях. Может, зря рассказал про свою гадкую мыслишку?..

– Но я не решился. Ты казался человеком серьезным, я не решился с тобой связываться.

– Но предложение сделал?

– И предложение сделал, и бизнес твой выкупил по честной цене… Ну, со скидкой за срочность… Или ты чем-то недоволен?

– А сестру мою зачем убить хотел?

– Ну вот! – всплеснул руками Федосов. – То один следак, то другой…

– Только ты знал, кому по закону принадлежал мой бизнес.

– И что?.. Ну, убил бы я твою сестру, ну, остался бы ты без денег, мне какое-то с этого счастье? Я серьезный человек, Миша, а не какой-то мелкий вредитель. Я работаю по-крупному, и ты это знаешь.

– Мою сестру не убили. Она в коме.

– Тем более. Выйдет из комы, получишь назад свои деньги. Если умрет, получишь наследство.

– Наследство?!.. – встрепенулся Гордеев. – Кто тебе про наследство сказал?

– Тоже мне бином Ньютона! – фыркнул Федосов. – Я даже нотариуса не искал, который наследство оформлял, зачем, если все и так ясно… Я угадал?

– Иру могли толкнуть случайно, – Гордеев не собирался отвечать на последний вопрос, поэтому пропустил его мимо ушей. – Может, ее и не собирались убивать… Может, твой человек жениться на ней собирался. Чтобы деньгами завладеть. Право подписи она имела, могла отписать на него все. И этот человек сразу после нашей сделки появился… Как ты это объяснишь?

– Я тебе уже все объяснил, – не желая втягиваться в долгий и нудный допрос, сказал Федосов. – Если бы я был в чем-то виноват, я бы решил с тобой вопрос. Прямо сейчас бы и решил. Или я бы это сделал, или мой человек. И никто бы тебе не помог, – он снова бросил опасливый взгляд на Леру.

– Но ты ни в чем не виноват?

– Нет. Но чувство вины есть. Ты попал в переплет, а я с этого поимел. И, честно говоря, угрызений совести не испытывал. Да и сейчас не испытываю.

– Зачем тогда пришел?

– Поговорить. Объясниться. Предупредить. Ты должен все понять и оставить меня в покое. Если нет, я заставлю тебя остановиться.

– А я тебя трогаю?

– Да, ты настраиваешь Сотникова против меня. Значит, и сам что-то задумал… Мой тебе совет, остановись, пока не поздно.

– А если все-таки ты заказал Сотникова.

– Если это сделал я, ты все равно ничего не докажешь. Только лоб себе разобьешь. Поэтому я тебе и говорю, остановись. Дом у тебя хороший, место замечательное, с деньгами как?

– Все нормально.

– Вот и живи себе спокойно. Наслаждайся жизнью. И не зли меня. Не пытай судьбу, Миша, тогда все будет в порядке…

– Сотникова кто заказал? – жестко спросил Гордеев.

– Пусть он сам с этим и разбирается. А ты сиди ровно… Ну а если неймется, ищи своего врага в другом месте. Поверь, у меня тебе ловить нечего… Ствол можешь оставить себе, вдруг пригодится…

Федосов осторожно повернулся к нему спиной, спокойным движением руки отвел направленное на него копье, по тропинке направился к дороге. Машина у него где-то там, возможно, без присмотра. А вдруг там люди, которые только и ждут сигнала?

Гордеев осмотрел «вальтер», заглянул в ствол – гладко там, без нарезов, и в обойме патроны с травматическими пулями. Значит, не собирался его убивать Федосов. Но, возможно, это должны были сделать его люди. Какое решение он примет после разговора с Гордеевым, так и будет…

Он дернулся, подскочил к жене, схватил ее за руку и потащил к дому. Молчит Гарик, значит, в доме никого нет. Если пса не убили…

Но Гарик бегал по двору как ни в чем не бывало, и в доме ни единой живой души. Гордеев поднялся на чердак, выглянул в окошко и увидел одиноко бредущего человека в черном костюме. Он шел к дороге через поле, сплошь поросшее мелким кустарником. Федосов не скрывался, он виден издалека, но если его люди будут подбираться к дому тайком, ползком под прикрытием зелени, как их заметить?.. Если Федосов очень захочет, его псы преодолеют любую преграду. Или уже сделали это… Но тихо вокруг. Федосов скрылся из виду, и с его стороны никаких движений, только ветер по кустам гуляет, сгоняя птиц с насиженных гнезд.

Может, ну его к черту, этого Федосова? Если он в чем-то виноват, пусть Сотников с ним разбирается. Если виноват, пусть сам с этим и живет. А лезть к нему только нарываться. Тем более ничего не докажешь…

Не стал бы Федосов приезжать сюда, если бы собирался добить врага или просто расправиться. Он сделал предупреждение, затратив на это свое время и нервы, значит, ему всерьез нужен хоть и худой, но мир. Может, и не надо пытать судьбу? Не так уж все и плохо. И дом ему в Саврасье нравится, и в отношениях с женой полная идиллия, а с Ирой вопрос рано или поздно решится. Выйдет сестра из комы или нет, в любом случае он получит свои деньги, после чего вместе с Лерой уедет далеко-далеко и продолжит новую жизнь, которую они уже начали…

За спиной послышался легкий шорох, он обернулся и облегченно вздохнул. На этот раз к нему подходила Лера, а не Федосов, и копья у нее не было.

– Что скажешь? – Она смотрела на него с тихой тревогой во взгляде.

– И Раскатов меня не подставлял. И Федосов это отрицает. И один говорит «нет», и другой. Кто-то из них врет.

– А может, есть кто-то третий?

– Кто?

Лера пожала плечами. Она могла только предполагать, а выявить врага его задача.

– Может, ну его все к черту? Заберем деньги и уедем далеко-далеко. Пусть Сотников сам во всем разбирается.

Лера нежно улыбнулась, мягко уложив руку на его плечо. Она готова была жить на краю света, в шалаше, лишь бы с ним, и, глядя на нее, Гордеев не мог в этом усомниться.

Глава 13

Неважная погода – тучи в небе, дождик моросит, напыляя на деревья влагу, с веток стекало, скапывало на голову, мок на земле настил из прелых листьев, под ногами скользили замшелые обломки коры. Но в лесу при этом хорошо, тихо, безмятежно, приятно пахло древесной гнильцой, сырой травой и грибами.

Грибов много, особенно в корзинке, которую Гордеев нес как призовую вазу – награду за спортивную победу. Хороший они с Лерой урожай собрали – сплошь белые грибы. Они уже возвращались домой, идти оставалось совсем чуть-чуть, Лера займется грибами, почистит их, пожарит с каторшечкой, он растопит баньку, там они уединятся – горячее блюдо, холодная водочка. Ну и сладенькое будет, как без этого в медовый месяц?

Они вышли на дорогу, когда в кармане зазвонил телефон.

– Миша? – услышал он голос Насти.

Вот уж кого он не ожидал услышать. Да и не желал, честно говоря.

– Он самый.

Да, не нужна ему Настя, но все-таки заволновалась душевная гладь, что-то выплеснулось горячее из груди в голос. Не зря Лера глянула на него с подозрением.

– Звоню тебе, звоню… Ты что, трубку брать не хотел? – В ее голосе прорезалась незнакомая ему истеричность, этот верный признак вынашиваемых претензий.

Раньше она отторгала его и вела себя при этом соответственно – независимо, важно и без притязаний, как чужой человек. Но недавно случилось чудо, и она снова стала его женщиной. Да, он об этом уже успел пожалеть, но такой факт никаким топором не вырубишь. Он добился своего, а она получила право претендовать на особое к себе отношение…

– Да нет, мы в лесу были, только-только в зону приема вышли.

– В лесу? С кем?

– С женой, с кем еще?

– С кем еще?! Миша, я тебя не знаю?! Не смеши меня!

– Ты чего-то хотела?

– Увидеть тебя хочу. Или уже все? – Слух резануло возмущение в ее голосе.

– Что все?

– А вот об этом я и хотела бы с тобой поговорить!

– Я не могу.

– Завтра. Ресторан «Ласковый май». В тринадцать ноль-ноль. И только попробуй… – Настя не решилась озвучить угрозу, осадила себя. – Я уверена, что ты не заставишь себя ждать! До встречи!

В трубке послышались короткие гудки, Гордеев глянул на дисплей, как будто мог увидеть там изображение Насти. Судя по тону, в котором закончился разговор, она сейчас показывала ему «фак» или что-то в этом роде, может, язык высунула, передразнивая его.

– Кто звонил? – Голос у Леры заметно дрогнул.

– Я не должен тебя обманывать, – в невеселом раздумье сказал он.

– Кто?

– Настя.

– И что ей нужно? – Она кашлянула от сухости в горле.

– Ты ее знаешь?

– Ну, если это та самая Настя…

– Она самая… Ты ее знаешь?

– Да, она приходила, смотрела. Ну, после нашей свадьбы… – Лера вяло махнула рукой в сторону далекого прошлого.

– На тебя смотрела?

– Да, как на какую-то диковинную зверушку. Откуда я такая взялась, спрашивала…

– А ты?

– Стою, глазами хлопаю. Она такая красивая, а я, как та мокрая курица, перед ней… Ты когда на меня смотрел, ты всегда сравнивал меня с ней. Я знаю, сравнивал, и всегда не в мою пользу…

– И тебя это злило?

– Очень.

И еще Лера мстила. В постели с Раскатовым. Но Гордеев не стал говорить об этом. Ни к чему ворошить язвы в своем прошлом, да и не о том сейчас разговор.

– Я знаю, ты ее к себе на работу взял, она у тебя в магазине главным бухгалтером работала. И меня это даже радовало, – вслух, с болью в душе подумала Лера.

– Радовало? – непонимающе глянул на нее Гордеев.

– Нет, она сама не радовала, но у тебя были любовницы, значит, ты гулял не только от меня, но и от Насти.

– И ты это все знала?

– Ну, я же не на Луне жила… С кем ты там встречался, не знаю, но ведь они были. Я чувствовала, догадывалась.

Гордеев краем глаза увидел калитку, мимо которой они проходили. Затянул их душещипательный разговор – чуть мимо своего дома не прошли. Он взял жену за руку, останавливая ее, она пугливо дернулась, ошеломленно глянула на него. Всполошилась она, как будто муж собирался ее наказать.

– Мы уже пришли, – сказал он, кивком головы показав на ворота.

– Ну да, – возвращаясь в реальность, кивнула она.

– А то, что я с кем-то встречался, прости! – тихо, но искренне повинился он.

– Ты же больше не будешь?

Он покачал головой.

– А Настя?

– Она хочет со мной встретиться. В ресторане.

– Зачем?

– Мне уже все равно.

– Почему?

– Не хочу. И не поеду.

– А она будет ждать.

– У нее есть муж, пусть его ждет.

– Да, есть муж, – кивнула Лера.

Гордеев открыл калитку, они зашли во двор, Гарик носом ткнулся в корзину, и он весело потрепал его по холке.

Все, хватит с него приключений. И Настя пусть его извинит. Семейная жизнь у него, жена, сын, на этом самом дорогом он и сосредоточится. Лучше поздно, чем никогда…

Он затопил баню, зашел на кухню, где Лера резала грибы. Он не собирался заводить разговор про Настю, но вдруг в сознании щелкнуло – как будто мысль из скорлупы вылупилась.

– У Насти действительно есть муж, – сказал он, взяв пальцами в щепотку подборок. – Ничего удивительного в этом нет, но ты откуда знаешь?

– Рома сказал, – Лера настороженно глянула на него.

Ей вовсе не хотелось заводить речь о Раскатове, и она просила не начинать.

– А он откуда знает?

– Ну, он его самого знает.

– Лопахин его фамилия, зовут Вадим.

– Я не знаю. И его самого не видела… Рома про него говорил. Сказал, что ты любишь одну женщину, муж которой тебя ненавидит.

– Когда он тебе это сказал?

– Ну, не так давно… И про любовниц твоих рассказывал, и про Настю. Любовница у тебя есть, Рита ее зовут, она этой Насте в дочери годится. У Насти дочь с ней дружит… – Лера выжимала из себя по каплям, но вот ее терпение иссякло, и она замолчала.

– Это Рома так сказал?

Она кивнула, и Гордеев заметил, как дрогнули ее ресницы, как сузились глаза и поджались губы.

Лера пыталась сдержать слезы, но не могла. Он обнял ее, ткнулся носом в шею, в точку под ухом.

– Риты больше нет, – прошептал он. – И больше никогда не будет. И Насти тоже… Прости!

Он помог ей удержать слезы, успокоил, утешил и сделал это с любовью, ничуть не стесняясь своих чувств. Может, потому Лера ему и поверила.

* * *

Хороший ресторан – дорогой ремонт, богатый интерьер, улыбчивые официанты, уровень, похоже, как в лучших домах, одна проблема – не очень удачное место. Нет поблизости предприятий с большим штатом и хорошими зарплатами, а жильцам окрестных домов обедать в ресторане нужды нет. Возможно, по вечерам проблемы с клиентами сходили на нет, но сейчас в зале пусто, один только столик занят – Гордеев за ним, и тот в одиночестве. На часах – тринадцать двадцать пять, а Насти все нет.

Звонить он ей не будет – затушит сигарету, запьет последнюю затяжку глотком кофе, поставит пустую чашечку на стол, и домой. Но уходить не хотелось: ему нужно было поговорить с Настей, выяснить один интересный момент.

Он уже затушил сигарету, когда она все-таки появилась. Как будто следила за ним, ждала, когда он соберется уходить, только тогда и внесла себя в ресторан…

Волосы распущены и распушены, сочный вечерний макияж, средней длины и со смелым декольте платье, туфли на шпильке. Ножки у нее все такие же длинные и стройные – аккуратные округленные коленки, изящные щиколотки. Тело ее полнело, а ножки – нет… Да и не такое уж и полное у нее тело. Или платье сглаживало недостатки фигуры, или Настя похудела с тех пор, как они в последний раз виделись. Но платье у нее вовсе не просторное, можно даже сказать, облегающее. А как соблазнительно смотрятся полубюсты в декольте… На нее можно было засмотреться, но Гордеев постарался сдержать эмоции. Да, Настя хороша, но с ней уже покончено. Во-первых, он и не собирался изменять жене, а во-вторых, слово дано, и его нужно сдержать.

Лера сама посоветовала ему встретиться с Настей, надо, сказала, поговорить с ней и расставить все точки над «i». Согласился он легко, без скрипа, но слово дал по своей воле, никто из него никаких клятв не тянул.

– Привет! – ярко улыбнулась Настя.

Официант с угодливой улыбкой выставил из-за стола стул, скользнул взглядом по ее задним выпуклостям, как будто собирался оправить на них платье. Раз уж взялся ухаживать за дамой, то нужно идти до конца. Но не оправил, Настя сделала это сама – легко и непринужденно. Пригладила платье, села, поставила локотки на стол, приложив к подбородку изящные, с роскошным маникюром пальцы. Кокетливый взгляд, жантильная улыбка, манерная мимика – она смотрела на Гордеева, заманивая в свои сети, и ничуть не стеснялась этого.

Да, она похудела за два месяца и, судя по всему, на диету села ради него. А сегодня сама пришла к его горе.

– Извини, дорогой, задержалась немного.

Официант подал ей меню, Настя открыла папку и небрежно махнула рукой, отсылая его.

– Значит, в лесу вчера был, – изображая веселье, натянуто улыбнулась она.

– С женой, – уточнил он.

– По грибы, по ягоды.

– По грибы. По белые.

– Тогда и мне что-нибудь с грибами… – Она четкими, волнующе-мягкими движениями закрыла папку, повела плечом, как будто собиралась передать ее Гордееву, но положила на край стола.

У него свое меню, и он должен сделать выбор с учетом ее предпочтений.

– И как там в лесу?

– Хорошо. Птицы поют, белки с ветки на ветку прыгают.

– Знаю я одну такую белку, – усмехнулась Настя. – Тоже по веткам прыгает. Одну ветку Ритой зовут.

– Рита уже в прошлом.

– А она это знает?

– Думаю, она это поняла.

– И не жаль девчонку? Она места себе не находила…

– Не находила или не находит?

– Уже нашла.

– И как это место зовут?

– Слава. И он будет свидетелем на свадьбе у Кати.

– На свадьбе?

– Представь себе, твоя дочь выходит замуж!

– Все-таки моя дочь?!

– Ну, если ты этого еще не понял…

Она взяла сумочку, сначала достала оттуда пачку дамских сигарет, небрежно бросив ее на стол, затем появился свернутый вчетверо лист бумаги, который оказался в руках у Гордеева.

– Это копия, если не поверишь, принесу подлинник.

Ксерокопия снята была с заключения генетической экспертизы, результат которой как минимум озадачивал. Екатерина Лопахина с максимальной степенью вероятности могла быть дочерью Михаила Викторовича Гордеева.

– Э-э… – Он озадаченно поскреб затылок.

– Нечего сказать? – усмехнулась Настя.

– Ну-у… Насколько я знаю, такая экспертиза делается с согласия… э-э… предполагаемого отца.

– Извини, что не поставила в известность.

– Я не думаю, что это тяжкое преступление, – сказал он, глянув на дату под документом. – Десять лет уже прошло, срок давности истек…

– Срок давности истек, а отцовство осталось.

– Отцовство с чем-то сверять нужно, без генетического материала тут никак, а я разве что-то сдавал?

– А помнишь, ты палец порезал, я тебе повязку наложила?

Гордеев кивнул – да, было такое. В тот день Настя была с ним необычно мила, он уловил в ее глазах намек, распалился. Она уже сидела на столе, коленками обжав его бедра, и даже как будто собиралась лечь на спину, когда он случайно порезал палец об острие канцелярского ножа. Она заметила кровь и как будто даже обрадовалась. Только сейчас он мог догадаться о причине этой странной радости. Она собралась принять в себя один образец ДНК, а случай предложил ей другой, и мужу не пришлось изменить…

– И зачем тебе все это было нужно?

– А вдруг мне нужны были деньги? – неопределенно пожала плечами Настя.

– Ты всегда могла их получить.

– В обмен на что?

– А чем тебе не нравился такой обмен?

– Ну-у…

– А сейчас ты чего хочешь?

– Я хочу? – слегка растерялась Настя.

Вид у нее был, как у женщины, которой сказочный волшебник вдруг предложил загадать три любых желания, но на раздумье дал всего пять секунд, а хотелок больше, чем в голове мыслей, и какую из них выбрать? А медлить нельзя, иначе сгорят желания, поэтому залихорадило разум, замелькало в глазах.

– А разве нет? Ты же не просто мне бумагу показала!

