По ту сторону реальности

Сборник мистики и фантастики. Том 2

Николай Артюхов

г. Уфа, Башкортостан

Создатель эзотерического, ченнелингового и биоэнергоинформационного проекта Age of Aquarius (http://aquarius.ucoz.net).

Дата рождения 06 июля 1995 года.

Являюсь контактером с различными представителями Высшего Разума. Мой опыт, помимо личной работы с Высшими Мирами, включает в себя также подготовку других людей для ченнелинга с Внеземными Цивилизациями и Высшими Силами.

Желание фиксировать полученную информацию от Высших Сил в стихотворной форме нашло свой выход в циклах стихов, посвященных различным аспектам эволюции человеческой души, сознания, а также философии и психологии развития человеческих индивидов на Земле и в Высших Сферах Космоса.

Печать Высшего Разума наложена на представленную поэзию. Поэтические строки превращаются в соцветие гармоничного и одухотворенного начала.

В стихах тонко чувствуются, глубоко осмысливаются и чутко передаются те тонкие грани божественного, которые несут самые высочайшие знания и чистейшие энергии в вашу жизнь.

Каждая строка, принятая мною, прочувствована сердцем и душой. Чувствуется Божественная сила, направляющая потоки творений и помогающая создавать вечное и неповторимое.

Поэзия Высшего плана оказывает чудодейственное, исцеляющее воздействие на души и раскрывает в каждой душе живой потенциал для дальнейшего совершенствования и развития.

Кайлас

Загадку тайную пытаются познать

Великие умы, вершители планеты,

Но не под силу им, направив власть,

Постичь умом и силой тайну эту.

Из недр планеты возродился столп,

Всевластным огражден потоком света,

Защиту получил и в окружении гор

Принес потенциал внушительных заветов.

Раскрыть загадку, доступ получить,

Ступить в чертог великого отсчета

Дозволено лишь тем, кто волен быть

По правилам и принципам могучего оплота.

Проникнуть вглубь, вкусить ядро частот

Допустят тех, кто к Богу прикоснулся.

И не дозволят разрубить Единый пут,

Прильнуть к святыне света всем безумцам,

Пытавшимся ввести в тупик и захватить престол

Над всем величием могущества Вселенной,

Ввергать в анклав неверия, духовный поощрять застой

Младых сознаний, слабых душ, и непременно

Останутся они с теорией пустот,

Что наполняют Высшее создание,

Что в стадии сомати на века

Там ожидают возрождения

Святые лики Мироздания.

Стремиться вскрыть насилием врата

Не следует безбожникам грешившим.

Сойдет с высот напалм Его огня,

Настигнет кара за Его покой лишивших.

И время будет призрачно играть,

Пугать и разрушать стереотипы,

И звуки станут форму обретать,

Вносить разлад в устойчивые типы.

К своей обители духовной на Земле

Он не допустит ни единой грешной Сути.

Плутающим, затерянным во мгле

Подскажет путь, и выход на распутье

Приобретет реальные черты,

Терзания отойдут, иссякнут заблуждения,

Почувствуешь опору, упадут путы,

Прильнешь душой к венцу его Творения.

Резервуар наполненных частот

Содержит центр силы и сознания,

Что вызывает трепет и полет в душе,

В познании и в миросозерцании.

И тонкое начало над столпом

Реализует связь Земли с её Создателем.

Поэтому войти в святой тот дом

Достойны только истины искатели.

Перекресток

Стою на перекрестке двух начал

В раздумье и чудесном настроении

И размышляю о судьбе, причал

Ищу и знаки провидения.

Идти направо взор меня манит,

Признание сулят и громогласно

Пытаются внушить почет, и мнит

Себя тот голос вечным, полновластным.

Прислушиваюсь к внутреннему я

И чувствую беззвучный тихий шепот.

Не ошибись – не там твои друзья,

Прозрей и не поддайся року, ропот

Ты будешь ощущать в краю чужом,

И сделают рабом безвольным. Силы

Те не допустят выбора потом,

Погрязнешь в распрях, и застой могилы

Затянет на века в свой темный дом.

Иду налево, матрица души

Ликует и в предчувствии блаженства

Взмывает ввысь, в безоблачной тиши

Распахивает все ячейки к совершенству.

И доминантным в неге неземной

Являются не призрачные блага,

А просветленный вечно Дух Святой.

Возвышенный, он отдален от мира страха.

Художнику

Поэтично, молчаливо окунул в родник учений

Мастер кисти и нюансов, вызвал бурю восхищений.

Дух живительный заложен в дар творцу тех провидений,

И рука с печатью божьей окрыляет Суть творений

Бликов вихрь, прекрасных ликов лета,

Тонких кружев, сотканных из света,

В призрачную даль влекут, с внезапностью ракеты

В тихий стан души безмолвного поэта.

Распахнул для нас божественные дали,

Погрузил сознание в искание Грааля,

Дал душе к святому духу прикоснуться,

Матричной константе в мелодичные частоты окунуться.

Слиться с Ним позволил в сладостном блаженстве,

Воссоздал нам кистью облик совершенства,

Преданно творил и созидал, мазки лелея,

Уникальный мастер с багажом Орфея.

Растворитесь в ясных отблесках сердечной неги,

Исцелитесь от неверия, оставьте страх на бреге,

К истине плывите вслед за ним, творящим чудо,

К вечному, к Создателю, к тому, кто с нами всюду.

Ольга Барсова

г. Череповец

Каляка-Маляка

Мистическая повесть. Журнальный вариант

Нарисовать мир карандашом не составляет особого труда. Если это делает ребёнок…

Если ты хочешь понять тех, кто близок, научись вначале слышать стук своего сердца.

Артём рос спокойным ребёнком. И многие даже завидовали Алле, его матери. Иногда она оставляла малыша дома, давая строгий наказ, чтобы он ничего не натворил, а тихо-мирно сидел и рисовал до её прихода. Артём так и поступал. Карандаши стали любимым его утешением, когда матери не было дома. Он брал их в руки и разрисовывал альбомные листы. В такие минуты мальчик забывал обо всём на свете и уносился мыслями в какой-то иной, сказочный мир, где было тепло и по-домашнему уютно. Обитатели такого придуманного мира уважали себя и заботились друг о друге. Они ходили на чай в гости даже без приглашения, а их домики чаще всего и вовсе не запирались. Ведь то были гномы.

Алла работала на картонажной фабрике, и потому альбомы и карандаши в доме не переводились. Когда Артём чуть подрос и стал ходить в детский сад, Алла по привычке снабжала бумагой и красками воспитателей. За что те ей были несказанно благодарны. Они хвалили усидчивого Артёма и ставили его в пример остальным. Дети, заметив, что Артём любит рисовать, а воспитатели души в нём не чают, прозвали его Каляка-Маляка. Артёму вначале это не понравилось, но когда Алла объяснила, что так называют художников, мальчик успокоился и присмирел.

– Надо же, как тебе повезло, Алла. Какой тихий, скромный мальчишка растёт. Мне бы такого! А мой – буян. Случись что не по нему, тут же кулаки в ход пускает.

Алла только застенчиво улыбалась, зная, что про её Артёма правду говорят соседи: тише воды, ниже травы. Он был послушным и исполнительным, выполняя все наказы и поручения своей любимой мамы. Но всё изменилось однажды, когда в семье появился мужчина. Это был бородач и балагур по имени Матвей. Он сразу же ворвался в тихую и размеренную жизнь Аллочки и Артёма, взяв их под своё крыло.

– Чё-то он у нас щуплым растёт, а, Аленький? Давай отдадим его в секцию какую-нибудь спортивную. Пусть мускулы поднакачает.

– И зачем? – удивилась Алла.

– А ты что застыл, щурёнок. Сам как думаешь?

– Не знаю.

– Не знаю, – в тон ему произнёс Матвей. – А пора бы уже знать. Не всё за юбку мамкину цепляться. Такого, как ты, дохляка да слабака, ни одна гарна дивчина не полюбит. И потому, когда вырастешь и женишься – будешь вечным подкаблучником.

– Не буду! И жениться тоже не буду!

– Будешь! Куды ты денешься! Влюбишься и женишься. Но если не поменяешь в корне свои привычки, то так и останешься тряпкой.

– Ну это ты, Матвей, зря. Он же ещё ребёнок…

– Какой он ребёнок, мать? Давно уже подросток. Не заметила, как вырос? Посмотри на него. Ему же через несколько лет в армию! А мускулы? Нет, ты пощупай! Если глазам не веришь.

– Да ну тебя.

– Что, ну тебя? Их же нет!

Алла только вздохнула. А Артём выбежал, красный как рак, из-за стола и метнулся прочь. Всю ночь он проворочался. Обида комком подкатила к самому горлу, мешая дышать.

– Это я – щурёнок? Ну, погодите, – выдавил, наконец, из себя подросток.

Взгляд Артёма невольно упал на соседнюю подушку. На ней всегда лежал его друг, гном. Обычно мальчик целовал в самый нос любимую игрушку, затем обнимал её и с пожеланием спокойной ночи засыпал. А тут…

– Что скажешь, мой друг?

Но гном молчал.

– Вот-вот, – поспешно заговорил Каляка, – рисовал я вас, рисовал, думал, что друзья… И всё, видимо, напрасно.

Неожиданно Артёму показалось, что гном что-то ему проговорил. Мальчик взял игрушку в руки. Но маленький человечек улыбался и молчал. Артёму стало обидно до слёз.

– Я столько времени потратил на тебя! Делился самым сокровенным! Считал своим другом. А ты? Бездушное существо!

И мальчик метнул игрушку в угол.

Неожиданно комната окуталась туманом, сквозь который проступила чья-то незнакомая тень. Каляка сидел как заворожённый на кровати, не смея пошевельнуться. Руки и ноги его свела судорога, а сердце усиленно забилось в груди.

– Кто здесь? – выдавил он из себя.

В ответ же услышал лишь хохот, но такой, от которого кровь застыла в жилах. То была тень гнома Ферлара. Но каких размеров достигала она!..

– Ничего не бойся, – прошелестело над самым ухом Артёма. Он зажмурился, а когда открыл глаза, комната вновь была прежней.

– Уф! Приснится же такое, – произнёс мальчик и, закрывшись одеялом, уснул…

На следующий день Артём записался в секцию самбо. А через пару лет упорных занятий получил первый юношеский разряд.

Проблема выбора профессии перед Артёмом не стояла. Как и Матвею, ему нравились автомобили. На кухне они подолгу просиживали за столом, рассматривая журнал «За рулём» с новыми моделями современной техники, спорили и хвастались. После окончания десятилетки молодой человек пошёл в автопарк и стал работать водилой. Затем – армия. И вновь за баранку. Всё как у всех. Пока не встретил свою первую любовь.

В какой-то момент Артём вдруг понял, что Алла – девушка его мечты. И ему другой не нужно. В какой-то момент Алла вдруг поняла, что посвятит свою жизнь музыке. И ей другое не нужно. Оба жили своими мечтами. И оба ходили порознь. Один не решался подойти, осознавая свою несостоятельность. А другая – потому что его не замечала. Не видела. В упор. Он пропадал на её концертах, любуясь тем, как она ловко и изящно умеет извлекать звуки из скрипки. Длинные и проворные пальцы скрипачки вытворяли самые настоящие чудеса. Артём созерцал действо с замиранием сердца. Но Алла настолько была увлечена игрой, что и после выступления находилась ещё некоторое время во власти её магии. Скрипачка старалась ни с кем не общаться и быстро растворялась, оставив после себя напоследок шлейф загадочности и смутных невыраженных желаний не только у Артёма. К слову сказать, она была его кумиром.

– Аллочка! Гайдн – чудо… Чудо, что такое. В Вашем исполнении. Ах, как же Вы блистательны. Само очарование!

Но Алла молча захлопывала дверь «Волги», лишь обдав холодным взглядом огромных зелёных глаз очередного поклонника. В её руках был неизменный букет алых роз, а на сиденье лежал футляр со скрипкой.

– Ты не видел Артёма?

– Да только что тут был. В коридоре, наверно. Далеко уйти никак не мог. Покличь!

Разгорячённая Зиночка вышла за дверь. Но Артёма не было видно. Она махнула рукой. И куснула в сердцах губу. Это был непорядок.

Артём! Да где же он? Ты где? Куда запропастился-то? Артё-о-ом! И где его черти носят? – выкрикнула недовольная раскрасневшаяся диспетчер. Сдерживать себя она уже не могла. Время подгоняло. А тут! Но делать было нечего. Возвратилась на место. Не ждать же одного. И только села, а он тут как тут.

– Я здесь.

– А-а! Наконец-то! Явился не запылился! Не прошло и полгода.

– Ну это слова из песни известной.

– Да! Высоцкого. Ты вот что, Артём. Получай наряд. Едешь в Питер с грузом.

– Понял.

На ходу читая писульку, Артём заторопился к выходу из конторы. Всё как обычно. Ничего особенного. Но что-то внутри ёкнуло, заставив сердце тревожно сжаться. Артём замер, притронувшись рукой к левой половине груди. Но тотчас выдохнул. Стало, как прежде, легко и просто дышать. «Ну слава Богу, отпустило. Сдавило, словно жаба села». Он перевёл взгляд на обочину и увидел, как в пыли что-то блеснуло. Подошёл ближе: мать честная, золотая безделушка! Взял в руки. Точно, драгоценность. Да ещё какая! Очнувшись от нечаянного навета, быстро затолкал её в карман, пропихнув рукой поглубже. Сердце вновь зачастило в груди как разлаженный метроном: туда-сюда, туда-сюда. Постояв ещё пару минут, чтобы перевести дыхание, Артём направился к машине, размышляя на ходу о приключившемся.

– Пошаливаешь, – тихо произнёс он. – Но ничего страшного. Проверялся ведь.

Надо отдохнуть. Развеяться. Съездить куда-нибудь на пару деньков. И всё пройдёт. Просто устал. Так врачи сказали.

– Что, Артём, сердечко забарахлило? Вроде рано. Молодой ешшо, – подтрунивал напарник, который разглядел-таки, глазастая бестия, жест Каляки-Маляки. И даже в шутку хлопнул по плечу. Это было прозвище Артёма, приклеившееся к нему ещё в детстве, да так накрепко, что счастливо перекочевало в настоящее. Изредка, когда дальнобойщик– напарник сердился или, наоборот, хотел поддержать, он называл его так. Но Артём не обижался. Каляка-Маляка так Каляка-Маляка. А тут… Словно муха укусила! Он с силой оттолкнул руку пожилого водилы. Та шмякнулась о стекло. Глухой удар и возглас обиды:

– Да ты что, совсем с ума, что ли, сошёл? Что на тебя нашло такое?

– Прости, так, что-то показалось.

– Кажется – креститься надо. Как же больно-то, а!

– В поездке пройдёт. Я же уже извинился.

– Так ты не крещёный?

– Нет вроде, – раздражённо процедил Артём сквозь зубы. Разговор явно не клеился, но тот, что сидел рядом, никак не мог угомониться, продолжая искать нить разговора.

– Как же так, не знаешь? Тебе что, мать разве не говорила?

– О чём?

– Крещёному по жизни легче. Вроде Бог с тобой. Коли не знаешь, покреститься можно и самому. Это таинство в любом возрасте не возбраняется, если желание есть. А вот я, малой когда был, сам не помню, под стол пешком ходил, а батя сказывал…

– Креститься говоришь? И то правда! Вот до кладбища доберёмся первого, там и покрестимся, – с ходу перебил Каляка, со злостью надавив на газ.

Напарник с опаской глянул на Артёма. Таких странностей он от Каляки ещё не слыхал. «Не с той ноги, что ли, встал?», – пронеслось как молния в голове. Но езда по ухабистой дороге отбила охоту думать о новоявленных причудах Каляки-Маляки. Путь лежал неблизкий. Спать в люле было невозможно, и потому пожилой водила затеял разговор, ожидая, что Артём в пути поддержит басни, и так они скоротают время за баранкой.

– Слышь, Артём, я малой был.

– Скинь мне сигаретку вот сюда, на потраву, – перебил его Каляка, совершая характерный жест рукой и чуть скривив лицо при этом.

Напарник незамедлительно исполнил нехитрое поручение и открыл по ходу боковое оконце.

– Ну это ты зря, Михалыч. Дым в тебя пойдёт.

– Да я привычный, – махнул тот рукой.

– Ты ж вроде бросил? Ну, как знаешь.

И Артём закурил. Дым, естественно, пошёл в сторону напарника. Михалыч аж закашлялся. Но Артём смолил как ни в чём не бывало. Предупреждал ведь! Сквозь глухой кашель напарник решил продолжить байку. Но Каляка вновь ему не дал, попросив закрыть всё же окно. Водила так и поступил. Как только, крутя привычно ручку, он открыл было рот, Артём перебил его, спокойно заключив:

– А вот и кладбище.

– Ты что, серьёзно, что ли?

– А я разве когда-то шутил с тобой?

– Что-то не припомню, – суетливо проговорил пожилой, поёжившись, хотя в кабине была обычная температура. Вылезать с насиженного места он не испытывал никакого желания.

– А при кладбище всегда церквушка бывает, – добавил Артём тихим голосом.

– Бывает-то бывает, конечно, да ведь ночь на дворе.

– Что ж такого, что ночь, если надо спешно, – Артём посветил фонариком вокруг. И тут прямо на глаза попалась надпись населённого пункта.

– Название какое-то чудное. За Семью Холмами. Сроду не слыхал ничего подобного, – откомментировал увиденное напарник. И добавил, пожав плечами. – Вроде ездил по этой трассе. Ерунда какая-то. Не помню.

Но Артём ему не ответил. Он открыл дверцу и выпрыгнул из кабины.

– Ну, ты пойдёшь или как?

– Да, я иду, – не без удивления проговорил старший. Он с опаской глянул на Артёма, никак не понимая, зачем тому понадобилась такая нелепая канитель.

Впереди мелькнули кресты. Это было деревенское кладбище. Двое шли по нему и молчали.

– А вот я, малой когда был, – решил прервать тишину Михалыч, чтобы не так страшно было идти. Нехорошее предчувствие не оставляло, и время от времени он подёргивал плечами, как от мороза. Однако то был внутренний холод, и отогнать так просто его не получалось.

– Ты, Михалыч, молчи лучше да под ноги поглядывай. Не то не ровён час…

– И что?

– И склеп. Провалишься. Я вытаскивать не буду.

– Я сам вылезу, коль за тем дело встало, – пробурчал недовольно пожилой водила. Ноги его всё время вязли в жиже. И это было тем более странно, что лето стояло жарким.

– Как же ты вылезешь, коли под землю провалишься?

– Послушай, Артём, ну будя шутки шутковать. Разворачиваемся и айда назад. Видишь, здесь церкви нет. Да и идти тяжеловато.

– Что, ноги пожалел, да?

Артём неожиданно остановился, а затем подошёл к Михалычу вплотную и произнёс с недобрым блеском в глазах:

– А про любопытную Варвару помнишь? Что с ней произошло?

Напарнику стало вовсе не по себе. Ночь, кладбище. Да и Артём как-то совсем необычно себя ведёт. Но на ум ничего не пришло, кроме дурацкой фразы:

– Не понял.

– Всё ты понял, чумак глазастый, – меся ботинками грязь, заявил Артём. Его поза явно выражала угрозу. А по лицу пробежала тень. Михалыч стушевался. Внутри всё похолодело, а затем, словно подвязанное на ниточках, оборвалось и ухнуло вниз: бац. Но говорить что-то надо было. Он осознавал умом, но не знал, что. Поэтому выдавил из себя, что пришло первым на ум:

– Ты о чём, Артём? Если я обидел тебя. Хоть самую малость. То скажи прямо. Что за намёки такие? Да и потом, сердце у тебя. Вон как схватился за грудину давеча. Я ведь заметил. Жалеть моторчик надо. А ты серчаешь на пустом месте.

– На пустом, говоришь? Заметил? И что? А это вот видал?

И Артём показал драгоценную вещь, найденную на дороге. Она блестела даже в темноте. Напарник аж присвистнул, произнеся шёпотом, с придыханием:

– Мать честная… Красотень-то какая! Вот это вещь… Отродясь ничего подобного…

И рука Михалыча сама собой потянулась в сторону старинного золотого украшения. Но Артём не позволил даже прикоснуться, приласкав в своих ладонях и аккуратно затем опустив в карман, где она уже лежала, заняв своё место. Глаза молодого человека горели лихорадочным блеском. Напарнику стало не по себе. «Вон оно в чём дело, оказывается.». Он заоглядывался в растерянности, будто ища невидимую поддержку, и высмотрел всё же в недалёкой дали два огонька, какие бывают обычно от окошек. На душе чуть-чуть отлегло. Водила хотел об этом сказать Артёму, но тот как-то весь изменился, спав с лица. И Михалычу расхотелось. К тому же Каляка чудно вытянулся в струнку и быстро затараторил сам, вперив пристальный взгляд в Михалыча. Артём пожелал выговорить то, что наболело, обрастая с каждым новым днём плотью, как некий нарост внутри, и мешало чувствовать себя свободным:

– Вот продам её. И первым делом – вступлю в кооператив. Квартира это вещь. А может, и на машину даже хватит. «Москвич-412». Ручная сборка. И чёрного цвета хочу. Такой Алке нравится. Проеду прямо перед носом её с ветерком. Музон врублю. «Абба». Представляешь картину! Она рот раскроет. А я – мимо на скорости. Бж-ж. И по тормозам. Выйду с цветами к ней, как чёрт из коробочки: нате Вам и мама не горюй! Она розы алые любит. Я такие и куплю. Чтоб в красивой бумаге были. М-м-м. И вот она где у меня тогда, понял, – Артём показал сжатый кулак, как символ своей мужской силы. – Пусть стоит, ждёт и смотрит, как я от неё отъезжать буду. А к вечеру – свидание. С шампусиком. Конфетами. Ну, по полной. Нет! Лучше в ресторан! Да. И там о свадьбе ей и намекну. Так, мол, и так. Завидный жених. Чем я ей не пара? Скажи?

– Скрипачка, что ли?

– Она.

– Так за ней же москвич ухлёстывает! У него, говорят, квартира в центре столицы. И при деньгах немалых, и при связях.

– Он старше. Да она и не любит его. Сама как-то обмолвилась. Так, время проводит с ним. Абы с кем.

– Ты откуда знаешь? Он её встречает и провожает с концертов. Он. Не ты.

– Она всё равно не с ним. Ну, цветы подарит ей. Ручку поцелует. Это да. Он её только до подъезда. Она одна. Знаю.

– Следишь, что ли?

Артём закрыл рот, поняв, что проболтался. Напарник посмотрел на него с сочувствием. Молча кивнул головой и добавил с участием в голосе:

– Эх, Каляка-Маляка, и влип же ты. Влип, паря, по самое не хочу.

– Что ты в этом понимаешь? Ты.

Да. Я пожилой человек. Но знаю жизнь. Поверь мне на слово. Ты ей не нужен. Время тратишь впустую. У неё свой контингент. Покруче тебя. Даже если ты к ней на машине подрулишь… С ней же беседу поддерживать надо. О музыке и прочем. Знать как. О классике рассуждать. А ты? Разве потянешь? Эх, мать честная! Вон оно в чём дело, выходит. Алла у него в башке. Голову вскружила. И капут пришёл Каляке-Маляке. А такой славный парень был! Зачем тебе она? Скажи? Ну, найди по себе. Мало разве? Женись и живи спокойно. Вот дети пойдут, и сам поймёшь, как я прав. Помяни моё слово. Всё сразу встанет на свои места. И будет как у всех. И жизнь устроена, и жена под боком. Живи – нос свой поверху держи. Это, я скажу тебе, самое важное для мужчины и есть – устроенность. А не мысли о журавле в Небе. Знаем, сами мечтали когда-то. Да то, что было, быльём поросло!

– Не понимаешь ты, Михалыч. Я Алку люблю. Вообще, умные и красивые – не могу мимо пройти. Задевают моё сердце.

– То-то оно у тебя последнее время частить стало. Торопится куда-то сердечко твоё. Не надо так. Надорвёшься!

– Она моя будет! Вот машину куплю только…

– Да не в машине дело, паря. А ты знаешь пословицу русскую: по Сеньке и шапка, – вспыхнул, наконец, Михалыч, потеряв терпение от такого тугодумства Каляки.

– Что?!

Увидев лихорадочный блеск в глазах парня и сжатые кулачищи, Михалыч понял, что погорячился. Тот перестал контролировать себя. И стал попросту опасен. «Зачем я.» – пронеслось в голове пожилого человека. Но было уже поздно. Он получил сильнейший удар в челюсть, от которого свалился без сознания прямо на одну из могил. Артёма как– то всего передёрнуло. Он схватился за голову и застонал, как раненый зверь. До молодого водилы разом дошло, что такое он натворил. А воздух вокруг зашевелился и стал сгущаться, опускаясь облачком ему на плечи. Невольно Артём наклонился в замешательстве и надежде, что ещё обойдётся. Но напрасно. Михалыч неподвижно лежал. Рот его был полуоткрыт, и из правой половины тонкой струйкой стекала алая кровь.

– Михалыч. Михалыч. Батя! – воскликнул Артём. И зарыдал безутешно, как над покойником. Краем глаза, он заметил, как тот что-то силился ему сказать, но никак не мог. Артём осторожно приблизил своё ухо к губам пожилого водилы и всё-таки услышал:

– За что ты так со мной, сынок? Я ж тебя с детства помню. Каляка-Маляка. Ой, быть беде.

– Прости меня, батя!

И тут взгляд Артёма упал на могильный крест, что возвышался так рядом. Он прочитал на нем:

АДАМОВА АЛЛА БОРИСОВНА

1958–1982

– Как такое может быть? Ведь сегодня только… Год. Но нынче 77-й… Что же такое творится? Где я? О, Боже милосердный, – задрожал Артём. В ту же секунду Каляка выпрямился, желая поскорее покинуть кладбище, но не смог пройти и шагу. Место, где он стоял, как живое, притягивало. Ноги отяжелели, будто на них были подвязаны гири. Артёму ничего не оставалось иного, как наблюдать за происходящими изменениями. Сделать что-то ответное он был не в силах. Время потеряло границы и перестало играть свою привычную роль. Каляка плутал в каких-то потайных лабиринтах, становясь то малышом с неизменными карандашами в руках, а то вновь взрослым, влюблённым в скрипачку…

– Где я? – крикнул что было сил Каляка.

Но только эхо отозвалось. «На кладбище – эхо?» – пронеслось в голове. А всё вокруг продолжало меняться. Исчезало и появлялось вновь. Будто невидимый ластик стирал один рисунок, и тут же кто-то наносил другой. Одна картинка стремительно перетекала в иную, как в калейдоскопе. Вот Артём увидел странную, абсолютно белую дверь. Не раздумывая, он подошёл к ней. Притронулся к ручке и услышал, как его зовут по имени. Дальше последовала непонятная информация. Поток её длился долго. Мелькали лица и события. А затем последовало предупреждение, знак. Незнакомый голос проговорил какое-то заклинание, из которого Каляка догадался, что он может заглянуть за дверь, но…

И Артём решительно открыл её, заглянув туда, куда не полагается заглядывать простым смертным.

Тут же прямо на глазах стало происходить и вовсе невообразимое. Словно Артём находился в каком-то кошмарном сне. И никак не мог проснуться. Земля под ногами заходила ходуном, а могила внезапно провалилась. События разворачивались с такой быстротой, что Артём, едва успев отскочить в сторону, завалился на спину. Земля шевелилась и изгибалась. Она дышала и вздымалась у него под ногами. От такого ужаса, происходящего наяву, волосы на голове Каляки встали дыбом. Он разом увидел всё, что произошло когда-то с ним и затронуло сердце. Оно отозвалось в трепетном порыве, взывая к участию. Артём, не раздумывая больше, приподнял тело Михалыча и оттащил в сторону. Земля, на которой лежал мёртвый, ждала этого. Она тотчас выровнялась сама собой. Могильный холмик вместе с крестом исчезли вовсе.

– Чёрт, что же такое происходит? – прошептал Артём. И тут он услышал зловещий хохот у себя за спиной. Сердце лихорадочно застучало, пытаясь вырваться из груди, в которой ему было тесно. Молодой человек медленно, как во сне, повернул голову. За его спиной промелькнула зловещая тень. И тотчас исчезла. Вслед за этим он услышал звон бубенцов. И замер от страха. Зубы парня клацали, не попадая один на другой, а руки отчего-то похолодели. Будто бы кто-то незримый притронулся к тонкой коже, и она вмиг покрылась пупырышками.

– Откуда такое? Дьявольщина. И угораздило же меня! Надо выбираться отсюда побыстрее…

И он поспешил что было духу к машине. По пути Артём старался не оглядываться, вспомнив, что делать такое ни в коем случае нельзя. У злых духов есть особенность, которая не свойственна простым смертным. Они умеют нашёптывать на ухо странные слова и очаровывать. В голове наступает путаница, а мозг и вовсе отключается. Очарованного странника оборотни могут затащить в своё тёмное царство теней и не выпустить уже больше никогда.

Пока Артём добирался до машины, он не мог избавиться от странного ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Тяжёлое тело мертвеца давило на плечо со страшной силой. А сердце билось в груди с такой силой, будто готово было выпрыгнуть и покатиться само по дороге. Оно разрывало грудь.

Какое он испытал невообразимое счастье, когда ладонь коснулась заветной ручки кабины. Запрыгивая на подножку, Артём перекрестился и произнёс:

– Обязательно покрещусь! Вот только возвращусь в город… И…

В больнице, куда Каляка-Маляка добрался без происшествий, констатировали смерть от сердечного приступа его друга и напарника.

– Такое бывает. Не переживайте, молодой человек. Обширный инфаркт в пути. Больное сердце. Товарищ войну прошёл, что Вы хотите. Соболезнование.

– Что?!

– Примите соболезнование. За телом можно прийти завтра к двенадцати дня. В городской морг. А облачение принесите к восьми утра. Извините, меня ждут пациенты. Справки Вам выпишет Аллочка. В регистратуре.

– Что?!

– Да не волнуйтесь Вы так.

Доктор внимательно посмотрел на Артёма.

– Да на Вас лица нет. Вот что, пройдёмте ко мне в кабинет. Я Вас осмотрю…

– Что со мной?

– Всё в порядке. Просто нервное перенапряжение. Надо поделать укольчики. Вот эти. У себя в поликлинике, – подал он исписанный рецепт в руку Артёма. А прямо сейчас пройдите за справками к Аллочке.

* * *

Артём так и не покрестился. Дела, в которые окунулся после похорон Михалыча, засосали. Так прошло несколько месяцев. Затем Артём получил отпуск и укатил на юг. Отдыхал он с комфортом в одном из профилакториев Грузии. Любовался холмами и холодными горными реками, прозрачными, как слеза. По приезде он продал вещицу, случайно найденную на дороге. Денег отвалили за неё и впрямь много. Артём, не раздумывая, вступил в кооператив и вскоре, приобретя просторную квартиру, о которой мечтал, удачно женился. В 79-м молодые купили «Москвич-412». Но Аллочка, та самая, из регистратуры, жена Артёма, решительно заявила, что для машины необходим гараж, а стоять в очередь – долго. Артём, не спросясь, пошёл в военкомат и написал заявление. В том же году он погиб в Афганистане, не дождавшись всего лишь трёх дней до возвращения… Так Аллочка оказалась внезапно молодой вдовой. К ней зачастили женихи, но она непременно всем отказывала. В глазах всё ещё стоял образ мужа, афганца-героя. Аллочка изредка брала из тумбочки орден и гладила рукой, вспоминая счастливые дни проведённой совместной жизни. Она твёрдо решила замуж больше не выходить.

Однажды ночью молодой вдове приснился сон, в котором пожилой мужчина звал её куда-то, говоря, что ей следует пойти с ним. Она так и поступила. Во сне мужчина показал заброшенную церковь, в которой призрачным светом горели два окошка и куда следовало зачем-то пройти. Алла ослушаться не посмела. Молодая женщина не без трепета перекрестилась, переступая порог церковной обители. Случайно взгляд её упал на образ, и она невольно стушевалась и сделала шаг назад. В едва заметном сиянии свечи проступил лик на иконе. «О, Боже милосердный», – прошептали её губы. С образа на иконе смотрел на неё Артём…

– Кто это? – произнесла она, обратившись в сторону мужчины, что находился рядом.

– Георгий Победоносец, милая. Святой великомученик христианской церкви, – тихо выговорил он. – Кого-то напоминает?

Она лишь кивнула в ответ. Алла заметила, как на груди мужчины что-то блеснуло. И отворотила глаза. Никогда не верившая в Бога, женщина прошептала молитву, вознесясь мыслями под образа. Она испытала душевный трепет. Открыв глаза, Алла заметила, как мужчина снял со своей груди золотое украшение. Он подошёл к ней вплотную и надел ей на шею.

В холодном поту Аллочка проснулась. Она тотчас притронулась к груди. И ощутила укол.

– Боже! Откуда такая красота? – не верила Алла своим глазам. Массивная золотая вещь с вкраплёнными чёрными агатами была прекрасна. В ней чувствовалась волнительная мощь. Каждая огранка говорила о безусловном мастерстве того, кто мог так удачно совместить золото и камень в одно целое.

И вдруг молодая женщина услышала голос, который не говорил, а вещал сверху:

– Носи. И ничего не бойся.

Алла испуганно вскочила с постели и побежала в ванную. Она устремилась к зеркалу. Шею по-прежнему украшало ожерелье. И тут она вспомнила. Вчера в гостях был очередной ухажёр. Он предлагал руку и сердце. А напоследок.

– Ах артист! О нём говорили, что он проделывает невероятные штучки в театре. Видимо, правда. И когда успел? – воскликнула молодая женщина, обрадовавшись невольной догадке.

Алле так понравилось украшение, что она с ним больше не расставалась. Артист же как в воду канул. Ни слуху, ни духу от него не было. Но Алле было всё равно. Сердце её не было занято никем.

В том же году Алочку-скрипачку сбила машина. Это был «Москвич-412» чёрного цвета. За рулём сидела жена Артёма, Алла. Хоронили известную скрипачку торжественно. С речью выступали музыканты и деятели культуры. Играл городской оркестр, и было море живых цветов. В основном, как она и любила, алые розы… Через три месяца состоялся суд. Аллу, вдову Артёма, признали виновной. Приговор оказался суров: 3 года колонии строго режима… Из тюрьмы Алла вышла другим человеком: она была больна туберкулёзом и душевно сломлена. Пробегав со справкой об освобождении в поисках работы, Алла вдруг поняла, что это бесполезно. С горя она впервые напилась. А затем понеслось само собой. Единственное, чего она боялась – как бы не пропало то золотое украшение, необычным образом оказавшееся у неё. Она сохранила вещицу, успев спрятать перед отсидкой в надёжном месте. То был склеп мужа. Алле временами слышались слова о том, чтобы она ничего не боялась. Теперь в алкогольном бреду ей уже чудилось, что их говорил Артём. И звал за собой… Однажды Алле на глаза попалась бутылка по бросовой цене. Где– то краем сознания она понимала, что водка, вероятнее всего, «палёная». Но мозг спивающегося человека работает по-иному. И она купила бодяру за грош. Аллу обнаружили в комнате чуть живой соседи-выпивохи. Заподозрив неладное ещё вечером, войти они решились лишь под утро. «Скорая» увезла молодую женщину в ту больницу, где не так давно она работала. В морге при осмотре и вскрытии тела констатировали смерть от отравления спиртным. На руки выдали справку тем, кто за ней пришёл. В казённой бумажке бросались в глаза две даты 1958–1982. Хоронили Аллу за счёт городских служб, поставив деревянный крест на земляной холмик. Денег на цветы не полагалось. Но кто-то из сердобольных старушек, которые всегда найдутся по такому случаю, увидев даты, смущённо покачав головой, положил два невзрачных цветочка на надгробие. Неподалёку находилась могила Артёма. Она была ухожена, а на холодном обелиске чётко проступал его портрет. Волевой подбородок, короткая стрижка и усталый взгляд. Букет живых цветов, аккуратно возложенный чьей-то заботливой рукой на могилу, дополнял картину общей беды. То было кладбище для военных.

– Как похож, словно живой, – проговорил Матвей, утирая невольно проступившую скупую слезу. – Ты ж, сынок, рисовать любил, а я тебя в самбо. Портрет на памятнике из твоего альбома взят. Прости, если что не так было, Каляка-Маляка.

Дрожащей от волнения рукой, Матвей прикоснулся к лику на надгробии.

И тут из-под обелиска что-то блеснуло.

Август 2012, г. Череповец

Маргарита Вассаби

г. Москва

Шляпка

Прыжок был потрясающий – я парила как сказочная птица, возникшая из неизвестности, перед лобовым стеклом электропоезда. Я хотела этого театрального эффекта, как штриха мозаики в калейдоскопе впечатлений, для того, чтобы наполнить свой мир мелочами, каждая из которых, рисуя единую картину, была бы яркой и незабываемой. Но где же моя голова? Ощущение не из приятных: голова отделилась от моего тела и куда-то отлетела, а вместе с ней и умение здраво мыслить, хотя в этой своей способности я сомневалась всегда. И ещё я ощущаю, как жутко мне мала эта новенькая шляпка, которую я купила два дня назад в ГУМе. Но, если бы я купила её на размер больше, она могла бы слететь с моей головы при моем великолепном прыжке, и мой тщательный подбор костюма от нижнего белья до шляпки – всё в тон, всё в гармонии, мог кардинально нарушиться. И это бы меня очень расстроило. Так как, если вдруг я потеряю своё мироощущение, а мне придётся лежать обнаженной, и я уже не смогу на себе ничего поправить, тогда вот шляпка и будет тем акцентом, по которому можно делать заключение о том, какая женщина перед вами, а при наличии шляпки даже допустимо отсутствие нижнего белья. Она одна может указать на вкус, благородство и интеллект любой незнакомки. И еще тот факт, что я ощущаю эти обволакивающие тиски моей шляпки, подтверждают интересную теорию о том, что можно ощущать часть себя и на расстоянии, будь то палец, нога или даже голова. По тоннелю промчался поезд – как интересно, от головы идет импульс: я получила его с гримасой отвращения на моем лице от смрада грязных носков, наверно, голова лежит очень близко к платформе, так как коэффициент моего рвотного рефлекса очень велик.

И, несмотря на то, что я определённо скучаю по своей пропавшей голове, я ей благодарна за то, что сейчас она от меня еще достаточно далеко: платье, в случае естественной реакции головы на гнусные запахи, останется чистым. Аромат духов Шанель Шанс, пришедший от девушки, простучавшей каблучками по платформе, щедро окутал мою голову и шляпку романтичным эфирным облаком и на некоторое время подарил иллюзию торжества благородного благоухания.

Оказывается, я здесь не одна – нога упирается в чьё-то тело. Мои руки через кружевные перчатки ощущают мужские бицепсы. Интересно, он давно здесь, только бы не заметил, что я сейчас не совсем в форме, может, ему отнюдь не симпатичны женщины без головы. Может, он спит, ведь обидно – вовсе не реагирует на моё присутствие, даже глаза не открыл хотя бы из любопытства. Я поняла, боится, наверное, что попрошу помощи, так нет же, дудки. У меня правда была к нему одна просьба, но раз он такой бука, я и сама справлюсь – я найду свою голову. И я не ошибусь, так как только моя голова ценит и умеет носить так органично дополняющую её шляпку, а потом можешь меня умолять на коленях, я не позволю тебе приблизиться ко мне даже на расстояние вытянутой руки.

Эти крысы, снующие вдоль моего тела, как они меня раздражают. Но не хотят же они меня съесть, в самом деле. Что за неразборчивое чревоугодие! Никакой эстетики. Ладно, главное, я уверена, что моя голова цела и не разбилась ни обо что твердое на этих рельсах или шпалах, иначе, наверное, я не так ощущала бы размер моей шляпки.

Если эта тварь справа – жирная крыса откусит мне палец, пропадет вся красота, которой я добивалась во всем, бегая по магазинам, подбирая свой умопомрачительный наряд. Кружевные перчатки на руках меня не спасут. Если бы я знала, то захватила бы крысиного яду в театральной сумочке. Боже мой, кто это такой огромный – его шаги отдаются во всем моем теле. О нет, крысы не бывают таких размеров, даже любой диггер это подтвердит. Где же моя голова? С её помощью я могла бы лучше его рассмотреть. Лёгкая, приятная музыка полилась неведомо откуда.

«Вы мне нравитесь».

Неужели эта фраза относится ко мне? И кто так бесцеремонно поднимает меня? Мне было удобно, я ждала, когда найдут мою голову – вот, собственно, и все, что мне было необходимо сейчас.

Я вас правильно поняла? Вам что, нравятся такие как я, у которых отсутствует голова? Хотя нет, мне неинтересны ваши симпатии, кто бы вы ни были. Мое платье под цвет кружевных шёлковых чулок может помяться, если вы будете меня таскать туда-сюда. И не дай вам бог куда-нибудь меня унести: ведь меня могут не найти, и я никогда больше не воссоединюсь с моей головой, а я решительно не хочу навсегда с ней расстаться, не ощутив себя снова прекрасной и желанной! Положите меня на место, мерзкое животное.

Музыка зазвучала с большей силой, и я уже кружусь в вальсе – меня держат чьи-то лапы, и моё тело в неприкрытых местах соприкасается с шерстью. О, если бы только моя голова была на месте, её возмущению и отвращению не было бы предела. Кто это меня щиплет за бока и ягодицы и шипит, как змея: «Он тебе оказывает великую честь. Тебя ведет в танце крысиный король». А, вы ревнуете крысиные невесты, сегодня правлю балом я, потому что я необыкновенная – я без головы, и это положительно сейчас отличает меня от многих, и от вас в том числе: полное отсутствие разумных мыслей для подавления инстинктов и рефлексов, ха, в этом даже что-то есть. Я смогу вжиться в образ королевы крыс. И почему это не случилось со мной раньше? Эй, поосторожнее, мне больно падать – всё здесь такое грубое и твёрдое.

Куда же вы? Даже такую добычу, как я, бросили, эх вы, а еще король называется, хоть и крысиный. Я уж возомнила, что здесь, в этой сырости и мраке, могут жить настоящие рыцари, познавшие лишения и закалившиеся в них, которые не бросают своих дам, посередине танца на произвол судьбы. Все как всегда и везде!

«Вот оно»!

Это они о ком? Я же не «оно». Я – она.

«Вот оно – тело»!

Фу, я даже испугалась. Превратиться в «оно» в такой ответственный момент моей жизни – это уж слишком.

Люди приближаются, если бы не моя голова в их руках, я бы убежала с крысиным королем, хотя нет, он же оказался трусом, и к тому же я была ему нужна только без головы. Извращенец. Если бы не этот вопиющий факт, то здесь вполне можно было бы жить. Но ведь они не захотят меня знать, если моя голова будет при мне, я им нужна без неё, а я не могу без головы и шляпки на ней. Ах как все прозаично, даже здесь я не получила праздника, а идея была очень недурна, ведь хочется не абы как, а чтобы всё было красиво.

Алексей Весин

г. Калининград

Бриллианты

Время подходило ближе к вечеру. Ещё было светло, но размытый в белёсой дымке диск солнца уже стал холодной светящейся рекламой проваливаться за горизонт. И начинало подступать ощущение того, что где-то рядом на землю ложатся первые тени: незаметные, смешанные с дневным светом, невидимые предвестники пока что далёкой наступающей ночи. Студёный день. По окаменевшей земле, асфальту крутилась слабая позёмка, потому что метель стихла к полудню. И сейчас, разгоняя пыль прошлого снегопада, который своим скудным снегом показал только обозначение зимы, уходящие силы того ветра всё же из-за мороза колюче хлестали по щекам и глазам.

Идти холодно, и продавщица местного продовольственного ларька, дородная женщина, в застёгнутой на все замки тёплой фиолетовой куртке и вязаной шапке, осторожно, чтоб не наступить на ледяную корку, нагнув голову, брела в сторону возвышающегося крупного универсама. От такой голой и неуютной улицы ей вспомнилось лето с его раскалённым солнцем, теплом и зелёными деревьями; где-то там должны быть живые радостные голоса и счастливый смех. Она почувствовала это всем своим телом, сознанием и заулыбалась от такого приятного мгновения.

– Женщина. Женщина! Можно Вас на минутку!

– Что?!

Прохожая подняла глаза и увидела перед собой худого мужчину, выше среднего роста, в обтрёпанной старой одежде. До универсама оставалось пройти метров пятьдесят. Его цепкие, серые, как льдинки, холодные глаза смотрели остро, словно иголочки.

– Что, что Вы хотите? – заволновалась женщина.

– Купите бриллианты.

– Какие бриллианты?! Что Вы ерунду говорите.

– Вовсе не ерунда, – он раскрыл ладонь и на ней несколько прозрачных камешков засияли, заискрились разными цветными огоньками.

– Стекло какое-нибудь… – недоверчиво произнесла она, глядя уже заворожёнными глазами. – Подделки разные бывают.

– Обижаете. Самые настоящие бриллианты. От бабушки остались. Сами знаете – время какое: то вверх, то вниз.

– И сколько стоят?

Тогда мужчина, приблизившись к её уху, тихо что-то сказал.

– Что-то дороговато.

– Я Вам не колбасу предлагаю, а драгоценные камни. Пойдите в магазине купите.

Женщина достала из куртки деньги и, отсчитав несколько купюр, передала их мужчине. А взамен взяла камни, крепко сжав ладонь.

– Ну я пойду, – сделав шаг назад, развернулась она.

– Идите, идите. А я тоже, по делам, – негромко проговорил вслед незнакомец.

Женщина торопливо пошла обратно, в сторону своего дома, иногда поскальзываясь на ходу и сбиваясь с ритма привычного шага. А подойдя уже почти к самому подъезду, остановилась и вновь подумала: «Что если бриллианты и в самом деле поддельные? Ювелир знакомый у меня есть». К нему сразу же и заторопилась.

Она нажала кнопку звонка и осталась ждать возле металлической двери с глазком. Хозяин открывать не спешил. Наконец, послышались шаги и щёлкнул замок. Ювелир, плотный мужчина, с большой круглой бритой головой и с усами да бородкой. Посмотрел на гостью и спросил, что случилось. Услышав про дело и камни, предложил зайти в коридор.

– Купила у одного мужика на улице. Говорит, настоящие. Ты же ювелир: посмотри, проверь, – затараторила женщина взволнованным голосом.

– Где ты видела, чтоб бриллианты продавали на улице.

– Да ты посмотри, горят как! – и она ссыпала пару штук ему на руку.

А камни засверкали, заиграли то одной гранью, то другой, чудо-огоньки разлетелись, брызнули, рассыпались.

– Видишь, красота-то какая, – поднесла ближе к его руке своё лицо женщина.

Только произнесла, как драгоценности вспыхнули ярким пламенем да погасли, а после от них остались лежать лишь чёрные угольки. Женщина охнула, полезла в карман, достала камешки, разжала дрожащую руку – и вместо других камней увидела ничего не стоящие чёрные кусочки.

– Да что ж это такое! Один обман. Никому верить нельзя.

– С чёртом ты встретилась, – то ли в шутку, то ли всерьёз заключил обескураженный ювелир.

– Пойду обратно, может, найду его. Я ему покажу его товар. Тоже – химик нашёлся! До свидания!

Она решительным махом открыла дверь и грудью вперёд вышла на лестницу. Ювелир грустно посмотрел вслед, покачал головой и закрыл за ней.

Суть да дело, а уже наступил вечер. На тёмном небе, в разрывах беспросветных облаков озорно мигали звезды. Незадачливая покупательница бриллиантов шла по зимней улице и думала о том, что за столько лет один раз в жизни случится такое счастье, да и то окажется ненастоящим, а каким-то призрачным, поддельным. Вот они, были драгоценности и уже их нет, а ведь есть люди, которым постоянно везёт, уж бриллианты так бриллианты, а не то что у неё. И тут несчастной женщине снова захотелось глянуть на свой несостоявшийся успех. Да и почудилось ей, что что-то шевельнулось в кармане, где лежали угольки. Вытащила их из кармана, разжала руку, а они как начали подпрыгивать на ладони в разные стороны! И рассыпались по снегу! Один уголёк скаканул – глядь, а уже вместо него ворон стоит, огромный такой, чёрный. И как каркнет на всю улицу! У женщины аж сердечко ёкнуло. А тут ещё одно: как-то зашипело, треснуло что-то большое, разверзнулось пред ней, смотрит, а на обочине стоит широкий, чёрный, с кабиной без крыши автомобиль. Не успела она его толком рассмотреть, раздался свист, шлепок, и на место водителя за рулём уселся худощавый мужчина в пальто, шлеме с очками, перчатках, всё чёрное. Его глаза светились, словно наполненные огнём. Он потрогал рычаг переключения скоростей, наклонился в сторону, как складной метр, протянул руку и открыл противоположную дверцу автомобиля. «Садись, дорогуша. Прокачу по городу. Увидишь истинный бриллиант рук человеческих. Усаживайся, не бойся. Здесь обмана не будет…»

Женщина, конечно же, сначала и думать не хотела, чтоб уехать непонятно с кем. Но невольно сама сделала шаг, а тот ловкий такой, как-то подхватил под локоть несуразно длинной рукой, и она оказалась на сидении рядом с ним. Водитель захлопнул дверь с её стороны, выпрямился, гордо посмотрел на притихшую пассажирку и включил двигатель. Под капотом заурчало спокойно и ровно. Мужчина несколько раз, посильнее, нажал на газ, проверяя его надёжность и послушность, надавил клаксон – резиновую грушу, сигнал движения разорвал притихший воздух, а затем тихонько тронулся с места. А ворон на заднем сидении пристроился с видом большого солидного начальника. Сидит, перья на шее распушил, глазами зыркает да клювом прищёлкивает.

Автомобиль мчался всё быстрее, быстрее, лакированная поверхность кузова поблескивала от света придорожных фонарей, деревья мелькали одно за другим, как рамки кинокадров, дома, проплывавшие сначала чинно, а затем всё торопливей, суетливо исчезали позади, холодный ветер обжигал лицо.

– Стойте! – за их спинами кто-то заорал резким пронзительным голосом. – Так разве приличные люди делают! Бросить меня одну на пустой, холодной, заледенелой улице, а самим умчаться вдаль смотреть бриллианты! Непостижимо чёрствое, жестокое, безнравственное равнодушие!

На сиденье рядом с вороном откуда-то сверху плюхнулась большая чёрная крыса. На свою голову она прицепила жёлто-бежевую, в дырочках, дамскую шляпку с вуалью, но та была короткая, и маленькие маслянистые глазки прикрыть никак не могла, поэтому висела просто так, для красоты. Представилась: «Меня зовут Турду». И короткие толстые ножки закинула одну на другую, а верхней лапкой обняла ворона, сбоку торчал розовый, с редкими волосами хвост. По всей видимости, дама находилась в лёгком подпитии. Её передние зубы торчали вызывающе и презрительно.

Ворон приподнял плечи и опустил клюв. Машина перестала набирать скорость. А крыса, помахивая другой лапкой, не совсем внятно выговаривая слова и придерживаясь несколько распущенной манеры разговора, решила обратиться к водителю.

– Дикий Арнольд, ты очень непочтительно относишься к сударыням, бесья шерсть. Кто клялся мне в любви и обещал катать по всем изведанным и неизведанным дорогам. Только отлучилась, и ты уже всё, сидишь в своей повозке с другой бабой! Милочка, он бес, чёрт, всё время врёт, своё возьмёт и исчезнет, от него тебе только неприятности.

– Что ты болтаешь, глупая крыса! Я везу почтительную гражданку увидеть родной ночной город с внешней стороны. В ином ракурсе!

– Ты, главное, с ракурсами не переборщи, а то мы запутаемся, – рассмеялась мелким кашлем жительница ниже нижних этажей.

– В тебе всегда было мало культуры, Турду, – рассерженно ответил Дикий Арнольд и прибавил скорость.

– Скажи ты мне, какой культуролог выискался. Он один раз с высоты ста метров врезался в деревянный сарай с курями – ракурс перепутал. Хозяева выходят утром, а от курятника одни щепки. Следов никаких нет. Решили, что НЛО, на том и сошлись.

Машина мчалась с бешеной скоростью. На какое-то мгновение женщине стало страшно. Она поняла, в какую попала компанию, а выйти уже не представлялось возможности. Хотелось закричать и устроить скандал. Но на такой скорости было небезопасно. Пассажирка сжалась и руками вцепилась в сиденье.

– При чём здесь это! Я говорю о культуре поведения, образе жизни.

– И это тоже. А культура у меня такая же, как и у тебя: одним воздухом дышим, в одной машине едем. Эстет, – и она, задрав кверху мордочку, покачала ножкой.

На протяжении всего разговора ворон сидел молча и неподвижно, как скульптура, но после замечания Турды он резко встрепенулся, так что её лапка слетела с его плеч, и громко, с силой, каркнул. Звук разлетелся по всем окрестностям. И в это время, что-то подтолкнуло автомобиль, какая-то неведомая сила, всякий шум стих, пропал встречный ветер, и женщина увидела, как они беззвучно и плавно, словно в невесомости, стали подниматься над дорогой. Асфальт провалился под колёса и уходил всё ниже и ниже, вот с верхушками деревьев сравнялись, раскоряченные ветки которых застыли в морозном воздухе. А дальше и выше крыш их холмистое поле ложилось под ними новой неизведанной, необитаемой страной. И они, как на воздушном шаре, отдавшись стихии, летели неспешно и торжественно.

А у женщины сменилось настроение. Ещё оставался страх, но теперь от высоты, и к нему уже прибавились одновременно восторг и восхищение. Внизу по улицам ходили маленькие человечки, и двигались, как игрушечные, с горящими фарами миниатюрные машинки. Окна домов светились разным светом. Некоторые смотрели на неё открытыми стёклами, незашторенные. И на верхних этажах можно было различить, что там делается: в одном – семья смотрела телевизор, в другом, на кухне, какая-то мамаша в фартуке что-то готовила, а в ещё другом, слегка притемнённом, с цветомузыкой, какой-то щегол вился около девицы, в раскрытом окне сидел мужчина, подперев голову кулаком, смотрел на их машину. Женщина осмелела и помахала ему рукой, а он даже позы не изменил, только кивнул.

«Можно подумать – перед ним каждый день автомобили летают», – вспыхнула женщина от такого невнимания, но они начали подниматься выше. Горизонт уходил в темноту. Дома исчезли, слились в кварталы, улицы, площади. Её глазам предстал целый город. И он не казался игрушечным, кукольным, рисованным. Чувствовалось, что живёт, дышит: где кто-то танцует, ест, смотрит кино, гремит станок, гудит, подходит к вокзалу поезд, и жизнь с заходом солнца не прекратилась, а идёт своим чередом. Пройдёт время и настанет утро. А сейчас всё это раскинувшееся творение рук человеческих светится, переливается сотнями тысяч огней драгоценнейших бриллиантов. Они сливались в линии, в различные формы пятен, двигались ручейками, блестели маленькими группками и поодиночке, беленькие и голубенькие, красненькие, мерцали, гасли, но загорались в другом месте, и вся пышущая световым потоком масса сигнализировала – живы мы!

Дикий Арнольд подогнал машину почти к самому подъезду. Открыл дверцу и помог женщине выйти, поддерживая за локоть. Её слегка пошатывало от необыкновенной езды. Подвёл к дверям. Ворон каркнул вслед, сверкая глазом, а крыса взвизгнула: «Не забывай, милочка!»

Дикий Арнольд передал пакет ей в руку, и сказал, что это стандартный набор среднего россиянина, без обмана, настоящее и натуральное, поздравил с наступающим Новым годом. А перед тем, как сесть в свой автомобиль, повернул голову и крикнул: «Не путай ангела с чёртом, неприятности будут!» Затем чёрный лакированный автомобиль тронулся и растворился, исчез в свете ночных фонарей улицы.

Как будто его и не было.

Женщина посмотрела вслед на пустую дорогу и раскрыла пакет. Там лежали суши, пицца, красная икра, сливочное масло, багет, коньяк, свежекопчёная коньячная колбаса, сервелат, коробка конфет и ещё что-то.

«А ведь и правда, – подумала она, – скоро Новый год».

Тем временем ювелир оставшиеся у него угольки положил на рабочий стол, в сторонку, а сам принялся за дело. Включил компрессор, открыл горелку, поджёг газовую смесь. Жёлто-синее пламя с шипением, факелом, начало вырываться к огнеупорной плите. Мастер подрегулировал его до состояния иглы и стал паять кольцо. Он видел, как металл постепенно нагревался к малиновому, красному цвету. Вместе с ним припой же приобретал более яркий оттенок, менял форму, плавился и растекался, заливая шов состыкованных деталей. Остудив кольцо в воде, ювелир положил изделие в раствор кислоты, для удаления нагара и окислов. Людей издревле притягивала работа с металлами. Они видели некое магическое действие в преобразовании металла: как меняет цвет, становится мягким, податливым, переходит в жидкое состояние, и хочется смотреть бесконечно долго, как течёт он, если бы не его жар и яркость, доводящие глаза до боли. Их всегда приводило в восторг то, что из твёрдого, неподатливого куска можно сделать деталь или придать ту форму, которую хочет мастер. И именно этот вид деятельности дал человечеству великий шаг в развитии и совершенствовании себя как разумной, интеллектуальной цивилизации. Так и принёс много горя, которое и сейчас шагает по нашей планете, закапывая очередные жертвы. Но сам мастер от воинствующего металла давно был далёк и делал из него вещи, которые украшают повседневную и праздничную жизнь. Он достал из кислоты кольцо, промыл его в воде, осмотрел и остался доволен. Ещё нужно подчистить, отполировать, поставить камень.

Через некоторое время ювелир положил на стол готовое изделие. На улицу, за окном, пришли серо-синие сумерки. Скоро должна подойти жена с работы, детишки из музыкальной школы да из спортзала. Внутренне раскрепощённый, довольный сделанной работой, мастер, напевая мелодию про миллион алых роз, прошёлся на кухню, ещё раз посмотрел в окно – совсем стемнело. Хотел включить телевизор, как услышал в комнате какой-то непонятный звук. Это хозяина удивило, потому что он находился один в квартире. И сразу решил пройти посмотреть, что там могло произойти. Сначала он даже немного испугался: на его месте, на стуле, за столом сидела шикарная длинноволосая шатенка и покачивала из разреза красно-чёрного атласного платья аккуратной ножкой в золотистой туфельке.

– Как Вы сюда попали? – оправившись от вида неожиданной гостьи, строго спросил мастер.

– Как куда-то попадают люди. Иной раз мы и сами не ведаем. А я пришла по делу. Стучалась, стучалась, а дверь открыта, ну и вошла.

Хозяин вспомнил, что квартиру закрывал. Поглядывая на неё, пошёл проверил: дверь оказалась закрытой, но не на замок.

«Надо её как-то выпроводить обратно», – решил он.

Девушка сидела на прежнем месте и разглядывала что-то в своих руках.

– Я предлагаю совершить хорошую сделку. У меня есть, видишь, – и она сделала широкий жест в его сторону, – прекрасное кольцо с бриллиантом. Предлагаю его поменять на несколько ювелирных изделий твоей работы. У меня же с бриллиантом, с крупным, чистой воды. А у тебя с янтарём, он подешевле.

И тут мастер обратил внимания, что на столе не было кольца, которое он только что сделал.

– А где кольцо, которое лежало на столе?!

– А я его взяла. Обмен уже начался. Ты ещё должен что-нибудь дать. Хочешь вина выпить?

Хозяин решил вернуть своё кольцо во что бы то ни стало. И он начал настойчиво требовать, чтоб девушка вернула чужую вещь.

– А тебя что, бриллианты не устраивают?! Дай мне ещё что-нибудь! У тебя бриллиант, и мы расходимся.

Мастер сказал, что вызовет полицию. С угрозой достал телефон и начал набирать номер. В это время хлопнула входная дверь, в квартиру кто-то вошёл. Девица вскочила, взвизгнула: «Да забирай ты своё…» – и швырнула кольцо на стол. Её красота исчезла, в лице уже не было того одухотворённого порыва, молодости и радости человеческой. Стояла раздосадованная, озлобленная фурия, которая не знала, куда деться. Кинулась сначала на мастера, оттолкнула его. С лица у неё потекла кожа, полезли волосы, платье начало рваться клочьями. Она кинулась, вылетела в коридор, чёрно-коричневым шлейфом оставляя за собой зловоние. Хозяин услышал, что в коридоре кто-то упал. Ринулся в коридор и увидел свою жену. Женщина, ничего не понимая, поднималась на ноги: «Да что это такое! Кто так носится?!» Муж помог ей подняться, и сказал, что всё страшное уже позади. Он ей рассказал про фальшивые бриллианты, про мошенниц, существующую ещё преступность. Своё кольцо нашёл на полу. Жена прибрала в комнате, а потом вместе с детьми попили чаю. Позвонили роковой продавщице местного продовольственного ларька и справились о том, как себя чувствует. Она ответила, что, слава Богу, хорошо.

Знаете, как в жизни бывает: всё сверкает, блестит разными гранями, а потом оказывается трухой. А хочется всем чего-то хорошего, доброго, счастья, чтоб благие помыслы и желания исполнялись и была бы на нашей памяти жизнь радостной и достойной.

29 ноября 2011 г.

Татьяна Витакова

г. Смоленск

Заколдованный лес

Сова проснулась, услышав хруст веток рядом с деревом, в уютном дупле которого она сладко спала. По телу прошла волна напряжения. «К нам пожаловал человек», – поняла сова. Голова птицы, выглядывающая из дупла, сливалась оперением с рыжевато-коричневой корой старой смолистой сосны. Одним глазом хозяйка леса досматривала сон, другим внимательно следила за движениями девочки, бродившей по лесу.

Оленька искала глазами среди опавшей листвы причудливой формы сухие веточки, корешки. Девочке хотелось найти такие же красивые, какие она видела у подруги на книжной полке. На день рождения, когда Ольге исполнилось тринадцать, Аня подарила ей фигурку, похожую на оленя, пьющего воду из ручья.

Оля складывала в рюкзачок найденные замысловатой формы корешки. Но таких интересных, как у подруги, ей не встречалось.

Внимание девочки привлекло огромное полутораметровое корневище пня, заваленного на бок. Завитки корней могли стать хорошим материалом для коллекции. Оленька, словно завороженная, рассматривала чудесный узор узловатых переплетений корневой системы. Удивительный мир раскрылся её взору. Изогнутые разветвления корня напоминали диковинных животных в разнообразных позах. Вот пантера, готовящаяся к прыжку, а рядом леший, склонивший голову набок и грозящий пальцем своенравной кошке. А может быть, лесной страж грозил Ольге, желающей проникнуть в тайны неведомого ей мира?

Могучий корень околдовал девочку. Она восхищалась величавым исполином, поведавшим ей чудесные истории его сказочного царства.

Но каково же было огорчение Оленьки, когда ей не удалось отломать ни один из отростков, чтобы забрать их с собой и превратить свой дом в сказку. Многовековой корень был тверд, как камень.

Поскольку пень лежал на боку, часть корня, лежащая на земле, не просматривалась, скрывая от девочки других героев лесной сказки. И она решила попробовать его развернуть. Ольга подперла корневище всем телом и изо всех сил попыталась приподнять. Оно немного качнулось. Любопытство было столь велико, что силы девичьи удвоились. Ольга стала раскачивать упрямый пень, который упирался в землю торчащими во все стороны корнями, словно растопыренными пальцами. Однако раскачать так, чтобы перевернуть его никак не удавалось.

И вдруг в момент толчка нога девочки соскользнула по земле под корень, в самую глубину. Он навалился на Ольгу, захватив ступню в надежный плен. Стоя на одной ноге девочка лишь несколько мгновений могла удерживать гигантскую корневую махину, не давая ей окончательно опуститься и сломать плотно придавленную к земле ногу. Она понимала, что сейчас случится непоправимое. Время будто остановилось…

Сова выбралась из дупла и, сидя на ветке, внимательно наблюдала за происходящим. «Глупое человеческое дитя, – думала она. – Лес подарил тебе целый рюкзачок красивых корешков, а тебе всё мало». Но сердце хозяйки леса было доброе, и ей стало жаль девочку. Однако она понимала, что помогать нужно только особенным людям. Если даешь им свою силу, то ваши души будут связаны навсегда. И сова, повернув голову набок, пристально всмотрелась в человека цепким, немигающим глазом цвета заходящего солнца.

Корень прижимал ногу всё сильнее, и Ольга почувствовала острую боль. Воображение рисовало перед глазами картину того, что сейчас произойдет.

Внезапно огромный корень плавно начал подниматься в воздух. Оторвавшись от земли на полметра, он завис, но лишь на мгновение. Едва изумленная Ольга вскочила на ноги, пень глухо упал, всадив рогатое корневище в земную твердь. Лес, зашелестев золотой листвой, издал глубокий вздох.

Девочка бежала по лесной тропе, не оборачиваясь. Ей было невыносимо стыдно, что она возомнила себя хозяйкой леса. Неспроста леший с корневища грозил ей крючковатым пальцем.

Сова взмыла в небо над своими владениями, щедро украшенными царицей-осенью в золотые и пурпурные наряды. Расправив крылья, владычица лесного царства летела бесшумно вслед за хрупкой фигуркой бегущей девочки.

– Мы с тобой едины, Оленька.

Серафим

Наступила весна, в продаже появились зеленые огурчики, точнее, большие, длинные такие огурцы. Где они произрастали, на какой сказочной земле, такие здоровенные – Валентина понятия не имела.

– Ну что, Муроме́ц, рубанем огурец? Я с самогоном, ты с картофаном, – хохотнув, Валентина спросила у маленького сына, которого она забрала из садика.

– Рубанем, мамуль, – Илья засмеялся.

Она заглянула в кошелек, денег должно было хватить на один огурец. Времена были голодные – в магазинах на прилавках было пусто. Морская капуста в консервных банках царствовала единовластно.

Во дворе дома Валя увидела копошащегося в мусорном баке нищего.

– А, бомжара-лошара уже на посту! – она частенько видела его из окна. Длинные, распущенные седые волосы, перехваченные тесьмой, – его образ казался Валентине странным. Старик словно вышел из глубины веков.

Он обернулся, и Валя увидела его глаза – добрые, лучистые, цвета неба. В них было столько света! Она никогда не видела таких глаз.

Как загипнотизированная, Валентина подошла к старику и протянула ему огурец. В глазах его, с легким прищуром, светилась улыбка. Не отводя взгляда, старик молча взял огурец. Женщина смутилась. Подхватив за руку сына, она быстрыми шагами направилась к подъезду. Глаза её сияли, в них нашел отражение огонь души этого необыкновенного человека. «Господи, что со мной? Что это было? На кого-то он похож… На старца с бабкиной иконы! – Валентину осенило. – Как его? Серафим! Точно! Серафим Саровский!»

Едва перешагнув порог квартиры, Валя бегом бросилась к окну, чтобы еще раз взглянуть на старика. Но около мусорных баков никого не было.

– Илюша, ты прости, что я отдала огурчик нищему.

– Какому нищему?

– Ну, сейчас во дворе мы встретили старика, он копался в мусорных баках. Мне стало жаль его, и я отдала ему огурец. Хотела приготовить тебе салатик, сынок. Прости меня, дуру бестолковую!

– Мамочка, около мусорных баков никого не было! А твой огурец лежит на кухонном столе.

С этого дня Валентина бросила пить. Она пошла в храм и, поставив свечку, долго всматривалась в лик святого. Слезы катились по щекам.

Вернувшись домой, Валя нашла икону Серафима и повесила её над кроватью сына. Больше она не видела старика с длинными седыми волосами, перехваченными тесьмой, но свет его удивительных глаз с легким прищуром остался навсегда в её сердце.

Смертельный танец

Ритуал танца смерти был непостижим для понимания. Заканчивалось это священное действо жертвоприношением – танцорам отрубали ноги. Это был их последний танец, последний вдох – самый глубокий, последний крик – самый пронзительный, последняя улыбка – самая ослепительная. Глаза танцующих сияли диким счастьем.

Рукба[1] долго ждал этого священного момента. Слезы застилали глаза. Он с восхищением смотрел на каменную статую богини танцев шестиногую Вильбади. Отдавая ей свою жизнь, посвященную познанию магической силы танца, он верил, что после смерти сольется душой и телом с божественной сутью прекрасной и великой Вильбади.

Бой барабанов завораживал ритмом и вводил в транс. Казалось, вибрирует в танце воздух. Метался в дикой пляске огонь в медных жаровнях. Танцующие языки пламени отбрасывали на древние стены храма танцующие тени, оживляя изображения богов на старинных фресках.

* * *

У священных ног богини стояла каменная чаша, наполненная букетом из отрубленных ног. По резному камню алтаря к ногам богини стекали струйки дымящейся крови.

Над храмом танцующего божества рисовала круги воронья стая. Вильбади улыбалась. В сиянии её обсидиановых глаз отражалось великолепие падающих звезд. Бездонный космический колодец распахнул объятия. Вслед за своими собратьями уносилась стрелой в непознанное душа Рукбы.

Забери меня с собой

– Бабушка, проснись! Бабушка! – шестилетняя девочка каждые полчаса подходила к кровати Прасковьи, но старушка не просыпалась.

Она лежала неподвижно, и лишь пульсирующая голубая жилка на мраморной коже виска говорила о том, что Прасковья жива. Она спала уже более суток. Её невозможно было разбудить.

Танюшка погладила бабушку по голове и стала заплетать в косу её непослушные волосы цвета воронова крыла, в которых не было ни одного седого волоса, хотя Прасковье исполнилось уже семьдесят два года.

Последние месяцы боли в теле усилились, и душа Прасковьи проводила большую часть времени в мире снов. Она с неохотой возвращалась в больное, в пролежнях, тело. Вот и сейчас унеслась в далекую, беззаботную юность Прасковьи.

– Не бойся его, Панюшка, он смирный, – дед ласково трепал по загривку огромного медведя, который выглядел вполне миролюбиво.

Паня во все глаза смотрела на дикого зверя, который пришел с дедом из леса и ходил за ним повсюду как ручной.

– Ну-кась, давай, дивчина, почеши косолапому спинку! – дед бороздил пятерней по спине довольного медведя. Хозяин тайги от удовольствия задрал голову к небу и смешно ею покачивал.

Дед был деревенским знахарем. Прасковья навсегда запомнила его слова, когда он подошел к ней перед своей смертью и сказал:

– Внуча, Панюшка моя родная, я ухожу, не ищите меня.

И он ушел в тайгу, и больше никто его не видел…

* * *

– Дедушка, ты заберешь меня с собой в свой волшебный лес? – глаза Панюшки наполнились слезами.

– А ну куда ж ты собралась, моя милая, в таких лохмотьях? Пообносилась ты вся… А ну закрой глаза и не подглядывай, а мы с мишкой покумекаем, в какой наряд тебя одеть, – дед хитро улыбнулся, хлопнул лесного брата по мохнатому плечу, а затем хлопнул в ладоши.

Паня быстро зажмурила глаза, а сама задумалась, почему ж деда говорит, что платье на ней рваное? Через мгновение, она уже думать забыла, в чем одета, тело до краев наполнилось невыносимой болью. Прасковья застонала. Перед её взором пронеслись страшные годы революции, раскулачивания, ссылка семьи на Крайний Север, где жили в палатках по восемьдесят человек, и там в суровые морозы её двойняшки Мишенька и Людочка простудились и умерли. Годы войны и исхудавшее лицо мужа, вернувшегося из лагеря в Магадане.

Боль нарастала. Стон Прасковьи перешел в крик, и вместе с криком из тела вырвалась боль, унося за собой страшные воспоминания.

Дед хлопнул в ладоши, Панюшка вздрогнула и, открыв глаза, увидела себя в белоснежном платье, расшитом по краю золотой нитью.

– Ой, деда.

Девочка развела руки в стороны и закружилась – закружился белым колоколом волшебный сарафан.

– Ну что, Топтыгин, открывай для Панюшки ворота в сказочный мир!

Хозяин тайги послушно поднялся и неуклюжей косолапой походкой неторопливо направился к лесу. Дед взял девочку за руку, и они пошли по волшебной тропе вслед за медведем.

* * *

– Танечка, доченька, проснись! – Нина держала на коленях спящую семилетнюю дочь, та плакала во сне, и ей никак не удавалось её разбудить.

– Ну вот опять, уже которую ночь это происходит! Всеволод, ну ты же врач-психиатр, ну ты же должен знать, что делать? Почему она не просыпается?

– Так бывает, Нина, с возрастом это пройдет. Таня очень впечатлительная девочка. На её глазах умирала твоя мать.

Внезапно плач прекратился, девочка глубоко вздохнула и открыла глаза.

– Таня, тебе плохой сон приснился?

– Мне снился медведь…

Лошадь ведьмы

Призрак белой лошади выродила ночь в предрассветный туман проселочной дороги. Из ниоткуда в никуда пролегал путь её скитаний. Белому призраку не нужен был ни корм, ни вода, сама смерть была не властна над ним. Исходила от белой лошади какая-то магическая сила.

Бывало ночью у костра охотники подолгу вспоминали жуткую историю белого призрака. Рассказывали, будто хозяйкой лошади была ведьма. Стоял её дом на самой окраине деревни, окутанный столетними кедрами. Уводила она мужиков со всех окрестных деревень, сводила с ума. Забывали они своё имя и свои семьи. В отчаянье убили деревенские бабы ту ведьму со спины топором, потому как невозможно было в глаза ей смотреть, сковывала она тело и мысли своим ведьминским взглядом. А дом ведьминский спалили. И видели в том адском пламени, как мелькали в огненной пляске лики пропавших мужей.

* * *

Воздух дрожал от утренней влаги, белый призрак двигался навстречу мне. Лошадь прошла мимо меня. Обернувшись, я увидела уносящуюся вдаль верхом на белой лошади прекрасную волшебницу в белом плаще с белокурыми волосами, её серебристый смех эхом пронёсся над кронами столетних кедров. Спустя мгновение видение исчезло.

Лошадь замедлила шаг и остановилась, развернулась и направилась ко мне. Она подошла и уткнулась теплыми мягкими губами в мои ладони. Взгляд её печальных глаз пронизывал глубиной. Вдруг из её зрачка отделился луч света и проник в мои глаза, ослепив на мгновение. Молнией прошел по всему телу, серебристым смехом колдуньи зазвучал в каждом уголке сознания, воскрешая в памяти картины далекого прошлого.

Утренний туман рассеялся, и первый луч солнца прорвался из-за горизонта. Пронзив огненной стрелой белого призрака, он навсегда растворил его в своем радужном сиянии.

Колдун

– Дунька-то моя на сенокосе на пару со смертью с косой в руках стоит, – дед нахмурился и, взяв в руки посох, вышел из избы.

– Дуняша, колдун идет! – Параскева окликнула сестру, крепостные девки бросили косить траву и, словно два каменных изваяния, застыли неподвижно, немигающим взглядом встречая барина.

– Ну что, девоньки, умаялись поди? Бросайте косы, отдохнем маненько, – приветливо улыбнулся Степан. Приветливо улыбался искусно вырезанный на макушке посоха колдуна образ старца.

От колдовского взгляда знахаря не укрылось, что у Дуни начиналась лихорадка. «Лечить тебя надобно, девонька, безотлагательно», – подумал дед.

– Ну что застыли как куклы? Зовите Николу да Федота, – Степан рассмеялся, тряхнув кудрями.

Копна рыжих волос колдуна огнем горела под палящим июльским солнцем, несмотря на возраст, не сгорая в пепел седины. Крепостные с удовольствием побросали работу, они любили барина и его колдовские представления.

– Чем бы вас сегодня потешить, други мои? – хитро улыбнулся дед, прищурив один глаз. – Может, стужу зимнюю наслать? Никола-то наш от жары вон спекся весь.

– Я бы тоже не отказался в сугроб нырнуть, – одобрительно закивал Федот.

– Мороз – это да, морозец узорнявый – это любо! – Никола расправил плечи и потряс здоровенными кулачищами.

– Дуняша, а у тебя-то нос какой красный! Солнечный зайчик, поди, укусил, али поцеловал крепко? – озорно подмигнул Степан девке. – Да, лето выдалось жаркое, а может, зимушку призовем, а Дуняша? Тебя в меха соболиные укутаем, яко барыню?

– Помилуйте, батюшка родненький, не надо в меха кутать! – Дуня испуганно замахала руками. – Меня бы водицей студеной охладить, тело горит, мочи нет терпеть!

– Ну так в пруду, милая, сбегай, окунись, – посоветовал Степан.

– Да в пруду-то вода как парное молоко!

– Да неужто, девонька? А я видел – корочкой льда вода в пруду покрылась, а кувшинки, словно розы колючие – все в иголочках инея, – возразил дед, загадочно улыбаясь.

– Да не может того быть, это какой такой лед-иней в июле месяце? – Параскева, видавшая всякие чудеса, развела руками.

Вот пойдем и посмотрим на лед-иней, Параскевушка моя, дева сомнений. А Дуняша у нас в прорубь нырять будет, – колдун подмигнул крепостной девке и, взмахнув посохом, повел всех к пруду.

Дуняша, приподняв руками подол сарафана, первая подбежала к кромке воды. Опустившись на корточки, она коснулась пальцами покрытой льдом водяной глади пруда.

– Матушка Богородица Святая! А и впрямь лед! Панюшка, глянь, а лилии-то будто из мрамора какой мастер изваял!

– Да разве ж такое возможно? – заохала дева сомнений.

– Раскудрить твою через коромысло! – только и смог сказать Федот и, несмотря на сорокаградусную жару, поежился.

– А боярские-то соболя сейчас были бы в самый раз! – по телу Николы побежали мурашки.

– Ну что, Дуняша, красна девица, а сорви-ка мне вон ту лилию, – колдун провел черту волшебным посохом по льду, и образовалась водная дорожка до диковинного цветка из мрамора.

– Батюшка, боязно что-то, – девушка никак не решалась войти в воду.

– Давай, детонька, водица-то хворь вмиг вытянет, – в глазах старика засверкали иголочки инея. Колдун зашептал что-то, шепот поднялся над прудом и слился с шелестом листвы.

Дуня вошла в воду по голень и охнула:

– Батюшка, это не пруд, а омут, яма могильная! – ноги Дуни подкосились и она ушла с головой под воду.

Степан быстро вытащил девушку из пруда. Дуняша спала.

– Ну вот и славно, милая, вот и хорошо. Огонь-то телесный вода забрала.

Степан окликнул Федота и Николу, заглянул колдовским взглядом в душу каждого, сняв колдовскую пелену, и велел отнести спящую Дуню в избу.

До самого рассвета, пока чернильный бархат плаща старухи с косой не растаял в лучах зари, не смолкал варган и гортанное пение старика, сидящего на крыльце избы больной девушки.

Параскева всю ночь простояла на коленях в молитве пред иконой Христа Спасителя.

– Ну что, девица-красавица, где была, что видела? – спросил Степан пробудившуюся после долгого сна Дуняшу.

– Ой, батюшка, сон мне дивный был – разодетая, яки барыня, в соболиные меха, каталась я на тройке лошадей с бубенцами!

От хвори не осталось и следа, на девичьих щеках крепостной девки проступил румянец.

19 октября 2012 г.

Андрей Голубь

г. Владивосток, Приморский край

Панацея Рея Бредли

Я стоял напротив маленького черно-белого телевизора, на экране которого уже трижды прокрутили дебютный матч команды «Нью-Йоркские Янки». Три красных кожаных дивана были заняты людьми, которые, как овцы на скотобойне, терпеливо ждали своего часа. Не прав был человек, который сказал: «Судьба любого живого существа решается на небесах». Нет. Теперь я точно и с легкостью могу сказать, что судьба, по крайней мере человеческая, решается именно в таких крошечных кабинетах-скотобойнях, полных моральных мясников, продавцов свежанины и торговцев панацеей. Но давайте познакомимся, меня зовут Рей. Рей Бредли. Я букмекер, и шесть минут назад я узнал о том, что у меня рак легких в стадии, когда уже поздно лечить и пора задуматься о том, как мало я совершил за свою маленькую, никчемную жизнь. Весь врачебный комитет, состоящий из двенадцати дипломированных специалистов, словно под аккомпанемент одного дирижера, довольно успешно играя сочувствие, пожал плечами в неведении, и сейчас я стоял у выхода за стеклянным столиком, наспех заполняя бумаги об отказе от лечения. В подарок, как герою, прошедшему всю армаду анализов, мне дали полный пакет разнообразных буклетиков, наподобие: курорт Лос Вайлентс быстро поставит вас на ноги! Горный альпийский воздух, грязевые ванны, приветливый персонал и здоровое питание поспособствует вашему скорейшему выздоровлению! Или такое: «У вас проблемы? Мы вам поможем! Служба психологической помощи братьев Стоукер…»

Брошюры вперемешку с больничными листами и многочисленными справками весили не менее килограмма, упакованные в аккуратный белый пакет с большим красным крестом. Я расписался во всех бумагах и поспешил выйти на улицу, от запаха медицинских учреждений слегка кружилась голова и покручивало живот в призывах легкого ощущения подступающей тошноты. На выходе меня догнал доктор Альберт Мейсон.

– Рей! Рей, подожди, не спеши так.

– Что такое, Альберт? Решили потешиться, издеваясь над живым мертвецом? – я закурил сигарету, Альберт махнул рукой в попытке забрать ее у меня, но я, круто развернувшись и парировав эту атаку, сделал глубокую затяжку.

– Курение тебя погубит!

– Ты хотел сказать, погубило, верно?

– Помнишь того джентльмена, который сидел прямо напротив тебя? Это мистер Саймон, он директор оздоровительного центра, и он хотел обмолвиться с тобой словечком, его номер написан на брошюре базы отдыха «Саймонс Исланд».

Рекомендую тебе связаться с ним, мне кажется, ему есть, что тебе предложить.

– Место на кладбище с видом на больницу? Большое спасибо, Альберт. Обойдусь без посмертного заключения в кафельной тюрьме. Всего хорошего. Передавай привет Марте.

Я махнул рукой и сел в такси гораздо быстрее, чем Альберт успел что-то ответить.

– Гарден Сквер, пожалуйста, – таксист молча улыбнулся, затикал счетчик. В машине было тепло, пахло маслом и деревом. Я плотнее вжался в потертую кожаную седушку, глаза просто слипались. Моргать все тяжелее, как будто на верхние веки навесили груз, тело обмякло, и я провалился куда-то в глубины своего подсознания.

– Мистер! Эй, мистер! Сквер Гарден. С вас десять долларов четырнадцать центов.

Я проснулся, не понимая, где я нахожусь, в себя меня привел красный крест на помятом пакете. Ублюдки. Спящего пассажира они готовы везти целую вечность по всем пробкам или просто стоять на месте, чтобы побольше с него вытряхнуть. Этот, правда, что-то продешевил. Я кинул ему помятую десятку и молча покинул машину. Вот уж кому-кому, но не мне теперь бояться того, что меня собьет такси в отместку за то, что я недодал ему четырнадцать центов! Пакет с размаху влетел в уличное мусорное ведро, подняв столп пыли, по улице полетели исписанные листы с диагнозами, рентгеновские снимки и цветные листочки с изображением сказочных райских уголков, каждый из которых ярко пестрил обещаниями вылечить все известные болезни. Я поймал одну листовку, но написанное на ней почему-то сейчас вызывало какие-то смешанные ощущения. Красивым размашистым почерком было написано: Приглашаем вас посетить очаровательные пляжи оздоровительной базы отдыха «Саймонс Исланд»! У нас вы…

– Пошел к черту, Саймон! Пошел к черту вместе со своими пляжами!

Я распахнул шаткую ветхую дверь в третьесортный кабак, людей сегодня было необычайно много для этого места.

Хотя я, кажется, ненароком ошибся, назвав их словом «люди». Люди – это счастливые семьи с зеленых солнечных центральных улочек. Улыбающиеся, здоровые, обеспеченные семьи. В этом месте людей нет. Эта мысль вызвала у меня злорадную улыбку. А ведь именно здесь начинается очередь на скотобойню, прямиком в онкологический ад. Скоро и вам маленькая девочка лет двенадцати отроду с умным видом, без выражения всяких эмоций вручит вердикт о смертном приговоре с отсрочкой на пару месяцев, в фирменном белом пакете, с брендовым, красным крестом. Местные пьяницы, играющие в покер да в бильярд на выпивку, подающуюся молниеносно быстрыми, полуголыми девицами, все они стоят в очереди, разница лишь в том, что каждый торопится в свою собственную преисподнюю так, словно боится и переживает, что ему там не останется местечка. Несмолкаемый гул, сопровождающийся диким неистовым смехом и музыкой. Этот бар – моя букмекерская контора. Здесь, за этими самыми дубовыми столиками, с пару десятков лет назад я, совсем небольшого роста, тощий и весь в веснушках оборванец, каких были сотни тысяч на улицах, принимал незаконные ставки у толстых, богатых, как я поначалу думал, мафиози, с охраной и сигарами. Тотализатор с повышенными шансами на выигрыш, только и всего. Его открыл и начал развивать мой дядя, а я закончил. Закончил и закрыл.

Сзади на плечо опустилась рука. Ноздри начал щекотать аромат элитного парфюма, перед глазами пронеслись сероватые колечки дыма от дорогой сигары, заставив меня слегка поморщиться.

– Вместе пойдем, Рей, к черту. Два виски со льдом! – он поднял над головой два пальца. Бармен кивнул, я повернулся к нему:

– Это же Саймон! Зачем ты пришел в такое славное место? В городе кончились рестораны, или ты просто обиделся на то, что я послал тебя вместе с пляжами?

– Нет, Рей.

– Ты пришел прорекламировать мне свою поликлинику? Можешь оставить меня в покое, я не поеду в твой райский уголок даже за бесплатно. Стоп! Я понял! Тебя загрызла совесть, и ты пришел посострадать мне? Хочешь предложить мне чемодан денег?

– Кое-что более интересное. Я пришел предложить тебе жизнь. Долгую жизнь, или ты себя уже приговорил?

– Ты пришел посмеяться? Это вы меня приговорили, змеи медицинские! Ты случайно ничего не забыл? Ты не забыл, что у меня рак? О какой долгой жизни ты пришел мне рассказывать?

Во мне, как в вулкане, вскипала обида, готовая вот-вот вырваться наружу. Как может ему хватать совести издеваться над смертельно больным человеком!

Саймон отхлебнул из стакана, горло обожгло, и он закашлялся.

– Тебе, наверное, будет интересно, – он кинул тяжелую бумажную папку на барную стойку.

На пол посыпались синие снимки с изображением черных дырявых легких и прописной подписью: «Говард Саймон, пятьдесят девять лет», а ниже подпись карандашом: «Два-три месяца. Лечение бессмысленно».

Я перевернул снимок в поисках даты.

– Я ни за что не поверю! Господи, да это же было шесть лет назад!

Он достал из папки более свежий снимок годичной давности и улыбнулся.

Бармен запустил для меня стакан виски по стойке, но он пролетел мимо цели, раздался звон бьющегося стекла и короткий девичий крик облитой моим пойлом официантки. Мои глаза неотрывно искали хоть одно темное пятнышко на снимке абсолютно здоровых и чистых легких. Я не нашелся, что сказать.

Говард допил стакан залпом и поставил его на стойку, подложив под него несколько долларов.

– Твое здоровье, Рей! Твое здоровье!

Ближе к середине ночи я оказался дома и без всяких сил повалился на кровать, у меня начался сильный приступ кашля, голова кружилась. К горлу подступал ком тошноты, все тело пробило потом. Страшно захотелось позвонить Альберту, но я сдержался, пытаясь просто закрыть глаза и уснуть. Кашель не прекращался, я уже было начал задыхаться. В приступе паники я попытался встать и схватить телефон. Воздух из комнаты как будто выкачали, и я судорожно рухнул на пол, снося все на своем пути и теряя сознание.

Резкие цветные картины смывались в одно блеклое спектральное пятно, из которого вырисовывались восхитительные завораживающие и в то же время пугающие сюжеты. Я то и дело открывал глаза, весь в поту, и снова, задыхаясь, как рыба на берегу, трепетно хватая воздух открытым ртом, терял сознание, погружаясь в эту сказочную бездну. Я ходил по заброшенным трущобам, чувствуя себя их постоянным жителем, но одновременно, как слепой щенок, то и дело натыкался на тупики. Я видел людей, глаза которых были пусты. Они просто шли на свет, устало прикрывая иссохшими ладонями серые безликие зрачки, но одновременно с этим я не мог не заметить ребенка. Девочку, которая пробиралась сквозь эту толпу. Люди то расходились, то отмахивались и отпрыгивали от нее, словно от прокаженной. Они не понимали: зачем? Зачем она противится их безмолвному течению? Но она шла, разводила руками бесформенные людские массы, полные гримас негодования, и, улыбаясь, смотрела на меня огромными зелеными глазами. Во мне она вызвала дикий приступ ужаса, я не в силах был сдвинуться с места, по телу пробежала дрожь, девочка уже была рядом и коснулась меня ладонью. Все тело будто сковало льдом. А она улыбалась! Теперь люди испуганно бежали от нее, топча друг друга, в их глазах читался тот же страх, что был во мне. Она убрала руку, и я, как подкошенный, повалился в пыльную землю.

– Тебе еще рано с ними, – она отвернулась, я вытянул руку, пытаясь что-то сказать, кричал ей что-то вслед, но она не слышала. Она просто уходила.

В уши врезалась монотонная мерзкая трель будильника, циферблат показывал пять утра, я подскочил, пытаясь понять, что происходит. Совместно с будильником надрывался домашний телефон, да еще и входная дверь сотрясалась от тяжелых, глухих, осыпающих штукатурку с потолка ударов. Оказалось, что, задыхаясь ночью, я упал на кофейный столик и теперь сидел в мелко дробленной крошке стекла, обильно политой остатками вечернего кофе. Рядом с моим ухом лежал телефон, провод которого обвивал мои ноги, подобно змее. Я с размаху ударил по будильнику ладонью и дернул ногой в отчаянной попытке освободиться от телефонных пут. Телефон замолчал, пластиковая трубка отлетела в стену и раскололась надвое. Затем я бегом бросился открывать дверь, наспех накидывая на плечи халат. За дверью кто-то активно ругался самыми нецензурными выражениями, не прекращая при этом стучать ни на секунду. Распахнув дверь, я увидел, что в коридоре стоял не кто иной, как сам доктор Мейсон, своей бледностью и испуганным внешним видом напоминающий юного кладбищенского сторожа, да и к тому же с целой бригадой врачей.

– Какого черта тебе нужно? Не спится, Альберт? – сама обстановка всего этого события: до смерти напуганный доктор и санитарная команда – все указывало на то, что произошло что-то довольно неприятное.

Мне пришлось взять его за рукав и хорошенько тряхнуть, чтобы он пришел в себя. Альберт вздрогнул и пристально на меня посмотрел:

– Рей, как ты? – он внимательно осматривал меня, так что мне стало не по себе.

– Да нормально. А что со мной должно случиться?

– Рей, ты звонил мне около часа назад, ты очень долго хрипел в трубку, затем я слышал звук падения, и ты перестал хрипеть. Да ты даже дышать перестал!

– Я не мог тебе звонить, я спал!

Доктор был на грани истерики, мне пришлось затащить его в квартиру за плечи и успокаивать парочкой порций крепкого горячего кофе, налитого в найденные все там же, под прахом моего любимого столика, чашки. Он несколько раз еще кардинально осмотрел меня, прежде чем удалиться. Померил давление и температуру, послушал дыхание, прощупал пульс и, наконец, убедившись в том, что я визуально полностью здоров, собрал свои многочисленные врачебные принадлежности в потертую кожаную сумку.

– Машина от Саймона будет здесь через двадцать минут, тебе бы поторопиться со сборами.

Мы лаконично обменялись рукопожатиями, и он вышел из комнаты, даже не закрыв дверь. А я до приезда машины так и сидел на расправленной кровати, пытаясь найти всей этой истории хоть какое-то разумное объяснение.

С водителем мы почти не разговаривали. Я ехал на заднем сиденье, увлеченно наблюдая за тем, как стаи сонных, замученных своей повседневной жизнью людей в промышленных районах, по дороге на свою бессменную работу, с завистью провожали нашу машину взглядами, пока мы не скрывались за горизонтом. Наличие на водительском месте человека во фраке, белых перчатках и аккуратной шоферской кепочке, а также тонировка только задних стекол в совместном сочетании создавали впечатление того, что в город попала проездом кинозвезда или какой-нибудь магнат, которому принадлежит добрая половина здешних дымящих черным едким выхлопом труб. Дым аккуратно оседал на асфальт и плечи прохожих тружеников с дипломатами, создавая видимость легкого, приторного и вязкого тумана. Наверное, впервые за многие годы проживания в этом городе я заметил, что в промышленной его части нет белого цвета. Все то, что когда-то было белым: натянутые бело-красные навесы булочных старика Ролинза, магазины сладостей Хелло-Китти и их белые автоматы с конфетками, витрины магазинов – все, абсолютно все стало серым и блеклым из-за ежедневных осадков сажи и строительной пыли. Тоскливое настроение этого маленького, как будто отдельно живущего рабочего часового механизма так вкрадчиво пыталось пробраться в мои мысли, что я поспешил зашторить окно и отвлечься на радио, но новости на местной волне особого удовлетворения не принесли. Через несколько часов я уже разминал затекшее тело на центральной аллее лечебницы «Саймонс Исланд».

Место, в которое меня привезли, внешне ничего общего с больницей не имело. Зато оно более походило на дворец турецкого шейха. Или на смесь исторического музея Лондона с пятизвездочным отелем «Хилтон». Да и к тому же располагалось оно на выступе скалы у самого берега моря. Что не могло не производить особого впечатления. Меня встретил Говард в сопровождении нескольких парней в белых костюмах и секретарши, которая буквально не выпускала телефон из рук и не отрывала глаз от экрана.

– Добро пожаловать в «Саймонс Исланд», Рей! Как поездка? – Говард улыбался, а я вынужден был сразу же попросить у него прощения – такого великолепия я от него не ожидал! Мне сходу решили провести небольшую экскурсию, Говард даже пытался мне что-то рассказать, но все, что он произносил, терялось в моей голове и превращалось в невнятные звуки. Я наслаждался. Я действительно наслаждался архитектурой и атмосферой этого воистину древнего сооружения. Из всего его рассказа я запомнил только то, что его больница раньше была военным фортом, захваченным в свое время не то французами, не то англичанами. Отсюда, собственно, и форма окошек в виде полукруглых бойниц, и внушительный музей, содержащий коллекцию старых винтовок и пушек. Его парк протяженностью несколько десятков километров засажен редкими индийскими пальмами и переполнен бассейнами, здесь работают более четырехсот ученых разной направленности и нет ни одной женщины, кроме его секретарши и некой маленькой девочки Лауры, чем он, кстати, весьма меня огорчил. Его рассказ уже подходил к концу, и, когда мы шли по узкому коридору второго этажа к моей комнате, он превратился уже в обычную дружескую беседу:

– Вот так бывает, Рей, представляешь? И этот парень еще потом долго мне пытался доказать, что это невозможно!

– Что это? – я остановился на месте. Посреди коридора на полу лежал большой детский медведь с гигантским розовым бантом.

– А это Лаура оставила, она всегда раскидывает свои вещи, никак не могу приучить ее к порядку. – Он виновато поднял с пола мишку и отряхнул его. – Значит, она сама тоже где-то здесь. Лаура! Иди поздоровайся с дядей Реем!

Из соседней комнаты, не спеша, вышла маленькая девочка в цветастом пышном платье, расшитом мелкими красивыми узорами, и маленькой, словно кукольной, розовой детской шляпке. Я не смог даже пошевелиться от удивления, да ведь это она снилась мне вчера. Я могу узнать ее из тысячи таких же девочек хотя бы по цвету глаз. Но на этом моменте меня постигло разочарование, она подняла взгляд от пола, и я увидел, что ее глаза были светло-песочного цвета. Это, конечно, не менее удивительно, чем ярко-зеленый, но между этими цветами затесалась еще целая гамма красок. Она подошла ко мне почти вплотную и протянула ладошку для рукопожатия.

– Я Лаура, – я коснулся ее ладони пальцами.

– Очень приятно, а я дядя Р… – в этот момент боль пробила меня с ног до головы, по телу словно прошла электрическая волна, я закричал, но себя я уже не слышал. Мышцы напряглись, как струны, земля стремительно уходила из-под ног. Я чувствовал, как чьи-то руки подхватили меня и понесли вперед мимо моей комнаты. Уже издалека я отрывками слышал далекий детский голос, звучащий в строгом, приказном тоне: «Мы не должны его потерять! Начинай! Начинай прямо сейчас, Говард! Если мы не успеем, ты поплатишься за это!»

Пришел в себя я в течение последующих минут пятнадцати, как мне показалось. Руки до сих пор сводило в коликах, и я все еще не мог пошевелиться, но через несколько секунд я увидел, что намертво привязан широкими ремнями к потертой грязно-серой кушетке. Кафельные стены вокруг были покрыты мерзкими зелено-желтыми водяными разводами и плесенью. Судя по запаху стоящей затхлости, это помещение напоминало не операционную, а, скорее, заброшенный подвал или бункер.

Вокруг меня находилось по меньшей мере с десяток человек в белых халатах, двое из которых сейчас открывали тяжелую, железную, проржавевшую дверь. Но даже среди всего этого смрада я улавливал запах лаванды, составляющей отнюдь не дешевую парфюмерную композицию, а вскоре заметил и его обладателя. Не отвлекаясь от маленького столика с препаратами, он вскоре первым задал мне вопрос:

– Как ощущения?

– Говард, что произошло? Кто эта девочка? И что это за место такое?

– Я первый задал вопрос. Как ощущения? Расскажи мне, каково это? Рей, каково это – соприкоснуться с Богом? – голос его был чересчур возбужден, и поэтому я не нашелся, что ответить, а точнее, я даже не представлял, кто из встретившихся мне сегодня людей вдруг перевелся в такой неземной титул. Вокруг бегали врачи с бумагами и медицинскими инструментами, то и дело выкрикивающие: «Пульс в норме», «Дыхание везикулярное», мимо стола, на котором находился я, стремительно пронесся парень в замызганной рубашонке, пытаясь на бегу не наступить на что-то разбросанное по полу.

– Доктор Говард! Внутренние органы в стадии восстановления! Это настоящий прорыв!

Во время своей пылкой речи он настолько сильно махнул кипой своих бумажек, что зацепил одну из простыней, которыми была накрыта моя грудь. Простынь взлетела в воздух, демонстрируя всем присутствующим черный рисунок в виде двух огромных бобов, размазанных, будто маслом, по полотнищу. Голоса смолкли, и несколько медбратьев принялись скрести мою грудь маленькими лопатками, собирая с нее черную вязкую консистенцию в маленькие баночки, стоящие на алюминиевом подносе. Больше никто ничего не говорил. Все только удивленно перешептывались. Закончив, медбратья спешно покинули помещение, прихватив с собой поднос и увлекая весь остальной персонал за собой. Уже через несколько минут я оказался свободен от пут, а сидящий рядом Говард дрожащими пальцами впервые на моей памяти пытался прикурить сигарету.

Наверное, с минуту мы сидели молча. Свесив ноги с операционного стола, я с интересом осматривал помещение. Моя квартира вчерашним утром явно выглядела идеально прибранной в сравнении с этим местом. Всюду разбросанные медикаменты и диковинные инструменты наводили на мысль, что такие пациенты, как я, не раз посещали уже эту странную комнату. Загадкой для меня осталось лишь наличие на всех не кафельных местах в комнате, включая потолок и столики, мелких карандашных рисунков, чем-то напоминающих пентаграммы из журналов про секты. В такой обстановке я ощущал явный дискомфорт, если не назвать это состояние тревожностью. Говард наконец-то первым решился нарушить тишину.

– А знаешь, Рей, за всю долгую историю моей клиники исцелились только двое. Я и ты.

– А остальные? – не скрывая удивления, я мотнул головой в сторону кучи разбросанного инструментария, но он лишь отрицательно покачал головой.

– Видишь ли, это не столько лечебница, сколько лаборатория для ее изучения.

– Кого ее?

– Лауры, эта лаборатория создавалась мною долгие годы только для того, чтобы хотя бы немного ее понять, – он улыбнулся.

– Ты, наверное, ничего не понимаешь, да?

Говард покопался в нижнем отделе препаратного столика и достал оттуда пачку сигарет.

– Можешь уже закурить, я все сейчас тебе объясню, обещаю, через несколько минут тебе все станет предельно ясно.

– Ну что ж, просвещай меня, – я взял в руки сигарету, облокотился на кожаный твердый подголовник и приготовился к судя по всему удивительнейшему рассказу. А Говард в это время прокашлялся и, поправив очки, начал свое повествование.

А начал он его довольно-таки издалека. Оказалось, что в шесть лет он был мне почти соседом. Мы жили на одной улице в порту, и у нас даже были общие знакомые. В детстве Говард был болезненным ребенком, страдал частыми приступами астмы, поэтому гулял редко. Воспитывался он в семье военного, капрала Дейни Говарда-старшего, в собственности которого была даже недвижимость, выданная государством за заслуги, включающая в себя однокомнатную бетонную коробку с худой крышей и маленький полуразвалившийся сарай. Говард был младшим ребенком в семье, а посему именно он отвечал за содержание порядка и чистоты в доме. Матери своей он не знал, старший его брат, Дейни, съехал из отчего дома на тот момент уже как год назад и уже самостоятельно обеспечивал свое проживание, работая в супермаркете неподалеку. Практически каждый день Дейни, любимый старший сын, приезжал в гости, прихватив с собой несколько бутылок бренди, под любым предлогом и по любому поводу. Через несколько лет Саймон Дейни Говард-старший умер, оставив Дейни в наследство лачугу и лишив младшего сына крыши над головой. Брат выдворил его практически сразу, и ему ничего не оставалось, кроме как пойти добывать себе малейшие крохи на жизнь самостоятельно. С двенадцати лет Говард-младший уже наравне со старшими вкалывал по десять часов на одном из угледобывающих заводов в промышленном районе. Да и к тому же уже научился курить и сворачивать качественные самокрутки, почему и считался незаменимым членом каждого состава бурильщиков и шахтеров. В двадцать он стал старшим работником смены, но работал наравне со всеми, хоть и вернулись астматическая отдышка и кашель. К тридцати он все чаще стал болеть, а в тридцать пять, четвертого июля, сидя за телевизором в своей съемной квартире, первый раз прокашлялся с кровью. Через несколько месяцев это произошло на глазах у босса, и начальство наскоро выписало ему путевку в близлежащие районы Тибета в составе геологической группы поправить здоровье. Сразу можно упомянуть то, что влажный воздух и горные вершины на пользу ему не пошли. Говард чах, как свеча, с каждым днем все быстрее и быстрее. Событие, изменившее его жизнь, произошло, когда его, умирающего, бросили на произвол судьбы в заброшенном храме на краю деревни, потому что он задерживал всю экспедицию. В ту ночь, когда они ушли, начался сильный дождь, а к утру он уже не мог пошевелиться, началась лихорадка, и вот тогда в его жизнь вмешалась Лаура. Она взяла с него обещание привезти ее в большой мир, где у нее будет семья, и принялась его выхаживать. Через несколько дней ему стало легче, и вот тогда они двинулись в путь. Сначала он хотел оставить ее в первой же деревне, но когда они туда вошли, началось настоящее безумие! Мужчины похватали топоры, а женщины с диким воем бросали детей и бежали прочь из деревни. Они называли ее «Рахши», что в переводе с местного диалекта означает «чума». Другие падали перед ней на колени, эти звали ее «Асурой» – «богиней». После этого я не рискнул ее там оставить. И привез ее сюда. На этом его недлинный, но познавательный рассказ подошел к концу, а мое внимание привлекла небольшого размера резная деревянная баночка, наполненная черной слизью, пронизанной золотыми нитями.

– Что это такое? – я мазнул пальцем по внутренней кромке банки. Слизь, попавшая на палец, высохла, оставив только золотые нити. Говард подскочил, как обезумевший, схватил банку и прижал ее к себе:

– Это то, благодаря чему ты до сих пор жив, мы с тобой до сих пор живы. Это кровь асуры. Она любезно с тобой поделилась, и мне кажется, ты должен быть ей благодарен за это. Он посмотрел на часы:

– Боже мой, половина четвертого! Мы с тобой немного заболтались, уже пора наверх. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, я проведаю тебя вечером.

Он помог мне подняться с кушетки, и я, нелепо ковыляя после наркоза, пошел вверх по лестнице к своей комнате.

С того момента прошли долгих два месяца, я почти все время проводил в парке или на побережье, часто играл с Лаурой и уже давно забыл то ощущение, которое она вызвала у меня при первой встрече. Я читал ей книги, особенно она любила сказки братьев Гримм, и их я перечитывал ей не один десяток раз, а в обмен она рассказывала мне о себе очень много интересных фактов. Например, то, что все, что нас окружало, принадлежит не Говарду, а ей. Или что ее кровь может быть как лекарством, так и ядом, поэтому всех ей лечить не получится, да и к тому же это может вызвать целый ряд неизвестных побочных эффектов. Что у нее никогда не было семьи. Что она знает все, что происходило или произойдет, и не раз удивляла меня, когда пересказывала мне вслух мои же мысли. Глаза ее часто меняли оттенок по настроению, и это было, наверное, наиболее удивительным из всего, что я видел. А однажды, засыпая, она назвала меня папой, что оставило в моей памяти неизгладимый отпечаток доброты и тепла, но я также видел, что с ней что– то происходило, что-то было не так, и ни я, ни Говард этого объяснить не могли. На улице холодало, время поздней осени подходило к концу, плавно переходя в зиму. С первым снегом я проснулся на удивление рано. Через плотные жалюзи пробирались первые лучи света, а окно снаружи за ночь практически полностью покрылось инеем. По обыкновению потянувшись, я открыл глаза и увидел сидящую на краю своей кровати Лауру. Она явно была чем-то взволнована, хотя сейчас я и не мог сказать, чем. Ее руки дрожали, глаза были заплаканы и растерты, на моем одеяле лежали ключи от машины Говарда.

– Уходи, – она отвернулась и сейчас была похожа на простую, чем-то сильно обиженную девочку.

– Лаура, что происходит?

– Так нужно. Просто нужно, чтоб ты ушел. Сейчас. Пожалуйста, уходи! – она, всхлипывая, выбежала из комнаты, прикрывая лицо ладонями. Я наспех оделся и тоже вышел из комнаты, снаружи стояло человек пять санитаров.

– Вы за мной? – спросил я, увидев, что их шумный диалог прервался, и пять пар настороженных глаз изучающе впились в меня.

– О нет! Что вы, мистер Бредли. Мы здесь только для того, чтобы вам не пришла в голову мысль покинуть сие чудное заведение так спешно. – Длинный худощавый парень по имени Алан, начальник охраны, улыбался мне во все тридцать два зуба своей змеиной, притворной улыбкой, отчего мне стало немного не по себе.

Я спустился вниз на первый этаж, к кабинетам. Говарда, как выяснилось, у себя не оказалось. Я обыскался его по всему дому, но ни его, ни Луизы я ни в доме, ни в парке не встретил. Алан сказал, что Говард отправился в город ранним утром на встречу с деловым партнером из Бразилии, поэтому до вечера его можно не ждать. Весь день за мной на расстоянии десяти шагов ходили посменные группы караульных, а я размышлял над тем, как мне поступить. К вечеру, наконец решившись сбежать, я зашел в душевую и закрыл дверь на защелку. Не раздеваясь, я включил горячую воду и вылез на карниз через форточку в надежде спуститься вниз. Дул холодный морской бриз, окно быстро запотело от горячего пара и покрылось мелкими предательскими каплями влаги. Стоило мне только поставить обе ноги на подоконник снаружи, как я, подобно тяжелому мешку с мукой, тут же соскользнул под окна первого этажа, прямо на клумбу. Окинув взглядом высоту начальной точки своего падения, я начал осознавать, что моя вывернутая нога не самая дорогая цена, которую я мог бы заплатить за свой побег. Негромко выругавшись и оглядевшись по сторонам, я заметил, что в окне прямо над моей головой горел свет. Сквозь шторы был отчетливо виден силуэт Говарда, а из открытого окна ясно слышен его суровый голос, смешивающийся с всхлипываниями Лауры.

– Мистер Майерс, очень влиятельный бизнесмен из Атланты, немного приболел и попросил меня о помощи, а я не могу отказать старому другу! Неужели ты этого не понимаешь? – раздался громкий шлепок по лицу, и детское беззащитное тельце с глухим стуком упало на пол.

– Говард, перестань пожалуйста!

От ненависти и безысходности я до крови прикусил губу, не зная, как мне сейчас поступить. Уже удаляясь к гаражу, я слышал далекие крики Саймона: «Ты понимаешь, что будет, если о тебе узнают? Да ты подохнешь на операционном столе, как подопытный кролик! – глухие удары после этого раздавались все чаще и чаще, я уже порывался повернуть назад, и только последние капли благоразумия удерживали меня на месте. Количества санитаров, находящихся на территории клиники, хватило бы на то, чтобы, к примеру, захватить провинцию маленькой страны, такой, как Марокко или Судан, а связать меня им вообще бы труда не составило. Лаура определенно хотела, чтобы я уехал именно сегодня, но зачем? Учитывая ее способности, можно предположить, что мне грозит какая-то опасность, а поэтому не стоит здесь надолго задерживаться. Хотя я ведь сейчас мог за нее заступиться, при мне он вряд ли поднял бы на нее руку. Осыпая рыжую крошку кирпича ногами, я перелез через последний забор, отделяющий меня от свободы, с одной лишь надеждой и верой в то, что Лаура точно знает, что делает. На парковке меня ожидал приятный сюрприз, все дело было в том, что принесенный мне утром ключ был ключом от самой излюбленной машины Говарда, красного спортивного «Шевроле» последнего года выпуска. Растянувшись в улыбке, я недолго простоял снаружи. Удобно расположившись в кожаном кресле, уже через минуту я на полной скорости летел в город той извилистой и петляющей дорогой, по которой меня везли сюда, пытаясь как-то упорядочить и распланировать свои дальнейшие действия.

Лучи дальнего света скользили по ограждениям, и я лихо пикировал мимо заборов и поворотов в узкие темные улочки, несясь к своей непосредственной цели. До города оставалось километров тридцать, не больше, когда я, сворачивая на проселочную дорогу с основной трассы, не без удовольствия вдавил педаль в пол. Машину хорошенько тряхануло на кочке, и я с ужасом замер, наблюдая перед собой стремительно приближающуюся бетонную стену без всяких знаков и указателей. Страх мгновенно ударил в кровь, и я не нашел ничего другого, кроме как закрыть лицо руками. Секунда, и я впечатался в стекло всей массой своего тела, покрывая салон кровяными каплями вперемешку со стеклянной крошкой. В лицо летели кусочки красной краски, политые маслом, обломки бетона. Перекореженные обломки металла впивались со всех сторон куда-то под кожу, лишая возможности даже вдохнуть. Хаотичное движение вокруг остановилось, и я, не имея больше никаких сил, опустил голову на руль. Мир погрузился в тишину.

– Тройную дозу анестетика, я посмотрю его ближе к вечеру.

– Альберт, – голос меня не слушался, поэтому вместо имени из пересохшего горла вырвался гортанный булькающий стон. Доктор обернулся:

– Рей! Рей Бредли! Чертов сукин сын, это же надо было так напугать старика! – он повернулся к медсестре: – Анжела, оставь нас.

Анжела спешно хлопнула дверью, и он снова обратился ко мне:

– Рей, знаешь, есть люди такие, как я, они рождаются, как говорится, в рубашке. Тебе же, черт, соблаговолило появиться на свет, обернувшись сорокатонной броней от танка! – от порыва нескрываемого удивления Альберт почти перешел на крик.

– В таких авариях люди не выживают, а ты даже не поцарапался!

Я нашел в себе силы присесть на кровати, отчего удивление Альберта превратилось в настоящий ураган.

– От машины целого кусочка не осталось! Спасатели битый час доставали ее из стены! Ума не приложу, и как ты вообще остался жив? – Альберт поднял обе руки вверх, словно обращал этот вопрос к потолку или того выше, в небо и, не дождавшись ответа, отрицательно покачал головой.

– Я зайду ближе к ужину, нам еще многое нужно обсудить.

Моментально превратившись в обычного спокойного доктора Мейсона, он вышел из палаты, оставив меня в глубоком раздумье, ведь судя по тону, которым он произнес эту фразу, беседа будет далеко не о моем чудесном спасении. Весь остаток дня я приходил в себя. После обеда, окончательно приняв прежнюю форму и одевшись, я собирался пойти к Альберту сам, воспоминания о Лауре не давали мне покоя ни на секунду, нужно было что-то срочно предпринять. На глазах удивленного персонала, я с легкостью преодолел больничный коридор и вошел в кабинет Альберта. Он молча курил, расположившись в кожаном кресле большого начальника, устремив свой взгляд в середину дубового стола.

– Рей, расскажи мне подробно все, что ты знаешь об этом. На столе стояла пробирка, наполненная черной жидкостью, подобной той, что я уже видел однажды в операционной Говарда. Я в удивлении опустился на стул напротив.

– Где ты это взял, Говард?

– Этим наполнены твои вены, и наука не в силах объяснить, что это за вещество. Может, ты расскажешь мне все, что тебе известно? Это Саймон? Чем он тебя накачал там в своей лечебнице? – в его глазах мелькнул алчный огонек, и он вскочил с места.

– И все-таки твоя авария пошла мне на руку, это тянет на Нобеля! Это же панацея, Рей! Это панацея!

Говард, окончательно дав волю эмоциям, восторженно кричал и махал руками, а я с ужасом наблюдал настоящую сущность так давно знакомого мне доктора. Алчную, болезненно сумасшедшую и преследуемую идеями сущность. В моей голове лихорадочным потоком полились воспоминания: первое наше знакомство с Лаурой, тысячи букв интереснейших рассказов, ласковое и нежное слово «папа», игры в догонялки на побережье вдруг превращались моим воображением в огромную лабораторию для изучения свойств ее организма и многочисленных опытов. Все, что так тщательно скрывалось всеми нами, грозило вырваться наружу, и я не в силах был такое допустить. В какую-то секунду во мне взяли окончательный верх отцовские чувства, и я резко, до помутнения в глазах, подскочив со стула, схватил со стола пробирку. Ни бешеный крик, ни отчаянный рывок в мою сторону не остановили меня, и пробирка исчезла под подошвой моего ботинка. Говард оттолкнул меня в сторону, огонек в его глазах потух, сменившись отчаянием, и он безмолвно упал на колени. Среди мелких осколков стекла испарялась мечта доктора Говарда Мейсона, оставляя на паркете тонкие следы золотых нитей. Я вышел из кабинета и, не спеша, побрел по коридору в сторону выхода.

Ошеломленный, я распахнул двери выхода и сел на ступеньках больницы, не в силах придумать, что мне дальше делать и куда идти. С соседнего парка ветром доносились счастливые крики детей, играющих на детской площадке, мимо проносились озорные малыши на велосипедах, сопровождаемые заботливыми родителями. Среди всего этого многочисленного разнообразия звуков раздался громкий и отчетливый выстрел.

Я побежал назад и инстинктивно понесся к тому кабинету, где был несколько минут назад. Альберт, как обычно, сидел в своем излюбленном кресле, но на этот раз его взгляд не был устремлен вперед. Его глаза были закрыты, а подбородок уперся в грудь. Комнату переполнял пороховой дым. В руке доктора был крепко зажат револьвер, который всегда покоился где-то в недрах многочисленных настенных полочек. На столе лежала записка, написанная на листе в его рабочем ежедневнике. Я вырвал страницу и принялся ее читать, осознавая по мере прочтения всю глубину ошибки, которую я совершил несколько минут назад: «Рей, знаешь, как-то глупо получилось, но что сделано, то сделано. Видимо, у тебя есть своя тайна, которую тебе не хотелось бы раскрывать, но и у меня есть такая. Помнишь мою дочь Марту? Да, наверняка, помнишь. Она больна, Рей. Смертельно больна, и хуже всего то, что я ни как отец, ни как врач ничего не могу с этим поделать. У нее осталось всего несколько дней, она лежит в коме, в сто тринадцатой палате, позаботься о ней. И прости меня, пожалуйста. Твой старый друг, Альберт».

Через несколько секунд прибыла полиция. Полисмены в синих фуражках с золотистыми кокардами уже принялись опрашивать больных и осматривать место преступления, когда я скрылся за дверью сто тринадцатой палаты.

Вся палата сверху донизу была заставлена электроникой, издающей разные монотонные звуки. Каждый механизм, как добросовестный работник с фабрик в промышленном районе, занимался своей отдельной, конкретной функцией, но все вместе они, пикая и сверкая лампочками, служили единой цели – поддержанию всего одной человеческой жизни. Единственное, что из всего этого многообразия приборов для меня было знакомо по стареньким голливудским сериалам и фильмам, – это прибор искусственной вентиляции легких и железная коробка с экраном, отмечающая каждое биение сердца. Тут, среди всей этой многочисленной электроники, я увидел хрупкое, бледное тельце, обернутое белой простыней. Марта. Ее личико сильно исхудало, а веки подергивались в такт пикающему звуку. В моей голове уже созрел план действий, и я судорожно принялся его исполнять. Подперев дверь приборным столиком, я начал собирать по палате все, что могло мне понадобиться и, наконец, подготовившись, присел на край кровати. Перемотав руку выше локтя резиновым жгутом, я схватил со стола скальпель. В дверь постучали, но это только добавило мне решимости. Я замахнулся и, закрыв глаза, резко полоснул лезвием себе по запястью. Кровь, которую я так тщательно пытался сберечь, маленьким черным фонтаном ударила вверх и залила кафель на полу. Я занес руку над головой Марты, а другой рукой приоткрыл ей рот. Черная брызги падали ей на лицо, на губы, заливали простынь, оставляя серые грязные пятна, но несколько капель все-таки достигли своей цели.

Марта закашлялась, ее тело забилось в судорогах, пиканье приборов слилось в один сплошной звук. Я больше не мог удерживать свое тело и спустя несколько секунд рухнул под кровать, в лужу собственной крови. В глазах все двоилось, я рассматривал порез на запястье, который стремительно превращался в тонкую линию шрама. Протяжный звон резал слух, нащупав на полу скальпель, я уже намеревался повторить попытку, когда услышал резкий хруст рвущихся капельниц.

Рядом с моим лицом упало несколько датчиков, которыми до этого так обильно было усеяно ее тело, писк оборвался, сменившись протяжным гулом в ушах. Я улыбался, в голове пронеслась мысль: «Я позабочусь о ней, Альберт. Смотри, Лаура, у меня теперь есть дочь», на секунду мне даже показалось, что я сказал это вслух, но это было уже не так важно. Я слышал, как она встала с другой стороны кровати, маленькие бледные ручки схватили меня, придавая моему обессилевшему телу сидячее положение, в ту же секунду она обняла меня:

– Да, папа, – я повернул голову и в ужасе отшатнулся, рядом со мной в больничном халате, улыбаясь, сидела Лаура.

Я потерял дар речи, а она вопросительно смотрела на меня своими ярко-зелеными глазами. Следующей своей фразой она словно подвела черту, ответив разом на все не заданные мной вопросы.

– В тебе моя кровь, так же, как и в Говарде, и в Марте. И побочный эффект от ее переливания зависит полностью от того, чего я в этот момент захочу, а я всегда хотела, чтобы у меня была семья. Да, и называй меня Мартой, пожалуйста. Она снова обняла меня, но уже более нежно. В этот момент приборный столик отлетел в сторону под натиском нескольких полисменов, а рядом со мной последние капли моей крови превращались в еле видимый дымок, оставляя после себя на кафеле кружево блестящих золотых нитей.

После смерти Альберта прошли долгих полгода судебных тяжб и разбирательств, когда я в очередной раз встретил Говарда, прогуливаясь по парку. Он уже в сотый раз пытался уговорить меня переехать с Мартой в лечебницу, но я остаюсь равнодушен к его просьбам. После исчезновения Лауры он постарел, осунулся и стал более походить на малообеспеченного старика, чем на властного богача, каким был когда– то. «Саймонс Исланд» закрыли, теперь там находится пятизвездочная гостиница «Хилтон». Дул весенний ветер, а я шел вперед по тротуару в сторону единственной частной школы в округе, чтобы встретить ее после уроков. Я теперь был семейным человеком и нашел новую работу. Жизнь изменилась к лучшему и вошла в привычную колею. Все, что произошло, осталось теперь далеко позади, и я надеюсь, вскоре забудется. Искренне ваш Рей Бредли.

Оксана Гринберга

г. Рига, Латвия

Тринадцатая жертва

– Козы твои, шалавы, опять сбежали, – осуждающе произнесла соседка. – Залезли к Ленке и огород затоптали. Ты бы слышала, как она кричала!

Марина вздохнула, поставила на землю сумку с продуктами. Зинаида Михайловна, в народе просто баба Зина, поймала ее около калитки и докладывала последние новости.

– Я забрала негодниц и заперла в сарае, – у бабы Зины были ключи от ее ворот и дома на разные непредвиденные случаи.

– Спасибо, Зинаида Михайловна! – выдохнула Марина.

Как же хочется домой! Пятничный день в ветеринарной клинике тянулся бесконечно, пациенты и их хозяева как на подбор были нервными и раздражительными. Марина любила свою работу, но сегодня едва дождалась вечера. Затем пробег по магазинам, долгий путь домой в пыльном автобусе. Хорошо хоть не опоздала, в станицу Лазовская автобусы ходят всего три раза в день, а на такси из райцентра денег не напасешься.

– Да, еще сын директора приходил, тебя спрашивал, говорит, не смог дозвониться, – баба Зина подозрительно посмотрела на нее.

– Телефон дома забыла, – соврала Марина. Она отключила звук еще с утра. Тринадцать пропущенных звонков с его номера – идет на рекорд! – А что хотел?

– В кино тебя позвать в райцентр, – доложила баба Зина. – Ты бы пошла, деточка. Ведь хороший мужик, обстоятельный… Хозяйственный и при должности! Вон отца скоро на пенсию отправят, а его назначат!..

– Я подумаю, – ей совсем не хотелось принимать приглашение. До кинотеатра полчаса поездки в его машине, а это чревато приставаниями. Слова «нет» Стас Громов, будущий директор совхоза «Лазовской», не понимал.

– А что тут думать! Мужика надо ловить и женить, – строго сказала соседка. – Пока не убёг.

Марина опять вздохнула. Да, очень жизненно! Особенно, когда собственный мужик у бабы Зины убёг еще в незапамятные времена к парикмахерше из райцентра. Детей у соседки не было.

– Еще к Любке из десятого дома сын вернулся. Несколько лет по заграницам мотался, потом в Ростов приехал, устроился, писателем стал. Любка мне книжками его хвасталась.

Новость заняла еще пять минут Марининого времени. Блудный сын приехал на всю весну писать роман о жизни сельской глубинки. С демонами. Баба Зина про тех ничего внятного рассказать не могла. Самый большой демон в станице был механизатор Мишаня, когда самогону напьется. Марина покивала головой для приличия.

– Мариночка, я пирожков испекла! Хочешь, занесу? У тебя, наверное, опять дома нечего есть?

Марина пожала плечами. По станичным понятиям у нее и в самом деле из еды ничего нет.

– Все работаешь, а о себе не заботишься, – продолжала баба Зина. – Ну и кто тебя такую худую замуж-то возьмет? А годы-то идут и идут!

«Какой кошмар» – уныло размышляла Марина, слушая причитания соседки о том, что ей уже тридцать, хоть и красивая, а все еще в девках. Пришлось терпеть, уж больно знатные пирожки у бабы Зины!

Наконец, она закрыла ярко-синюю калитку и пошла в дом. Свой дом! Небольшой, в окружении вишневых деревьев, аккуратно выкрашенный в белый цвет. В станице признавали лишь два цвета – белый и синий, остальные как-то не приживались.

В первый выходной Марина старательно занималась домашним хозяйством. У нее был небольшой огород, как у всех в станице, птичник и три козы-шалавы. Также пришлось держать глухую оборону от Стасика. Хороший парень, видный, ходил за ней уже полгода, но бесполезно, не нравился он ей. Вечером приехали из станицы Красный Дол, телилась корова, первые роды, надо было присмотреть.

На следующий день Марина встала до рассвета и отправилась к реке. Вокруг, куда ни глянь, раскинулись бескрайние степи, бывшая казацкая вольница. Она уже давно присмотрела себе место около ленивой изгибистой реки. На большой поляне под сенью редких для этой местности деревьев Марина остановилась. Повернулась на восток, ожидая первых вестников восхода. День-то сегодня непростой – Весеннее Солнцестояние, праздник Остара! Природа замирает, найдя баланс между добром и злом, между светом и тьмой. А затем вступает в свои права весна, отворяется, пробуждается земля, появляются первые цветы и ростки на полях, весенние соки у деревьев.

Марина воткнула в землю кинжал, обвязала его веревкой с ножом на конце и стала чертить круг. Разбила на четыре части, по сторонам света. Поставила на юг свечу для стихии Огня, на север – плошку с солью духам Земли, на восточной стороне зажгла ладан для стихии Воздуха. Сходила к реке и принесла воды для Стихиалия Воды. Встала посередине, ожидая, когда рассвет вступит в полную силу. Вскоре красный диск появился в просветах между темными, еще зимними деревьями, она тихо произнесла молитву триединой Богине Арадии: Пречистой Деве, Матери и Старухе в одном лице.

Она застыла посреди круга, раскинув руки в стороны, впитывая в себя звенящую пустоту вокруг, чувствуя, как сила природы переполняет ее, захлестывает, переливается через край, заставляя живее биться сердце.

Наконец, довольная, вышла из круга, аккуратно затерла линии, не дай Богиня, кто найдет, пойдут разговоры. Собрала магические предметы и, стягивая с себя одежду, отправилась к реке. С Маныча уже сошел лед, весна выдалась теплая, но все же… Голос разума соблазнительно нашептывал, что в реке счастья нет. Счастье, оно обитает в горячей ванной с ароматическими травяными настоями. Решившись, стянула с себя носочки, последний оплот одежды, и бросилась в реку.

– Как водичка? – раздался мужской голос, когда она уже возвращалась к берегу.

– Довольно теплая для конца марта, – ответила Марина любезно. – Прошу вас, присоединяйтесь.

Мужчина хмыкнул. Он держал в руках ее большое полотенце, стоя на самом краю берега, рискуя замочить модные кроссовки.

– Я, пожалуй, воздержусь, – ответил он. – Уже отвык от местных привычек, знаете ли! Купаться в реке, раздвигая льдины, есть борщ в любое время суток, пить бабы Манин самогон, а после гонять белых бычков…

А, это он с Мишаней пообщался!

– Отвернитесь, – скомандовала она.

– Да я и так уже, – ответил мужчина, старательно рассматривая верхушки тополей в лесополосе, вытянув руки с полотенцем в ее сторону.

– Еще больше отвернуться не могу. Сие не есть в человеческой природе.

Марина забрала полотенце, быстро вытерлась, надела длинную юбку и футболку, накинула теплую кофту, которые незваный гость аккуратно сложил на берегу. Как много он видел?

– Можете повернуться, – наконец, разрешила она. С интересом взглянула на довольно молодое, симпатичное мужское лицо. У него были улыбающиеся темные глаза, уверенный подбородок и ироничный изгиб губ. «Мой тип», – подумала она.

– Вы – Марина? – спросил он, задержав на ней оценивающий взгляд. Она знала, что нравится мужчинам. Раньше это забавляло, потом как-то приелось.

– Мне ваша соседка сказала, что если вас нет дома, то вы ушли купаться.

Ох уж баба Зина! Столь ранний час, а уже на посту. Бдит.

– Что у вас случилось?

– Не у меня, а у моей собаки. Сбежал ночью на бля… – он хмыкнул, затем поправил себя: – Ну, гулять ушел, утром вернулся весь в кровище. На лапе живого места нет… Я перевязал кое-как, но нам срочно нужна профессиональная помощь.

Марина кивнула. Ее и посреди ночи могли выдернуть. Издержки любимой профессии.

– Конечно, пойдемте!

– Дайте, я вашу сумку понесу, – предложил он и представился. – Меня Артем зовут. Артем Стоцкий.

– Марина Арсеньева, – она протянула ему руку для пожатия. – Вы ведь блудный сын тети Любы? Ваше возвращение – главная новость станицы.

Он согласно кивнул. Шли довольно быстро, Марина впереди, Артем – позади, отвыкший от непролазной грязи мартовской степи.

– А вы хороший ветеринар? – спросил Артем.

– Пока что никто не жаловался. Мои пациенты не особо разговорчивы.

У нее было высшее образование в этой области и семилетний опыт в одной из лучших московских клиник. Затем она все бросила и уехала на юг, в небольшую казацкую станицу. Купила дом, нашла работу. К коровам, правда, долго пришлось привыкать. Три года пролетели незаметно, и от столичного шика в ней мало что осталось.

Пару часов Марина провозилась с лапой золотистого ретривера. От денег отказалась, а от завтрака, приготовленного тетей Любой, отказаться не было сил. Пшеничные пышки со сметаной и сгущенным молоком – объедение! Они пили жуткий растворимый кофе с парным молоком, Артем веселил ее, как мог, стараясь произвести впечатление. Марина слушала, смеялась в нужных местах, наслаждаясь утром. Иногда ей казалось, что она уже встречала нового знакомого, но никак не могла вспомнить, где именно. Тетя Люба, подперев щеку руками, смотрела на нее задумчиво, шевелила губами, словно что-то прикидывая. Марина даже знала, о чем думала местная почтальонша. Вдруг единственный сынок влюбится в ветеринаршу, все у них сложится, он возьмет да и останется в станице. Внуки пойдут, и видеть их можно будет не раз в месяц по выходным, а каждый день…

– Марин, вы завтра в райцентре работаете? Я вас подвезу. У меня как раз дела в городе…

Никаких у него дел не было, Марина была в этом уверена.

– Меня утром Семеныч на молоковозе подбрасывает. У нас традиция, ее нельзя нарушать, а то без меня у него молоко скисает. Совхоз понесет убытки, – она усмехнулась.

– Тогда я вас после работы заберу, – уверенно произнес Артем. Марина пожала плечами. Еще один из тех, что не понимает значение слова «нет». Стас узнает, будет в бешенстве. Глядишь, еще переедет знаменитого писателя на «Белоруси». Хотя это не ее дело, пусть сами разбираются.

Вечером, лежа в кровати, помолившись предварительно Богине, она с ужасом поняла, что ее вновь накрывает Бездна. Что-то темное выползало из глубин подсознания, из тьмы веков, чтобы пожрать и утащить за собой. Потом она кое-как возвращалась обратно, в обычный мир, истерзанная образами, чувствами и обрывками мыслей, которые складывались в воспоминания. Воспоминания о прошлых жизнях.

Она лежала на стылом полу камеры. На воле уже вовсю разыгралось жаркое испанское лето. Сколько же времени она провела в застенках Инквизиции? Пять, шесть месяцев? Дни сливались в одно кошмарное месиво с ночами, различаясь лишь тем, что днем в камере зажигали факел, и ее таскали на допросы. На ней лишь грубая грязная рубаха до колен, волосы спутаны, руки, лицо, спина – сплошные кровавые раны.

Она услышала, как приближались двое мучителей, их шаги глухо разносились по древним камням подземелья. Один немного припадал на левую ногу, Мари давно уже научилась отличать тяжелую прихрамывающую поступь. Ее единственное развлечение – это валяться на полу и слушать подземелье – шаги стражников и крики узников, доносящиеся из пыточной комнаты. О, она уже различала обитателей тюремных камер по их стонам!

В камеру вошли двое. Один из них, огромный, рыжий, с больным коленом, кинул в лицо одежду, которую она должна надеть на аутодафе, где ей зачтут приговор. Это желтый санбенито из грубой шерсти с нарисованными по подолу языками пламени и чертями. И кароча, цилиндрической формы колпак с похожими рисунками. В руках второго стражника – зеленая свеча кающихся, которую придется нести всю дорогу до центральной площади вместе с другими грешниками. Мари в ужасе завыла. О, если бы санбенито было без рисунков, это значило, что ее оправдали. Но это, с Адовым пламенем!..

Ее судьба решена, приговор подписан и будет исполнен сегодня! Камадеро, Площадь Огня, публичное сожжение на потеху толпе – таков ее удел! Но где вы, те, кто обещал найти способ оправдать ее в глазах Католической Церкви? Все это время она жила надеждой, что апелляция к Папе Римскому будет благосклонно им рассмотрена, ведь Братство не дает пустых обещаний… Триединая Богиня, почему они бросили ее?

Мари швырнула проклятые тряпки обратно в стражников, истерически захохотала. Тот, со свечей, ударил ее по лицу и пинал ногами, пока она не затихла. Рыжий нагнулся и стал натягивать на полубезжизненное тело грубое одеяние…

– Ты сдохнешь сегодня! – сказал он, пытаясь застегнуть нарамник на ее плече.

– Сдохну! – прошипела она в ответ. – Но с собой я заберу в Ад еще очень многих…

Ее ненависти хватит, чтобы швырнуть страшное проклятие в лицо тех, кто осудил ее, и личному врагу – Карлосу Вилланьеве, Главному Инквизитору, когда тот будет зачитывать приговор! Ни черная ряса монаха-доминиканца, ни распятие на груди, ни молитвы на устах, с которыми он совершает свои злодеяния, не уберегут его от того, что она вызовет своими словами. Ее ненависть разбудит Зло. Оно утащит в Преисподнюю всех, кто издевался и мучил ее.

* * *

Марина очнулась. Села на кровати, обхватив себя руками. Слезы текли по лицу, мелкая липкая дрожь жила в теле собственною жизнью. Теперь она поняла, кого ей напоминал Артем! Главный Инквизитор, Карлос Вилланьева, самый страшный враг вновь вернулся! Она затряслась от ужаса. Разве может быть, что они встретились вновь спустя почти четыре века? Марина отрывисто помнила три из своих прошлых воплощений. В каждом из них она служила Богине, состояла в Братстве и дожила до глубокой старости в окружении детей, внуков и учеников. Сожгли ее в четвертом.

Подожди, сказала она себе, не сходи с ума преждевременно! С этими воспоминаниями всегда так… мутно и неясно. Вполне можно ошибиться, и человек, чью собаку она лечила этим утром, кто наливал чай из фигуристого фарфорового заварника и рассказывал байки из лондонской жизни, не причастен к страшному Злу, что причинили ей!

Она решила дождаться следующей ночи и вызвать Духа-Хранителя, чтобы задать вопрос. Этим вечером больше не было сил для ритуала, путешествие в прошлую жизнь высосало их подчистую. Марина откинулась на кровать и натянула одеяло на голову, не совсем уверенная в том, что удастся уснуть. Мысли, словно подростки под амфитамином, хаотически дергались, предлагая одновременно множество решений. Бежать, остаться, проклясть, перерезать горло, отравить, пожаловаться в Братство…

На следующий день Артем ждал ее около входа в клинику. Большой черный джип выглядел инородным телом в окружающем пейзаже, сплошь состоящем из образцов отечественного машиностроения. Прохожие издалека косились на дорогую заграничную машину. Стайка мальчишек возилась рядышком, восторженно тыкая пальцами в огромные колеса. Да уж, Стасику с его «Беларусью» этот трактор, похоже, будет не по зубам!

– Писателям вполне сносно платят, – заметила Марина, усаживаясь в пахнущий кожей салон автомобиля.

Артем рассмеялся и стал рассказывать о нескольких своих удачных коммерческих проектах. Книги он стал писать недавно, больше от скуки, но получалось неожиданно хорошо. Марина украдкой разглядывала его и размышляла… все о том же. Он – не он? Если он, что делать? А может, все же показалось? Тогда, пожалуй, она расслабится и позволит Артему за собой поухаживать со всеми вытекающими приятными последствиями.

Машина резко зашла в один из поворотов и Марина от неожиданности завалилась на водителя. Их руки соприкоснулись, и она вновь погрузилась во тьму.

Большая площадь в центре города, привычное место работы профессиональных нищих, карманников и проституток. Добротные каменные дома, узкие улочки, по которым все прибывают опаздывающие. Протолкнуться вперед нет никакой возможности, почти весь город пришел посмотреть на зрелище, объявленное еще две недели назад. Публичное сожжение ведьмы для примирения ее с христианской церковью.

Камадеро, Площадь Огня, каменный эшафот, на котором уже закончены приготовления к казни. Четыре статуи католических Святых по его углам угрюмо и равнодушно взирают на людей, уже привыкшие к тому, что скоро произойдет в непосредственной близости от них. Задние ряды налегают, стараясь подобраться поближе, чтобы не пропустить ничего из воскресного развлечения. Никто не пожалел молоденькую ведьму и не удавил гарротой перед казнью, как делают с теми, кто покаялся в своих страшных преступлениях. Из-за этого зрелище ожидается еще более захватывающее. Какой интерес смотреть, как огонь пожирает мертвые тела либо нарисованные изображения раскаявшихся еретиков?

Костер, сложенный из влажных дров… Тонкая фигурка в желтом санбенито привязана к столбу. Монах с Библией и большим серебряным распятием в руках призывает ведьму покаяться, прежде чем она предстанет перед судом Божиим за свои прегрешения на земле.

Дым поднимается вверх, застилая молоденькую девушку, она мучительно кашляет. Толпа напирает, ожидая увидеть то, ради чего собрались в воскресный день – мучения нераскаявшейся жертвы инквизиции.

Внезапно девушка перестает кашлять и замирает.

– Арадия, внемли моим словам! – кричит она срывающимся голосом.

Темным покрывалом ненависть ведьмы вырывается наружу, ей вторят слова на древнем, тягучем языке, которые она выкрикивает в толпу. Передние ряды в испуге пытаются отшатнуться, убежать, начинается давка. В истерике кричат женщины, кто-то истово крестится. Людей охватывает ужас. Черные, словно вечная Тьма, щупальца проклятия тянутся к монаху, который призывал ее покаяться. К нескольким стражникам, охраняющим костер, к палачу, что так старательно его поджигал и следил за тем, чтобы огонь разгорелся как следует… К двум монахам-иезуитам в черных рясах, похожим на встрепанных ворон, наблюдающим со стороны за происходящим.

Проклятие невидимой волной накрывает людей, что попадаются ему на пути, проникает внутрь, сквозь кожу в кровь, в грудную клетку, легкие, сердце, навсегда отсекая человека от пронизывающих все живое нитей божественной энергии.

Но Карлоса Вилланьевы не было на этой площади.

* * *

– Марина, что с вами? – испуганно спросил Артем, резко съезжая с дороги в степь. – Вам плохо?