– Я сказала, что Катя выходит замуж…

К столику подошел официант, Гордеев сделал заказ. Солянка на крепком отваре из рыбы и омаров, соте из шпината и белых грибов, как просила Настя, эскалоп из утиной печени под яблочным дымком – так, ничего особенного.

– Тебе нужны деньги на свадьбу? – спросил он, когда официант исчез.

– Пфф!.. Да, нужны!

– Сколько?

– Там не только на свадьбу… – Настя нервно схватилась за сигареты, стараясь не смотреть на него.

Гордеев и сам был в замешательстве. Настя могла понести от него, и ничего удивительного, если Катя действительно его дочь. Он даже подозревал это. Но все равно результат экспертизы застал его врасплох. И еще он понимал, зачем Настя открыла карты, а с деньгами у него не густо. Ира из комы так и не вышла, а без ее подписи счет не вскроешь. Заграничный счет распечатать? Но это неприкосновенный запас, да и не просто все.

– Что еще?

– Мы уже разобрались, ничего с Катей у тебя не было… А с Ритой было! И Рите ты квартиру купил…

– Кате нужна квартира? – Гордеев понял, куда клонит Настя, и решил ей помочь. Пока только словом.

– Да, было бы неплохо, – кивнула она, наконец-то посмотрела ему в глаза.

– На свадьбу дам триста тысяч. А квартира потом…

– Нужно пятьсот.

– Извини, больше нет… У меня проблемы, если ты не знаешь.

– Проблемы?

– А ты не знаешь? – Гордеев наблюдал за Настей, его интересовала ее реакция на происходящее.

И еще ему нужно было знать, какое отношение она имеет к Раскатову.

– Ну да, ты говорил… Да, говорил, – как будто вспомнила она.

– Говорил. Мне покушение на следователя шьют.

– Да, да, говорил! – Настя сокрушенно всплеснула руками.

«Действительно, как она могла это забыть?»

– Это серьезная статья, Настя. – Он смотрел на нее пристально, с осуждением. – Это очень серьезная статья.

– Да, конечно!

– А ты как будто из лесу вышла.

– Я из лесу вышла? Ты же там был!

– Я говорю, как будто вышла. Как будто ничего не знала.

– Да нет, знала… – Настя растерянно смотрела на него.

– Знала. В том-то и дело, что знала. Знала, что нормально у меня все. Ну, относительно нормально…

– Не знала я, – еще больше растерялась она.

– Тогда почему не спросила?

– Ну, собиралась…

– Рому Раскатова давно знаешь?

– Рому?! – Настя захлопала глазами, глядя на него. – Ну, знаю… А что?

– Он тебе про меня рассказал?

– Рома?! – Лицо у нее застыло, а в глазах, казалось, лихорадочно крутились мысли.

– Он мужа твоего знает.

– Вадима?

– А у тебя еще есть муж?

– Ну… В каком-то смысле… Ты мне как муж был… С работой мне помог, платил хорошо… Вадим плохо зарабатывал, и если бы не ты… Я понимаю, это звучит глупо, но я тебя воспринимала как второго мужа…

Похоже, Настя заговаривала ему зубы, но так это или нет, напрямую Гордеев спросить не решился. Он просто оборвал ее:

– А Рому ты как воспринимала?

– Ну, Рома мне просто нравился… – потупилась она.

– Нравился?

– Симпатичный мужчина, что уж тут говорить.

– А муж как к этому относился?

– А он ничего не знал! – Настя подняла на него глаза, но тут же опустила их.

И голову низко склонила, казалось, щеки вот-вот зальются краской.

– У вас что-то было?

– Ну-у… Я бы не хотела об этом говорить…

– Как ты с ним познакомилась? – допытывался Гордеев.

– Давай не будем! – Настя умоляюще посмотрела на него.

– А может, все-таки будем?

– Я сама не поняла, как это все вышло… Ну, как с тобой, ну, летом… Закрутило, понесло, когда очнулась, было уже поздно…

– Как со мной?

– Да, и один только раз.

– Когда?

– Тебе что, во всех подробностях рассказать? – Настя раскраснелась, но не только от стыда.

Не в том направлении разговор пошел, куда она его направляла, из-под контроля вышел – не удержать.

– Он тебе про мои проблемы рассказал?

– Ну, он.

– И то, что меня под залог выпустили?

– И то, что тебя под залог… – протяжно и как будто с раскаянием вздохнула она.

– И со мной ты встретилась, потому что он попросил?

– И с тобой я встретилась, потому что… – Настя осеклась, осознав собственную глупость.

Нельзя ей было признаваться в сговоре с Раскатовым, но поздно уже пить «Боржоми».

– Что ты хочешь от меня узнать?

– Я?! Узнать?! – вне себя от возмущения протянула она. – У твоей дочери свадьба! Если у тебя нет денег, так и скажи! В душу зачем лезть?

– Нет у меня денег, – кивнул он. – Я свой бизнес продал. А бизнес моей сестре принадлежал. Она не может вернуть мне мои деньги. Так Раскатову и передай!

– Не может вернуть твои деньги? – с озадаченным видом повторила Настя.

– Так ему и передай! – с презрением к ней усмехнулся он.

– Так ему и передам…

– И не стыдно? – Гордеев двумя пальцами взял за край свернутого вчетверо листа и небрежно перебросил через стол. – Забери свою липу!

– Это не липа!.. – Настя приподнялась со стула, выгнула спину, расправила плечи, ресницы взлетели, взгляд вспыхнул. – Я подлинник принесу!..

– Принеси, – не сводя с нее глаз, кивнул он.

– Не веришь?

– Извини, вышла из доверия!

– Да пошел ты!

Настя скомкала бумагу и швырнула ему в лицо. Вскочила, схватила сумочку и с видом оскорбленной невинности торопливо покинула ресторан.

Гордеев не собирался ее останавливать. Зачем? Пусть убирается к черту! Сука!.. «Сама не поняла, как это все вышло»… Шлюха!..

Официант подал солянку, Гордеев развернул смятое заключение, разорвал, раскрошил и раскидал по тарелкам, после чего попросил счет. Не будет он здесь обедать, домой поедет. Лера накормит!..

Но доехал он только до трактира, где не так давно имел разговор с Раскатовым. Развернулся на знакомом перекрестке и вернулся в город. Он знал, где находился офис этого проходимца, туда и отправился. Но поговорить с Раскатовым так и не смог. Оказалось, он уехал за границу на отдых – куда, с кем, до какого времени, об этом ему не сказали. Но в отпуск он ушел на прошлой неделе, не так давно… А может, и не уезжал он никуда? Возможно, в городе сейчас где-то, у себя дома, туда к нему и наведывается Настя, там он с ней и дружит.

Гордеев знал, куда ехать, но зря только бензин сжег. На звонок вышла домработница и вежливо, но категорично послала его домой. Действительно, Раскатов находился в отпуске, где-то на Гоа, в тропическом раю – ест кокосы, жует бананы. Но ничего, когда-нибудь он вернется, если не подавится…

По пути домой Гордеев заехал в магазин сувениров и купил там две одинаковые зажигалки.

Глава 14

Чудеса случаются в любое время суток, но для Иры оно произошло ночью. А утром позвонили Гордееву. Он бросил все и приехал в больницу, но, как оказалось, его опередили. Ира лежала на кровати, с блаженной улыбкой смотрела в широкое окно на плывущие за деревьями тучи, но улыбалась так, как будто видела солнце. Светляков сидел на стуле и держал ее за здоровую руку, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Ирина Сергеевна, значит, вы утверждаете, что вас ударил Олег.

– Я не утверждаю, я говорю. – Она посмотрела на следователя с той же радостью, но так, как будто только-только его увидела.

– Почему он вас ударил?

– Я же вам сказала, мы поссорились… Ой, Миша пришел! – Ира вытащила из-под одеяла скрюченную ручку и в восторге захлопала в ладоши.

– А-а, Михаил Викторович! – Светляков нехотя поднялся, повернулся к нему.

Но руку не протянул, даже движение сделал, как будто собирался увести ее за спину, хотя и удержался от этого.

– Ну и что вы тут узнали, если не секрет?

Гордеев нарочно посмотрел на его правую руку, заостряя внимание на его недоброжелательности.

– Думаю, к вам претензий нет.

Гордеев поцеловал Иру, здороваясь с ней, только затем спросил, кто такой Олег.

Она почему-то потупилась и даже покраснела, как будто изменила ему с этим парнем. В это время в палату зашел врач и попросил гостей удалиться. Оказывается, он совершал должностное преступление, разрешив Светлякову допросить больную.

– Вечером приходите, вечером, – закрывая дверь в палату, сказал Степан Васильевич.

Его слова эхом разнеслись по гулкому коридору. Здание старое, толстые стены и высокие арочные потолки создавали особую, звучную акустику, сейчас так не строили.

Гордеев и Светляков спустились вниз, вышли во двор.

– Быстро вы приехали, товарищ капитан.

На улице дул ветер, он относил звуки в сторону, распыляя их, но Светляков не мог не услышать Гордеева.

– Да уж.

– Я смотрю, лихо вы за это дело взялись. В Долгопольск ездили, с Сотниковым встречались.

– Встречался.

– С Федосовым говорили.

– Говорил.

– Про меня справки наводили. Все-таки на меня думали.

– Наводил. Думал.

– А это не я, оказывается, Иру толкнул какой-то Олег. Что вы о нем узнали?

– Простите, а вы давно следователем стали?

– Ну да, вы у нас следователь, – усмехнулся Гордеев. – Извините, забыл… Так давно с вами не виделся, что забыл… Как-то интересно получается, вы и с Сотниковым встречались, и с Федосовым, а со мной после этого так ни разу и не поговорили. Вспугнуть боялись?

– Вспугнуть? – Светляков посмотрел на него с интересом, как психиатр на своего пациента, который по простоте своей душевной разгадал его нехитрый, в общем-то, план.

– Я так понимаю, о завещании вы знаете.

– Ну, есть сведения…

– Ждали, когда я свою сестру в мир иной отправлю? Это было не трудно, достаточно с врачами поговорить.

– Да, врачи могли бы пойти вам навстречу…

– Вы их предупредили?

Светляков цокнул языком, выражая разочарование, смешанное с восхищением.

– Кто такой Олег? Что вы о нем узнали? – Свой вопрос Гордеев повторил уже в другой обстановке. И другим тоном.

– Ну, пока ничего такого. Подъехал какой-то парень, попросил воды попить, ну, слово за слово…

– Дайте воды попить, а то так есть хочется, что переночевать негде.

– Вот-вот! – доверительно улыбнулся Светляков.

– Руку и сердце не предлагал?

– Я так понял, что все к этому и шло…

– И для чего все это, тоже поняли?

– Да, Олег знал, что Ира богатая невеста.

– И как этого Олега найти?

– Составим комбинированный портрет, объявим в розыск, – пожал плечами Светляков.

– А что так неуверенно? – усмехнулся Гордеев.

– Почему неуверенно? Просто нет желания отчитываться перед вами, – нехорошо глянул на него следователь.

– Все-таки меня подозреваете… Вдруг это я Олега озадачил, да?

– А вдруг? – хлестнул взглядом Светляков.

– Наследство, все дела…

– Наследство… Я же не просто так в Долгопольск ездил, мне интересно было про вас узнать, психологический портрет составить…

– Составили?

– Составил… Нехороший вы человек, Гордеев, нехороший. Люди работают, свои кровные в бюджет отдают, а такие, как вы… – Светляков взял паузу, вопросительно и с укором глядя на него.

Продолжать, он спрашивал, или нет. Гордеев покачал головой, опустив глаза. Не надо ничего говорить, он и без того все понимает. Да, грешен, и вину свою осознает, даже оправдываться не собирается.

– Иру в свои дела впутали, бизнес на нее свой оформили. В переплет попали… А в переплет вы должны были попасть, рано или поздно это должно было случиться. Одна акула сожрала другую… Ну, вас, Гордеев, не жалко, а за Иру обидно…

– И какая акула меня сожрала?

– Да это так, к слову…

– Федосов?

– Ну, раз уж разговор зашел… Да, Федосов. Или нет?

– Или да. В какой-то степени да… Вы, молодец, капитан, хорошо работаете, глубоко копаете… Под меня. На пару с Федосовым. Я так понимаю, он вас на содержание взял?

– Это вы зря, Гордеев! – нахмурился Светляков.

– Про наследство вы ему сказали?

– Вообще-то все было наоборот.

– Он вам сказал? С какой это стати? Ну да, вам же мотив нужен был, а он вам подсказал. Я убиваю Иру и через ее труп возвращаю свои деньги.

– Возможно, и так… А возможно, в этом замешан сам Федосов, – Светляков ожесточенно тер кончик своего носа, в отчаянном раздумье глядя на Гордеева.

– Да ну!

– Я видел мотоцикл возле его офиса.

Гордеев задрал брови на предельную высоту, выражая крайнюю степень заинтригованности.

– Протектор я разглядеть не успел, но ширина колеса примерно такая же, какая осталась у ворот Ириного дома. И ширина, и округлость… Мотоцикл спортивный, «Кавасаки»…

– А протектор почему вы разглядеть не успели?

– Уехал протектор. Вместе с мотоциклом.

– И под кем?

– Парень какой-то был. Он уже сидел на мотоцикле, когда я подъехал. Я успел разглядеть только его затылок. Он надел шлем и укатил…

– Номер вы, конечно, запомнили?

– Не было номера…

– Отличный повод, чтобы задержать.

– Повод был, скорости не было, – Светляков с досадой кивнул на свою «четверку». – Я бы не угнался…

– А Федосов что сказал? Вы же говорили ему про мотоцикл?

– Да, сказал. Он посмеялся. Вы же знаете, где он заседает, в этом здании есть и другие офисы.

– Федосова голыми руками не возьмешь.

– Я это уже понял… – вздохнул капитан. – Да и не нужен он мне.

– Да, извините, совсем забыл, – саркастически улыбнулся Гордеев. – Вам я нужен.

– Вы бы могли отключить Иру от аппарата, но вы этого не сделали. Честно ждали, когда она придет в себя. Значит, вы не такой уж и плохой человек… Надеюсь, вы вернете Ире ее дом?

– А я ничего не отбирал.

– Вот и хорошо. А свои деньги, вы, Гордеев, у нее заберите, она, тьфу-тьфу, в трезвом уме и здравой памяти, если надо будет, я это подтвержу. Пусть подпишет документ, и оставьте ее в покое. Пока ваши деньги у нее, спокойной жизни ей не будет, кому, как не вам, это понимать. Я бы очень не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Я вам больше скажу, если с ней что-то случится, я вас в порошок сотру! – Глаза Светлякова налились вдруг кровью.

Гордеев невольно шарахнулся от него.

– Надеюсь, вы оставите Ире какое-то содержание? – смягчаясь, спросил следователь.

– Да, конечно.

– Вот и хорошо… – совсем успокоился Светляков.

И направился к своей машине – расслабленной походкой усталого человека, не отталкиваясь от земли, а просто выбрасывая ноги вперед от колена. Нехотя достал из широкого брючного кармана ключи, снял свою «Ладу» с охраны, сел, откидываясь в кресле, в рассеянном раздумье глянул на Гордеева, вставил ключ в замок зажигания.

Михаил Викторович смотрел на него, пытаясь разгадать логический ход его мысли. Светляков еще приедет сюда, с Ирой составит фоторобот предполагаемого преступника – но станет ли он его искать? Это нужно ехать в Долгопольск, брать под наблюдение офис Федосова, ждать, когда появится «всадник» на «Кавасаки», брать его за горло, снимать с него шлем и сверять с фотороботом. А дальше? Ну, докажет Светляков его вину, и что? Олег всего лишь ударил Иру, головой она как бы ударилась уже сама, ну, дадут ему два-три года, и то условно. А выяснение отношений между господами Гордеевым и Федосовым останется за кадром, но Светляков мог оказаться в эпицентре событий – со всем отсюда вытекающим. А оно ему нужно?

Похоже, больше всего Светлякова в этой истории волновала сама Ира. Какая-то мразь подняла руку на женщину-инвалида, как тут можно остаться равнодушным? Но Ира пришла в себя, и теперь, казалось, Светляков озаботился ее будущим. Обезопасить ее хочет, ну, и на жизнь должно что-то остаться… А мотоциклист – дело десятое, и не важно, кто его найдет. Гордееву это нужно больше всего, ему и карты в руки.

А может, Светляков хотел посмотреть, как Гордеев отреагирует на информацию – займется он Федосовым или нет? Ели нет, значит, он сам организовал покушение на Иру. Действительно, зачем искать черную кошку в чужой темной комнате, когда она гуляет в своей? В любом случае Светляков не зря подбросил информацию о «Кавасаки», есть у него какая-то задумка – возможно, подлая. Вдруг и не было никакого мотоцикла возле офиса, может, он нарочно придумал его, чтобы стравить с Федосовым…

А если не придумал? Если уши действительно растут от Федосова?.. Тогда этот гад и покушение на Сотникова организовал, и ствол Гордееву во двор подбросил…

Но ко всем этим несчастьям причастен и Раскатов, после недавней встречи с Настей Гордеев ничуть в этом не сомневался. Один заварил кашу, а другой бросил туда дрожжи – себе на пользу…

Федосов подъезжал, предупреждал не лезть в его огород, Гордеев сохраняет дистанцию, и, как итог, ничего плохого не происходит. Возможно, и дальше так будет, если не трогать Федосова. Может, и не нужно искать никакого мотоциклиста? Или пусть Светляков этим занимается… А может, нанять частного детектива?..

«Четверка» уже выехала с больничного двора, скрылась за воротами, а Гордеев еще долго смотрел ей вслед, пытаясь найти правильное решение.

А когда пришел в себя, отправился к Ире. Чем бы он ни занялся в будущем, в настоящем он должен был решить для себя главный вопрос. Он должен вернуть себе свои же деньги, а там будет видно, как жить дальше. Все документы уже давно готовы, Ире осталось только поставить под ними свою подпись. Ну, и нотариуса на всякий случай не мешало бы организовать.

Дел у него сегодня много, и нужно спешить, а то как бы другие не опередили. Ира сейчас в центре внимания, возможно, и Федосов уже нацелился на нее… Гордеев ускорил шаг…

* * *

Круговорот воды в природе – механизм сложный, созданный Богом, только ему и подвластный. А круговорот денег в природе вещей создали люди, возможно, с подсказки нечистых сил. А там, где люди, там хитрость, коварство, обман. Гордеев очень переживал, пока восемнадцать миллионов не легли на открытые им в разных банках счета.