Нет, мне уже хорошо, – прошептала она. Картины последних минут прошлой жизни стояли перед глазами, Марина все еще чувствовала нестерпимую боль от огненных языков, пожирающих тело. – Мне надо выйти на свежий воздух…

Артем распахнул пассажирскую дверь и буквально вытащил ее наружу. Она обмякла на его руках, боясь пошевелиться. Инстинкты призывали бежать, прятаться от ласковых объятий и озабоченного взгляда Главного Инквизитора.

Попросив оставить ее одну, Марина ушла далеко в степь, плакала и молилась Богине, умоляя дать силу пережить эту боль. Наконец, когда мысли и чувства пришли в относительный порядок, она вернулась к машине. Пожаловалась растерянному Артему на обострившийся весенний авитаминоз.

Въехав в поселок, Марина спросила:

– Артем, а вы не могли бы мне одолжить одну из своих книг?

– Конечно, – ее интерес льстил молодому писателю. – Я с удовольствием вам подарю последнюю! Новенькая, три месяца как вышла!

Они подъехали к его дому. Артем настаивал, чтобы она поужинала с ним. Марине пришлось согласиться. Книга была нужна сегодня.

– Только на ночь не читайте, – смеясь, произнес он, когда принес свое творение. На обложке человек в черной рясе рубил косой головы полуголым женщинам. Марина вздрогнула. – А то ночью всякая дьявольщина сниться будет, демоны там, ведьмы, злые духи…

Марина не слушала, рассматривая книгу. На задней обложке увидела его фотографию, усмехнулась. Ай-ай-ай, как неосторожно, господин Главный Инквизитор, отпускать такие вещи в мир, где ходят убиенные вами ведьмы! Где же ваше чувство самосохранения, что спасло в прошлый раз, когда вы не оказались на той чертовой площади?..

А духов она с двенадцати лет не боится, после того, как прошла первое посвящение, и ей, потомственной ведьме, по наследству перешел от бабки семейный Хранитель. С демонами тоже имела дело, к тому же, поговаривают, Московский Великий, возглавляющий российское Братство, сам наполовину демон. Марина испытывала к нему смешанные чувства – от страха до немого обожания. Сама же она была Главной Жрицей Двадцатки Москвы, пока не бросила все и не сбежала в бескрайние степи юга России.

Дома, дождавшись полуночи, она стала готовиться к вызову Духа Хранителя. Нарисовала два круга, один больше другого, положила книгу с фотографией Артема в центр. Написала Имена Власти вокруг меньшего, охранного круга, чтобы, не дай Богиня, Хранитель не вырвался на свободу. Потом лови его… Выпустить легче, чем загнать обратно! Зажгла свечи. Со злорадным удовольствием смотрела, как черный воск свечи капал и растекался по улыбающемуся молодому лицу на фотографии. Атам, ее ритуальный кинжал в виде головы дракона с кровавым рубином в зубах, символом Братства, вибрировал в руке. Марина провела острым лезвием по запястью. «Когда-нибудь сдохну от заражения крови!» – подумала она. От такого, правда, в Братстве еще никто не умирал, она может стать первой.

Осталось лишь произнести слова Призыва. Пламя черных свечей задрожало. Марина увидела Его, разрезающего материю пространства, идущего на вызов. Внутри первого круга замерла двухметровая полупрозрачная фигура Духа-Хранителя Семьи.

– Приветствую тебя! – произнесла Марина.

– Что ты хочешь, Главная? – голос духа звучал у нее в голове.

– Кто был этот человек в прошлом воплощении? – Марина указала рукой на фотографию, залитую черным воском. – Просмотри мои воспоминания. Был ли он Инквизитором процесса ведьмы Мари Салинос?

Он замер. Марина почувствовала, как призрачные холодные щупальца потустороннего существа проникли в ее разум. Она угодливо расслабилась, облегчая Духу работу.

– Да, – сказал Дух. – Это Великий Инквизитор Ордена Доминиканцев. Шестьдесят девять осужденных на сожжение душ. Семнадцать из Братства. Мари Салинос – тринадцатая жертва.

Отрывистые картинки из жизни Великого Инквизитора стали появляться перед ее мысленным взором. Дух делился информацией. Главный Инквизитор, Карлос Вилланьева, жил, казнил и мучил в угоду своей Веры. Умер в семьдесят семь лет во время утренней мессы. Его хотели канонизировать, но прошение затерялось в бюрократических хитросплетениях Папского кабинета.

– Что мне делать, Дух? – спросила Марина.

– Убить, – равнодушно ответил Хранитель. Они помолчали несколько секунд.

– Уходи, – произнесла ведьма.

– Прощай, Главная, – прохрипело у нее в голове, и Дух исчез.

Марина решительно взялась за атам, резанула по запястью еще раз.

Кровь вновь полилась на пол.

– Бабушка, призываю тебя! – откинув черную прядь с лица, громко произнесла Марина.

Позднее, стерев круги и убрав магические предметы, Марина вспоминала слова бабушки. «Убить, – согласно произнесла бывшая Главная Москвы. – Сначала соблазнить, а потом убить!». Бабушка всегда отличалась практической жилкой.

Не успокоившись, Марина полезла в подпол и вытащила старинный семейный гриммуар, стерла пыль с потускневшей от времени обложки. Стала осторожно и трепетно листать древние страницы, разглядывая посеревшие картинки и прыгающие строчки текстов на латыни. Бабуля говорила, что книга сделана из человеческой кожи, но Марина не верила.

Ее интересовала ранее не прочитанная глава «Инквизиция». Может, мудрость предков расщедрится на совет?

«Когда вас будут сжигать, нагните голову и дышите глубоко и часто дымом от разгоревшегося костра. Тогда вы быстро потеряете сознание, и само сожжение пройдет безболезненно. Вы очнетесь уже в объятиях Богини». Чушь! Она оставалась в сознании до последнего…

«Если вас допрашивает Инквизиция, все отрицайте. Говорите, что ничего не было, ничего не помните, все забыли». Жизненно, но Инквизиция любезно готова помочь вспомнить.

«Никогда, ни при каких случаях не упоминайте о Братстве. Если вы предадите своих Братьев и Сестер, вам не будет пощады ни в этой жизни, ни в следующих. И помните, Братство всегда заботится о вас. Если оно не сможет вытащить вас из рук инквизиции, то передаст снадобье, от которого вы умрете еще перед сожжением». Марина захлопнула гриммуар и с раздражением бросила в угол комнаты. Они не смогли ей помочь! Братство против Карлоса Вилланьевы – один ноль в его пользу! Теперь ее очередь сравнять счет.

Следующие три дня она работала в совхозе, так как по совместительству была главным ветеринаром «Лазовского». Пришло время прививок, стада у них были обширными. Стас тоже активизировался, поняв, что у него появился конкурент. Устав от коровьих задов и прилипчивого замдиректора, Марина вечерами с трудом доползала до дома. Артем частенько звонил, но она не брала трубку.

Наконец, решилась и сама позвонила Артему. Приворотное зелье было готово, ждало своего часа. Они стали встречаться. Марина ходила, обвешанная охранными оберегами, как новогодняя елка дешевой мишурой. Если он решит прикончить ее еще раз, обереги отвлекут… на короткое время. Но, казалось, воспоминания прошлой жизни не тревожили мужчину.

Вглядываясь в Артема, она пыталась найти схожие черты с бывшим мучителем. Внешне они не были похожи, единственное, что объединяло его настоящего с тем, из прошлой жизни, была страстная увлеченность. Бизнесу, творчеству, процессу ухаживания за ней – он отдавал себя полностью.

Наконец, Артем поцеловал ее около калитки дома, по-видимому, решив, что они благополучно миновали начальный период в отношениях. Марина не сопротивлялась. Это входило в план. Она робко ответила, удивленная внезапным страстным откликом собственного тела. Это было… ярко, живо, словно сладкий, дразнящий сон, от которого совершенно не хочется просыпаться. Умелые губы, руки на ее теле, полузабытое удовольствие от ощущения крепкого мужского тела, прижимающегося к ней… После того, как в Москве нахлынувшая нежданная любовь растерзала душу, у нее больше никого не было.

– Марина, ты разрешишь? – шепнул он ей в ухо. Она знала, что он имеет в виду. Разрешит ли она ему войти в ее жизнь, в ее дом, в ее постель? Да, но не сегодня. Еще не время.

– Завтра! – шепнула она.

Следующим вечером она долго втирала приворотное зелье в тело, лицо, губы. Усмехнулась, ощутив горечь белладонны и болотного дурмана на губах. Скоро Инквизитор узнает, какая на вкус любовь ведьмы. После этого его жизнь уже никогда не станет прежней.

Он проводил все ночи у нее. Марина тонула в омуте страсти, затягивающем, дарующем невиданное наслаждение, лишающем сил даже думать о том, что можно выбраться из него на берег. Она и не пыталась, ходила на работу, зевая, довольно потягиваясь, словно большая сонная кошка. Хорошо хоть не мурлыкала! Ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет наступления вечера, когда в калитку проскользнет бывший Главный Инквизитор.

Наконец, Марина возликовала, когда почувствовала зародившуюся новую жизнь в своем теле. С затаенной жалостью подумала, что с Артемом пора расстаться. Она так привязалась к нему! Как жить без их страстных летних ночей?

Расставание прошло тяжело, ничего другого она не ожидала. Ведь приворотное зелье – ее конек! Он не понял с первого раза, решив, что она шутит. Затем, растерявшись, на всякий случай попросил выйти за него замуж. Она отказалась и выгнала из дома, сказав, что между ними все кончено. Марина готовилась к долгой осаде со стороны Артема. Он преследовал ее на работе и дома, лез через забор, требовал объяснить, поговорить. Плакал пьяными слезами на крыльце вместе с механизатором Мишаней. Его несколько раз забирали в участок за буйство в нетрезвом виде. Тетя Люба, его мать, устроила страшный скандал на остановке, когда Марина шла с автобуса, обозвав ее прилюдно городской проституткой. Через пару дней у той передохли все куры. Марина умела обижаться.

Наконец, Артем уехал в Ростов, и Марина вздохнула с облегчением. Правда, по ночам слишком часто снились его жаркие объятия, и она скучала по теплому, большому мужскому телу рядом, в своей кровати. Марина вспоминала его улыбку, небритые щеки по утрам, завтраки за большим деревенским столом в вишневом саду… Его руки и губы, свои опоздания на работу из-за внезапно вспыхнувшего желания… Она скучала по нему.

Марина плакала под расцветшими вишнями, когда к ней пришла баба Зина.

– Ну что, прогнала мужика? – строго спросила она. Марина кивнула и зарыдала еще громче, но уже на плече у соседки – Ну, раз прогнала, значит, заслужил!

– Заслужил, – прошептала она. – Уж точно заслужил!

Ее гладили по щекам и лицу загрубевшие от домашней работы руки.

– Прогнала, и молодец! – похвалила баба Зина. – Пусть идет с миром. Беременна?..

Марина кивнула и зарыдала, завыла во весь голос. Ну почему, почему ей так больно, если должно быть ему?..

– Ребенка воспитаем, вырастим и на ноги поставим, – строго сказала соседка. – Даже и не думай!..

– Я и не думаю, я очень хочу его… Этого ребенка… Всю жизнь хотела, – она обхватила руками живот, чувствуя как спазмы от рыданий причиняют боль. Марина испугалась.

– И нечего реветь, ребеночку только вредишь. Все будет хорошо, мы справимся!

При чем здесь была баба Зина, Марина не поняла, но не собиралась сопротивляться. Шли дни, недели, баба Зина почему-то переселилась в ее дом, готовила еду, занималась хозяйством, трогательно заботилась о ней. Марина настолько привыкла к постоянному бабы Зининому присутствию, что порывалась называть «мамой», но стеснялась. К тому же, дочке нужна бабушка. То, что у нее будет девочка, Марина не сомневалась.

В следующий раз она увидела Артема только в конце августа. Лето выдалось на редкость жаркое, термометр рвался вверх, к рекордным температурам за сорок градусов. Ей уже стало тяжеловато бегать на работу с начавшим расти животом. Вечерами Марина обитала в саду, ловя обманчивую прохладу под сенью деревьев. Ночью они с бабой Зиной спали с включенными вентиляторами и распахнутыми окнами. Кондиционеры, диковинные заморские животные, в станице Лазовской не водились.

Кто-то постучал в закрытую калитку. Марина, босая, в домашнем сарафанчике, обтягивающем круглый животик, с тарелкой малины в руках, пошла открывать.

Артем смотрел на нее тяжелым немигающим взглядом. Он изменился за четыре месяца, что они не виделись. Похудел, черты лица заострились, глаза запали, чернота вокруг них выглядела прямым туннелем в Бездну, вокруг рта залегли глубокие морщины. Она хотела сломать ему жизнь, и была уже на полпути к этому.

– Здравствуй, – глухо сказал он. – Не ожидала?

Она пожала плечами. Вообще-то, ожидала. Он должен был увидеть ее еще раз. Со своим ребенком в чреве.

– Как дела? – неохотно спросила у него.

– Неплохо. Чей ребенок?

Она неопределенно пожала плечами. Догадайся сам, дорогой.

– Мой, – тяжело сказал он. – Ты беременна моим ребенком и мне ничего не сказала! Какая же ты… стерва!

Это слово, словно удар плети по лицу, ранило больно, и слезы брызнули из глаз. Марина отвернулась, чтобы он не увидел, как она плачет.

– За что, Марина? За что ты меня так ненавидишь? – тихо спросил он.

– За прошлые прегрешения, – ответила она.

Повернулась, чтобы уйти. Он поймал ее за руку, дернул на себя, обнял, зарылся в длинные черные волосы, пахнущие летом. Тарелка с малиной упала на тщательно подметенную белую дорожку, ягоды рассыпались. Красное на белом, словно следы жертвенной крови на снегу… Помни, сказала она себе, зачем я это делаю…

– Мариночка, прости меня, не знаю, что натворил, но, поверь мне, я полностью раскаялся. Не могу без тебя жить, я пробовал!.. – он прижимал ее к груди, целовал волосы, виски, глаза, мокрые от слез. – Я люблю тебя… Прошу, только не гони…

Она замерла в его руках, с трудом вспоминая, что ненавидит его. За что ненавидит его…

– Такие вещи не прощают, – она стала вырываться из его рук. – Уходи, Артем…

– Скажи мне, что я сделал? Я должен знать, за что так страдаю.

– Ты будешь сам до конца своей жизни искать ответ… Уходи, и никогда не возвращайся!

Она его все же вывела его из себя. Он что-то кричал, хватал за руки, грозился генетическим анализом, тем, что докажет свое отцовство и отберет у нее ребенка. Связей и денег хватит! Марина первый раз в жизни испугалась, но на помощь уже бежала баба Зина с вилами из коровника.

– Уйди, кобелина! – закричала она. – Уйди с глаз долой! Проткну, собаку! Мариночка, сейчас же в дом!

– Да, мама, – послушно ответила Марина. В исходе поединка – бывший Главный Инквизитор и баба Зина с вилами – она не сомневалась ни на секунду. Взглянула последний раз на Артема, уверенная, что больше никогда не увидит его.

Этим вечером она вызвала Искандера. Поморщившись, резанула по запястью атамом, обещая своей девочке, что до родов это больше не повторится. Больше никакой ворожбы, никаких встреч с Бездной!

Мысленный контакт установился моментально. Она таяла в лучах тепла и ласкового обожания, который распространял Великий Жрец Москвы. Братство ею довольно, а он обещал приехать в ближайшие дни. Марина не верила в свое счастье. Братство довольно! Искандер приедет, САМ! Поговаривали, что он ее отец и что, так и не добившись ответной любви, слабовольная мать покончила с собой, оставив двухмесячную дочь на руках у бабки, тогда еще Московской Главной.

Искандер появился через день, как она и ждала. Высокий, с проседью в темных волосах, с неотразимой улыбкой и завораживающей властностью в движениях и речи. Мощный. Самый мощный маг из когда-либо виденных Мариной. Его именем пугали взбесившихся Духов, и те послушно убирались на место. Она вначале тоже боялась его, готовая также убраться с глаз долой. Казалось, его взгляд прожигает насквозь. Затем привыкла. Поговаривали, что он живет одновременно и тут, и ТАМ. Марина не особо верила, ей самой, бывшей Главе Двадцатки Москвы, всего лишь шаг до Главной Столицы, чтобы удержать хотя бы часовой контакт с Бездной, требовались все силы и литр крови. Потом трясло, как заядлого наркомана.

Искандер выгрузил из взятой напрокат машины подарки для своих «девочек» – баба Зина красовалась в расписном павлопосадском платке и австралийских народных валенках «Угги». Марине ведьмочки из Москвы, бывшие подружки, сложили целую сумку добра. Третья коробка с детскими вещичками была подарком самого Великого. Марина долго прижимала к груди маленькие ползуночки, боясь расплакаться. Гормоны шалят на шестом месяце даже у ведьмы.

После обеда они пошли гулять по станице.

– Мы довольны тобой, Мари, – говорил Великий. – Твою дочь ждет необычная судьба. Мы можем лишь предположить, насколько сильной она будет. Возможно, Величайшей… Но я лишь отрывисто вижу ее будущее! В моих видениях ее именем усмиряют демонов, снимают смертельные проклятия. Она будет вхожа в Бездну как в свой дом. Как причудливая игра судьбы… Ведь в ней смешалась и моя кровь…

Значит, правы люди!

– Также кровь Главного Инквизитора и Великой Москвы…

– Я – не Великая, – напомнила она. – Но все равно, приятно.

– Ты почти стала ей. И мы ждем, когда ты вернешься…

– Я не вернусь, пока жив Максим.

– О, Мари! – он улыбнулся. – Одно твое слово и…

Они пожертвуют Семнадцатым, одним из сильнейших магов столицы в угоду ее уязвленному самолюбию. Братство довольно, и готово преподнести подарок – жизнь бывшего любовника, отобранная любым выбранным Мариной способом.

– Пусть живет, – когда-то она слишком любила того мужчину. – Я пока останусь здесь, в Лазовской. Все же для ребенка лучше…

– Хорошо, – вздохнул Искандер. – Но знай, мне тебя очень не хватает. Ты позволишь прикоснуться?..

Марина кивнула. Искандер осторожно положил руку ей на живот, замер. Наконец, лицо Великого озарила улыбка, он упал на колени и преклонил голову.

– Ну что же, я стал первым, кто склонился перед будущей Величайшей, – вставая, произнес Искандер. – Запомни это, Мари. Я хочу, чтобы она об этом узнала.

Они обсудили дату ее родов и то, что ее счет в банке обрел приятную тяжеловесность. Марина пожаловалась на угрозы Артема Стоцкого.

– Я сообщу Главному Ростова. Убить или проклясть?

Марина знала, за что его ненавидит. Тогда, в прошлой жизни, ей было всего шестнадцать, когда инквизиция пришла в дом. Он насиловал ее много месяцев подряд, прежде чем отправил на мучительную смерть.

– Ни то, ни другое. Он сдохнет сам. Я не хочу, чтобы он появлялся в моей жизни. Пусть проследят.

Когда Искандер покинул их дом, баба Зина подошла к распахнутой двери, воровато оглянулась, убедилась, что Марина не видит, быстро перекрестилась и трижды плюнула через порог.

* * *

До родов оставалось две недели. Марина расположилась в кресле– качалке, с трудом пристроив огромный живот. Сыто, словно большая кошка, потянулась и стала глядеть на огонь в выложенной изразцами печи. Он напоминал ей Бездну, в которую она уже много месяцев как не заглядывала. Но ничего, совсем скоро, скоро…

Через неделю к ней приедут Седьмая и Главная Двадцатки из Ставрополя, обе старшие акушерки в роддоме. В больнице в райцентре Марина рожать не хотела, дома лучше. К тому же у нее все запястья в шрамах от порезов, еще примут за наркоманку!

Баба Зина, мама, довольная жизнью, сидела перед телевизором и вязала что-то убийственно розовое и пушистое. Марина закрыла глаза, позволяя мыслям и чувствам убежать вперед.

Она знала, что у нее родится дочь. Лиза, Свет ее дней, Тьма ее ночей…

После Марина станет Главной Ростова, но будет жить здесь, в Лазовской. Выйдет замуж за Стаса Громова. Стасик станет хорошим мужем и у них еще будут дети.

Артем же Стоцкий, бывший Главный Инквизитор, никогда не приедет в станицу. Новых книг тоже не напишет. Его жизнь, набирая скорость, катилась под откос. Марина вздохнула. Ей стало немного жаль отца своего ребенка. Лучше бы уж она заманила его в степь и перерезала горло атамом.

Покачиваясь в кресле, Марина не заметила, как заснула. Вскоре баба Зина выключила телевизор, подошла и аккуратно укрыла своих девочек сползшим на пол пледом. Вот уже несколько месяцев она была бесконечно, всепроникающе счастлива, как никогда за всю свою жизнь.

Ольга Грэйс

г. Ростов-на-Дону

Каменный склеп

Однажды по служебным делам мне довелось побывать на I Востоке, там, где территориально обособленный район, имеющий статус монархического государства со своими устоями, традициями и экономической самостоятельностью, возглавляет шах. Маленькая страна располагалась севернее своих соседей, на плодородных почвах, в ложбине, окруженной горами. Южные, пограничные государства на протяжении всей истории совершали на нее набеги, чтобы овладеть сельскохозяйственными угодьями. Дело в том, что их равнинная местность, находящаяся у подножья гор, палимая солнцем и высушенная ветрами, не была пригодной для возделывания и посева культур, поэтому значительная часть средств «южан» уходила на закупку продуктов у северного соседа.

Постоянная оборона южных границ со временем стала ощутимо сказываться на численности населения временно приютившей меня страны, особенно на мужской ее половине. К тому же следует еще учесть, что у каждого преимущества есть оборотная сторона. Год от года селевые потоки, спускающиеся с гор в плодородную долину «северян», с установившейся цикличностью смывали посевы, разрушали дома, сады.

За три месяца своего пребывания на Востоке я не только познакомился с проблемами этого маленького государства, но и услышал массу невероятных историй. Один рассказ наиболее впечатлил и подверг сомнению мои убеждения махрового реалиста, я поверил в большую долю произошедших событий, так как мне самому довелось столкнуться с удивительными загадками природы той горной местности.

Произошло это во время работ при строительстве заграждения на пути селевых потоков.

* * *

Как-то для сооружения дамбы шах приказал построить в первую очередь каменотесный цех для изготовления блоков. Испытывая недостаток специалистов, он нанял мастеровых из соседних государств. Чтобы обеспечить их жильем на время работы, незамедлительно приступили к возведению временных бараков. Сроки поджимали, дамбу нужно было возвести до начала очередного паводка, поэтому работы велись без остановки, одна группа людей сменяла другую. Все понимали, что договориться с природой невозможно, но она, образно выражаясь, словно подозревая ущемление своей свободы, не собираясь мириться с волей людей, готовила им неприятность.

Неожиданно ночью разразился сильнейший ливень. Давно такого не наблюдали в здешних местах в это время года. Его мощные струи быстро образовывали бурные потоки, с шумом направляющиеся в сторону бараков. Народ встал на защиту жилищ, предпринимая оперативные действия: кто-то копал траншеи для отвода воды, кто-то делал заграждения из имеющихся под руками средств. Бурлящая река, на время спотыкаясь о препятствия, сооруженные людьми, вновь набирая силу, с настойчивостью бились о стены домов, но больше доставалось крайнему бараку – первому, стоявшему у нее на пути. Ударившись о стену строения, отброшенная в сторону вода с негодованием смыла людей, пытавшихся защищать свой дом.

Течение, как одержимое, понесло своих пленников к неприступной горе, до которой даже в сезон дождей потоки не всегда доходили. Одни ее окрестили «лысой» скалой, другие называли скалой «дьявола», потому что не только стихия, но и люди обходили ее стороной.

Каменный исполин, обладатель сразу двух имен, получил названия из-за непривычной формы напоминающий высокий монумент, обращенный к долине вертикально гладкой стеной без какой-либо растительности.

К тому же ветер, гуляющий вокруг горы, порождал звуки одни страшнее других. То ли он совершал свое чудовищное песнопение, блуждая в ее бесчисленно узких расщелинах; то ли песок издавал дикое завывание, вихреобразно кружившийся, захватываемый ветром, соприкасаясь с неприкрытым камнем, словно сам дьявол играл на волынке. Старики же утверждали, что там живут духи скалы.

Так или иначе, заложниками стихии на этот раз оказались восемь человек. На подступах к скале, возвышавшейся на каменной площадке, скорость потока уменьшилась, так как он потерял часть своей мощи на преодоление подъема. Та масса воды, которая все-таки подошла к подножью, сливалась в узкую расщелину, будто подводя итог своему буйству, выражаясь человеческим языком, словно пыталась подчеркнуть: «Вот как я всех напугала. Поиграла и хватит, пора на покой». Кстати, эта темная бездонная скальная трещина у основания горы поглощала не только воду, но и все ее трофеи, прихваченные потоком у жителей в периоды паводков.

На следующий день близкие погибших скорбели и получали соболезнования.

Но мастеровые не погибли. Вначале они сопротивлялись потоку, стараясь плыть, затем, почувствовав бесполезность из-за неравных сил, пытались просто удержаться на воде. Лишь когда обреченные осознали, что падают вниз, в черноту расщелины, то поняли, что жизнь закончилась.

Однако все в жизни непредсказуемо, недаром говорят: «Пути Господни неисповедимы», и ход событий не всегда поддается логике, поэтому дальнейшие события развивались довольно странным образом.

* * *

Люди, похищенные стихией, пришли в себя, лежа на каких-то кроватях, сооруженных одна над другой, по типу нар. Пол помещения, в котором они находились, как и стены, и потолок сделаны из гладко обтесанного камня. В центре этого мрачного каменного склепа было пустое пространство, окаймленное по периметру массивными опять же каменными столбами, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга.

Осмотревшись, мужчины заметили, что у противоположной стены также лежали люди на нарах, вернее, их силуэты. Лиц в царившей полутьме нельзя было распознать. Проходы между колоннами закрыты каким-то легким ограждением, похожим на решетчатые перилла, а наверху под потолком по периметру помещения сооружено что-то наподобие узкой террасы. Учитывая ширину навеса, по ней мог пройти только один человек. Приглядевшись, они заметили мрачную фигуру караульного, которая медленно передвигалась вдоль стены, время от времени посматривая вниз на пленников. Странная тишина царила в этом непонятном месте. Мастеровые недоуменно переглядывались между собой, заинтересованно, желая получить больше информации, и молча, ждали дальнейшего развития событий.

Неожиданно все обитатели каменного склепа оживились, засуетились в ожидании чего-то. Они садились, вставали и опять ложились, при этом не произнося ни слова. Слышалось учащенное дыхание и скрип кроватей. Вскоре открылась дверь, ведущая на верхнюю террасу, через которую вошел человек, сменяя конвойного, и стал что-то бросать вниз, обходя теперешнюю обитель мастеровых вдоль противоположной стены. Люди, казавшиеся ранее безучастными ко всему, теперь активно вскакивали с нар и жадно подбирали что-то, со стуком падающее на пол. Недостаток света мешал лучше рассмотреть предмет их вожделения. Разбросав прикорм, страж удалился, а безумцы судорожно принялись поглощать это подаяние, судя по сопению и чмокающим звукам. Новым посетителям, наблюдавшим происходящую картину, стало как– то не по себе. Теперь они окончательно ничего не понимали.

Опять открылась дверь наверху, и стражник, продвигаясь по террасе уже над ними, проделал ту же манипуляцию с прикормом. Теперь и перед их нарами сверху сыпались на пол маленькие светлые кусочки, похожие на сахар. Заскрипели соседние кровати, а суетившиеся внизу люди готовы были задавить друг друга ради обладания лишним кубиком. По своему поведению пленники каменного склепа напоминали обезьян в клетке во время кормления, мечущихся в ожидании подношения еды в отведенный для них час.

Мастеровые не решились им уподобиться, настолько неприятным было это зрелище. Лишь один из них взял кусочек, отскочивший к нему на кровать, покрутил, понюхал и положил его на горизонтальную планку заграждения между колоннами, и его тут же быстро схватил подскочивший сосед. Так прошел один день.

На второй повторилось то же самое, никакой информации, жители соседних коек не то что отвечать, но и разговаривать не желали с новичками. Время проходило в безмолвии. Другой еды не приносили. Теперь и новые пленники уже захотели есть. Потихоньку обойдя помещение, они увидели слева от них внизу дверь, но открыть ее не получилось. Мастеровые затруднялись определить время суток из-за постоянно царившего сумрака в помещении, поэтому ориентировались по кормлению, которое проходило раз в сутки, условно обозначенное ими как день.

Но незадолго до раздачи корма произошло следующее. Внизу открылась дверь, послышался топот множества ног, часть людей отделилась от общего потока и вошла в их помещение, занимая свободные кровати. Потом через некоторое время появился охранник на верхней террасе, разбрасывающий прикорм с повторяющимся сценарием его поедания.

По прошествии нескольких дней нестерпимый голод заставил мужчин решиться попробовать эту еду, но съесть ее им помешал хриплый голос, неожиданно донесшийся с ближайшей кровати справа от них. Тот, кто на ней лежал, не подавал признаков жизни даже во время кормления. Крайне худой, ослабленный человек говорил еле слышно, делая паузу после каждого слова.

– Не надо это есть. Лучше умереть голодной смертью, чем жить безумцем, как эти.

От него мастеровые узнали, что сюда попадают люди по воле случая. Кто-то собирал травы в окрестностях горы, кто-то охотился вблизи расщелины, как он. Говорящий потерял счет времени, как долго он тут находился, но для себя давно принял решение не притрагиваться к этим кусочкам, которые являются очевидной причиной безумства людей, несмотря на то, что эта еда способна поддерживать физические силы организма достаточно долго. Он сказал:

– Я понял, что Хозяин подземелья, используя рабский труд своих пленников, делает их безумными, чтобы люди не понимали, что они производят в мастерских подземелья. Здесь людей превращают в безвольную рабочую силу.

Теперь мастеровым стала известна тайна скалы. Ее рабы занималась переработкой минералов, извлекая из них вещество, являющееся основой для создания разных продуктов. Наверху над склепами находилось еще помещение, в котором делают кубики для еды на минеральной основе, используя разные ее сочетания, оказывающие разное влияние на организм человека. Одни усиливают те или иные способности человека, а другие – лишают их, блокируя или атрофируя, определенные участки мозга.

– Теперь вы поняли, почему это нельзя есть? – закончив свой рассказ, человек обессилено закрыл глаза.

Оставался только один выход – попытаться сбежать, пока еще не потерян разум. Мужчины дождались, когда откроется дверь. Это произошло раньше обычного. Вошли три человека в сопровождении стражника. Свидетелями такого страшного зрелища новые пленники стали впервые. Изнеможденные узники выглядели как скелеты, обтянутые кожей, а их силуэты светились в полутьме через лохмотья одежды. Они словно невесомые, бесшумно таща за собой ноги, замертво рухнули на кровати.

– Эти такие, как я, – опять чуть слышно произнес тот, кто информировал мастеровых, – скоро и меня заберут. Хозяин на нас, т. е. на бунтарях, не превратившихся в безумцев, ставит опыты. Вот видите, им что-то дают, отчего те становятся живыми трупами, к тому же начали светиться. Меня они заставляют пить другое, чтобы сохранялась работоспособность головного мозга при физической немощи тела.

Мастеровые и на этот раз, не притронувшись к еде, легли спать, несмотря на появившееся от голода головокружение. Когда в следующий раз открылась дверь, то камнетесы уже ждали, спрятавшись за близ стоящими нарами. Сразу же после того, как вошла отделившаяся группа безумцев, они проскочили в коридор, этому способствовало плохое освещение, и присоединились к рабочим, продолжающим куда-то свой путь. Пройдя вместе с ними по темному каменному туннелю, они заметили впереди стоящего у стены человека, которому все кланялись, а тот в свою очередь давал стражникам указания.

У одного из беглецов не выдержали нервы, выскочив из общего строя, он набросился на главного охранника, охваченный злостью бунтаря, демонстрируя протест происходящему в этом подземелье. Неравное противостояние закончилось плачевно, его схватили и связали, а остановившуюся в пассивном созерцании колонну работников, развели по своим помещениям.

Перед следующим очередным кормлением за оставшимися непокорными пленниками пришли стражники и повели их, худых и обессиленных, к хозяину подземелья, который им сказал:

– Вас ждет смерть. Так мы поступаем со всеми бунтарями, которые не желают подчиняться заведенному порядку в наших мастерских. Сейчас вас отведут в лабораторию, перед смертью вы все равно нам послужите в качестве подопытных, ха-ха-ха… – разразился он громким зычным смехом.

Семеро приговоренных, молча шли по коридору, уже ни о чем не думая, морально убитые. Навстречу вели строй работников на смену, время от времени слышались четкие команды конвоиров, подчиняясь которым, безумцы партиями отделялись на определенных отрезках пути и спускались в отсеки подземелья. С одной стороны коридора-туннеля виднелись темные проемы дверей, а из последнего в торце коридора струился свет.

Неожиданно один из семи смертников, поравнявшись с колонной рабов, голосом в унисон командам стражников отдал приказание: «Бегом, к выходу». Семерка беглецов рванулась к двери в конце туннеля. Стражники не сразу поняли, что произошло, т. к. приказы отдавал только человек из их числа, отвечающий за развод своей группы. Недолго думая, один из мастеровых изловчившись из последних сил, подпрыгнул на бегу и сбил последний факел, из редко висевших на стене. В образовавшейся темноте слышался топот ног, крики стражи, но мастеровые продолжали бежать к заветному просвету, им все равно терять было уже нечего.

Оказавшись у вожделенной цели, они зажмурились от ослепившего потока дневного света. Дух свободы придал отчаянным дополнительную силу. Спасенные падали, вставали и опять бежали в направлении зарослей подальше от ненавистной и на самом деле страшной «скалы дьявола».

Подарки осени

Скоротечно прошли очередные летние каникулы. Уже через неделю занятий школьная жизнь шла своим привычным чередом. В прошлом остался летний отдых и эмоционально бурный обмен с одноклассниками впечатлениями о нем. Каждый учитель, начиная свой первый урок в выпускном классе, старается настроить учеников активно и серьезно приступать к учебному процессу, без раскачки, так как экзамены на аттестат зрелости – дело серьезное. Да и сами одиннадцатиклассники наконец-то прониклись ответственностью за результаты, оценками этого года можно скорректировать нежелательные последствия незрелых поступков прошлых лет, когда прогулы и позволительное пренебрежение к урокам, требованиям учителей считалось неким вызовом, своего рода демонстрацией смелости и самостоятельности подростков в выборе решений.

* * *

На очередном уроке литературы учительница объявила:

– После занятий всем необходимо посетить выставку в ботаническом саду «Подарки Осени», для того чтобы написать сочинение. Эта работа позволит оценить ваше умение самостоятельно сформулировать и раскрыть свободную тему.

Оля договорилась с подружками встретиться у входа в ботанический сад через час после уроков, чтобы успеть забежать домой.

«Ботаника», как все обычно называли это место, считалось одним из живописных в городе, особенно в начале осени. Большая площадь, утопающая в зелени, имела неоднородный рельеф местности. Рвы и возвышенности при умелой планировке, соединяясь с лестницами и смотровыми площадками, добавляли особую привлекательность для посетителей. Осматривать с высоты сад было также интересно, как и блуждать по тропинкам склонов и оврагов, засаженных разными породами кустарников и деревьев. Здесь уживалось огромное их количество, и на каждой террасе росли представители отдельных видов пород. Центральная аллея сада заканчивалась витиеватой лестницей, по которой люди могли подняться к красивому на столбах павильону, словно парившему в воздухе над лужайкой, где часто устраивались разноплановые выставки, в основном художественно-прикладного характера.

Девочки шли по аллее, восторгаясь пейзажем с разнообразной гаммой красок растений в это время года. Обычно их, как, впрочем, и большую часть населения города, привлекал ботанический сад весной, когда будоражили и влекли за город запахи пробудившейся природы. Сейчас же он был неузнаваем в своем новом наряде. Осеннее солнце, растратившее большую часть своего тепла в полдень, в конце дня лишь слабо ласкало все, что находилось на открытых участках сада, а в тени деревьев уже существенно ощущалось дуновение прохладного ветерка. Учитывая летний стиль одежды, подружки прибавили шаг.

– Надо было взять с собой кофточку, к концу дня становится прохладно, – заметила одна.

– Пошли быстрей, в павильоне не замерзнешь, – ответила другая.

Кстати, ботанический сад даже летом казался пустынным, потому что насаждения не только скрывали своих посетителей от солнца, но и прятали отдыхающих друг от друга в лабиринтах тропинок. Осенью же это место и вовсе казалось безлюдным. Девочки даже подумали, что, кроме них, в саду никого нет.

Каково же было их удивление, когда они чуть не споткнулись о человека, сидящего у куста на повороте изгибистой дорожки, который никак не отреагировал на их непроизвольный от неожиданности визг. Пожилой худой мужчина, тупо уставившись в землю, весь сжавшись, сидел накрытый пиджаком. Ольге показалось, что одежда, накинутая сверху, его обременяла, как бы придавливала к земле. Подруги немного замешкались, оценивая ситуацию, и уже собирались обойти этого странного безмолвно сидящего человека, чтобы поспешить на выставку, как услышали от него, не поднимающего головы, обращенные к ним слова:

– Прошу вас, снимите, ради Бога, снимите с меня пиджак.

Люся, которая первой наткнулась на незнакомца, сказала, обращаясь к подругам:

– Да зачем он нам нужен? Странный какой-то, пошли быстрей, – и ускорила шаги по направлению к лестнице, ведущей в выставочный зал.

А Ольга – тонкая натура, благодаря врожденному качеству остро чувствовать чужую боль, не смогла равнодушно пройти мимо из-за пробудившейся жалости.

– Может, с ним что-то случилось? Снять-то не трудно, – подумала она, стаскивая с человека старый пиджак.

Как только эта вещь оказалась в руках у девушки, мужчина встал и побежал, но как-то неуверенно держась на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, выписывая зигзаги, время от времени теряя равновесие.

– Эй, а ваша вещь? – крикнула вслед Ольга, но незнакомец уже скрылся в кустах.

Обескураженная девушка не знала, что и подумать. Спохватившись, она отбросила замызганный пиджак в сторону и побежала догонять подруг, мысленно стараясь разобраться со своими ощущениями.

– Почему эта вещь так неприятна? Какая-то липкая, словно приклеилась. С трудом получилось ее сбросить с руки, – думала она.

Вдруг за спиной возник странный звук, напоминающий еле уловимый свист. Она остановилась и, не успев обернуться назад, чтобы посмотреть, почувствовала, как что-то быстро приближается к ней.

С Ольгой в последний год происходили непонятные случаи обостренного восприятия каких-то событий. Например, торопясь на прошлогоднюю олимпиаду в соседнюю школу, переживая, что может опоздать и, ускоряя шаг, она вдруг боковым зрением уловила движение светового потока и в нем увидела промелькнувшую затуманенную картину будущего события: она, довольная собой, сдает листок с написанным заданием. На самом деле ведь так и произошло: за отлично выполненную работу она получила диплом победителя.

В этот раз предчувствия были настолько реальны, что Ольга невольно побежала, опасаясь надвигающей угрозы. Через несколько секунд к ее спине словно что-то прилипло, сковав плечи и лопатки.

– Вот черт. Похоже, что это тот пиджак, но как и кто? Может, у меня опять разыгралось воображение? – терзая себя вопросами, она, не понимая, что происходит, продолжала бежать, догоняя подруг.

Несмотря на небольшое расстояние, ее ноги ослабли, почему-то не хватало сил, будто вещь, накинутая на плечи, становилась тяжелее при каждом шаге. Из последних усилий, Ольга, изловчившись, все-таки сдернула ее с себя и, отбросив это «что-то» как можно дальше, сразу почувствовала несказанное облегчение.

К счастью, до дверей павильона оставалось всего несколько метров. Поднявшись по лестнице и, стремглав преодолев смотровую площадку, она обернулась назад. Набирая высоту, к ней стремительно приближалось светящееся кольцо, т. е. нечто, очень быстро вращаясь по кругу, издавало уже знакомый звук. Сомнений не было, эта непонятная вещь с назойливостью и желанием воссоединиться опять преследует ее. Ольга, спотыкаясь, прыгая через ступеньку, успела заскочить в павильон, быстро закрыв за собой дверь.

* * *

Вдоль стен большого холла размещались на стендах и полочках изделия прикладного творчества, а в центре за столами в два ряда сидели люди, слушая экскурсовода. Учащенно дыша, она заметила среди них своих подруг, потихоньку подошла и присела на оставленный для нее стул. Подружки шепотом спросили:

– Ты где болталась так долго? Мы тебя заждались.

Экскурсовод потребовала от слушателей соблюдать тишину. После вводной части она предложила всем встать и подойти к стендам слева для начала осмотра экспонатов. Ольга, не слыша ее, повинуясь действиям окружающих, тоже встала и начала протискиваться в середину группы, инстинктивно ища защиту от преследующего ее страха. В установившейся тишине женщина продолжала что-то рассказывать, а девушка все прислушивалась, но не к ее словам, она боялась вновь обнаружить этот еле ощутимый тонкий свист. Звука не было, но в какое-то мгновение Ольге показалось, что «нечто» ее ищет. Не выдержав нарастающего напряжения и не в состоянии стоять и ждать, она начала выбираться из толпы слушателей к другой стойке поодаль от всех, не понимая, зачем она это делает.

Ольга невольно обратила внимание на экспонат, расположенный перед ее взором, и не смогла оторвать от него взгляд.

– Мне сегодня все что-то мерещится, – подумала она, потому что ей показалось, будто он пришел в движение.

Это был искусно сделанный жук на вогнутом листике в виде тарелочки. Выпученные глаза насекомого вращались, и Ольга услышала:

– Не бойся. Главное, стой, не отрывая ног от пола, сжав руки «в замок» перед собой. Тогда он не сможет на тебя надеться. Срок его существования уже истекает. Он слабеет, а без энергии он жить не сможет, – разобрала она в неуловимом шуршании лапок жука о сухой листок.

– Да, похоже, у меня поехала крыша, – старалась отрезвить себя возникшей мыслью Ольга, но все же поступила, следуя подсказке: замерла и крепко сжала руки.

Тем временем экскурсовод с группой приближались к стенду с жуком. Теперь это была обычная поделка из природного материала. Рука с указкой женщины переводила внимание слушателей от одного экспоната к другому, поясняя его предназначение и технику исполнения, только Ольга все стояла, боясь пошевелиться, потому что она чувствовала спиной что-то холодное, правда эти ощущения уже еле улавливались. Когда группа проследовала дальше, Ольга обернулась и увидела на полу поодаль влажный след овальной формы. От радости она готова была подпрыгнуть, почему-то зная, что «оно» ее больше не будет преследовать. Подойдя к жуку на полочке, она нежненько его погладила и тут же услышала за спиной оклик старушки-смотрительницы, сидевшей у входа:

– Экспонаты руками трогать нельзя, они у нас особенные.

Извинившись, девушка присоединилась к экскурсии, молча соглашаясь со словами смотрителя павильона:

– Это точно, особенные.

* * *

На обратном пути по дороге домой, Ольга не проронила ни слова, невзирая на приставание подруг. Анализируя свои ощущения и видения, она не могла найти им разумного объяснения, было ли это явью или наваждением, подобно странным случаям, иногда происходящим с ней, как с человеком с повышенной эмоциональной чувствительностью. Чтобы не вызывать насмешек, она о них никому не рассказывала, а сама подумала:

– А ведь это мое видение вполне отвечает теме сочинения «Подарки осени».

Валентин Долматов

г. Усть-Каменогорск, Казахстан

Евангелие от товарища Сухова

Человек принадлежит своему существу постольку, поскольку слышит требование Бытия. Человек – пастух Бытия. Бытие все еще ждет, пока Оно станет делом человеческой мысли.

(Справочник Мессии)

Начало в первом выпуске

Сухов был уверен в исходе этого поединка, но после десятка секунд в нем поселилась неуверенность, которую он захотел перевести на противника. Не отводя глаз, Сухов, рукою погладив наган, лежащий на полу, лукаво сказал:

– Ну что, страшно умирать?

– Ну почему же? – парировал Абдулла. – Умирающий от любви не теряет звания Шахида.

– Странно! Говоришь о любви, а от командира Рахимова я слышал, что притесняешь женщин из гарема своего.

– Во-первых, западные люди слово «гарем» используют слишком свободно, в угоду своей морали, а нашу общину правильнее называть «Харим», что значит «священное место», куда вход не обрезанным сердцем запрещен. И во-вторых, нашел кому верить – Рахимову – «беглому рабу», который еще недавно, до призвания в революцию, желал войти в нашу общину и потрогать женщин за энное место. Но они отдаются искушенным и заботливым мужчинам, – возразил Абдулла и, заметив сомнение Сухова, пояснил, что в их религии «беглыми рабами» называют людей, бегающих от семьи, вне зависимости от личных целей и задач общества.

– Но таким образом и я попадаю в разряд беглецов, – удивленно воскликнул Сухов.

– Конечно, ведь шашкой всегда было легче махать, чем проявлять заботу о семье. Вот поэтому у нас в общине говорят, что всякий грех искупается, кроме одного – пренебрежения домом.

– А у нас это называется грехом и многоженством, – бодро возразил Сухов.

А я не могу согласиться с вами. В вашей культуре, хотя и проповедуется любовь, но всегда с какими-то задержками, ограничениями и табу в отношении сексуальности. Любовные проявления мужчины носят признаки психической импотенции, которая проявляется сполна только тогда, когда он имеет дело на стороне, с другой, не законной ему женой. И это у вас – увидел и сгреб как смог, потому что нет количества, нет и качества.

Сухов, как человек с христианской закваской вечной вины, стал оправдываться, что в его практике этого не наблюдалось, и таким образом «очистившись», опять встал в позицию обвинителя и осудил Абдуллу, что женщины в его гареме бесправны и несвободны. Абдулла возразил, что каждая из них может разорвать отношения с мужчиной, если считает, что он ведет себя недостойно и не выполняет своих обязанностей. Потом он стал доказывать, что корни уважения к чисто женским качествам ума и сердца, верности и состраданию необходимо искать на востоке, а не у тех людей, которые, опустившись в воду, выходят оттуда, ничего не получив, и говорят: «Я – «бухарин»». Он взял имя в долг. Но кто получает от Духа Божьего, он имеет в качестве дара настоящее имя. Тот, кто получил дар, у него не отбирают его, но кто получил имя в качестве долга, его лишают имени. Так вот, эти «бухаринцы» всегда считали женщину недостойной жизни.

– И это ваши пророки, – возвысил голос Шахид, – пребывая в девстве, создали культ «старых дев» – маринад из похоти, который квасится в собственном уксусе, вместо того чтобы давать лозу. И отходили в мир иной не удовлетворенными, без пажити и без личной любви к ближнему (женщине). А наши учителя, имея многих жен, умирали насыщенными жизнью и тем почтили Бога живых, а не мертвых. И это при вашем стремлении взять в жены красивенькую и приятненькую на вид девицу, остаются те, кто не удался лицом и телом. И это вами на них возложены тяжкие и неудобоносные брачные бремена, а многоженство благословенно еще и тем, что возможно брать некрасивых и космических сирот.

– Может, ты в чем-то и прав, – возразил Сухов, – но истинная любовь присутствует только между двумя людьми, она не терпит базарных отношений.

Она – самое трудное, менее всего осваиваемое занятие нашего бытия, постоянно терпящее крушение, – и, положив руку на Книгу, сказал, что здесь написано об истинной любви, которая направлена к избранной госпоже, а не ко многим особам женского рода.

– Мне знакомо это послание, как и Книга, которая принадлежит мне. И если она тебя насыщает, то считай это моим подарком тебе.

Сухов растерянно сказал, что он впервые встречает мусульманина, который называет эту Книгу своей. Абдулла в свою очередь пояснил, что в их зеленой Книге сказано, что правда и истина находится в желтой и красных Книгах. Поэтому для истинного шахида, ищущего истину, она становится своей.

– А по поводу «госпожи» моей души и любви к ней, – пояснил Абдулла, – то имея «Сад», не означает, что я не ищу свою единственную возлюбленную, но как об этом написано в той же Книге, где царь Соломон оставляет свой сад «сторожам морали» и отправляется искать свою единственную.

И, придавая голосу более мирный характер, Абдулла сказал, что их спор о культуре любви и достижения счастья человеком не может иметь общего знаменателя. Свою мысль он пояснил притчей.

У одной женщины по имени Жизнь было две дочери. Старшую звали – Полигамия, а младшую – Моногамия. Старшая искала свое счастье среди многих мужчин. Одни отвечали ей нежностью и взаимностью, другие – нет. Среди них попадались верные, которые могли долгие годы быть нежными и внимательными к ней. Но время брало свое и гасило в них жар любви. Другие, которым имя «легион», были холодными и расчетливыми в любви. Имея многих, она уже не ощущала себя одинокой и верила, что где-то есть тот единственный мужчина, который однажды призовет ее. Другая, младшая сестра Моногамия, видя страдание сестры, пришла к выводу, что лучше приручить одного мужчину и поставить его под «закон», повелевающий не прикасаться к соперницам. В медовый период жизни это правило срабатывало, но с годами часто получался сбой. Таким образом, она познакомилась с пренебрежением и агрессивностью законного мужа. И в этой холодной бойне страстей она утратила надежду на будущность, которая присутствовала у старшей сестры.

– Но ты сказал о женщинах, а как быть мужчинам, чтобы соблюсти от природы данный ему статус?

А по этому случаю в Пардесе говорят: «Четыре человека вошло в «Сад». Вошел праведник, взглянул на ложе, завопил и умер. О нем написали в Книге, что нашел он свое место на небесах, но только под престолом Господним, откуда до сих пор вопит, требуя наказания для «грешников» из парадиза. Вошел священник, который всегда ищет и никогда не находит истину. Взглянул он на зеркала, пудреницы, щипчики и потерял рассудок. Ему сказали – ты нашел мед, ешь, сколько тебе потребно, но чтобы не пресытился и не изблевал. Изблевал, и о нем написали, что его любимым занятием стало городить правило на правило, здесь немного и там немного, урезая от простого бытия. Вошел пророк, который все время падает на колени и не может устоять на своих ногах, посмотрел на Древо жизни, приносящее плод на каждый месяц и вырубил насаждение. О нем написали что он, полюбив древо, стал ненавидеть его плод, а полюбив плод, стал ненавидеть древо. И вот! Вошел Сын плотника, который отказался от «молочной пищи», вошел и вышел и пажить нашел. О нем написали, что до него многие уходили, но откуда они ушли, туда они больше не могли войти. И куда они пришли, оттуда они больше не могли уйти. Но пришел Он, и те, кто вошел, – Он дал им уйти, а те, кто ушел, – Он дал им войти.

– Написали, написали, а где написали? – иронически отозвался Сухов. – Но как говоришь ты серьезно, то твои утверждения должны опираться на какие-то авторитетные источники слова. А иначе это всего лишь частное мнение Улема арапешей.

– Этот источник у тебя в руках, но он не всегда является прозрачным для людей поверхностных, ибо многие расположились вокруг источника, но очень мало вошло в него.

– Возможно, я не силен в знании, как ты, но то малое количество раз, когда я бывал в церкви, всегда слышал от священников, что грех иметь много женщин, – возразил Сухов и, положив одну руку на оружие, а другую на Книгу, предложил собеседнику сыграть в русскую рулетку. При этом он лукаво усмехнулся и добавил, что сделает это по правилам Книги, в которой накануне прочитал фразу, как Бог предложил человеку – жизнь и смерть, чтобы он постарался выбрать первое: – А теперь сделаем так. Ты подтверждаешь свои фантазии по этой Книге, а если нет – я вставляю один патрон в обойму револьвера и, раскрутив барабан, направляю оружие в твою сторону и нажимаю курок. И делаю так, после каждой твоей крамольной мысли, не подтвержденной Писанием. Пока не сдашься, – добавил он, тупо устремив взгляд в пол.

– А я думал, ты хочешь отыскать правду, – растерянно сказал Абдулла и легко согласился, чем удивил Сухова.

Не оттягивая времени, Ариф предложил ему открыть Книгу на страницах Песни Песней Соломона, пояснив, что она по определению Святого перевешивает весь мир и все, что в нем написано за все века. Все слова, написанные до этой книги Сулеймана, ведут к ней, а те что после нее, заставляют оборачиваться и вглядываться в слова этой Песни, чтобы обрести полноту жизни. Ибо мы пришли в этот мир для нее.

Сухов читал о том, как некая девушка Суламита, которая успела стать на коротких страницах – сестрой, невестой и блудницей, долго искала возлюбленного своего. Искала его на ложе, во сне и в городе. Ее избивала стража, она находила возлюбленного своего и теряла его. Параллельно ее исканиям осуществлял поиск своей возлюбленной царь Соломон, который имел свой сад. После прочитанных мест Сухов, движимый любопытством, спросил о страже, почему она избивала девушку. Абдулла ответил, что стража символизирует несовершенную человеческую и религиозную мораль, к которой обращается царь, чтобы они не беспокоили его возлюбленную, пока она не найдет своего избранника.

– С этим я согласен, – оживился Сухов, и высказал предположение, что царь, который ищет свою единственную женщину, больше доказывает его правоту, а не собеседника.

– Все так, – согласился Абдулла, – но прежде чем он найдет свою избранницу, он насыщается плодами свого сада и только потом отдает друзьям и сторожам. Друзьям, чтобы они могли насыщаться вином любви, а сторожам, чтобы они оценили царский подарок и оплатили его плоды.

И далее Абдулла рассказал, что в его религии эта высшая идея встречи двух избранных и любящих людей, отражена в учении о стоянках, где на одной из них говорится об Али избраннике, исполненного любовью к единственной Фатиме, с которой он испытывает блаженство и полноту наслаждений.

Сухов некоторое время молчал, осмысливая услышанное, потом вдруг спросил, почему об этих вещах не говорится просто и ясно. Абдулла заметил, что этот вопрос завязан на истории развития общества:

– Неоговоренное – милость для верующих, а не потому, что оставлено по забывчивости, чтобы люди, преодолевая границы «недозволенного», научались истине бытия. Бог скрыл все самое ценное в тайне, а человек, призванный к совершенству, должен раскопать и присвоить себе этот клад.

Разговаривая о саде, где течет молоко и мед, Сухов выразил желание, что было бы неплохо сейчас подкрепиться хлебом и, конечно, вином. Абдулла сказал, что это не проблема. Он позвал младшую Гюльчатай и сделал соответствующее распоряжение. Пока она ходила, Сухов, вспомнив обещание показать Абдулле «мать Кузьмы», еще раз попытался обвинить хозяина «Харима», что неправильно, когда в его саду присутствуют очень молодые девушки. Абдулла, взяв раскрытую Книгу и перевернув одну страницу, прочитал: «Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее, что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее. – И она ответила братьям: Потому я буду в глазах его, как достигшая полноты…»

– Ты заметил, что Гюльчатай принесла вино в кувшине с узким горлом, а это значит, что она еще не познала мужчину, – пояснил Абдулла. – Но она как цветок растет в его саду, и если твой хорунжий Петруха захочет сорвать этот плод, и она посчитает его достойным, преграды со стороны общины не будет.

Сухов из уважения к хозяйке взял кувшин, чтобы поближе рассмотреть его. Его пальцы уперлись в выпуклые бороздки сосуда, на брюшине которого арабской вязью было начертано «ледавко бо». Он поинтересовался, о чем говорят эти знаки.

– Это обычный текст, – пояснил Абдулла, – который в общем контексте говорит о необходимости «Любить Бога твоего, внимать голосу Его и пребывать в двекуте с Ним». А само слово «Двекут» предполагает состояние слияния и соединения, но не столько с Творцом, как обычно думают пустынники и аскеты, питающиеся акридами, но и конкретно, как написано в главной для человека заповеди – «в одну плоть».

Когда дастархан был накрыт, Абдулла, налив вино в чашу, сказал нечто вроде тоста:

– Федор, это хорошо, что ты первый предложил разделить с тобой трапезу, потому что с моей стороны такое предложение могло показаться для тебя подозрительным. С другой стороны, меня трудно напугать чем-либо, но признаюсь, что я боюсь людей, которые не ценят простых радостей в жизни. Конечно, если они не лишены такой возможности насильственно, то есть обрезаны аскетическим воспитанием. Если бы я научился распознавать людей по этому признаку раньше, то много горьких заблуждений мне удалось бы избежать. Я испытываю ужас и растерянность перед людьми, которые не радуются дружбе, любви, хорошему хлебу, вину, красивой женщине, мудрой книге, хорошей мысли, в общем – полноте бытия. Самое трудное и потому самое ценное в жизни – это межличностные отношения. Они – самое загадочное, самое капризное, самое сложное и все более усложняющееся творение вселенной. Современные отношения между людьми подобны жемчужине, которая упала в грязь, но от этого она не стала менее ценной для жизни… Поэтому, я предлагаю распить вина из знаменитой чаши царя Джамшеда.

Они выпили. Абдулла, рассказывая о чаше как о предмете кухонной утвари, все время пытался через иносказание дать понять Сухову, что речь, по сути, идет о сердце человека, в котором отражается мир. Сухов не мог настроиться на серьезное размышление, потому что замечал, как люди Абдуллы все время следили за ними. И он предложил Шахиду отпустить своих «архаров» искупаться в море. Абдулла, в свою очередь, предложил Сухову убрать оружие, но не потому, что он боится, а потому, что для другой игры, более важной для них обоих, нужны особо доверительные отношения. Сухов проявил интерес к словам об игре Шахида, в которой не требовалось оружия, и подумал, что речь идет о новой игре типа «нарды». Выполнив просьбу, он осушил очередную чашу вина и приготовился выслушать ее правила.

Абдулла начал говорить пространно, издалека, чтобы подготовить собеседника к правильному пониманию событий. Вначале он рассказал, что человеческое бытие обусловлено выбрасыванием человека вовне – в мир. Мир, где он сейчас находится, возможно, неплох хотя бы потому, что в нем можно сидеть и пить вино. Но если он не осознает необходимости в новой действительности, то у его настоящего нет будущности, которое необходимо завоевать. А он (Сухов) долго, слишком долго раскачивается в невесомости своих вопрошаний, потому что еще не поставил того вопроса перед собой, после которого начинается действие, связанное с преодолением, уже сложившегося данного положения. Любое человеческое действие, каким бы оно ни было, подразумевает нарушение уже создавшейся ситуации и выбрасывание вне ее рамок.

Далее Абдулла заметил, что человеческая жизнь состоит из ряда феноменов, проявляющихся в любви, смерти, господстве, труде и прочих ее граней. Но немаловажным способом существования человека является игра, которая охватывает всю человеческую жизнь до самого основания, овладевает ею и существенным образом определяет бытийный склад человека, а также способ понимания бытия человеком. Она пронизывает все основные феномены человеческого существования, будучи неразрывно переплетенной и скрепленной с ними. В соответствии с обстоятельствами мы можем обнаружить, что вовлечены в игру, если всматриваемся в законы человеческого развития.

– Игра не всегда ставит человека в положение господства над обстоятельствами, – подчеркнул Абдулла, показав жестом в сторону, куда было отброшено Суховым оружие, – но от этого она не менее важна для последствий. Существует мнение, что боги являются игроками, а люди игрушками. Другими словами ты, а вместе с тобою и я вовлечены в особого рода игру, где оба являемся в ней марионетками произвола невидимого хозяина, которого называют теперь модным словом – режиссер.

Сухов посчитал слова об игре за бред Арифа и спросил: не пьян ли он, что утверждает такие смешные вещи. Абдулла возразил, что каждому человеку известно большое число игровых ситуаций – в любовной, семейной и общественной сферах.

– Мы вовлечены в игру даже тогда, когда думаем, что оставили в прошлом это детское занятие, а иначе как понять, что взрослые мужчины не могут оставить такое бессмысленное занятие, как война, которую Сухов проигрывает со всей тщательностью исполнения, – иронически подчеркнул Абдулла.

– Подожди, подожди, – перебил Сухов, – но почему я этого не замечаю?

– А потому, что игра превратилась для тебя в простую будничность, которая препятствует задуматься над сущностью своего существования… Ты давеча рассказал о своей Екатерине, которая в твоих воспоминаниях все время предстает в красных одеждах, и тебе трудно представить ее в белых одеяниях. Но это и есть «красный» произвол, диктуемый тебе сверху неким хозяином.

Сухов возразил, что никто ему не диктует и не приказывает, как поступать. Хотя иногда он слышит нечто подобное шепоту, в котором слова приходят и уходят как бы ниоткуда.

Именно так, тихо и неприметно осуществляется игра сверху. Когда человек прислушивается к этому шепоту и проявляет внимание к событиям, происходящим с ним, то постепенно учится различать, от какого духа он исходит. Тогда он может выйти за пределы ее и начать строить свою собственную жизнь, которая может быть не совсем удачливой с позиции игровых комбинаций оловянных солдатиков, которые всегда хорошо отстреливают противника и всех побеждают, – пояснил Абдулла и попросил Федора припомнить его последние успехи в боевых действиях: – Возможно, потому ты и назван Суховым, что всегда выходишь сухим из щекотливых положений, – улыбаясь, сострил Абдулла.

Сухову не надо было вспоминать о его удачливости в боях, но он не предполагал, что его боевая выучка и сноровка может принадлежать не ему, а события его жизни могут рассматриваться под таким углом зрения. Сконфузившись, он залпом выпил чашу вина и стал размышлять вслух, что не понимает смысла со стороны «создателя» его образа и насколько он свободен в своих действиях. Абдулла, похлопав его по плечу, похвалил, что он стал задумываться над этими вопросами и пояснил, что религия откровения предполагает появление человека как сотворенного существа. А сотворенность, в свою очередь, побуждает его превосходить себя в том виде и в том состоянии, в котором он сам пред собой предстает. Сущность тварности человека он видит в том, что он до осуществления, когда находится вне бытия, наделяется образом и подобием Творца. А потом перепоручается разным товарищам, которые примеривают на себе одежды богов. Но то, чьими оказываются эти образ и подобие, обнаруживает принадлежность их хозяину.

Сухов слушал и тупел от непонимания слов собеседника. Вспоминая о зеленых лугах и лесах, он недоуменно выразил протест создателям его образа в том, почему они забросили его именно в пустыню, а не к прохладным берегам реки его дома. Абдулла пояснил, что в космическом пейзаже его жизни идиллия рек и лугов представляет чувственный мир, к правильному восприятию которого он еще не подготовлен. И то, что он часто говорит, что хочет пойти в свой дом, лишний раз доказывает его невежество. Но, говоря «дом мой», он свидетельствует об истинной близости его подруги. А то, что его забросили в пустыню, которая считается в философии богов непознанной областью бытия, свидетельствует об его избранности и является лучшим местом испытания начинающих свой путь взросления в личной жизни. В заключении Абдулла предложил не расстраиваться Федору, потому что те, кто забросил его на семь дней в пустыню, обычно не воспринимают свою игру серьезно. Для них она возможность избавиться от скуки и по возможности потренировать военному делу свою марионетку.

– Но как у всякой игры существуют правила, которые они установили, чтобы на игровом поле не было произвола, – приглушенным голосом стал говорить Абдулла. – И эти правила имеют твердые границы до тех пор, пока человек играет, не слишком осмысливая ее процесс. В настоящее время на этом игровом пространстве нас две принципиально важные фигуры, стоящие по разные стороны баррикад. И если мы осознали или догадались о том, то можем договориться и выйти за ее пределы.

Сухов выразил сомнение, что если существует контроль над ними, то этот контроль является тотальным и ничего нельзя утаить от «всевидящего» ока. Абдулла возразил, что это не совсем так, по его опыту известно, когда герой-марионетка садится за стол с вином, то это же происходит и наверху. Главное, чтобы сам Федор не напился и не заснул вместе с ними, чтобы не оказаться в сновидениях хозяина еще более безвольным существом. Но, бодрствуя разумом, у него появится возможность выйти из-под временной, несовершенной опеки, встретиться с первоистоком личного существования и вступить в область нового бытия. Сухов слушал, плохо понимая собеседника, и когда он очередной раз почесал затылок, Абдулла в завершение сказал: «Весь мир играет свою игру. Играет природа, звери, люди и боги. Но по своему воображаемому содержанию, человеческая игра может быть игрой в игре, наподобие русской «матрешки» и иметь первую, вторую и большую степень. И только от него зависит, сможет ли он стать творцом своей собственной судьбы или нет.

– Вот я и спрашиваю, – как бы очнулся из забытья Сухов, – что конкретно должен я сделать?

– Поменьше прикасайся к чаше Джамшеда, как посуде для наливания вина, прислушивайся к своему сердцу и поступай сообразно с ним, – ответил Абдулла и удалился, сказав, что ему нужно приготовиться к брачному пиру нового дня.

И был вечер, и было утро – день шестой. Сухов очнулся от громкого покашливания Петьки, который стоял у входа в помещение. Рядом с Суховым лежал расколотый кувшин и пиала с недопитым вином, которые он стал виновато прятать за себя.

– Что скажешь? – спросил недовольно Сухов, пряча осколок от кувшина в свой походный рюкзак.

– В поселке идет слух, что вы взяли Абдуллу, – сказал Петруха. И только сейчас Сухов заметил его побитое лицо.

– Взял, да не взял, – уныло резюмировал Сухов: восток дело тонкое, здесь даже сновидения обретают реальность, – и, вглядываясь в его синяки на лице, добавил, чтобы он был осторожен, так как во сне ему привиделась «женщина» в чадре, причинившая Петрухе зло. Он попросил Петьку принести воды, а потом отправил его в дом таможенника, чтобы он попытался раздобыть оружие. А сам, смочив носовой платок, положил его на лоб и, прислонившись к стене спиной, стал привычно наговаривать письмо:

– Доброе утро, бесценная Екатерина Матвеевна! Вчера вечером у меня выдалась смешная минутка. Мы с новым другом немного повечеряли, омывая свои одежды в вине. Он принес чашу Джамшеда, и мы по очереди заглядывали в нее… Я слышал, что эта чаша принадлежала знаменитому царю востока, в которой он видел весь мир. Я тоже посмотрел на мир немало и скажу, что никто не празднует так день, как русские. Они обязательно что-нибудь разобьют… Ну и что с того, ведь мы-то знаем, что это к счастью. К сожалению, сосуд был разбит, когда мой друг высказал крамольную мысль, что человек не может сделать другого счастливым, но может сделать его несчастным. С этим утверждением я не мог согласиться, и мы расстались…

Переворачивая красный платок прохладной стороной ко лбу, он вдруг вспомнил слова Абдуллы о «красном» терроре и игре, в которой он ограничен в своих действиях. Сухов торопливо извинился перед Екатериной Матвеевной и, сославшись на судьбу, что она у него такая непонятная, пальнул несколько раз в потолок и, убедившись, что его желания не ограничены сверху, поспешил к морю помыть голову. Он сел на берегу и, наблюдая за игрой волн, пришел к выводу, что игра в природе не метафора. Но, напротив, природа играет в самом изначальном смысле, а игры природных созданий – животных и людей, производны. А если игру, в которую он вовлечен, выводить из теснин только человеческих явлений, в качестве определенных событий, то почему он должен чего-то страшиться и пасовать перед теми, кто сам, возможно, не подразумевает о своей зависимости от других сил: «А стало быть – мне нужно быть только внимательным к звукам земли, под которой похоронено время», – подумал он и вошел в море играющих волн.

Когда он вышел из воды, то заметил, что кто-то из арапешей спер его часы. Вначале Сухов расстроился, а потом подумал: «Ну и черт с ними, пускай теперь тот, у кого они находятся, познакомится с изнанкой прогресса и познает, что не все то хорошо, что блестит. И там, где берут верх часы, хронометры и точные механизмы, человеку остается все меньше времени для праздника жизни. Но там, где время измеряется ходом движения светил и звезд, там празднуют времена года – посева и урожая, рождения и смерти, как поминовения предков. И все это он празднует в радостной игре».

С чистой головой и обновленными мыслями Сухов подошел к дому Верещагина, откуда доносилась грустная песня о судьбе, в которой кому-то не везет в смерти, но повезет в любви. «Это обо мне», – подумал он и прилег, чтобы дослушать песнь.

В приятном томлении он неторопливо ковырял пальцем в песке, его привлек гладкий, рыжий в крапинку камешек шпата. Припомнив свое детство и дразнилки друзей за конопушки на его лице, он небрежно бросил камушек в открытое окно. Верещагин говорил очередной тост за дружбу старых и новых русских. Камень попал в его пиалу и обрызгал бороду представителю закона. Он в недоумении достал непонятно откуда свалившийся с небес предмет, стряхнув с него капли, подумал, что наступило время собирать камни. Верещагин перекрестился и залпом опрокинул чашу в рот.

Они были навеселе, когда Сухов предстал перед ними. На предложение хозяина выпить за знакомство, Сухов не отказался. Верещагин, зная от Петрухи о причине визита гостя, первый прервал незамысловатую застольную беседу:

– Знаю, что ты пришел за оружием… Так вот, пулемет я дам, если возьмешь меня с собой, – бравируя, зычным голосом заявил Верещагин.

Быстрота, с какою Верещагин согласился пойти с Суховым вне зависимости от цвета идеалов, насторожила его и заставила задуматься, почему богатый дом, красивая жена и обеспеченная старость не стали сдерживающим фактором бывшего служащего царской армии от внутренней агрессии, направленной во внешний мир.