Ира подписала дарственную, банк оформил ее счет на него, но Федосов знал, где хранятся деньги, от него можно было ожидать любой подлости, но вся сумма благополучно перекочевала в другой банк, а оттуда уже рассыпалась по разным счетам. Нельзя хранить яйца в одной корзине…

Гордеев хлестко ударил по ладони пачкой долларов. Сотенные купюры новенькие, запах типографской краски в них и соленых ветров. Деньги действительно пересекли океан, скорее всего, Атлантический, но пахнуть морской водой они не могли, Гордеев это понимал. И все же запах океана пьянил сознание. А может, это просто зов моря? Он провел с женой прекрасный медовый месяц среди русских березок, а за границей, на морском курорте, так и не побывал. Сейчас он мог себе это позволить. Официально дело еще не закрыто, подписка не снята, но Вершков уже не столь категоричен.

– Может, на Гоа махнем! – Он еще раз шлепнул по руке банковской упаковкой.

Он обналичил всего десять тысяч, больше не нужно. В Долгопольске работал филиал московского банка, в котором он открыл расходный счет, карточка в кармане – проблем не будет. А наличные тысячи – это как показатель успеха. Хоть и пытался Федосов его кинуть на восемнадцать миллионов, но у него ничего не вышло. Деньги на счетах, их всегда можно пустить в новое дело. Сейчас одна главная задача – как правильно ими распорядиться. А то вложишься в какую-нибудь пустышку, расхлебывай потом…

– Не хочу, – покачала головой Лера.

– Почему?

– Мне в Саврасье лучше.

Они находились в люксе столичной гостиницы, окно большое, во всю стену, вид на Москву с высоты птичьего полета, панорама – залюбуешься. Сколько раз Гордеев подходил к окну, смотрел вниз, а Лера однажды только и глянула. Не высоты она боится, просто городские пейзажи ее не вдохновляют. Не хочет она в городе жить…

– Да ну!

– Я там жить начала… – Она смотрела на него с нежной, затаенной улыбкой.

Он кивнул, соглашаясь с ней. Он и сам почувствовал там вкус нормальной семейной жизни. Достаточно приятный вкус… Но разгульная жизнь тоже неплохо – этот запах свободы, женские ароматы, одна эйфория успеха чего стоит. Драйв, адреналин… Все это так здорово, но пусть это останется в воспоминаниях. Все, хватит, нагулялся… Или нет?..

– Я бы в Лондон слетала, Ярика надо бы забрать, – неуверенно сказала Лера.

Она еще в августе летала в Англию, оформила сына в школу-пансион. Там он в безопасности, а здесь и под грозу можно попасть. Как ни думай, а тучи над головой еще не рассеялись.

– Может, рано?.. Да и где он здесь будет учиться? В деревенской школе?

– Ну, можно что-нибудь придумать, – пожала плечами Лера.

– Придумаем… Обязательно что-нибудь придумаем. Но не сейчас. Потом, когда все уладится. Или сами в Англию уедем, когда дело закроют.

– Я бы не хотела, – тихо сказала она, спокойно, без претензий глядя на него.

Как он скажет, так и будет, и она примет любое его решение.

– Да мне тоже, честно говоря, не хочется, – качнул головой Гордеев.

Действительно, чего он в той Англии не видел? Погода отвратительная – дожди, туманы. Может, еще в Шотландию забраться – в холода?..

– Вот если бы на Гоа, хотя бы на недельку… Акул покормим, и домой, – с наигранной кровожадностью усмехнулся он.

– Акул?

– Да, Раскатова на кусочки порубить, и на корм акулам. Или лучше целиком?

– Раскатова?! – Лера в недоумении вскинула брови.

И руки вперед выставила, растопырив пальцы. Воображение нарисовало акулу и ее на месте Раскатова, и вот она уже мысленно, реальным движением рук отталкивает оскаленную пасть. Сама защищалась. Или Раскатова собой закрывала?

– А тебе что, жаль эту гниду? – нахмурился Гордеев.

– Ну, гнида он или нет, за него посадить могут.

– А никто и не узнает.

– Ты это серьезно?

– Ну, если честно, то не очень. Но если сам на акулу напорется, буду только рад… Может, уже?

Он очень хотел поговорить с Раскатовым, искал с ним встречи, но к тому времени, как они с Лерой отправились в Москву, Рома еще не вернулся. Вдруг его действительно акулы сожрали?..

– Ты мне говорил про Настю… – с какой-то задней мыслью задумалась Лера. – У меня нет никаких иллюзий на счет Ромы, но мог ли он спать с Настей?

Гордеев не скрыл от жены свой разговор с Настей, и про то, как Раскатов спал с ней, рассказал. Лера тогда ничего не сказала, хотя, казалось, в ней уже шелохнулось сомнение.

– А почему нет?

Он и сам в том сомневался. Хотел сомневаться. Как это так, от него Настя нос воротила, а кому-то там уступила. Но этими сомнениями двигало уязвленное самолюбие.

– По разговору я поняла, что Рома очень уважал ее мужа.

– Который ненавидит меня… – вспомнил Гордеев.

– Дело не в этом, – покачала головой Лера.

– Почему не в этом?.. – в раздумье спросил он. – Может, как раз в этом! Может, они вместе затеяли против меня?

– Вместе?

– Рома наказывал меня за тебя, Вадим – за жену.

Лера тихонько вздохнула, с грустью глянув на него. И он понял значение ее взгляда. Раскатов, Лопахин, Федосов – и все против него… Действительно, не много ли дерьма в одну кучу намешано? Раскатов уже признался, Федосов сильно под подозрением, еще Лопахина здесь не хватало?

А может, Лера хотела упрекнуть его во всех любовных похождениях сразу. Гулял он много, и с чужими женами бывало, значит, обиду на него мог затаить не только Лопахин…

– А зачем Лопахину меня наказывать? – спросил он, даже не пытаясь сдержать нарастающее раздражение. – Я с его женой не спал! Настя ему со мной не изменяла!.. Да, представь себе!

Казалось бы, он уже давно должен был признаться в этом, но язык не поворачивался. И дело не только в мужском самолюбии, таком глупом и эгоистичном в своем проявлении, просто Лера не поверила бы ему. Столько лет Настя обреталась бок о бок с ним, и ни разу, ничего?.. Тем более однажды было, пусть уже после того, как стреляли в Сотникова.

– И что ты хочешь этим сказать? – побледнела Лера.

Двадцать лет они жили как чужие, но вдруг проскочила между ними искра, которая не только разожгла чувства, но и обострила взаимное восприятие. Они вдруг научились понимать друг друга с полуслова. Именно поэтому Лера так внутренне напряглась.

А он как раз и хотел сказать ей то самое, о чем она подумала. В отличие от нее, Настя не изменяла своему мужу. Было же у нее с Ромой? Было! И она сама в этом призналась. Пусть и на ранних стадиях брака, но ведь было.

Да, ему было, в чем упрекнуть ее, и он уже сказал «а»… Но зачем говорить «б»? Зачем осуждать дорогого человека в том, в чем она сама могла его обвинить? Сам хорош – гулял налево-направо.

– Ничего, – сжав кулаки, сквозь зубы сказал он.

Нет, не нужно ворошить прошлое, никому от этого лучше не станет.

Гордеев подошел к окну, откинул штору. Город лежал как на ладони, но где-то на востоке, за синими далями и седыми туманами, лежало Саврасье. И очень скоро они с Лерой будут там. Возможно, в том же месте, по соседству с Ирой, поставят свой дом, такой же деревянный, такой же живой. И будут жить счастливо и в свое удовольствие, не думая о плохом, вспоминая только хорошее. А если вдруг воспоминаний окажется мало, они додумают… Все у них будет хорошо. Если они оба этого хотят, то будет…

Лера тихонько подошла к нему, на одно плечо мягко положила руку, на другое – подбородок. Какое-то время они стояли молча, но вот она тихонько сказала:

– После нашей свадьбы у нас было всего два раза. И только первый год. Рома тогда третий курс закончил… И все. И если тебе вдруг скажут, что было не так, ты не верь… Не было ничего…

– Кто скажет?

– Я же знаю, ты еще будешь говорить с Ромой. Ты не успокоишься, я знаю. Ты сильный, ты справишься… Но в плохое не верь. Верь только в хорошее… Я люблю тебя… Я тебя очень люблю…

Гордеев кивнул. Да, он верил своей жене. Как верил в ее любовь… И сам любил. Более того, давно уже пора было озвучить свои чувства, и не только на языке тела. Да, он скажет ей, и его признание прозвучит как покаянное слово… Да, он должен покаяться перед ней в своих изменах…

Глава 15

В невспаханную землю зерно не ложится, а чтобы получить урожай, ее нужно еще и пóтом полить. Но Гордеев для этого всего лишь проложил борозду – он нанял частного детектива, и тот выследил-таки мотоциклиста.

Он решил с деньгами, съездил в Москву, вернулся, а дома его ждал результат. Савиков Олег Пантелеевич, племянник господина Федосова. Ларчик, как оказалось, просто открывался. И ларчик не пустой, замка на нем не было, а крышку с него только-только сняли. Но лучше раньше…

– Я так понял, не пришей рукав пацан, оторви и выбрось, – с усмешкой сказал широкоплечий приземистый мужчина с густыми, слегка подкрученными на внешних уголках бровями.

Немолодой он уже и не совсем здоровый. Сиплый, насквозь прокуренный голос, натужное, запыханное дыхание, ничем не убиваемый запах кондового табака. Землистого цвета лицо, нос в синюшных прожилках, впалости под глазами. Майор милиции на пенсии, частный детектив на подработке. Слово «полиция» он не признавал, как был офицером милиции, так им и оставался.

– Третий год на третьем курсе института учится. Дядя суровый, учебу оплачивает, а экзамены покупать не хочет.

– А денег все равно жалко, – хмыкнул Гордеев. – Пусть жена оплачивает.

– Это ты про Басову?.. Ну, тут я не знаю, тут с ним самим разговаривать надо.

– Поговорят… Спасибо тебе, Аркадий Валерьевич, большое дело сделал!

Гордеев сунул в карман клетчатого пиджака конверт со второй половиной гонорара.

– А дальше что?

– Следователь этим делом занимается, пусть он и разбирается.

В сущности, Гордееву нужен был не столько мотоциклист, сколько собственное участие в розыске. Светляков – мужик со странностями, он до сих пор подозревал его, и неизвестно, к чему это все приведет, если устраниться от розыска. Ну и сам по себе мотоциклист был ему интересен. И личность его установлена, и внешность сверена. Да, это был тот самый Олег, портрет которого составили по показаниям Иры.

Нашли мотоциклиста, установили его причастность к Федосову – Гордееву все ясно, дальше пусть Светляков работает, степень вины устанавливает, привлекает. И Сотников может подключиться. Логика проста, если Федосов с Ирой согрешил, то и следователя тоже он наказал. Пусть разбираются с ним, пусть наказывают, а Гордеев постоит в сторонке. Надоела ему вся эта возня, а раз виновник его бед установлен, можно дух перевести в ожидании, когда река пронесет мимо труп его врага…

– Ну, мы бы могли и сами установить, – как-то странно посмотрел на него Усатов.

Он и в допросе поучаствовать хотел, стариной по случаю тряхнуть, и денежку за это не прочь был срубить.

– Адрес мы его знаем, подъедем, предъявим корочки, поговорим.

– Какие корочки? У тебя же милиция, а сейчас полиция.

– А я товарища возьму, он еще служит, и корочки у него настоящие. И тебя возьмем, послушаешь, что Савиков скажет. Из первых, так сказать, уст послушаешь. А то к следователю тебя не подпустят. Да и не скажет он у следователя ничего, дядя адвоката пришлет, и закроется коробочка… А нам скажет. У нас свои методы… Ты, Михаил Викторович, не бойся, бить мы его не будем, это не в наших правилах. А психологические методы воздействия – это самое то. Заодно посмотришь, что такое творческий подход к делу.

– Творческий?

– Ага, смотр художественной самодеятельности… Но вход, сам понимаешь, платный.

Гордеев усмехнулся. Не ошибся он: детектив действительно собирался содрать с него лишнюю копейку. Может, и не нужно отказываться от услуг? Сегодня Усатов поможет ему с племянником Федосова, а завтра решит проблему с ним самим. Если бывший майор действительно крутой мент, почему бы не заручиться его поддержкой?

* * *

Сначала ресницы густо красятся, потом их смачивают водой, пальцами размазывают тушь вокруг глаз – получается истекающая слезами девочка. Несчастный вид, порванное платье, один полосатый гольф натянут выше колена, другой спущен до самого низа. Глядя на это чудо, Гордеев испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, ему интересно было смотреть, как работает Усатов, но с другой, эта бутафория попахивала сроком за незаконные действия как минимум. И девушка какая-то непонятная, уж очень она похожа на наркоманку, которая за дозу готова оказать любую услугу.

Раннее утро, над городом рассветная хмарь, смешанная с зыбью тумана, в подъезде дома безлюдно, и слышно, как Усатов пыхтит над Леной, готовит ее к выходу на сцену. Гордеев молчит, одолеваемый сомнениями, а напарник Усатова, немолодой, долговязый мужчина с огромным кадыком под сильно выпирающей нижней челюстью, тихо зевает в кулак. Капитан тоже готовился к выходу, и за его кажущейся расслабленностью угадывалась сжатая пружина.

– Ну! – Усатов перекрестил девушку.

Подошел к двери, достал из кармана отмычки. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы справиться с замком. Он уже был здесь, примеривался к двери, поэтому знал, какие именно отмычки брать.

Дверь открылась, и Усатов, улекая за собой Лену, скрылся в квартире. Вслед за ним с удостоверением наперевес втянулся и капитан Спелов. Последним в квартиру заходил Гордеев. Перебрасывая ногу через порог, он почувствовал себя человеком, который преступает закон, и внутреннее побуждение потянуло его назад. Но слишком резво Усатов и Спелов зашли в квартиру, они, казалось, вскрутили воздушную воронку, которая и втянула в себя Гордеева. Он преступил закон и закрыл за собой дверь.

Михаил Викторович не участвовал в спектакле, он всего лишь зритель. Он не стал заходить в спальню, в которую ворвались «актеры», а встал перед открытой дверью.

Олег был не один, с ним в постели находилась девушка с коротко стриженными волосами. Парик лежал на полу, и она, стараясь не выскользнуть из-под одеяла, лихорадочно тянулась к нему. В глазах растерянность, страх, паника. Ее не трогали, а Савикова вытащили из постели. Усатов припер его к стенке, одной рукой он держал его за горло, другой – показывал на Лену. А Спелов тыкал ему в глаза раскрытыми корочками.

– Ты, гад, мою дочь изнасиловал? – рычал Усатов.

Он, казалось, был вне себя от гнева, но при этом старался не кричать: не хотел будить соседей.

– Я?! Вашу дочь?! – Савиков ошалело смотрел на Лену.

Лоб у него узкий, надбровья высокие, глазницы просто огромные, а нос непропорционально маленький. Но и глаза у него тоже крохотные, как белые бусинки с черными на них точками. И рот небольшой, такой разевать надо, чтобы просунуть деревянную ложку с борщом…

– Ты, падла! Мою дочь! Я тебя сейчас кастрирую!

Девушка вдруг соскочила с кровати, выскальзывая из-под одеяла, и, схватив на ходу черное с блестками платье, бросилась к выходу. Гордеев должен был ее пропустить, но Усатов резко глянул на него, и он сгреб ее в охапку.

Усатов кивнул, одобрив его решение, достал из кармана кнопочный нож и выщелкнул из него лезвие перед носом Савикова. В объятиях Гордеева трепыхалась, пытаясь вырваться, обнаженная девушка, но это ничуть его не возбуждало. Нож в руке Усатова напугал его не меньше, чем саму жертву розыгрыша, который мог обернуться реальным наказанием. Вдруг Савикова действительно сейчас кастрируют? Или просто зарежут? Тогда ему предъявят соучастие, а возможно, и попытку изнасилования.

Он уже собирался разжать руки, когда заговорила Лена:

– Папа, это не он!

– Как это не он? – Усатов ошарашенно отскочил от Савикова, толкнув локтем Спелова.

– Не он! – мотала головой самодеятельная артистка.

– Не я! – заорал Савиков.

Но Усатов приставил вдруг острие ножа к его горлу и ввел клинок в плоть по самую рукоять. И Гордеев ахнул, и девушка взвизгнула от страха, но Савиков и не думал умирать. И кровь из раны не хлестала. Оказывается, лезвие вонзилось не в горло, а в рукоять. Обман зрения. Но тем не менее Савиков замолчал.

– Приносим свои извинения! – глядя ему в глаза, сказал Усатов.

Он сунул нож в карман, отпустил парня.

– Э-э… Ну да… – пробормотал бедняга.

А Гордеев разжал объятия, только девушка почему-то не вырвалась из них. Прижалась к нему спиной, смотрит на Савикова. Пришлось самому оттолкнуться. Она почувствовала движение, встрепенулась, стала одеваться.

– Повезло тебе, парень! Я бы тебя из-за Лены в такую бы камеру отправил. Там тебе сразу другое имя дадут… Как тебя звать?

– Олег? – пристально глядя на Савикова, сказал Спелов. – Я его узнал. Он у нас по ориентировке проходит. Савиков Олег Пантелеевич. Он в деревне Саврасье женщину-инвалида изнасиловал. Церебральный паралич у нее, а он ее изнасиловал. Басова Ирина Сергеевна.

– Инвалида изнасиловал?! – вне себя от возмущения простонал Усатов. – Ну ты и мразь!

Не успел Савиков дух перевести, как его снова взяли в оборот. Не выдержал парень психологической перегрузки, затрясло его, залихорадило.

– Я ее не насиловал!

– А что ты сделал?

– Просто ударил!

– Зачем?

– Сам не знаю…

– Ира из комы вышла, сказала, что ты жениться на ней хотел, она отказалась, а ты ее изнасиловал! – насел Спелов. – Так было?.. Она в коме была, а ты ее насиловал!

Девушка уже влезла в платье, на этом и остановилась. Приложив ко лбу все пальцы одной руки, она потрясенно смотрела на Савикова, как будто не человек перед ней стоял, а чудовище.

– Да не насиловал я ее!

– А твой дядя сказал, что насиловал!

– Дядя?! – вскричал парень. – Да это он меня заставил!

– Насиловать?!

– Да какой насиловать?! Жениться! Денег у нее куры не клюют…

– Ну и женился бы!

– Да нет у нее денег! Она сказала, что деньги ей не принадлежат!.. Сказала, что не отдаст…

– И ты ее ударил?

– Ну, сорвалось…

Гордеев представил, как Савиков наседал на Иру, требуя денег, а получив отказ, бьет ее. Беззащитную калеку бьет – кулаком, в лицо.

Он рванул к подлецу и, оттолкнув Усатова, ударил справа. Савиков ударился затылком о стену, плюхнулся на тумбочку, сполз на пол, сел, обхватив голову руками.

– Извини, сорвалось, – бросил он через плечо.

Пусть менты управляются здесь сами, а он уходит – и с чувством исполненного долга.

* * *

Ветерок над рекой, рябь на воде, поплавок мелко качается, но клева нет. Гордеев поднял удочку, чтобы перебросить крючок подальше от берега, а она вдруг задрожала, затряслась, через вибрацию впрыскивая в кровь рыбацкий восторг. Это ни с чем несравнимое чувство, когда на крючке бьется улов. И не думал, и не гадал, а окунька с ладошку вынул.

– И не стыдно с мелочовкой возиться? – раздалось вдруг за спиной.

Гордеев резко повернулся и увидел Федосова. Он стоял в плаще и такой же кожаной шляпе, изображая из себя сурового предводителя американских гангстеров.

На этот раз он был не один, с двух сторон к Гордееву подходили крепко сбитые парни в таких же плащах, но без шляп. Зато на руках кожаные перчатки, как будто для того, чтобы комфортней было бить – ломать носы, крушить челюсти, вышибать зубы.

– Какого черта?

– А племянника моего ударил, не стыдно? – зловеще усмехнулся Федосов.

– Твой племянник еще та мразь.

– Ему всего двадцать три года, ты его со всей силы, кулаком. А если бы убил…

– А если бы он мою сестру убил?

– Ну, не убил же…

– Ты же говорил, что не имеешь отношения к этому делу.

– Не имею. И Олега не заставлял. Просто сказал, что женщина при деньгах…

– И знаешь, кто ты после этого?

– А если не нравишься ты мне?

– Да нет, жаба тебя задушила, – усмехнулся Гордеев. – Мог бы и за десять миллионов бизнес купить, а отдал все восемнадцать.

– Жаба, сука, зверь страшный, беспощадный.

– Зря ты, что ли, Сотникова заказал? И деньги потратил, и свободой рисковал, а восемнадцать лямов все равно отдал.

– Я Сотникова не заказывал, – потемнел Федосов.

– И кто тебе поверит? – усмехнулся Гордеев.

– А мне не надо верить, в таких делах нужно доказывать. А доказательства нет. И быть не может.

– Ну, мне-то все ясно.

– Я просил тебя не лезть в это дело? – Федосов хищно сузил глаза и обнажил крупные, желтоватые, как у волка, клыки.

– Угрожаешь?

– Угрожал я в прошлый раз, но ты ничего не понял.

– Наказывать будешь?.. Ну, давай!.. Только давай до конца! Насмерть! Так, чтобы я больше не поднялся! А то если вдруг я выживу, я тебя на куски рвать буду!

У Гордеева от собственных же слов пошла кругом голова. Это же надо было додуматься – самого себя к смерти приговаривать. Но страх не схватил его за шкирку, не дернул, липкой свой ладонью закрывая рот. Как будто какой-то бес в него вселился. Он отшвырнул удочку, рванул на себе куртку, как матрос – тельняшку. Федосов растерянно вытянулся, с недоумением глядя на него.

– Я тебя, падлу, щадить не стану!

Гордеев шагнул к Федосову и торжествующе засмеялся, глядя, как тот пятится от него. Но до победы было еще далеко. Федосов махнул рукой человеку, который стоял у него за спиной, Гордеев обернулся и увидел надвигающийся на него кулак. Сильный удар в нос взорвал сознание, земля вдруг поменялась местами с небом, голова воткнулась в землю. И тут же кто-то ударил ногой в живот. А сверху на голову снова опустился кулак…

Глава 16

Светляков зашел в палату, в странной своей манере обнюхивая воздух, как будто здесь нерусским духом пахло. Как будто преступники находились не где-то, а здесь. Гордеев повел рукой, показывая на платяной шкаф, в нем пусть посмотрит, вдруг там двое из ларца притаились.

Он помнил, как Светляков осматривал его машину, а толку?.. В принципе, он дал верную подсказку, но на Савикова вышли люди, нанятые Гордеевым. И к чему это привело? Ушиб головного мозга, травма глаза, перелом носа, выбитые зубы, и непонятно, как челюсть уцелела. И внутренностям досталось – почки отбили, печень, два ребра сломаны.

Когда Лера его хватилась, Федосова с его костоломами уже и след простыл. Она сама помогла ему добраться до машины, в Сергеевск его везти не стала, прямым рейсом доставила в Долгопольск. Нанесение телесных повреждений – дело уголовное, Гордеевым заинтересовался следователь из долгопольской полиции, но дело передали в Сергеевский РОВД. В Саврасье все произошло, тамошние пусть и разбираются, вот Светляков и пожаловал. А ему все равно, кто займется его делом, в любом случае Федосова он сдавать не будет. С ментами только свяжись, сам крайним останешься. Да и не нужно беспокоить Федосова, а то он снова своих костоломов по его душу отправит, на этот раз пощады не будет. Но это не трусость и даже не слабость, Гордеев думал в унисон с голосом разума. Он сейчас уязвим, и не нужно обострять ситуацию, а потом уже можно будет взяться за дело. Как он будет бодаться с Федосовым, еще пока не ясно, но война уже объявлена, в этом Гордеев не сомневался. Он останется в Долгопольске, поставит и раскрутит новую строительную фирму, превратит ее в монстра, который сожрет Федосова. Сначала он загонит этого мерзавца в угол, а потом отправит его на больничную койку. Он заставит его пожалеть о своей подлости.

Спасибо Федосову, теперь у Гордеева появилась цель, и он будет к ней стремиться, не отвлекаясь на плотские соблазны, которыми так богата жизнь. Только Лера, только семья. И только месть, которая сделает его миллиардером…

Светляков не стал открывать шкаф, но за него заглянул. Никого не обнаружил, покачал головой, будто сожалея об этом, сел на стул, достал платок, смахнул со лба испарину – как будто на дворе не бабье лето, а самое настоящее, с жарой и духотой.

– Я смотрю, жизнь у вас, Михаил Викторович, бьет ключом.

– По голове, вы это хотели сказать?

– И чей это ключ?

– Как там у вас дела с Савиковым?

– Допросили, взяли подписку, отпустили.

– Дело хоть возбудили? – усмехнулся Гордеев.

– Ну, если подписку взяли… А это ваше… – Светляков обвел пальцами свое лицо и коснулся собственного носа. – Это как-то связано с Савиковым?

– А я это говорил? – удивился Гордеев.

– Я знаю, кто у Савикова дядя…

– Поэтому его и отпустили, вы это хотите сказать?

– Из-за того, что у него дядя Федосов? Нет, конечно!.. Но у него дядя Федосов, а он мужик серьезный. И вы его племянника, если мне не изменяет память, ударили.

– Разве?

– Плюс незаконное проникновение в чужое жилище, противоправные действия.

– Заявление есть?

– Было.

– Видите, Савиков мою сестру чуть не убил, а вы меня виноватым хотите сделать.

Гордеев замолчал и глазами показал на дверь. Если Светляков не может с Савиковым справиться, то куда ему с Федосовым тягаться! Пусть проваливает.

– Вы меня прогоняете? – удивился капитан.

Он еще и разговор не начал, а его уже за дверь выставляют. Какая наглость!.. Но Гордеев так не считал. Он забросил руку за голову, внешней стороной пальца нажал на красную кнопку, и тут же появилась медсестра. Палата платная, каприз больного – закон для персонала.

– Мне плохо, мне мешают.

Светляков поджал губы, понимающе кивнул и, не дожидаясь, когда сестра погонит его, поднялся и ушел. Хотел что-то сказать, но сдержался. Действительно, если он не может справиться с Савиковым, то его угрозы могут вызвать лишь усмешку.

Не успел уйти Светляков, как появилась Настя, такая же яркая и эффектная, как тогда в ресторане. Только она зашла в палату, как появилась медсестра, но глянув на Гордеева, прогонять гостью не стала. Если ему и было плохо, то с появлением Насти стало вдруг хорошо. Он ей этого не говорил, но выражение лица выдавало его с головой. Нет, восторга не было, телячьей радости – тем более, но что-то заискрилось во взгляде, когда он увидел Настю.

– Привет! – Она подошла к нему, склонилась, накинув на голову шлейф из пьянящих ароматов, и поцеловала в щеку.

– Женщина, вы кто? – в шутку, но с серьезным видом спросил он.

Нос ему сломали основательно, поэтому сдерживающая повязка закрывала чуть ли не половину лица. Синяки под глазами, ссадины… Не так уж и просто было его узнать, а Настя даже не стала всматриваться, с ходу поцеловала.

– Кто я?! – на мгновение застыла она. Но вот ее губы тронула ироничная улыбка. – Миша, ты меня разыгрываешь?

– Может, и разыгрываю.

– А может, ты меня видеть не хочешь? – как бы в шутку спросила Настя.

Но при этом она с опаской глянула на Гордеева. Вдруг она действительно нежеланная гостья?

– Может, и не хочу.

– Злишься на меня?

– За что?

– Ну, из-за Ромы…

Он фыркнул, презрительно скривив губы, – было бы из-за кого переживать! И Раскатов – мелкая никчемная личность, и сама Настя ему под стать.

– Злишься.

Настя должна была уйти, но вместо этого плотно села на стул в изголовье, часть своего веса она перенесла на спинку. Судя по ее приготовлениям, разговор предстоял долгий. Гордеев угрюмо смотрел на нее, недовольно поджав губы. Не хотел он с ней говорить, но в то же время интересно было послушать, как она будет оправдываться. Вдруг блеснет зерно истины в мусоре из ее слов.

– Я знаю, что ты злишься. И правильно делаешь… Да, это Раскатов рассказал мне про твои проблемы. Он был у нас дома, мы говорили о свадьбе, он спросил, почему ты не поможешь.

– Он был у вас дома?

– Да, был… Ты же не захотел меня выслушать, а Рома – друг нашей семьи… И не было у меня с ним ничего…

– Но ты же сказала, что было?

– Ну, сказала… – Настя отвела взгляд в сторону.

– Тебе нужно было объяснить, откуда ты знаешь Рому. А то, что Рома – друг семьи, ты сказать не могла.

– Почему не могла? Сказала же!..

– Сейчас сказала.

– Ты так напирал на меня тогда, ты сбил меня с толку. А все было так просто… Рома пришел к нам, спросил, почему бы тебе на свадьбу не раскошелиться…

– Ты сказала ему, что Катя – моя дочь?

– Ну, я не говорила… Вадим как-то нажрался, проболтался…

– А Вадим в курсе?

– Ну, он нашел заключение…

– А откуда оно вообще взялось?

– Вадим знал про наши отношения, он меня ревновал. Как надерется, так скандал обеспечен!.. Он даже пьет редко, практически завязал… Я хотела убедить его, что Катя его дочь, провела экспертизу… Но не убедила… Хотела выкинуть бумагу, а он нашел…

– И еще сильней возненавидел меня?

– Возненавидел?! – Настя посмотрела на него так, как будто он докопался до самой страшной тайны в ее жизни. – Да, он тебя ненавидел…

Она вдруг опустила голову, прикусив нижнюю губу.

– Да ты не переживай, я все это и без тебя знаю, – сумрачно усмехнулся он. – Рома ненавидел меня из-за Леры, твой муж – из-за тебя. А они два сапога пара, один – левый, другой – правый, так и дошли до прокуратуры. До Следственного комитета, в смысле. Твой муж тоже Вершкова знает?

– Какого Вершкова? – медленно поднимая голову, спросила Настя.

– Следователь Вершков, он работает в паре с Сотниковым. Раскатов попросил Вершкова, и тот спустил на меня собак. Но дело вдруг заглохло, и тогда в ход пошло оружие. И я не знаю, кто стрелял в Сотникова, твой муж или Раскатов? Кто из них больше всех меня ненавидел?

– Мой муж стрелял в Сотникова?! – Настя обалдело смотрела на него.

Она не трясла головой, не мотала ею, не взбивала волосы руками, но ее модная прическа вдруг растрепалась. Обесцвеченный локон лез ей прямо в глаза, а она этого как будто бы и не замечала, даже не пыталась избавиться от назойливого завитка.

– Для тебя это новость? – с добивающим натиском спросил Гордеев.

– Новость?! – Ее голос задрожал от сильного душевного напряжения. – Это не новость!

На ум пришел разговор, когда он сказал Насте о своих проблемах. Ему шили злоупотребление служебными полномочиями, покушение на убийство, он говорил, а она в замешательстве повторяла его слова и так же напряженно о чем-то думала. Знала вину своего мужа и переживала…

– Ты знала! – торжествовал он.

– Я знала?! Не было ничего!.. И не новость это, а неправда!

– Неправда?

– И Раскатов никого на меня не науськивал?

– Раскатов?.. Я не знаю про Раскатова!.. – Настя хватала ртом воздух, пытаясь насытить кровь кислородом и успокоить дыхание.

– Не знаешь? – Он смотрел на нее пристально, взгляд цепкий, выжимающий.

– Ну, может, он и науськал кого-то…

– Науськал. И я в историю попал. А ты знать хочешь, как у меня там. Вы оба это знать хотите. Вдруг я на вас ножи точу, да?.. И про Катю придумали…

– Но Катя действительно твоя дочь!.. У меня есть подлинник, но я не собираюсь показывать его, не буду оправдываться перед тобой, – с лихорадочным блеском зачастила Настя. – Хочешь – верь, нет – и не надо! А деньги на свадьбу у нас и без тебя есть.

– А если не хватит, Раскатов подкинет?

– При чем здесь Раскатов? Плевать мне на Раскатова!.. Да, он кому-то что-то сказал! Да, на тебя наехал Следственный комитет!.. Да, он попросил меня поговорить с тобой! Но мой муж здесь ни при чем!.. Мой муж тебе уже отомстил!.. – выпалила Настя.

– Я знаю. Он стрелял в Сотникова! – хлестко, будто бичом щелкнул, сказал он.

И этим подвел черту под событиями, которые оставили его без прибыльного бизнеса и едва не привели к полному краху. Раскатов, пользуясь своим знакомством с Вершковым, подставил его под Следственный комитет в надежде на долгий тюремный срок. Он бы тогда прибрал к рукам и его жену, и бизнес. Но следствие быстро зачахло, и тогда в игру вступила вторая скрипка – Настин муж. Вадим взял в руки пистолет, подкараулил Сотникова… Хотел он его убивать или нет, вопрос второй, главное, роковой для Гордеева выстрел прозвучал. Эстафетную палочку подхватил Федосов, сосватав своему племяннику богатую невесту…

Сотникова мог заказать и сам Федосов, но раз уж в пасьянсе появился третий король, пусть он там и остается…

– Мой муж не мог ни в кого стрелять! – Настя шлепком приложила к щекам ладошки.

– Не мог. Но выстрелил. И ствол мне подбросил…

– Я же сказала, он отомстил тебе по-другому!

– И как он мне отомстил? – Он смотрел на нее, как на записную, известную всему миру лгунью. Такой верить – себя не уважать, эта мысль и кривила его губы.

– Ты задал вопрос, на который не хочешь знать ответа! – Настя предостерегающе глянула на него.

– Не хочу? – в замешательстве переспросил он.

– Ты думаешь, я люблю Вадима?! Нет, я его только терпела… Я тебя всю жизнь любила!.. – Настя тянулась к нему всем телом, приложив к груди сжатые в кулачки ладони. В глазах пламень, в словах огонь. – Только тебя!.. И не могла я с Раскатовым!.. Только с тобой и могла! Но я тебя ненавидела!.. Да, ненавидела!.. Ты женился на этой!.. И я тебе мстила!.. И ты знаешь, как я тебе мстила! Ты меня хотел, а получал шиш?..

Гордеев уныло кивнул. Это похоже было на правду, Настя действительно мстила ему жестоко. За двадцать лет – ни разу, а он все надеялся, мучился…

– А этим летом ты пришел ко мне в офис! Как я тебя встретила?.. А почему? Потому что Катя уже собиралась замуж… Пока только разговоры, но уже собиралась… А я слово себе дала, как только это случится, так я от Лопахина и уйду… Уйду! К тебе!..

– Слово дала?

– Свадьба уже через неделю…

– И через две недели ты со спокойной душой сможешь бросить мужа? – совсем не весело, без всякого вдохновения спросил он.

– Я когда себе слово дала… А тут как раз все и закрутилось, одно к другому, пятое к десятому… – Она тяжело подняла руку, будто собираясь в отчаянии махнуть ею. – Раскатов не присылал меня к тебе, я сама пришла, узнать хотела, что к чему. Узнала, что Раскатов тебя подставил… И мысль у меня была, что Вадим в Сотникова стрелял…

– Даже так? – Гордеев заинтригованно смотрел на нее.

– Я же знаю, как Вадим тебя ненавидел… Я вызвала его на откровенный разговор… Он не стрелял в Сотникова, но он… – Настя запнулась, с мольбой в каждой клеточке глаз посмотрела на него. – Давай уедем отсюда! Бросим все и уедем!..

– С чего это?

– Я же знаю, ты никогда не любил свою жену.

– Ну, может, в прошлом так и было.

– А в настоящем?

– В настоящем я остаюсь с ней и с тобой никуда не еду.

– Ты должен ее бросить. Просто бросить, и все. Ничего не узнавать, просто бросить. Пусть она остается с чистой совестью… – сумасбродно глядя на него, сбивчиво проговорила Настя.

– Я тебя не понимаю! – Гордеев ощутил себя морским путешественником, на утлое суденышко которого накатывала гигантская волна-шатун. Даже койка под спиной закачалась.

– Я тебе говорю, пусть она остается с чистой совестью!

– Какая совесть, что ты несешь?

– Давай уйдем!

– Настя! – Он всем своим видом требовал объяснений.

– Ну, если ты настаиваешь… – Она опустила плечи, будто капитулируя перед ним. – Вадим думал, что я изменяю ему с тобой. Я доказывала ему, что это не так, но бесполезно… В общем, он отомстил. И мне отомстил, и тебе. Он отомстил нам… У него роман с твой женой, – тихо, как будто для того, чтобы он не услышал, сказала Настя.

Но тихий голос прозвучал громовым раскатом над головой.

– Что ты сказала?!

– Теперь ты можешь ему отомстить… – вздохнула она. – Теперь ты знаешь и можешь отомстить. Достаточно сказать Роме, и Вадим – труп. Рома убьет его за твою жену…

– Я сам его убью! – встрепенулся Гордеев.

– Зачем? – с искренним недоумением спросила Настя.

– Как зачем?

– Если бы ты их вместе застал, а так…

– Действительно, ты мне наврала, а я пойду грех на душу брать! – хмыкнул он.

– Я тебе не врала! – ахнула от возмущения она. – Я даже знаю, где они встречались!.. Я их там застукала!