– Значит, в его жизни что-то не так, – подумал он и хотел задать Верещагину вопрос, но у него получилось нечто из Пушкина: – Скажи-ка Павел, ведь недаром Москва сожженная пожаром французу отдана… Тьфу ты, – сказал он, сплюнув, и подумал, что там, наверху, видно, сильно перепили, что вкладывают в его уста такие странные слова, а может быть, не хотят, чтобы он стал задавать Верещагину ненужные вопросы.

– А вот фиг вам, – сказал он вслух и задал вопрос таможне: «Зачем и почему мы – я и ты – здесь находимся? Далее Сухов пояснил, что имеет в виду страну и людей, в которой легко замечается разница между их бедностью и обеспеченностью пришельцев.

Верещагин с перепою подумал, что речь идет об инжире, плодах фигового куста, которые как закуска не понравились гостю, стал объяснять, что нынче тяжело с хлебом… Но Сухов перебил его и повторил свой вопрос.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, но я, по крайней мере, являюсь представителем закона, который несет цивилизованность, дисциплину и порядок, – ответил Верещагин. И в отместку Сухову за скользкий вопрос выразил желание узнать, что он сам со своею революцией несет этому народу.

– Не надо обижаться на меня, – миролюбиво заговорил Сухов, – может быть, я хочу больше разобраться в себе, чем поставить тебя в неудобное положение. А со своей стороны надеюсь, что несу этим людям свободу и прогресс…

Ха! Эти басни будешь рассказывать своим братьям арапешам, – возмутился Верещагин и продолжил: – Насколько мне известно, во имя свободы довольно часто совершались преступления против человечества. Для истории такая ситуация не нова – бедность и эксплуатация всегда были продуктами экономической свободы. Снова и снова людей освобождали по всему миру их хозяева и правители, но их новая свобода оборачивалась подчинением, причем не просто власти закона, но власти чуждого им закона. Что начиналось как подчинение силе, скоро становилось добровольным рабством, делающим рабство все более щедро вознаграждаемым и приятным. Потом человек начинает желать, что положено желать, и обретает свое умеренное счастье.

– Возможно, ты прав, – согласился Сухов, – ибо наши права и свободы, которые мы желаем принести им, не будут для них благословением, потому что сами выросли на почве порабощения и сохранили знак своего рождения от мачехи. Мне кажется, – задумавшись, проговорил Сухов, – что такой союз свободы и рабства может лишить арапешей других, возможно, лучших образов жизни, способных положить конец репрессивному отношению общества к природе и бытию человека. Может случиться так, что их культурная отсталость несет в себе зародыши тех условий, которые повернут колесо прогресса в другую сторону. А перешагивание через стадию общества изобилия может стать преимуществом опоздавших в достижении истинно счастливого общества.

В этом месте Сухов прервал свою речь и, достав Книгу, козырнул знаниями из нее, прочитав притчу о том, что может случиться и так, когда «первые будут последними, а последние станут первыми». Ибо материально «бедное» общество может быть богато своей собственной историей и жизненной потенцией, которая защищает и расширяет жизнь. А процветание, которое арапеши возможно получат от нашей деятельности, приведет их к тому же результату – к тошнотворному образу жизни и появлению различных «героев нашего времени» и бунтарей, уставших от бесцельности жизни…

– Ты кого имеешь в виду, говоря о бунтарях? – хрипло пробасил Верещагин.

Чтобы оправдаться и не обидеть таможню, Сухов стал напрягать память и произносить характеристики литературных героев прошлого столетия, которые, каждый день вкушая икру, халву и мед, теряли смысл в жизни. И почему-то всегда в их числе оказывались те, которые не могли влюбиться в девицу, становились задиристыми, потом гибли и ударялись в пьянку. Последнее слова он не высказал вслух, но подумал, что, обвинив Верещагина в пьянке, он обвинит самого себя, и если попросит не пулемет, а что угодно – хотя бы плодов смоковницы, тогда условия игры, в которую он вовлечен, соответственно должны измениться. Сухов поблагодарил хозяина за самогон и икру и, желая оставить у Верещагина хорошее впечатление, поинтересовался и похвалил рисунок, висящий на стене, с изображением корабля и людей, веселящихся на судне. Верещагин удивился безвкусице красного командира и пояснил, что эту мазню он называет «кораблем дураков» и висит она только потому, что нравится его жене. Эту картину он когда-то конфисковал за неимением денег у какого-то суфия, который умиленно называл ее «свадебным кораблем».

На этой неоконченной мысли Верещагина Сухов встрепенулся и, отведя его в сторону, взял с него обещание, что сегодня он не отпустит от себя Петруху, даже если ему придется напоить его в стельку. А сам ни под каким предлогом не сядет ни на какое судно, даже если ему покажется, что он делает доброе дело. Верещагин налил Сухову на посошок, насыпал полные карманы просторных галифе инжира и отпустил, пообещав сберечь Петруху.

И был вечер и было утро – день седьмой. Арапеши долго искали Сухова, но его нигде не было. Кто-то предложил поискать его на лестнице пророков, потому что последний раз его видели там, одиноко сидящего на мраморной площадке. Это место старейшины арапешей называли исходным пунктом формирования проекта человека, где посредине плиты пола было выгравировано: «Баашер ху шам», что буквально означало: «Там, где он находится». Арапеши всегда боялись наступать на эту лестницу, потому что, как гласила легенда, на этом месте человек подвергается риску выпасть из своего бытия и попасть в чужое пространство. От середины площадки лестница уходила на десять ступеней вверх и десять ступеней вниз. Большая часть арапешей пошла вниз, предполагая, что после обильного возлияния вина, Сухов мог пойти и упасть только вниз. Другая, более мудрая часть арапешей, которая не осуждает мужей в том, что они избирают, пошла вверх. Через некоторое время на последней десятой ступени вторая группа обнаружила несколько листов исписанной бумаги. Старый Улем, главенствующий над буквами, взял листки и стал читать вслух, вначале тихо, потом все громче по мере увеличения любопытствующих людей:

– Дорогая Екатерина Матвеевна! Сегодня утром мне почему-то вспомнилась наша первая встреча. Это был теплый субботний вечер. Я вышел за город, к реке, и сел на лавочку возле административного здания, которое когда-то было молитвенным домом. На флагштоке висел флаг из красного полотна, символизирующий новую жизнь. Ты подошла и села рядом со мной. Я спросил, нравится ли тебе красный цвет, и ты ответила утвердительно, что, сколько себя помнишь, всегда торговала багряницей. И еще подчеркнула, что флаг пошит твоими руками, из коллекции твоих тканей. В то время я еще не знал, какое значение этот цвет имел для первых христиан. Впрочем, это неважно, главное ты внимала моим словам, когда я говорил о революции и новой жизни, которую она несет людям. Потом мы долго гуляли по берегу реки, а ты много говорила о верности и любви. Ты боязливо призналась, что являешься христианкой и, прочитав отрывок из Евангелия, сказала мне: «Если вы признали меня верною, то войдите в дом мой и живите у меня». Меня не надо было долго убеждать. И если вначале я запал на слова о верности, то вскоре ваша нежность затопила меня. На этой пажити мы и расстались. Вы сшили мне красную рубашку и отправили в мир утверждать дело революции. Насколько это получилось у меня, я много писал Вам, но не чернилами на бумаге, а на скрижалях моего сердца. Но однажды, когда я скрупулезно подбирал слова, я заметил странную особенность, что слова устают и изнашиваются, как и люди. Это открытие разочаровало меня, потому что оно относилось к моей революционной деятельности, которая в три дня в скитаниях по пустыне успела во мне созреть, состариться и умереть, как жезл, не помню какого пророка. И теперь, когда я произношу это слово, я вспоминаю эпизод из революционной практики французских товарищей. Как только «победила» она (революция), ее представители сразу начали расстреливать часы на городской башне. Это была неудачная попытка моих предшественников расстрелять и уничтожить ненавистное время. В молодости меня тоже раздражала его идиотская последовательность, но я расстреливал его из бутылок шампанского. Как оказалось, тоже неудачно. Зато я заметил, что именно за столом собираются и обретаются лучшие друзья. Так вот после нескольких лет блуждания по пустыне мне встретились странные люди, особенно один из них, которого я заочно воспринимал как заклятого врага. Его зовут Абдулла, и он назвался «рабом» Божьим, как и ты, когда-то хвалилась этим званием. На мою обеспокоенность временем он сказал, что на пути к истине повенчался с самой жизнью, и теперь его время измеряется седьмым днем – Субботой, которую он назвал святой, потому что в этот день Бог устраивает браки. Кстати, это и наш день встречи. Вначале я не понимал, по какому календарю он живет, и все время путался между субботой – шестым днем недели, и седьмым днем – воскресением. Но он сказал, чтобы я не ломал голову над этим вопросом, а просто упразднил две несовершенные для бытия составляющие – прошлое и будущее. Утвердился в настоящем и поделил время на два рода – мужское и женское. Поделил и соединил, ибо когда оно разделено, то убивает человека, но когда соединяется мужское и женское, время становится вечностью и теряет свою власть. Далее Абдулла пояснил, что необходимо различать время не в длительности, а в системе его использования. В такой системе, если время и имеет начало в прошлом, то только от разрушения Храма Сулеймана, который необходимо восстановить в настоящем. Как ты догадываешься, он говорит о нашем мудром Соломоне. А еще, говорил он, необходимо научиться воспринимать время как дар, который, если он воплощен в вечной Субботе, остается, и обуза исчезает, если она (Суббота) измеряется способностью человека отделять святое от будничного. В этот день человеку от его ребра даруется добавочная душа, которую он получает в канун Субботы, и она сопровождает его по жизни. Поэтому день моего нового друга, как дни творения, всегда начинается с вечера. С вечера он моется, тщательно стрижет ногти, ест щуку и все то, что поднимает жизненный «тонус». Впрочем, он неплохой мужик и совсем не против христиан, даже называет их братьями, которые по запарке потеряли свое пятое Евангелие и не смогли разглядеть благую весть о счастливом бытии мужчины и женщины в его «зеленой» Книге. Он не в укор, а в назидание сказал, что его братья немного зачумлены второстепенными вопросами – об именах, венках и царствах, и никак не могут разрешить древнюю загадку о том, чьею будет женщина в царстве небесном, если на земле имела семерых мужей. Абдулла ответил просто: на земле мужчина выбирает женщину, а на небе она будет выбирать мужчину по сердцу своему. И вот здесь меня охватило беспокойство, которое пришлось устранить надеждой, что там для тебя этим человеком буду я.

Никогда ранее не задумывался, что слово «революция» является женским родом и, очевидно, поэтому сделала весь мир товарищами. Товарищем всего мира она послала меня утверждать ее идеалы по всей земле, но не объяснила, что в случае удачного сотрудничества между товарищами обычно устанавливаются «либидиные» связи, которые определяют и продолжают отношения товарищей далеко за пределы войны и мира. Мой друг сказал, что каждая революция чего-нибудь стоит, если умеет защищать свое товарищество. И пояснил, что его главная война – это желание изнурять себя в любви, а будущему миру он напророчествовал превратиться в игру человеческих способностей, в которой происходит развитие основных инстинктов жизни. Я, конечно, не возражаю против товарищества всего мира, но, очевидно, невозможно дружить со всеми людьми сразу и поддерживать с ними подлинные теплые связи. Но, как оказалось, сердце мое не выносит общего. Вообще– то я не против товарищества и даже не против господ, но я никогда не понимал, почему, обращаясь к последним с «господской» приставкой, я невольно ставлю себя в положение холопа. На мое беспокойство по этому вопросу, мой друг громко назвал меня Федором и пояснил, что господами мы называем тех, чьи имена мы не знаем или не помним. Миром управляют не господа, а дети Пении и Пороса. Что это за дети, он мне не объяснил, а я постеснялся спросить. Все это так сложно для меня, что я вспомнил о нашем с тобой ложе, где ты назвала меня господином души. И я думаю, это правильно.

Еще хочу рассказать Вам, Екатерина Матвеевна, о моих новых друзьях, которых я ласково называю Арапешами. Для них мир – это сад, который следует возделывать, но не для себя, не для гордости и тщеславия, не для накопления и стрижки купонов, а для того чтобы могли расти бататы, капуста и, конечно, дети. В этой общине я не замечал конфликта между старыми и молодыми, а среди мужчин и женщин отсутствует даже намек на ревность и зависть. И все потому, что любопытно и чудно устроен их просторный дом. Дом, в котором присутствует много яркой и разнообразной любви, но большая и единственная любовь, как кажется мне, блуждает среди них еще не узнанной. Хотя может случиться и так, что без этого опыта большая любовь становится неприметной.

Когда я вернусь домой, то построю новый каменный дом, где мы будем жить счастливо. Но только не саманный, из соломы и глины, как у арапешей, а из камня. Ведь я строитель по профессии. Об этой мечте я рассказал своему другу, и он дал мне странный совет, чтобы я заложил в фундамент дома особый камень, который закладывали первые христиане в фундамент своих домов и церквей. Это тот самый камень, который отвергли мои христианские братья. Я спросил его, что это за камень и почему они сами не закладывают его в свои жилища. Он ответил, как мне кажется, невпопад: «Если ты к женщине не испытал страсти и не познал огня, то ты один из камней пустыни». Странно, но в пустыне я не замечал камней…

А теперь, дорогая Екатерина Матвеевна! Я все-таки должен сказать о главном, что более всего беспокоит меня. Я долго думал, говорить Вам о том или нет, но если у нас сложились доверительные отношения, то считаю необходимым ввести вас в курс дела. Меня очень удивил и расстроил мой новый друг, утверждая, что я являюсь участником некой игры, вернее, марионеткой хозяина, которого он назвал киношником. Так вот, этот «красный» колдун, сам будучи не главным, создал меня с другими товарищами по образу и подобию своему. И повесил на меня вину, что я на своем веку много убивал, а потому не смогу построить Храм нашей с тобой мечты. Ты, наверно, помнишь по своей Книге, что нечто подобное случилось с древним царем Давидом, который тоже много «убил» народу, и ему было сказано, что этот Храм любви построит не он, а его сын Соломон. Что тоже неплохо. А потому береги нашего сына как зеницу ока от «сухого проклятья», как это делали мои предки. Вообще, в последние дни меня все чаще посещает блуждающая тревога, которая настойчиво взывает к чувству вины за деяния, которые я не совершал. Эта вина прячется во мне где-то глубоко, ожидая принять предъявленное мне обвинение. Я пробовал разобраться с этим чувством с помощью Книги, которую экспроприировал у книжника и пришел к выводу, что это чувство вины есть следствие той роли, которую сыграла религия, объявив человека виновным до его рождения. Не знаю, что там – в прошлом, натворили первые люди, убили своего отца или нет? Но я не могу принять идею вечной вины от первого человека только за то, что он взял плод из рук женщины. Насколько я понял историю знаменитого предка, он стал виновен именно за то, что обвинил Творца за женщину, которая ему дана для полноты и цельности жизни. С Женщиной по имени Жизнь он должен был обрести смысл своей жизни. Если история человечества представляет путь от безличности всего человечества как целого к семье и индивидуальным отношениям двух людей, то становится понятным вечный конфликт любви и смерти. Из такого конфликта произрастает чувство вины, достигающее во мне таких высот одиночества, что делается невыносимым для меня. И еще я заметил такую особенность как только мои мысли начинают суетиться вокруг «матери» революции, то я начинаю удаляться от Вас, дорогая Екатерина Матвеевна, и счастье пропорционально убывает во мне. Очевидно, правильно написано в Книге, что необходимо отлепиться от таких «родителей». А та религия, которую я слышал от проповедников морали, приучила спокойно относиться к вине и страданиям. Она наградила вину благословением, увековечила ее и не позволила ей разрешиться правдой на земле. «А что будет разрешено на земле, будет разрешено на небесах», – хорошо сказал мой друг Арапеш. И я не хочу, чтобы вина и боль стали моей судьбой. Поэтому для меня становится несомненным, что мое освобождение связано с избавлением от чувства вины, способностью осознать, что более полное удовлетворение «либидиных» потребностей освобождает от вины и искусственно насаженного «первородного» греха. В этом должно было бы отразиться удовлетворение основных человеческих потребностей – примитивных в начале, многосторонне развитых и утонченных в последствии нашей встречи. В этом месте я говорю и о нашем с тобой ложе, о котором я всегда помышлял, но которое слабо проявлялось в моих видениях, находившихся во власти красного колдуна. Я никогда не писал тебе об этом. Может быть, стеснялся, а может быть, ощущал запрет, исходящий от чуждого мне духа. Я пробовал создать изображение тахты, на которой мы занимались бы любовью, но безрезультатно. Вся пустота и голость ее существования была слишком очевидна и резала мой глаз. Для меня наше ложе должно было быть всегда прикрыто покрывалом, стоять забытой в самой удаленной комнате и не бросаться в глаза. Как бы там ни было, но по совету нового друга я перестал задаваться вопросами об оттенках белого и красного цветов, противопоставлять правое левому, где хорошие нехороши и плохие неплохи, потому что все одинаковы в хозяйстве Творца. Во все времена именно в пустыне испытывался и мужал человек. Мой опыт подсказывает мне, что вину можно искупить свободой, а избавиться от вины «грехопадения» – перестать различать добро и зло в русле катехизиса, сделавшего меня атеистом бытия. Это, конечно, не значит, что я должен прилепиться к злу и перестать стремиться к добру. Но стыдливость Адама и его порыв прикрыть свое «хозяйство» фиговым листком стало первым следствием его падения в грех и отпадением от Духа. Мне думается, что когда человек вместо единственного и основного вопроса бытия принимается за решение вопросов различения добра и зла, справедливости и несправедливости и прочей болтливости, тогда он испытывает падение в грех, как возможность промахнуться мимо цели и обустроить свое бытие достойным образом. Испытания старика Иова, о которых мне начитывала моя мать из Книги, длились до тех пор, пока он не перестал искать справедливости и нашел еще более наполненную смыслом жизнь. Поэтому я уверен, что навязанный мне «первородный» грех слетит с меня как осенний лист, как только я встречусь с тобой и вкушу «спелые» плоды от древа жизни и перестану смаковать кислый и незрелый плод от своих куцых думок головы, доставшихся мне от архаического сознания наших предков. Потому что у них в объяснении вины просто не было мыслительного пространства нашего предпоследнего времени. А жить с совестью приспособленца, отягощенного виной, я не желаю. И тех товарищей, которые сидят «наверху» и навязывают мне правила старой игры, где прошлое господствует над настоящим, а настоящее квасится в революционно-экономических фантазиях будущего, мне придется упразднить своей волей к новой жизни. Только бы мне хватило сил устоять на «стеклянном море, смешанном с огнем, победить зверя и образ его, начертание и число имени его на моем челе». Выйти из игры со старыми правилами я склоняюсь еще и потому, что ставшие мне милыми и дорогими друзьями красноармеец Петька и его брачная думка – Гюльчатай, апостол закона, но хороший семьянин Павел Верещагин и Абдулла – должны погибнуть и умереть ради моего революционного триумфа. Эти подтверждения я замечаю в своих видениях, проявляющихся между дремотой и явью, простирающейся не дальше миражей пустыни.

И вот сейчас сижу я на лестнице времен пророка Исайи, по которой когда-то солнце опустилось на десять ступеней вниз, повернув историю вспять, и думаю – опуститься ли мне? Но тогда я опять окажусь служивым и несвободным при каком-нибудь простоватом народном вожде, который никогда не сомневается в своей правоте и всегда знает прямой путь к лучшей жизни. А если пойду вверх по ступеням, то окажусь в новом времени, в том начале, где когда-то я встретился с вами, разлюбезная Екатерина Матвеевна. И от этого у меня дух захватывает, словно кто из пушки стреляет. И потому пускай до времени я являюсь представителем чьего-то воображения, но ведь Вы, несравненная Екатерина Матвеевна, творение моего духа, которое однажды оживет и возрадуется нашей встрече. Только бы Вы узнали меня! Ради этого я надену красную рубашку, которую сшили ваши руки. Многое еще хотелось написать Вам, разлюбезная Екатерина Матвеевна, но не хочу на бумаге чернилами. А надеюсь прийти к вам вскоре и говорить уста к устам, чтобы радость наша была полна и совершенна.

Неизменно Ваш – Федор Сухов.

Татьяна Дорофеева-Миро

п. Урмары, Чувашская республика

Слепуш и Зрячушка

Сказка, придуманная для моей дочки…

– Мама, какое оно, солнышко? – спросила маленькая Мариша.

– Оранжевое, дочка!

– А какое оранжевое? – не отставала девочка.

– Как апельсин…

– Такое же сочное?.. И почему апельсин не такой же тёплый, как солнце?..

У матери не осталось сил, чтобы отвечать на бесконечные вопросы дочери, в которой кипела жажда жизни. Она устало провела рукой по голове дочери. Слёзы тихо текли по щекам…

– Мама, а травка зелёная… это как? Как огурец?

– Да, доченька…

– Такая же вкусная?

Что было ответить несчастной матери? Чем больше становилось вопросов, тем сложнее было найти на них правильный и точный ответ. Хотя каждый ответ вызывал множество новых вопросов…

– Мама, а почему мне Слепуш дал такие глазки?.. Ты попроси Зряченьку, чтобы она дала мне другие…

– Ты же знаешь, и Слепуш, и Зряченька – не существуют! Ты же сама их придумала!

– Нет, мама, я знаю, что они есть…

– Ну хорошо, я попрошу… Спи, милая…

В тёмной комнате послышалось тихое и ровное сопение маленького носика.

Мама вздохнула… За окошком ветерок купался в цветах сирени, а в небе мелькали звёздочки, как на качелях, то отдаляясь и тускнея, то становились ярче, приближаясь…

И вдруг… Стук в дверь…

– Кто там? – полушепотом спросила мама.

– Я… Я – Зрячушка… Впустите меня переночевать. Я долго шла, очень устала…

Добрая женщина, не веря услышанному, открыла дверь. Это была девчушка лет шестнадцати. Длинные струящиеся волосы светились. От нее исходило такое спокойствие, что мама не побоялась и пригласила войти.

Пока пили чай, Зрячушка рассказала, что давно вредный Слепуш, потомок то ли Кащея Бессмертого, то ли Змея Горыныча, то ли отпрыск Бабы Яги, хочет завоевать мир, чтобы люди были беспомощными, слепыми и никудышными. А начиналось всё так:

Давным-давно, за дальними горами, за тихими полями жили люди в мире и согласии. Они так любили, что понимали друг друга с полуслова, а иногда и с полувзгляда. Все спешили на помощь, если кто-то нуждался в ней. И только злобному Слепушу было скучно. Людей он сторонился и не любил их. Захотелось ему, чтобы все они были одинокими, как он. Тогда разослал он своих подданных по всему свету, чтобы они распространили вирус равнодушия.

И многие стали слепыми. Они разговаривали друг с другом, но никто никого не слышал.

Они улыбались друг другу, но нередко за пазухой держали камень. Эти люди разучились слышать ветер и шепот трав, перезвон звезд на небе и смех солнышка. Они больше не помогали друг другу, потому что не хотели пачкать руки. Они больше не верили в Свет. Не верили в Добро и были счастливы в своем одиночестве. Каждый сам по себе.

Но однажды людям стало очень плохо, а помочь им никто не пришел. Тогда им захотелось избавиться от вируса равнодушия, но у них не получалось. Потому что они не могли поверить в Свет, Надежду и Любовь.

– Вот теперь я хожу по свету и помогаю людям. Кому-то возвращаю Надежду, кому-то дарю Веру, иным помогаю заполнить сердце Любовью – тем, кому это нужно, кто готов стать лучше, – закончила рассказ Зрячушка.

Тогда измученная женщина заплакала. А Зрячушка обняла её за плечи и сказала:

– Ты добрая. Ложись спать. Помнишь поговорку: утро вечера мудрее? Всё завтра. Завтра…

– Завтра, – повторила мама девочки, засыпая…

* * *

– Мама! Смотри, какое утро! – закричала Мариша, как только открыла глаза.

– Мама! Посмотри, какая за окошком сирень!

– Мамочка! Какая ты красивая! – не успокаивалась Маришка.

Мама вспомнила о ночной гостье, посмотрела туда, где сидела Зрячушка… А её, как говорят в сказках, и след простыл. Лишь струился тёплый свет, будто солнечный, но более мягкий, от которого маленькая Мариша прозрела…

Екатерина Кириллова (DragoNita)

г. Саранск

Перерождение

«Кто я? Кто я? Кто я?» —

Эхо выло, вторя.

Ветер рвал громады чёрных туч.

Шум рождался в море,

Волны с ветром в ссоре

Яростно хлестали стены круч.

«Шкура цвета стали…

Для чего создали

Вы, о Боги, тварь из нитей тьмы?

Я навечно изгнан,

И Луною призван.

Нет спасенья из такой тюрьмы.

Зверь теперь я дикий?

Призрак ли безликий

Жить во тьме навеки обречён…»

Ночь плясала с бурей,

Шторм гудел, как улей

Кем-то разъярённых диких пчёл.

«Лунный лик сквозь тучи

Будет вечно мучить:

Тело рвать и душу на куски.

Бледное сиянье,

Волчье очертанье…

Душу тьма зажала, как в тиски.

Прежде я был плотник,

Опытный охотник,

Шутку злую преподнёс мне рок:

Выследил я зверя

И, в удачу веря,

Выдохнув, нажал я на курок.

Хоть был выстрел метким,

Зверь попался крепкий:

Рухнул, но не сдался до конца.

Мёртвый был как будто…

Дальше – помню смутно:

Рык, рывок и боль как от свинца.

Проклятый навечно

Волком бессердечным —

Перед смертью отомстил за боль.

Оборотнем стал я,

Шерсть блестит густая.

Мать волков, за что такая роль?»

Горько и печально

Выл луне прощально.

Эхо вой за скалы унесло.

«Тьме я не позволю

Радоваться горю,

Пусть же поглотит пучина зло».

Бросился с обрыва

И волна накрыла…

Вмиг в пучину зверя унесла.

Утром солнце встало,

Море засияло.

Бури не осталось и следа.

Бережно волною,

Пенною водою,

Парень был исторгнут Бездной вон.

Солнце было жарким

Золотым и ярким.

Вдруг раздался очень слабый стон.

Свет в глаза ударил,

Тьму уйти заставил.

Парень будто заново воскрес.

Шля молитвы Богу,

Он нашёл дорогу —

К вечеру дошёл до милых мест.

Видно уж селенье…

Чудное спасенье —

Спит село во власти тишины.

Сумерки сгущались…

Звёзды показались…

Слишком уж был ярким свет Луны.

Ветер клонит злаки…

Взвыли вдруг собаки,

Чуя в нём угрозу для людей.

Вдруг пропала сила…

Тело боль пронзила,

Будто вбили тысячу гвоздей.

И от боли дикой

Крик сменился рыком.

Когти. Лапы. Рук уж больше нет!

Волком обернулся!

Так недуг вернулся,

Лишь коснулся тела лунный свет.

Шкура серебрится,

Волчья шерсть лоснится,

Жёлтым янтарём горят глаза.

Сам себе не веря,

Стал огромным зверем,

А по морде потекла слеза…

Псов с цепей спустили

И в набат забили.

Рыщут волкодавы по пятам.

«Что же, кроме леса

Для меня нет места?

Жизнь поганым псам я не отдам!»

Свора настигает,

Лаем наполняет

Жуткой тишиной объятый лес.

А беглец – к обрыву,

К бурному заливу,

Чтоб принять судьбы тяжёлый крест.

«Солнца не дождаться…

Значит, буду драться!» —

Он издал утробный жуткий вой,

Страшно пасть оскалил.

Псы его зажали…

Оборотень дал собакам бой.

Клацая зубами,

Он сверкал глазами,

Ловко избегая их атак.

Смолкли рык и визги.

Всюду крови брызги.

Волк стоял средь порванных собак.

Кровь стекала с пасти.

Волк не волчьей масти

На утёсе лёг совсем без сил.

Утром рассветало.

Человек устало

Голову на руки опустил.

Сергобад Караги

г. Новосибирск

Ворчун

В солнечный летний день у ворот с вывеской «Прокат роботов и строительной техники», появился мужчина средних лет с маленькой девочкой, одетой в красное платье. Пока они общались между собой, к ним подошел розовощекий менеджер в строительной робе с логотипом компании «Робострой». Он дружески протянул руку мужчине, не забыв при этом приветливо подмигнуть его дочурке:

– Здравствуйте, меня зовут Сергеем. Я менеджер по аренде роботов, чем могу вам помочь?

– Здравствуйте, я Николай, а это моя дочь Анастасия. Мы хотим построить загородный дом, и нам для этого потребуется робот-строитель, – перешел к делу Николай.

На строительной площадке трудились около двадцати человекообразных роботов, с виду их движения были размеренными и неторопливыми.

– Давайте подойдем ближе, – пригласил Сергей, – пожалуйста, выбирайте любого.

– А какого из них вы нам посоветуете?

– В принципе они все подходят для ваших целей.

– Я ограничен в сроках и мне нужен кто-нибудь пошустрее, – глядя на неспешных роботов, пошутил Николай.

– А вы арендуйте нескольких роботов, – не растерялся менеджер.

– Мне бы не хотелось платить так дорого, – заколебался клиент.

– Ну тогда арендуйте модель РКМС – 4321. Вон того робота в красной каске, – указал жестом Сергей.

– А что он умеет делать?

– Он владеет девятью строительными специальностями и способен организовать работу четырех разнопрофильных ботов[2].

– Э-э-э, что-то вроде руководителя среднего звена?

– Да, это бот – мастер-строитель. У вас ведь есть домашние боты?

– Конечно, – горничная и водитель.

– Ворчун мог бы запросто организовать работу даже неквалифицированного персонала, такого, к примеру, как ваши домашние роботы. С ним вы можете существенно сократить сроки строительства!

– Аренда этого бота будет намного дороже, чем аренда обычного робота-строителя?

– Не намного, у нас сезон скидок на ботов-мастеров, считайте, что вам повезло!

– А почему этого бота вы называете Ворчуном?

– Говорят, его первый куратор был настоящим трудоголиком, поэтому этот робот тоже терпеть не может безделья. Вот и ворчит во время простоев.

– Оказывается у нас с ними больше общего, чем я считал раньше, – задумчиво произнес Николай.

– Несмотря на внешнюю схожесть с человеком, это все же робот, и вам следует очень внимательно отнестись к формулировке основной задачи, – заметил представитель фирмы. – Все ваши приказы должны быть односложными.

– Дабы исключить двусмысленные толкования и ложные интерпретации? – попытался сострить Николай.

– Знаете, это все же робот, а не пылесос какой-нибудь, – парировал менеджер.

– А почему нельзя ввести компьютерную программу со стандартным набором команд, как у робота-горничной или робота-водителя?

– Ворчун относится к категории квалифицированных ботов, на его подготовку было затрачено намного больше времени и сил, чем на те болванки, что трудятся у вас дома. Он больше может, больше понимает и, соответственно, сложнее в управлении, чем боты-исполнители. Для управления квалифицированным персоналом была специально создана программа вербализации. Эта программа перекодирует ваш словесный приказ в код, понятный роботу, – объяснил менеджер. – Однако следует научиться точно формулировать задачу. Если вы неправильно введете основную задачу, все последующие инструкции для робота будут иметь второстепенное значение, и вы потратите кучу времени на исправление своей ошибки.

– А что, разве нельзя заново будет ввести основную задачу?

– Такое перепрограммирование обойдется вам в круглую сумму.

– Хм, маркетинговый ход компании-производителя?

– Если угодно. Поэтому мы и предлагаем вам бесплатно пройти обучающий курс вербального программирования из четырех занятий.

– Мы хотим арендовать именно этого робота, – твердо сказал Николай.

– Ворчуна, в красной каске, да, папа!?

– Точно, дочка!

– Давайте пройдем в офис и оформим договор аренды. Так, до «отпуска» этого бота осталось 6 месяцев, вас устроит?

– Вполне.

– Тогда по рукам, – мужчины крепко пожали друг другу руки.

После схода с конвейера не все роботы приступали к работе. Базовые умения роботов-исполнителей были ограниченными и подходили далеко не для всех сфер деятельности. Более высокой производительности боты достигали после прохождения специального курса «общения» с человеком. Процесс обучения ботов занимал четыре года и был необходим для формирования их автономности. Обучаясь, роботы перенимали профессиональный опыт куратора, что расширяло их возможности и существенно повышало квалификацию. Вместе с практическим опытом боты нередко перенимали и черты характера своего наставника, становясь в чем-то похожими на своих «учителей».

Примерно раз в год ботам давался двухнедельный «отпуск» – это время было необходимо роботам для того, что бы пройти плановое обслуживание и ремонт. После всех отладок роботам предоставлялась виртуальная среда, где они завершали все невыполненные задания, накопившиеся за год.

– Папочка, смотри! Я нарисовала наш будущий домик, возьми его, пожалуйста! – Николай взял в руки рисунок.

На заднем плане детской рукой был нарисован двухэтажный дом, рядом с домом находился робот в красной каске. На переднем плане стояли три фигуры: мужчина, женщина, а между ними девочка. Большая женская фигура крепко держала за руку детскую, но отчего-то при этом смотрела в сторону.

– Молодец, дочка, я обязательно покажу Ворчуну твою работу! – Николай механически вложил детский рисунок в папку с надписью: «Документы на строительство дома».

– Папочка, а когда робот Ворчун построит наш дом, мамочка каждый день будет жить с нами?

– Я очень надеюсь на это, моё Солнышко, иди ко мне! – Николай взял на руки дочь и нежно прижал к себе.

Жена Николая в последнее время редко бывала дома, по долгу пропадая в командировках, отчего отношения с мужем испортились и постепенно сошли на нет. В глубине души Людмила сознавала, что все больше отдаляется от своей семьи, но такое положение вещей ее не пугало. Она была абсолютно уверенна, что все в ее жизни находится под контролем.

В строго назначенное время Николай явился на курсы по вербальному программированию, вместе с ним в помещении, напоминающем студенческую аудиторию, находились еще человек десять.

– Я хочу рассказать вам одну историю, – начал занятие преподаватель.

Лектор был невысокого роста с редеющими, зачесанными назад седыми волосами.

У одного человека был верный механический слуга, который работал на человека всю его жизнь. Когда жизнь хозяина подошла к завершению, он позвал своего работника и сказал ему: «Я умираю, у меня нет наследников, и поэтому я тебя отпускаю, можешь идти на все четыре стороны». После этих слов хозяин закрыл глаза и умер. Как вы думаете, что случилось после этого?

Руку поднял худощавый мужчина в очках:

– Похожую историю мы все читали в детстве, – прогнусавил он, – робот отправился путешествовать по миру и стал человеком.

– Увы, друзья мои! Практика оказалась прозаичнее научной фантастики. На деле механический слуга взял гаечный ключ, отвинтил им от своего туловища ноги и руки, разложив их строго по сторонам света.

– Профессор, а может это был примитивный робот-исполнитель, который просто не понял слов хозяина? – предположил тот же мужчина.

– Может и так. Может, наши роботы пока еще динозавры, а мы – всего лишь дикари. А может, будущее, о котором вы говорите, уже не за горами. Время покажет. Но что сегодня мы с вами должны вынести из этой истории?

– Нельзя давать роботам гаечные ключи? – нараспев уточнила белокурая девушка, на мгновение оторвав взгляд от пилочки для ногтей.

– Милые дамы, роботы не романтики, они не будут угадывать ваших желаний. Они будут выполнять ваши приказы! Всякий раз, желая отдать приказ, думайте о формулировке, прогнозируйте, что именно будет после этого делать ваш робот. В общем, как это ни парадоксально, если хотите, чтобы ваш робот поработал руками, вам придется поработать головой…

С головой у Николая был порядок, первый урок он усвоил. Поэтому, особенно не вдаваясь в детали, уже после первого занятия решил приступить к программированию. Рано утром он вызвал к себе Ворчуна и начал вводить основную задачу: «Начало инструкции. РКМС – 4321, я приказываю тебе построить дом по этим документам, – Николай передал Ворчуну папку с информацией на строительство дома. Конец инструкции». Основная задача была введена, и Николай вздохнул с облегчением. Оставалось отказаться на время от привычных удобств, передав в подчинение роботу-мастеру своих домашних ботов.

Ворчун открыл папку и приступил к сканированию.

– Простите, Николай, я не могу приступить к работе, – после нескольких часов молчания, объявил Ворчун.

– Почему?

– В папке, есть документ, который мне непонятен.

– Какой документ?

– Эскиз фасада, – Ворчун показал Николаю детский рисунок.

– Ах, этот. Это не документ, это – рисунок моей дочери Анастасии, он случайно попал в папку, – с улыбкой сказал Николай.

– А что он означает?

– Ну, это Настя нарисовала меня, себя и свою маму. На заднем плане наш будущий дом, который ты должен построить.

– А что означает этот рисунок?

– Я же ответил, он означает мою семью, мы все будем жить в этом доме.

– Но вы все нарисованы снаружи дома, а не внутри?

– Мы просто изображены стоящими перед домом!

– Вы нарисованы без касок. Без касок запрещено находиться на строящемся объекте.

– Когда мы приедем на стройку, то непременно наденем каски!

– Вы заказчики, у вас должны быть каски белого цвета.

– Хорошо, Ворчун, когда мы приедем на стройку, то непременно наденем именно белые каски, – пытаясь держать себя в руках, заверил Николай.

– Когда я буду строить, вы будете стоять рядом с домом, как изображено на рисунке? – не унимался робот.

– Нет, Ворчун, этот рисунок, он как фотоснимок, запечатлевает лишь мгновенье. Он показывает, что будет, после того как ты закончишь строительство.

– На фотоснимке запечатлено то, что уже было, а не то, что будет. Не ясна основная задача. Введите заново основную задачу. Пи-пи-пи, – Ворчун отключился.

Вечером Николай вызвал представителя компании «Робострой». Инженер обследовал робота, выслушал объяснения Николая.

– Скажите, вы посещали курсы по вербальному программированию? – вежливо спросил инженер.

– Да, но только первое занятие, – настороженно ответил Николай.

– О том, что произошло с вашим роботом, говорится на третьем занятии. Вы поместили в технические документы детский рисунок. Для робота – это нелогичный элемент, который он не может связать с остальной информацией и выполнить ваш приказ.

– Но я сделал это не специально, – начал было оправдываться Николай.

– Это уже не важно, дело сделано. Следует заново ввести основную задачу.

– У меня нет столько денег, я взял кредит и полностью потратил его на строительные материалы и аренду этого бота, – заволновался Николай.

– В принципе, я могу сейчас активировать Ворчуна, но в этом случае компания снимает с себя ответственность за результат работы.

– Звучит невесело, – расстроился Николай.

После недолгой паузы инженер продолжил:

– Если вы откажетесь от перепрограммирования, все же есть вероятность, что ваш бот сможет найти выход из ситуации. Но сто процентных гарантий никто давать не станет. Все будет зависеть только от вас. В каком-то смысле, вам придется на время стать куратором Ворчуна.

– Но я никогда этим раньше не занимался! – запротестовал Николай.

– Для Ворчуна это некритично. Более того, став на время куратором этого бота, вы получите частичный возврат денежных средств затраченных на его аренду! – оптимистично объявил инженер.

– Но зачем мое непрофессиональное кураторство нужно компании? – недоумевающее спросил Николай.

– Дело в том, что квалифицированные боты способны обучаться в естественной среде, общаясь с обычными людьми.

– То есть я работаю на компанию, в то время как изделие компании пытается работать на меня?! – не сдержался Николай.

– У вас есть выбор, – терпеливо напомнил инженер.

– Ну хорошо, а почему перепрограммирование такое дорогое?

– Если честно, мы не вводим заново основную задачу, – нехотя сознался инженер, – слишком ценен опыт, накопленный квалифицированными ботами.

– Как же вы поступаете?

– Роботу назначается наставник, помогающий решить сложную задачу. Кстати, процедура не из дешевых. Ну а клиент просто получает другого бота. Поэтому либо вы оплачиваете услуги куратора, либо сами на время становитесь этим куратором, – подвел черту инженер. – Если вы согласны, распишитесь здесь. Спасибо. Да, и все же прочтите до конца наше пособие по вербальному программированию и хорошо подумайте, что рассказать Ворчуну о рисунке. И пожалуйста, – инженер внимательно посмотрел на Николая, – без дополнительных объяснений не допускайте этого бота к работе.

На следующий день, словно гром среди ясного неба, Николай получил повестку в суд о разводе. Случилось то, чего он больше всего боялся. Сидя поздно вечером со стаканом крепкого алкоголя, Николай позвал Ворчуна. Окинув мутным взглядом робота, мужчина произнес:

– Теперь я точно знаю, что означает рисунок моей дочери. Дом не главное. Главное, чтобы мы оставались вместе. Моя семья, ты понимаешь, Ворчун?!

Николай не услышал, что ответил ему робот, потому что уже через мгновение провалился в тяжелый и беспокойный сон.

А дальше был бракоразводный процесс, запой, сложности на работе и как скорая помощь – визит старенькой мамы. В заботах пролетели шесть месяцев, и однажды утром Николай и маленькая Анастасия получили приглашение от Сергея, менеджера компании «Роботострой». Дом для семьи был готов. Только вот семьи, которая была еще полгода назад, уже не существовало. Николай вспомнил, как они с дочерью несколько месяцев назад выбирали робота-строителя, как мечтали жить в этом доме втроем. Но сейчас дом придется продать. От этой мысли Николаю сделалось тоскливо, и он крепко прижал к себе дочь.

Людмила всегда и во всем стремилась достичь большего, и даже когда пришлось выбирать между карьерой и семьей, амбиции деловой женщины взяли верх над материнским инстинктом. Сегодня ей пришло приглашение из компании «Робострой». И еще один конверт без обратного адреса, в который был вложен детский рисунок…

В машине Людмила бережно развернула рисунок, и на не нее нахлынули воспоминания. Мир замер. Что-то внутри нее перевернулось. Все, что было важным до этого мгновенья, вдруг потеряло смысл. Все, кроме одного. Горячие слезы катились не останавливаясь. Построенный роботом дом был совсем как на рисунке ее малышки. Входная дверь оказалась не заперта. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Людмила услышала голосок своей дочери, ее сердце сжалось и забилось быстрее, она прибавила шаг. В детской комнате стояли Николай и Настя, по-прежнему вдвоем. Людмила тихо подошла сзади и остановилась.

Спустя два часа из нового дома, крепко взявшись за руки, вышли три человека: мужчина, женщина и маленькая счастливая девочка. Все сложилось как нельзя лучше. Ворчун завершил все свои задания, его отпуск будет коротким и потому счастливым.

Арсений Кручинин

г. Иваново

Мертвый лик Луны

Сны сбываются…

1.

Джонатану Нэшу было семьдесят пять. Он жил на небольшом ранчо в самом сердце Дикого Запада. Он был глубоким, но все еще живым старцем. В свои семьдесят пять Нэш исправно справлял малую нужду, не доводя дело до встречи с мокрыми простынями рано утром. Почему рано утром? Потому что в его возрасте люди спят мало: им уже не нужно набираться за ночь сил, дабы весь день трудиться и отдаваться эмоциям. Жизнь идет своим чередом, и никакие волнения уже не предусмотрены. Обычный стакан чая в четыре утра, сидение в кресле-качалке на веранде своего полуразвалившегося от старости дома, порция жиденькой пищи, способной самостоятельно, без помощи жевательных движений добираться до ссыхающегося желудка. Недолгое чтение старых журналов, после чего был слышен немного раздражающий, с хрипотцой, храп. Получасовые или часовые прогулки по ранчо. Ну и некоторые другие дела по хозяйству, выполнявшиеся уже автоматически, а не в хронологическом порядке и не с той подвижностью, которую мы наблюдаем в более юные годы. И, конечно же, нельзя забывать о ежедневной порции никотина в размере одной пачки, употреблявшейся в течение долгих лет и неуменьшающейся, несмотря на давние предостережения медиков. Раз в неделю его навещала любимая и любящая внучка, привозившая продукты, иногда свежие газеты и проводившая со стариком целый день. Уезжая, она никогда нее забывала потрепать его по белоснежной шевелюре, именно шевелюре, которая сохранилась у этого человека до глубокой старости. До боли знакомая фраза: «Дедушка, будь молодцом, крепись, не впадай в маразм. Я приеду в следующую среду» – успокаивала одинокого старика и давала хоть какие-то силы.

В течение десяти лет, с того дня, как умерла его жена, он жил отшельником. На первых порах надоедливые родственники одолевали его своими визитами вежливости. Они скорбели или делали вид, что сочувствуют Джону. Много громких фраз звучало в то время. Ему было невыносимо слушать все эти заранее спланированные разговоры от людей, ни разу не навестивших его больную жену. А теперь они пытались «замолить грехи» и нетерпеливо ждали, что после этой смерти бедного старика хватит удар, и он также отправится к праотцам.

Однажды дошло до того, что, собравшись вместе (в тот день они приехали все, за исключением Нэнси, его внучки), эти кровопийцы пытались заживо похоронить Нэша, решив отправить Джона в дом престарелых. Этого он уже не выдержал. Мало того, что они изгалялись над его усопшей женой, произнося слова сочувствия с ухмылкой в глазах, так еще захотели упечь его в эту поганую стариковскую тюрьму. «А не пойти ли вам всем куда подальше. Никогда я не буду отдыхать в психушке. И лучше вам не напоминать мне об этом и поскорее убраться из моего дома, чтобы никогда сюда не возвращаться. Сучье вы отродье», – так заявил им Джон. А крепкие слова он любил и зачастую использовал. «А если вам так не нравится, то я могу сходить в кладовую, достать оттуда ружье, и после этого вам долго не придется сидеть на ваших гнусных задницах. Ну как, устраивает такой вариант? Если нет, пошли вон». И это убедительно подействовало. Через пять минут звук удаляющихся автомобилей доставил неописуемую радость старому Нэшу.

И в течение этих десяти лет он с нетерпением ждал той долгожданной среды, когда приезжала его внучка. Только с ней он мог поговорить о своих стариковских проблемах, и она всегда выслушивала, не проявляя ни капли нетерпения. Только с ней он мог вспомнить свою любимую жену, которая провела с Нэнси почти все ее детство. И, наконец, только в ней он ощущал жизнь, ту самую настоящую жизнь, которой и сам жил когда-то. А жизнь его была не то чтобы бурная, но нельзя сказать, что и скучная. Вероятно, глядя на нее, он узнавал себя. Он всегда желал остаться молодым, красивым, сильным, и ему это удавалось в разговорах с внучкой. Эта милая, голубоглазая, светловолосая, стройная девушка, немного походившая на мальчишку, но с явно выраженной женственностью, напоминала ему его жену – Глорию… Сколько было прожито солнечных сказочных дней вместе. Вернуть бы все, да видно не получится. Жизнь – единственная вещь, которая тяжким бременем накладывает на человека отпечаток смерти. Как сказал великий: «Для чего мы живем? Для того чтобы умереть». И этот конец ждет всех. Кто и для чего придумал все это – неизвестно. Но, наверное, так правильно, так и нужно было сделать. Выше головы не прыгнешь. И тот, кто все это создал, не смог прыгнуть. А куда уж нам сотворить большее.

2.

«Эй, Джон, старый пердун. Пора вставать. Тем более что уже пора помочиться, время четыре утра», – так рассуждал сам с собой проснувшийся Джонатан Нэш. Он с трудом поднялся с кровати. Бедные старые кости так и трещали от утренней прохлады. Надев старые брюки, майку и тапочки он стал передвигать свои больные ноги к входной двери. Когда он вышел, его всего передернуло. На улице стоял собачий холод. Он хотел вернуться в дом, но мочевой пузырь давал о себе знать все острее, и ему необходимо было облегчиться. Светало. Воздух был наполнен утренней свежестью. Джон вдохнул полной грудью, и все внутренности обожгло. Сделав свои дела в туалете, он вернулся в дом. Что-то ему показалось неуютным, как будто во всех комнатах сделали перестановку. Ощущение поганое, особенно в такие годы. Забываешь, где что находится. Немного придя в себя, Джон направился в кухню. Поставил чайник на плиту и с удовольствием сел в кресло, стоявшее у окна. Ноги болели. Он смотрел в окно. Взгляд был каким-то бесцветным, бесчувственным и глупым. Он смотрел в одну точку и ни о чем не думал. Так часто случается, даже не со стариками. Он смотрел вперед. Безграничное пространство открывалось его взору. Небо и земля сплетались у горизонта и образовывали некий край, некий тупик, до которого, к сожалению, не добраться. Кажется, рукой подать. Взять в одну руку небо, в другую – землю, отделить их друг от друга, и ты уже в другом, неизведанном, притягивающем и пугающем мире, где ты – одинокий странник, пилигрим, не знающий, как попал в это пространство… На плите засвистел чайник. Джон очухался, встал, выключил чайник, бросил в бокал пакетик чая и залил кипятком. Еще несколько секунд и наступит блаженство. Чашка горячего чая в это прохладное утро чарует, согревает, дает новые импульсы жизни. Душевненько. Приятно сидеть утром у окна, смотреть вдаль и пить чай. Солнце с неумолимостью набирало обороты. Вот уже совсем стало светло. С чаем было покончено. Настал черед сигарет. Это еще приятнее. Сидеть, курить и ни о чем не думать. Или думать о вечном. Зачем старику вечность? Она его ждет после. А сейчас? А сейчас он просто курит.

Пришло время завтрака. В это утро ему захотелось съесть сэндвич. Оказалось, что такое лакомство у него есть. Иногда приятно съесть огромный сэндвич, запивая пивом. Пиво тоже нашлось. Здорово. Теперь день будет тянуться невероятно долго. Ведь уже совсем светло. Этот постоянный свет давит. Если бы еще что-то делать, то это ничего. Времени не замечаешь. А старому Нэшу это в тягость. Он сел в свое любимое кресло-качалку на веранде, закурил сигарету и стал читать какую-то старую газету. Он читал еще об одном случае из хроники об НЛО. Бедные люди. Навыдумывают себе летающие тарелки и рассказывают об этом на каждом углу. Джон никогда не верил этому. А раз мы сами не видели ни одного живого существа с другой планеты иной цивилизации, внеземной, конечно же, то мы этим басням не верим. И зачем вообще об этом пишут. Только зря время тратят и свое, и читателей. Он переметнулся на светскую хронику, потом на политику и, как обычно бывает, на последней странице прочел спортивное обозрение двухгодичной давности. Глаза устали. Немного кружилась голова. Джон посмотрел на свои наручные часы и обнаружил к своему удивлению, раздражению и всем прочим отрицательным эмоциям, что прошел всего час с тех пор, как он начал читать. Ему казалось, что уже далеко за полдень. Но он ошибся. Что же такого сделать? Встав с кресла, он немного поскрипел своими костями и вышел во двор. Солнце палило. Было душно и жарко. Он решил пройтись по своему ранчо. Иди Джон, любуйся природой. Она прекрасна в своей наготе. У нее множество лиц, она многогранна. Никогда не пытайся играть с ней без правил. Обанкротит. Иди и наслаждайся. После получаса ходьбы ноги заболели. Надо было возвращаться. А что делать там, дома? Снова сидеть в кресле. Не стоит. Лучше полежать на диване и посмотреть телевизор. Войдя в комнату, он снова почувствовал что-то неладное. Опять что-то изменилось. К чему бы это? Может быть, с ним скоро что-нибудь случится? Да что с ним может произойти в его семьдесят пять? Да еще в такой глуши. Ах! Точно! Послезавтра будет среда и встреча с внучкой. Как же он ее любит. Души в ней не чает. Она такая красивая и молодая, полная сил. Чудо, а не девочка. Прелестница. Настоящая женщина. Сильная, уверенная в себе, оригинальная и, черт возьми, сексуальная. Джон улыбнулся. Скорей бы минули эти два дня, и свершилось очередное чудо. Поболтать с ней, просто услышать ее голос – этот звонкий, задорный и веселый голос. Увидеть ее улыбающееся лицо и самому улыбнуться. Очиститься, обновить душу, принять ее энергию и отдать взамен свою любовь и тепло этому нежному созданию. Как она там живет – одна в огромном городе? Слава богу, у нее есть молодой человек, который сможет о ней позаботиться. Старик просто расцвел, он сбросил с себя эту удушающую обстановку и нажатием кнопки пульта включил телевизор. Все одно и то же: обычное старое ковбойское кино с Джоном Уэйном, какая-то немыслимая и никому ненужная реклама полиэтиленовых пакетов, предназначенных непонятно для чего. Потом еще один фильм, но уже современный, под который старый Нэш немного вздремнул и всхрапнул.

Объятый все теми же солнечными лучами, он проснулся и решил отобедать. Устроил себе просто роскошное пиршество. Тарелка вермишелевого супа с бульонным кубиком «Магги» и большим количеством лука. На второе сегодня подавалась гречневая каша с маслом. Стакан чая и пара привлекательных поджаристых хрустящих хлебцев. А на десерт несколько таблеток от боли в суставах. Превосходно. Фантазия автора просто безгранична. На часах два после полудня. Это уже неплохо. На улице подул сильный ветер. Выходить не было смысла. Перекати-поле неслись с неимоверной скоростью по раскаленной земле. Придется снова смотреть телевизор. На этот раз была самая худшая развлекательная программа «Угадай три слова, на каждое по три попытки. Угадаешь – приз твой, не угадаешь – получишь смачный пинок под зад. И катись обратно в свою Алабаму». Джон саркастически улыбнулся. Ему до безумия нравились эти тупые люди, которые с жадными глазами забирали приз или, поджав уши, уходили под неистовый хохот зрителей в зале. Забавно. Советую, посмотрите как-нибудь, и вы насмеетесь на всю оставшуюся жизнь. Передача закончилась. Что же делать дальше? Потребовалась еще одна сигарета. В телевизоре какой-то мафиози купался в деньгах, а бедный сыщик вылезал, как обычно, из кучи дерьма, но достав важную и уничтожающую улику. Какая-то безумная дама вопила на всю улицу, что ее только что изнасиловали инопланетяне. В новостях президент Клинтон публично отказывался от своих любовных похождений. Мол, не было такого вовсе. И эта Моника – жадная, лживая сука, которая бесится с жиру. Наверное, есть из-за чего. В России курс рубля совершенно упал. Рубль опал. Кризис.

Чего только не делается в мире: там война, там кризис, там на деревья бирки вешают. У одних голод, у других от ожирения мозги пухнут. В какое время мы живем, люди. Ото всего этого Джону захотелось в туалет. Это же невозможно, сами себя уничтожаем. Облегчение наступило нескоро, видимо, запор. А может быть, запор в мозгах? Нет, слава богу. Джону не до этого. У него только в кишках. Скоро уже ужинать. Ужин – это счастье, ужин – это почти конец дня. Это похоже на ожидание смерти. «Да пошли вы все к чертям собачьим. Это значит, что сегодняшний день заканчивается, и уже только через день приедет Нэнси. И тогда, дай бог, чтобы день тянулся как можно дольше», – сказал Джон и успокоился. Сел в кресло-качалку, закурил сигарету и посмотрел на вечернее небо…

3.

Смеркалось. Джон сидел в своем любимом кресле на веранде дома. Он смотрел вперед, в эту глубокую, темную, безграничную даль. Его завораживал вид тускнеющего света, плавно переходящего в черную темноту ночи. Он любил смотреть на звезды. Эти пилигримы, вечные странники, блуждающие по необъятным просторам Вселенной, казались ему страдающими тяжкой болезнью путниками. И в то же время он завидовал звездам, которые могли так свободно передвигаться по широко раскинувшимся полям галактики. Его всегда привлекала эта бездна. Он всю жизнь мечтал узнать, что же там такое? Что скрывает за собой эта Пустота, в которую мы с остервенением, возбуждением впиваемся взглядом и не можем оторваться. Чем она нас чарует? Чем дурманит? Джон хотел обозреть необозримое, объять необъятное. Понять то, что скрыто от нашего понимания. Он страдал оттого, что ему этого не дано, что он так и останется в неведении, так и умрет, не поняв своим умом тайны Вселенной.

Между часто натыканными звездами виднелся огромный шар, излучающий неяркий свет. То была Луна. Она была еще не совсем полной, еще пара штрихов, еще пару дней цветения, и она гордо и полно вступит во владение ночного неба. Она закончит свой рост и на несколько дней станет самым прекрасным существом во всей Вселенной. Джон очень часто, да почти всегда, смотрел на Луну с замиранием в сердце. Особенно его привлекала полная Луна. Приятные воспоминания накатывали в такие дни. Он вспоминал свою молодость, свою юную подругу, впоследствии ставшую его женой. Вспоминал теплые летние ночи, когда они с Глорией гуляли по паркам родного городка. Он вспоминал испепеляющие, страстные взгляды, объятия, поцелуи. И невольной свидетельницей этого счастья оказывалась Луна, дарующая им немного интимного, эротического тусклого света. Луна не злоупотребляла своим величием в такие ночи. Она заботилась, оберегала нежные сердца влюбленных. Она давала им простор, не ограничивая их ни в чем. Может быть, она любила их? Скорее всего – да! Ночь, темнота, Луна – всегда любят влюбленных. Джон не раз благодарил Луну за прекрасно проведенное время. И она отвечала ему еще большей любовью.

И сейчас она казалась Джону такой же прекрасной и волнующей, будоражащей и немного зловещей. В этот вечер Джон очень долго наблюдал за восходом Луны и грациозными движениями, которые она исполняла во все это время.

Джон закурил, и маленький огонек от зажженной сигареты казался ему той же самой Луной, только в миниатюрном виде. Он затягивался и смотрел на кончик сигареты, пока она не истлела и огонек не задремал. Вот так вот и Луна: сначала нарождается, а потом гаснет, засыпает. Джон вновь кинул свой усталый взгляд на ночное небо и, конечно же, на Луну. Но что это? Откуда появились эти очертания на кажущейся мертвой поверхности Луны? Очень тускло, почти контурно на Луне появилась какая-то фигура, отдаленно напоминающая женскую. Но она была так размыта, так неразличима, что ее очень трудно было заметить невооруженным глазом. Нет, не подумайте, что у Джона был какой-то необыкновенный дар видеть вещи в перспективе. Да к тому же он был уже подслеповат. Но что-то дернулось у него в мозгу. Он закрыл глаза, потряс головой, ущипнул себя. Немного вскрикнув от боли, он понял, что не спит. Наверное, наваждение какое-то. Он еще раз посмотрел на Луну. И что же? Очертания фигуры проглядывались уже более отчетливо. Джону стало больно смотреть на это светило. Он бросил взгляд в сторону и, чтобы отвлечься, закурил. Но его неминуемо тянуло взглянуть туда еще раз. Этот образ притягивал, не давал ни на чем сосредоточить внимание. Джону показалось, что если он посмотрит еще раз, то ослепнет или умрет. Он был немного расстроен таким поворотом событий, даже испуган. Хотя чего ему бояться? Он всего лишь смотрел на Луну, а на Луне, как известно, в определенные моменты можно разглядеть очертания лица. Это кратеры Луны, которые образуют некое подобие человеческого лица. Это очень забавная, интересная и красивая штука. Так что Джону нечего было бояться. Но что-то его смущало. Какое-то нехорошее предчувствие бродило у него в голове. Без сигареты здесь не разобраться. Он снова закурил. Из-за выпускаемого им дыма ничего не было видно. И это нравилось Джону. Как будто какой-то туман заволок все вокруг, и нельзя двинуться с места. Боишься попасть в ловушку, неудачно ступить и провалиться в тартарары. И здесь же чувствовался покой, веяло усыпляющим, мерным дыханием спокойствия.

Прошло уже минут десять, но Джон еще ни разу не обратил свой взор к Луне. Ему безумно хотелось, но он боялся. В какой-то момент он превозмог себя, вырвался из этого тумана, и Луна предстала перед ним во всем своем блеске. Светлая, круглая, красивая, радостная, освежающая и все с теми же непонятными очертаниями женского тела. А почему именно женского? Но Луна ведь женского рода. Отсюда и видение женщины. Джон больше не мог смотреть на это: он нервничал и радовался, боялся и не скрывал своего восхищения, улыбался и…

Было уже поздно. Джон поднялся и пошел в дом. Выкурив еще одну сигарету, он лег в постель и заснул. Джонатан Нэш еще не знал, что Луна очень скоро станет полной, и наступит полнолуние!

4.

На следующий день Джон проснулся необыкновенно поздно. Он как будто забыл все, что произошло прошлым вечером. Никаких воспоминаний. Все улетучилось, ушло. День прошел в тех же заботах, что и предыдущий. Только голова немного разболелась. По этому поводу Джон решил немного расслабиться и выпил полстакана виски, хранившегося еще со времен их совместной жизни с Глорией. После ее смерти, он напился только однажды. Хотя ему и было в то время уже шестьдесят пять, но то одиночество, которое на него напало, ту трагедию, что ему пришлось пережить, он смог заглушить только при помощи полбутылки виски. Потом, конечно, он проклял все на свете, так как чувствовал себя просто ужасно. А сейчас небольшая доза алкоголя всего-навсего успокоила старого Нэша. Он забылся. Сидел в кресле и просто спал. Он не видел никаких снов, никаких видений и тем более кошмаров. Он спокойно спал, как только могут спать старые люди. Это продолжалось довольно-таки долго. К четырем часам вечера он все же проснулся и поел. Поспав и поев, почувствовал себя намного лучше. Голова была здоровая и ясная. Захотелось пройтись. Гулял он сегодня довольно долго, около полутора часов. Ноги не болели совершенно, и сам он весь был такой бодренький, каким давно уже не бывал. Джон не спеша шел по ранчо, прислушиваясь к чуть слышным завываниям ветра, и безбожно курил. Никотин никак не влиял на его организм. Он просто привык держать во рту сигарету и вдыхать едкий табачный дым. Посмотрев на небо, увидел еле проглядывающееся очертание Луны. Но нисколько не удивился, ничего ему не вспомнилось. Он шагал и шагал по раскаленной от дневного солнца земле.

Часам к восьми вечера, когда уже основательно стемнело, Джон уселся на веранде и задумался. О чем он думал? Скорее всего, о предстоящей встрече с внучкой. О чем он будет говорить с ней завтра? Что она ему расскажет? Его это очень интересовало. А ведь у него ничего такого не произошло за последнюю неделю. Что же он будет рассказывать? Да, наверное, как всегда, о чем-нибудь поговорит, что-нибудь вспомнит.

Небо уже окутала ночь, а Джон все размышлял да размышлял. Но вот перед его взором вновь возникла Луна. Она уже немного пополнела, и стало ясно, что завтра будет полнолуние. И опять это образ, опять те же, уже знакомые, очертания женской фигуры. Она уже почти полностью обрисовалась, и было в этом что-то символическое, чего ранее Джон не замечал. А может, этого и не было раньше, может быть, это впервые приключилось. Или он этого просто не замечал? А теперь он понял, что вместе с рождением Луны рождается и этот образ. Они появляются параллельно и даже, может быть, зависят друг от друга. Джон радовался этому необъяснимому явлению. Будет что рассказать внучке. А если все это только галлюцинация, если всего этого на самом деле нет? Но Джон сразу отбросил эту мысль. Он стал убеждать себя, что все происходящее реально и происходит именно с ним, а не с каким-нибудь фермером из Техаса, который, увидев это видение, сразу бы растрезвонил на весь мир историю об инопланетянах. Фу, какая пошлость!

Сегодня Джон неотрывно смотрел на Луну. Вчерашнего ощущения страха не было. Луна ему нравилась, а еще больше радовала глаз та женщина. С небольшой каплей смущения Джон представил себе, что между ним и этой женщиной (теперь она казалась ему уже полностью живым, реальным, осязаемым существом) возникла какая-то связь. Они любовники! Джон испугался и обрадовался этой мысли. И что-то в нем всколыхнулось, что-то проснулось в его старческом теле, какая-то живая струна, какой-то ледяной ручеек, обжигающий изнутри. А снаружи он весь прямо-таки пылал. И было из-за чего.

Джон видел прекрасную, стройную, темноволосую женщину. Ее белое развевающееся платье окутывало и как бы закрывало от посторонних взглядов поверхность Луны. Красивые вьющиеся локоны грациозно ниспадали на обнаженные плечи. И во всем ее облике чувствовалось что-то теплое, приятное, возбуждающее и притягивающее. Глаза казались бездонными колодцами, уходящими далеко и глубоко за пределы этого мира, за пределы человеческого сознания. В них чувствовалось начало конца, необъятное пространство бытия, запредельная мировая сущность величия. Это не была ни королева, ни нимфа, ни тем более современная топ-модель. Это было Совершенство, умопомрачительное создание творца. Это был далекий, недосягаемый предел для простого смертного. Этого нельзя было понять, объяснить, доказать и придать надлежащую форму. Это было Нечто. Джон с каждой минутой все больше и больше наслаждался видимым. А это Нечто (хотя лучше было бы сказать – эта Женщина) не давало ему ни на минуту расслабиться. Он находился в постоянном напряжении. А что будет дальше? Что за этим сокрыто? Джону хотелось приблизиться к ней, дотронуться до нее, почувствовать своим телом, что это перед ним. Но, увы, к сожалению, это было невозможно. И ему оставалось только восторженно, любовно, экстатически наблюдать все это с земли, с этого обиталища бедного, неумелого, непонимающего и не имеющего права ни на что большее, запредельное, человека. Это продолжалось около получаса, а потом резко исчезло. Но Джон еще пару минут тупо смотрел в небо и наслаждался. Очнувшись, он сказал себе, что это все бред, и пошел спать. Но уснул он не сразу, в его глаза очень настойчиво пробивалось это Нечто.

Продолжение в следующем выпуске…

Виктор Мельников

г. Тихорецк, Краснодарский край

Там, где скрывается правда

1

Как такое произошло – ума не приложу. Возвращаюсь домой с работы. Вечереет. Схожу с троллейбуса, срывается мелкий снег, довольно прохладно – ёжусь; иду привычным путём, по проспекту Тихорецкий, на углу магазина «Монарх» и улицы Суворова поворачиваю вправо. Темно. Здесь всегда нет света, хулиганы фонари поразбивали. Управы на них нет! В этом переулке всегда людей мало. Тёмный участок метров пятьдесят. Ускоряю шаг. На всякий случай. Ныряю во двор жилого дома, рядом детский сад, огороженный сетчатым забором – в нём дыра. Так ближе, если срезать путь. Пролезаю. По натоптанной тропинке, покрытой тонким льдом, скольжу вниз с пригорка. А вон и моя пятиэтажка! Осталось совсем чуть-чуть, минуты через две буду дома, в тепле. Аня позвонила, сказала, что ужин готов. В пакете бутылка «вермута», согреюсь. В институте выпивали, у Артюхина день рождения, круглая дата, сорок лет. Я бы не смог, чтобы не выпить ещё, но уже дома, тет-а-тет с женой. Так поступаю редко, но сегодня можно. Тем более Антошка у бабушки, а это ещё и повод заняться любовью, не заботясь, что сын не спит и может услышать…

Я был почти у порога дома, оставалось пройти грязный подъезд, подняться на второй этаж, но вдруг, взявшийся из ниоткуда голубой туман – или дым, я так и не понял – окутывает меня с ног до головы. Он светится подобно фосфору в темноте. В ушах слышится треск, как будто звучит ненастроенный радиоприёмник на волну радиостанции.

Я потерял ориентир – куда идти? Остановился. Не наткнуться бы на невидимое препятствие – я вытянул руку. Земля под ногами задрожала. Землетрясение? С последней надеждой кидаю взгляд на небо – туман спиралью упирается в звёзды. И вот так же неожиданно треск начинает стихать, пелена голубого свечения медленно рассеялась.

Я неоднократно видел, как на красном закатном небе скрывается за горизонтом солнечный диск. Однако появление зелёного луча над поверхностью незнакомого озера меня удивило. Я вспомнил строки Заболоцкого:

Луч, подобный изумруду,

Золотого счастья ключ —

Я его ещё добуду,

Мой зелёный слабый луч…

Как физик, причины возникновения этого необыкновенного зрелища я мог легко объяснить, опираясь даже на знания, полученные в школе: достаточно вспомнить закон преломления света. Но как я оказался на берегу озера?

Оглядываюсь. Скалистый обрыв стометровой стеной окружает меня и впадину, на дне которой незнакомое озеро. И я на его берегу. Воистину: шёл в комнату, попал в другую.

2

Достаю сотовый, пытаюсь позвонить домой. Анна убьёт, если я не предупрежу, что задержусь. А скажи ей правду – не поверит! Меньше пить, скажет, надо на работе. От волнения у меня очки даже запотели.

Батарея садится – зараза! Нахожу нужный номер, делаю вызов – связи нет! Чёрт подери, смотрю на индикацию приёма сигнала – пусто. Отключаю телефон совсем. Может, на возвышенности сигнал будет присутствовать? Бегу по пологому склону наверх – на самый край обрыва, конечно, быстро не взберёшься, большая высота, надо искать тропинку, тем более – вечером, на закате, это глупо. Останавливаюсь, здесь нормально, предполагаю. Включаю телефон – связи нет. Подняться ещё выше? Есть ли смысл? Нет, наверно. Телефон отключаю снова: батарею надо экономить. На сколько минут её хватит, если не отключать? Часа на три, думаю.

Спускаюсь вниз – надо возвратиться на прежнее место. Уже совсем стемнело и найти ту самую точку, на которой я стоял как вкопанный, когда увидел озеро и зелёный луч, почти нет возможности. Почему возникла такая мысль, не имею понятия, но так, уверен, будет лучше.