– Застукала?.. – Он вспомнил, как разволновалась Лера, когда разговор зашел о Насте.

Рассказала, как они встречались на заре своей взрослой молодости, как Настя приходила на нее посмотреть… Приходила. Посмотреть. Как она барахтается в объятиях ее мужа…

– Да. Вадим квартиру на улице Снайпера Зайцева снял. Ты должен знать, где эта улица.

Гордеев кивнул. Именно на этой улице и находился офис Леры. Она могла ходить к любовнику на свидание, а он ни сном ни духом… Действительно могла.

Он вспомнил, как застал Леру в ее кабинете после встречи с Раскатовым. Оказывается, Рома ее совершенно не волновал, поэтому она легко и быстро переключилась с него на компьютер. Возможно, так же быстро она отходила и от встреч с Лопахиным. Отряхнулась, оправилась, и за работу; вечером пришла, помылась и спать…

– Лера квартиру до конца года оплатила, – сказала Настя. – Если хочешь, первое время мы можем пожить там.

– Мы?! Там?! – Гордеев потрясенно посмотрел на нее.

Лопахин мужик, мягко говоря, не богатый, а квартира на год – удовольствие не из дешевых, а у Леры, да, деньги есть.

– Ну, квартирка ничего себе… Нечистый дух выветрим и будем жить.

– Нечистый дух твоего мужа?

– Ну, и его тоже…

– А мы где-то должны жить… – не столько в вопросительной, сколько в утвердительной форме проговорил он.

– Скажешь в шалаше, будем в шалаше… Но только после свадьбы… Катя замуж выходит… А мы и без свадьбы можем… Ну, если ты хочешь?

– А ты? – рассеянно спросил Гордеев: он больше думал о Лере, чем о Насте.

– Я не просто хочу, я только об этом и думала…

– И тебе не нужны деньги? – в унылом раздумье проговорил он.

– На свадьбу?

– Вообще…

– Если ты думаешь, что нужен мне из-за денег, то зря. Деньги в этой жизни не самое главное…

Гордеев кивнул, все так же безрадостно глянув на Настю. Да, ей можно было верить. Она давно уже могла уйти от бедного мужа, но не бросила. Так и жила с ним, пока не истек срок давности, который она себе установила. Теперь можно уйти… А ведь она даже не знает, получил он в свое распоряжение миллионы за бизнес…

И в афере, затеянной Раскатовым и Лопахиным, она также не могла участвовать: это не в ее интересах оставлять Гордеева без денег. Она могла думать как угодно, но без финансовой подпитки новая жизнь забуксует: не тот у них возраст, когда можно начать с нуля. Тем более без жилья…

– Я не буду тебя торопить, – вдумчиво посмотрев на него, сказала Настя. – И говорить ничего больше не буду. Ты сам должен обо всем подумать. Тщательно взвесить, вымерить, а потом решить. Сем раз отмерь… Если не хочешь резать по живому, не надо. Если простишь Леру, твое право… Одно ты должен знать точно, я не хотела тебе зла… И с Ромой у нас ничего не было…

Она склонилась над ним с ласковой улыбкой на губах, нежно поцеловала в губы. Он не обнял ее, но не оттолкнул и даже принял поцелуй – волнующий, возбуждающий. Но как только его рука обняла ее за талию, Настя отстранилась от него. И ушла, с грустной улыбкой помахав ему рукой. Она правильно поступила, не стоило им сейчас форсировать события. Сначала он должен тщательно все обдумать, а потом уже принять правильное решение.

Настя ушла, а через час-другой появилась Лера – сдержанно веселая, непривычно беззаботная. Настроение у нее отличное: и на фирме дела идут неплохо, и в личной жизни все просто замечательно. Муж в больнице, и ночь можно провести на съемной квартире – с Лопахиным. Или днем с ним встретиться. Возможно, Лера как раз оттуда…

Он не стал ей ничего говорить. Он просто лежал и смотрел на нее, выискивая изъяны в ее поведении. Искал и находил. Чересчур уж хорошее у нее настроение, когда муж в больнице, неспроста это…

Настроение у нее испортилось, когда она заподозрила неладное. Гром не гремел, но тучи уже нависли над их семейной жизнью, в дом пришла непогода, от которой под зонтом не спрячешься.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Лера.

– Случилось, – сказал он и закрыл глаза.

Но не станет он ей ничего объяснять. Зачем? Слушать оправдания и стенания? Хватит, он ими сыт по горло… Возможно, Лера спала и с Раскатовым, и с Лопахиным. Может быть, даже состояла в сговоре с ними против него… Но разбираться в этом, выяснять, чувствуя себя лохом и неудачником, ну его к черту… Хватит! Надоело!..

Глава 17

Солнечные лучи проникали через прозрачные шторы, золотили выбитые на них кружевные цветы, стебли с листьями, заливали светом комнату с широкой в ней двуспальной кроватью. Все глубже природа погружается в осеннюю тоску, все реже случаются солнечные деньки. Отличная на улице погода, но Гордееву ничего сегодня не в радость, пусто на душе, тоскливо. Выписался он из больницы, уехал он с Настей в квартиру, в которой Лера встречалась с ее мужем.

Он мог бы снять номер в гостинице, но ему хотелось побыть здесь. Вдруг Лера заглянет сюда в поисках приключений, а за ней тогда и Лопахин пожалует. Нос еще не зажил, любой, даже самый слабый удар может стать роковым, но его это не пугает. Он возьмет в руки что-нибудь тяжелое, молоток например. С его травмой он имеет на это право.

– Ты не бойся, Вадим сюда не придет, – сказала Настя.

Она вышла из комнаты, прошла на кухню, Гордеев неторопливо проследовал за ней.

– Я боюсь? – Он открыл ящик стола, достал оттуда стальной молоток для отбивных, взвесил его на руке. Сгодится.

– Они с мая не встречаются, – сказала она, включив чайник.

– А почему с мая?

– А когда все началось?

Действительно, чехарда с подставами началась в конце июня, а май мог уйти на подготовку и разработку планов…

– Хочешь сказать, что Лера была в сговоре с Вадимом?

– Я хочу сказать?! – возмутилась Настя.

– Тогда почему с мая?

– Как Вадим сказал, так я тебе и говорю…

– А почему он тебе сказал?

Квартира хорошая, с евроремонтом, мебель достаточно новая, только вот холодильник не очень – вроде бы и современный, но низкий, по плечо. Телевизор на нем небольшой, фотокарточка какая-то лежит. Должна стоять, а легла – или сама, или помогли.

Он взял фотографию и нахмурил брови, узнав себя. Лет тридцать ему на снимке, выражение лица, как у пожилого, умудренного жизнью мужчины, а глаза молодые, и они смело, задорно смотрели в неизвестность. Фотография была чем-то заляпана, возможно, плюнули на нее, тот же Лопахин мог постараться.

Не так давно Гордеев заглянул в кошелек своей жены и увидел там, в специальном гнезде, свою фотографию, причем такого же формата, как эта. Возможно, этот снимок выпал из ее кошелька, искать она не стала, просто заменила потерю.

– Я нашла, когда убирала, – сказала Настя, глянув через его плечо.

Гордеев кивнул. В квартире недавно наводили порядок, Настя здесь и генералила. Сразу после свадьбы этим и занялась. И фотографию она могла найти, и на холодильник ее положить. Если бы она хотела привлечь внимание к своей находке, она бы поставила.

– Значит, ты их здесь застукала? – спросил он.

– И Вадима, и Леру… Я так понимаю, Лера не призналась?

– Я не спрашивал.

– Почему?

Гордеев пожал плечами. Так и не объяснился он с женой, просто взял и ушел от нее. Не очень рвался к Насте, а все равно ушел. И Кате на свадьбу денег дал, и квартиру ей обязательно купит. Ну, и машину…

Сына он, разумеется, не оставит, у Ярослава в этой жизни будет все, но теперь у него есть дочь, и о ней тоже надо заботиться. И Настя ему не чужая, как долго стремился он к ней, и наконец-то… Все хорошо, только радости нет никакой.

– А ты и не спрашивай… И я Вадиму ничего не сказала. Просто ушла и все… – Она обвила его шею руками, прижалась к нему.

От Насти пахло желанной женщиной, хотелось попробовать ее на вкус. И он попробует… Но в тех волнующих ощущениях, которые обволакивали его как изнутри, так и снаружи, не хватало восторга. Да, будет здорово, даже чудесно, но сердце почему-то не замирает в предвкушении, кончики пальцев не тяжелеют в ожидании…

– И мне все равно, была здесь твоя Лера или нет, – прошептала на ухо Настя.

– Почему? – негромко, но не шепотом спросил он.

– А потому что ее больше не существует. Ни ее, ни Вадима! Все, только мы! Только вдвоем!

– Может быть.

Он хотел в это верить, но как-то не очень получалось. Сомнения не одолевали, но подозрения навевали. Вдруг Настя ведет какую-то игру? Возможно, она заманила его в ловушку. Сейчас она затащит его в кровать, и начнется…

– Не может быть, а так точно! – улыбнулась она.

– Кто так говорит? – спросил он.

– В смысле, кто?

– Раскатов так говорит? Он человек военный, «так точно» из его лексикона…

– Не было у нас ничего!

– Я поеду, спрошу. Мне с ним поговорить надо, заодно и спрошу.

– Только про Вадима не говори, ну, как он с Лерой… Хотя можешь сказать. Он гадил, он пусть и отвечает…

– И не жалко мужа?

– Нет!

– А если посадят?

– За что? За Сотникова? Да плевать!.. Уже плевать!

– Значит, все-таки он?

– Если хочешь, пусть будет он! – разнузданно улыбнулась Настя.

– Что значит если хочешь? Мне правда нужна!

– Какая правда? – сдавленно засмеялась она. – Мы с тобой всю жизнь в неправде жили!.. И сейчас в неправде! Ты от жены, я от мужа… Но все это нужно оставить в прошлом! И начать все с чистого листа, не думая о грязном… Прямо сейчас начнем!..

Она крутанула бедрами, увлекая Гордеева за собой, села на стол, натолкнув его на себя. Ей нужен был огонь, с которым ее пылкая страсть слилась бы в испепеляющем пожаре, а в нем уже горит, бушует, так просто не потушишь. Но зажигать на столе он не стал, повел Настю в спальню, по пути отклонился к двери, щелкнул задвижкой, закрывая доступ извне. Теперь дверь даже с ключом не открыть…

Настя сорвала с кровати покрывало, легла на чистые, пахнущие зимней свежестью простыни, притянула его к себе, задвигалась змейкой, встраиваясь в обретенное вдруг единство. И он сливался с ней – в ожидании чуда, но в страхе разочароваться. В прошлый раз долгий, растянутый на двадцать лет размах обернулся пшиком, неоправданными надеждами, но тогда на него давил неподъемный груз проблем, может, потому захотелось вдруг переключиться с Насти на жену. Сейчас это не столь уж давнее и во многом осуществленное желание казалось глупым, в чем-то даже зазорным, возможно, утраченная свежесть ощущений вернется и он познает радость победы, к которой он шел долгих двадцать лет. Не было ничего тогда с Настей, на столе в ее рабочем кабинете, все начинается только сегодня – на это Гордеев и постарался настроиться.

Настя уже была так близка, когда перед глазами вдруг всплыло видение в зыбкой ретуши воспоминаний. Они стояли в гостиничном номере, он смотрел в окно, Лера опиралась на его плечо. «В плохое не верь. Верь только в хорошее… Я люблю тебя… Я тебя очень люблю…»

Возможно, Лера предчувствовала надвигающуюся беду, поэтому заранее предупредила его. И Раскатов мог опорочить ее имя, и кто угодно – тот же Федосов, например. Но слово взяла Настя, и не ясно, можно ли ей верить?..

– Ты чего?

Настя уловила перемену в его настроении, забеспокоилась, но в ее взгляде не было возмущения, только нежность и увещевание. Она любящая женщина, и если у него вдруг возникли проблемы, она постарается их исправить. И пусть он не расстраивается, и есть много способов, как вернуть мужчине уверенность в себе.

Гордеев позволил уложить себя на спину, но так и не смог настроиться на благодатную волну. Лера стояла перед глазами и с тихим укором качала головой…

* * *

Катя действительно было похожа на мать в молодости – красивая, свежая, ослепительно-яркая, фееричная, жизненная энергия переливает через край, хотя и не расплескивается эпатажными каплями. Не крутит она бедрами, зазывая парней, и короткие юбки не для нее – так и раньше было и в особенности сейчас.

Гордеев должен был встретиться с дочерью, поговорить с ней, но Настя не очень-то этого хотела, и ему пришлось настоять на своем. А встретился он с Катей в автомобильном салоне. Настя позвонила ей, попросила приехать, но без мужа. Дескать, ее здесь ждет подарок.

Настю встретила мама, она же подвела ее к машине, которую выбрал для нее Гордеев. Новенький «икс-третий» «БМВ» не просто манил, от него тянулись невидимые руки, они хватали за грудки, тащили в машину. Катя даже не стала спрашивать, зачем ее сюда позвали, Гордеев открыл дверь, и ее втянуло в салон. Тут же по соседству с ней оказался и он сам. А Настя отошла в сторонку, как он велел. В конце концов, он должен был поближе познакомиться с дочерью.

Уходила Настя с явной неохотой. С мужем она рассталась, но Кате ничего не сказала и тайну отцовства не открыла. Подлинник с заключением экспертизы у нее, Гордеев показать бумагу не мог, но у него есть язык, а слово, оно порой крепче бумаги, во всяком случае, острей. Настя просила не открываться раньше времени, он обещал, но вдруг не сдержится…

Переживала Настя – а почему? Она ушла от мужа, но, может, собиралась к нему вернуться… Как только все уладится, так и вернется… А улаживается проблема через постель, и вряд ли это Вадиму нравится. Но свобода важней… Или все-таки Гордеев зря подозревает Настю в сговоре? Может, и нет никакой игры?

Но пусть лучше будет игра и связанный с ней сговор. Не срослось у Гордеева с Настей, не лежала к ней душа. Может, и неплохо будет с ней в новой жизни, но с Лерой лучше, и он уже точно это знал… При всех своих достоинствах Настя не выдерживала сравнения с Лерой, и это уже признанный факт. Им признанный, а как думает Настя, ему все равно…

– Нравится?

– Ну-у… – Она провела пальцами по кожаной обшивке руля.

Ей не трудно было сдерживать рвущийся восторг. Никто ничего не обещал, и не важно, нравится ей машина или нет. Гордеев для нее всего лишь менеджер салона…

Она не признала в нем знакомого человека, хотя они встречались не раз. Правда, это было давно, когда он еще владел салоном бытовой техники, появлялся там. Катя иногда приходила к матери… Она уже не то непоседливое наивное дите, но так и он вроде бы не постарел.

Гордеев бегал за Настей, когда становилось невмоготу, подъезжал к ее дому, ставил машину напротив подъезда и ждал. Настя к нему не выходила, но иногда он видел Катю, правда, сам при этом оставался за кадром…

– Это тебе на свадьбу.

– Мне?! От кого?

– А ты меня не узнаешь?

Катя резко повернула к нему голову, всмотрелась.

– Михаил Викторович?

– Это, конечно, не «шестисотый» «Мерседес», но машина в любом случае отличная…

– Да машина-то, да… – замялась Катя.

– А что нет? – внимательно посмотрел на нее Гордеев.

– А с какой вам стати машину мне дарить?

– Ну, вину свою, например, искупить…

– Какую вину?

– Ну, скандал у вас в семье из-за меня был…

Стелила Настя мягко, складно у нее все получалось – она мстила ему, не пуская к себе под юбку. И муж отомстил по-своему, совратив Леру. Она и зарок дала бросить мужа, когда Катя выйдет замуж, и простить его не смогла, узнав об измене с Лерой… Все это можно понять, но почему она не сказала об этом в ту встречу, когда отдалась ему на рабочем столе? И речи не было ни о какой измене. Зато Настя наплела про Катю и «шестисотый» «Мерседес», обвинив Гордеева в совращении уже совершеннолетних, но все еще юных девушек. И с Ритой был разговор в резких тонах… Может, Катя прояснит, в чем его вина? И где здесь собака зарыта…

– Скандал?

– Ну, я тебя на машине к дому подвез.

– Да не вы меня подвезли…

– А кто?

– Сергей. Мой муж… Ну, тогда еще не муж…

– У него «шестисотый» «Мерседес»?

– Да нет, «Мерседес» у брата… Э-э… – Катя как-то странно посмотрела на него.

– Что такое?

– Да ничего…

– Может, все-таки скажешь? – Гордеев провел пальцем по плазменному монитору.

– Ну, может, вы знаете… Вы же с Ритой встречались…

– И что?

– Рита сейчас со Славой живет. Ну, с братом Сергея…

– Счастья ей!.. Значит, разобрались, кто тебя подвозил.

– Ну да, разобрались, – наморщив нос, кивнула Катя.

– Отец, наверное, бушевал?

– Ну-у… В общем, да…

– И мне досталось?

– Ну да… Был момент…

– Он и про то, что я с Ритой встречаюсь, знал?

– Так в том-то и дело…

– Откуда?

Катя пожала плечами.

– Наверное, твой отец меня старым развратником называл?

– Ну, что-то в этом роде…

– Убить грозился?

– Нет, посадить. За совращение малолетних…

– И часто у вас такие скандалы? Ну, из-за меня…

– Ну, иногда…

– Он меня к маме ревнует?

– Ревнует.

Катя нащупала пальцами рычажок, открыла дверцу, но Гордеев ее удержал, взяв под локоть.

– Ты такая же, как твой отец. Ни в чем не разобралась, а уже характер показываешь. Не было у нас ничего с твоей мамой. Я двадцать лет за ней кругами ходил, а так ни разу за круг и не зашел.

– Ну, я не знаю…

– А с Ритой я почему встречался? Если бы у меня с твоей мамой что-то было, зачем Рита нужна?

– А отец все равно ревновал, – сказала Катя, неуверенно закрывая дверь.

– И даже посадить грозился?

– Ну, это же слова…

– Понятно, что слова… Не любит меня твой отец, поэтому ты не говори, что эта машина от меня…

– А вам это зачем?

– Ты что, не поняла? Я всю свою жизнь любил твою маму. У нас ничего не было, но я все равно ее любил… И тебя люблю… Как дочь… Ну все, паспорт давай, и свободна!

Насти нигде не было видно, но стоило Кате выйти из машины, как появилась и она. Как будто из воздуха материализовалась. На лице сползающая улыбка, взгляд напряженный, беспокойный, то на Гордеева глянет, то на дочь. И Катя в замешательстве, но по другой причине – она не могла понять, с какой это радости ей столько счастья привалило. А у Насти озабоченность иная – вдруг дочка лишнее сболтнула…

А сболтнула. Обронила зерно истины, которое должно было попасть в правильные руки.

Гордеев отдал паспорт менеджеру с глянцево-картонной улыбкой и велел оформлять покупку. А сам отправился в туалет, оттуда и позвонил Усатову. Отставной майор не отказался от легких денег.

Глава 18

Шашлык откровенно не удался – и пахнет аппетитно, и вид слюноточивый, но мясо жесткое, хотя вроде бы и не жирное. Гордеев пожевал, пожевал и незаметно выплюнул, зато Усатову хоть бы хны, не челюсти у него, а жернова, даже движутся, как будто трутся одна о другую, и зубы, как лезвия мясорубки. Во рту мешанина из мяса, лаваша и лука, в глазах тихая земная радость. Немного мужику для счастья нужно – любимая работа с хорошей оплатой, шашлык и пиво.

Проголодался Усатов, но на еду не набросился. Шумно ест, чавканье время от времени прорывается, но не торопится он, больше чем нужно, в рот не забрасывает. Даже вилкой и ножом пользуется, причем вполне прилично на вид, привычно, можно сказать. Но пока не наелся, слова не сказал.

– Сварщиком в электросетях работает, – наконец заговорил он. – Бездарь.

Усатов проглотил, прекратил жевать и прислушался к своим ощущениям. Лицо его искривилось – как будто он только сейчас понял, насколько нехороший шашлык им подали. Но возможно, так он реагировал на Лопахина.

– Почему бездарь?

– Двадцать лет уже скоро будет, как он там работает, а какой у него разряд? Четвертый. Давно бы уже шестой заработал. Не может. Квалификации не хватает. Руки не оттуда растут…

– Может, потому и промазал, когда в Сотникова стрелял?

Кто о чем, а у Гордеева мысли об одном. Кто-то же стрелял в Сотникова. Скорее всего, это дело рук Федосова, ну а вдруг ветер все же дует со стороны Насти.

– Стрелял? – Усатов снова остановил жевательный процесс, нащупал языком зазор в боковых зубах, попробовал высосать оттуда кусок мяса, но не смог. – Ну это вряд ли.

– Почему?

– Инфантильный он какой-то, – пожал плечами Усатов. – Безынициативный, скажем так. Хотя кто его знает, в тихом омуте чего только не водится…

– Номер телефона?

– Да, конечно, все есть… Если надо с ним поговорить, можно устроить.

– Как? Опять с Леной?

– Ну, если шороху нагнать…

Гордеев кивнул, да, неплохо было бы взять Лопахина за грудки и вытряхнуть из него всю правду. Усатов мог это устроить, и возможно, все еще впереди, но сначала нужно самому встретиться с Вадимом. И еще неплохо было бы ему позвонить… Но сначала нужно было выяснить одну деталь, которая не давала покоя. Усатов мужик шустрый, он в два счета наведет справки.

* * *

По манере человека говорить можно сказать, как он относится к жизни. Если слова ритмично выталкиваются, фразы четко режутся, аккуратно укладываясь в стройные ряды, человек шагает по жизни смело, решительно перешагивает через преграды и, главное, точно знает, к чему стремиться. Если язык едва ворочается во рту, если слова даже не выплевываются, а просто вываливаются изо рта, обладатель такой манеры, как правило, человек бесхарактерный, плывет по жизни, как бревно по течению, то к одному берегу прибьется, то к другому…

– Какая Валерия? Не знаю никакую Валерию, – Лопахин говорил спокойно, без удивления и возмущения, с ленцой и полным равнодушием к происходящему.

Язык вялый, тяжелый, слова он ронял, а звуки проглатывал. Нечеткая речь, маловнятная, Гордеев должен был разобрать его слова, поэтому приходилось напрягать слух.

– Ну как же! Валерия Павловна! Директор туристической компании «Азимут», – Гордеев говорил не своим голосом, но дикция его не подводила.

– Какая Валерия Павловна? Вам чего нужно? – Наконец-то в голосе собеседника послышались раздраженные нотки.

– Лера просила передать, что хочет сегодня встретиться с вами.

– Лера? – А сейчас в голосе прорезалась хоть и робкая, но живая мысль.

– Да, турфирма «Азимут», на улице Снайпера Зайцева.

– На Снайпера Зайцева?.. Лера?.. Хочет со мной встретиться? – Информация прокручивалась в мозговых жерновах тяжело, со скрипом, но в муку все-таки смололась, ссыпалась в извилины, активизировала мыслительный процесс. – Мужик, ты кто такой?

Вопрос прозвучал грубо, нахраписто, даже зло.

– Лера просила вам передать, что в два часа пополудни будет на квартире. Улица Снайпера Зайцева, дом восемнадцать, квартира девяносто четыре…

В трубке послышались короткие гудки. Не выдержал Вадим Лопахин мыслительной нагрузки, закоротило у него. Вопрос – каковы его дальнейшие действия?

Гордеев поднес ко рту сигарету, глубоко затянулся, успокаивая нервы. Он стоял на балконе, спиной к улице, через стекло смотрел в гостиную, на открытую дверь, в которую могла зайти Настя. Они вместе, в одной квартире, внешне у них все в полном порядке, но каждый себе на уме. Настя вела свою игру, он ей противодействовал, у нее «минус», у него «плюс», и очень скоро между этими полюсами проскочит искра. Напряженность уже возникла, разность потенциалов нарастает, воздух наэлектризован предчувствием грозы…

Насти в гостиной не было, значит, разговор она прослушать не могла, но сейчас ей самой могли позвонить. Гордеев сунул окурок в банку с водой, в которой уже плавали «бычки», с балкона перешел в комнату, закрыл за собой дверь. Он услышал, как у Насти зазвонил телефон. Она сидела в спальне у трюмо, расчесывала волосы. Душ приняла, в порядок себя приводит. Без косметики она смотрелась далеко не так хорошо, как под макияжем, но вполне терпимо. Будь она своей в доску женщиной, он бы не воротил от нее нос, но чужая она. Не родная…

Она взяла телефон, глянула на дисплей, в этот момент и появился Гордеев. Она бросила на него смущенный взгляд, выдавила улыбку и скинула вызов.

– Кто-то звонит? – спросил он.

– Да какой-то номер неизвестный…

– Дай-ка гляну!

– Зачем? – всполошилась она.

– Вдруг Федосов, – пожал он плечами.

– При чем здесь Федосов? – Настя глянула на него, как на идиота.

– При том, что я его номер знаю…

Он чуть ли не силой забрал у нее телефон, открыл список входящих звонков. Последний номер – сплошь цифры, к тому же он был в единственном числе. Или Насте с этого телефона звонили впервые, или она каждый раз удаляла звонки.

Гордеев набрал номер, приложил трубку к уху, пошел вызов. Настя напряженно смотрела на него, ее пальцы нервно теребили поясок халата.

Человек на том конце невидимого провода ответил на вызов, но ни слова не сказал. Гордеев с трудом, но улавливал его взволнованное дыхание. Он ждал, когда Настя первая заговорит… Неужели Лопахин? А ведь он должен был понимать, с кем сейчас и в какой ситуации находится его жена.

Гордеев незаметно нажал на сброс и выдал в трубку:

– Лопахин?! А ведь я знал, что это ты!.. Извини, мы с Настей заняты, сейчас закончим, она сходит в душ и позвонит тебе, лады?

Гордеев снова нажал на сброс – на этот раз демонстративно, движением пальца, в которое, как могло показаться, он вложил всю свою силу, каждая мышца его тела напряглась.

Настя смотрела на него большими недоуменными глазами, она, казалось, не могла поверить в происходящее. И он смотрел на нее с насмешкой, провоцирующей на разговор.

– Хочешь сказать, что это был Вадим? – не выдержав напряжения, спросила она.

– Ну, он не представился, но я узнал его голос, – уверенно соврал Гордеев.

Не слышал он голос, и входящий номер отличался от того, на который он совсем недавно звонил Лопахину. Но есть дешевые телефоны, можно иметь на одной руке хоть с десяток, а номера хоть каждый день меняй…

– Он что-то сказал?

– А он не должен был говорить?..

– Ну, не знаю…

– Не должен был, но сказал. Не выдержала душа поэта… Ты давай, поторапливайся, Вадим сейчас придет. Я ему здесь встречу с Лерой назначил.

– Ты?! Ему?.. Что-то я тебя не понимаю, – Настя и пыталась взять себя в руки, но внутренняя растерянность размывала ее усилия, как вода – рыхлые глинисто-песчаные берега.

Не из той породы она, чтобы играть в серьезные игры, – и непонятно, зачем ей все это нужно?.. И порода не та, и ситуация шаткая – из плохо стыкующихся нагромождений. Если Гордеев сможет разрушить ее защиту, многое прояснится.

– Я только что звонил твоему мужу, сказал, что Лера хочет встретиться с ним здесь, в этой квартире.

– Зачем ты ему звонил? – Настя еще не понимала его логику, но уже злилась.

И взгляд у нее нехорошо заблестел, и губы вытянулись в недобрую линию.

– Чтобы голову ему заморочить. И заморочил. Он ничего не понял. И позвонил тебе.

– Это не он звонил.

– Он!

– Зачем ему? – Настя ожесточенно мотнула головой.

– Ты придумала историю с Лерой. И эту квартиру ты сняла!

Усатов нашел хозяина этой квартиры, навел справки. Не Лера за нее платила, а женщина, внешне ничем на нее не похожая. И Настю хозяин в этой женщине не признал, но та могла действовать через посредника. Так же как и Лера. Но жилье сняли совсем недавно и заплатили всего за три месяца… Не было здесь Леры, и Гордеев должен был окончательно в этом убедиться, поэтому и пошел на авантюру. И в долгий ящик это дело не откладывал: надоела вся эта тягомотина в болоте неопределенности, пора уже встать ногами на сухую тропу, пора идти по истинному пути к правильной цели…

– Я не снимала! – Настя, казалось, не чувствовала в себе уверенности, но голос ее прозвучал громко, четко.

– Да, но ее сняли в сентябре этого года…

– Не знаю, может быть.

– Но ты говорила, что твой муж с мая не встречается с Лерой.

– Значит, встречаются… Вот, в сентябре начали… И квартиру заново сняли… Сначала сдали, затем сняли…

– Настя, ты себя слышишь? Несешь какую-то дичь!.. Не было здесь Леры! Не было!

– А фотография откуда?

– Это твоя фотография. Ты у меня из кабинета стащить могла. Когда мы еще вместе работали…

– Я?! – Настя оглянулась по сторонам, как человек загнанный в угол.

– Ты!

– Ничего я у тебя не брала! И откуда фотография, не знаю… Лера обронила!.. Когда с Вадимом была…

Но Гордеев ей не враг, и она это понимала. Уже не друг, но как бы еще и не враг, а значит, ловушка, в которую он ее загнал, не жесткая и с низкими бортами, из нее можно легко выскочить. С человеком так бывает во сне, вроде бы и безвыходная ситуация, но внутренний голос из реальности снижает уровень восприятия до игры в поддавки, тогда и горы становятся по плечо, и моря – по колено…

– Да нет, не Лера здесь с Вадимом была! Здесь ты! Со мной! И спали мы с тобой по-настоящему!.. Вот я и спрашиваю, как Лопахин благословил тебя на это дело!..

– Он не благословлял.

– Хочешь сказать, что ты наплевала на него?

– Не хочу… Он не знает про нас…

– Знает!.. Ты его покрываешь, Настя! Любишь ты его или нет, но ты готова стелиться под меня, чтобы вытащить его из болота… Да, я сейчас живу с тобой, но я не живу в тебе, Настя! Телом ты со мной, а мыслями где-то далеко, может, с мужем, может, с Раскатовым. Мы не идем с тобой по жизни. Левые у нас движения. А почему левые? Потому что ты уводишь меня от своего мужа!

– Глупости! – Настя подняла разведенные вширь руки, выставив указательные пальцы.

Казалось, она собиралась вставить пальцы в уши, зажмурить глаза, на всю ширину открыть рот и завизжать. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не хочу знать!..

– Я говорил с Катей, у вас в семье был скандал из-за меня. Как будто у меня был с ней роман… Твой муж меня обвинял. Твой муж меня проклинал. Твой муж грозился меня посадить! – наседал Гордеев. – Было такое?

– Ты допрашивал мою дочь? – истерично воскликнула Настя.

– Я допрашивал свою дочь! Или нет?

Она глубоко вздохнула, чтобы вместе с потоком воздуха выплеснуть наружу свою желчь, но сдержалась. И воздух выдохнула, как при дыхательной гимнастике в упражнении, настраивающем на достойное преодоление препятствия. И не сказала ничего, как будто суть вопроса не стоил и выеденного яйца. Действительно, какая сейчас разница, чья Катя дочь? И если Гордеев ее допросил, то уже ничего не изменишь…

– Был скандал! И твой муж обещал меня посадить!

– За совращение малолетних…

– Какая же она малолетняя? Ей уже девятнадцать!

– Она твоя дочь! А ты был с ней!.. – Настя опустила голову, хищно, исподлобья глядя на него.

– Не был я с ней!

– Был!.. Я знаю, что был!..

– Та-ак!.. То есть это ты мне мстишь? – оторопело протянул Гордеев.

Настя еще ниже опустила голову, шагнула к нему, будто собираясь забодать. Она следила за ним, знала, в каком направлении атаковать, а он ее глаз не видел. И не совсем понятно, какие там чувства – гнев, страх, замешательство, может, все это вместе?..

– Не был я с Катей!

– Был!.. Когда ты в последний раз ко мне приходил?.. То-то же! – Она остановилась, приподняла голову, и он смог разглядеть злость и обиду в ее глазах. – Ты забыл дорожку ко мне! А почему? Потому что выросла Катя! И ты протоптал дорожку к ней!

– Ты сама себе это придумала!

– Нет, я знаю… Ты и с Ритой закрутил, чтобы с Катей поближе сойтись!

– Бред!

– Не бред!.. Ты бросил меня, Гордеев! Ты женился на своей суке!.. Ты и потом меня бросил! Из-за Кати! Из-за того, что я уже не молодая!.. Ты пришел ко мне, я увидела тебя, обрадовалась, раскрылась… Как ты посмотрел на меня после этого? Как на старую шлюху посмотрел, которой место на свалке истории…

– И ты решила мне отомстить?

– Да, представь себе! И это не Вадим все устроил! Это я все устроила!..

– И Сотникова заказала?

– Ты ничего не докажешь, Гордеев! Ты можешь меня только убить! – Настя раскинула руки, подставляясь под удар. – Давай, начинай!

– И кому ж ты его заказала?

– Я же сказала, ты ничего не узнаешь! – Ее глаза светились в каком-то горячечном возбуждении.

– А зачем ты эту квартиру придумала? Зачем с женой меня развела?

– Я же сказала, что собиралась оставить мужа после того, как выдам дочь замуж. И я ушла! К тебе! И мы теперь вместе!

– Но он знает, где ты.

– Не знает!

– Он звонил тебе сейчас!

– Не звонил!.. Ты наврал мне, ты не слышал его голос! – Настя смотрела на него с пронзительной насмешкой.

А ведь он действительно соврал ей, и она это знала.

Да, после того случая в ее кабинете он действительно посмотрел на Настю как на достояние истории. Она тогда все поняла, затаила злобу. И еще эта история с Катей… Вроде бы и разобрались они, кто был с ней в «Мерседесе», но Настя обвинения с него не сняла. И нанесла удар… Но Гордеев выстоял, тогда она вспомнила о своих старых планах. Хитрой змеей влезла к нему в доверие, пустила его личную жизнь под откос…

А ведь она действительно могла бросить мужа. Никчемный он, этот Вадим, типичный неудачник – зачем он ей такой нужен? А у Гордеева деньги, он в два счета может построить красивую жизнь… Да, Настя поступила подло, но так ведь она женщина, которая всю жизнь может носить овечью шкуру, оставаясь под ней хитрой, хотя и не всегда коварной лисой…

– Твой муж изменял тебе с моей женой? – спросил он.

– Нет!.. Я тебе соврала! – истерично засмеялась Настя, показывая на него пальцем.

– И что теперь?

– Финита ля комедия! – Она закрыла лицо руками, склонила голову к коленям и забилась в истеричных рыданиях.

– У меня нет слов! – развел руками Гордеев.

Настя сбросила маску, обнажив свою подлую коварную суть, но ему от этого не легче. Хоть и сука она, но зла он ей не желает, поэтому и не отдаст на расправу Следственному комитету. Он постарается забыть о тайне, которую открыла Настя, пусть она живет со своим грехом. С кем хочет, пусть живет, с Раскатовым, с мужем, с кем-то еще, но только не с ним…

Он уже собирался открывать дверь, когда она с шумом рванулась к нему, слышно было, как опрокинулся в спальне пуфик. В переполохе чувств Гордеев приготовился отражать нападение – мало ли какая вожжа попала Насте под хвост, а в доме и нож есть, и молоток для отбивных.

Но Настя упала ему в ноги, лбом прижалась к бедру, которое она обняла двумя руками.

– Прости!

– Я ухожу.

– Прости! И уходи.

Гордеев кивнул. Да, он прощает ее. И уходит. Навсегда. И пусть Настя не ищет с ним встречи…

Глава 19

Крепчает осень – на ветрах, на дождях, на желтых и красных листьях настаивается, все жестче и холодней закваска. Дома уже топятся, чахлые дымки над газовыми трубками мерцают, и только у Павла Дмитриевича в печи настоящий огонь, дровяной. Березовым дымом со двора несет, этот запах ни с чем не перепутаешь. Уютный запах, не столько пьянящий, сколько настраивающий на отдых под хмельное дело.

Дом у него большой, с длинной широкой террасой, которую он закрывает на зиму стеклопакетами. Там у него мангал каминного типа, очень серьезное сооружение – и мясо пожарить можно, и в лютый холод согреться. И в доме два камина – изо всех труб поднимаются в небо сизые дымки. Видно, сидит старик на террасе в компании с женой и дочерью. Если, конечно, Лера в Англию не уехала…

Гордеев тяжко вздохнул и нажал на клавишу звонка. Картина маслом – «Возвращение блудного мужа». Явка с повинной. С раскаянием и, возможно, исповедью. Он готов на все, лишь бы Лера его простила.