Кажется, здесь. Сажусь на холодную каменистую почву, под зад подкладываю перчатки. Окружающая температура низкая, но, ощущаю, плюсовая, градусов десять или двенадцать выше нуля. В Питере, наверно, минус один и влажность процентов семьдесят – верится, я бы околел сейчас! На мне плотная дублёнка, под ней костюм и рубашка; а под синтетические брюки ничего не поддето – Аня всегда предупреждала, мол, надевай тонкое трико, теплее будет. Что ж, цистит-простатит обеспечен. В лучшем случае.

Вспоминаю про «вермут». Как он кстати!

Вытащить пробку невозможно, и я просто отбиваю горлышко о выступ скальной породы. Делаю глоток. Один, второй… Острые края режут губы, я чувствую привкус крови – вино и кровь одно и то же. В моём положении – всё равно. Неужели я сошёл с ума? Или умер? Щёлкнув себя по носу, понимаю, что это не так. Тогда – в чём же дело? Вопросы, вопросы, вопросы. Логики никакой.

Я долго не могу уснуть. Бутылка пустая, валяется рядом. «Вермут» согрел, но мысли не упорядочил. В институте завтра скажут, Магеровский опаздывает, а через час Артюхин позвонит жене и спросит, не заболел ли я?.. Нет, Аня сегодня вечером сама созвонится с Артюхиным и поинтересуется, не продолжил я застолье у него дома? Нет, ответит Артюхин и удивится, что меня до сих пор нет дома. Загулял, пошутит он. И Аня расплачется, скажет, за десять лет совместной жизни мой Саша никогда не гулял, не может быть! Артюхин попробует её успокоить, но у него это не получится. И тогда моя Анечка позвонит в милицию. Ей посоветуют обратиться через три дня с заявлением, и она ещё больше расстроится.

– Мужчина, проснитесь! – меня настойчиво толкала чья-то рука. Я открыл глаза. – Замёрзнете! Вам помочь?

– Нет, – отрезал я и подскочил на ноги. Боже, я спал возле своего дома, рядом с подъездом на промерзшем асфальте. Какая удача, надеюсь, что не увидел Сафроныч, сосед с первого этажа, а то бы весь дом языками чесал.

Незнакомец пожал плечами и удалился, бросив несколько слов самому себе, наверное:

– Понажираются! А с виду – культурный.

Жена встретила, как обычно, сдержанной улыбкой.

– Сколько время? – спросил я.

– Ровно восемь вечера.

– Я не опоздал?

– Как раз вовремя, ужин тёплый. Мой руки, садись есть. Кстати, а что это с твоими губами? Они в крови.

Я молниеносно протёр губы тыльной стороной руки – действительно!

– Порезался об острые края пивной банки, – соврал. – У Артюхина день рождения был.

– Знаю, – говорит жена. – С каких это пор ты пиво стал пить? Это не твой напиток, не замечала раньше, кстати.

Сажусь за стол. Аппетита нет. И того сексуального желания, которое испытывал, когда возвращался домой – тоже.

– Не заболел? – уточняет моя заботливая жёнушка.

– Нет, просто устал.

Она махнула неоднозначно рукой. Но я не мог с собой совладать. Бессилие овладело моим телом. В голове творилась полная неразбериха мыслей – это беспокоило больше, ибо как учёный я знал: такое происходит от потрясения.

3

Уснул только под утро.

Будильник разбудил резким звонком. Я с трудом просыпаюсь. Аня перевернулась на другой бок, повернувшись ко мне спиной. Это что-то новенькое: всегда вставала вместе со мной. Осерчала, наверное, что я пришёл поддатый. Это и к лучшему, иногда жену надо позлить.

Одеваюсь быстро. Выхожу на лестничную площадку.

Возле подъезда осматриваю то место, где окутал меня туман. Ничего подозрительного.

На работу прихожу раньше всех. Иду в свой кабинет, завариваю кофе.

Заходит Артюхин. Лицо помято. Видимо, последовало продолжение праздника, но уже дома, с друзьями и родственниками. Мог бы сегодня не выйти, как начальник. Но, зная его характер, понимаю, что такое вряд ли возможно, слишком ответственный человек.

– Доброе утро, Александр Петрович!

– Доброе, – отвечаю, – Михаил Иванович.

– Раненько что-то ты сегодня, раненько. То всегда опаздываешь…

– Не заспалось.

– Оно и понятно. Чрезмерное употребление спиртных напитков может привести к бессоннице. Кофе ещё есть?

– Заварить?

– Не откажусь.

– Правда, только одноразовый пакетик. Со сливками.

– Пойдёт.

Я засыпал кофе в чашку, залил кипятком.

– Александр Петрович, – начал говорить Артюхин о работе, как обычно это бывает с утра, – для нас принципиально важно, что в быстром реакторе при каждом акте деления ядер образуется большее количество нейтронов, которые могут быть использованы для интенсивного превращения и-238 в делящийся изотоп плутония Ри-239. Это превращение происходит в результате ядерной реакции. – он написал на клочке бумаги формулу, протянул мне.

Я его не слушал – делал вид, что слушаю. Хотя прекрасно понимал: он говорит, что существующая технология атомной энергетики, основанная на так называемых «тепловых» ядерных реакторах с водяным или графитовым замедлителем нейтронов, не может обеспечить развития крупномасштабной атомной энергетики – это связано с низкой эффективностью использования природного урана в таких реакторах. Я по-прежнему думал о вчерашнем событии. Если говорить языком фантаста, то вчера произошла телепортация тела из одной точки в другую и – обратно. Какие законы физики были задействованы – спросить было не у кого.

– Александр Петрович, голубчик, я кому – стенам рассказываю? Ты меня слышишь?

– Да, Михаил Иванович, слышу.

– Но не понимаю, – закончил он за меня фразу. – Что случилось?

Я не хотел вначале рассказывать то, что произошло вчера, но неведомая сила сама развязала язык. Тем более он уличил меня в абстракции.

* * *

Он долго молчал, глядя в окно, потом спросил:

– А сам-то веришь в этот полный бред?

– Нет, – ответил я.

– Врёшь, Александр Петрович, нагло врёшь. Я вижу, веришь!

И я сорвался:

– Есть такие вещи, Михаил Иванович, в которые действительно нельзя поверить, как, например, чёрт, дьявол, нельзя поверить в то, что человек может убить себе подобного, или поверить в межнациональные конфликты – это невозможно, если быть в здравом уме! Ты же физик, как и я, Михаил Иванович, понимаешь, к чему я клоню. Но это всё происходит, чёрт подери!

– Зачем так, Александр Петрович, взрываться? Я тебя таким никогда не видел. Пугаешь ты меня, пугаешь. С научной точки зрения твой рассказ – вымысел. Заработался ты. Вот и всё! Плюс алкоголь подействовал, всё просто. Всякое бывает. Иди домой, отдохни. Я тебя отпускаю. На сегодня хватит.

На что я надеялся и чего мог ожидать? Вот именно – подобного ответа. И никакого понимания.

Я сказал:

– Страшно почему-то идти домой.

– Иди-иди, – видимо он не понял, про какой такой страх говорю я, – день тебе зачтётся, Лидия Ивановна поставит восьмёрку, что ты работал сегодня. И не беспокойся, я никому не расскажу. Всё правильно сделал, что доверился мне. Другие бы не поняли, Александр Петрович.

Я ушёл. Весь день слонялся по городу, заходил в магазины, бары, кафе, даже в библиотеке, в читальном зале, просмотрел свежие газеты – убивал время, одним словом, чтобы моя Анечка ничего не заподозрила.

Схожу с троллейбуса, срывается мелкий снег, довольно прохладно – ёжусь; иду привычным путём, по проспекту Тихорецкий, на углу магазина «Монарх» и улицы Суворова поворачиваю вправо. В этом переулке всегда людей мало. Ныряю во двор жилого дома, рядом детский сад, огороженный сетчатым забором – в нём дыра. Так ближе, если срезать путь. Пролезаю. По натоптанной тропинке, покрытой тонким льдом, скольжу вниз с пригорка. А вон и моя пятиэтажка! Осталось совсем чуть-чуть, минуты через две буду дома, в тепле. Вспоминаю стихи Валерия Брюсова:

Быть может, эти электроны —

Миры, где пять материков,

Искусства, знанья, войны, троны

И память сорока веков!

Ещё, быть может, каждый атом —

Вселенная, где сто планет;

Там – всё, что здесь, в объёме сжатом,

Но так же то, чего здесь нет…

* * *

Я неоднократно видел, как на красном закатном небе скрывается за горизонтом солнечный диск. Однако появление зелёного луча над поверхностью незнакомого озера меня уже не удивило.

4

Горный район, скалистые обрывы. Я нахожу тропинку, поднимаюсь наверх. Куда она приведёт?

Воздух чист и свеж, вдыхаю полной грудью – не могу надышаться, как будто уставший путник в пустыне от жажды не может напиться водой.

Ущелье очень красивое, как и всё здесь. Один склон с отдельными валунами покрыт густой, довольно высокой зеленой травой, среди которой стоят – я подхожу ближе, рассматриваю – фисташки с только что распустившимися бутонами. Внизу узкое каменистое плато – и озеро, километра четыре длиной и полтора шириной. С другой стороны голые скалы. Погода меняется очень быстро. Небо совсем темнеет, и начинается дождь. Очень холодно, мне кажется. Местами, вижу, лежит снег.

Я прошёл с километр, а может быть, больше. Встретить кого-либо уже не надеялся. Тропинка вела в неизвестность. Но то, что она существовала, предоставляло надежду: здесь живут или иногда бывают люди.

И набрёл на дом, дверь заперта, света в окошке не видно. Стучусь. Тишина. Толкаю дверь плечом, она не без труда поддаётся.

В доме две ледяные комнаты. Света нет, газа нет, печка развалилась. Есть железный топчан и стол – металлическая рама на ножках, накрытая доской несколько меньшего размера. В доме почти так же холодно, как и на улице, только без ветра. С грязной полки снимаю закопчённый чайник, набираю в него снега, развожу костёр возле порога, кипячу.

Дождь не прекращается. Хорошо, что крыша в доме целая, промок бы, однозначно.

Нахожу старое одеяло, заворачиваюсь в него, как куколка бабочки в кокон, вприпрыжку влезаю на топчан, засыпаю.

Мне снится прелестная пятилетняя девочка – Нургазель. Она уже печёт хлеб вместе с взрослыми женщинами, самостоятельно прилепляя лепёшку к стенкам глиняной печи. Подходит ко мне, блестя глазами и кольцами с цветными стёклышками. Девчушка не понимает по-русски, но я, как могу, выказываю ей своё восхищение – мы оба довольны. Она улыбается, уходит. Всплывают слова Чехова: «Она в двенадцать лет уже презирала гадких мужчин». Нургазель всего пять, но это Восток!

Я просыпаюсь, раннее утро. Солнце заглядывает в маленькое оконце. Как и прежде, я здесь, не переместился обратно. И, кажется, сон дал ответ, где я нахожусь. Я не верю снам, но здесь готов поверить во что угодно!

К дому – чётко прослушивалось – приближались шаги. Я слез с топчана, вышел на улицу – туман стелился тяжёлым белым покрывалом по самой земле. Сразу заметить, кто идёт, не было возможности. Сердце колотилось в бешеном ритме.

5

Смотрю на сотовый телефон – связи нет, как прежде.

Действительно, откуда ей взяться в такой глуши?

Из тумана появляются три фигуры. Двое мужчин и женщина. Идут гуськом, за плечами рюкзаки, у одного в руках тренога. Наверное, туристы.

В метрах тридцати, заметив меня, останавливаются. Первый мужчина говорит своим спутникам какие-то слова – я не могу разобрать, – и они снова направляются ко мне.

– У нас гости, – приблизившись, сказала женщина.

– Откуда вы? – спросил мужчина, идущий первым.

Сердце успокоилось, я мог представить, что угодно, даже самое немыслимое в своём положении. Мог подумать о гуманоидах или о незаконных бандитских формированиях, скрывающихся в горах. Но передо мной оказались просто туристы.

– Меня зовут Александр Петрович. Фамилия – Магеровский. Я – физик.

Они поравнялись со мной.

– А зачем нам физик, а? – сказал первый мужчина, который, видимо, был главным. – Физики нам не нужны. Хорошего проводника бы нам, из местных – правильно я говорю, ребята? – обратился он к своим спутникам. – Анатолий меня зовут. В фамильярности в горах нет проку, как от туфель на высоком каблуке. – Он смотрел на мою обувь, она, не без оснований, вообще не вписывалась в эту местность, точно так же, как и брюки, и так же, если я скину дублёнку – строгий костюм с галстуком.

– Наталья Викторовна, можно просто – Наташа, – представилась девушка.

– А это Георгий, – сказал Анатолий. – Так кто же вас прислал к нам? И как вы добрались сюда. Дорога-то трудная. Не в одиночку же.

– Я из Санкт-Петербурга. Заблудился, – нагло вру. Правду говорить, не имело смысла. Одного Артюхина было достаточно.

– С Ленинграда, значит. Красивый город. Бывал.

– А вы чем занимаетесь?

Биологи мы. Процессы образования новых видов животных изучаем. Об эволюции обычно говорят в прошедшем времени, и напрасно. – Анатолий скинул рюкзак, пододвинул к себе остаток мокрого пня, валявшегося возле дома, присел, достал пачку «Космоса», закурил. – Она и сейчас происходит. Эволюция! Но чтобы обнаружить хоть что-то, требуются годы кропотливых исследований и немного везения.

Мне показались эти биологи странными. Или точней сказать – я был не в своей тарелке.

– Мы пытаемся отыскать гибридную популяцию горных ящериц, – сказала Наташа и улыбнулась. Эта улыбка настраивала на хороший лад.

– Интересно, – говорю. – Биология не моя стезя, но очень интересно. А разве в такую прохладную погоду ящерицы не впадают в спячку?

– Агама относится к роду горных, или кольцехвостых. В солнечные дни с ранней весны до поздней осени агамы регулярно попадаются на глаза.

– Если говорить о так называемых популяциях, то у разных животных существуют свои процветающие гибридные популяции, – поясняет Георгий, – а это значит, что эволюционные процессы не остались в прошлом, а происходят в настоящее время на наших глазах, пусть и в ограниченном масштабе.

– В пятидесятые годы, – продолжила Наташа, – французский учёный Гебе описал новый подвид кавказкой агамы, но позже было решено, что это всё-таки хорасанская агама. А в 1955 году экспедиция Гарвардского университета нашла в Пакистане агаму, которую определила как кавказскую, подчеркнув почти полное сходство этой ящерицы с экземпляром Гибе. Мы предположили, что причиной подобных недоразумений может быть гибридное происхождение спорных экземпляров. Однако этот вывод надо было подтвердить фактами. Стало быть, искать места совместного проживания хорасанской и кавказкой агамы мы решили именно в Бадхызе.

– И как успешно проживают эти твари? Совместно.

– Хорасанская агама – обычный вид Бадхыза. А вот кавказскую агаму мы ещё не нашли, – пояснил Анатолий. – Но всё только в начальной стадии.

– А это возможно?

– Почему бы и нет, Александр. Наши народы уживаются друг с другом, почему и ящерицам не ужиться.

После этих слов в моей голове уложилось всё по полочкам. Вот откуда пачка «Космоса», которую днём с огнём не найдёшь, Санкт– Петербург – это Ленинград, а все народы – братья! Я почувствовал такой прилив сил, что готов был прямо сейчас рассказать всё будущее России, и был готов раскрыть рот, как вдруг Наталья спросила:

– А что это у вас в руках?

Я держал сотовый, забыв его спрятать в карман.

– Часы, – нашёлся я.

– Дайте взглянуть.

Я отдал телефон. Девушка внимательно его рассматривала, вертя в руках и так и сяк.

– Импортная вещица, – сказала она. – Дорогие, наверное, эти часы?

– Китайские, ширпотреб.

– Но-ки-а, – прочитала она по слогам.

– Давайте вместе сфотографируемся, – сказал Георгий и расчехлил ФЭД. Подобный аппарат был у моего отца, помню.

Он установил фотоаппарат на штатив, нажал на автоспуск и прибежал к нам, мы выстроились в одну линию, обнявшись за плечи. Фотоаппарат щёлкнул.

– Готово! – сказал Георгий.

Не удержался и я. Я сказал, что мои часы и фотоаппарат ещё, два – в одном. Только автоспуска нет. Поэтому мы по очереди сфотографировали друг друга. И я показал снимки на экране телефона.

– Я слышал, что японцы разработали такой фотоаппарат, а не китайцы, – сказал Анатолий, – «поляроид» называется.

– Нет, американец придумал, одессит, между прочим.

– Это радует! Вам, как физику, лучше знать.

Биологи развели костёр, достали «завтрак туриста» сварили уху. Когда я отхлебнул ложечку совдэповского супа, на меня нахлынула ностальгия – я застал клочок того самого прошлого, которое, казалось, не может быть досягаемым вовсе.

И вот они стали собираться в путь. Я почувствовал, что не смогу их так просто отпустить, не узнав точно, какой год сейчас на дворе. Но спросить прямо не мог – точно приняли за сумасшедшего. Я уточнил лишь:

– Из какого города будете?

– Из Новосибирска, – сказала Наташа и поцеловала меня в щёку.

Они ушли. Я остался один. Вначале хотел пойти с ними, но не стал торопиться, не моё это время, не моё. Будущее не изменишь, а себе навредишь.

Подняв пустую консервную банку, я посмотрел на этикетку, где стояла дата выпуска: двенадцатое сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

* * *

Я возвратился к озеру. Ничего не происходило. Пока не стемнело. Сон сморил, и я уснул.

– Мужчина, проснитесь! – меня настойчиво толкала чья-то рука. Я открыл глаза. – Замёрзнете! Вам помочь?

Нет, – отрезал я и подскочил на ноги. Боже, я спал возле своего дома, рядом с подъездом на промерзшем асфальте. Какая удача, надеюсь, что не увидел Сафроныч, сосед с первого этажа, а то бы весь дом языками чесал.

Незнакомец пожал плечами и удалился, бросив несколько слов самому себе, наверное:

– Понажираются! А с виду – культурный.

Позже я вычитал в одном из журналов: «Расчёты теоретиков говорят о том, что Вселенная, возможно, состоит из двух наложенных один на другой очень слабо связанных, почти прозрачных друг для друга миров. Два мира материи: обычная и очень слабо с ней взаимодействующая – теневая. В момент их образования различные виды материи интенсивно перемешивались и составляли единый мир. Последующее расширение Вселенной, при котором плотность вещества снижалось, а гравитационные силы ослабевали, сформировало два практически не зависящих друг от друга мира».

Такая теория, я понимал, ничем не подкреплена. Иными словами, вполне возможно, что по соседству с нами, в том же пространстве-времени существует «параллельный» мир-невидимка, в точности такой же, как наш, а может быть, совсем непохожий, ведь я к нему лишь прикоснулся, не более.

И я молчал. Никому не говорил боле ни слова о происшедших событиях. Лишь несколько фотографий, сброшенных с телефона на диск, напоминали о случившемся.

Аня спрашивала:

– Кто это?

– Мои друзья, биологи, я тебе не рассказывал.

Позже в Интернете я нашёл кое-что об исследованиях этой группы. Я даже узнал фамилию Наташи – Зыкова. Она ещё несколько лет ездила в Туркмению, но полный отчёт по проделанной работе так и не обнаружил. Видимо, годы кропотливых исследований, как они говорили, не были вознаграждены везением.

Бывает, все труды идут насмарку. В прошлые годы это было редким исключением, сегодня – мир теряет способность рождать идеи, безликая посредственность становится для него нормой.

Через месяц случайно на сайте «Одноклассники» я увидел чёрно-белую фотографию, сделанную стареньким фотоаппаратом марки ФЭД. Все четверо мы улыбались.

Александр Мецгер

Краснодарский край

Тайна загадочной планеты!

Звездолёт серебрился на возвышенности, служа ориентиром. Пётр Медяшкин, пилот первого класса, был вынужден высадиться на этой планете, которую нормальные астронавты облетали стороной. Если бы не пробоина в обшивке корабля, из-за которой вся солярка вылетела в космос, Пётр в жизни не рискнул бы здесь высаживаться. Ходили слухи, что на этой планете, прозванной «Планетой Ужасов», больше одного дня никто не задерживался. Если же астронавт сразу не улетал, то пропадал бесследно. Пробираясь сквозь квакающие одуванчики, Пётр внимательно оглядывал окрестности. Единственным его оружием был спиртометр, которым он пытался разыскать на планете жидкость пригодную для заправки звездолёта. Сейчас Пётр искренне сожалел, что в своё время не приобрёл себе даже паршивый бластер. В небе, радостно чирикая, летали волосатые кузнечики. Спиртометр, как назло, не реагировал, и Петру приходилось всё дальше и дальше отходить от спасительного звездолёта.

Звездолёт достался Петру по наследству от отца. Переоборудовав его под грузовой, он заключил договор с жителями планеты Фармацевт и переправлял им из другой галактики спирт с планеты Спиртиус. Эта планета считалась мёртвой, так как не имела суши, а её моря состояли из чистого спирта, необходимого для лекарств, изготавливаемых фармацевтами. Первое время бизнес Петра проходил удачно, но через год он стал замечать, что в кабине звездолёта, кроме него, находятся чертики и зелёные человечки. Самое интересное было в том, что, кроме него, их никто не видел. Осматривавший его врач посоветовал ходить в шлеме со специальным фильтром. Пройдя лечение в психиатрической больнице, Пётр обзавёлся специальными фильтрами и вернулся в свой бизнес. Летать в таком шлеме с фильтром было наказанием: во время полёта, когда нельзя было даже бриться, борода вырастала таких размеров, что не помещалась в шлеме. Есть приходилось только из тюбиков, закачивая их содержимое через шланг в рот. Но самым большим неудобством было то, что борода постоянно чесалась. Пришлось заказывать электронных блох для почёсывания тех мест, где растёт волос. Но бороды этим мелким тварям показалось мало, и они полезли чесать даже в носу. Всю дорогу, пока Пётр находился в шлеме, он беспрерывно чихал. И вот в один из обычных полётов, когда Петр отправил один груз и возвращался за новым, его звездолёт попал под метеоритный дождь. Хорошо, что емкости были пустыми и убытков он не понёс, но пришлось срочно искать планету с атмосферой и жидким топливом. Самой подходящей оказалась эта загадочная планета.

Третий час Пётр бродил по незнакомой местности. Спиртометр упрямо не показывал признаков нахождения горючей жидкости. Датчик показал, что воздух не содержит вредных для человеческого организма веществ. Сбросив шлем, Пётр с наслаждением вздохнул и прислушался к возникшему шуму. Из зарослей показалась чешуйчатая собачка. Приветливо помахав хвостом с шипами, она спросила:

– Что-то ищешь?

После общения с зелёными человечками Пётр уже ничему не удивлялся, поэтому он безразлично ответил:

– У вас здесь нефти или чего-нибудь наподобие, нет?

– Залез на гору и хочет что-то найти, – усмехнулась собака, – там внизу есть речка. Только вода в ней сладкая. А горит она или нет, понятия не имею.

– Проводишь меня? – спросил Пётр.

– Идем, – ответила собака, – меня, между прочим, Чуча зовут.

Раздвигая стебли одуванчиков, Чуча скрылась из виду. Медяшкин бросился следом.

Через минуту они вышли на поляну. Из норы вылез червяк.

– Сейчас укушу, – оскалил он свои клыки.

– Я тебе укушу, – пригрозила Чуча, – не видишь, он со мной.

Червяк обиженно пискнул и полез в свою норку.

– Осторожней! – крикнула собака, но было поздно. Пётр наступил на гриб. Тот взорвался и поры с грецкий орех разлетелись в стороны. По голове Медяшкина что-то стукнуло. Он потрогал её и убедился, что в волосах запуталась одна из тех штук, что вылетели из гриба. Чем больше он пытался выпутать её из волос, тем сильнее она впутывалась.

– Не трогай её, – предупредила Чуча, – вырастет, сама отвалиться.

– Что вырастет? – не понял Пётр.

– Гриб, – уточнила собака, – они быстро растут. Не пройдёт и месяца.

– Мне целый месяц ходить с грибом на голове? – ужаснулся Пётр.

– Под ноги смотреть надо, – буркнула собака и пошла дальше.

Дорога стала вести вниз. Одуванчики кончились, и появились растения, листья которых были похожи на змей. Они обхватывали ноги Петра и затрудняли движение. Хорошо, что плотная ткань скафандра не позволяла им схватить юношу.

– Так мы будем долго идти, – заметила Чуча. – Ты когда-нибудь ездил на муравьях?

– Где ты видела таких муравьев, на которых можно ездить? – удивился Пётр.

– Оглянись, – предложила Чуча.

Пётр посмотрел назад и увидел огромного муравья.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он.

– Вот даёт, где ты видел, чтобы насекомые разговаривали? – удивилась Чуча.

– Вас здесь не разберёшь, – обиделся Пётр, – черви разговаривают, почему бы и муравьям не заговорить?

Муравей толкнул мордой Медяшкина в спину.

– Садись и бери за усики, – стала объяснять собака, – надо будет повернуть, потянешь за ус, захочешь остановиться – тяни усики на себя.

Если вы ездили на велосипеде по шиферу, то сможете представить поездку Петра. Ему стало казаться, что скоро его внутренности выскочат у него через все его щели в организме. Муравей очень резво довёз Петра до речки. Затормозив, Медяшкин скатился со спины муравья. Ноги его тряслись. Хорошо, что берег был каменистый, и растения не дотягивались до него.

Речка вызвала подозрение у Петра: вода её пузырилась.

– Это газы выходят, – успокоила его подбежавшая Чуча, – она у нас газированная.

Набрав в ладонь воду, Пётр осторожно лизнул. Это точно была газировка. Медяшкин жадно стал пить. На поверхности речки показалась огромная бабочка.

– Не бойся, – успокоила Чуча, – у тебя на голове ядовитый гриб, поэтому она тебя не тронет.

– У меня ещё и гриб ядовитый, – перепугался Пётр.

– Радуйся, – успокоила Чуча, – с ним тебе ничего не грозит, а гриб тебя не съест, пока ты живой. Он питается только мёртвой плотью.

Вдруг из воды на Медяшкина уставились два глаза. Юноша отпрыгнул. Из речки выползла метровая пиявка. Она присосалась к ноге Петра. Юноша попытался её оторвать, но безуспешно.

– Не мучайся, – предупредила Чуча, – если не рассосет скафандр, то сама отпадёт.

– А если рассосёт? – спросил испуганно Пётр.

– Значит, тебе не повезло, – оскалилась собака, – но не бойся, не ты первый. Ещё ни у кого не рассосала.

Медяшкин встал и попробовал идти. Пиявка явно затрудняла движение.

– Мне что, теперь с этим шлангом ходить? – расстроившись, спросил юноша.

– Снимай скафандр, – предложила Чуча, – только долго ты без него не проживёшь. Сейчас наступит ночь, и нам надо позаботиться о ночлеге, а не обращать внимания на всякие глупости.

Пётр взглянул на небо.

– Здесь и переночуем, – предложил он.

– Если тебе хочется спать среди ползающих по тебе червяков, сороконожек и жуков то пожалуйста, – проговорила Чуча, – а я пойду спать на дерево.

– А разве эти гады не смогут на дерево залезть? – удивился юноша.

– На Какацапу не полезут, – ответила собака, – они не выносят запах этого дерева.

– И где нам искать эту Какацапу? – озираясь по сторонам, спросил Пётр.

Следуй за мной, – крикнула Чуча и побежала вдоль берега реки. Бежать с болтающейся пиявкой на ноге и подросшим грибом на голове было не совсем удобно, но Медяшкин не отставал от своей проводницы.

Не зря все животные и насекомые избегали Какацапу, это дерево издавало аромат гниющего мяса. Мало того, дерево было ещё и жутким по виду, словно оно росло вверх корнями. Когда они приблизились к нему, Петру стало плохо. Схватив фильтр, он прижал его к лицу.

– Быстрей лезь на дерево, – предупредила Чуча, – сейчас стемнеет.

Она подпрыгнула и, уцепившись зубами за одну из веток, повисла на ней. Медяшкин с трудом взобрался по корявому стволу до развилки и, обхватив ствол, стал ждать ночи. Стало быстро темнеть, словно кто-то невидимый прикручивал фитиль лампы.

На небе появились яркие звёзды. Юноша мечтательно откинул голову. Где-то среди них находилась земля, где он родился и где давно уже не был. Рассказывали странствующие астронавты, что на земле такое перенаселение, что перед тем как выйти из дома, нужно просить разрешение у администрации. Указать в письменном виде, зачем и куда ты собираешься идти. А они уже решат, давать тебе визу на выход из дома или нет. Несмотря на все неприятности, сопровождавшие его, эта планета нравилась Петру. Было непонятно, почему пропадают здесь люди. Так в размышлениях Медяшкин незаметно уснул.

Проснулся Пётр от голоса собаки:

– Хватит спать. Мне тебя долго ещё водить? Своих дел по горло.

Пётр хотел слезть с дерева, но руки и ноги одеревенели, и он мешком свалился на чернозём. Некоторое время ему пришлось полежать, пока он не почувствовал, как к его конечностям начинает поступать кровь. Постепенно руки и ноги стали шевелиться, и он сел.

– Куда теперь пойдём? – спросила Чуча.

– Может, есть другие речки? – неуверенно, проговорил юноша.

– Знаю, здесь неподалёку есть лес, выделяющий спиртовые пары, – стала рассказывать Чуча, – возможно, деревья питаются спиртами из озера или речки. Только я в этот лес не пойду и тебе не советую. Из него ещё никто не выходил.

– Почему? – удивился Пётр.

– Неясно, что ли, – возмутилась собака, – всё живое там засыпает. А лес потом питается ими.

– Хорошо, – согласился Пётр, – я туда не пойду. Я посмотрю со стороны.

Они двинулись вдоль реки. Медяшкин почувствовал, как его желудок требовательно заурчал. Были тюбики с едой, но хотелось натуральной пищи. Вдоль реки появились высокие заросли. Заглянув за один из кустов, Пётр обнаружил гнездо с огромным яйцом. Радости его не было границ. Он уже представлял, как пожарит себе яичницу. Схватив яйцо, он выбежал к берегу и наткнулся на Чучу.

Собака перепугано отпрыгнула от него. И тут из зарослей показалась двухметровая цапля с головой крокодила. Юноша от страха сел на землю, не выпуская яйца.

– Простите, – пробормотал он, – не волнуйтесь, я положу ваше яйцо на место.

– Это Лапсерда, – проговорила из кустов Чуча, – она тебя не понимает. Не вздумай выбрасывать яйцо, не то она тебя сожрёт.

Пётр прижал яйцо к груди и жалобно спросил:

– Что же теперь делать?

– Что делать, что делать, – передразнила его Чуча, – головой надо думать, прежде чем что-то делать. Или у тебя голова для того, что бы волосы на ней растить? Будешь теперь с яйцом ходить.

– И долго? – вздохнул Пётр.

– Пока цыплёнок не выклюнется, – оскалилась собака.

Лапсерда, увидев, что её яйцу ничего не угрожает, успокоилась и, войдя в воду, стала ловить рыбу, искоса поглядывая на Петра. Поднявшись, юноша, бережно придерживая свою ношу, побрёл за собакой. Нести яйцо было неудобно, оно всё время выскальзывало из рук, так что теперь обе руки были заняты. Спиртометр пришлось оставить на берегу. Лапсерда послушно пошлёпала по воде следом за ними. Небольшая тропинка стала уводить путешественников в сторону от речки и скоро заросли закончились. Вдали показался лес. Он был словно в тумане.

– Это пары спирта над ним плавают, – объяснила Чуча. Даже Лапсерда забеспокоилась, когда они стали приближаться к лесу.

– Всё, дальше не пойду, – объявила Чуча и решительно села, когда до леса оставалось метров сто.

Медяшкин с облегчением опустился рядом. Мышцы рук невыносимо ныли от тяжести яйца, и он положил свою ношу на колени. В это время ветер подул в их сторону, и Пётр почувствовал знакомый запах спирта. В ту же минуту с головы его спрыгнул гриб и бросился в противоположную сторону. Следом, отцепившись от ноги, неуклюже поползла пиявка. Лапсерда обеспокоенно заревела.

В голове у Петра началось помутнение. Он увидел, как из леса вышли зелёные человечки и как старому знакомому стали ему призывно махать. Когда ветер подул в другую сторону, наваждение исчезло.

– Может, обойдём лес и поищем речку в другом месте? – предложил Медяшкин.

Чуча замотала головой:

– Объясни, зачем тебе воспламеняющаяся жидкость?

– Что бы заправить звездолёт, – устало проговорил Пётр, – мне его ещё и залатать надо.

– Мне кажется, я смогу тебе помочь, – задумавшись, проговорила собака, – надо идти к горам.

Медяшкин устало поднялся и побрёл за собакой, проклиная все яйца на свете и поклявшись никогда не есть яичницу. Хорошо, хоть гриб с пиявкой отстали. Отойдя на приличное расстояние от леса, компания устроила привал. Пока Медяшкин поглощал содержимое тюбиков, Чуча с Лапсердой где-то охотились.

После отдыха, собака подсела к Петру и сообщила:

– Через несколько километров начнётся территория шестиногих буйволов. Как только вступим на их луг, нужно будет по возможности пробраться незамеченным. Если они увидят нас, то беги без оглядки, иначе затопчут.

– А обойти их нельзя? – спросил юноша.

– Это займёт ещё три дня, – ответила Чуча, – ты же не собираешься ещё три дня здесь находиться?

Они долго шли. Постепенно горы стали приближаться. Впереди показался луг, на котором паслись шестиногие бизоны, размером со слона.

– Пора ложиться спать, – сообщила Чуча.

– А как же дерево Какацапа? – стал озираться Пётр. – Что-то я не вижу его поблизости.

– А зачем оно нам, – зевнула Чуча, – с нами Лапсерда. А она питается этими тварями. Не бойся, ложись.

Медяшкин с наслаждением растянулся на мягком травяном ковре, подложив под голову яйцо, и мгновенно уснул. Лапсерда прилегла рядом, и скоро её храп огласил окрестности.

Утро обещало быть тёплым и солнечным. Гулять по такой погоде было мечтой любого астронавта, но не Петра. Идти, пригнувшись с яйцом, было нелегко. Через несколько минут у него разболелась поясница. Сзади шагала Лапсерда и подталкивала его носом в спину. Чуча бежала впереди и не замечала всех трудностей, которые приходилось переносить её спутнику. Пока буйволы вели себя спокойно, юноше казалось, что они так и пройдут незамеченными. Лучше бы он так не думал. Именно в этот момент вожак стаи приподнял голову и стал принюхиваться. Как назло, ветер дул в его сторону, и он почувствовал непрошеных гостей. Взревев, он ринулся на неприятеля. За ним помчалось остальное стадо. Прятаться теперь не имело смысла, и Пётр рванул из последних сил. Топот с каждой минутой приближался, а силы Медяшкина подходили к концу. Он задыхался, кололо в груди и где-то в области почки, но он мужественно бежал и не бросал яйцо. Вдруг собака резко остановилась. Петр, подталкиваемый сзади Лапсердой, споткнувшись о Чучу, кубарем покатился по земле и оказался сверху яйца. Он со страхом прислушался. Никто их больше не преследовал.

– Успели пересечь границу пастбища, – услышал юноша голос собаки.

Пётр сел и посмотрел на яйцо.

– Ничего с ним не случится, – успокоила Чуча юношу, – у яйца такая толстая кожура, что молотком не разобьешь.

Увидев, что яйцо лежит в стороне, Лапсерда схватила его в зубы и помчалась в сторону речки. Пётр, ничего не понимая, посмотрел вопросительно на Чучу:

– Ты же говорила, если я брошу яйцо, то Лапсерда меня разорвёт.

– Это я пошутила, – оскалилась Чуча, – они безобидные домашние животные.

– Получается, что я зря с яйцом носился? – возмущённо прокричал юноша.

– Не зря, – невозмутимо ответила собака, – это испытание тебе было и наука. Нельзя брать чужого.

– Что ещё за испытание? – переспросил Пётр.

– Идем покажу, – позвала Чуча.

Только теперь Медяшкин заметил, что они почти достигли гор. Зайдя за валуны, он увидел множество пещер, ведущих в гору. В одну из них направилась собака. Пётр заметил, что из нескольких нор выглядывают любопытные морды других собак. Почти в полной темноте юноша шёл по лабиринту за Чучей. Через некоторое время туннель стал светлеть, и они вышли на зелёную равнину. Здесь, под цветущими деревьями расположились уютные цветные домики. Под деревьями сидели люди в окружении собак. Тут же бегали дети, и весёлый детский смех разносился по равнине.

Дальше протекала речка, в которой купались дети постарше.

– Что это? – не веря своим глазам, спросил Пётр.

– Это поселение людей, – ответила Чуча, – они не захотели возвращаться на Землю. Многие перевезли сюда своих родственников.

– Значит, они не погибли? – ещё больше удивился юноша. – И всё, что рассказывают об этой планете, лишь способ не пускать сюда непрошеных гостей?

– Ты догадлив, – удовлетворённо кивнула собака головой, – мы не хотим, чтобы правительство Земли узнало правду о нашей планете. Иначе они бросятся осваивать её и превратят в колонию, а в конечном итоге в помойку.

– А как же пиявки и другие опасные для жизни людей животные? – поинтересовался Пётр.

– Пиявки и другие животные не опасны для людей, пока люди не приносят им вреда, – ответила Чуча. – Мы проводим проверку людям, появившимся на нашей планете, и если они проходят испытание, то остаются здесь жить.

– А если не проходят? – насторожился юноша.

– Тогда мы отпускаем их, но больше они уже никогда не рискнут сюда вернуться. Ты прошёл испытание и можешь остаться. Но и удерживать мы не будем. Твой корабль муравьи давно перенесли сюда и отремонтировали. Он заправлен, и ты можешь улетать в любую минуту.

Петр, глубоко вздохнув, задумчиво пошёл к ближайшей группе людей. Увидев его, несколько человек встали и, улыбаясь, направились в его сторону. Пётр заметил, что среди них есть и женщины. Он неловко потрогал бороду и спросил:

– А где у вас побриться можно?

Анастасия Мищенко

г. Воронеж

Да чёрт с ней!

Водном из замков Средневековой Испании молодая парализованная аристократка лежала в коме вот уже седьмой год. Безутешный вдовец-отец считал отмеренные со слов лекарей его единственной дочери дни, словно перебирал бесконечность чёток мыслей, являвших ему трагическую картину его жизни с момента рождения Луизы.

В глубине воспоминаний о ее детстве он пытался отыскать корень зла, породивший теперешнее горе. Но память его давно помутилась, как и сознание. Сила покидала его так же неумолимо, как и надежда.

Никто не знал, что душа девицы жила в это самое время яркой, тайной, интенсивной эмоцией-борьбой и криком о спасении. Наведывавшийся пастор-католик не чувствовал и не слышал происходящего с ней, а лишь монотонно зачитывал молитвы, каждый раз засыпая от скуки в тот момент, когда оставался с юной Луизой наедине. Он был молод, но сухость его тела была сродни черствости его души. Они были очень гармоничны в своем убожестве. Единственным его «плюсом» были полная асексуальность и апатичность ко многому из происходившего ценного вокруг. Ситуация ему казалась обыденной и мало достойной внимания. Некоторый цинизм скользил в его взглядах и усмешке. Суета служанок, ухаживавших за сеньоритой, лишь изредка его отвлекала от мыслей о собственном предназначении, каком-то аскетическом служении, понятном только ему одному, и несомненной избранности перед Богом – подвиге всей его воображаемой и уже шизофренической жизни!

Луиза лежала на широкой деревянной кровати, застеленной белым шелком и кружевом. Черные волосы вдоль плеч, тонкие руки со слабым синим узором проступавших вен – вдоль юного тела; закрытые глаза с изогнутыми ресницами, высокая грудь и длинная шея… Истинная королева!

Внешний покой.

Едва видимый свет. Женские голоса. И что-то происходит в воздухе.

Боже! Она слышит другие голоса: шепот, хихиканье, лязг и скрежет, хлопки и стуки! И как же их много! И неужели никто не видит их, кроме нее одной?! Всё её существо, полное переживаний о прочувствованном, казалось, мечется в экстазе душевной боли по постели. Взлохмаченная голова двигается в разные стороны судорожно, пряди запутавшихся волос спрятали лицо. Ей почти невозможно дышать. А рук словно нет… и тела. Она не может шевельнуть и мизинцем, не то чтобы оторвать от туловища безжизненно лежащие рядом и непослушные ее собственные руки!

Хочется кричать от беспомощности! Но она не может произвести из себя в этот бренный свет и звука! Ни стона, ни шепота!.. А надо бы реветь! Да так громко – во всю силу легких, – чтобы пробить невидимую стену между тремя реальностями, в которых пребывает она сейчас, ее служанки и тело, и эти мерзкие сущности, кишащие в каждом углу комнаты и у самого потолка её спальни! Почти в ее мозге!

Усилие над собой…

Напряжение достигло такой мощи, что в этот миг юная сеньорита, казалось, уже навсегда испустила дух!..

И вот пространство стало ощущаться вдруг так легко! А тело невесомо и стремительно неслось куда-то прочь!

– Боже, где же я?! В каком из миров?! – стучало в сознании, словно по памяти обладавшего ею недавно тела, пульсом в голову.

Мысль?! Она жила, но была как нечто отдельное от ее существа.

– Я – невидимая голубовато-искрящаяся дымка! – смеялась Луиза.

Скорость ее перемещения усилилась до возможного предела, и тут… она словно осела, приземлилась. Но это была уже вовсе не она.

Приближаясь к образу сидящего на желтом песке перед невероятно синим океаном кого-то живого, она лишь начинала распознавать его хрупкие очертания.

И каково же было ее удивление, когда в этом, казалось, мальчике с загорелой спинкой, взлохмаченным темечком и ручейком позвоночника, бежавшего от шеи к пояснице, как лесенка, она рассмотрела ясно и отчетливо маленького чертёнка! Теперь она видела его почти свинячьи, опущенные вниз с пушком коричневые уши и торчащий над бугорком песка изгиб подвернутого под себя хвоста.

Страх ее исчез перед спокойной созерцательностью этого метафизического полуживотного, с таким трепетом смотрящего на ОКЕАН, почти любующегося его могущественной КРАСОТОЙ, потому что Луиза почувствовала невероятную нежность к одиночеству этого несчастного создания, которого где-то в душе своей она давно уже признала! Да, он тот самый лихой, который гнездился и юлил в ее существе все эти долгие, беспомощные, полуосознанные годы, проведенные в полусне, в полубреду, на грани сознания и знания: о себе, о мире, о Нем. О ком?? Да, Бог был тоже всегда с нею рядом. Добрый и большой, как отец, но не вмешивающийся в ее жизнь с надобной ей силой и желанием. «Почему он так и оставался всегда в стороне?» – мучилась вопросом Луиза. А этот слабенький, невзрачный плутишка, делавший в ее душе один за одним переполох, да все одну и ту же внезапную революцию – он никогда не покидал ее с тех самых пор, как однажды она вывела Бога из себя. Отец действительно тогда очень сердился ее наивной настойчивости познать непознанное, вникнуть в суть неясного и неподотчетного. Тогда однажды он махнул в сердцах рукой, не желая даже смотреть в сторону расстроенной и преданной им дочери – его Луизы, бросив небрежное в мыслях: «Да черт с ней! С этой бестолковой и непонятной девчонкой!», – которую в тайне он считал не ненаглядной принцессой, как большинство отцов, а маленькой уродинкой с большими и ненужными никому в этом мире эмоциями и своим личным внутренним, таким странным и непонятным сознанием – ребенком не от мира сего! С этим ярлыком она перешла и в другие жизни. Поспешно, словно надеясь найти понимания хотя бы там – в том самом Будущем, которое рисовалось в ее безудержном воображении – гения без необходимых на то генов!

«Сначала было слово…» – мысленно вторила она в унисон за пастором Николя, шевеля пальцами на ноге и наблюдая за этим процессом с любопытством испытателя. Было оно и над ней, и звалось оно отцовским проклятием! С тех пор лежала она и не желала вставать, хотя нередко испытывала искреннее несчастье, глядя на полные слез глаза своего престарелого отца. Но понял ли он ее? Причину ее паралича? Нет. Он и не подумал понять это, просто жил по инерции, как большинство вельмож его времени. Заботясь о насущном, забывая саму остроту бытия.

Грустил, иной раз напивался и, когда бокал прикладывал к губам, даже не думал о причастии и своем в ее жизни участии. Имел право на все, но хотел ли им распоряжаться?!

Плавно сойдясь, проникнув и слившись с тем самым полувидимым-полувыдуманным чертом, Луиза, теперь вновь обретала себя. Ее скованное спастикой лицо вдруг лукаво просияло! Служанки покидали посуду и белье от неожиданности, увидев это «озарение». Но знали ли они, что, очнувшись, Луиза никогда больше не вернется к ним?! Без почему.

Прощание-прощение

В пустоте его голос звучал надломленно и прощально. Он любил. Он отпускал.

Он уходил… навсегда!

Последние сутки шли. Казалось, мрак начинал рассеиваться. Свежесть зари и его уходящая тень: Драма в Душе и Большая Любовь в надорванном Сердце.

Смысл – не в отчаянии!

Он выпускал её из своих рук как коршун голубку, но могла ли она лететь?!

Прозрачно-синий свет из его глаз струился нежно. Иссиня-чёрные волосы блестели даже в темноте. Поднятый ворот чёрного пальто – силуэт печали.

Она рыдала, закрыв лицо руками, боясь ослепнуть от потери. Глотая сухие тяжёлые «камни» воздуха, она задыхалась!

Колени немели от холода пола.

Он уходил навсегда, придя лишь на миг, сквозь Пространство Бытия, сквозь Пелену веков! Он завещал любить Иисуса. Он уходил обратно в Ночь!

Земля разверзлась! И она осталась на краю глядеть ему в спину.

Ветер срывал одежды. Волосы хлестали по лицу. Обнажённые руки безнадёжно тянулись за удаляющимся миражом! А сквозь гром и темноту небес молния выжигала крест, и появлялось Распятие! И Тот, кого она ещё не любила!

Её земная твердь уносила в сторону от Пути, по которому шёл Он.

Прощание-прощение!

И она молилась. Впервые. Как всегда изо всех сил!

И видела руки в крови, и красные капли стекали с неба, и чувствовала леденящую плоть стихию дождя! И себя, смотрящую на всё это.

Раскалённое сознание страдало… кипело, жгло.

Над пропастью во лжи! Не при Свете!?

Иконы мироточили. Пламя свечей, не затухая, колыхалось на ветру. Хором пели голоса, и душа, отделившись, парила у свода.

В Храме уже не будет Его! Оглянись!!!

Он умирал в её душе и сердце не по её воле и не по своему хотению. Готовя её к воскресению, передавал бережно и чутко из рук в руки.

Пусть Бог простит и полюбит так, как не долюбил её он. Так, как не любил никто: растворившись в Свете, вознесшись и просияв в Вечности; в Тишине и Любви; в полифонии экстаза, в симфонии сознания, в Чудесах, в красках иллюзий! В величии смерти и силе жизни! В Себе!

Но в тебе ли? И во мне?!

Ольга Нацаренус

г. Москва

В метро

Метро… Я произвожу шаг и оказываюсь внутри вагона… Теперь я делаю это каждый вечер, потому что уже близок мой час, потому что время торопит покинуть прошлое и устремиться в будущее. Здесь, в метро, я напряжённо, уверенно и терпеливо ожидаю встречи, которая стремительно изменит мой исключительный мир. Неопределённым остаётся пока лишь точное время этой встречи. Именно в это время сойдутся в одной точке пространства широко расставленные сети решающих обстоятельств, основополагающих причин и уникальных казусов непредвиденных взаимодействий моего бытия.

Кольцевая линия. Её станции уже давно научились узнавать меня таким, каким бы я ни возникал в их холодных пределах. Сегодня я хочу, чтобы меня видели так: светловолосый, голубоглазый юноша среднего роста, пёстрая спортивная куртка, кроссовки, рюкзак. Вчера же путешествовал я в образе пожилой женщины, с полосатой хозяйственной сумкой и маленькой белой собачкой на руках – этот вариант мне показался несколько утомительным, и невообразимо скучным.

Вагон наполовину пуст. День близится к завершению своих дел, намерений и причуд. Вокруг меня уставшее, зевающее, спящее.

Металлический женский голос в который раз безразлично объявляет: «…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – "Краснопресненская…"»

Я присаживаюсь и открываю книгу, осознавая, что несусь с грохотом по чёрному тоннелю благодаря неистовой силе поезда, примитивно отнимающей мою независимость.

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

…Размышления не останавливаются ни на мгновенье: каким предстанет гость моей блуждающей души? Смогу ли я распознать его, почувствовать? …Пытаюсь гасить своё волнение рассуждением: встреча не может не состояться, она не может не быть, она неизбежна, а, следовательно, всё произойдёт правильно. Ошибка исключена!

Поезд тормозит и вскоре останавливается на следующей станции. Я внимательно всматриваюсь в разинутые двери моего вагона и невольно обращаю внимание на вошедшего только что мужчину средних лет. Где я мог видеть его раньше? Нет, бесспорно, его внешность мне знакома. Вот только никак не могу вспомнить, где мы могли встречаться? Электрический импульс больно пронзает моё естество… Чуть смуглое лицо, широкий лоб, волнистые тёмные волосы, небрежно спадающие на плечи… И глаза… Конечно же, такие глаза невозможно было забыть! Удивительной доброты глаза, наполненные великой густой печалью и тёплой мудростью. Вне всякий сомнений, мы раньше где-то встречались.

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – "Белорусская…"»

Толчок, поезд начинает разбег, мужчина, хватаясь за поручни, движется в мою сторону. Его длинный чёрный плащ распахнут, мне удаётся разглядеть под ним строгую белую рубашку с пятнами свежей крови. Я вздрагиваю. Нет, нет, в конце концов это не моё дело. Он может выглядеть так, как ему угодно, но лишь с одним условием – я должен понять, узнать, обратить внимание. Встреча состоялась! И это самое главное для меня сейчас.

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

Мужчина садится рядом со мной, несколько секунд мы смотрим друг на друга. Его взгляд плавно меняется от насмешливого приятельского до тяжёлого скорбного. Я опускаю глаза – мне сложно. Мужчина показывает мне свои руки: прекрасные длинные пальцы в крови – нежная паутина линий на ладонях осквернена страшными сквозными ранами.

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Новослободская…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

Больше я не чувствую скорости поезда, стук его колёс не беспокоит моё возбуждённое сознание. Внутри меня возникает голос, и он, несомненно, принадлежит природе моего попутчика.

– Придёт время, и ты появишься на свет! Громким вопрошающим криком разбудишь непознанный мир, изо всех сил зажмурив большие серые глаза от внезапного вторжения в твою душу солнечного света. Слёзы незыблемой радости упадут на грудь твоей матери – и это будет самым прекрасным моментом в её жизни! Замечательный муж и отец собьётся с ног, разыскивая для неё самые прекрасные розы в вашем городе… Но может случиться иначе. На грудь твоей матери упадут слёзы отчаяния и безысходности, потому что она будет совершенно одинокой, не имеющей средств к существованию, равно как и понятий о морали. Она не будет рада твоему появлению на свет, не будет знать, как дальше жить. Чёрное сердце её наполнится самыми страшными намерениями.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Проспект Мира…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Придёт время и отчаянно зацветёт сирень, пьяным ароматом проникая в самую глубину твоей хрупкой натуры! Любовь… Ты узнаешь, что такое любовь к женщине. Прочувствуешь нелепость возвышенности болезненного состояния своей души, ощутишь восторг от игры предсказуемых прикосновений, поймёшь зависимость от голоса, от взгляда, от доступности. Любовь сумеет вдохнуть в тебя блаженное счастье, наградить сказочными крыльями, подарить незабываемые минуты волшебства отношений… Но может оказаться так, что любовь принесёт тебе лишь страдания. Ты потеряешь сон, будешь лишён покоя, приобретёшь ненависть и ревность, и навсегда распрощаешься с доверием и открытостью.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Комсомольская…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Придёт время, и ты познаешь ремесло. Твои исключительные возможности найдут своё отражение в музыке. Какое чудо, волшебство, воспринимать гармонию звуков кончиками пальцев, ритмом сердца, дыханием! Какое наслаждение ловить приходящее извне и упорядочивать в сотни великолепных аккордов-соцветий!.. Но ты можешь распорядиться своей жизнью иначе. Твоим ремеслом станет причинять боль, отнимать, переходить границы дозволенного, сеять вокруг себя зло. Ты будешь отвержен родными, проклят близкими, но уважаем подобными себе, то ли от безысходности, то ли от фатального надрыва сущности своей сбившимися в серые стаи, навсегда оставившие белый свет.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – "Курская…"»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Придёт время, и ты вспомнишь, что такое ждать. Да, да, я не ошибся, именно вспомнишь, потому что будешь хорошо знаком с этим чувством. Абсолютно любой душе, на том ли, на этом ли свете, никогда не удастся избежать ожидания. Оно может быть приятным или утомительным, безликим или тягостным, может придавать различную окраску твоему настроению, но всегда будет подводить черту в твоём существовании. Так выражает себя время осмысления текущего, происходящего сейчас. Незримая грань – объяснение ошибок и предшествующих ожиданию поступков. Это предоставленное тебе время для размышления, поиска нового и понимания надобности давно забытого и брошенного.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Таганская…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Придёт время и, блаженно улыбаясь, ты подставишь лицо каплям тёплого весеннего дождя. Кропотливо сотканная из радужных чувств, ярких событий и благополучия жизнь будет нести тебе миллионы радостных минут. Большая, дружная семья, надёжные соратники, удачно построенная карьера, достаток – ощущение незыблемой постоянности и уверенности в завтрашнем дне. Но может случиться так, что в ту весну ты будешь буквально пропитан болезнью и, попав на улицу после длительного заточения в клинике, поймав несколько капель дождя на измученное лицо, ты нелепо улыбнёшься и еле слышно прошепчешь: «Ничего, ничего, всё ещё наладится. Я сильный, я справлюсь, обязательно справлюсь…»

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Павелецкая…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Придёт время и… время для тебя закончится. Ты благополучно уйдёшь от глубокой старости, в окружении нежно любящих потомков, давно уже проводив из жизни милую жену и верных друзей. Уйдёшь тихо и спокойно, в глубоком безмятежном сне, достойно завершив череду поступков, событий, свершений и многогранных эмоций. Но нелепость обстоятельств и великое зло человечества – война, могут распорядиться твоим временем совсем иначе. Твой сорок второй день рождения. Горящий самолёт стремительно несётся к земле. И нет никакой возможности ничего изменить, исправить, отредактировать. Реальна лишь неистовая сила твоих рук, держащих штурвал и твой безумно страшный крик, разрывающий глухое пространство чужого неба: «Мама-а-а, я жить хочу-у-у!».

Последняя секунда легко соскользнёт по стеклянному конусу песочных часов и сольётся с вечностью.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – „Добрынинская…“»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

– Теперь же мы должны расстаться. Ты выйдешь на следующей станции и покинешь метро. С последней ступенью, ведущей вверх, ты окажешься в ином мире и тут же утратишь способность воспринимать твой нынешний мир. Долгих сорок недель надлежит провести тебе в полной темноте, содержащей в себе лишь тёплые воды и доносящиеся извне незнакомые ранее звуки. Новая жизнь разбудит в тебе желания, любовь, страх и заключит все эти чудесные цветы бытия в венок великого терпения.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Станция „Октябрьская“. Осторожно, двери закрываются…»

Я стремительно вылетаю из вагона, двери за мной с грохотом смыкаются. За спиной уже начинает разбег неутомимый поезд, увлекая моего спутника в тёмный тоннель неизвестности. Поправив на плечах рюкзак и убрав книгу во внутренней карман куртки, я направляюсь сквозь пустоту станции туда, к лестнице вверх. Не оборачиваюсь, уверенно набираю темп. Вот они, обещанные ступени: первая, вторая… седьмая… одиннадцатая… Внезапно волна холодного свежего ветра проносится совсем рядом: «Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..»

Марина Новиковская

г. Михайловск, Ставропольский край

Огонёк

О Боже! Лицемерие в крови

Романтики налет сдирает!

Я не украл! Не предал! Не убил!

Хотя любого в этом обвиняю.

Меня пытает Эра Нелюбви.

Сергей Козьминых

Вера проснулась от собственного крика. В доме ночь и тишина. Комнату сжимают в объятиях тени. Ночник дарит рассеянный свет. Он не способен разогнать призраков, но дает им шанс спрятаться. Наверное – внезапный вопль уже разбудил маму, и она вот– вот придет. Действительно через некоторое время раздались шаги.

– Доченька, с тобой все в порядке? – голос за закрытой дверью прозвучал глухо и хрипло.

– Да, мама! – крикнула Вера.

Но крик ее получился испуганным. Мама распахнула дверь.

– Что, опять кошмар?

– Да, – Вера натянула одеяло до подбородка, но никак не могла унять дрожь во всем теле.

– Тот самый? – спросила мама.

Девочка молча кивнула. Мама присела рядом.

– Один и тот же кошмар… Целый год, каждую неделю?

– Да, – Вера вскочила с постели, пробежала по комнате и включила свет. В полутьме лицо мамы казалось зловещим.

– Может, это означает – болезнь? – София (так звали маму) сосредоточенно терла виски. Сон не хотел ее отпускать. – Может быть, тебя показать врачу?

– Ты не понимаешь! Это не болезнь. Это чей-то призрак. Не знаю, чей. Но я вижу ее! Она подходит ко мне близко, к самой кровати, и просто стоит. Я никогда не вижу ее лица. Только руки, тонкие, белые, неживые. Она повторяет всегда одну и ту же фразу: «Ты не должна жить, потому что я мертва».

Верочка, в этом доме не может быть призраков. Мы построили его с твоим отцом лет за пять до твоего рождения. Привидения живут только в старых домах. В домах, в которых что-то случилось. Кто-то умер, или кого-то убили.

– А кладбище? Здесь есть кладбище? Такое ведь бывает. Я читала.

– Нет. Никогда, никакого кладбища здесь не и было. Верочка, ты еще ребенок, возможно, это детские кошмары.

– Ты видела плохие сны? – удивилась Вера.

– Нет, – ответила София и смутилась, – Мне снилось совсем другое…

– Что же? – Веру внезапно рассмешила реакция мамы. – Что-то неприличное?

– Вовсе нет! – улыбнулась София. – В то время я встречалась с мальчиком, и мне всего лишь снились поцелуи с ним.

– А почему ты покраснела? – заулыбалась Вера. Ее страх внезапно куда-то исчез. Казалось, будто в миг в ней самой что-то изменилось. И призрачная фигура с белыми руками осталась навсегда по ту сторону реальности.

– Тебе показалось, – засмеялась София. – Я никогда не краснею.

– Не уходи от меня этой ночью, ладно? Останься, – Вера обняла мать и зарылась носом в ее распущенные длинные волосы. У ее мамы самые мягкие волосы на свете. Русые, с легкой сединой, мягкие как пух.

– Ну, ты же уже взрослая. Сама справляйся со своими детскими страхами. Впрочем, можно сходить к врачу.

– Нет! Я сказала – нет! Просто побудь со мной сейчас. Всего одну ночь, – Вера посмотрела на часы. Большая стрелка медленно приближалась к цифре три, – полночи. Только до рассвета.

София улыбнулась и крепче обняла дочь. Как же она все-таки любит ее. Единственную свою девочку. Подаренную судьбой на сорокалетнем рубеже. Когда уже почти не осталось надежды на счастье стать матерью.

Маленький теплый комочек. До сих пор, обнимая дочь, София воспринимала ее как маленький теплый комочек. Ее девочка растет. Скоро совсем взрослой станет. Вот и наступил переходный возраст. О нем так много пишут и спорят. Но Вера не похожа на остальных детей. Она особенная. Чего только стоят ее сны! С того момента, как научилась говорить, Вера рассказывала о своих ночных видениях. И походили они не на отрывки бреда, а на вторую жизнь, с приключениями и яркими историями.

Но однажды день 12 сентября омрачил светлые сказки детского воображения. В дверь детского сознания постучал кошмар. Сначала мама София не придала ему значения. Ну приснилось, ну забудется. Вера рассказывала про фигуру в темном балахоне, с лицом всегда сокрытым тенями, которая неизменно появлялось во снах каждую неделю. Фигура из снов ничего не говорила. И почти не двигалась. Но ее присутствие рождало ужас. Осязаемый. Неизбежный. И слова ее звучали подобно заклятию: «Ты не должна жить, потому что я мертва».

«У моей дочери переходный возраст… Отсюда и кошмары. Во всем остальном Вера совершенно не изменилась. Послушная, тихая девочка».

Красивая, как ангел с рождественской открытки. Длинные вьющиеся золотые волосы, очень длинные, чуть ниже талии. И голубые глаза.

«Принцесса!»

Такие не рождаются в век суеты и безразличия.

Вера наблюдала, как утро холодными оттенками тонов вползает в ее комнату. Восход солнца виден с другой стороны дома. Мягкий свет и прохладный воздух из форточки принес освобождение.

– Она мне не верит… – раздраженно прошептала Вера. Она, не мигая, смотрела на закрывшуюся дверь. – Это же все по-настоящему! Почему она не хочет слышать?!

Этой ночью Вера не решилась рассказать маме Софии главного. Сегодня призрак не снился. Вера видела его наяву. Фигура стояла возле стены за спинкой кровати. Там, куда свет ночника почти не проникал. Кошмар перестал быть сном. Неужели безумие?..

Девочка не хотела идти к врачу. К тучной тетке с глазами навыкате – детскому терапевту. Тетка, глядя словно сквозь Веру, тут же найдет груду болезней и выпишет кучу рецептов на тучу лекарств. Горьких и противных. Или, чего доброго, уколов! Мама потом долго будет охать: «Какие цены! Боже, самые дорогие лекарства! Что же делать?!» А у нас всего одна аптека. И дикие очереди. Все ищут в ней здоровья. Но никто пока не нашел…

На следующий день, 12 сентября, Вере стукнет тринадцать. Девочка чувствовала, что фигура обязательно припрется к ней в этот день. Наяву. Но лучше об этом не думать… А если у нее спросить? А вдруг ответит?! Интересно – что… Вера вдруг поняла, что ее интерес сильнее страха.

«Не хочу в школу! Не хочу! В школу! Не хо-чу-у-у!» – мысленно кричала Вера, входя в класс. Сейчас будет контрольная по математике.

– Вовочка, тебе пора в школу!

– Не пойду!

– Ты должен идти. У тебя экзамен!

– Да и черт с ним!

– Вовочка, ты обязан пойти в школу!

– Почему?!

– Потому, что ты директор!

Старый анекдот. Его рассказывают на разные лады. Но суть остается неизменной. В школу не хочет идти никто. Ни ученики, мечтающие о вечных каникулах, ни учителя, вздыхающие о размере зарплаты.

Вера ненавидела математику. И математичку. Задания контрольной девочка решила быстро, а потом просто сидела и с тоской смотрела на школьный двор. За стеклом во дворе, возле клумб, с визгом гонялись друг за другом малыши. Начальная школа. Хорошо им! Уроков мало. Сейчас порезвятся и убегут домой. А ты сиди тут еще пять уроков. При этих мыслях Вере захотелось есть. Завтракать в их школе полагалось после первого урока. И кто это только придумал? Разве можно нормально поесть за пять минут? Даже если завтрак состоит из булочки и стакана прилично разведенного водой сока. Завтрак и обед – это гонки на скорость, это битва за место.

Когда прозвенел звонок, Вера вскочила и прыжками метнулась к двери. Благо следующий урок будет проходить в этом же классе. Скорее, по лестнице вниз, направо, опять по лестнице вниз, и Вера влетела в двери столовой. Даже не помыв руки, она плюхнулась с разбегу на первый попавшийся стул за столами для ее класса. «Успела! Фух!» Секунды через две весь седьмой «А» дружно вцепился в кнедлики.

– Га-га-га! Тили-тили тесто – жених и невеста! – загоготал Васька Шведунов.

– Швед, ты че спятил? – спросил его кто-то.

– Сам ты спятил, – ответил Васька, тыча указательным пальцем в Веру.

Спросивший замолчал и сам захохотал так, что привлек к себе внимание старшеклассников, завтракавших за соседними столами.

– Горько, горько, – скандировал весь седьмой «А» класс.

Молчали только Вера и сидевший рядом с ней мальчик. Мальчика звали Алеша Макарин. Они недоуменно переглядывались. И тут Вера поняла, в чем дело. Чтобы сэкономить место в столовой, столы приставляли один к другому. И получался один общий длинный стол, похожий на змею. Ученики рассаживались, приставляя стулья тоже плотно один к другому. В этот раз Вера и Алеша сели рядом друг с другом и оказались во главе трапезного стола, словно король и королева. Класс отреагировал мгновенно.

– Горько! Горько! Целуйтесь же!

– Венчаются страх божий Вера и дурак божий Алексей! Аминь!

Вера почувствовала, что ее щеки горят. Она посмотрела на Алешу.

Мальчик испуганно вскочил и под бурные аплодисменты выбежал из столовой. Вере вдруг захотелось расплакаться. Бросив недоеденный кнедлик, она тоже побежала. Ей казалось, над ней смеются все: ребята из их класса, старшеклассники, завтракавшие здесь же учителя. Даже круглолицые добродушные поварихи умирают от смеха. Больше всего Веру обижала не сама ситуация с шуточной свадьбой. Больше всего Веру обидело то, что ее назвали страхом божьим. «Я что, такая страшная?»

Настроение накануне дня рождения испорчено. Вот почему Вера не любит школу. Там учатся глупые и наглые. Пальчик покажи – они ржут, как бешеные кони. И разговоры у них у всех тупые! У девчонок главное, кто кого закадрил. У мальчишек, кто кому морду набил.

– Вера, почему ты сегодня такая грустная? – спросила Веру дома мама.

– Да так. Ничего, – Вера попыталась улыбнуться.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Вера, я все равно не отстану, пока не скажешь.

– Мама, я, правда, страшная?

– Что за странный вопрос?

– Нет, ты ответь. Я страшная?

– Что ты, доченька, ты самая красивая девочка на свете.

– Ты говоришь так, потому что ты моя мама, – воздохнула Вера.

– Пойдем, – мама София протянула руку дочери.

– Куда?

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

София взяла Веру за руку и отвела к себе в комнату. Достала из шифоньера шелковое длинное платье.

– Надень его.

– А чье оно? – спросила Вера, осторожно трогая пальцами ткань.

– Мое.

– Твое?

– Я носила его в твоем возрасте.

– И до сих пор его хранишь? – рассмеялась Вера.

– С этим платьем связано одно приятное событие в моей жизни. Надевай.

Платье подошло Вере идеально. Словно его шили для нее.

София подвела дочь к зеркалу и девочка поначалу не узнала себя. На нее большими зелеными глазами смотрела принцесса из сказки. Темно-синий шелк оттенял золото длинных вьющихся волос. Вера видела другую девочку, пришедшую из далекой эпохи, когда кавалеры были галантны, а леди умели танцевать вальс. Вера сомневалась, что в их школе кто-то может танцевать вальс.

– Тебе нравится? – спросила мама.

– Да, очень, – выдохнула Вера.

– Разве можно ее назвать страшной?

– Нет.

София обняла дочь за плечи, и Вера отметила, что у ее мамы такие же, как и у нее, зеленые с травяным оттенком глаза.

– Мы очень похожи, моя девочка. А платье я храню потому, что выиграла когда-то в нем конкурс красоты. Меня признали самой красивой девочкой села. И ты тоже самая красивая девочка. И я говорю это не только потому, что я твоя мама. Я говорю правду.

«У меня самая лучшая мама на свете!» – думала Вера, засыпая. «Завтра она испечет большой, вкусный торт. Завтра будет лучший день в этом году. Он просто обязан стать лучшим. Потому что завтра я не пойду в школу».

– Ты не должна жить, потому что я мертва!

Веру разбудил жуткий холод и голос. Девочка открыла глаза. Ночник почему-то потух. Наверное, на линии отключили свет. Комнату заливал дрожащий лунный свет. Он растекался по комнате струями.

– Ты не должна жить, потому что я мертва!

Вера посмотрела на часы. Полвторого ночи. Время благоденствия нечисти, особенно в полнолуние.

– Ты не должна жить, потому что я мертва!

Фигура медленно откинула с головы капюшон, и Вера впервые посмотрела в ее лицо. И ахнула. Она предполагала увидеть старуху, с побитым оспой и временем лицом, ведь именно так описывается в книгах смерть. А увидела девочку немного старше самой Веры.

– Ты не должна жить, потому что я мертва!

Фигура полностью скинула плащ. Какая она красивая. Девочка-призрак. Длинные черные прямые волосы, темные, словно из камня глаза, поглощающая лунный свет белая кожа. Вера поймала себя на мысли, что любуется привидением. Ее уже не страшит неведомая сила и странные слова.

– Ты не должна жить, потому что…

– Подожди, – перебила фигуру Вера. – Давай поговорим. Может, для начала скажешь, кто ты?

– Хочешь знать? – спросила призрачная девочка и улыбнулась.

– Да, хочу.

– Думаю, будет лучше, если ты узнаешь обо мне у мамы.

– У мамы? – от удивления Вера приподнялась на кровати и стала внимательнее рассматривать призрак, стараясь запомнить внешность.

– Ты удивлена? – улыбка на белом лице стала саркастической. Она придала привидению немного жизни и оттого фигура стала казаться не такой страшной.

– Кончено, я удивлена, – возмутилась Вера. – В моем доме появляется призрак какой-то ненормальной, несет полную околесицу, а потом заявляет, что я должна все узнать у мамы. Это же бред.

Девочка-привидение проплыла в воздухе по комнате, подплыла к окну и посмотрела на полную луну.

– Какая тоска. Все эти годы. Все эти луны. Нет покоя. Нет свободы, – затем резко обернулась к Вере.

Черты ее лица перекосила еле сдерживаемая ярость.

– Спроси у матери! Спроси про меня! Ненавижу! Вас всех! Жалких жителей этого села! Спроси! Мне интересно будет знать, что она тебе ответит!

В лунном свете фигура девочки растворялась медленно, будто сливалась с ним.

Вера долго завороженно смотрела на закрытый прозрачными облаками лунный диск. Ее потрясла ярость привидения. А еще отчаяние существа бесконечно несчастного.

– С днем рождения, доченька! – мама София поставила перед Верой на стол ее любимый торт «Наполеон».

– Папа сегодня еще не приедет? – спросила Вера.

– К сожалению, нет. Он приедет через четыре дня. И уверена, привезет тебе потрясающий подарок.

– Мама, – решилась сказать Вера, – Сегодня я говорила с ней.

– С кем, Верочка?

– С фигурой из моих снов, – Вера осеклась, размышляя, стоит ли говорить маме о том, что все происходило наяву, или не стоит. – Я видела ее лицо.

– И что же она тебе сказала?

– Как всегда, она повторяла то, что я не могу жить, потому что она мертва. Потом она кричала о том, что ненавидит всех: тебя, меня, все село. И еще, мама, мое видение сказало, будто ты ее знаешь.

– Я знаю твою фантазию? – тревожно спросила София. – Я не могу ее знать. Это только твои сны.

– Нет, мама, привидение утверждало, что ты знаешь ее. И можешь о ней рассказать.

– Я?

– Да, ты.

– Ты видела, как она выглядит?

– Очень четко. Так же, как вижу сейчас тебя.

– Опиши, – София нервничала. С чего бы?

– Она высокая. Девочка. На вид чуть старше меня. Наверное, ей лет четырнадцать, пятнадцать. У нее черные глаза, внимательный взгляд. Длинные черные волосы. Она красива, мама. Мама?

Вера заметила, как София побледнела, часто задышала.

– Мама, тебе плохо? Мама, ты, правда, знала эту девочку?

– Что? – Софии казалось, голос дочери звучит, будто из-под воды. Приглушенно, размыто.

– Ты знала мое приведение?!

– Нет.

София отвернулась от дочери и медленно направилась к двери. Ей хотелось побыть одной. Осмыслить все.

– Мама, ты куда? – Вера с недоумением наблюдала за мамой, так внезапно, необъяснимо изменившейся.

– Потом. Поговорим потом. Мне действительно что-то нехорошо.

Дверь за Софией громко захлопнулась.

«Забыть. Забыть, – шептала сама себе София. – Я ведь смогла забыть!»

Она вошла к себе в спальню, повернула ключ в двери, задернула светло-коричневые тяжелые портьеры. Сегодня София не хочет видеть солнечного света. Он больно режет глаза. Заставляет вспоминать.

– Не хочу помнить! – беззвучно вопила София, широко раскрывая рот.

Она не могла крикнуть по-настоящему. Вера может услышать. Не надо пугать Веру. Хотя она, кажется, и так напугана. Из горла Софии вырвался кашляющий писк.

Вера не решалась последовать за матерью. Что происходит? Призрак говорил правду? Мама знает мертвую девочку? Откуда? Почему так испугалась? Неожиданно Вера почувствовала, что перед ней выросла невидимая стена. В ней не найти калитки, не перелезть. В одном только Вера теперь уверена – девочка существовала на самом деле. Мама знала ее. История незнакомки, темная и жуткая…

Вера застывшим взглядом смотрела на одинокий, нелепый на большом столе гостиной торт.

– Она не рассказала тебе, верно?

– Ты не должна появляться сейчас. Светит солнце. Призраки ходят только ночью, – Вера не стала оборачиваться на голос, прозвучавший за спиной.

– Обычные призраки, да.

– А ты что, необычный?

– Я – неуспокоившийся призрак, – пояснила фигура. – Боишься увидеть меня в ярком свете?

– Еще чего!

Вера обернулась. И с трудом сдержала крик. Посреди гостиной в ставшем похожем на воду воздухе плавала утопленница. Ее руки, связанные за спиной, прикреплены к большому камню. Шея вытянута, на ней видны напрягшиеся вены. Рот открыт то ли для крика, то ли для вдоха. Тело дергается, извивается.

– Ты не должна жить, потому что я мертва!

Утопленница прекратила биться, повернула искаженное судорогой лицо к Вере.

– Мама не рассказала ничего! Она предпочла убежать! Подлая! Так же как тогда!

– Замолчи! – закричала Вера. – Кто ты такая? Что тебе нужно от нас? Ты здесь жила? Тебя убили? Ты утонула?

– Я даю тебе сутки. Последние. Узнаешь, кто я, твое счастье. Хотя.

Утопленница улыбнулась синими распухшими губами.

– У тебя уже не будет счастья. У мертвых не бывает счастья. Только река и забвение – наивысшая награда.

Вера выбежала из дома. Из того дома, в который она всегда так стремилась возвращаться из ненавистной школы. Из дома, в котором ее всегда ждала любящая мама. Мир перевернулся. Стал подобен стеклянному шару, подброшенному в воздух и готовому вот-вот рухнуть на пол и разбиться.

Сначала в голове лишь пустота. Тоска. Затем внезапно пришла мысль о библиотеке. Да, да, именно в библиотеке, вероятно, можно прочитать что-то о привидении. В их селе выходит только одна газета «Вести нашего села». И здесь только одна библиотека. «Впрочем, – усмехнулась Вера, – в нашем селе все по одному. Одна школа. Один сельсовет. Один паспортный стол. Милиция притаилась в маленьком здании».

Места, где жила Вера, красивы дикой, забытой красотой. Деревья и травы. Село легло телом своим на холмы. На одном из них школа. Чуть только спустишься с холма вниз – библиотека.

– Что ты хочешь? – смотря исподлобья выцветшими, возможно, когда-то синими глазами, старая библиотекарша недовольно перебирала скрюченными пальцами формуляры.

Вера знала о том, что школьники не любили ходить в библиотеку. Главным образом из-за Александры Пантелеевны. «Тупая очкастая старуха» – самый лестный отзыв о ней.

– Я бы хотела почитать у вас газету, – сказала Вера тихо, злясь на себя за робость.

– Читать? А ты что, умеешь? – Александра Пантелеевна выдернула из плотно стоящих формулярных рядов один, открыла его и стала внимательно что-то в нем разглядывать. – Разве современная молодежь умеет читать?

– Я умею читать, – чеканя слова, произнесла Вера.

– У тебя есть формуляр?

– Нет.

– Так ты у нас ни разу не была записана? – библиотекарша радостно потерла руки.

– Я у вас впервые, – Вера старалась сдержать раздражение.

– Вот, не ходят в библиотеку, а потом придут и на тебе, подай им газетку, видите ли, почитать!

«Да потому и не ходят, что боятся столкнуться с тобой, старая безумная жаба!» – зло подумала Вера. Она бы с удовольствием побежала сейчас на пруд, застывший между холмами. Посидела бы в высоких камышах на берегу. Половила бы водных жучков для своей коллекции, живущей в большой бочке. Или отправилась бы на свалку. Вера обожала ходить на местную свалку. Она скрывала это увлечение ото всех, даже от мамы. Если бы узнали в классе, наверняка, приклеили бы кличку «мусорщица», а может, что и пообиднее. Мама просто пришла бы в ужас оттого, что ее аккуратная девочка копается в отбросах. Никто бы не понял Веру. Никогда. Потому что никто никогда не задумывался над тем, что на свалке есть не только отбросы, но и весьма полезные вещи. Старые или случайно поломанные. Вере казалось, что у каждого живущего в человеческом мире предмета есть своя душа. Безмолвные души живут, служат человеку, а потом их за ненадобностью выкидывают. К счастью, на сельской свалке отходы распределяли по секторам.

Сектор гниющих пищевых отходов Вера старалась обходить стороной. Он представлялся ей апофеозом смерти. Ужасной. Отвратительной. Выставившей в небо пустые глазницы коровьих голов, выбросившей выбеленные ветром свиные кости, из кого-то выпотрошенные кишки.

А вот сектор ненужных вещей Вера обожала. Она часто находила здесь почти целых кукол, бусы, еще тикающие с треснувшим стеклом часы. Однажды даже обнаружила кольцо, возможно, золотое, с красивым синим камнем. Вероятно, его выбросили случайно. А потом спохватились. Не нашли. Вера не забирала сломанные вещи домой. За исключением кольца. Она просто смотрела на оставленное и забытое, пытаясь почувствовать и понять. Если у вещей есть души – значит, они могут думать? А если они думают, то мысли их можно услышать?

В общем, уважаемая Александра Пантелеевна, Вера сейчас с удовольствием послушала бы молчаливые предметы, чем вас. Но девочка хотела узнать о являющемся ей призраке. Если приходящая к ней девушка утонула, если она жила в их селе, то об этом обязательно должны были написать.

Перед Верой выросла гора пыльной, пожеванной мышами газетной бумаги. «Вести нашего села» за тридцать лет с момента основания газеты.

«И что мне делать? – сама себя спросила Вера. – Листать всю эту рухлядь?» Она вздохнула. Придется.

Одна газетная страница сменяла другую. Хроники скучной провинциальной жизни. Прошел день села. Выступил глава сельской администрации. Заслуги главы сельской администрации. Дружина добровольцев школы провела акцию – пишем истории Великой Отечественной войны устами ее очевидцев. Вера посмотрела в потолок, затем на библиотекаршу. Александра Пантелеевна продолжала ковыряться в формулярах. Вера зевнула. Какая нудятина! А это что? Вера краем взгляда зацепила название заголовка «Трагедия на озере «Красный пахарь».

«10 сентября 1995 года в нашем селе на озере «Красный пахарь» произошла трагедия. Школьница, Лилия Савельева, возвращаясь, домой, видимо, решила искупаться и утонула. Свидетелей происшествия найти не удалось. По словам жителей ближайших к озеру домов, тело девочки нашли на рассвете 11 сентября. Оно пробыло в воде около 20 часов».

Далее в статье следовали соболезнования родителям Лилии. Слова сочувствия от одноклассников и учителей. И школьное фото погибшей. У Веры перехватило дыхание. С фотографии на нее смотрела черными грустными глазами девочка – подросток. Ее ночной кошмар! Вера не верила своим глазам. Видение, которое Вера до этой минуты считала все же плодом своей фантазии или следствием переходного возраста, обрело плоть.

Девочка еще раз пробежала глазами заметку. Получалось, что Лилия погибла за год до ее собственного рождения! Почти в канун ее дня рождения! Но почему, почему призрак утопленницы, жертвы несчастного случая преследует ее? Как все это связано с ее мамой? Вера лихорадочно порылась в карманах брюк и среди прочего хлама, которым обычно забиты ее карманы, отыскала лезвие. Чуть не порезав при этом палец. Аккуратно, чтобы не услышала библиотекарша, вырезала страницу со статьей. Посмотрела на Александру Пантелеевну. Та сосредоточенно читала какой-то журнал. «Интересно, – раздраженно подумала Вера, – А она так весь день проводит? Уткнувшись в бумажки? Словно боясь вынырнуть из своего мира? Наверное, так безопаснее. Наверное, поэтому она такая сердитая». Впрочем, думать теперь о библиотекарше у Веры не было ни желания, ни времени. Надо показать статью маме. Теперь можно сказать ей о том, что ночные видения не вымышлены. Неуспокоившийся дух жил совсем недавно в теле реальной девочки!

– Мама!

Вере показалось, что дом пуст. Такая в нем стояла тишина. Мама не гремела привычно кастрюлями на кухне. В гостиной никого.

Мама София сидела в своей спальне на кровати. Растрепанные седые волосы колтунами лежали на плечах.

– Что с тобой? – испуганно, спросила Вера.

– Ты вернулась?

– Да?

– Куда ходила?

– В библиотеку.

– Зачем?

Вера достала из кармана газетную страницу.

– Ее звали Лилия Савельева.

– Кого?

– Привидение.

Вера расправила скомканную бумагу и положила ее на кровать.

София, увидев фотографию девочки, побледнела.

– Мама, ты ее знаешь?

– Нет! – София почти выкрикнула это словно.

– Мама, ты ее знаешь! – Вера смотрела, как трясутся руки мамы, как она отводит от ее взгляда свой взгляд.

– Не надо, уходи! Уходи сейчас!

Софии казалось, что она сейчас сойдет с ума. Ее мир, устоявшийся, привычный, тоже рушился. Мгновенно, словно от землетрясения. И вспомнился ей сон, привидевшийся накануне дня рождения дочери. Будто на дворе ночь. Она почему-то только что вышла из здания школы и спускается вниз с холма. С неба, словно глаз гигантского циклопа, смотрит полная луна. Где– то вдалеке гремит гром, и вспышки молний расчерчивают небо кривыми зигзагами. «Это не просто гроза, – думает София, – это буря»!

Стихия приближалась неотвратимо. Кажется, не простая гроза, а с градом. Грохот все ближе и ближе. Он нарастает, и София понимает, гроза идет полосой. Прямо на нее. Километр, пятьсот метров, двести, сто…. София бежит обратно к школе. Быстрее, чтобы смертоносный поток не подхватил ее. Чтобы руины разрушенных грозовой волной зданий не придавили, не расплющили. Дома вокруг рушились, словно их давил гигантской рукой невидимый великан. Рушился привычный мир.

Мир рушился. Под серьезным взглядом девочки со старой школьной фотографии.

– Мама, почему ты не хочешь говорить?

Вопрос дочери звучал для Софии приговором. Она встала с кровати взяла Веру за плечи, вытолкнула из комнаты и заперла дверь изнутри.

– Мама, открой!

Вера отчаянно колотила в дверь.

– Она не откроет. Она боится.

Раздался за спиной знакомый голос. Вера обернулась. Там, где раньше находилась гостиная их дома, плескалась река. Она начиналась у самых ног Веры. Ее темная, словно залитая нефтью вода текла в бесконечность. Стена гостиной, следовавший за ней двор исчезли. Река стала дверью в другое измерение. Вера не заметила, как наступила ночь. Тихая, безлунная. Привидение выглядело сегодня особенно торжественно. Черные волосы почти сливались с темно-синим шелком нарядного платья.

– Как ты посмела надеть его! – закричала Вера, узнав в платье то самое, мамино, с давнего конкурса красоты.

– Так же, как и ты, – улыбнулся призрак.

– Уходи из нашего дома!

– Но это и мой дом. И я никуда не уйду, пока вы не умрете! Я пыталась уйти, долгих тринадцать лет я пыталась. Но не смогла. Ненависть держит меня. К убийцам!

– Ты утонула!

– Нет! Меня утопили! Мама не захотела рассказать обо мне. Она попыталась забыть меня. Представить, что меня никогда не было. Пойди спроси у нее, какую она носила фамилию до замужества с твоим отцом. Спроси!

– Савельева, – голос мамы Софии прозвучал обреченно и тихо. Она стояла в дверном проеме.

Река сияла. Река светилась. Сотни крошечных огоньков кружили над черной поверхностью ее воды, то потухая, то загораясь вновь. Волосы привидения тоже постепенно начинали светиться.

Вера переводила взгляд с призрака на маму и обратно.

– Погодите. Утонувшую девочку звали Лилия Савельева. Ты второй раз замужем? Твоя предыдущая фамилия Савельева?

Мама молчала. Она, не отрываясь, смотрела на призрак.

– Мама, утонувшая девочка – твоя дочь?

– Утопленная дочь, – уточнило привидение. – Поэтому она боится говорить обо мне. Вспоминать меня. Почему ты так поступила со мной, мама? Почему? Разве можно любить одного ребенка и ненавидеть другого? Когда-то у меня было тело и имя. Обычное имя – Лилия Савельева. Когда-то была жизнь. Полная ненависти ко мне и непонимания. Ты хотела забыть? Я напомню.

Над рекой, будто в кинотеатре, вспыхнул экран. Сначала темный, почти сливающийся с окружающей его ночью. Затем изображение посветлело…

– Бздюхеля! Бздюхеля! Бздюхеля!

Одноклассники бежали за Лилией, окружали со всех сторон. Девочка испуганно озиралась. Бежать некуда. Позади кирпичная стена школьной столовой. Справа – железная ограда. Слева – злые, насмешливые лица. Замкнутый круг. Отчаяние. Постепенно нарастающая ненависть. Как же они ее достали! Глупые, никчемные людишки. Что Лиля им сделала плохого? За что ее так ненавидят? Их лица словно сошли с картин Иеронимуса Босха и Франциско Гойи. Любимые репродукции вдруг обрели жизнь, стали явью.

– Уходите, – тихо попросила Лилия. – Оставьте меня в покое.

Ответом стал дружный хохот.

– Бздюхеля боится!

И тут Лилию неожиданно накрыла волна ярости. Да кто они такие, чтобы так издеваться над ней?! Кто дал им право?! Ярость стала осязаемой. Закипела неудержимым огнем в крови. Стало казаться, что по венам бежит плазма: обжигающая, раздирающая вены и капилляры. Ярость перетекала в кисти рук, жгла их, стремилась вырваться наружу.

«А зачем ее сдерживать? – подумала Лилия, зная, что вырвавшаяся наружу ярость – непредсказуема. – Будь что будет!»

Огонь вырвался из Лилиных рук. Его никто не увидел. Но почувствовал. Дразнившая девочку толпа разлетелась в разные стороны, словно вырванные с корнем внезапным ураганом деревья. Никто ничего подобного не ожидал. Все разлетелись молча. И только один мальчик, упав, тихо стонал…

– У него сломана рука… кажется, – шептались перед кабинетом школьного врача детские голоса.

– Это она сломала, Бздюхеля!

– Она только посмотрела на нас, и мы упали. А Андрюха сломал руку.

– Ведьма! Она точно ведьма!

– Глазищи у нее черные, жуткие. Да она сама вся черная!

– Ведьма! Ведьма! Ведьма!

– Маленький мой! Хорошенький! – пятилетняя девочка склонилась над искалеченным котенком.

Кажется, у него сломана лапка. Соседские ребята издевались над ним. Думали, что играют. Но Лилия знала: когда играют, всем должно быть весело. Но котенок орал от боли, извивался тщедушным телом, когда кто-то ломал ему ногу.

– Маленький! Я вылечу тебя.

Лилия подняла стонущий комочек шерсти. Осторожно погладила котенка по голове. Заглянула в затуманенные мукой глаза.

– Боль сейчас пройдет! Ее не будет, маленький!

Котенок закрыл глаза и внезапно замурлыкал.

Лилия осторожно перебирала пальцами сломанную лапку. Ее ладони горели. Их словно жгло огнем. Огонь устремлялся в зверька. Котенок засыпал на руках Лилии. А она гладила его, гладила.

– Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Теперь Лилию дразнили ожесточеннее, настойчивее. На переменах невозможно выйти. Она оставалась в классе.

– Савельева, что сидишь? Перемена, – учительница русского языка и литературы с презрением посмотрела на Лилию.

– Я знаю. Я здесь посижу.

Лилия перестала посещать столовую. Когда все выходили из класса, она доставала из портфеля промасленный сверток.

Изображение внезапно исчезло. Экран слился с рекой и ночью. Вера глубоко вздохнула. На несколько минут она словно забыла о дыхании.

– А потом, – сказало привидение, – стало еще хуже. Меня возненавидели все: взрослые, дети. На меня стали валить все происшедшие в селе несчастья. У кого-то дохнет корова – валят на меня. Родиться мертвый ребенок – опять я виновата. В моем мире свет постепенно умирал. На его место заступала тьма.

Лишь однажды в непроницаемой мгле появился огонек. Случилось это 10 сентября 1995 года. После школы я не пошла, как обычно, домой, а свернула к озеру «Красный пахарь». Я давно не слышала такой тишины, как в тот день. Я стояла у воды и не замечала течения времени. Вокруг кружили стрекозы и еще какие-то болотные насекомые. Я, запрокинув голову, смотрела в небо. Голубое, без единого облачка. И вдруг мне показалось, я вижу светящуюся точку. Сначала я подумала, что она появилась от долгого смотрения на солнце. Но точка приближалась, увеличивалась, спустилась к самой воде и стала медленно плыть ко мне. Это напоминало появление шаровой молнии. Свет шара ослеплял и завораживал. Казался живым. Не знаю почему, но мне не было страшно. Такого умиротворения я еще не ощущала никогда. Шар подплыл к моему сердцу и проник в него. И казалось мне, что познала я в тот миг суть всего живущего на планете. Сама стала на миг планетой, ее реками, морями, горами, лесами. Стала дыханием зверей и птиц.

Не могу описать словами то, что пережила тогда. Самое важное невозможно описать словами. В меня вошла сила древняя, как мироздание. Мудрая как Бог.

А затем произошло вот что…

Экран появился снова.

По пыльной, ведущей к озеру «Красный пахарь» дороге шествовала толпа. Взрослые, дети, старики. Казалось, жители села внезапно решили совершить крестный ход. Они шли: учителя школы, их ученики, работники сельсовета, милиционеры. Позади толпы, медленно, опустив голову вниз, шла София. Она сосредоточенно смотрела себе под ноги.

– Ведьма! Ведьма! Смерть ведьме!

– У меня на той неделе умер ребенок! – вопила женщина лет сорока с черной повязкой на голове. – Это она убила его! Ведьма!

– У меня подохли все цыплята! – скрежетала старуха, отбрасывая со лба редкую прядь седых волос. – Это она навела порчу! Ведьма!

– Уже седьмой год я не могу забеременеть! – округляла глаза навыкате молодая невзрачная баба. – Это она так захотела! Ведьма!

К голосам говорящих присоединялись другие. Все больше и больше. Они уличали, обвиняли, приговаривали. К смерти. К казни.

Лилия, стоя на берегу озера, не слышала приближающейся угрозы. Пылающий шар все еще сиял в ее сердце.

Люди стояли, смотря Лилии в спину и не решаясь подойти. Десятки мрачных лиц замерли, будто ожидая неведомого сигнала. Наконец девочка повернулась к толпе лицом.

– Что… Что вам от меня нужно? – растерянно спросила она, в ужасе смотря на внезапно появившихся односельчан.

Они, молча, приближались, окружали Лилию плотным кольцом.

– Мама! – воскликнула в панике Лилия, увидев Софию. – Мама, что это значит? Что они хотят от меня?

София смотрела на дочь полными слез глазами. И молчала.

Первой Лилию решила схватить за руку женщина с черной повязкой на голове. Остальные восприняли ее движение как знак.

Схватить! Уничтожить!

– Отпустите! – отчаянный, бесполезный вопль пролетел над водой, затерялся в холмах.

Изображение зарябило, размылось, пропало.

– Знаешь, какой вопрос я задавала себе все эти годы, мама? – спросило привидение. – Я хотела знать, почему ты не помешала им?

– Я поверила в то, что ты ведьма, – прошептала белыми губами София. Она говорила с трудом. Слова не хотели слетать с сухого языка. – Поверила в то, что все беды в село приносишь ты. Меня убедили, что если тебя не станет, все будет по-другому. Я рожу другого ребенка – нормального.

– Но как, – привидение, ступая по темным водам, подошло к Вере и Софии вплотную. – Как ты могла погасить последний огонек? Ты же любила меня когда-то.

Огоньки над рекой засияли ярче. И уже не на экране, а как будто на самом деле над водой возникло объемное изображение Софии с младенцем на руках. Мама гладила ребенка по голове.

– Моя девочка, моя ненаглядная девочка.

Младенец смотрел в лицо Софии темными, как ясная июльская ночь, глазами.

– А что я могла сделать тогда? – в отчаянии спросила София. – Исчадие Ада!

– Мама! – изо всех сил крикнула Вера. – О чем ты говоришь, мама?! А если завтра жители села решать, что я ведьма, ты и со мной поступишь так же?

София посмотрела на Веру воспаленными глазами.

– Нет. Ты светлая. Ты добрая. Ты не ведьма.

Вера смотрела на маму и не узнавала ее. Не знала, что сказать. Тошнота подкатила к самому горлу.

– Я ненавижу, – продолжал говорить призрак, – вас. Я умерла так внезапно и так страшно, что не смогла уйти, как все. Я хочу свободы. И я обрету ее, когда вы умрете.

Глаза Софии закатились. Она рухнула Вере под ноги, схватив руками ее колени. Но затем ослабевшие пальцы разжались.

Вера чувствовала, как холодеют руки и ноги, как холод подбирается к сердцу.

– Вот и все, – печально улыбнулся призрак, – я отомстила.

– Тебе стало от этого легче? – тихо спросила Вера.

– Да… Хотя… Наверное, нет. Огонек исчез навсегда.

– Он не исчез, – Вера говорила с трудом. Сознание начинало покидать ее. – Он остался в тебе. Бесполезно искать его где-то снаружи.

В груди у привидения вспыхнула маленькая искорка. Она росла, превращалась в огненный шар.

– Этот огонек будет жить в тебе всегда, – продолжала Вера. – Он появился задолго до твоего рождения и не исчез со смертью. Огонек живет в каждом человеке. Издревле его называли частицей Бога. Посмотри.

Секунду привидение смотрело Вере в глаза. Потом перевело взгляд на свою грудь. Шар ослеплял. Впервые за долгие годы Лилия улыбнулась. Беззаботно, счастливо, как тогда возле озера до появления толпы.

– Он остался? – Лилия заплакала.

Ее слезы падали в черную реку и вспыхивали. Затем Лилия перевела взгляд на Веру.

– Ты вернула мне его. Спасибо, сестра.

Привидение таяло, распадалось в ночи, сливалось с тьмой. Наконец, остался лишь пылающий шар. А затем и он стал удаляться, улетать вслед за течением мертвой реки.

Вера, не мигая, смотрела вдаль, пока огонек не исчез совсем. Затем присела, взяла маму за руку, нащупала пульс. Жива. Мама жива! Дышит. Слабо. Прерывисто. В этот момент Вера не думала ни о чем. Ни о том, что она скажет маме после ее пробуждения, ни о том, как будет жить дальше. Внутри души зияла пустота. И Вере казалось, что огонек забрал ее часть. Часть души. Утрачена навсегда.

Река исчезла. Все стало обычным. В комнату холодным светом вползало утро.

Александра Одрина

р. п. Тамала, Пензенская область

«Я – птенчик, Боже, твой…»

Я – птенчик, Боже, твой,

Я выпал из гнезда,

Я жив, но надо мной —

Тень с острыми ушами…

Себя самим собой

Едва лишь осознал

Средь тех, что вышли вновь

На свет твой голышами…

Я выпал из гнезда —

Не знаю – как домой,

Мой голос сжат в тисках

Тупой настырной боли…

Мне хочется туда,

Где было мне тепло…

В межбровье брезжит страх,

Неведомый дотоле…

Я жив, но надо мной

Не радуга небес —

Тень острым коготком

Хлестнёт в одно мгновенье.

Мой роковой конвой

Не ангел и не бес —

Прикинулся котом

Дух Перевоплощенья…

Я выпал из гнезда —

Уже в который раз…

Кот… Учёный…

Сижу однажды в парке на скамейке. Настроение никудышное, денег – 10 копеек были в кармане, и те в дырку в подкладке завалились… Медитирую на плавающий в луже кленовый листок… Голодную слюну глотаю. Вот бы ЧУДО какое мне на помощь в моём бедствии… Замечтался про фею или феюна какого-нибудь: вот появится с небес и мне на блюдечке… чтоб не было так одиноко, чтоб жратва была, чтоб прислониться к тёплому, мягкому и поплакать о жизни своей пропа-а-а-щей и чтобы не облаяли, а приголубили, по головке погладили, уте-е-ешили…

– Чё, милок, закручинился? – я чуть с лавки не упал от неожиданности: передо мной стояла обтрёпанная бомжиха с явно похмельным выражением междуглазия.

– Денег нет, водки тоже, иди откель пришла, – сердито буркнул я и поёжился от неприятного жжения в животе.

– Вот и пойми этих людей: то зовут, то сразу же прогоняют.

– Я не звал тебя, с чего ты взяла?

– Да как же, как же, не ты ли, голубок, фею призывал?

– Фе-е-я! Собачий потрох ты, а не фея! Вон тряпьё на тебе какое…

– Фу ты ну ты, Прынц дацкый, на себя в лужу, на портрет-то погляди, воробей на вертеле краше образом! Я ж МАСКИРУЮСЬ, чтоб народ чего лишнего не подумал да волшебство моё с тебя на себя не перетянул – есть мастера такие… В общем, ближе к делу, а то у меня таких заказчиков, как ты, пруд пруди! Вот тебе, милок, то, что ты просил: тёпло, мягко, чтоб одиноко не было… – и достала из-под полы плешивого полосатого котяру, который спросонья никак не хотел открыть глаза.

– Ты чё, старая, с крыши съехала? Я этих котов терпеть ненавижу, чтоб я эту заразу себе в дом взял, да чтоб он сдох, да чтоб я сдох, да кто я после этого… – я захлебнулся собственным гневом, закашлялся, отвернулся, плюнул, махнул рукой.

– Ну куда ты меня притащила-а-а? Видишь, он не только нищий брюхом, но в ещё большей степени нищий духом! Так беспардонно разговаривать с незнакомой да-а-а-мой, так ненавидеть нашего бра-а-а-та! Возмутительно безнадёжный экземпля-а-р! – это сказал КОТ бархатным, хорошо поставленным баритоном. – Ему не помощь нужна, а волшебный пинок в зад, чтоб он… да что с него взять – дуб дубом…

– Златую цепь мне, пожалуйста, – на автопилоте промямлил я, находясь сознанием где-то совсем вне себя… если можно.

– Вот, и этот то же самое… Уже тринадцатый за сегодня! Просят ТЁПЛОЕ, МЯГКОЕ, УТЕШИТЕЛЬНОЕ, а как до дела – все предпочитают ХОЛОДНЫЙ, ЖЁСТКИЙ, БЕЗДУШНЫЙ металл – благородному Учёному Коту! Ваш выбор! Получите, распишитесь в получении! – одной рукой– брр-лапой Кот протягивал мне увесистую золотую цепь, другой – формуляр. На мой немой вопрос он укоризненно заметил:

– Па-а-лец, дурень, приложи: с нас тоже отчётность тре-е-буют.

«Мне снился сон…»

Мне снился сон:

Воронья стая

Покрыла синий небосклон,

Кружит она, не улетая,

Со всех сторон, со всех сторон…

Теряет мир свои черты.

Где ты?.. Где ты?.. Где ты?.. Где ты?..

Мне снился сон:

Напором ветра

Крушатся хрупкие дома,

И холодно, хоть не зима.

И солнце, и луна ослепли.

И воет смерть из пустоты.

Где я?.. Где ты?.. Где я?.. Где ты?..

Мне снился сон:

В пустыне дикой

Мертво и немо… всё вокруг

Сияет светом луноликим.

Недвижен водоёма круг.

И молча, и неотвратимо

Ко мне, в меня плывёт ОНО.

Страшнее этого виденья

Не знаю с детства ничего.

Кричу в ночи из темноты:

«Где я?.. Где ты?..»

Сонет Цурэна

Соне́т Цурэ́на – прощальный сонет, написанный поэтом Цурэном по прозвищу Правдивый при отъезде из Арканара в воображаемом Мире Полудня братьев Стругацких. Сонет упоминается в повести «Трудно быть богом», при этом приводится лишь его первая строка «Как лист увядший падает на душу».

Как лист увядший падает на душу

Очередным остатком воплощенья,

Уставши, платье… трепетное ляжет

В архив невнятной разуму морали.

И, бирки прикрепив, оценщик строгий

Поставит метку, обозначив адрес

Квартированья: к дьяволу иль к Богу

Душе в командировку до ремикса,

А платье… В переменах круголета

Меняют все растения одёжки,

Меняет всё земные покрывала,

Не огорчаясь обновленья видом…

Душа моя, ответишь ли за платье,

Что истрепалось до… и что с ним делать?..

Александр Осипов

г. Сатка, Челябинская область

Пещерный человек Мишка

С последней пары – химии, Мишка ушел по-английски – не отпросившись и не попрощавшись. Некогда было прощаться. Михаил решил заняться бизнесом!

Набрать корзинку грибов, если место знаешь, простое дело. А потом эту корзинку продать на станции или прямо в электричке еще проще. Желающих купить – вагон и маленькая тележка!

Высадившись из электрички, он целеустремленно направился в лес. Солнышко светит, птички поют. Вдали электричка прошумела. Хорошо! Места знакомые, не раз и не два с папой и мамой собирали грибы в прошлом году. Собирали для себя и, как мама сказала, для удовольствия. А сегодня Миша будет собирать для денег, на которые можно купить в магазине еще больше удовольствий.

Шел, шел Миша быстрым шагом, мечтая о том, что он купит на деньги от продажи грибов, и так замечтался, что не заметил, как очутился в очень странном лесу – темном, большом, совершенно незнакомом.

Не понравился ему этот лес. Не видел он его раньше. Не было здесь раньше такого леса! Надо возвращаться, только сориентироваться вначале, куда идти. Электричка вроде бы шумела в той стороне, где солнышко. И Миша отправился на солнце.

Деревья становились все реже, и вскоре Миша вышел на поляну. Раздался треск кустов и с другой стороны на поляну вылетел лось. На морде пена от быстрого бега. Вслед за лосем выскочил лев. Самый настоящий лев. Миша не мог ошибаться: он видел львов в зоопарке, в цирк ходил и по телевизору их частенько показывают. Но откуда лев мог появиться в их лесу? Из зоопарка сбежал? Или из цирка драпанул? Какой-то странный лев – огромный, с густой темной гривой.

Лось наклонил рога, готовясь встретить противника. Лев в один прыжок оказался перед лосем. Один удар здоровенной когтистой лапы и все кончено. Победный рык льва огласил окрестности с такой силой, что Мишка остолбенел. Очнулся он только в кустах, куда его затащил какой-то здоровяк в набедренной повязке и с большой дубиной в руке. Длинные спутанные волосы в листьях и паутине доставали до плеч. Здоровяк к тому же был еще и босым.

– Т-т-ты кто? – выдавил Мишка.

– Я – Ва-Ра! А ты? – ответил странный человек.

– Я – Миха. Мишка я! Ну, то есть Михаил. Михаил Анатольевич Дроздов. Погоняло – Дрозд! Кличка у меня такая.

«Чего это я кличку себе придумал, как собаке?» – подумал Миша.

Незнакомец в недоумении вытаращился на Мишку.

– Такой маленький, а столько имен. У тебя, наверное, много побед? – спросил он.

– Ка-ка-ких побед? – опешил Мишка.

– Я помешал. Ты хотел сразиться с пещерным львом. Ты великий воин! Я помешал тебе! – сказал незнакомец.

– Каким львом? Каким пещерным? Вы чего такое говорите? – Миша похолодел: псих! Псих в дремучем лесу. И повезло с ним встретиться именно ему, Мишке.

Душевнобольной между тем с интересом разглядывал Мишу. И не только разглядывал, он взял Мишку за плечо и обнюхал его с головы до ног.

«Точно! Псих! – уверился Мишка. – Бежать от него нужно. Только в какую сторону и как? Если догонит и шарахнет своей дубиной – по уши в землю вобьет! – обреченно подумал он. – Где только такую выискал? Небось целое дерево с корнем выворотил и носится с ним по лесу. И лев у него сумасшедший. А может, они одна шайка-лейка? Лев лося сожрет, а этот ненормальный его, Мишку?».

– Пойдем к вождю племени. Он скажет, что с тобой делать! – сказал «псих» и, не отпуская Мишино плечо, повел его.

«Их что тут, весь сумасшедший дом, что ли, собрался? – подумал Мишка. – А может, он вождем своего главврача называет? Надо идти, вдруг правда к людям выведет. Не все же там сумасшедшие? Есть же врачи, медсестры, санитары?».

Миша повеселел и отправился со своим провожатым по широкой тропе. «Как увижу в белом халате кого, так сразу заору и – деру! – думал он. – Поди, не успеет своим деревом огреть? Волокет его на плече и хоть бы хны! Даже не согнется нисколько от тяжести!»

Провожатый вдруг схватил Мишку, перебросил его на свободное плечо и метнулся в кусты. Проломившись на приличное расстояние, он сбросил Мишку на землю.

– Ты чего? Совсем рехнулся? – обиделся Михаил. – Я тебе что, мешок с картошкой?

Миша потер ушибленное плечо и замер. До него донесся малопонятный шум. Земля задрожала, Мишка увидел сквозь кусты стадо слонов. Но это были слоны из той же психушки. Огромные, с длинными бивнями и жутко лохматые. Короче, неправильные слоны.

– Что это у вас слоны небритые? – спросил Миша у своего спутника, нервно хихикнув.

Тот молча зажал ладонью Мишке рот.

– Чего ты мне свои немытые лапы в лицо суешь? Вот все вашему главврачу-вождю расскажу. Посадят тебя за решетку, будешь знать!

Из фильмов Миша знал, что буйных сумасшедших держат за решеткой, каждого по отдельности, чтобы они никого не смогли поколотить. А этот явно буйный, коли носится по лесу с дубиной.

Когда стадо прошло, Мишку опять забросили на плечо головой назад и потащили в неизвестном направлении.

Бег продолжался довольно долго. Наконец, его опять бесцеремонно бросили, правда, на что-то мягкое. Что это было, он не успел рассмотреть. Восторженный рев десятков глоток оглушил его.

«А псих-то и не запыхался совсем! – позавидовал Миша, глянув на своего мучителя. – Видать, не курит».

Затем он сел и огляделся. Мама родная! Ни одного белого халата – ни врача, ни санитара! Одни чокнутые!

– Ва-Ра принесла добычу! – орали сумасшедшие.

Они все были наряжены одинаково, в звериные шкуры. Оружием служили такие же стволы деревьев, как и у Мишкиного психа. У кого на плече, кто опирался на тонкий, с Мишкино туловище, конец дубины. Были и длинные палки, обожженные с одного конца и довольно острые, определил на глаз Миша.

– Ва-Ра принесла добычу! Она поймала обезьяну! – продолжали орать «психованные».

Мишке стало обидно, еще обзываются!

– Сами вы обезьяны! – крикнул он.

– Ва-Ра принесла говорящую обезьяну! – радостно завопили помешанные. – Безволосая, говорящая обезьяна! Она понимает по-нашему и разговаривает по-нашему!

Вдруг наступила тишина, толпа раздвинулась, пропуская здоровенного старика. Он был гораздо больше и шире Мишкиного «психопата».

«Так он кто – женщина?» – подумал Миша, посмотрев внимательнее на своего «похитителя». Оглядев окружающих, оценив их параметры, понял с ужасом – девчонка! Его украла и притащила на плече девчонка! «Это куда же я попал? – оторопел Мишка. – А может, тут кино снимают? Нет, не видно ни операторов, ни этих, как они называются – а, режиссеры! Секта какая-нибудь? Так молились бы. А они орут, как дикари. Понял! Я сплю! Сейчас загудит будильник, и я проснусь! Мне это снится!»

Мишка сразу перестал бояться. Во сне могут с тобой происходить самые удивительные вещи. Бывает, снятся кошмары, но когда поймешь, что тебе это снится, все кошмары проходят.

Мишка часто летал во сне. Бывало даже, он помнил, на огромной высоте и ничего! Не страшно! Он с любопытством оглядел странных людей и уставился на старика. Старик подошел к нему, ощупал со всех сторон, понюхал Мишкины волосы, лицо. Потрогал одежду.

– Ты кто? Из какого ты племени? – спросил он.

– Я-то Мишка. А вот вы кто?

– Мы племя серых медведей – Вады.

– Индейцев знаю, папуасов по телеку видел, чукчей, а про вас ничего не слышал! – сказал Мишка.

– Откуда ты его взяла? – спросил старик у Ва-Ры.

– Я нашла его на священной поляне. Он видел пещерного льва. Лев убил лося. Он смотрел. Потом он чуть не попал под мамонтов.

– Под кого? – удивился Мишка. – Вы чё гоните? Мамонты вымерли, фиг знает когда!

На миг Мишка задумался, что-то он смутно помнил по истории. Вроде на картинках и слонов этих лохматых видел, и людей таких.

«Во! Вспомнил – пещерные люди! Он еще пририсовал усы кроманьонскому мальчику, или как там его звали. Похожи! Точно, похожи! Так я, значит, во сне к пещерным людям попал! Вот здорово! Будет завтра, что ребятам рассказать! Им-то наверняка такое не снилось! Так, ерунду всякую во сне видят. А мне пещерные люди приснились! Эх, жалко, не успел рассмотреть ни пещерного льва, ни мамонтов толком не увидел. Этих хоть успеть разглядеть, пока не проснулся!» – и Миша стал рассматривать окружающих. Те в свою очередь не сводили глаз с Мишки.

– Это не обезьяна! – неожиданно для всех сказал старик.

Миша и забыл о нем.

– Я человек! Я не обезьяна! – сказал Миша. – Я из России! С Урала! И племя мое называется «русские». Или русичи? Как правильно?

– Чужой! Ва-Ра привела чужого! Убить его! – зашумели дикари.

– Чего это? Сразу убить! Дайте хоть на вас налюбоваться! – нагло заявил Мишка. Во сне все можно!

Дикари, было подступившие к Мишке, вдруг стихли и раздались в стороны. По проходу шел огромный человек-гора. Ва-Ра рядом с ним показалась хилым подростком. Старик, поразивший Мишу габаритами, на фоне человека-горы, выглядел щуплым и старым.

– Во, Шварценеггер! – восхитился Мишка. – Не-е! Куда там Арнольду! Этот его одной левой уделает. Шварц по сравнению с ним ребенок.

А Миша почувствовал себя вообще молекулой.

«Этот, пожалуй, и льва порвет, как старую газету!» – подумал он, разглядывая человека, больше похожего на огромного медведя, вставшего на задние лапы.

– Вождь! – пронесся шепот по толпе.

Вождь, не торопясь, подошел к Мише и остановился. Оглядев племя, он спросил:

– Кто? Кто тут посмел распоряжаться без меня? Моя дочь принесла его. Это ее добыча. Она может убить его или не убить. Больше никто!

Вождь с вызовом оглядел соплеменников. Никто слова не сказал.

Никто даже не посмел посмотреть в глаза вождю. Все, потупившись, разглядывали землю под ногами.

– Пошли! – сказала Ва-Ра и, взяв Мишку за руку, повела в пещеру.

В пещере горел костер. Два человека поддерживали огонь, третий с огромной дубиной сидел рядом, охранял.

«Во, дела! Это, какие же времена мне снятся? Они же огонь добывать не умеют. Вот так с головешками и таскаются с места на место. А если огонь погаснет, вождь всех троих по кумполу своей дубиной огреет и все, привет. Пишите письма! Надо научить их, пока не проснулся, огонь разводить. Где-то у меня спички были?»

Мишка полез по карманам.

– Вот! – показал он Ва-Ре коробок. Ва-Ра осторожно взяла спички у Мишки из рук, понюхала коробку, осторожно попробовала на зуб уголок.

– Ты чего делаешь? – возмутился Миша. – Дай сюда! Обмуслякала всю коробку! Теперь спички как, по мокрому чиркать?

Он достал одну спичку и попробовал зажечь. С третьего раза спичка загорелась.

– О! У! – воскликнула Ва-Ра. Она выхватила у него коробку и помчалась из пещеры.

«Отцу показать понесла, вождю», – догадался Мишка. Он вышел вслед за ней, и точно, Ва-Ра показывала коробку вождю. «Сейчас и этот в рот потащит!» – подумал Миша.

Он подбежал к вождю и выхватил спички из его рук. Вождь, недолго думая, снял с плеча свою дубину-дерево и замахнулся на Мишку.

Миша проворно отскочил в сторону и, вытащив спичку, зажег ее. Вождь удержал занесенную над Мишкиной головой дубину и вытаращился на огонек. Миша достал еще одну спичку и медленно, чтобы было понятно, как это делается, чиркнул ее о коробок. Затем он протянул коробку вождю. Тот неуклюже достал спичку, уронив при этом пару штук на землю. Он чиркнул спичку о коробок – ничего не произошло.

– Да не той стороной! Не той! – воскликнул Мишка.

Он подобрал с земли две уроненные вождем спички и показал, как нужно зажигать.

Вождь понял. Он стал доставать одну за другой спички, чиркал их о коробку и с восторгом разглядывал огонь. Постепенно все племя пещерных людей собралось вокруг них. Приковылял и шаман, или колдун племени, или как его там называют. Одна из спичек обожгла вождю палец, и он бросил коробку на землю. Мишка проворно подобрал коробку – спичек осталось пять штук всего и одна у Мишки в руках. Мишка положил ее незаметно себе в карман.

Вождь опять схватился за дубину. Пришлось Мишке отдать ему коробку. Тот показал шаману, как зажигать спички. Шаман и зажег все пять.

– Давай еще! – сказал вождь, когда коробка опустела.

– Так нету больше! – сказал Мишка, утаив одну спичку.

«Пригодится, поди!» – думал он, глядя честными глазами в лицо вождю и разводя руками. Вождь покрутил пустую коробку, подумал и спрятал ее в свою одежду, состоящую из шкуры неизвестного Мишке зверя.

«И что? Ножик показать? Враз отберут. Нет, тут треба хорошенько покумекать, что им показывать, а что нет!» – подумал Мишка. Он развернулся и пошел в пещеру. Племя молча смотрело ему вслед, пока он не скрылся в ней. А потом вполголоса начали совещаться с вождем и шаманом.

«Чего-то разонравилось мне тут, просыпаться пора!» – подумал Мишка, усаживаясь неподалеку от костра. Троица, охранявшая и сохранявшая огонь, неодобрительно покосилась на него, но никто ничего не сказал.

Мишка решил, что пока не проснулся, не худо бы сделать ревизию карманов. Но доставать свое имущество при свидетелях не стал, отберут, как пить дать отберут. Он стал вспоминать, что у него есть.

«Так, мобила, перочинный нож с шестью лезвиями, часы, спичка, утаенная от вождя. Что у меня еще есть?»

Мишка, посидев в пещере, вышел обратно на белый свет. Та троица, сохранявшая и охранявшая костер, не сводила с него глаз. И Миша решил спрятаться где-нибудь в кустах, чтобы попробовать позвонить по сотовому.

Племя занималось своими делами. Дети собирали хворост, разыскивали в земле каких-то жучков и сразу отправляли их в рот, женщины выкапывали коренья. Мужчины, собравшись около вождя, о чем-то разговаривали.

Мишка боком, боком зашел в кусты. Достав из кармана сотик, увидел – зарядки меньше половины. Ведь говорила мама: «Заряди, прежде чем пойдешь куда-то!» Поленился! Чего там, недалеко собирался, и ненадолго. Думал, погуляю пару часиков и хватит.

Связи не было. Миша нажимал и нажимал на вызов дома – тишина! Даже оператор не говорила: «Вызываемый абонент недоступен». Полная тишина. Будто камень к уху прижал, а не мобильник.

Вдруг чья-то рука выхватила у него телефон. Обернувшись, Миша увидел шамана.

– Отдай! Это мой сотик! Зачем тебе телефон? Ты и пользоваться-то им не умеешь. И роуминг у вас тут не хочет работать. Отдай, а не то я маме скажу, – прошептал Мишка, используя последний аргумент малышни, у которой он иногда вот так же бесцеремонно выхватывал понравившуюся ему вещь. Прошептал и по инерции закрутил головой – никто не слышал? Авторитет требуется беречь даже здесь, у этих дикарей.

Шаман молча покрутил телефон, понюхал его, попробовал на зуб и неожиданно вернул сотовый хозяину. Миша стремглав кинулся в пещеру. Там его встретила Ва-Ра.

– Спать ложись, утром на охоту пойдешь, – сказала она.

– А я-то с какого перепугу попрусь?

– Все мужчины пойдут на мамонтов охотиться. Ты не мужчина?

– Так у меня и оружия нету! Я что, с голыми кулаками на вашего мамонта выйду?

Ва-Ра принесла дубину.

– Попробуй!

Миша поднял до уровня груди, в спине что-то хрустнуло, и дубина полетела на землю. Он представил себе мамонта, и дубина теперь показалась жалкой веткой. И этим? Этим он должен тыкать мамонта по башке?

– Нет! Я животных не убиваю! Я этот, как его? Во! Вспомнил! Я зеленый! Гринпис я!

Ва-Ра удивленно смотрела на него, не поняв ни слова из сказанного. Потом решила, раз вождь сказал – пойдут все мужчины, значит, пойдут все!

– Ложись, спи! А если твои боги не позволяют убивать мамонтов, то мяса завтра ты не получишь. Иди с женщинами корни выкапывай и личинки ищи!

«Придется тащиться. А то как это? У первобытных был и мамонтятины не попробовал? Пацаны узнают, засмеют! Мужчины все идут, а я что, не мужчина? Пойду! Только не в первых рядах, а сзади! Камешками покидаюсь из-за кустиков в лохматого и вроде как в охоте участвовал!» – решил Миша и улегся спать.

Утром вождь чужака распорядился не брать – чужой всю охоту испортить может. Пусть коренья выкапывает. Волей-неволей, больше неволей, пришлось ходить с женщинами и детишками целый день в поисках пищи. Все попытки Мишки отсидеться в кустах заканчивались неудачно. Его постоянно из кустов вытаскивали и после крепкого подзатыльника отправляли копать дальше.

Некультурные, необразованные люди! Пещерные, одним словом, что с них взять! Пришлось трудиться. К вечеру руки ломило и поясница «отстёгивалась». А собрал меньше детей. Племя его добычу приняло с недовольным ропотом, но есть не позвали. Ночью на голодный желудок спал плохо. Чуть забрезжил рассвет, его подняли тумаками и отправили собирать коренья.

«Не, что-то сон затянулся. Сваливать отсель надо! Пахать заставляют каждый день, есть не дают. Больно надо на чужого дядю надрываться за подзатыльники! И Варька куда-то запропастилась. Я ж её пленный, она и обязана меня кормить», – думал Мишка, уныло выкапывая сучком очередной корень.

Охотники вернулись на третий день. Каждый тащил по огромному куску мяса.

– Ладно, хоть эти с добычей пришли! А если бы впустую сходили? Так чего доброго и меня сожрать вместо мамонта могли? Или не могли?

Испытывать судьбу не хотелось, и он начал лихорадочно вспоминать, что он умеет сам и чему его научили в школе. Перебирая в уме школьные предметы, Мишка с ужасом понял, что ничего не знает и ничего не помнит из того, что говорили учителя.

Учебники в руки он брал очень редко, а про книги внешкольной программы и говорить нечего. Он считал, что такие книги пусть читают «ботаники», если покороче, то «ботаны» типа очкарика Димки.

«Кто же знал, что к первобытным пещерным людям попаду? Так, а если бы я на самолете летел, ну типа отдыхать куда-нибудь с родичами, а самолет возьми и грохнись в лесу или в джунглях, так я что? И там бы пропал? Ведь я взаправду ничего не знаю и ничего не умею. Кошмар! Нет, выберусь отсюда, обязательно учиться буду. А то так и пропаду в цвете молодых лет», – задумался Михаил.

Пришла Ва-Ра, принесла кусок мяса. И пока Миша жадно глотал слюну, обжаривая его на костре, а потом большими кусками рвал зубами местами обгорелое, местами плохо прожаренное мясо, все расспрашивала его о том мире, откуда он пришел. Она спросила, если у них мамонты, и он, не подумав, ляпнул, что вымерли давно. Ва-Ра стала допытываться, отчего вымерли, и Мишка не знал, что сказать. Потому что не знал, ни отчего они вымерли, ни когда это случилось. Она засыпала его все новыми вопросами, и тогда-то ему стало по настоящему стыдно – он знает и умеет меньше первобытных людей и если ему суждено остаться в племени навечно, то место у него будет далеко после последнего человека племени. Если будет!

«Вот я лох! Оказывается, чтобы быть, а не казаться крутым, нужно очень много знать! Нужно не прогуливать уроки, а сидеть на них, запоминая все, о чем говорят учителя. Нужно не смеяться и издеваться над «ботанами», а стать одним из них, стать лучшим из «ботанов». Не все школьные предметы пригодятся в первобытном обществе, но его могло забросить в любое время и в любое общество, да хоть во дворец Екатерины, а там литература и история. Химия и физика, рисование – это вообще в любом обществе, при любом строе, в любом лесу пригодится. Как без спичек костер развести? Как металл сделать? А из металла нож или топор? Как лук смастерить, из чего тетиву сделать? Вымачивать ее или, наоборот, сушить?

Во, попал! Срочно что-то нужно делать! А что? Копье! Он сделает копье и научит им пользоваться всех охотников племени. Необходимо найти тонкое прочное дерево, срубить его, обтесать. Заострить конец или наконечник сделать. Можно одно заострить и еще одно сделать с наконечником из осколка кремния или любого острого камня, какой найдется. Нож показывать нельзя – отберут тут же. Значит, как первобытный, камнем острым срубать дерево и им же тесать и заострять».

– Ничего ты не умеешь, ничего ты не знаешь. Первобытный ты какой– то, – опечаленно сказала Ва-Ра, глядя на Мишку.

– Я? Да я! Я вам всем докажу! – Миша выбежал из пещеры. Обида на себя, на племя, на всех на свете захлестнула его и погнала вперед.

«Поляна! А я пришел оттуда?» – Миша из последних сил побежал, запнулся и растянулся на траве. В кармане запищал телефон. Миша дрожащими руками достал его, еще не веря, всмотрелся в дисплей. Звонила Танька, соседка по парте.

– Мишка! Ты чего с химии сбежал? У нас контрольная была! Достанется тебе завтра! – тараторила она.

Мишка со счастливой улыбкой повалился на спину.

В небе пролетел самолет.

Выбрался! Где мои учебники?

Игорь Плетинский

г. Петах-Тиква, Израиль

Яблоко и Ева

Снова он подошел к стене, отделяющей его от этого Мира. Стена была энергетическим полем, полностью прозрачным для глаз, но абсолютно невозможным для проникновения любого вида жизни. По крайней мере, известного. И энергии тоже. Стена была почти невидимой, только изредка по ее поверхности пробегали импульсы ряби, легкие и короткие. Стена была надежной. А за ней…

Сколько же времени прошло с момента завершения эксперимента? Последнего эксперимента, которому предшествовали титанические усилия, напряженнейшая работа мозга и Мыслящих Машин, бессонные ночи, раздумья, поиски. И эксперименты, эксперименты… Попыток было очень много, но далеко не все увенчались успехом. Он экспериментировал с материалом. Материал был создан им же… Успехи науки и его коллег на родной планете, которая так далеко от этого Мира… Так далеко, что мысль не может объять это расстояние, ибо даже свет здешнего светила, желтого карлика, летит до того самого места в Галактике, что он считал своим домом, так долго, что и не верится, существуют ли такие отрезки времени. А здесь… Да, по меркам этой планеты, делающей оборот вокруг светила за 365 равных отрезков темноты и света, жизнь появилась очень давно. Он начал давно…

Поначалу задумано было создать здесь нечто, что позволило бы доказать его теорию о существовании других форм жизни. Не таких, как он и жители его планеты. В основе их жизни лежал божественный кремний, тот самый, которого здесь так много. Но не он стал основой новой жизни – условия планеты не подходили. Поэтому он стал экспериментировать с другими… Кислород, безжалостный убийца-окислитель, несущий смерть его Роду, вместе с эликсиром Жизни – углеродом… именно они явились Основой. А дальше – дело техники. Он вспомнил, как ходил задумчиво и терпеливо вдоль ряда боксов, где взращивались первые образцы новой жизни. Жизни, которой он дал начало, опираясь на свои мысли и идеи, и гигантский опыт длинной вереницы поколений его планеты, вобравший в себя миллионолетнюю мудрость Познавателей Вселенной. Умные машины следили за каждым мельчайшим изменением, подробно докладывая ему обо всем, что происходило внутри каждого бокса.

Сначала он создал Молчаливых. Это были существа, организмы, которые не могли ни говорить, ни думать. Просто они выполняли программу, заложенную в них создателем. Они росли, видоизменялись, размножались. Очень просто размножались: или делились надвое, или отделяли себе подобных, которые продолжали делать то же самое, что и те, которые дали им жизнь. Он искал, экспериментировал, трансформировал, заставлял делать все новое и новое… И однажды он понял, что ему недостаточно Молчаливых. Ему нужны двигающиеся и издающие звуки. Звук на этой планете распространялся быстро, в отличие от его родной, и мог служить хорошим способом передачи информации. И снова Думающие Машины перерабатывали огромное количество информации, выбирая из нее те части, которые позволили бы Новой Жизни двигаться в пространстве, издавать звуки, предупреждающие об опасности, зовущие к пище… Стоп! А чем же они будут питаться? Решение пришло почти сразу – теми, Молчаливыми. Баланс должен быть… И тут возникли первые трудности. Молчаливых было много, но размножались они не так быстро, чтобы прокормить армию Издающих звуки… Стоило больших усилий навести полный баланс. Коды молекул, связующих Новую Жизнь, пришлось снабдить неким выключателем, позволяющим регулировать их способность к размножению. Это было первым уроком.

Прошло довольно много времени, пока ему не пришла в голову Идея, озарившая его, когда он размышлял об одиночестве… Одиночестве Жизни во Вселенной. Там, где нет границ Пространства и Времени, где жизнь Света и Тьмы несоизмерима ни с чем, возникает то, что зовется Живым. Но почему Живым? Ведь и Вселенная – живая. Она живет… Живет вечно. Когда Она появилась на свет и тем более когда умрет, не знал никто. Даже его Род, обладающий мудростью миллионов поколений, и не только своих, но и Иных, не знал четкого ответа на эти вопросы… Одиночество Жизни… Он решил создать такую Жизнь. Пусть со временем она повзрослеет, окрепнет, станет мудрой и выйдет во Вселенную искать похожих на себя…

Он перебрал сотни различных форм… Гигантские ящеры и хищные рыбы, птицы, похожие на зверей, и звери, похожие на птиц. Учитывалось все, все условия планеты, все неудачные образцы, которые он все-таки выпустил на волю, но потом их пришлось уничтожить, ибо он увидел, что они помешают его новым творениям. Выключатели срабатывали четко, но… Он обратил внимание, что чем сложнее была конструкция, тем труднее становилось ею управлять. Что было тому виной – условия планеты, ошибки в расчетах, сбой работы Мыслящих Машин, – он не знал. Но опасность существовала. Его предупреждали об этом еще до отлета – новое всегда несет в себе новые тайны и сюрпризы. К ним надобно быть готовым. Так некоторые из его неудачных творений не смогли «выключиться» и остались существовать дальше.

И вот, наконец, все было готово… Новейшая форма Жизни – существо, очень похожее на него самого, но несколько другое… Страшновато стало – как же это все непредсказуемо, даже на таком уровне Знаний, которым обладал его Род! И все же он рискнул. В существо было заложено все, абсолютно все, что он знал. Но все это сохранялось неким блоком. Таким надежным, что никакие факторы планеты не сумели бы его снять.

Новое существо оказалось на редкость проворным и умным. Оно уверенно применяло все новые и новые навыки, диктуемые Программой, заложенной создателем. Он иногда говорил с ним. Обо всем. Сначала существо было глупым и не умело отвечать. Но затем… Он чрезвычайно гордился собой – программа самосовершенствования работала безукоризненно. Но что-то мешало. Что? Снова раздумья и… Он решил попробовать новую систему размножения – новая жизнь появлялась внутри старой. Такое уже было испробовано на Издающих звуки. Информация дающего перекочевывала в новую жизнь, спящую внутри. Но нужны были две особи… И он решил создать ее. Но не в боксе, а взяв часть первого существа. И это стало той самой ошибкой…

Она стала почти идеалом его мечтаний. Совершенное существо, способное продолжать Жизнь. Их теперь было двое. Они гуляли пока в специальном пространстве с искусственным климатом, населенном Молчаливыми, которые не могли нанести вреда. Он берег Их, Новых, и наблюдал за ними.

Мыслящие Машины тщательно следили за каждым их шагом, их щупальца были повсюду… они наблюдали, записывали, обрабатывали информацию и давали ему пищу для размышлений. Все шло хорошо, так, как он и задумывал. Он и Она ходили, ели части Молчаливых, играли друг с другом, как Издающие звуки, но иногда говорили и на том языке, что Он заложил в их сознание. Язык самосовершенствовался.

Так было долго. Но в один день он увидел на экране наблюдения, как Она держит щупальце Мыслящей Машины. Он бросился к приборам, но было поздно… Она уже ввела щупальце в себя. И Информация полилась… Данные на экране показывали, что Блок не работает!!! Почему?! Он задавал себе этот вопрос столько раз и так и не нашел точного ответа… Может, сбой в генетической программе? Ведь Она появилась не из бокса, а была частью Его… Или еще что-то… Но она теперь вышла из-под контроля и, что самое страшное, сумела вывести из-под контроля Его.

И тогда он принял решение. Он выпустит их на Планету. Если они продержатся немного – и то хорошо. Если нет – будут новые эксперименты.

Да, он изгнал их. И Они не погибли, они выжили и наплодили кучу себе подобных. Программа в основном действовала четко, правда, иногда не совсем так, как было записано.

Прошло время. Они стали Частью планеты, ее Разумом. Долгая и тяжелая история Их была нелегкой для Его разума, но все же он увидел, как его творения, презрев все трудности, продолжают жить, сотворяя себе подобных. Было множество смертей, рекой лилась жидкость, что несла в их телах жизнь, но Они все же выжили. И стали сильнее. У Них появились свои машины. Некоторые из них стали даже похожи на Его машины. Немного… Но все же. Еще несколько тысячелетий – и Они выйдут во Вселенную… И найдут другую жизнь.

В чем Он ошибся? Выключатели иногда и срабатывали, но Блок перестал выполнять свои функции. Может, это и было лишним?

Больше всего Его смешило то, что Они выдумали множество легенд о том, как Они появились, и кто Их создал… Одна глупее другой… Но из– за несхожести этих легенд Они готовы были убивать друг друга с таким рвением, что ему становилось страшно. Вот этого Он не учел. Информация об их происхождении до сих пор закрыта Блоком. И пока не стоит его снимать. Пусть повзрослеют…

Стена по-прежнему была спокойной. Ему скоро придется ее снять. Пора домой. Он был уверен в своих детях. Придет время, и они узнают о том, кто они… А пока – пусть растут…

30.09.10

Визит мастера

И тьмы слугой наречен, хоть был любимым и любил…

Он явился ко мне. И не во сне, не в бреду… Я вот улыбаюсь, хочу рассказать, а… смешно. Этакий. Холодно-вальяжный. В пенсне. С папиросой в углу рта. Видимо, так ему являлся в свое время тот, которого потом он обессмертил, в который, правда, раз…

– Кто Вы, милый мой, я знаю…

– Да и Вы кто… я тоже знаю.

– И даже знаю, кто она…

– Она… Все знаете…

– Вот, извольте… я ведь не совсем таков, каким Вы принимаете меня… И уж совсем не таков, как Он…

– Мастер?

Он усмехнулся. Усмешка… такая горькая. Но достойная.

– Знаете, милый мой… Я не претендовал никогда на это. Я лишь хотел подчеркнуть совершенство того, кто… распределяет роли…

– Роли. Роли мужчин и женщин?

– И не только. Роли, которые нам сыграть не всегда суждено. Или же мы играем их из рук вон плохо. Роли эти ведь не вызубришь… Или ты… живешь этой ролью, или она совершеннейше не твоя… Вот. И Ваша, милый мой… Совершенно не Ваше.

– Так Вы поэтому и пришли?

– Нет. Не совсем, милейший мой… Наставлять Вас на путь истины или же указывать на ошибки в… игре… Не стоит называть это игрой. Мне это выражение… ненавистно… равно как и утверждение, что мир наш – театр.

– Ну почему же… некоторые действительно играют. И неплохо получается.

Он задумался. Вынул новую папиросу, чиркнул спичкой. Желтовато-синий огонек горел в его руках.

– Вот… Догорит быстро… дыму немного… запаху… свету и пользы еще меньше…

– Вы это к чему?

– Человек… О, человече. Мало проку от тебя… и так много… проблем.

Он усмехнулся.

– Послушайте, а Вы. Верите, что у меня. Получится?

– Хм… – улыбка на секунду сняла холодную маску с его лица. – У меня получилось…

– У Вас.

– А чем вы хуже, милый мой? Чем отличаетесь? Скажите на милость… У вас… хвост? Рога? Или же крылья? Вы бессмертны? Вы познали Вселенную?

– Нет. Я не знаю ничего. Иногда, когда казалось, что знаешь жизнь и людей. Он… или еще кто. Вот сейчас. Ситуация, которой я названия не подберу.

– Вы влюблены, милейший. Поверьте уж доктору, хоть и отставному, – он усмехнулся… – Влечение, род недуга. Любовь… хорошо!!!

– А что…

– Вопрос неуместный, милейший. Или все, или ничего. Вот так.

Я, кажется, начал понимать его…

– Вы. Я должен сам. Сам сделать то, что за меня никто не сделает?

– Не сам. Вместе с ней… Вспомните ту, о которой я говорил…

– И… получится?

– Я не пророк, – он усмехнулся, но на этот раз как-то теплее и доверительнее, – но я верю в таких женщин… Прощайте, милейший. Более не приду, да и нет смысла. Все сказано…

Он более и не приходил. Зачем?… все сказано. И я верю Ей…

22.09.12

Алиса Рекунова

г. Дзержинский, Московская область

Последний рубеж

Последний рубеж. Там, куда не ступала нога человека.

Новая вечность в далеких мирах, горсти сыпучих звезд у тебя в руках.

Мы были первыми. Там, далеко. И остались навеки

На звездных тропинках, в реликтовых вихрях и в солнечных облаках.

Последний рубеж. Мы достигли самых далеких форпостов.

Все дальше и дальше. Вслед за мечтою о самых прекрасных мирах.

Помнишь, как мы давали названия встреченным нами звездам?

Помнишь, как мы выбирались из самых крутых передряг?

Последний рубеж. Где острые крылья далеких-далеких галактик

Были немного ближе известных планет и привычных координат.

Мы видели вечность вблизи и тонули в синем закате,

Мы видели звезды, погасшие тысячи лет назад.

Последний рубеж. Нам нужно было не так уж и много -

Немного свободы, чуть больше безумства и новые солнца над головой.

Помнишь, как мы наугад шли по новым дальним дорогам?

Помнишь, пульсары светили только для нас с тобой?

Последний рубеж. Мимо проносятся яркие солнца и годы,

Меняется мир, меняется время, даже мечты.

Мы сходим на твердую землю с темного полотна небосвода,

И там, где был целый мир, остаешься ты.

Последний рубеж. Мы стремимся вперед почти со скоростью света,

Пусть все, что было, и все, что будет, станет забытым сном.

Я долго – всю жизнь – искал и нашел Дверь в давно ушедшее Лето.

Только, пожалуйста, пусть мы откроем ее вдвоем.

Начало всех начал

создатель жизни в поисках жизни заставил мир измениться

разрушил тайны, загадки и сны с целью снова родиться

сыплются замки тающих грез, песок уходит сквозь пальцы

чтобы разрушить, надо создать; чтобы уйти – остаться

в тумане затихли капли любви, грез и сновидений

кто-то затих в слепящей тьме этой большой Вселенной

идет отсчет, все функции в норме; только бы продержаться

на краю жизни, на кромке смерти; в этих смешных декорациях

зачем уходить в чужие миры, в чьи-то далекие жизни

двоичные коды струятся в сны, но кто-то не спит – ищет

снова где-то в вечных сетях бесчисленных вариаций

время течет как тягучий мед, льется водой сквозь пальцы

атом к атому – будет белок двойной цепочкой кружиться

вновь и вновь из тишины прорастает движение жизни

ноль, единица, ноль, активация зарождения модели

прототип совершенен, начало начал поведет всех к одной цели

куда ты уходишь? в какие миры? какого моря тихий шепот

гонит тебя убегать от всех, искать там далекое что-то

и рушатся замки вечных иллюзий лишь по щелчку пальцев

и снова ты уходишь куда-то, а я снова кричу «останься»

цветок внутри фрукта, в памяти генов, эволюция в онтогенезе

как это было, как это будет – покажут продольные срезы

время бежит в механизме часов и сходится воедино

часы не успеют за ним, ведь время придумано ими самими

властитель мира, создатель зари теряется в сновиденьях

нет, не найти… не найти, не найти! множества тех значений

всех переменных не перебрать; в океанах так мало суши

создателю мира никак не понять, как в код поместить душу

Последний день Земли

Когда на Земле начнет гаснуть свет —

дом за домом, район за районом, страна за страною.

Планета уснет спокойно – впервые за тысячи лет.

Впервые получит от неба немного покоя.

Солнце устанет светить, израсходовав весь водород,

и распухнет большим красным глазом.

Перед Большим коллапсом время замедлит свой ход,

не сбившись со счета ни разу.

Звезды погаснут на небосводе —

нам не понять, не поверить.

Сколько тысяч имен у бога —

нет машин посчитать и измерить.

Мир остановится в миге от смерти.

Вечном миге на грани реальностей и времен.

Когда исчезнет наша планета —

я буду гадать, где была явь, а где начинался сон.

В тот самый момент я увижу тебя среди бесконечных дорог.

В самый первый раз – на фоне смерти Вселенной.

Мир так давно стремился свести нас с тобою и вот наконец-то смог.