Калитку открыл Павел Дмитриевич. Лицо настолько широкое сверху, насколько узкое снизу, и нос имел форму такого же треугольника, но сходящегося кверху. Спинка носа тонкая, а ноздри крупные, мясистые, слегка вывернутые. Лоб сплошь в морщинах – и вдоль они бороздились, и поперек, и даже наискось, носогубные складки и раньше были глубокими, выпуклыми, а сейчас они еще и обвисли, уродуя лицо. От некогда пышных волос остались жалкие редкие наросты, сквозь которые не просто просматривалась, а зияла лысина. Постарел Павел Дмитриевич, осунулся, но взгляд все тот же – едко-насмешливый, пытливо-пронизывающий. Он молчал, с глумливой иронией глядя на Гордеева, а его кадык перекатывался под кожей, как будто выталкивал на язык острое, крючком вонзающееся в душу слово.

– Явился? – кивком головы ответив на приветствие, спросил он.

– Лера у вас?

– У нас есть все: и Лера, и газ. А у вас?

– У нас купец. А у вас товар.

Гордеев вспомнил, как сватался к Лере. Она тогда с родителями в другом доме жила, да и у него к ней отношение совсем не такое было, как сейчас. Себя он считал знатным купцом, а товар – неважным, завалящим. Сейчас все по-другому, сейчас ему только Лера и нужна.

– Да знаю, богатый купец. Только товар у него перекупили… – пристально глядя зятю в глаза, колко усмехался Стражилов.

– Кто перекупил? – напрягся Гордеев.

– А товар не простой, за него еще и откупной отдать придется. С Лерой ты сейчас разводишься, после того как деньги получил.

Павел Дмитриевич стоял на пути, даже в мыслях не было у него посторониться, пропустить зятя к жене.

– Кто перекупил, спрашиваю?

– А ты думаешь, на тебе клин светом сошелся? Есть и другие купцы… Старая любовь не ржавеет…

– Павел Дмитриевич! – Гордеев наклонил голову, как будто собираясь поднять тестя на рога, но тот даже на сантиметр не сдвинулся.

Стоит, смотрит на него непримиримо, ухмыляется.

– Павел Дмитриевич!!!

Гордеев крепко взял Стражилова за плечи, тот дернулся, но было уже поздно. Сдвинул тестя, обогнул его и рванул к дому. Мастиф Роджерс зарычал на него, угадав настроение хозяина, но не накинулся. Гордеев сам эту собаку в дом в свое время привез, фактически он был для пса вторым хозяином.

Но Роджерс и не смог бы дотянуться до него. Как оказалось, собака сидела на цепи. И вряд ли Стражилов посадил ее на привязь только для того, чтобы открыть Гордееву. Значит, в доме другие гости.

И точно, на веранде за большим дубовым столом сидел Раскатов. Гордеев поднялся на крыльцо, переступил порог, увидел Рому и остолбенел, как будто мешок с пухом на голову свалился – не пришиб, но морально оглушил.

А стол на четыре персоны накрыт, значит, и Лера здесь сидела, и Мария Николаевна, но ни той сейчас, ни другой – как будто ветром сдуло. И не трудно догадаться каким…

– Так это ты у нас тут купец? – Гордеев до хруста сжал кулаки, всматриваясь в пьяные, смущенно-веселые глазки своего соперника.

– А чем я плох? – Раскатов провел пальцами по лацканам клубного пиджака, как будто стряхивая с них крошки.

– Да всем!

Гордеев скрипел зубами, глядя на Рому. Интересно получилось: Настя прибрала его к своим рукам, а Раскатов тут же подхватил брошенную Леру, как будто для того и была произведена эта пертурбация. Но сыпать своими догадками, маринуя их в объяснениях, он не собирался. Он знает, в чем перед ним виноват Раскатов, и не станет ничего ему говорить. Хватит с него Насти, он одной ею сыт по горло.

А ведь совсем недавно он рвался поговорить с Ромой.

– Шел бы ты отсюда! По добру прошу! – волком глядя на своего врага, сквозь зубы процедил он.

– А то что? – Рома вдруг поднялся, угрожающе повел одной рукой, будто смахивал со стола посуду.

– Узнаешь!

– А нос у тебя зажил?

Гордеев скривился с досады и едва удержался, чтобы не коснуться пальцами носа. Быть беде, если сюда ударят снова. Еще не сросшиеся кости болезненно заныли, запульсировало над ними, и в голове что-то сжалось.

В переживаниях он и не заметил, как появилась Лера. Она взяла его за руку, потянула в дом; отогнать он ее не мог, не в том положении находился. Он за ней пришел, и никак по-другому.

– Лера, я не понял! – ошарашенно протянул Раскатов.

И столько возмущения было в его голосе, как будто Лера изменила ему.

Она махнула на него рукой, втянула мужа в прихожую, закрыла за ним дверь. Но тут же оттолкнулась от него, повернулась к нему спиной и, скрестив руки на груди, гордой походкой переместилась в богато обставленный холл, откуда на второй этаж тянулась лестница из красного дерева. Она не звала Гордеева за собой, и он мог вернуться на террасу выяснять отношения с Ромой, но его потянуло за ней. А с Раскатовым он потом разберется.

Лера прошла в свою спальню, но дверь за собой прикрыла неплотно, этим подавая знак. Она и злилась на мужа, но и прогонять его не осмеливалась.

Лера села на кресло, на самый краешек, свела плотно коленки, накрыв их ладошками. Платье на ней шерстяное – с закрытым верхом, длинное, ниже колен, пуховой платок на плечах. Или не собиралась она соблазнять Раскатова, или это уже ни к чему. Может, все уже произошло. Вдруг и товар уже выторгован… А ведь Рома знал, где и с кем находился Гордеев, и утаивать ему это ни к чему.

Лера молчала, глядя на неподвижные пальцы рук, она ждала объяснений.

Гордеев ничего не сказал. Прикрыв за собой дверь, он подошел к ней, опустился на колени, приложился лбом к рукам, которые показались ему холодными.

– Прости! – выдохнул он, как будто собираясь согреть их своим жарким покаянным дыханием.

Но этого ему показалось мало, и он взял ее ладони в свои руки, мягко их сжал, приложив к своей груди.

– За что? – с тусклой горечью во взгляде спросила она.

– Как за что?

– Ты ее любишь, ты вернулся к ней, все справедливо. Все возвращаются в прошлое, ты с Настей, я с Ромой. И тебе хорошо, и нам…

– И вам?.. – Гордеев резко поднялся, то ли просто отшагнул от Леры, то ли шарахнулся от нее, как от прокаженной. – Тебе хорошо с ним?

– А почему мне должно быть с ним плохо? – удивленно спросила она. – Я его люблю.

Она не кокетничала, не бравировала, говорила спокойно, с самым серьезным видом, с каким на холодную голову излагают общеизвестные, не подлежащие сомнению факты.

– Любишь?

– Ты это знаешь.

Она не смотрела ему в глаза, но не стыд клонил ее голову вниз, а чувство неловкости.

– Я знаю?!

– Я говорила.

– Ты говорила, что любишь меня!

– Тебя я люблю как мужа.

– А его?

– Я люблю его как… – на мгновение запнулась Лера. – Я люблю его как прошлое, в которое мы возвращаемся.

– Это не любовь, это миф! – мотнул головой Гордеев.

– Я знаю. – Она подняла голову и грустно посмотрела ему в глаза.

– Тогда почему?

– Я смогу полюбить его как настоящее.

– Ты в этом уверена?..

Он и сам хотел полюбить Настю как настоящее и будущее, но у него ничего не получилось. Не потерял он голову в ее объятиях, поэтому и возникло чувство ловушки, которое заставляло сопротивляться, искать выход. А если бы сидел сложа руки, так бы и не узнал, кто заварил кашу из топора.

– Я попробую.

– А ничего, что эта гнида подставила меня под ментов?

– Не подставлял он. Это Федосов. И ты сам знаешь, что Федосов.

– С Ромы все началось! Он мне сам признался.

– Он не признавался, ты сам это выдумал…

– Это он тебе так сказал?

– А разве было по-другому?

– Он признался. И не только он… Рома подлец и сволочь!.. И я немногим лучше… – выдавил из себя Гордеев. – Но я больше не буду, ни с кем и никогда. Только с тобой. Если позволишь. Давай еще раз попробуем вместе?

– Нет, – Лера снова уронила голову.

– Не можешь меня простить?

– Дело не в этом, – едва слышно сказала она.

– А в чем?

– Я уже дала слово Роме.

– Разведешься со мной и выйдешь за него замуж?

– Выйду.

– Но сначала разведешься со мной. И получишь девять миллионов. Я так думаю, Рома очень рассчитывает на эти деньги.

– Не рассчитывает. И не нужно ничего.

– Это ты так говоришь, потому что не знаешь своего отца. А я его знаю. Он вцепится мне в горло и вытрясет все до копейки.

– Деньги! Деньги!.. – Лера подняла голову и возмущенно зыркнула на него.

Но запал на этом и перегорел, до взрыва так и не дошло. Она замолчала, но ее мысленный посыл все же дошел до Гордеева.

Не нужны Лере деньги, если нет в них тихого семейного счастья. Не нужен ей муж, который бежит по жизни с вытаращенными глазами и высунутым языком. А если язык высунут не только изо рта… Устала она от этого, очень устала.

Но ведь Рома не лучше.

– А хочешь, построим деревянный терем на берегу Волги, вдали от всех! И к черту всякий бизнес!

Только Гордеев знал эту ее слабость, только он мог сделать Лере такое предложение. И он попал в самую точку. Она встрепенулась, глянула на него с затаенным восторгом, в предвосхищении счастья.

– Деревенька рядом будет, а мы из нее село сделаем – церковь поставим. Там и обвенчаемся!

Гордеев смело травил ей душу: а как иначе? Он же действительно готов был бросить ради Леры все. И даже на Федосова рукой, надо будет, махнет, хотя должен загнать его в угол и содрать шкуру…

– Хочу!

– Будет!

– А как же Настя?

– Я любил ее в прошлом, но не смог полюбить в настоящем.

– А как же Рома? – Она повела рукой в его сторону и резко опустила ее вниз.

Лера махнула на Раскатова рукой, и все-таки она должна была спуститься вниз и вежливо, но бесповоротно послать его домой. Она поднялась, шагнула к двери, протянула руку, как будто хотела зацепиться за Гордеева. Лера не хотела уходить от него, и он это понял – поймал ее за руку, вкрутил в свои объятия, в которых она и утонула…

Они лежали на кровати плотно в обнимку, он не срывал с нее одежды, она не теряла голову от страсти. Страстное от них не денется; сначала их души должны согреться в тишине, в той, которая следует за бурей, а не предваряет ее. Они вернулись друг к другу навсегда и больше не расстанутся ни на минуту. И если это их тихое срастание душ можно считать упущением, они обязательно его наверстают. Этой же ночью и наверстают. И растопят, выпарят в жарких своих объятиях телесные воспоминания – он о Насте, она о Роме.

Возможно, эту и прошлую ночь Лера провела в объятиях Раскатова, но Гордеев ни в чем ее не упрекнет. И даже не спросит. Если вдруг было, он сам во всем виноват…

А Раскатов пусть убирается. Он даже не станет с ним говорить. Зачем? Чтобы Лера подслушала их? Она ведь не глупая и все поймет. А картина такая – Настя главная виновница его бед, он узнал об этом, поэтому и вернулся к жене. А если бы не узнал? Так и жил бы с Настей?..

Раскатов мог сам подъехать к Лере с таким объяснением, но этого не будет. Завтра же они уедут отсюда, найдут живописное место, снимут в окрестностях дом, поставят свой – большой, красивый, сплошь из дерева, и будут жить долго и счастливо в мире и согласии. И уже все равно, кто там творил зло им на головы. Эти напасти не убили их, а сплотили, сделали сильней. И счастливее. И можно даже поблагодарить судьбу за это испытание…

Дверь вдруг распахнулась, и через порог переступил Раскатов. Он успел набраться: глаза у него пьяные, шальные, движения широкие, расхристанные.

– Ах, вот вы где, два голубка? – Он дурно засмеялся, пытаясь скрыть за кривляньями свою досаду.

Гордеев соскочил с постели, вытянулся перед ним в полный рост. С каким удовольствием он бы ударил этого фанфарона! Но нет, он поступит с ним еще жестче.

Лера схватила его за руку, пытаясь удержать. О его сломанном носе она беспокоилась не меньше, чем он. Он качнул головой, высвобождая руку – пусть не беспокоится, за него можно не переживать, все будет в порядке.

– Поговорим?

– Поговорим!

– Спускайся, я сейчас…

Часть вещей оставалась в Саврасье, но зажигалки, которые Гордеев купил по случаю, должны были находиться здесь. Он спросил, и Лера тотчас их нашла, подала, вопросительно глядя на него. А зажигалки не простые – из оружейного металла, в форме револьверов, и вес у них соответствующий. И барабаны откидывались, как у настоящих «бульдогов», мало того, в них даже вставлялись пластиковые патроны. Гордеев приметил эти зажигалки давно, еще когда выбирал подарки для друзей на Двадцать третье февраля; сувениры могли закончиться, и он помнил, как спешил в магазин за ними. Вдруг их заберут в самый последний момент. А ему нужна была именно пара…

Он уже достаточно хорошо знал Раскатова и даже мог спрогнозировать его поведение. Впрочем, он мог и ошибаться, но если Рома предложит дуэль на боевых револьверах, отказа не последует. А такой поворот событий вполне возможен, поскольку Раскатов подшофе, а пьяное сознание отважнее трезвого…

Рома сидел за столом, о чем-то разговаривая с Павлом Дмитриевичем, на лице хорошая мина при плохой игре. Гордеев подошел к нему и, даже не глянув на тестя, с шумом выложил на стол обе зажигалки.

– Кажется, ты должен был позаботиться о револьверах, – с жестким упреком сказал он.

– О револьверах?

За окнами уже стемнело, на террасе горели лампы, в свете которых Раскатов стал похож на покойника – так побледнело его лицо. Ни капли живого цвета в нем, только мертвенная с синеватым оттенком белизна.

– Ты же помнишь, мы договаривались. Или забыл? – усаживаясь, спросил Гордеев.

Присутствие тестя его не смущало, пусть он видит, за кого подсватал свою дочь.

– Да нет, помню… – Раскатов завороженно смотрел на револьверы с пузатыми, тускло поблескивающими на свету боками.

– И я помню… Ты достал стволы?

– Э-э… – замялся Рома. – Это не просто…

– А кому сейчас легко?.. У меня вот проблемы, до сих пор выпутаться не могу. Настя на разрыв меня к себе тащит, ты вот к Лере полез…

– Она тащила, ты тащился, – закрепощенно усмехнулся Рома.

– Нехорошо все это. Очень нехорошо… С тебя ведь началось, ты меня под Сотникова подставил.

– Это все Федосов, – покачал головой Раскатов.

– Да, Лера тебе поверила, – язвительно усмехнулся Гордеев. – Но я тебе не Лера!.. И еще я говорил с Настей, она мне во всем призналась.

– Не знаю, в чем тебе призналась Настя, но я не при делах. И в Сотникова я не стрелял. И не заказывал его. В этом ты можешь не сомневаться.

– Я сомневаюсь в другом… – Гордеев потянулся к одному револьверу, взял его в руку, откинул барабан, высыпал в руку легкие, как пушинки, патроны, обратно вставил только один.

Раскатов мог развеять его сомнения, для этого достаточно было взять со стола второй револьвер, продемонстрировав этим свою готовность стреляться. Всего лишь взять оружие, а там и подлог вскроется. Но разве Гордеев предлагал стреляться? Он всего лишь показал, как должны выглядеть настоящие револьверы.

– Я еще раз говорю, я не при делах! – Но Раскатов упорно держал руки на коленях.

– Федосов?

– Ну, может, и не Федосов.

– А кто? Лопахин?

– Все тебе скажи! – нервно усмехнулся Рома.

– Настя на себя все взяла…

– Настя?! Стреляла в Сотникова?! И ты ей поверил?! – сардонически усмехнулся Раскатов.

– Ну, не стреляла…

– Заказала?! Она?! И ты поверил?! Ты, вообще, мужик или баба? – с глумливым визгом простонал Рома. – Свою любимую женщину обвинять в таком страшном грехе!.. А если бы Лера призналась, ты бы ей тоже поверил?.. Ну, ты и ничтожество, Гордеев! Ну, ты и ничтожество!.. Мне даже за одним столом с тобой сидеть противно!..

Он вдруг резко поднялся со своего места, смерил противника презрительным взглядом, кивнул на прощание Стражилову и рванул к выходу. Лучше бы револьвер со стола взял…

Гордеев смотрел ему вслед с язвительно-торжествующей улыбкой на губах. Нашел-таки этот прохиндей повод увильнуть от серьезного мужского разговора. Переложил с больной головы на здоровую и был таков…

Но в то же время в чем-то Раскатов был прав. Возможно, Настя действительно соврала. Вдруг она взяла на себя чужую вину?

Может, Настя и не мстила Гордееву, отказывая ему в близости, вдруг она действительно не хотела изменять мужу. Вадим Лопахин, может, и не красавец, и звезд с неба не хватал, но любовь – она не от разума, а от души. Любовь зла, если угодно… Возможно, Настя выгораживала своего неудачника-мужа, поэтому и пришла к Гордееву, влезла к нему в постель…

А в постель к нему ее могла уложить жажда реванша. Гордеев переспал с ней после двадцатилетнего перерыва, но вместо вдохновения получил разочарование, и Настя это заметила. Она не захотела оставаться для него историей, поэтому попробовала вернуть в свое настоящее. А заодно и мужа собой прикрыть. Или просто взять Гордеева под контроль…

Он взял со стола пачку «Мальборо», вынул сигарету, закурил, крепко затянулся, как будто дым обладал чудодейственным свойством прочищать мозги. Так или нет, но в сумраке мыслей высветились и состыковались два пазла. Когда стреляли в Сотникова? А когда Гордеев обидел Настю своим в ней разочарованием? Сначала было покушение, а потом уже все остальное. И если Настя затаила обиду, то уже поздно было мстить…

Настя могла отомстить за давнее прошлое, за те двадцать лет, которые прожила без него, но зачем ей это, если с мужем жила душа в душу? А если не было счастья, то в любом случае нужно обратить внимание на нестыковку в датах…

Гордеев достал из кармана телефон, вышел во двор и позвонил Усатову. Он готов был хорошо заплатить, лишь бы сыщик установил за Лопахиным наблюдение. Гордеев разворошил осиное гнездо, надо бы теперь проследить за полетами…

Глава 20

Небо затянуто темными с проседью тучами, но солнце им не удержать – яркие лучи прожгли серую, вспученную ветрами ватную взвесь и хлынули вниз, точно на маковки церквей; ожили монастырские колокола, медовым звоном поплыла по миру благая весть.