Я знал тебя с начала времен – мы шли параллельным курсом, спеша

за красным смещением.

Я знал тебя, мой забытый сон,

еще в сверхплотной материи юного света.

Я знал цепочку твоей ДНК до того,

как зародилась первая жизнь на планетах.

Ты была рядом со мною всегда —

реликтовым светом текла в мои сновидения.

И только сейчас, когда уже не гудят провода,

когда в мире нет никого, ты стала моим исцелением.

Везде была ты, где находился я —

В жерлах потухших вулканов и на вершинах заснеженных гор.

Погружалась в бездонные ледяные моря,

ловила ветра, не зная, какой нас ждет приговор.

И вот, когда мир разрушен,

когда он рвется на части.

Когда еще было хуже?

Мы обретаем счастье.

В последний день нашей планеты

мы будем смотреть на шлейф лунных осколков,

на столкновенья галактик, на преломление света.

Все будет неважно. В мире останемся мы и только.

Я узнал тебя только сейчас

где-то во тьме умирающей от коллапса Вселенной.

Все время мира для нас с тобою. Только для нас.

Мы вместе. Вдвоем. В каждом из сотен тысяч других измерений.

Ты пахнешь морем, вечно живым.

Ты воплощаешь всех тех, кого уже нет на свете.

Красное солнце подарит тебе и мне много зим.

Нам с тобой хватит – чтоб обрести бессмертие.

11.11.11

Спустя много жизней, спустя миллионы лет

На другом краю света раздастся звонок телефона.

Миллионы жизней назад я нашла свой ответ,

Но сегодня внезапно стало все по-другому.

Много веков назад в каких-то далеких мирах

Сном мучились праотцы в золотых саркофагах.

Мы с тобой ненавидели их, ненавидели страх,

Мечтая идти лишь вперед, разрушая преграды.

Лекарств от бессонницы не было никогда,

Лишь только твой голос и пара бутылок этила.

Сколько ночей мы прожили так – до утра?

Сколько ночей мы с тобою так говорили?

Сейчас я не знаю, где ты и с кем.

Да и все равно, наверное. Правда?

Я скучаю по нам. Немножко совсем.

Миллионы жизней уходят в завтра.

И вот спустя много жизней, спустя миллионы лет

На другом краю света раздастся звонок телефона.

Но там, на краю Вселенной, давно никого уж нет,

Ведь столько жизней прошло.

И лет

прошли

миллионы.

Евгения Романова

г. Санкт-Петербург

Звездочка

Быль

Звездочка была совсем маленьким щенком, когда впервые подняла мордочку вверх и увидела ночное небо, усыпанное звездами. Словно блестки, просыпанные неосторожной рукой на черный бархат, они так пульсировали и переливались, что дух захватывало. Эта картина была настолько впечатляющей, что в первый момент Звездочка испугалась. Она прижалась к земле и тихонько заскулила, закрыв лапами глаза. Ей казалось, что сейчас она упадет в небо, и никто никогда не найдет ее. Земля была еще по-весеннему холодной, и вскоре Звездочке надоело мерзнуть. Она осторожно, стараясь не смотреть вверх, отползла обратно под старый навес, где спала ее мама, лохматая бездомная дворняга, и четверо маленьких братишек.

Прошло несколько дней, и, хотя Звездочка обещала себе, что больше никогда ни за что на свете не будет смотреть вверх, она не удержалась и вновь взглянула на небо. И так стало повторяться каждый вечер: чем дальше, тем дольше смотрела Звездочка вверх и чувствовала, как начинает быстрее биться от волнения ее маленькое собачье сердечко. Тогда она еще не знала, что такое звезды… но вдруг поняла, что больше не боится упасть вверх.

– Что это такое мерцает там, в вышине, – спросила как-то она свою маму, лохматую бездомную дворнягу.

– Это звезды, – ответила та, – они появляются ночью и исчезают днем!

– Можно ли как-нибудь добраться до звезд? – не унималась Звездочка.

– Нельзя до них никак добраться, – недовольно зевнула лохматая бездомная дворняга, – да и зачем тебе это? Ведь они совершенно не съедобны!

Она ничего не знала о звездах.

– Звезды могут быть очень полезными, – из норки высунулась острая мышиная мордочка. – Говорят, что если увидишь падающую звезду, то нужно загадать желание, и оно обязательно сбудется!

– Я ни разу не видела, чтобы звезды падали, – огорчилась Звездочка. – Разве они могут упасть?

– Смешная ты, – пискнула мышка, – падающую звезду не так-то просто увидеть! Поэтому, если тебе когда-нибудь повезет, то не забудь загадать желание!

– Я запомню, – пообещала Звездочка, – спасибо тебе!

Мышка удовлетворенно пискнула.

Шло время, и Звездочка сама не заметила, как выросла. Из вислоухого смешного щенка она превратилась в милую пушистую собаку с умными глазками и мокрым носиком. Ее многочисленные братья и сестры, каждый год исправно рождавшиеся у лохматой бездомной дворняги, разбрелись по свету, а Звездочка по-прежнему с замиранием сердца смотрела на небо при любой возможности.

Однажды теплой августовской ночью она сидела на небольшом пригорке. В вышине мерцали звезды, и Звездочка тихонько поскуливала от переполняющих ее непонятных эмоций. Она даже несколько раз вскакивала с места и в порыве чувств принималась гоняться за собственным хвостом. Вдруг она увидела, как в одном месте небо ярко вспыхнуло, и в следующий момент одна из звезд, как показалось собаке, сорвалась со своего места и, прочертив горизонт, упала где-то за домами. Звездочка вскочила. Она еще не успела ничего понять, как с неба сорвалась еще одна звезда… а потом еще одна, и еще… Звездопад! Звездочка возбужденно залаяла и принялась метаться из стороны в сторону, задрав голову вверх и пытаясь понять, куда же на самом деле падают звезды! Она совсем забыла о том, что говорила ей мышка, но неожиданно для самой себя она всем сердцем пожелала оказаться высоко в небе среди холодных мерцающих звезд.

Она была так возбуждена, что ничего не замечала вокруг и очнулась только тогда, когда ее подхватили и подняли вверх чьи-то сильные руки.

Звездочка так до конца и не осознала, что произошло той ночью. В доме, куда принес собаку незнакомый мужчина (это ему принадлежали те сильные руки, которые подобрали ее на улице), было тепло, светло и очень чисто. Здесь вкусно кормили, и еда появлялась постоянно в одно и то же время, поэтому Звездочке, которая привыкла жить на улице и самой заботиться о своем ужине, на новом месте понравилось. Ее не обижали, много гладили и расчесывали, называли всякими ласковыми словами и вообще носились как с самой большой в мире драгоценностью. Одно только не нравилось Звездочке – люди, жившие вместе с ней в новом доме, почему-то называли ее Удачей.

– Удача, Удача! – звал высокий тощий мужчина в очках. – Иди сюда, Удача, поешь!

– Удача, гулять! – окликала ее смешливая девушка в клетчатой косынке. Иди ко мне, моя хорошая!

– Я же Звездочка! – возмущалась Звездочка, заглядывая им в глаза.

– Как же вы не понимаете, ведь это так просто! Ну, посмотрите на меня: какая же я Удача?! Я – Звездочка!

Но люди действительно не понимали или не хотели понимать ее… а может быть, они просто были очень заняты, чтобы обращать внимание на такие пустяки. Заняты здесь действительно были все. И по сосредоточенным лицам Звездочка понимала, что заняты они каким-то очень серьезным делом. Ей было и любопытно, и немного страшно: казалось, что совсем скоро в ее жизни произойдет что-то очень-очень важное!

Вместе со Звездочкой в помещениях нового дома жило много других собак. Некоторые жили здесь постоянно, исчезая на короткое время и снова возвращаясь, других куда-то забирали, и они исчезали уже навсегда. Звездочка особенно привязалась к двум закадычным подружкам Мушке и Пчелке. Они много времени проводили вместе, бегая по прилегающему к дому парку, беззлобно покусывая друг друга и обсуждая людей. Они строили планы и мечтали когда-нибудь поймать падающую звезду, но однажды утром Мушка и Пчелка ушли вместе с людьми в рабочих халатах и больше не вернулись. Звездочка преданно ждала подруг, пока с грустью не поняла, что ждать уже не имеет смысла.

Как-то рано утром люди в рабочих халатах пришли и за Звездочкой, чтобы поместить ее в большой металлический шар. Звездочка не понимала, что происходит… но через прозрачное стекло в стене ей махала рукой смешливая девушка в клетчатой косынке, а высокий тощий мужчина в очках ласково потрепал ее за ухом, и Звездочка немного успокоилась.

Вдруг рядом появился еще один человек. У него были добрые глаза и удивительная улыбка. Он наклонился над Звездочкой и сказал:

– Как тебя зовут, маленькая?

– Юрий, это наша Удача, – ответил ему высокий тощий мужчина в очках.

– Удача? – переспросил тот, кого назвали Юрием. – Хорошее имя, вот только зовут ее Звездочкой, разве вы не видите?

Окружающие переглянулись:

– Звездочка так Звездочка, Юрий Алексеевич, – согласился кто-то и, понизив голос, добавил: – И правда, так будет лучше: а вдруг неудача? Пусть лучше будет Звездочкой!

Звездочка взволнованно застучала хвостом. Неужели нашелся кто-то, кто действительно ее понял? В новом доме ей жилось очень хорошо, но она отдавала себе отчет в том, что ей порой не хватает понимания окружающих ее людей, которые заняты каким-то очень серьезным делом.

– Удачи тебе, Звездочка, – сказал кто-то, а потом все смешалось.

Она чувствовала себя очень маленькой и очень легкой. Большой металлический шар летел в темноте, а со всех сторон от него мерцали и переливались многочисленные звезды. И здесь, в самом центре этого мерцания была она – Звездочка!

Она никогда даже представить себе не могла, что такое возможно: среди звезд она тоже была звездой. Не собакой по имени Звездочка, а самой настоящей звездой, ведь именно так видели ее маленький космический кораблик люди, оставшиеся на земле: крохотная мерцающая точка, медленно ползущая по небосклону. На мгновение Звездочке стало страшно, что она упадет на Землю, ведь в небо она все-таки упала. Но вслед за первой мыслью пришла другая.

– Если я все-таки действительно упаду, – сказала себе Звездочка, – то вполне возможно, что кто-то на Земле сможет загадать себе желание!

За то время, что Звездочка провела со своими новыми друзьями, она узнала, что звезды действительно падают. И что на самом деле, это вовсе не звезды, а метеоры. Настоящие звезды не могут никуда упасть, потому что они большие, как Солнце, и даже намного больше Солнца, и находятся очень далеко от Земли. Люди знают это намного лучше собак, но все еще продолжают загадывать желания при виде падающей звезды, потому что если тебе посчастливилось увидеть падающую звезду, нужно обязательно загадать желание, ведь оно непременно сбудется! И никто не может помешать маленькой лохматой дворняжке, которая со щенячьего возраста бредит космосом, тоже загадать желание! И это желание обязательно сбудется, надо только сильно-сильно в него верить!

– Ты могла бы остаться здесь с нами, – тихий голос проник в сознание Звездочки, и собака вздрогнула.

В кабине летательного аппарата она была не одна. Рядом с ней висело в воздухе светящееся облачко, которое, меняя очертания, постепенно превращалось в собаку, и через некоторое время Звездочка с удивлением узнала в ней свою подругу Мушку.

– Мушка, – воскликнула Звездочка, – как ты здесь оказалась?! Я так скучала по тебе! Где Пчелка? Почему вы бросили меня одну?!

– Прости, Звездочка, так получилось, – виновато ответила Мушка. – Мы с Пчелкой тоже отправились к звездам в таком же металлическом шаре, как и ты. Нам просто не удалось вернуться! Но мы не жалеем. Здесь много других собак… в общем-то здесь живут все собаки, которые не смогли вернуться домой по тем или иным причинам. Наша жизнь теперь, конечно, немного отличается от того, к чему ты привыкла, но нам здесь нравится.

– Может быть, ты вернешься со мной? – предложила Звездочка. – Видишь, у меня есть свой космический корабль! Мне вовсе не трудно будет отвезти тебя обратно на Землю, правда!

– Нет-нет, – протестующее тявкнула Мушка и поспешно отвела взгляд, – я же говорю, нам здесь нравится! И тебе здесь тоже понравится, Звездочка! Я обещаю! Я тоже очень скучаю по тебе, и Пчелка скучает!

Звездочка задумалась. Предложение Мушки было очень соблазнительным: избавиться от неудобного скафандра, в который ее одели люди, навсегда поселиться среди звезд, которые она так любила… Но потом она вдруг вспомнила человека и добрыми глазами и удивительной улыбкой. Вспомнила, как почти перед самым стартом, когда уже закрывалась кабина корабля, он едва слышно сказал, а может быть, и просто подумал:

– Я рассчитываю на тебя, Звездочка! Ты должна вернуться! Обязательно должна!

И тогда Звездочка сказала:

– Прости, Мушка, но я не могу. Очень хочу, но не могу! Передай, пожалуйста, от меня привет Пчелке и скажи, что я ее очень люблю!

Потом был спуск. И морозная ночь. И туман. И люди, которые специально прилетели за ней на самолете. Увидев их в первый момент, Звездочка радостно затявкала от избытка чувств. Потом была девушка в клетчатой косынке, которая обнимала ее и плакала. И толпы народу, которые бегали вокруг, что-то возбужденно обсуждали и фотографировали Звездочку. И человек с добрыми глазами и удивительной улыбкой по имени Юрий, который скромно стоял в стороне и на которого никто не обращал внимания.

Звездочка уже знала, что следующим в космос полетит он.

Выбор

Она всегда была красивой, моя Лика: длинные светлые волосы, огромные карие глаза. Вот только вела она себя немного странно, сколько себя помню, ни одного полнолуния не проходило без того, чтобы мы с ней не поругались. Когда на небе появлялся круглый серебряный диск, она становилась беспокойной… даже агрессивной. Меня это всегда удивляло, но я старался не обращать внимания на её странности. Я слишком любил её.

Это случилось в канун рождества. Мой друг, работавший лесничим, предложил нам немного пожить в его избушке посреди леса, чтобы провести вместе время, которого нам с Ликой всегда не хватало. Я был не в восторге от этой идеи, потому что с детства привык к комфорту, и удобства на улице всегда повергали меня в состояние легкого шока, но я не мог отказать моей Лике, которая, казалось, была безмерно счастлива провести неделю без горячей воды и электричества. Она постоянно обнимала меня, шептала мне на ухо нежные слова и целовала так страстно, что, в конце концов, нечаянно прокусила губу. Я тогда пошутил, сказав, что она, похоже, так любит меня, что готова съесть. Она только рассмеялась в ответ.

Луна сияла и искрилась на черном бархате неба, отражаясь в спокойных водах реки и окрашивая все вокруг в призрачные цвета. Я встал из-за стола и подошел к окну, покрытому морозными узорами. Где-то далеко в лесу послышался тоскливый волчий вой. Ветер подхватил его и швырнул в окно, распахнув ставни и бросив на дощатый пол вместе с ворохом снежинок. В ветвях старого дерева, росшего неподалеку, сердито каркнула сонная ворона. Волки завыли снова. Я насторожился. В этом вое мне почудилось что-то призывное, влекущее, нестерпимо знакомое… Внутри у меня всё сжалось, мне страстно захотелось ответить на этот зов. Я посмотрел на луну, а когда решил отвести взгляд, то не смог этого сделать. Я смотрел и чувствовал, как серебряный диск отражается в моих глазах, а лунные лучи скользят по лицу, холодными искрами впиваясь в кожу. По телу пробежала странная дрожь.

Я бежал по залитому лунным светом лесу и чувствовал, как поет моя душа. Хотя зрение мое сильно ослабло, тонкий нюх зверя помогал безошибочно выбирать правильную дорогу, избегая глубоких ям, засыпанных снегом. Я окунулся в совершенно незнакомый мне мир запахов и звуков, от которых кружилась голова. Мощные волчьи лапы несли меня вперед, мускулы моего нового тела имели удивительную силу и гибкость. Я бежал, не чуя под собой земли, и упивался этим новым чувством мощи и стремительности. Неожиданно я почувствовал какой-то новый запах, который заставил меня замереть на месте. Он заманчиво щекотал ноздри, будоражил воображение. Я втянул носом воздух и прыгнул наугад. Кажется, это был заяц. Моя первая добыча. Я не понял, не успел понять, но теплый, сладковатый вкус во рту запомнился мне на всю жизнь.

Я бежал по лесу, залитому закатным солнцем. Деревья шелестели над моей головой густыми кронами. Наступило лето, а я понял, что стал кем-то другим. Я больше не был человеком… и я не мог забыть сладковатый вкус, который преследовал меня с той ночи. В лесу было полно зайцев и других мелких животных, ловить которых для меня было проще простого. Я перестал быть человеком, но я сохранил ясность мысли и вел себя не так, как ожидали мои жертвы. Но мне было мало, мне хотелось чего-то большего… чего-то, что навсегда перевернет мою жизнь. Я бежал по лесу, когда странный звук привлек мое внимание. Я резко развернулся и бросился в ту сторону. На небольшой полянке, окруженной низкорослыми сосенками, сидел ребенок. Девочка лет десяти. Она плакала. Я притаился в полумраке, разглядывая её, и неожиданно понял, чего хочу. Я хотел человеческой крови. Я подобрался, готовясь к прыжку… прыгнул. «Стой», – раздался у меня в голове знакомый до боли голос, и я непроизвольно замер, опустившись ровно на то же место, где находился минуту назад. Я обернулся. Передо мной стояла Лика. Лика? Я сам не понял, как узнал в этой огромной белой волчице свою возлюбленную, с которой не виделся уже долгое время. «Если ты убьешь этого детеныша, ты никогда больше не сможешь стать человеком и навсегда останешься волком», – сказала она. Шерсть у меня на загривке встала дыбом. «Я и не хочу становиться человеком, – зло проворчал я, – я хочу крови. Я хочу убить». «Тебе мало зайцев и мышей?» – ехидно поинтересовалась моя возлюбленная. «Я хочу человеческой крови», – упрямо повторил я. «Это твое право, – Лика серьезно посмотрела на меня своими карими глазами. – Право выбора. Право стать защитником слабых, почти богом для тех, кто нуждается в помощи… Право выбрать власть и силу, страх и боль. Для себя… или для других. Решать тебе». Я снова посмотрел на плачущую девочку. Добыча была так близко и пахла так заманчиво… и я прыгнул. Щелкнули зубы, раздался слабый крик, полный ужаса. Она посмотрела мне прямо в глаза, маленькая девочка, которой я не смог перегрызть горло, отпрянув в последний миг. На ней не было ни царапины. Взрывая землю когтями, я отвернулся и, пошатываясь, пошел прочь. К Лике. Жажда крови тянула меня назад, требовала убить, растерзать, разорвать. Но я упорно ковылял прочь, еле переставляя лапы. Это был мой выбор, а, значит, я мог противиться своей волчьей природе. Я всегда был тщеславен. Я хотел стать богом, а не убийцей. Лика права, зайцев в лесу хватит.

Они вырезали из дерева мое изображение. Они молились на меня, принося на алтарь вяленое мясо и хлеб. Они звали меня Белым Волком и Славным Помощником. Они наделили меня такими свойствами, которых у меня отродясь не было, и поклонялись мне, прося заступничества. Я делал, что мог для этих слабых и жалких людей, которые пришли на смену могучей цивилизации, уничтоженной войнами и природными катастрофами, в которых сгинула моя Лика. От того мира, который я ещё смутно помнил, не осталось ничего, но я продолжал бороться, хотя и не видел смысла в жизни без Лики. Но это был мой выбор. И на заре новой эры возрожденного человечества я стал единственным, кто мог поддержать людей на их нелегком пути к новому величию.

Дмитрий Савельев

г. Новомосковск, Тульская область

Устинья

Дом тетки Устиньи, что на Дедиловских Выселках, стоял на самом краю деревни, был темен и неприветлив для чужаков. Небольшое подворье заросло крапивой и чертополохом, а от некогда радующего глаз цветущего яблоневого сада осталась пара засохших деревьев, казалось, в отчаянии опустивших свои черные ветви, будто вспоминая о годах цветения и до сих пор не свыкшись со смертью.

Сама же Устинья была еще не старая, сорока пяти лет от роду, ростом невысока, худощава и черноволоса. Жила она затворницей, в церковь, что при Веневе монастыре, не ходила, поста не блюла. А на пропитание себе зарабатывала малой ворожбой да знахарством. В ее небольшой светелке всюду висели пучки трав, глиняные горшочки и плошки таили в себе всяческие зелья и коренья. Были тут и высушенные лягушачьи лапки, крысиные хвосты и черные тараканы.

На деревне тетку Устинью уважали, ведь не было, наверное, ни одной семьи, которая хоть раз не обратилась бы к Устинье за помощью. Да что там деревня – вся округа аж до города Венева теткиными услугами нет-нет да и пользовалась. Лишь местный батюшка церкви Свято-Никольского монастыря отец Феофан, едва завидев Устинью, обходил ее стороной, бормоча себе под нос, что бес попутал: однажды обратился к Устинье с больным зубом. «Но ведь помогла, чертовка, однако», – бормотал батюшка.

Из дома Устинья выходила редко, разве что в пору цветения трав замечали её в лесу, где она собирала коренья да ягоды разные для своих снадобий.

Но все же было еще одно место, где можно было увидеть ее – это старый Дедиловский погост. Там у тетки Устиньи в скромной могилке под покосившимся крестом покоился ее любимый сын Ванюшка. Было Ванюшке пятнадцать, когда утонул он в местной речке под названием Осетр.

С тех под жила Устинья одна в своем старом, разом опустевшем доме. После похорон Ванюшки, вернувшись с кладбища, она сняла со стены икону и в сердцах швырнула ее об пол, а потом и вовсе выкинула ее куда-то, более не вспоминая о Господе.

Частенько сидит она у могилы своего Ванюшки, едва заметно покачиваясь, похожая на черную нахохлившуюся птицу, не мигая, глядит отрешенным взглядом в землю.

– Ох, болею, Устиньюшка-матушка, все нутро болит, спасу нет, – говорит девка Наталья, грудастая пышная баба. – На тебя только и надеюся, помоги, родимая! Вот ужо я тебе яичек да сальца принесла.

– Любишь ты пожрать, Наталья, отсюда и болезнь твоя, – отвечает Устинья, размешивая в плошке какое-то снадобье. – Вот отвар тебе из корешков, будешь пить три раза на дню. Да на сало меньше налегай.

Раскланивается Наталья и уходит довольная.

К вечеру к Устинье приходит местный кузнец Федот. Левая рука у Федота сильно обожжена и распухла.

– Помоги, хозяюшка, вот, в кузнице обжег. Болит, проклятая.

Лечит Устинья и кузнеца…

Вот так бесхитростно и живется на Дедиловских Выселках.

Купец Василий не в первый раз приезжает в деревню. Приезжает из самого города Венева, где у него большая кондитерская лавка, добротный каменный дом, жена Ксения Федоровна да пара ребятишек.

Едет Василий верхом на гнедом породистом скакуне, за которого отвалил деньги немалые. А тянет его на Дедиловские Выселки одна забота: полюбовница Анюта – девица красивая да статная, веселая и до ласк очень охотливая. Раскраснелся Василий, сидит на коне гордо, на людишек, мельтешащих на дороге, свысока поглядывает. Охмелевший от водки, перед дорогой выпитой, и от предвкушения встречи с Анютой очень довольный. За полой его кафтана заложена плеточка, но конь его породистый идет уверенно и без норова, так что плеточка вроде и ни к чему.

Устинья торопилась на кладбище. Приснился ей Ванюшка и очень просил баранок с маком – любил он их всегда.

Купив в лавке баранок и завязав их в узелок, запахнула черную свою шаль Устинья и – скорей к кладбищу. Задумалась и не заметила, как из– за угла поворота улочки прямо на нее вылетел гнедой жеребец. Толкнул он Устинью своей мощной грудью, упала тетка Устинья, рассыпав баранки, для Ванюшки приготовленные, прямо в грязь. Заржал сидящий на коне красномордый малый, заржал не хуже своего коня:

– Куда ж ты прешь, тетка, аль не видишь – купец едет!

Поднялась Устинья, бледная от обиды, да и говорит:

– Хоть и купец ты, да дурак. Смотри, сам не ослепни, когда беда придет!

– Ах ты! Еще и лается, старая потаскуха! – закричал Василий и, выхватив плетку, с силой ударил ею по лицу Устинью.

Ничего не сказала купцу Устинья, лишь отерла кровь, выступившую на лбу, и пошла прочь побитою черной птицей.

Всю следующую неделю над Дедиловскими Выселками шел дождь, а небо над деревней было черное и страшное.

Тетка Устинья изменилась до неузнаваемости: никого боле не лечила и на улице вовсе перестала появляться.

Первая беда не заставила себя ждать: в деревне совсем неожиданно без всяких признаков болезни умерла та самая полюбовница Василия – девица Анюта.

Дальше – больше. Поползли по деревне слухи, что у купца Василия – что в Веневе – скончалась жена, а потом и двое сыновей.

Дом тетки Устиньи совсем почернел и наполовину покрылся мхом. При свете дня на его крыше теперь непременно сидела целая стая черных ворон. Ночью же в его маленьких оконцах мерцали бегающие огоньки, и слышался зловещий смех.

Ну а вскоре в Дедиловских Выселках увидели люди того самого купца Василия. Брел он по улице пьяный, в грязной рубахе. Шел Василий к тетке Устинье, и глаза его горели нехорошим огнем. Видели, как полный решимости купец ввалился в избу Устиньи, а через некоторое время вышел оттуда на ощупь. Поняли люди, что купец – слеп. Уже затемно добрался Василий кое-как до церкви и, поднявшись на ее ступени, упал замертво.

Утром следующего дня несколько крестьян во главе с урядником вошли в избу Устиньи и застыли в ужасе: посреди темной горницы, в центре круга из соли, на стуле сидела мертвая седая старуха, в коей крестьяне с трудом узнали Устинью.

Гудела деревня, шепталась по углам и завалинкам, что что-то нехорошее произошло с теткой Устиньей. Но слухи да толки – а хоронить тетку нужно. Пошли к отцу Феофану. Но тот не только отпевать, но и хоронить Устинью на кладбище запретил.

Через пару дней все же привезли пьяненького дьячка из Венева и ночью тайно Устинью похоронили.

С тех пор не стало покоя на Дедиловских Выселках.

Говорили крестьяне, что ходит мертвая старуха Устинья ночью по деревне и стучится в окна, словно ищет кого-то. Стали в страхе покидать насиженные места крестьяне, и вскоре большая часть Дедиловских Выселок опустела. Лишь отец Феофан крепился, молился усердно и безвылазно вместе с попадьей жил в церкви.

Но все со временем забывается, забылось и это.

Никто больше не видел мертвую старуху, перестала она бродить по ночам. В деревню к своим домам возвращались крестьяне. Снова зазвенел колокол на колокольне Свято-Никольской церкви, созывая прихожан на молебен.

Оттаял и отец Феофан, вернулся вместе с попадьей домой, а на службу в церковь ходил радостно и служил усердней, чем прежде.

Наступили жаркие летние денечки, и карась в реке Осетр клевал как никогда.

В один из таких жарких дней ближе к вечеру сидел отец Феофан в неброской лодочке с удочкой в руках. Тишина стояла на реке Осетре, лишь где-то лениво поквакивали лягушки. Не заметил Феофан, как задремал. А проснулся вдруг оттого, что удочка в руках его сильно дернулась, и он еле ее удержал. «Никак зацепился крючок за корягу», – подумал Феофан и подошел к корме лодки, перебирая руками конский волос.

Он заглянул за корму, и в это время зеленоватая поверхность спокойной воды вспучилась, забурлила. За край лодки вцепились две костлявые руки, и показалась истлевшая голова Устиньи.

– Помолись за меня, Феофан! – прокричала она и исчезла под водой.

Отец Феофан осел в лодке и более уже ничего не слышал…

Возвращение

Напишу письмо Светланке,

Пусть узнает весь колхоз:

Я подбил три вражьих танка

И фашистский бомбовоз…

«И откуда у него только берутся эти частушки?» – думал Николай, с улыбкой глядя на Ваньку Сомова. А Ванька наяривал, не уставая, на своей трехрядке. Папироска в углу рта, пилотка на затылке, раскраснелся от выпитого спирта и радостно ему, по всему видать. На груди у Ваньки медальки позвякивают, начистил перед отъездом – вон как блестят.

Вся теплушка гогочет, спирт рекой льется, дым от папирос и махорки – столбом. Гуляют ребята. Да и то, повод есть. И повод-то какой – победа! Мелькают в открытом проеме теплушки березки, березки… А солнышко майское так и льется, так и ласкает стриженые головы, обветренные лица.

Замолчал вдруг Ванька, погрустнел, заиграл что-то печальное. Упала вдруг его гармошка, закрыл Ванька руками лицо и затрясся в рыдании.

– Медсестричку Маринку вспомнил, видать, – негромко сказал сидящий рядом с Николаем курносый сержантик. – Любовь у них была. И ведь обидно что: погибла она уже в Берлине. Да, бывает. – вздохнул он.

Но снова в руках у Ваньки Сомова гармошка. И слезы его еще не высохли, а по теплушке звучит его звонкий голос:

Мы с миленочком катались

На военном катере.

Катер набок завалился,

Мы – к едрене-матери…

Станция осталась позади, напутствия и пожелания братишек, товарищей фронтовых – тоже. Николай шагал с чемоданом в руках и вещмешком за плечами по привычной проселочной дороге через поле. Вот еще лесочек впереди пройти, а там до деревни рукой подать, – радовался Николай.

Тридцатилетний лейтенант, кавалер Ордена Красной Звезды Николай Кузьмичев торопился домой. Четыре года, четыре долгих года он не был дома. Аленкино лицо – жены дорогой – совсем стало забываться, виделось как в тумане. Дочку Валюшку он, правда, помнил. Сколько ей было, когда он на войну ушел? Лет десять-одиннадцать?

«Странно, что нет ни одной попутки. Хоть одна бы, все шагать меньше», – думалось Николаю. Будто услыхав его мысли, где-то поблизости затарахтел мотор, и мимо него пронеслась полуторка. Но как ни махал ей рукой Николай, она не остановилась и вскоре скрылась из виду в низине ближе к лесу.

«Торопится, наверное, шоферская душа, – подумал Николай, – а мог бы и подвезти, ведь едет один». В этот момент прогремел взрыв. Николай по привычке упал на землю, но вспомнил, что война вроде закончилась. Он вскочил и, бросив чемодан, побежал туда, где только что скрылась машина.

Метров через двести в низине, почти возле леса, на обочине дороги зияла огромная воронка. Остатки искореженного железа и кусок деревянного борта – это было все, что осталось от полуторки. «Как минимум – противотанковая мина», – сказал себе Николай и побрел назад за чемоданом.

Где-то в небе радостно пел жаворонок, в поле трещали кузнечики, а Николай Кузьмичев вновь проходил мимо дымящейся еще воронки и думал, как несправедлива бывает к людям судьба. Водила, наверняка, недавно с фронта. Там не убило, так на тебе – здесь смертушка войны достала. Надо бы сообщить в сельсовет…

С этими думами и добрался Николай, наконец, до леса. Лесок хвойный, небольшой, а за леском бугор, и деревня будет – как на ладони. Хорошо бы перекурить: чемодан тяжелый с барахлом немецким – пропади он пропадом. Да вот уговорил его старлей Серега Аникушин: «Бери, не робей, женку порадуешь! Мы победители или как? Имеешь полное право!» Вот бес и попутал. Да что там за барахло – шуба какая-то да несколько отрезов на платьишки. Все остальное – тушенка, сгущенка да колбаса немецкая.

Николай дал носком сапога по морде мухомору и присел возле дерева. С наслаждением выкурил папироску, затем прилег прямо на траву и, положив вещмешок за голову, заснул.

Проснулся Николай уже в сумерках от ощущения сырости. Встал, отряхнулся, а вокруг в лесочке туман – ни зги не видно. «Во как разморило! Эх ты, фронтовая разведка!» – произнес он вслух и стал спускаться через бугор к деревне.

Деревня Покровка лежала в низине и сверху была видна как на ладони. В сумерках дома просматривались не очень, но светились оконца, да и центральная улочка была освещена. «Быстро они восстановили, однако», – подумал Николай. Писала ему Алена, что немец тут хорошо «погулял», а когда наши наступали, так, почитай, полдеревни немцы сожгли.

Шел Николай по вечерней деревенской улочке и совсем ее не узнавал. Дома почти все каменные, а некоторые и вовсе – двухэтажные. Видать, немцы восстанавливали, ну совсем как на окраине Мюнхена. Мимо промчался мальчишка на велосипеде. А велик у него точно трофейный, отродясь таких не видал! Кузьмичев аж вспотел.

Старая ольха возле дома, казалось, осталась такой же. А вот дом отчий тоже изменился: часть его теперь была выложена красным кирпичом и покрыта новой оцинкованной крышей. На крыше висел какой-то белый круглый «блин». «Громкоговоритель, что ли?» – подумал Николай. Калитка да и забор были тоже другие, но было видно, что совсем не новые.

Кузьмичев толкнул калитку, и она подалась, жалобно скрипнув. Он шагнул во двор и поднялся на крыльцо. «Ну, давай, Алена, открывай уже!» – говорил себе Николай, стуча в дверь и предвкушая себе их встречу.

Дверь, наконец, открылась, а Кузьмичев так и застыл с дурацкой улыбкой на лице. В дверях стоял незнакомый молодой парень примерно его возраста.

– Вы кто? – спросил парень, с удивлением рассматривая его военную гимнастерку, затем взгляд его перешел на вещмешок и чемодан.

Николай хотел уже было ответить, но тут парень заулыбался:

– А, вы, наверное, от съемочной группы отстали! Какой день здесь у нас уже что-то снимаете. Смотрю, вы даже форму военную не сняли… Да вы проходите в дом.

Николай прошел в комнату. Она была совсем другая, другая мебель – все другое. Но кровать, стоявшая в углу, и шкаф были те же.

– Ну, кажется, я все-таки дома, – сказал Кузьмичев, поставил чемодан и, облегченно вздохнув, присел на стул. – А где Алена? Где Валюшка? – повернувшись к парню, спросил он. – Ведь это дом Кузьмичевых?

Парень удивленно смотрел на него.

Из соседней комнаты вышла бабуля лет восьмидесяти и остановилась, пристально вглядываясь в лицо Николая.

– Валюшка – это я. А мама давно умерла, – сказала женщина и, подойдя к Николаю поближе, добавила: – А вы очень похожи на моего отца. Он без вести пропал на войне.

Она показала на большое фото, висевшее на стене.

С засиженной мухами фотографии на Кузьмичева смотрел он сам с женой Аленой.

Николая прошиб холодный пот. Он хотел было закричать, но комок застрял в горле. Почувствовав, что сейчас потеряет сознание, торопливо расстегнул воротник гимнастерки и спросил у растерявшегося парня:

– Водка есть?

– Ой, и правда, – засуетилась старушка, – Сереженька, внучек, накрывай на стол, сейчас поужинаем.

– Я мигом!

Парень пришел в себя и выскочил в коридор.

– Я помогу, – сказал старушке Кузьмичев и вышел за ним следом.

Сергей доставал из шкафчика разные соленья и прочую снедь. Николай присел на корточки рядом.

Ну, здравствуй, – произнес Кузьмичев, – судя по всему, ты – мой правнук…

У Сергея от неожиданности выпала из рук банка с огурцами и, глухо чмокнув, обдала его рассолом.

– Н-н-не понял, – заикаясь произнес он, – какой, на фиг, правнук?! Ты что, мужик, бредишь?

– Да нет, с головой у меня все в порядке, а вот со временем – что-то не то. С фронта я возвращался, к жене своей Алене. Еще утром был май сорок пятого. А сейчас у меня такое ощущение, что это все – сон.

Выхватив у ошарашенного Сергея из рук бутылку водки, Николай стал пить прямо из горлышка.

Сергей смотрел на него и, недоумевая, качал головой.

– Но ведь этого не может быть, такое только в фильмах и книгах бывает! Выходит, ты – мой прадед?!

– Выходит, что так! – сказал Кузьмичев, оторвавшись наконец от водки. – Ты вот что, не нужно говорить бабуле твоей.

Он закашлялся…

– а вернее, дочке моей, Валюшке.

На его глазах появились слезы, и он снова выпил из бутылки.

– Ну, в общем, не говори ей правду, не поймет она. Да и не поверит.

– Скажем, что ты из группы, ну, этих, киношников, идет? – нашелся Сергей.

– Договорились, – ответил Николай.

Посидев немного с ними за столом, бабуля ушла спать, а они все говорили.

– Две тысячи двенадцатый, говоришь? – вновь спросил Николай. – Нет, ну не может этого быть. Ведь когда я шел со станции был еще сорок пятый. И полуторка проехала. Да, кстати, надо бы в сельсовет утром сходить: полуторка-то взорвалась недалеко от леса. Видать, на мину противотанковую налетела.

Захмелевший Сергей с удивлением посмотрел на Николая.

– Та полуторка, дед, взорвалась еще в мае сорок пятого, – сказал он. – Погиб парень местный, Федором его, по-моему, звали. Да еще офицер какой-то, видать, с фронта возвращался. Да там, у леса, на этом месте памятник стоит. Ты что, не заметил?

– Не было там никакого памятника. А в сельсовет сходить надо.

Кузьмичев вновь налил себе водки.

– Какой сельсовет? Очнись, дед, на дворе две тысячи двенадцатый год! Давно уже нет ни вашего Сталина, ни Советского Союза, да и сельсовета тоже нет.

– А что есть? – растерянно спросил Николай.

– Российская Федерация, вот что! И капиталистический строй. Ты коттеджи видал, какие у нас в деревне появились?

– Видно, люди хорошо жить стали, да? – спросил Кузьмичев

– Ага, как же! Коттеджи эти сплошь профессора да академики занимают, так думаешь? Как бы ни так! – зло засмеялся Сергей. – Кто больше урвал да нахапал, вот те и строят коттеджи на нашей земле. А я вот по специальности химик-технолог, не могу работу найти, перебиваюсь случайными заработками. Когда эти ворюги коттеджи здесь себе строили и я у них работал на строительстве, кое-как жил-выживал. Но стройка закончилась – и нет заработка. Несколько месяцев уже без работы. Вот только бабкин огород и спасает. Да я весь в долгах, дед! И таких, как я, много! Мне иногда хочется, дед, чтобы войну вашу, за которую ты ордена получал, немцы выиграли. Может быть, тогда мы…

Он не успел договорить – от мощного удара в челюсть свалился на пол.

– Не смей! Слышишь, не смей! От моего взвода остались двое – я да рядовой Сашка Прошин. Ты не смей! Я видел столько крови!..

Кузьмичев вскочил и рванул воротник гимнастерки.

– Я за тебя, за Валюшку, за Алену воевал! За дом этот! Как же вы все это просрали?!

Он свалился на стул и обхватил голову руками.

Сергей поднялся с пола.

– Ну, дед, и удар у тебя! Силенка, я смотрю, ого-го!

– Я командир батальонной разведки, – ответил Кузьмичев, смягчаясь. – Не сильно я тебя, правнучек?

Он грустно улыбнулся.

– Ну, извини.

По окнам вдруг полоснул свет фар, затем послышался звук мотора.

– Ну вот, дед, приехали мои кредиторы, мне башку отрывать, – печально произнес Сергей.

В дверь что-то бахнуло, затем со звоном разбилось стекло на веранде.

– Ну, пойдем, посмотрим на твоих кредиторов, внучек.

Николай встал из-за стола и вышел во двор.

За заборчиком тарахтел большой автомобиль, а возле дома стояли четверо парней в черных куртках.

– Что же вы, ребята, хулиганите? – сказал Кузьмичев, снимая портупею.

– Это что за хрен? – спросил один из них.

– Да это его «крыша», мальчики, – добавил другой.

И все дружно заржали.

– Слышь, мужик, ты сейчас уйдешь в хату и будешь сидеть тихо-тихо. А мы с Серым побазарим.

– Не пойдет, ребята, – ответил Кузьмичев.

И началось «кино».

Первый же нападающий получил такой удар, что пролетел метра три и затих, видимо, надолго. Двое других, рванувшихся следом за первым, на какой-то миг были вовлечены в странный танец – это Николай отрабатывал боевое «джиу-джитсу». Затем несколько крепких ударов, и – два неподвижных тела, застывших на земле. Подойдя к четвертому, Николай взял его за шкирку.

– Убирай это дерьмо в свой тарантас и проваливай.

Парень оказался понятливым. И через несколько минут «Джип» быстро удалился.

…Светало. Сергей храпел на диване, а на веранде все курил и курил Кузьмичев, всматриваясь покрасневшими глазами в розовую полоску света над горизонтом. Нужно было что-то менять, нужно было бороться за ту жизнь, во имя которой погибли его товарищи. Необходимо опять попасть в май сорок пятого, и тогда, возможно, что-то изменится. Война, видно, не окончена.

Уже совсем рассвело, когда Кузьмичев снял с гимнастерки свою Красную Звезду, прошел в горницу и положил ее на стол. Посмотрел на спящего Сергея и чуть коснулся рукой его волос. Затем взял вещмешок и вышел из дома.

Николай решил дойти до станции той же дорогой: возможно, там он снова попадет в свое время. Вскоре он прошел через лес и вышел к большаку. С правой стороны у дороги вдруг заметил памятник, а, вернее, высотой около двух метров железную стелу, выкрашенную серебристой краской, с красной звездой наверху. Кузьмичев прошел мимо памятника, не останавливаясь и, поправив вещмешок, зашагал к станции.

На станции тоже все изменилось. Когда-то маленький деревянный сарайчик бывшей станции теперь стал небольшим кирпичным зданием, а деревянный перрон превратился в бетонный. Мимо, не останавливаясь, пронесся пассажирский поезд, и Кузьмичев завороженно посмотрел ему вслед.

Перемены, произошедшие с обществом справедливости и равенства, чувствовались и здесь. На небольшой стоянке у станции стояли несколько красивых и, очевидно, очень дорогих машин. И тут же рядом, у дверей, сидели нищие, прося подаяния. Мимо проходили бабульки: серыми, помятыми выглядели их одежды. Да и лица их что-то не светились радостью.

«Вот оно как, – думал Кузьмичев, – и это – то самое светлое будущее, за которое я воевал!»

Несколько мальчишек, взъерошенных и чумазых, окружили Николая.

– Дядь, дай денежку, – дергали они его за рукав гимнастерки.

– Вы откуда такие? Беспризорники, наверное? – спросил он.

– Не, дядь, мы из детдома.

– Только мы убежали, – добавил самый маленький.

Николай потрепал его по голове, а затем вынул из мешка банку тушенки и буханку хлеба.

– Держите, ребятня.

«Ну, что ж, если к прошлому возврата нет, будем менять будущее» – решил Николай и направился снова по дороге, ведущей к Покровке.

Вскоре станция скрылась из виду, а Кузьмичев решительно шагал по большаку.

Внезапно налетел ветер, и облако пыли накрыло Николая. Когда пыль рассеялась, Николай услыхал звук мотора, и рядом с ним остановилась старая полуторка. «Откуда взялась?» – подумал Николай.

– Ты до Покровки? – крикнул он шоферу.

Тот утвердительно кивнул.

– Вот и нормально, поехали, – сказал Николай и забрался в машину.

Полуторка помчалась вперед, набирая скорость.

Посмотрев на шофера, Кузьмичев увидел, что на том старая военная форма: гимнастерка без ремня и стоптанные кирзовые сапоги.

– Что, браток, недавно со службы? – спросил он.

Водитель кивнул.

«Неразговорчивый, черт», – отметил Кузьмичев и посмотрел вперед. Машина уже спустилась в низину. Поблизости виднелся лес. «Сейчас слева будет памятник», – вспомнил он. Но памятника не было. Николай внезапно все понял и похолодел.

– Постой-ка, а тебя не Федором ли зовут? – спросил он.

Парень повернул голову и молча кивнул. Затем странно улыбнулся, и увидел Николай его черные, бездонные, пустые глазницы.

Машина вильнула влево, дернулась, и прогремел взрыв…

Когда последние комья земли просыпались на землю, и рассеялся дым, внезапно налетевший ветерок закружил облако пыли. Но и она вскоре исчезла, открыв взору серебристую стелу с красной звездой на верхушке. На металлический табличке внизу проступала полустертая надпись: «Сержант Федор Стрельцов и неизвестный офицер Красной Армии. Май 1945 года».

23.10.2012 г.

Юлия Санникова

г. Санкт-Петербург

Парадоксы времени

– Как проходит реакция? – спросила Зара, заходя в лабораторию орбитальной станции, опоясывающей Сатурналию, шестую планету от солнца, сетью исследовательских спутников-преобразователей гравитационных колебаний самой планеты и солнечного ветра.

– Нестабильно, – мрачно буркнул Марк, – мы заметили плохую тенденцию. При попадании в магнитное поле Сатурналии хвосты плазмы изменяют свои траектории по параболам, которые мы не в состоянии предсказать.

– А как же данные со спутников?

– Они фиксируют аналогичную нестабильность.

– Но ведь раньше мы не наблюдали подобные явления, – заметила Зара.

– Да, до того, как запустили коллайдер.

– Ты связываешь это с запуском?

– Да, мы не до конца понимаем свойства пространства и его наполнение материей, конфигурация активных сечений видимых форм настолько гармонична, что не может быть объяснена теорией хаоса. Запуск коллайдера, видимо, создает зоны нестабильности, в этом-то и вся проблема. Последние данные говорят о наличии частиц, сцепляющих протоматерию произвольно-идеально, что опровергает классическую модель и теорию вероятностей.

– Ты докладывал об этом Совету наблюдателей?

– Да, но они не хотят ничего слушать, – Марк беспомощно развел руками.

– А что значит «произвольно-идеально»? – Зара остановилась и внимательно посмотрела на своего помощника, старшего ассистента лаборатории динамики пространства.

– Это значит, что материя формируется вне последовательностей молекулярных цепочек, объясняемых теорией эволюции от сложного к простому. Происходят сдвиги форм, не предусмотренные классической моделью. Получается так, что идея формы заложена в любой плотности, но это выводит нас на совершенно иной уровень научной мысли. Нам придется учитывать факторы, с которыми мы ранее не работали, считая их псевдонаучными. И гравитация здесь ни при чем. Вещество может вести себя так, только если им кто-то управляет, задавая конечную форму протекающим реакциям.

– Но это невозможно!

– Я тоже так думал, пока не увидел своими глазами.

– И кто управляет реакцией?

– Откуда я знаю! Мы не можем определять вероятности подобных алгоритмов.

– Звучит обнадеживающе! – ухмыльнулась Зара, привыкшая к тому, что для всего в научном мире находится классическое объяснение. Этому учили в университете, и так девушка жила всю жизнь, полагая, что время – это лишь этап на пути к очередному торжеству знания.

Зара подошла к двери в лабораторию пространственной динамики – сердцу коллайдера. Вот уже два года они искали недостающий квант, объясняющий финальную стадию становления форм живой и неживой материи. Существовало мнение, что форма – это результат взаимодействия глюонов – квантов цветового поля с различным спином, но что образует разность плотности во всем том сложном многообразии, охватываемом взглядом простого наблюдателя, не мог объяснить никто. И вот теперь эти злосчастные данные, опровергающие классическую модель…

Робот запросил сканирование сетчатки глаза для идентификации, прежде чем впустить людей в помещение. Пройдя процедуру опознавания сканером, гости вошли в лабораторию.

– Покажи мне результаты последних наблюдений в динамике. Вы составляли график визуализации в 4D?

– А как же без этого! Ты не поверишь, мы задали параметры спектра предполагаемого взаимодействия частиц при их столкновении на сверхскоростях, реакция шла нормально до финальной стадии.

– И что же случилось в финальной стадии?

– Кванты всех уровней при столкновении вошли в противоречие с заданным алгоритмом, расширив диапазон активности до невероятного.

– А кто задавал алгоритм?

– Алгоритм был рассчитан по классической модели.

– То есть форма – это не результат эволюции? Тогда результат чего, как объясняют данный парадокс жители Сатурналии?

– Ты ведь знаешь, что Сатурналия, вступив в братство, не отказалась от своих глупых идей насчет пространства. Многие старейшины планеты полагают, что существует реальность, стоящая выше нашей, она-то и определяет конфигурацию времени и материи в их существующей плотности и динамике.

– Абсурд! – уверенно произнесла девушка, – мир подчиняется законам энергоинформационного равновесия бигеоцинозов на элементарном уровне, это и объясняет поступательное развитие!

– Вот и я о том же говорю! – Марк подошел к электронному микроскопу, подключенному к внутреннему пространству коллайдера в точке заданного столкновения. – Вот посмотри!

Девушка заглянула в окуляр и увидела привычную картину столкновения протонов на скоростях, близких к световым. Спектральная нано оптика позволяла наблюдать подобные процессы в многократном увеличении, несравнимом даже с масштабами солнечной системы. А ведь речь шла о сверхмалых величинах! Она увидела формирование фракталов элементарных протоформ, во множестве раскрывающих сущее. Но заданная скорость столкновения и количество участвующих элементарных частиц предполагали совершенно иные формы фрактальных прототипов! Это было поразительно! Столкновения проходили на уровне произвольности, превышающем вероятностные сценарии, рассчитанные компьютером.

– И что это доказывает? – спросила девушка, нетерпеливо постукивая по хромированной поверхности микроскопа.

– Только то, что формирование материи от малого к видимому подчиняется некоей идее.

– А не может эта идея быть свойством самой материи?

– Только в той степени, в которой свойством человеческого тела может быть произвольность изменения внешности.

– То есть, вероятность подобной геометрии равна нулю в природе без участия сверхразумного существа?

– Ты, как всегда, права! – Марк подошел к плоскому шкафчику со множеством горящих индикаторов, и, нажав на одну из кнопок, вывел голографическую проекцию последнего столкновения частиц на невидимый воздушный экран динамической 3D визуализации. Указав лазерной указкой на пучок протонов до столкновения, он приблизил изображение.

– А что с камерой отражения времени?

– Мы приблизились к финальной стадии и готовы провести эксперимент на человеке. Нужны добровольцы.

– Я стану этим добровольцем, – выпалила Зара неожиданно, нервно отбросив кивком головы непослушную рыжую прядь, упавшую на выразительные серо-зеленые глаза.

– Ты сошла с ума! Мы не можем рисковать таким ценным сотрудником лаборатории, – Марк пристально посмотрел на Зару, – совет никогда не согласится на этот шаг.

– Совету интересны результаты, и ты прекрасно знаешь это. А какой ценой достигнут научный прорыв – ему совершенно неинтересно! Только я смогу объективно оценить все параметры отражений.

– Да, лучшего наблюдателя и не придумаешь! – хмыкнул Марк. – Но рапорт напишешь сама, а я умываю руки! Это безумство!

Зара, довольная произведенным эффектом, направилась к своему рабочему месту. Экран монитора вспыхнул в воздухе, распознав девушку по манере движений. Стол со встроенной плоской клавиатурой был готов к работе к тому моменту, как девушка села за него.

Написание рапорта и заявления о желании стать добровольным гостем камеры отражения времени не заняло больше пяти минут. Нажав на кнопку «отправить», Зара встала и двинулась в сторону выхода, намереваясь прогуляться по галерее кристаллических решеток. Ей нравилось созерцать эти гармоничные формы и размышлять о парадоксах времени. Все последние недели она неизменно возвращалась к идее почувствовать время, эта мысль будила в ней странное чувство, похожее на то, что испытывает девушка перед первым свиданием. Зара была влюблена в науку, она жертвовала всем ради нового знания: семьей и свободным временем, ничуть не жалея о подобной жертве.

Неожиданно нанокристалл-индикатор входящих звонков, вставленный в платиновый перстень тонкой работы, замигал на мизинце девушки. Та остановилась, раскрыла сумочку и достала тонкий планшет.

– Добрый день, Зара! – планшет вспыхнул, и на девушку уставился грозный мужчина средних лет.

– Добрый день, господин Кристофер. Я ждала Вашего звонка.

– Я удивлен твоему желанию, хотя, ты имеешь право первой войти в эту комнату, – спокойно произнес собеседник девушки, ничем не выдавая удивления.

– И только я смогу объективно оценить эксперимент изнутри, и вы знаете это! – Зара поджала нижнюю губу, как делала всегда, когда о чем-то усиленно думала.

– Да, знаем, а поэтому разрешаем вам завершить задуманное. Ждем полного отчета завтра, со всеми графиками и голограммами состояний в динамике, не стоит откладывать эксперимент в долгий ящик, мы и так протянули с подготовкой.

– Отчет будет у вас завтра, – уверенно ответила девушка.

Секундой позже планшет погас. Девушка довольно улыбнулась и, нажав на плазменный экран с квантовым разрешением, перелистнула несколько страниц. Найдя необходимого абонента, она произнесла его имя и через секунду увидела самого начальника лаборатории времени, той самой лаборатории, о которой в институте ходили легенды, замешанные на множестве блистательных открытий и фантазии студентов, такой необузданной в интерпретации сухого исследовательского материала.

– Добрый день, господин Пильман! Рада видеть вас во здравии! – девушка мило улыбнулась привычной улыбкой вежливости.

– Добрый день, легендарная Зара! Наслышан о твоем желании и одобряю подобную бесшабашность! Только так совершаются великие открытия, а прорывы знаний находят удобную читабельную форму, утверждая беспрерывный прогресс человечества! Жду тебя.

– А вас уже предупредили?

– Ты же знаешь нетерпение Совета!

– Знаю, конечно! Через десять минут буду у вас!

Зара не стала дожидаться ответа, а смахнула изображение с планшета, нервно втиснув гаджет в силиконовую сумочку-растяжку, отделанную под кожу крокодила. Та мгновенно приняла необходимую форму, плотно заглотив содержимое.

Зара уверенно двинулась по длинному мерцающему коридору, напоминающему серебряную трубку, нашпигованную умной электроникой. Датчики движения и температуры регулировали подсветку и параметры микроклимата, компьютер просчитывал наклон пола и стен, формируя максимально комфортное пространство передвижений. Подойдя к двери в лабораторию, она прошла процедуру распознавания сканером сетчатки глаза и проскользнула внутрь распахнувшихся створок.

– Моя дорогая Зара! – господин Пильман улыбнулся так широко, как только умел делать, – все готово к эксперименту! Прежде всего ты должна пройти медицинский контроль. Процедура стандартная, но избежать ее не может ни один участник. Таковы правила!

– Я готова!

Девушка проследовала в маленькую комнатку, посреди которой стоял огромный компьютер с множеством датчиков, подключенных к креслу, и уселась в него. Размеры кресла мгновенно изменились, приняв форму человеческого тела. Датчики температуры и сканеры приступили к работе, передавая на монитор многочисленные параметры. Через минуту голограмма с данными о состоянии здоровья девушки была выведена на внешнюю стену помещения. Дверь в комнатку раскрылась, и довольный Пильман проскользнул внутрь.

– Все в порядке, как я и ожидал! Но ты должны знать, что подобный эксперимент чреват знаниями, неожиданными для всех. Как отреагирует на них психика, мы не можем судить заранее, так как даже не догадываемся о том, что откроется участнику. Твоя задача – наблюдать и запоминать. Или записывать на диктофон, встроенный в костюм, который ты и наденешь сейчас.

Пильман протянул девушке маленький пластиковый пакет, умещавшийся в ладони.

– Ткань обладает всеми необходимыми свойствами, чтобы компенсировать перепады температуры, давления и изменения внешней среды, преобразуя окружающий микроклимат в комфортный и выводя излишек влаги, прости за такую подробность. Одевайся и выходи, комната уже готова. Она находится в капсуле, капсула помещена в камеру с нулевой гравитацией. Разгон частиц начнется сразу, как только ты окажешься внутри.

Зара развернула пакет и надела необыкновенно легкий и приятный на ощупь костюм. Девушка немного волновалась. Эксперименты на животных показали, что нахождение внутри камеры не оказывает никакого негативного воздействия на все жизненно важные функции организма, физиологические процессы протекают типично, как и в любой благоприятной для жизни среде. Не наблюдалось и каких-либо сдвигов в высшей нервной деятельности животных, как, впрочем, и изменения моделей поведения, свойственных тому или иному виду. Но это были животные!

«А человек…что может происходить с ним там, внутри?» – думала девушка, заходя в комнату. Она и не заметила, как оказалась внутри. Зара не запомнила напутственные слова Пильмана, он не мог сказать ей ничего того, что девушка не знала до начала работы комнаты. Шумо поглощающие двери бесшумно закрылись, оставив гостью в полной тишине и одиночестве.

– Привет! – услышала Зара у себя за спиной. Вздрогнув от неожиданности, девушка обернулась. Посередине помещения стояла маленькая девочка лет четырех, показавшаяся ей знакомой. Она внимательно смотрела на Зару.

– Привет! – ответила Зара. – Я и не знала, что в эксперименте принимает участие еще кто-то, и мне придется следить за маленьким ребенком.

– В эксперименте принимаешь участие только ты, – ответила девочка.

– А кто же тогда ты? И как ты сюда попала?

– А меня здесь и нет, – улыбнулась в ответ маленькая хозяйка комнаты, – я начало твоего времени.

– Как это понять? Постой, – у Зары, начинавшей узнавать эти до боли знакомые черты ребенка, мелькнула безумная догадка, – ты – это я?

– Ты очень догадлива!

– Но как такое возможно?

– Частицы, формирующие ускорение материи по вектору перемен, создают вакуум, свободный от потока секунд внутри помещения.

– То есть я выпала из времени?

– Можно сказать и так. Ты находишься в вечности, а с математической точки зрения, как ты знаешь, нет никакой разницы между прошлым, настоящим и будущим, поэтому может происходить наложение.

– Значит, мое прошлое может накладываться на настоящее? А будущее, я смогу видеть его?

– Ты находишься в нем.

– Не понимаю, – удивилась Зара.

– Если бы у тебя было зеркало, и ты посмотрелась в него, то увидела, что постарела, то есть подошла к крайней точке перед вечностью, что и позволило находиться в ней.

Зара вздрогнула и попыталась руками нащупать изменения, произошедшие с кожей. Она почувствовала глубокие морщинки, избороздившие лицо. А бросив взгляд на руки, вздрогнула.

– Теперь ты понимаешь, что время – это лишь переменные состояний? – спросила девочка.

– Да, – тихо ответила девушка, – но что тогда представляет собой вечность?

– Твой итог, – девочка подошла к Заре и дотронулась до морщинистой кожи пожилой женщины, – не бойся, этот итог еще не пришел для тебя. Путешествие во времени возможно, но только лишь от самого себя к самому себе.

– Конечно, – Зара взяла руку девочки в свою, – странно, мне почему– то очень грустно.

– В этом нет ничего странного, грусть сопутствует сердцу человека.

– Но ведь там я никогда не грустила.

– Все потому, что ты не видела итог. А сейчас видишь, что все, сделанное во времени, важно только для времени, а то, что останется в сердце – уйдет в вечность. Помни об этом всегда.

– Я никогда не забуду этого, обещаю! – растерянно улыбнулась когда-то уверенная в себе Зара Брильска.

– А теперь прощай, эксперимент завершен, ускоритель уже остановили и через секунду я исчезну.

– Прощай, Зара, – собственное имя звучало странно и гулко.

Дверцы распахнулись и Пильман влетел в помещение.

– Что случилось? Где ты была? – завопил всегда сдержанный ученый.

– Я была внутри, – Зара, еще не до конца пришедшая в себя, ошарашенно оглядывалась по сторонам, внезапно ощутив всю тяжесть земной гравитации и бег секунд.

– Ты исчезла с мониторов, датчики движения и температуры показывали отсутствие какого-либо биологического объекта в радиусе их действия в течение часа, мы не могли остановить ускорители, что-то произошло с системой: она перешла в автоматический режим и не реагировала на запросы. Что случилось?

– Я разговаривала.

– С кем?

Зара только сейчас осознала, что рассказ скептику Пильману о разговоре, имевшем место с ней, но в разных точках переменных времени, грозит немедленным психоформатированием. Таков порядок, установленный уже несколько десятков лет. Любая странность, вызвавшая подозрение у вышестоящего руководителя, согласно «Своду правил орбитальных исследовательских станций», утвержденных Советом мудрейших ученых, должна исправляться психокорректором – роботом-психоаналитиком, работающим на уровне биотоков, проходящих по всем нейронным сетям организма. Она не хотела этого, будучи прекрасно осведомленной о результатах подобных лечебных процедур, заканчивающихся, как правило, частичной или полной потерей памяти. После чего приходилось проходить процедуру репродуктивной нейронной пластики с возвратом необходимых обществу резервов утраченной в процессе лечебных процедур памяти. Размышляя таким образом, Зара решила схитрить и не говорить всей правды о случившимся внутри камеры.

– Я разговаривала с диктофоном, как и положено, пытаясь записать ощущения и мысли, связанные с опытом, можно проверить запись!

Ты знаешь, что все данные автоматических контрольных устройств, в том числе и с датчиков чувствительных микрофонов, встроенных в волокна ткани, мгновенно передаются на мой компьютер. Но я ничего не получил! Тишина! Как будто эксперимента и не происходило, словно бы никого в помещении и не было. Как ты объяснишь такую невероятную ситуацию?

Зара растерялась первый раз в своей жизни. Девушка понимала, что рассказать всю правду она не сможет просто потому, что ей никто не поверит. Но и молчать означало поставить крест на своей карьере исследователя.

– Я напишу полный отчет и отправлю вам сегодня же, – девушка решила оттянуть время, чтобы все хорошо продумать.

– Что ж, я буду ждать, – Пильман пристально посмотрел на Зару, – но я хотел бы услышать от тебя сейчас хотя бы пару слов о том, что происходило внутри.

– Может быть, мы пройдем в кафетерий и за чашкой кофе обсудим ситуацию?

– Ты что-то скрываешь. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что от тебя зависит дальнейшая судьба проводимых опытов. Учитывая сбой всех автоматических систем, мы не сможем временно продолжать эксперимент.

– Я согласна с вами и постараюсь максимально полно систематизировать все данные. Мне понятно ваше беспокойство.

– Подожди меня в буфете лаборатории, я подойду через несколько минут. Совет ждет отчета, мне нужно объяснить задержку с обработкой данных и подготовить старейшин к правде.

Зара выскочила из лаборатории и быстрым шагом направилась в кафетерий лаборатории. У нее было несколько минут, чтобы обдумать происшедшее. Она готова сказать часть правды, но вся правда подтверждала отрицаемый современной наукой факт существования иной реальности, стоящий над всеми процессами, происходящими во времени. Девушка заказала кофе без кофеина и уселась за ближайший свободный столик. Через минуту в кафетерий влетел взволнованный Пильман и плюхнулся рядом с Зарой.

– Что скажешь?

– Видимо, я выпала из времени на какое-то мгновение, – начала неуверенно девушка, решив рассказать часть происшедшего с ней.

– Я это понял. И это было не мгновение, а целый час по земным хронометрам. Что же ты делала вне времени, если такое вообще возможно?

– Я разговаривала.

– С кем?

– Сама с собой, – выпалила Зара.

– Как это понять? Тебя там было несколько?

– Нет, только я в конце пути и в начале.

– О каком пути ты говоришь? Я не понимаю.

– О том, что мы проходим на земле, прежде чем уйти в вечность.

– И что же ты сказала самой себе там?

Что время – это лишь переменные состояний, а вечность равна итогу. Путешествие во времени возможно, но только лишь от самого себя к самому себе. И все, сделанное во времени, важно только для времени, а то, что останется в сердце – уйдет в вечность.

– И это все? – было видно как Пильман напрягся, готовый сорваться на крик. Все в лаборатории знали это его выражение, обычно заканчивавшееся разносом для сотрудников.

– Это все, – Зара нервно отхлебнула остывший кофе.

– Тебе не избежать психоформатирования, – вынес свой приговор заведующий лабораторией.

– Я знаю, но прошу отложить процедуру. Данные чувствительных контроллеров подтверждают, что я отсутствовала там, где должна была находиться. Это подтверждает мой выход в иное измерение, находящееся вне систем жизнеобеспечения.

– Но при чем тут сердце?

– Я думаю, что мы, земляне, лишь проходим испытание, накапливая в сердце то, что окажется истинным там.

– Там – это где? И что мы должны накопить?

– Веру, надежду и любовь.

– Так просто? – усмехнулся Пильман, – я не узнаю тебя! Тебя словно бы подменили, ты говоришь о вещах, стоящих вне современной науки. Они не имеют ничего общего с нашей жизнью.

– Парадокс времени заключается в том, что мы следим за ним, словно бы это – вечность.

– Ты говоришь крамольные вещи, я вынужден сообщить обо всем Совету.

– Я надеюсь на понимание Совета.

– Я не думаю, что Совет пойдет на встречу в этом вопросе. А ты знаешь, я ведь сам заходил в эту комнату, – неожиданно выпалил Пильман.

– И Вы запускали ускоритель? – Зара встрепенулась.

– Да.

– И что Вы видели там?

– То же, что и ты.

– А почему не сказали об этом раньше?

– Я боялся.

– Все боятся, – заметила с грустью девушка, – но что же делать?

– Ждать решения Совета, – Пильман внимательно посмотрел на Зару, словно пытаясь сказать что-то еще, более важное, – а может, бросить все и вернуться на землю? Ты знаешь, я первый раз в жизни задумался о семье.

– А я думала, что вы женаты.

– Был когда-то. Но жена ушла от меня, устав от моей работы. Так бывает с учеными, ты знаешь. Мы тратим время на лаборатории, но забываем близких. Я хочу детей. Выходи за меня, Зара.

Что? – девушка подавилась остатками холодного кофе, – разве вы, то есть ты, любишь меня?

– А разве ты не догадывалась об этом?

– Но нас никто не отпустит с орбитальной станции. Вы… ты знаешь порядок, нужно пройти карантин и очистить память от ненужной на земле информации.

– Так ты согласна? – мужчина пристально посмотрел на девушку, но совершенно иным взглядом, полным надежды, как показалось Заре.

– Да, – совершенно неожиданно для себя девушка поняла, что любит этого странноватого мужчину со сложным характером. Словно бы пребывание вне времени вернуло утерянные ориентиры холодной душе.

– Тогда мы просто угоним звездолет. В суматохе никто и не заметит. Я ведь не сказал тебе, что работа с коллайдером разогнала частицы до сверхскоростей, превышающих световые. Совет в панике, они не могут контролировать реакцию. На станции начинается хаос. Все расчеты пошли коту под хвост. Да что об этом говорить, решайся.

– Мне нужно подумать, – Зара испуганно смотрела на своего руководителя, о котором, как полагала девушка, знала все и могла угадывать перепады его настроения.

– Хорошо, я дам тебе время подумать до вечера. По уставу межгалактических экспедиций за руководителем лаборатории закреплен личный звездолет с заданной программой полета на землю на случай, если придется проводить срочную эвакуацию. Он стоит у отсека N-44, твой уровень доступа позволяет пройти в эту часть станции. Я буду ждать тебя в 21.00 по земному времени.

Пильман встал и, не оглядываясь, направился к выходу из кафетерия. Зара еще долго сидела за столиком, обхватив голову руками, пытаясь осмыслить случившееся за сегодняшний день.

Ровно в 21.00 по земному времени к отсеку N-44 подошла странная женская фигура с маленьким рюкзаком за плечами. Неоновые индикаторы на одежде предательски вспыхивали в лучах светодиодных ламп. Шлюз в отсек бесшумно упал и мужчина кинулся навстречу девушке и, обхватив хрупкую фигуру своими могучими руками, прошептал.

– Ты пришла!

Через минуту от орбитальной станции, опоясывающей Сатурналию, шестую планету от Солнца, сетью исследовательских спутников-преобразователей, отделилась маленькая точка в поисках утраченного сердца, оставляя позади сумятицу, вызванную непониманием высокими научными умами природы пространства и организации материи, конфигурация активных сечений которой оказалась настолько гармонична, что объяснить ее теорией хаоса оказалось просто невозможно.

Надежда Сергеева

г. Нижний Тагил

«Зелёные огоньки»

Солнце блеснуло последним лучом и спряталось за дальние горы. Звёзды на небе стали ярче, лес вокруг потемнел, речка громче зазвенела на перекатах, и ветер, шуршавший в кронах сосен, стих, словно уснул.

Мы завороженно ловили последние минуты золотого заката, сулящего назавтра отличную погоду.

– Ой, гляньте! – привлекла всеобщее внимание Таютка. – Вон на том берегу какие-то зеленые огоньки!

И действительно, по мере того, как гасло небо, напротив нас, за рекой, на её пологом берегу загорались огоньки. Их становилось всё больше.

– Интересное явление, – тихо проговорил Илья, – если бы эти искры горели на высоте, на чем-то высоком и тонком, то я бы сказал, что это огни Святого Эльма.

– Ну, сказал! – рассмеялся Петрович, выбивая о колено трубку. – Огни Эльма, во-первых, голубые, во-вторых, светятся во время грозы, и, в-третьих, их можно увидеть на море, на мачтах корабля. А это болотные огни. Там за речкой самое болотистое место.

– Красиво, – завороженно глядя за реку, протянула Таютка, – как в Новый год.

– Ты, Таисья, не смотри на огни эти долго, а то почуют они тебя и сманят, оглянуться не успеешь, – усмехнулся Петрович.

– Да что ты её пугаешь, Петрович! – рассердилась Анна и поднялась с пенька, – пойдем спать, Таюта.