Лера завороженно смотрела на монастырь с белыми крепостными стенами, за которым к востоку раскинулся живописный старинный городок. И версты до монастыря нет, можно сказать, рукой подать, только реку переплыть. Отличное место они выбрали под свой будущий дом – с тем видом на святую обитель, на берегу реки. Застройка законная, проблем с тем оформлением в собственность не будет, свет от окрестной деревеньки протянут, а газа нет и не предвидится, придется ставить котел на мазутном топливе. Если, конечно, решение будет принято.

Место просто замечательное, за перелеском – деревушка, за рекой – монастырь, город, средняя школа. Но Долгопольск далеко, полтораста километров, и как быть, если вдруг приспичит вернуться в бизнес. А желание у Гордеева есть – и самому надо бы подняться, и Федосова поставить на место.

– Ты обещал!

Лера сжимала пальцы, как будто под руками была земля, в которую она вцеплялась. Надо будет, по пояс вроется, но с места не сдвинется. Деньги есть, дом поставят быстро, следующим летом уже можно будет въехать.

– А зимовать где будем? – спросил Гордеев.

– Времянку можно поставить.

– Здесь?

Лера кивнула, плотно сжав губы. Она говорила глупости, сама это осознавала, но ничего с собой поделать не могла. Если он прямо сейчас не скажет «да», она пойдет в лес, наломает веток, поставит шалаш и останется здесь жить. А лес красивый – березовая роща.

– А как же Долгопольск? Там твои родители.

– Будем к ним ездить.

– А школа?

– Мы же смотрели, нормальная здесь школа. Ну, не частная, но это даже лучше…

– А с Федосовым разобраться?

Лера вдруг резко повернулась к нему, взгляд ее непривычно полыхнул.

– Пошел он к черту, твой Федосов! – выплеснула она.

И сама же смутилась, опустила глаза.

– Ну, если так думаешь!.. – Гордеев широко улыбнулся и рубанул рукой, принимая решение.

– Да? – Лера поднесла к горлу собранные в кулачки ладошки.

Она затаила дыхание – как будто в ожидании чуда. Он улыбнулся еще шире – да. Конечно, да!

Они в обнимку подошли к машине. Гордеев уже открыл дверь, а Лера все еще клонила голову к его плечу. В кармане зазвонил телефон.

– Да тут еще и связь есть!

Решение уже принято – но правильное ли оно? Сейчас каждый «плюс», даже самый маленький, мог склонять чашу весов к положительному ответу.

– Михаил Викторович, ты где? – встревоженно, как показалось, спросил Усатов.

– На природе, а что?

– Далеко?

– Ну, далековато… А что такое? – разволновался Гордеев.

Он сел за руль, закрыл за собой дверцу. Его внимание привлекла белая «Газель» с синим фургоном, машина приближалась со стороны моста.

– Не скажу, что я уверен, но все может быть…

– Что может быть?

– Мы его потеряли!

– Кого вы потеряли? Что случилось? Ты можешь толком сказать?

– Лопахина потеряли. Он со своим дружком куда-то поехал, мы за ними, а они куда-то пропали.

– На чем поехал?

– Ну, «Газель» у них…

– Синий фургон?

– А вы их что, видите?

– Вижу!..

– Уезжай, Миша! Ноги в руки, и бегом!..

Гордеев уже без того стронул машину с места и направил ее на «Газель». Что бы он убегал от какого-то неудачника?!

– Миша, что ты делаешь? – забеспокоилась Лера.

– Бог не выдаст – свинья подавится!

Машина разгонялась по тряской дороге, «Газель» стремительно приближалась. Проселок узкий – не разъехаться, а Гордеев, казалось, шел на таран.

Все ближе «Газель», еще чуть-чуть, и случится непоправимое.

– Миша!

– Не бойся, прорвемся!

Он очень надеялся на свою машину. Внедорожник у них с Лерой хоть и паркетный, но не должен застрять на голом, в поникшей траве поле. Хотя все возможно.

«Газель» остановилась, открылись двери, из кабины с перекошенным от злобы лицом выскочил водитель в кожаной кепке и в старомодной джинсовой куртке с овчинным воротником. Прежде чем взять вправо, Гордеев успел заметить и Лопахина, который также покидал машину.

Он свернул, едва не сбив мужчину в кепке, машину затрясло по ухабам. Вязкая земля втягивала в себя колеса, но полный привод и заданная скорость держали внедорожник на ходу. Тормозить ни в коем случае нельзя, но впереди по курсу лежало замшелое бревно, и его уже не объедешь.

– Держись!

Передние колеса разом, с грохотом ударили в бревно, перескочили через него, машину сильно тряхнуло, но препятствие она взяла и поскакала дальше. Лобовое стекло не выдержало удара, лопнуло, пошло трещинами. И дырка в нем какая-то подозрительная…

– Твою мать! – заорал Гордеев.

Прежде чем очередная пуля разбила боковое зеркало, он успел заметить водителя «Газели», пистолет в его руке.

– Ложись!

Он схватил жену за шею, пригнул ее книзу и, как оказалось, сделал это вовремя, следующая пуля, пробив кузов, прошила подголовник переднего пассажирского кресла.

Водитель «Газели» продолжал стрелять, но мазал: слишком велико уже было расстояние до цели. Гордеев съехал с бездорожья на проселок, разогнал машину и помчал к мосту, возле которого находился контрольный пункт полиции. Возможно, дорожные инспектора не только палочками махать умеют, но и вооруженных преступников задерживать. А пробитый пулями кузов машины избавит Гордеева от долгих объяснений.

* * *

Нечистая совесть, как тяжесть на душе, не дает покоя и тянет залечь на дно. Лопахин так и поступил. Взял отпуск за свой счет и уехал к брату в деревню, там его Усатов и прищучил. Шел мужик по улице, никого не трогал, вдруг подъехала машина, никто и понять ничего не успел, а человек исчез. И Спелов Усатову помог, и Гордеев принял участие – уж очень хотелось поговорить ему со своим врагом, который наконец-то вышел из тени.

Не зря Гордеев понадеялся на дорожную инспекцию, полицейские сразу же взялись за дело, перекрыли дороги, задержали «Газель» вместе с водителем. Но Лопахина в машине не было, как оказалось, его друг решил взять вину на себя. И на допросе Иван Окулов пел складно – пистолет нашел, возил его с собой на всякий пожарный, а в Гордеева выстрелил в состоянии сильного душевного волнения. Не подвел друга Лопахин, купил ему адвоката, который взял выгодный для подзащитного курс. В состоянии аффекта мужик был, потому и схватился за пистолет – глядишь, и условный срок дадут. А вот если Лопахин откроет рот…

Лопахина вывезли далеко за деревню, бросили на землю за большой кучей, можно даже сказать, горой щебня, за многие годы густо поросшей травой. Со стороны дороги его не видно, в лесу быть никого не должно, а если вдруг увидят и примут меры, тем хуже для жертвы.

Вадим резко поднялся с земли; с лютой злобой глядя на Гордеева, попятился от него, споткнулся, сел на камень, выступающий из кучи щебня, в этой позе и застыл. Волосы у него густые, вьющиеся, как проволока в бутылочном «ершике», сферическую шапку на голове можно нарастить, но Лопахин предпочитал стричься коротко. Лоб широкий, черты лица мелкие, нос острый, как хвостик у прописной единицы. Глазки бегают, как белки по клетке, – так же быстро и хаотично. Изнури его колотит – ноги и руки в таком же беспорядочном движении. Страшно ему, знает он, чье мясо съел.

Спелов подошел к Лопахину, предъявил удостоверение личности.

– Я здесь как частное лицо, – признался он. – Возможно, мы не станем тебя сдавать, скажем так, в руки правосудия.

– А что такое?

– Мы следили за тобой, Лопахин, видели, как ты со своим другом Окуловым на «Газели» выехал, вот, Михаила Викторовича, предупредили, поэтому он и не дался вам в руки. А вы убивать его ехали.

– Не знаю ничего! – От нервного перенапряжения у Лопахина задергалась правая щека.

– Я тебя видел, Вадик, – с усмешкой сказал Гордеев. – Как ты из машины выпрыгивал, видел. Окулова взяли, а ты сбежал. Окулов тебя не сдает, а почему? Потому что ты сам его сдать можешь. Кто-то в Сотникова стрелял?.. То-то же!

– А кто в Сотникова стрелял?

– Тот, кого ты, Вадик, попросил, тот и стрелял.

– Я попросил?

– Ты.

– Нет!

– Да!

– Никто ничего не докажет!

– Зря ты так думаешь, – покачал головой Гордеев. – Сотников видел киллера. В лицо не разглядел, а фигуру запомнил, как он двигается, знает. Хочешь, я Сотникову позвоню? Он подъедет, посмотрит на Окулова, понаблюдает за ним со стороны. Вдруг узнает?

– Да пошел ты! – как от сильной зубной боли, скривился Лопахин.

– Понятно. В том, что ты признался, понятно, а звонить Сотникову или нет… Звонить?

– Не надо! – Лопахин опустил голову, в бессильной злобе сжимая кулаки.

– Значит, Окулов стрелял?

– Стрелял.

– Ты его попросил?

Лопахин дернулся изнутри, как будто пиропатрон в нем взорвался, вскинул голову, полоснул Гордеева лютым взглядом.

– Он сам предложил, я согласился… Дураком был, поэтому согласился!.. Надо было, чтобы он тебя, гада, застрелил!..

– Я так понял, ты все-таки его об этом попросил!

– Лучше поздно, чем никогда! – Лопахин сказал громко, с вызовом, но почему-то опустил голову.

– Да нет, лучше никогда… – усмехнулся Гордеев. – Настя знала про ваши художества?

– При чем здесь Настя? – снова взвился Лопахин.

– А при том, что трудно быть замужем за идиотом! Хранишь ему верность, хранишь, а он гадит вокруг себя, гадит. Вокруг семьи гадит! Прибирайся потом за ним!.. Знала Настя, кто в Сотникова стрелял. Знала, кого за это посадить могут. За тебя, дурака, переживала… Я двадцать лет за ней бегал! Двадцать лет, как об стенку горох!.. Крепкую стену она поставила, гранитную, а ты взял ее и разрушил… Я летом к ней приходил, уже после того, как в Сотникова стреляли. И что ты думаешь?.. Она впервые уступила мне! Впервые за двадцать лет!..

Лопахин сорвался вдруг с места и, с дикой злобой сжимая кулаки, бросился на Гордеева.

– Убью!

Но Спелов подставил ему подножку, и он растянулся по земле. Подниматься не стал, как лежал, так и забился в рыданиях, закрыв голову руками.

– Я искал человека, который меня подставил, и я мог найти тебя, – Гордеев нарочно говорил громко. – Настя это понимала, поэтому ей приходилось задабривать меня. Вдруг я тебя найду, но не удавлю!..

Рыдания становились все громче.

– Любила она тебя, утырка! Жалела!.. – продолжал он. – И меня задабривала… А ты знал это! Я спал с ней, а ты терпел!.. И кто ты после этого?

Лопахин стонал сквозь зубы, одной рукой он держался за голову, другой конвульсивно бил по земле.

– Она твою вину на себя взяла, чтобы мы от тебя, дурака, отстали! Она за тебя, идиота, сесть могла!.. Вот я и думаю, может, помиловать тебя, недоноска? Ради Насти!..

Увы, но щадить Лопахина никак нельзя. Многострадальный Насыр все еще под стражей, а Гордеев под следствием. Лавочка эта и сама по себе закрывалась, но неплохо было бы катализировать процесс.

– А-а! – Истошный рев подраненной птицей взметнулся в небо, расправил побитые крылья и закружил над местом.

Но расправил крылья и сам Лопахин. Как будто подъемная сила оторвала его от земли, поставила на ноги и швырнула на Гордеева. Глаза безумные, рот перекошен, на губах пена… Спелов и в этот раз успел отреагировать и сбить его с ног, но Лопахин снова поднялся и с той же безумной яростью кинулся на врага. Его снова уложили, на этот раз скрутили по рукам и ногам, но даже в безнадежном положении он рвался к Гордееву.

– Убью!.. Убью!.. Убью!.. – Эти угрозы звучали, как заклинания.

Даже когда Лопахину заткнули рот, Гордеев слышал их.

Он велел везти безумца в полицию. Нельзя оставлять на свободе человека, который не просто желал ему смерти, а рвался убивать.

* * *

Сотников смотрел на него, как на сопляка, который вдруг неожиданно для всех перещеголял опытного, битого жизнью профессионала.

– Ну, еще раз тебе спасибо, Михаил Викторович.

Опознал он в Окулове преступника, вывели доморощенного киллера на чистую воду. Дело закрыли, Насыра выпустили. И Гордеев свободен как птица, и завтра они с женой вылетают в Лондон, но только для того, чтобы повидать сына. Они обязательно вернутся в Россию, построят дом… А если вдруг Лера захочет остаться в Англии, возражать он не будет…

– А как там с Лопахиным?

В ответ Сотников покрутил пальцем у виска.

– Провели экспертизу, составили заключение, никаких сомнений…

Не выдержали нервы у Лопахина, и совесть не смога вынести тяжести вины – свихнулся он, и не избежать ему принудительного лечения. Он уже в психушке, но решения суда еще пока нет.

– Бывает.

Гордеев забрал пропуск, сухо попрощался со следователем, покинул здание, остановился на крыльце. Дождь на улице, с утра моросило, а сейчас льет. Зонта нет, но машина рядом, главное, в лужу не наступить по пути к ней. Туфли не пропускают – но вдруг лужа окажется чересчур глубокой?

До машины оставалось совсем чуть-чуть, когда его окликнул знакомый голос. Настя?!

– Миша!

Он еще не остановился, но уже стал поворачиваться на голос. Муж и жена – одна сатана, Лопахин уже сошел с ума, вдруг и Настя тронулась. А психам все можно – хоть стреляй, хоть ножом в бок.

Но Настя стрелять не собиралась, и ножа у нее не было. И взгляд вполне вменяемый. Шляпка на ней модная, пальто стильное, в одной руке она сжимала зонт, другую держала в просторном накладном кармане. Лицо у нее спокойное, но спрятанные в кармане пальцы заметно шевелились.

Гордеев смотрел ей в лицо, но в поле зрения держал и руки. Вдруг в кармане у Насти нож или остро заточенная отвертка, а может, у нее там револьвер дамского формата.

Капли мочили голову, скатывались за воротник, но Гордеев старался этого не замечать. Сейчас он поговорит с Настей и отправится домой, там он затопит баньку, Лера подаст бокал горячего вина, согреет его.

Дождь раздражал, хотелось поскорее забраться в машину, но тогда и Настю придется позвать за собой, но это слишком. Она могла воспринять это как намек, как приглашение в настоящее и будущее. Но у нее своя жизнь, и если она вдруг этого не понимает, он постарается объяснить.

– Домой спешишь? – догадалась она.

– Домой.

– А как же я?

– Извини.

– Я знаю, ты сдал моего мужа, – Настя кивком показала на здание Следственного комитета.

– Твой муж пытался меня убить.

– А ты этого не заслужил? – спросила она, дурными глазами глянув на него.

– Нет! – Он сказал негромко, но резко, хлестко.

Настя вздрогнула, как львица, сидящая на тумбе перед дрессировщиком. Услышала щелчок бича, встрепенулась, протрезвела, успокоилась.

– Я не просила его тебя убивать…

– Я знаю, – не очень уверенно сказал он.

– И про Сотникова я потом узнала… Если бы я знала, я бы его остановила…

– Верю.

– Ты даже не представляешь, как я переживала за Вадима.

– Представляю.

– Я его любила… Если ты думаешь, что я любила тебя!.. – Настя стала заводиться, но сама же себя и сдержала.

– Ты меня ненавидела.

– За что? За то, что ты бросил меня? Ненавидеть?! Да нет, я просто презирала тебя!..

– Что ж, можешь презирать меня и дальше. Твое право.

– Я буду тебя презирать! Я буду тебя ненавидеть!.. Я никогда тебя не любила! Никогда!..

Гордеев с удрученным видом опустил голову. Да, ему неприятно и даже больно это слышать, но вымаливать любовь он не будет. И не хочет.

– Уезжай!.. Забирай свою и уезжай!.. Если не уедешь… Если не уедешь, я тебя… – Настя вздрогнула изнутри, к глазам подступили слезы, она скривилась, пытаясь их сдержать. – Если бы ты знал, как я хочу тебя убить!..

Ее душили рыдания, и Гордеев едва разобрал последние слова, но смысл фразы понял прекрасно.

Она хотела сказать что-то еще, но эмоции хлынули через край, и, не в силах их сдержать, она повернулась к нему спиной и пошла к остановке – в слезах, в рыданиях, под дождем. Беспомощная и одинокая. От жалости у него сжалось сердце, он потянулся за ней, но разум оказался сильнее душевного порыва.

Дождь не прекращался, волосы мокрые, за шиворот натекло, но Гордеев этого не замечал. Настя уже скрылась из виду, а он стоял и смотрел ей вслед.

Да, он поступил правильно: не нужно идти за ней, нельзя им быть вместе, да и любовь уже растаяла, как предрассветный туман. Ему нужна только Лера, и он остается с ней. Все это так, по-другому и не будет, но почему душа мечется в груди? Почему так хочется догнать и остановить Настю?..

Он кое-как пришел в себя, сел в машину, но, прежде чем стронуть ее с места, какое-то время сидел, собираясь с мыслями.

Как ни крути, а с Настей ему так просто не расстаться. Она показывала ему подлинник заключения, Катя действительно его дочь, и теперь он обязан заботиться о ней. Но у него есть сын, которому он также должен обеспечить будущее, а восемнадцать миллионов быстро иссякнут, если не построить на них собственное доходное дело. Он снова займется строительством, раскрутит свой проект, поднимет до небывалых высот, с которых и обрушится на Федосова. И накажет его за все обиды и унижения… Да, так и будет!..

Он вернулся домой, Лера охнула, глянув на него, потащила в ванную. Пока он откисал в горячей воде, тесть натопил баньку… Засыпая, он думал о том, как хорошо и уютно в теплом семейном кругу, и ему не хотелось погружаться в пучину, где нет покоя от акул бизнеса и всяких жаждущих крови пираний. Если не погибнешь, то потеряешься в этой суете, а жизнь такая короткая, тем более в ней уже столько упущено. И нужно догонять…

Бархатный сезон у него в жизни: еще не совсем осень, но уже и не лето. Не жарко уже, но еще и не холодно, в самый раз… Жизнью нужно наслаждаться, и он будет смаковать ее, как знатное вино, пьянея в тишине безмятежности…

Может, ну его к черту, этого Федосова? Простить и забыть…

Гордеев не принял окончательного решения, он еще точно не знал, отойдет от дел или снова ринется в бой, но заснул он с легкой совестью. А ночью ему приснилась Настя…

Content

Владимир Колычев
Волчица нежная моя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20