– Какой спать! Дядь Мить, а кто почует? Куда сманят? – девушка присела на лапник возле Петровича.

Петрович не спеша набил трубку свежим табаком, прикурил, сделал пару затяжек и, оглядев всех кто был у костра, спросил:

– Могу рассказать. А не забоитесь, на ночь-то глядя?

Каждый в нашей сплоченной компании знал: Петрович – замечательный рассказчик. Потому собравшиеся расходиться по палаткам, мы снова расселись вокруг костра.

– Ну… Значит, слушайте…

Место то, что за речкой, зовётся в народе Марьюшкина топь. Когда– то там не было никакой топи, сухотень была с подлеском. А дело было так.

Недалече отсель была заимка. Жил там Степан, лесник. Заимка та досталась ему от отца, а тому от его отца, стало быть, от Степанова деда, в их семье все мужики лесниками были. Жил Степан один, за лесом смотрел да охотой промышлял. Людям плохим спуску не давал! Мало ли кого поймает в лесу или за порубкой неразрешенной, или за охотой неправедной. И ведь всегда словно видел он, кто и как себя в лесу, ему доверенном, ведет. Удивлялись тому люди, а потому и решили: помогает ему Лесавка. Видимо, полюбился лесной ведунье молодой лесник. Она ему и зверя, и птицу под выстрел подставляла, и шкуры выделывать помогала, да так, что были они тонки и нежны, словно бархат. А вокруг заимки и грибов всегда было не меряно, и ягод.

И всё бы хорошо, да плохо одному в доме справляться – еду приготовить, постирушку разную завести, да в подворье тоже женская рука нужна. Вот и Степан решил жениться. Да за него любая бы пошла! Парень высокий, статный, косая сажень в плечах, глаза как уголья, а сам – белесый, словно поле пшеничное, волосы вьются, словно шерстка у каракульчат. Но ни одна из здешних девок не привлекла лесничего. Но как-то раз на ярмарке, где он свои меха продавал, встретил он Марьюшку, мельника старшую дочку. Не сказать, чтобы больно красавица она была – росточку невеликого, носик курносенький, сама чернявая, а глаза, что твое озеро! Синие, бездонные. Вот и утонул наш лесник в её глазах. Быстро они сговорились, и с той же ярмарки увёз Степан свою голубку на заимку. Марьюшка-то девка рукастая была – все в её руках горело-вертелось. И по дому-хозяйству успевает, и порукодельничать. А уж как вышивала! Словно кистью да красками рисовала. Счастливы были молодые, легко, с улыбкой жили. Но стали в доме чудеса непонятные твориться – то квашня перекиснет, да так, что хоть выбрасывай, то глечик с молоком сам по себе лопнет, то белье, для просушки на подворье развешанное, смолистыми шишками ветер закидает, сплошная порча белью, а то печь задымит, хоть из дому беги. И ведь случалось всё это лишь тогда, когда Степана дома не было. Марьюшка-то слышала в селе разговоры о любви Лесавки к Степану, да веры этим словам не было. А как начали в доме эти пакости происходить, она и догадалась – то Лесавка её из дому выживает. И вот однажды, когда Степан на дальний кордон уехал, у Марьюшки вдруг из дымохода шишки посыпались. Вышла женка на высокое крыльцо дома да как крикнет:

– Где ты, лесная дева, покажись!

Зашумели, закачались сосны-великанши, поникли травы луговые, потемнело все вокруг. А когда развиднелось, возле заплота оказалась сама Лесавка во всей своей красе – лицо все в морщинах, как земля после пахоты, нос грушей сморщенной висит, глаза злющие зеленым пламенем горят, платье из травы и листьев ветками да паутиной переплетенных колышется, а ветра-то нет.

Но Марьюшка не испугалась и говорит:

– Ты чего в моем доме пакостишь?

– Не быть тебе хозяйкой в Степановом дому! – прошипела лесная дева.

– А это не тебе, нечисть лесная решать! Будешь пакостить, я твою Елань любимую подпалю, – смело говорила Марьюшка с Лесавкой.

Взмахнула ведьма лесная руками, поднялись кружиться вокруг нее листья, а сама как крикнет:

– Не посмеешь!

– Не боюсь я тебя, – отвечает ей женка, – кружи не кружи, а к дому и подворью ты больше не подступишься! Вот, смотри.

И Марьюшка указала Лесавке на лики святые, что на вереях у ворот да под стрехой укреплены были, а их чистый свет всю заимку укрывал.

Попробовала лесная дева зайти во двор, да словно обожглась и к лесу шарахнулась.

– Ну, погоди, я еще свое возьму! Не быть тебе счастливой, – прошипела она и растаяла.

Прошло сколько-то лет. Народились у Степана с Марьюшкой близняшки-дочки, одним лишь отличались – у одной черные волосы, у другой – белесые… Непорядков в доме да подворье больше не случалось. Успокоилась Марьюшка, забыла про обещание Лесавки. Как-то раз летним вечером ушел Степан в село по делам. Марьюшка в доме хлопотала. А девчушки во дворе у заплота играли. Вдруг видят, по ту сторону светится что-то зеленым огоньком. Интересно стало малёхам. Они в дыру в заплоте и вылезли. К огонькам побежали, а те – дальше в лес. Девоньки за ними. Так и ушли от дома. Хватилась Марьюшка дочек, а их и след простыл, только игрушки у заплота брошены. Заплакала, закричала женка да в лес кинулась, деток своих искать. Кружит по лесу, зовет дочек, а в ответ только ветер в кронах шумит-смеётся. Стемнело уж почти, когда Марьюшка огоньки зелёные увидала и пошла на них.

Шла недолго. Услышала, река на перекате шумит, на звук и пошла, про огоньки забыла.

Вышла на берег как раз напротив того, где мы сейчас, без сил села на песок и заплакала.

Вдруг поднялся ветер, зашумел лес. И на самом краю обрыва объявилась Лесавка. Волосы ветром развеваются, глаза зеленым пламенем светятся.

– Говорила я тебе, не будешь ты счастливой, – засмеялась лесная дева.

– Верни мне дочек, – взмолилась Марьюшка.

Ещё громче рассмеялась Лесавка:

– А нужны ли они тебе такие? Ну, девоньки-болотницы, покажитесь матушке!

И как из воздуха стали рядом с нею две тени. Вместо платьев тина болотная, волосы ряской перепутаны, а глаза, как зеленые угли горят.

Увидела такое бедная женка да так и пала на песок, забилась в рыданьях. И так много слёз выплакала Марьюшка, что на месте том болотина образовалась и Марьюшку поглотила!

И с тех пор никто не видел ни Марьюшку, ни дочек её, ни Степана. Он ведь когда жены с дочками дома не нашел, долго по лесу ходил, искал. Так долго, что разум потерял и пропал. Говорили люди, его Лесавка к себе в Лешии забрала.

А на Марьюшкиной топи с тех пор огоньки и светятся, прохожих к себе завлекая. Особенно они девочек малых любят таскать, превращая их в кикимор болотных. Как почуют взгляд живой, так и сманят, не заметишь, как к ним попал. А попал, уже и не вырваться.

Петрович пыхнул трубкой, улыбнулся в усы:

– Напужались?

– Дядь Мить, ты ведь всё придумал? – шепотом спросила Таютка.

– А это ты сама решай. Всё, всем спать, – Петрович поднялся со своего пенька, а следом за ним и все остальные разошлись по палаткам.

И никто не отважился посмотреть за реку на Марьюшкину топь с её зелёными огоньками.

Словарик незнакомых слов:

Каракульчат – каракульчата – ягнята каракулевой породы.

Глечик – небольшая крынка.

Развиднелось – стало видно все вокруг.

Заплота – заплот – забор.

Вереях – верея – столбы, на которых крепились ворота.

Стрехой – нижний свисающий край крыши.

Малёхам – малёха – маленький ребенок.

Светлана Скакун

г. Железноводск

Три глаза

Быль

Возможно, история, которую я собираюсь поведать Вам, покажется неправдоподобной, но я нахожусь под впечатлением от произошедшего по сей день. В моем рассказе важна даже малейшая деталь, поэтому я решила изменить только имена.

А дело было так. Отправили меня в командировку в город Владикавказ. Находится он на берегу реки Терек. Очень красивый старинный город, весь утопает в зелени, цветах. Лето в тот год было солнечным, и я с удовольствием согласилась съездить и решить вопросы по работе. Поселилась в гостинице «Интурист». В номере на шесть человек нас проживало четверо: я с Мариной Ивановной из Мин-Вод и пожилая женщина с дочерью. Познакомились. Девушку звали Валентина, а её маму Ирина Петровна, они приехали из Малгобека по делам. Наступил вечер.

– Марина, пойдем в столовую, что-то за день набегалась и не успела поесть как надо, – обратилась я к землячке.

– Я не возражаю. А вы пойдете с нами?

Девушка, которая на протяжении всего нашего знакомства молча занималась вязанием, вдруг подняла голову и сказала:

– Мама, не стоит напрасно идти, – и продолжила свое занятие.

Мы переглянулись и пошли себе. И действительно, куда ни пойдем, все столовые поблизости были закрыты, и нам уже советовали идти чуть ли не на край города, а темно было и город незнакомый.

– Светлана, давай хотя бы в магазине что-нибудь купим.

Купили колбасу, сыр, хлеб. С собой у меня в гостинице был кипятильник. Вернулись в номер. Когда вошли, Валентина прервала вязание и говорит:

– Ну что? В столовую не попали, купили еды в магазине. Я знала об этом, поэтому и не пошли с вами.

– А что ты еще можешь рассказать нам интересного? – спросила я.

– Вы приехали в командировку, все подпишете, но подальше держитесь от секретарши, – ответила она мне. – А вы приехали с сыном, – обратилась девушка к Марине, – хотите устроить его учиться в военное училище. Его не примут по состоянию здоровья. Он здесь не пройдет комиссию.

Мы с Мариной переглянулись. Мама девушки сидела, наслаждаясь тем, как её дочь с легкостью произвела на нас впечатление. Валентине на вид было лет тринадцать. Она, как ни в чем не бывало, продолжала вязать, по-прежнему разговаривая с нами.

– Не удивляйтесь, ничего особенного я вам не сказала, просто что вижу, то и говорю, – тут она посмотрела на меня и сказала: – Не волнуйтесь, ваш сын не попадет на войну в Чечню, много обстоятельств этому помешает, но он поступит в институт, закончит его. Женится после института. У него будет двое детей.

Тут вмешалась Ирина Петровна:

– Доченька, хватит людей пугать своим предсказанием. Уже поздно, спать пора.

Однако нам стало не до сна, и мы попросили Валентину рассказать о себе.

– А что рассказывать? Я считала, что я такая, как все, а вот, начиная с пятого класса, почувствовала, если не отдам часть своей энергии на предсказание или лечение, то хожу как больная, при этом у меня ладони пышут жаром. Горят. Приходится в холодную воду их окунать или держать в замке. Вот так, – при этом она соединила ладони и крепко их сжала.

Время натикало два часа ночи. Как бы ни было интересно, но впереди работа, к тому же напряженный ожидался день. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, но впечатления прошедшего вечера еще долго не покидали нас.

Наступило утро. Пение птиц, шум Терека создавали рабочий настрой. Ирины Петровны и Валентины уже не было. Они ушли по своим делам, и так тихо, что мы не услышали и не проснулись.

Марина Ивановна заторопилась в военное училище. Сын её был там, проходил тестирование, медкомиссию, затем должны были допустить к экзаменам. Я поспешила в организацию. Распространяться о впечатлениях было некогда. А вот и моё предприятие. Прошла к начальнику ОКСа, который направил меня к секретарше отметить командировку. После этого я вся утонула в решении проблем предприятия, вновь строящего объекты, оборудованные нашими системами автоматики. Весь день пролетел незаметно быстро, может потому, что я этого очень хотела, и торопилась к очередной встрече с интересными людьми в гостинице.

Пришла одновременно с Мариной Ивановной. Оказывается, её не меньше меня заинтересовала Валентина. Пошли заранее в кафе, плотно поужинали. Стали ожидать наших жильцов. А вот и они. Валентина улыбаясь, поздоровалась с нами. Ирина Петровна приветливо кивнула головой. Мы сгорали от любопытства, что еще нового узнаем о чудесах девушки. Почти в один голос с Мариной я задала им вопрос:

– Как ваши дела? Всё нормально?

– Не то слово. Мы ж приехали по вызову из Малгобека. В одной семье пропал мальчик. Посмотрела Валентина на его фото, вещи. Он – жив. Найдется сам. А сегодня звонок из Кисловодска, что его задержала милиция. Мальчику семь лет. Спал на вокзале один, без взрослых.

– Так ты еще можешь предсказать, что с человеком, пропал ли он, жив?

– Да. Могу. Я смотрю на фото, на нём вижу, есть или нет аура. Если она вокруг головы большая, яркая – значит, человек жив. А затем у меня перед глазами видение, как по телевизору: увидела его задержание и возвращение домой. Промелькнуло, как кадры в кино. А если нет ауры – человек мертв.

– Ирина Петровна, так у вашей дочери есть третий глаз! Хорошо, когда их три, здорово! Два обычных, а третий глаз, как у Будды! – воскликнула я. – Есть такая легенда, что боги и особо одаренные люди имеют в мозгу подо лбом «третий глаз» и видят им даже лучше, чем обычными глазами, видят «все насквозь». Но это, конечно, легенда, сказка, – однажды прочитала я, но никогда не думала, что мне повезет и в жизни встречу такую девочку. – Ирина Петровна, расскажите о Валентине со школьной скамьи и её чудесных возможностях.

– Валентине сейчас пятнадцать лет, заканчивает десятый класс. Заметили эту мистику с нею в пятом классе, причем учителя, а не я. А дело было так. Однажды на уроке физкультуры Валентина подошла к учительнице и попросила её отпустить с урока физкультуры одноклассницу Леночку или разрешить девочке просто посидеть, не заниматься уроком: «Она упадет, у неё будет сердечный приступ», – сказала она учительнице, которая ей не поверила: «А ты откуда знаешь? Что за глупости? Тоже мне защитница-врач нашлась. Сейчас будет лазание по канату, с перехватом руками. Вот так».

Учительница залезла, показала всем ребятам упражнение. Весь класс начал подниматься по канату, когда очередь дошла до Леночки, Валентина опять обратилась с той же просьбой к учительнице. Та отмахнулась рукой и попросила Леночку выполнить упражнение, но при этом спросила её: «Как ты себя чувствуешь?» – «Нормально. Я не пойму, что это Валентина такое говорит».

Девочка начала залезать наверх, но не успела доползти до середины, как, потеряв сознание, упала на мат. Учительница бросилась к ребенку, вызвали скорую. Врачи констатировали сердечный приступ. Вот тут-то и задумалась преподаватель физкультуры о просьбе Валентины.

Проходит несколько дней, и Валентина, увидев плачущую учительницу по математике, подошла к ней и говорит: «Не плачьте, у вас будут дети. Через два года у вас появится мальчик. Даже знаю, как вы его назовете». Та посмотрела удивленно на Валентину, растерялась. Она действительно плакала из-за того, что вернулась от врача с плохими анализами, и сказала: «Девочка, ты еще мала для таких разговоров, иди себе, а я не плачу, просто что-то в глаз попало».

Идет урок физкультуры. Преподаватель-женщина бегает, прыгает с детьми, и тут подходит к ней Валентина и говорит: «Вам нельзя так быстро бегать и такие нагрузки себе давать, можете потерять ребенка». Та в недоумении уставилась на Валентину. Оказывается, она ещё и сама не знала, что её ждет.

На следующий день Валентину вызвали в учительскую. К ней подходили преподаватели и начинали о себе спрашивать, задавать столько вопросов, что она была не рада своим возможностям. В газете появилась о ней статья под заголовком «Маленькая мошенница или действительно уникум?». Дети стали к ней подходить и спрашивать: «Валь, меня сегодня спросят по какому-нибудь предмету? А что я получу за контрольную по математике? А вернется ко мне папа?». Засыпали её вопросами и взрослые, и дети.

Но на этом её возможности не ограничивались. Однажды вечером она лежит на кровати и говорит мне: «Мама, ты посмотри, как бьет жену наш сосед. А она бедная боится кричать, чтоб соседей не беспокоить. Он её бьет руками, ногами. Ой, она упала. Ударилась головой. Не встает. Мама, вызови скорую помощь». Я вызвала скорую и милицию. Думаю: «Была не была». Что ж, вы думаете? Соседка от побоев и удара головой была при смерти. Если бы не скорая и вовремя оказанная врачебная помощь, она бы умерла. Сосед был в ступоре. Ничего не понял. Откуда на него милиция и скорая свалились. Оказывается, Валентина каким-то образом сквозь стены видит или чувствует, что там творится, вот такое еще у неё есть восприятие окружающего. Однако себе и своим близким ничего не может предсказать. Вот смотрите, что еще она может делать! Ирина Петровна повернулась к дочери и сказала ей:

– Валентина, отвернись. А вы, – она вновь обратилась к нам, – возьмите какую-нибудь книгу, откройте на любой странице. Она вам четко скажет страницу, названия текстов и даже может начать читать с любого места.

Мы достали журнал «Вокруг света». Открыли на пятнадцатой странице. Что ж вы думаете? Валентина спокойно нам ответила на все вопросы. Ирина Петровна молча сидела, не мешая и наблюдая за тем, какое впечатление на нас производят эти чудеса. Вероятно, мы выглядели очень глупо со стороны.

– А как учительница математики? Появился у неё сын через два года?

– Да, мальчик. Очень симпатичный: с ямочками на щеках, личико беленькое, а на голове завидная шевелюра.

Преподаватель физкультуры после случая с Леной, стала с опаской и уважением относиться к Валентине. А еще сегодня мы были в республиканской больнице. Одна женщина лежит в коме уже неделю. Сегодня к ней пригласили Валентину. Она рукою провела по ней, начиная с ног. Руку остановила над головой и сказала: «Здесь причина комы». Долго держала руку. А через час женщина пришла в себя. Врачи не знают, что и думать. Была я в Москве с Валентиной. Оказалось, даже приборы зашкаливали от её биоэнергетического поля. Проверили её на многие удивительные способности. К примеру, она может читать мысли, внушать свои, предвидеть не только будущее, но и рассказать прошлое.

– Да, мы убедились в этом.

Поговорили на эту тему. Не переставали удивляться. Я дала свой адрес Ирине Петровне и пригласила её с Валентиной к себе в гости. Да, я ж не рассказала вам, почему должна была по просьбе Валентины держаться подальше от секретарши. Дело в том, что перед отъездом надо было отметить командировку. Секретарь расписалась, поставила печать. В приемной находилось много народа. Причем, она одновременно с кем-то говорила по телефону, оформляла мне командировку и тут же просила подождать подругу, которая начала рыться у неё в столе, чтобы взять срочно какой-то документ. Не успела я уйти с завода, как меня догнал какой-то сотрудник и просит вернуться к секретарю.

– Вы извините меня, но дело в том, что после того, как я вам поставила печать, печать пропала, – обратилась она ко мне.

– А я причем? Я в руках её не держала. В помещении у вас было много посторонних. Вы и разговаривали, и подписывали, печать ставили, в столе у вас перед носом ковырялись в столе. Я причем?

– Я думала, может, вы её по ошибке взяли.

– Зачем мне ваша печать? Сами подумайте!

В общем, из-за этой печати такой сыр-бор поднялся, просто ужас. Я была благодарна Валентине, что вовремя она меня предупредила. И я, действительно, старалась держаться подальше от секретарши. Хотя поводов было много для общения с нею. Мне нужно было все документы в перечне заверить. Я этого не сделала.

Наступило время разъезжаться. Ирина Петровна пообещала, что вместе с дочерью приедет ко мне в гости. Прошло некоторое время, и я от них получила письмо о приезде. Стала ждать. Марина Ивановна позвонила и сказала, что официальный отказ получила из военного училища. Сына не взяли по состоянию здоровья. Да, получается, Валентина предсказала правду.

Я стала думать о том, как хорошо, когда три глаза. Двумя видишь то, что и все, а третьим глазом видишь удивительное, при этом вовремя можешь любому человеку и животному, попавшему в беду, помочь. Здорово как! Мне бы тоже хотелось обладать таким божьим даром. «Ученые всегда со смехом отвергали подобный «бред» по известной формуле: «Это не может быть, потому что не может быть никогда», – читаю о парапсихологии и отношению ученых к этим удивительным чудесам.

Приехали ко мне мои долгожданные гости. У нас курортная зона, я их водила по нашим достопримечательностям. Поила живой, а не бутылочной минеральной водой. Мои друзья приходили ко мне в гости, чтобы пообщаться с Валентиной и её матерью. Много интересного она предсказала. При этом говорила и прошлое, и настоящее, и будущее.

Перед отъездом я предложила Валентину окрестить. Предложение было принято. Я стала её крестной мамой. Родственников и у них, и у меня фактически нет. Я выросла без родителей, братьев, сестер нет. От души были рады такому повороту событий, теперь нас связывало по жизни что-то большее, чем дружба.

Прошло несколько лет. Переписывались, общались по телефону. Валентина вышла замуж. Муж был обыкновенный работяга – чернорабочий. Брался за любую работу, не имея четкой специальности. Валентина открыла предпринимательскую деятельность. Всё оформила официально. Это был небольшой диагностический центр с массажным отделом. Мужа попросила вести документацию. Он присматривался к её работе, видел, как жена проведя рукой по телу человека, устанавливала диагноз, предлагала лечение травами, делала массаж. Люди шли на поправку. При этом параллельно диагнозы проверяли и у врачей поликлиники, убеждаясь, что Валентина правильно, не ошибаясь, видела их заболевания.

Однажды она с терапевтом вела прием больных. Один старик-фронтовик разрыдался. Она, проведя рукой, сразу указала, где находятся три осколка со времен войны, обнаружила, что у него почка одна удалена. Перед этим бедного старика так долго вертели и крутили на рентгене, что он не мог это забыть, а Валентина сходу увидела то, что так его мучило.

Она к этому времени окончила медицинское училище. Однажды с мужем крепко поссорились, вмешались свекровь, свекор. И семейная жизнь полетела кувырком. Валентина собрала вещи и ушла от мужа. Его звали Василий, он не растерялся и решил сам продолжать работать в центре. Ставил от фонаря диагноз, лечил Бог знает чем. Естественно, ничем хорошим это не кончилось. Умер один клиент, второй. А дальше как в страшном детективе. Его тело обнаружили со множеством ножевых ранений на квартире, где он жил один.

Валентина, узнав об этом, не удивилась: «Я предупреждала его, что это плохо кончится. Ни медицинского образования, ни природного дара – ничего у него не было. Он пытался мне подражать, но это дано мне было от рождения, от Бога. У меня бабушка обладала этим даром. Василий не послушал меня. Я категорически ему запрещала подходить к клиентам, он вёл только документацию».

Родители Василия стали во всем винить Валентину: «Это ты виновата, если бы не лечила, не ввязался он с тобой в эти диагнозы, массаж, был бы сейчас жив». На неё посыпались угрозы от всех родственников мужа, особенно его матери. Она быстро собрала вещи и выехала подальше от дома свекрови.

Я опять задумалась над третьим глазом Валентины. Оказывается, и неприятности могут быть для окружающих, если они начнут воображать себя тоже лекарями, предсказателями такими, как Валентина.

Прошло время. Мы с мужем ехали на машине, неожиданно появился фазан, ударился о лобовое стекло. Я иногда верю в приметы. Попросила мужа остановить машину, чтобы оказать помощь фазану. Посмотрели, его нигде не было, хоть бы одно перышко валялось? Мы удивились. Поехали дальше.

– Не к добру это. Птица ударилась о стекло. Нас ждет неприятное известие или не дай бог несчастье, – сказала я мужу.

– Не верь приметам, ничего страшного, – успокоил он.

Приезжаем домой, а там письмо от Валентины. У них с матерью была дача и однокомнатная квартира. Оказывается, на днях Валентина оставила мать на даче и пошла на квартиру, отнести вещи и фрукты. Её не было минут сорок. Когда пришла, увидела кошмар: мать лежала обгоревшей, кисть правой руки была отрублена. Она была мертва. Кто ограбил, отомстил, убил – неизвестно. На даче обычно жила одна Валентина. Она любила одиночество, тишину. Вероятно, хотели её одну застать, но пришлось матери отдать свою жизнь за дочь. Вот теперь я и думаю: «Хорошо, когда их три глаза или плохо?»

Милиция преступников нашла. Наказали. Это было хладнокровное убийство с грабежом. Были взяты деньги, сожжены документы Валентины, но вначале над Ириной Петровной они очень издевались. После этого ужаса Валентина приехала к нам на время, чтобы не одной пережить и переждать это горе.

Вдруг пришел мужчина и стал умолять её посмотреть на его тяжело больную жену. Она отказалась. Через два дня опять пришел мужчина и сказал: «Жена умерла».

– Поэтому я и не пошла к вам. Я увидела это. Не хотела быть крайней. У неё был рак в последней стадии.

Пришла соседка, у неё ноги отказывали. Валентина стала делать ей массаж, затем посоветовала пить определенный настой трав. Сейчас соседка нормально ходит и её благодарит. Самое интересное, что Валентина переехала на новое место, никому не говорит о своих способностях и работает простой уборщицей в отделении милиции.

Однажды подошел к ней начальник и говорит:

– Тебе надо иметь хорошую специальность, учиться бы, институт закончить. А так ты ничего не умеешь, кроме как тряпкой пыль стирать.

Посмотрела Валентина на начальника и говорит:

– Так вы считаете, что кроме как обращаться с тряпкой, я ничего не умею? Хотите, я вам скажу, что у вас в сейфе находится, какие и от кого письма получили, какой сюрприз вас дома ожидает? На что вы жалуетесь, в смысле здоровья, ожидает ли вас повышение? – забросала его вопросами.

Он удивился и когда убедился в том, что она правильно все ему сказала, предложил учебу с направлением в школе милиции в особом отделе.

– Нет. Не пойду. Много страданий мне принес мой дар. Тем более увольняюсь и уезжаю из вашего города.

Вот и подумайте: хорошо, когда их три глаза или плохо?

Я думаю, это здорово, но прежде всего такой божий дар должен хорошо изучаться наукой, а не стихийно шагать по жизни, принося и горе, и радость одновременно. А написала об этом, чтобы каждый внимательно отнесся с раннего детства к своим возможностям, не скрывал их от взрослых. А родители должны принять участие и проявить понимание к открывшимся чудесным способностям ребенка.

Мистика продолжается…

Со мною произошла интересная история, которую объяснить не смог и мой преподаватель, ставший свидетелем всего произошедшего. Дело обстояло так. Я ходила на занятия по работе с ценными бумагами. Каждому члену группы открыли счет на 4 000 рублей. И мы в реальном режиме вели сделки, проходили практику. При этом вводилась дискета, паролем она открывалась, и мы начинали торговлю акциями… У каждого учащегося стоял свой компьютер на столе, при этом у каждого из нас был свой код трейдера – покупателя…

Торговля на бирже в России начинается в 10.00, а в 17.45 торговля прекращается по всем видам сделок. И тогда сдаешь дискету. До следующего дня никто не работает на твоем компьютере. Приходишь и опять продолжаешь своё обучение. И вот тут в последний день произошло удивительное событие. Прихожу, открываю портфель клиента. Смотрю, там у меня две акции на балансе. Странно, я даже записала, что у меня одна осталась. Об этом сказала преподавателю.

– Нет, нет. Такого не может быть! Это Вы просто забыли, что купили две акции.

Ну, думаю: «Ладно, пусть я забыла». И вдруг вижу, в таблице сделок у меня в 19.45 шла торговля, продано по заявке две акции. И в 20.35 продана одна акция. Я удивилась. Преподавателю говорю:

Скажите, пожалуйста, кто вел торговлю с моего компьютера, да еще в это время, когда биржа не торговала, и сделки никакие не должны были быть.

Преподаватель посмотрел и озадаченно сказал:

– Такого не могло быть. Дискеты мы забираем после занятий. Помещение запирается. Никто не подходил. А почему это у вас произошло, не знаю…

Затем в конце торгового дня я посмотрела и увидела интересную картину. Торговала восемью акциями. А было у меня всего только семь. Откуда взялась одна лишняя? И еще было одно странное событие. Я торговала акциями Газпрома, и вдруг во время сделанной мною заявки получаю запись: «Заявки на куплю и продажу не принимаются».

Смотрю, у Газпрома все по нулям стоит. Позвала преподавателя. Он опять был озадачен и сказал:

– Такого еще за мою бытность не было! Это впервые.

Я ему и отвечаю:

– У меня было предчувствие, что произойдет что-то невероятное. Я не удивляюсь. Я поэтому к вам и пришла на курсы.

В группе тоже поудивлялись, а затем пошли домой.

Ночью снится мне сон, что акции голубой фишки ММВБ пошли вверх. Просмотрела утром биржевую аналитику. Точно! Все вверх полезло, а это благоприятный момент для купли акций голубых фишек… И я поняла, что меня курируют какие-то сверхъестественные силы. А как еще я могу объяснить эти вещи, происходящие со мною?

Девятый день после похорон…

Я опишу девятый день. В этот день необходимо по православным законам помянуть новопреставленного покойника.

Я зашла в мамину комнату. В комнате стояла жуткая тишина, на столе зажгла лампадку, поменяла цветы, поставила стакан свежей воды, еду. Вдруг рядом со мною слышу, как падает пустой трехлитровый баллон и разбивается вдребезги, слышу звон разбитого стекла.

Я решила, что кот зашел вместе со мною, но когда посмотрела, в комнате ничто не разбилось. Я одна, кота не было.

Что это? Я поняла, мама дала знать, что сегодня девятый день. День, когда должны вспомнить её и помянуть.

Я собралась уходить, и тут за спиной с выдохом произнес кто-то: «Светлана!»

Всё… в эту комнату я больше не захожу одна.

БОЮСЬ!!!

Зато мне подарили пятнадцать перепелят. И я им разрешила в коридоре, где жила свекровь, вести себя как угодно, выпуская из клеток попугая. Три клетки, по пять они там живут. Им месяц.

Зачем переключила Ваше внимание и заговорила о перепелятах? Да потому, что точно так же оно у меня переключается в жизни на них в той половине дома, и мне не страшно. А на их потешные выходки смотришь не насмотришься. Это маленькие самолеты МИГ с вертикальным взлетом. Очень шустрые, линяют, ручные, меня не боятся. Пишу, а там они у меня бегают на свободе.

Подруга говорит:

– Ты знаешь, одна тушка стоит столько-то!

Я рассмеялась:

– Ты что, с ума сошла? Чтобы я их резала? Яйца – да, буду ждать. Даже готова разводить и выпускать их на волю. Но резать… Э, нет! Это не для меня.

Вернемся к странным событиям. Впереди сорок дней будет. Мужу говорю:

– Если она появится, я не удивлюсь.

Дедушка мой появлялся после смерти. Я видела привидение в первую ночь после его похорон. И орала от страха так, что всех гостей переполошила. А увидела, как он стал медленно в белом рубище появляться с шумом из пола.

Мне одно непонятно, почему я такие вещи вижу, слышу, ощущаю, а муж – рядом и ничего.

Или еще такая вещь. Я пришла к соседке по её просьбе. У неё стали дохнуть трехмесячные цыплята. Я пришла. Подержала их в руках, дала лекарство, попросила их отсадить и выпустить в огород. Пусть сами себя полечат тоже. Далеко от всех они не уйдут. На следующий день они уже бегали. Больше не дохнут цыплята, и соседка рада, что меня позвала.

Я ей говорю:

– Позвала бы раньше, все были целы. Не уберечь больших, это просто смешно мне и дико.

Никакого птичьего гриппа не боюсь. Мне кажется, я им сто раз переболела. Из моей крови можно антивирусную сыворотку сделать. Ведь у меня несколько лет подряд работало три инкубатора, и я себе столько птицы выводила, сколько хотела. Я обожаю птиц.

Всё-ё-ё. Иду к малышне своей, потешкам-перепелятам.

Удачи всем вам!

И дай Бог не сталкиваться с мистикой.

Вещь неприятная и жуткая.

Марина Сливко

г. Могилев, Беларусь

Хозяин

Начало в первом выпуске

Часть 2. Гости

Смотри-ка, как потеплело в вагоне! Не иначе наши проводники решили протопить котел и прогреть наши души! И то сказать, осень на дворе, а мы ж на север движемся, а не на юг!

Осень… незаметно так пришла! Да! И к человеку его осень жизненная подкрадывается совсем не заметно! Я вот обещала вам историю рассказать, какую когда-то от брата своего слыхала. А история эта и будет про женщину, к которой осень пришла и принесла с собой разные странности.

Уж и не помню, как там звали эту женщину на самом деле, поэтому давайте назовем ее Людмилой.

Жизнь у Людмилы была такая, что хоть роман пиши о ней. Да только роман тот слишком грустный бы получился. Такие сейчас никто и читать не будет. Грусти-то у каждого и так полна горница, все хотят что-нибудь отвлекающее почитать – юмор какой или детектив. А еще лучше и то и другое! Вот коль решите когда писательским делом промышлять, пишите юмористические детективы! Никогда внакладе не останетесь. Их, посмотрите, сейчас сколько печатают, а все раскупают! Только я вам юмора точно не обещаю, а кое-что невероятное расскажу.

Но вначале все же расскажу я в двух словах историю Людмилы. Жила она с мужем хорошо, душа в душу. Двоих деток нажили. Доченьку и сына. Да на беду в четырнадцать лет обнаружилась у сына какая-то болезнь редкая, сердечная, и помочь ему никто не смог. Не стало парня. Осталась у них одна дочь. Красавица росла, как и брат, умненькая, талантливая. Всю душу родители в нее вкладывали. Любили ее за двоих. Но в 16 лет все повторилось. Та же болезнь, невозможность чем-то помочь, и вторая страшная потеря, а с ней полная пустота в душе родителей.

Да только Людмила была женщина сильная и решилась на поступок, на какой не каждый может пойти: предложила она мужу взять из детдома ребенка. Нашли они в детском доме девочку-сироту. А потом оказалось, что у нее в другом детдоме младший братишка подрастает.

Забрали они и его. Вот так и вышло, что их стало опять четверо.

Но и в этот раз недолго жизнь была благосклонна к Людмиле: муж не пережил всех выпавших на их долю потрясений и ушел в мир иной, оставив ее с двумя приемными детками на руках. Один Бог знает, чего ей это стоило, но она справилась. Подняла деток, выучила, помогла найти достойную работу.

Дети обзавелись своими семьями, но свою приемную маму не забывали, опекали и, чего там, просто очень любили. А как, скажите, можно было ее не любить? Характер у нее был ровный, покладистый, сердце доброе и отзывчивое. Хозяйка она была справная и радушная.

Одна только беда, стало ей к старости постоянно что-то мерещиться. То огонь сам зажигался (ну никак она не могла вспомнить, чтоб зажигала плиту, а заходила на кухню и видела, что газ горит), то казалось ей, что дверцы в шкафах сами хлопают.

Да она и тут не унывала. Сама над собой еще и посмеивалась. Чего, мол, хотеть. Жизнь была не из легких, вот к старости-то голова и стала подводить.

Да это не беда, главное, умереть на своих ногах, чтобы не слечь, никому обузой не стать.

Все это говорила она моему брату, когда он, приезжая в родной городок, обязательно приходил к ней в гости. Повелась у него эта традиция навещать ее с тех давних пор, как умер его одноклассник и друг, родной сын Людмилы.

– А еще, – рассказывала она ему как-то раз, – стали мне сниться инопланетяне! Нет, не зеленые, как все их представляют! Мои гости какие– то серые, невзрачные. Росточку небольшого, чуть мне по плечо. А вот глаза у них уж очень странные: стеклянные, как будто ненастоящие. Глядишь им в глаза, будто в пустую бездушную видеокамеру! Разговор и того хуже: писк только вместо слов. Но все понятно почему-то. Придут вот так они ко мне в спальню и давай уговаривать с ними лететь. А мне как-то и любопытно. Да только подумаю: а детей я на кого оставлю? Они ж пока еще не совсем к жизни приспособлены, нужна я им, чтоб хоть советом когда помочь! И откажусь…

Впервые так отказалась, они через некоторое время опять прилетают. И так несколько раз было. А в последний прилет они мне текст надиктовали! Сказали, что как только буду готова, чтобы текст я этот прочитала, и они тогда за мной придут. Я и записала его прямо во сне!

Проснулась утром, глянула на тумбочку у кровати, а там и правда листок лежит с ручкой и текст на каком-то птичьем языке! Ну вот что ты тут скажешь, сынок? Совсем тетя Люда головой тронулась!

А брат мой слушает рассказ, а сам вспоминает, что у отца его, дядюшки моего, стало быть, подшивок много скопилось: журналов, газет про инопланетян. И помнится брату, что видел он там как-то статейку про то, что двое мужчин контактировали с инопланетянами, и те им давали текст для связи с ними. Текст этот ничего общего с человеческими словами не имел, так, набор каких-то свистящих и шипящих звуков. Но фото этого текста было в той статье очень качественное!

Попросил брат у Людмилы текст и побежал с ним к отцу. Искать статью пришлось долго. Полдня ушло на поиск! Но недаром он старался. Фото текста было найдено, и с небольшими неточностями оно полностью повторяло записку Людмилы!

Представляете, в каком волнении бежал он на следующий день в гости к матери друга детства?!

– Тетя Люся! Это не сон! Это все – правда: вам на самом деле текст какие-то инопланетные гости надиктовали! И не Вам одной! Вот, смотрите! – протянул он статью, едва переступив порог.

Да только и Людмила тоже его огорошила своими новостями.

– Ты знаешь, а ведь мне сегодня ты не первый об этом сказал! Приснилась мне сегодня женщина. Простая, наша, русская, ну, землянка то есть. Так вот пришла она ко мне и говорит: «Не относись к своим снам так несерьезно! Это ты так думаешь, что тебе во сне привиделись инопланетяне. А на самом деле, они и правда к тебе приходили! Я скоро буду в вашем городе, найди меня обязательно и скажи так, как есть: что я тебе снилась и велела подойти, как только найдешь меня. Я тебе постараюсь при встрече все подробно объяснить. А пока что помни главное: ни в коем случае не соглашайся никуда с ними лететь!»

На что брат только печально улыбнулся. Городок-то их номерной, закрытый то бишь. В него не только кто чужой заехать не может, но и даже родственник при наличии определенных достаточно жестких условий и то раз во сколько-то лет допускается! Как тут надеяться на то, что сон сбудется и такая встреча состоится?

– Она мне имя свое назвала, – сказала Людмила, будто на вопрос брата сама ответила, – а ведь у нас, сам знаешь, каждый приезжий на виду, и если появится женщина с таким именем, я сразу о ней услышу. Так что в следующий твой приезд, может быть, мне будет, что нового тебе рассказать.

И что вы думаете? Ведь так оно и вышло!

Что же именно узнал мой брат в свой следующий приезд в родной город? Ох, много чего удивительного! Сейчас попьем чайку, и я расскажу, так и быть, раз не спится вам.

Часть 3. Барабашка

Ох и вкусен чаек в поезде! И ничто его не испортит: ни то, что в пакетиках подают его одноразовых, а не заваривают, как раньше, в чайнике, ни то, что в придачу к нему сахар, опять же в пакетиках расфасованный, дают не кусковой, как раньше, а песочком, и не сладкий совсем, будто искусственный. Да и кипяток наливают в пластиковые чашки одноразовые! А раньше-то в стаканчики, да в подстаканниках, да с ложечкой металлической нормальной, а не с этой зубочисткой пластмассовой! Стоят стаканчики на столе, дребезжат под стук колес, будто поют! Хорошо…

Но даже и в таком виде, как сейчас, чай ох как хорош! А все почему? Да потому, что варится кипяточек в титане! А титан что твой самовар: вкус получается исключительный!

Ну что же! Нетерпеливые вы мои! Все ждете продолжения той истории с инопланетянами? Уже, наверное, напридумывали разных вариантов ее развязки? Ну что же. Потешу вас. Хоть и час уже совсем поздний, так ведь и самое это время для таких историй.

Итак, напомню вам, что знакомая моего брата, мать его умершего в отрочестве друга, рассказала о том, что снились ей инопланетяне, а затем приснилась женщина, которая посоветовала с инопланетянами в разговоры не вступать и разыскать ее, когда прибудет она в их номерной закрытый городок. Приснившаяся назвала свое имя. На том разговоре и распрощался мой брат с нашей героиней Людмилой и уехал в свой южный городок, где работал по распределению после института. А уже вскорости, созваниваясь с отцом, услыхал он удивительную для закрытого городка новость. К ним недавно приезжала с выступлениями этакая агитбригада в составе новомодных по тем временам экстрасенса, врача-сексопатолога и целительницы-травницы. Были названы и имена этой странной троицы, и имя травницы оказалось до боли знакомым.

– Так ведь это как раз то имя, которое назвали Людмиле во сне, – вдруг сообразил брат!

В свой следующий приезд он первым делом поспешил в гости к Людмиле.

– Виделась, виделась я с ней! – ответила та на самый волнующий моего брата вопрос. – Они как раз у нас в школе выступали. Пришла я, села в серединке. Смотрю их выступление. Как вдруг женщина эта прямо со сцены и говорит: «Тут есть человек, с которым я не знаю почему, но чувствую, что должна сегодня пообщаться. Подойдите ко мне, пожалуйста, после выступления!» И на меня показывает! Представляешь? Мне так неудобно стало.

Подошла я к ним, они все вчетвером как раз стояли за сценой, собирали свои вещички какие-то, уж и не помню. Поздоровались со мной все так приветливо. Рассказала я этой травнице, что снилась она мне и сказала встретиться с ней, рассказать о снах своих. Отнеслись они к этому очень серьезно, с уважением. И так рядом с ними мне хорошо стало, что я, недолго думая, пригласила их всех четверых к себе в гости.

Почему четверо? Так с ними еще какой-то молодой мужчина был. Он как директор при них, или администратор, Бог его знает, как это называется.

И знаешь, они ведь сразу так и согласились! Пошли мы ко мне домой. Открыла я двери в квартиру, а травница-то эта меня под локоток взяла и приостановила, а вперед экстрасенса запустила. «Пусть, – говорит, – он проверит квартиру вашу на предмет энергетики. Мы, мол, всегда так проверяем помещение, в какое заходим».

Ну что тут скажешь? Всегда, так всегда! Прошелся парень по комнатам, постоял в спаленке бывшей моих детей, в зале возле серванта задержался, улыбнулся и кивнул всем, чтобы заходили, значит.

Угостила я их, чем Бог послал, поговорили мы немного за жизнь… Они все больше меня расспрашивали про деток, про мужа, про работу мою. А я что? Не часто удается вот так выговориться, я и рада была, не заметила, как уж и к полночи дело пошло. Потом только спохватилась, что пора их в гостиницу отпустить. Чай, устали ведь!

Тут только я и додумалась спросить, что ж увидал их парнишка, когда по квартире ходил, когда так заулыбался возле серванта моего.

«Все у вас нормально в вашей квартире. Хорошая тут энергетика, светлая, как и у хозяйки, – улыбнулась мне в ответ моя новая знакомая. – Вот только нам не понятно было, почему такой широкий открытый канал с миром умерших в той комнатке, где у вас много фото ребятишек на стене висит. А теперь из нашего с вами разговора мы поняли: вы сами его и поддерживаете открытым, не отпускаете от себя своих близких, ушедших в мир иной. Вот вы сами сказали, что частенько там стоите и разговариваете с ними. Это хорошо, что вы храните память о своих близких, но и держать их так, будто на привязи, тоже не гоже! Им покой нужен! А покой наступит, когда они за вас спокойны будут. Поговорите с ними еще раз, уверьте в том, что все с вами в порядке, что вы можете справляться без их помощи, что можете доделать что-то, что они не доделали, и отпустите их души с Богом! Пусть идут они своей дорогой туда, далеко, на встречу к свету!»

«А еще, – проговорила она спустя время, – Вы только не пугайтесь, живет у вас в квартире безобидная такая сущность. Таких сейчас Барабашками зовут. Он у вас очень любит в зеркало смотреться. Вот почему у вас в серванте снята дверца откидная с бара? Вы говорите, что часто она сама отлетала, и петли ломались, будто кто изнутри кулаком стучал.

И из-за этого вы ее и сняли. Так вот это ваш Барабашка просто злился, что закрывали его любимое зеркало. Вот с ним-то как раз вы разговаривайте время от времени, когда он вредничает и какие-либо мелкие шалости делает. Это ему просто скучно в эти моменты, и он пытается ваше внимание на себя обратить. Поговорите, пожурите его, как ребенка, он и успокоится, шалить перестанет».

– Так я и сделала, как мне посоветовали, – подвела Людмила итог своему рассказу. – С детьми да мужем поговорила и отпустила с Богом. Надо сказать, очень тяжело мне было на такое решиться, еще тяжелее говорить. Но как только сделала я это, то так мне легко на душе стало, что до сих пор сердце радуется. Видно, в эгоизме своем я и правда держала их души подле себя, не отпускала туда, куда предназначен был их путь. А от этого и мне, и им тяжко было…

– И с Барабашкой подружилась! Я его Федоткой назвала! Первое время было, что он еще озорничал порою: то свет гасил, то газ включал. Я пожурила его, поразговаривала так по-доброму. А потом предложила ему мирно жить и повесила во всех комнатах зеркала, чтоб потешить его, раз уж ему так нравится смотреться в них. С тех пор тишь да гладь и в квартире моей, и в душе. Вот так-то!

– А с инопланетянами-то как? – спросил Людмилу мой брат.

– Да что с ними сделается, с инопланетянами? Снились мне как-то опять. Да мне травница строго-настрого приказала с ними никаких дел не иметь, так как под их обличием темные силы из другого мира к нам пытаются пробраться. Может, она и другими словами мне это объяснила, да я вот как-то так это поняла. А потому, как приснились они мне в следующий раз, я прямо во сне и отказалась с ними наотрез дела иметь. Сказала, что мне надо свою земную жизнь прожить и все в ней сделать, что полагается, а потому не хочу никаких других миров, ни общений, ни полетов. Земля – мой дом и точка.

Больше они мне никогда не снились.

Вот такая история. Что разочаровала я вас? Вы думали, что я вам расскажу о полетах к инопланетянам в гости? Ох, дорогие вы мои! Ведь про что я вам сказать-то хотела! На самом деле мир наш тут, на Земле, он такой загадочный и таинственный! Нам бы успеть за жизнь все тайны его хоть немного понять да научиться в мире с собой, с окружающим нас жить. А мы всё куда-то в другие миры спешим! А время ли? Всему ли мы тут научились? Все ли уроки усвоили? А?

Коэффициент

Вам следует выучить правила игры.

И после этого вы будете играть как никто другой.

Альберт Эйнштейн

Он встречал множество подтверждений своей теории. Да и, чего греха таить, по большому счету, это была совсем не его теория. Эту истину знали и принимали в расчет все поэты и писатели всех времен. Да и основной постулат, на котором она зиждилась, звучал до противного просто и заезженно: «Мысль материальна, а мысль, записанная на бумаге, для Вселенной – практически закон!»

Но он, потомственный математик с мировым именем, продвинулся в разработке этой теории так далеко, как никто на планете! Он рассчитал, как посредством определенно выстроенной фразы можно совместить различные точки многомерного пространства и временной переменной так, чтобы точно воздействовать на их изменение словом. Оставалось дело за малым – рассчитать коэффициент сопротивления Вселенной на его откровенное вмешательство в ее существование.

Ответ был где-то совсем рядом, но он все время видоизменялся и ускользал, заставляя терять терпение.

Порою, застыв у окна после бессонных недель изнуряющих расчетов, он подолгу вглядывался в ночное небо и думал о том, как приятно осознавать, что он единственный в этом мире держит в своих руках ключи от будущего не только своей планеты, но и всей галактики! Ну… почти держит! Треклятый коэффициент! Только бы понять его источник!

На самом деле, сколько он ни исследовал тексты различных авторов, начиная от оракулов и прорицателей древности и заканчивая современными фантастами, а также последствия, которые эти труды повлекли за собой, он так и не смог математически просчитать, когда пророческие тексты сбывались, даже не смотря на то, что порою были заряжены далеко не положительно, а когда вдруг возникал некий вселенский защитный блок, и тогда автор текста страдал, а иногда даже и погибал, хотя написанные им слова предполагали совсем иной исход.

Ну не соглашаться же было ему, в самом деле, что существует некий дедушка с седой бородой, по имени Бог, который и не дает «запуститься» некоторым непродуманно разрушительным программам, прописанным в этих текстах. Помилуйте, братцы! За окном двадцать первый век! О каком Боге может идти речь?

И все же все расчеты, проведенные им, показывали, что есть определенная физическая единица, которая ведет себя совершенно непредсказуемо, и ни в какие рамки и законы не укладывается! И она проявляет себя так, как будто пытается защитить Вселенную.

Он понял, что пришло время переходить от теории к практике! Терять ему было нечего, и он решил бросить неведомой силе вызов, чтобы заставить ее проявить себя и, увидев в действии, наконец, понять и просчитать ее источник.

Но для такой провокации должен был быть очень существенный посыл, такой, который субстанция никак не оставит без внимания!

Единственное, что, по его мнению, могло сработать наверняка, это реальная угроза всему сущему. Не очень ему улыбалось, стать этаким злым гением. А вдруг неведомая сила не проявит себя вообще, и тогда даже его всемогущие формулы не смогут предотвратить катастрофы! Но долгие годы титанического труда, отягощенные постоянной борьбой с искушением воспользоваться открытием в своих корыстных целях, сделали свое дело и перевернули его сознание: он считал, что он вправе! Он вправе рискнуть существованием мира ради доведения до совершенства его судьбоносной формулы. Ведь, по сути, он уже давно был единственным и полноправным повелителем этого мира! И формулу разрабатывал для блага всех его обитателей. Просто пока об этом никто не догадывался!

После кропотливого расчета он аккуратно вывел на большом листе бумаги незатейливые слова, в которые и была четко заложена необходимая угроза.

– Ну! Где ты там, таинственный коэффициент! Теперь у тебя нет выбора! Или прояви себя, или через день за опекаемую тобой вселенную никто не даст и ломаного гроша! – произнес он с вызовом.

Оставалось только ждать…

Проклятая простуда! Он опять забыл купить в аптеке капли. Нос совсем перестал дышать. Приходилось ловить воздух ртом как рыба, выброшенная из моря на сушу!

«Надо срочно выпить горячего чая с медом!» – решил математик.

Простуженный нос и подвел его, вовремя не дав знать об опасности!

Зайдя на кухню со своим ультиматумом в руке, он щелкнул зажигалкой, чтобы закурить сигарету, и в это же мгновение волны пламени захлестнули кухню. Он погиб мгновенно, не успев понять, что произошел самый тривиальный взрыв из-за утечки газа. Плита давно требовала замены!

Освобожденное от уз тела сознание ученого мгновенно отследило произошедшие изменения и, собрав в энергетический кулак расплывающуюся память, за миллисекунду до полного своего исчезновения, внесло вытекающие из удавшегося опыта коррективы в свои расчеты.

В формуле наконец-то занял свое законное место всемогущий коэффициент.

И имя ему было – Бог!

Елена Соловьева

г. Курск

Живая вода

В лесной глуши, прохладной и тенистой,

Куда не проникает солнца луч,

Пробился на свободу светлый ключ

Живой воды – холодной, свежей, чистой.

Из леса на простор, на луг зеленый,

Где яркий свет и золото лучей,

Туда бежит серебряный ручей —

В огромный мир из чащи потаенной.

На солнечном лугу и зверь, и птица,

Увидев блеск воды издалека

И услыхав журчанье ручейка,

Спешат к нему – живой воды напиться.

О той воде, целебной и бодрящей,

Среди людей давно идет молва,

И высока зеленая трава

Там, где бежит поток воды звенящей.

Там, на лугу, где тот ручей струится,

Где травы изумрудны и густы,

Однажды с поднебесной высоты

Упала камнем раненая птица.

Та птица след кровавый оставляла,

С трудом дышала, хрипло, тяжело,

И, волоча подбитое крыло,

Она к ручью со стоном ковыляла.

Вот, наконец, она воды коснулась

И жадно влагу чистую пила.

Вода смывала кровь с ее крыла,

И – чудо! Рана тут же затянулась.

И, с крыльев отряхнув живую воду,

Как будто раны не было, легко,

Взлетела птица снова высоко

И улетела в небо, на свободу.

А на лугу зеленом, как всегда,

Журчит ручей, и нет воды полезней.

Спасает всех от раны и болезни

Живая и холодная вода.

Поединок

Познай, где свет, – поймешь, где тьма.

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

А.А. Блок

Свет и тьма существуют вечно,

Зло и добро непримиримы,

В вечной битве, неутомимы,

Бьются яростно и бесконечно.

Трубы блещут, на солнце играя.

Всех смельчаков, кто о нем узнает,

Силой помериться вызывает

Черный рыцарь, хозяин края.

Вызов принят! Громко и смело

Трубы пропели на всю округу,

А на арене друг против друга —

Рыцарь черный и рыцарь белый.

Черный рыцарь – деспот жестокий,

Нищего края злой повелитель,

Белый рыцарь – бедных спаситель,

Жизнь посвятивший цели высокой.

Подан сигнал – и мчатся проворно,

К центру арены коней направив,

Копья друг другу в сердце наставив,

Всадник белый и всадник черный.

Сшиблись! Копья ломаются с треском!

Спешились всадники: кони убиты,

И из стали, кровью облитой,

Искры летят с ослепительным блеском.

Голос стали – ясный и чистый,

Двух клинков перезвон задорный.

Друг против друга, в битве упорной —

Меч вороненый и меч серебристый.

Черным облаком тьма клубится

Там, где черный рыцарь ступает,

Ярким светом на солнце сияют

Шлем и панцирь белого рыцаря.

Кто победит? Не знаю ответа…

Не предсказать, не найти пророка…

Бьются насмерть в битве жестокой

Рыцарь мрака и рыцарь света.

Здесь девиз звучит, как молитва:

Свет, добро, справедливость, вера —

Кровь за кровь и за меру – мера.

Вечно длится вечная битва.

Серокрылый корабль

Корабль, серокрылый корабль! Слышишь ли дальние зовы,

Уплывших прежде меня призывные голоса?

Прощайте, прощайте, густые мои леса,

Иссякли дни на земле, и века начинаются снова.

Дж. Р. Р. Толкиен

От себя невозможно уйти никуда,

От тоски и печали нет в мире лекарства.

Как найти мне дорогу в чудесное царство,

Где не знали бы люди тоски никогда?

Далеко за морями, где светлый простор,

Есть земля, где не знают тоски и несчастья.

В том краю никогда не бывает ненастья.

Называется эта земля – Валинор.

К той далекой земле путь помогут найти

Корабли, уходящие в светлые дали,

И столетья когда-то над ней пролетали,

Но от века туда не менялись пути.

Я иду в Серебристую Гавань – туда,

Где столетья, быть может, начнутся сначала,

Где корабль серокрылый стоит у причала,

Чтобы завтра отсюда уплыть навсегда.

Одиноко качаясь на тихой волне,

Он как будто прощается с Гаванью спящей,

Покидая свой край, и под солнцем палящим

Чайки звонко кричат в голубой вышине.

Все готово к отплытию. Ждет капитан.

Парус поднят, и ветер сегодня попутный.

Я навеки покину мой домик уютный

Ради новых, далеких, неведомых стран.

Поднят якорь, и берег остался вдали,

А вокруг – только небо и синее море.

Прочь уходит тоска, забывается горе

На просторе морском, далеко от земли.

Нет возврата. Прощайте, родные места!

Путь далек, и не скоро сойду я на сушу.

Там, в далеком краю, мое сердце и душу

Исцелит той чудесной земли красота.

Антонина Тесленко

г. Пятигорск, Ставропольский край

Цикл стихов «Волчица»

Репродукция судьбы

В повседневной жизни мы подсознательно проецируем себя на всё живое и неживое. Особенно достаётся знакомым, близким и… животным. Это неосознанное свойство человеческой психики осознанно используется поэтами и прозаиками как художественный приём. В стихах Антонины Тесленко два ярких образа собственной проекции: волчица и некто «ОН», неуравновешенная, порой, беспомощная противоположность поэта, которая должна или хотя бы могла любить автора так, как она себе это представляет.

К волчьему образу русская литература до Антонины Тесленко обращалась лишь для отображения тёмных и жестоких сил. Наш автор прерывает эту несправедливую цепь восприятия. Поэт оборачивается волчицей, которая наделяется человеческим смыслом. Самопроекция в дикого зверя позволяет автору пережить и прочувствовать то, чего ей, быть может, не хватает в банальном человеческом обличье.

Она себя не ощущала,

Ей было больно за волчат,

Лишь запоздало понимала,

Что нет уже пути назад.

Георгий Автократов

А волк все не шёл

А волк всё не шел,

Годы странствий,

Измучив волчицу вконец,

Вернули её в логовище,

Быть может, на смертный конец.

А волк всё не шел,

Боже правый,

О как хорошо было с ним!

Он был самый лучший и бравый,

Ведь он был ее господин.

А волк всё не шел,

Удивленно

Волчица смотрела на вход,

Но солнце все так же светило,

Дневной начиная обход.

А волк всё не шел.

Что случилось?

Она заскулила сердясь,

И сердце в тревоге забилось,

Закапали слезы из глаз.

А волк всё не шел,

Не вернулся,

Возможно, другую нашел,

В тот вечер лишь ветер игривый

К волчице случайно забрел.

2001 г.

Эта злая волчица

Там она, эта злая волчица,

В той пещере, сокрытой от глаз,

Чует сердцем, что горе случится,

Но не выкажет чувств напоказ.

Ей не спится ни днем и ни ночью,

Одиночество тело прожгло,

Но нельзя убедиться воочию,

Где и как вдруг слабинку дало.

Разбрелись молодые волчата

Кто куда, не найти никого,

А была молодою когда-то

И ждала вожака своего.

Нет теперь сумасшедшей охоты,

Только падаль скрипит на зубах,

Лишь одни ей остались заботы,

Умереть и забыть про свой страх.

Волчица

Полнолуние, полнолуние,

Желтым светом тревожит Луна,

И лишь воет волчица в тоскливое

И в сонливое небо одна.

Ей пригрезилось, иль послышалось,

Или ветер принес стон волков,

И животная страсть шерстью вздыбилась,

Носом чуя полки женихов.

Но один только нужен волчице,

Все позволено будет ему,

Вожака зазовет в логовище,

Пусть терзает невесту свою.

2003 г.

Ты волчица из Книги столетий

Ты волчица из Книги столетий,

Странно-блудная темная ночь,

Хочет муки продлить долголетий,

Но предательство сделала дочь.

Увела вожака грубой лаской,

Отняла у волчицы любовь,

Став соперницей с яркой окраской,

У которой бурлит страстью кровь.

Что ей чувства? И надо ль ей это?

Лишь животный

инстинкт холит грудь,

А любовь затерялась там где-то,

Знай лишь только ты смелою будь.

А волчица по старой привычке

Вожаку отложила кусок

Свежей, теплой ещё оленины

И решила вздремнуть на часок…

Волк не умел прощать

Волк не умел прощать,

хотел лишь подчиненья,

И можно было

к чувствам волка не взывать,

Не жаждал он

бесчувственного мщенья,

Он не умел иль просто

не хотел прощать.

Он мог обидеть,

знал: ему всё можно.

И поступал со всеми так,

как он хотел,

Но спорить было с ним,

конечно, бесполезно,

А, впрочем, спорить с ним

никто и не хотел.

И лишь волчица изредка кусалась,

И огрызалась в этот беспредел,

За непокорность

волком изгонялась

И месяцами была вовсе не удел.

В конце концов, такое униженье,

Ей надоело, и она ушла,

И одиночество ей стало в утешенье,

Волк не вернул её,

она – и не ждала.

17.07.2008 г.

Сон волчицы

Однажды волчице приснилось:

Избитой ее волокут По снегу.

В глазах все искрилось

А горло сдавил жесткий жгут.

Волчица от боли стонала,

Снег колкий забился под шерсть,

Нутром она все понимала,

Пришел ее смертный конец.

Но вдруг в нос ударило псиной,

О как был ей запах знаком,

Вожак с волчьей стаей шел тылом

Сквозь мерзлый лесной бурелом.

Он первым вонзил свои зубы

В того, кто ее избивал,

Разодраны в клочья тулупы,

От мщенья вожак ликовал.

Волчица, вставай, поднимайся,

Ты снова свободна, вставай.

И смерти, молю, не сдавайся,

Глаза поскорей открывай.

Тоскливо метель завывает,

И снегом уж труп занесло,

А стая волков ожидает

Конца вожака своего.

Он смерти волчицы не вынес,

Лишь вздрогнуло сердце слегка,

Упал, молодой и красивый,

На снег, где лежала она.

Волчица в испуге проснулась,

Прижалась к волчатам плотней,

Метель словно с вестью вернулась.

Вожак, возвращайся скорей…

Месть

Так тихо, тихо снег кружится,

Стоит суровая зима,

Холодным сумраком ложится

На волчье логово тоска.

Скулят волчата одиноко,

Который день сидят одни,

Мать поступила так жестоко,

Покинув их среди зимы.

Волчица рыщет днем и ночью,

По следу мужа торопясь,

Он, не вернувшийся с охоты,

Дороже маленьких волчат.

Клочками шерсть изящной самки

И злым огнем горят глаза,

Метет метель.

В неравной схватке

Готова жизнь отдать она.

Предчувствуя звериным сердцем,

Что вожака уж нет в живых,

Не поскупится и младенцем,

Чтоб отомстить за боль своих.

Она нашла того детину,

Со шкурой волка на плечах,

Его терзая что есть силы,

Волчица выла в облаках.

Она себя не ощущала,

Ей было больно за волчат,

Лишь запоздало понимала,

Что нет уже пути назад.

2007 г.

РЕинкАрНИМАЦИЯ

Р.С.

Реанимируйте чистоту нравов,

Покоящихся в подсознании человека.

Убейте двуглавых удавов,

Они есть проклятие нашего века.

……………

На шампурах судьбы мясо жизни

Пережарилось в черный брусок,

Символически дунули трижды,

Захрустел на зубах, как песок.

Зазывала картонкою машет,

Разгоняя соблазна дымок,

А цена в голове с воплем пляшет,

Улыбаясь, спешит в жадный рот.

У бродячей костлявой собаки

Сок желудочный вышел слюной,

Не хватает лишь крови и драки

В переспоре за длинным рублем.

Но летит здоровенный булыжник,

Прямо в голову псине попал

Не поела горелой свинины,

Аппетит у дворняги пропал.

Зашуршали в кармане деньжата,

Жирных пятен не смыть никогда,

А в лесу народились волчата,

Отомстят за собачку сполна.

Пусть царит любовь!

Какие добрые глаза,

И кто сказал, что волки злые?

Бредут неведомо куда,

Они для нас совсем чужие.

Боимся волка мы в лесу,

А человеку доверяем,

Но жизни наши на весу,

И мы друг друга проверяем

На чуткость сердца и души.

Чей мир окажется добрее?

Кому не хватит теплоты,

Чей дух окажется мудрее?

Кто станет оборотнем вдруг,

Переступив через гуманность?

И, замыкая жизни круг,

Не превратит судьбу в банальность?

Где жизнь не ставится на кон

Ради смешной, пустой забавы,

Когда реальность есть не сон,

Где оправданий не искали.

И больно всем, ведь плоть одна,

Все одинаковы, по сути.

Но волчья стая никогда,

Не сбросит волка с горной кручи.

И, веря в радужность надежд

И доброту свободной воли,

Зажгу под куполом небес

Слова любви, мечты и боли.

Сияет солнце и луна,

И всё в природе благоверно,

Пусть будет счастьем жизнь полна

И пусть царит ЛЮБОВЬ безмерно!

Люди и волки

Посмотрите в глаза волку,

Думаете, он бродит по лесу без толку?

Это умнейшее существо на свете,

Все двадцать четыре часа, но не в человеке.

Это качество ума заложено в волке,

Животное верность хранит много дольше,

Он не предаст, и в его взгляде

Есть вопрошание: «Где ж вы, земляне?»

Но только рычим лишь, как волки, мы,

Но вопли смысла всякого лишены,

Не на Луну же с волками выть,

Но можно и оборотнем побыть.

Покрыться шерстью, оскалить клыки,

Когтями впиться в добычу мечты

И страстно рычать в экстазе с волчицей,

Пахнуло опять человеческой пиццей.

Досада зубами скрипит от тоски,

Мы волки иль люди, понять не моги.

С волками жить, по-волчьи выть.

Но люди и волки? Нет, вместе не жить!

Красивый волк

Красивый волк

Летел по снегу,

А впереди мелькала

Смерть,

И у краснеющих флажков

С разбегу,

Его остановила

Твердь.

Металл вонзился прямо в сердце,

На краткий миг еще парил

Волк в воздухе, но тельце

Уже обмякло против сил.

Уткнувшись носом в снег,

Он замер,

И подвернулась голова,

Красивый волк мгновенно умер,

Свободу ощутив едва.

Флажки, краснея от позора,

Заколыхались на ветру,

И, как нелепость приговора,

Запорошил снег кровь-слезу.

Волчица выла

Волчица выла;

в маске зверя

ей было наплевать

на все.

То логово, где всех

вскормила

и на присутствие ЕГО,

того, кого любила зверски,

кого кусала, обозлясь

на волчьи грубые

саамские ласки,

на вонь из пасти

и на грязь.

И, ощетинившись,

рычала,

давала знать —

Не подходи!

И зубы желтые

оскала,

готовилась

совсем уйти.

Ей надоело!

Смрад жилища

и чувство голода

всегда,

ей надоело это

днище

без выхода из тупика.

Волчица выла!

Силы были

не осрамиться,

бросив плен.

Судьба давно ей

предрешила

о полнолунии.

Пусть будет тлен,

конец начала,

остры когти

не погнушались и ЕГО,

того, кто вечно

был у власти,

но не любил Он

НИКОГО.

Волчице было плохо, очень плохо

Волчице было плохо, очень плохо,

Она спешила к звездам сквозь пургу,

Как будто знала: где-то там, далёко,

Отыщет новую и яркую судьбу.

Она бежала, троп не различая,

Ей снег и ветер были нипочем,

На вой других волков не отвечая,

Она не смела думать ни о ком.

В своем стремлении воистину высоком,

Мечтала только лишь о звездах в небесах,

Здесь, в мире чуждом и сурово-одиноком,

Волчица таяла буквально на глазах.

Как будто не из волчьей стаи вышла,

Оскал не волчий и манеры не зверья,

В пространстве грёз несбыточных погибла,

Отведав чуть любовного питья.

Всё слишком просто было и неинтересно,

Душа страдала, жизнь перечеркнув.

Волчица поступила слишком честно,

В свободу вечности всем существом шагнув.

2004 г.

Не будите волчицу

Не будите волчицу,

Так устала она.

Лишь с горчинкой водицу

Только в жизни пила.

Волк любил и лелеял,

Только толку-то что?

Не душою, лишь телом

Познавала его.

А потом, на охоте,

Была яростней всех,

Жизнь погрязла в болоте

Беспросветных утех.

Непонятная горечь

С полнолуньем пришла,

И сердечко заныло,

Помутнели глаза.

И закапали слёзы,

Исчезая в траве.

Но чудесные розы

Распустились везде.

Не будите волчицу,

Так устала она,

И непознанным счастьем

Тихо в небо ушла.

Не будите волчицу,

Пусть она отдохнёт,

Словно ангелы птицу

Отпустили в полёт.

Июль 2008 г.

Увидев волка…

Увидев волка, звери разбежались,

А он болел, ему хотелось есть,

Но на опушке леса лишь кусты качались,

Отшельник старый не затаивал уж месть.

Что толку ссориться, коль ноги подкосились,

Облезла шерсть и мутные глаза,

Клыки тупые в пустоту вонзились,

Сдается – жизнь сошла на тормоза.

Букашки, осмелев, впивались в ноздри,

Но сил подняться не было, под серым лопухом,

Закрыв глаза и отупев от боли,

Волк умирал презренно под дождем.

И подступая с каждою секундой ближе,

Вода накрыла волка с головой,

И он почил, знать, по веленью свыше,

Его призвали просто на покой.

2005 г.

Волчицу долго унижали

Волчицу долго унижали,

Но духа не смогли сломить,

Её злодейски распинали

А ей хотелось жить и жить.

Назло тупому униженью,

Когда топтали её в грязь,

За то, что предала сомненью

Слова, что говорил ей князь.

А он ведь попросту смеялся,

Так, забавлялся для себя.

Все говорил: «Ты не достойна

Любить такого вот, как я».

Она терпела очень долго,

И верила, что все пройдет,

Старалась так и эдак – только

Случилось всё наоборот.

Ждала, наивная, чего-то,

Любви и счастья так ждала,

Но угодила лишь в болото,

Куда надежда загнала.

И, отпустив поводья гнева,

Она ушла, сказав: «Прощай!»

Уже не слыша его рёва,

Его собачий, гнусный лай.

Сама себе же удивляясь,

Что вот, смогла же сделать так,

Она внутри где-то смеялась,

Вдруг осознав, что он дурак.

А плакать вовсе не хотелось

И не было гордыни мук,

Одна лишь пустота осталась,

А кто она? Иль – враг, иль – друг?

4 часа утра. Полнолуние

Кому-то в полнолуние не спится,

Все потому, что яркая Луна

Сердечным трепетом в окно опять стучится

И шепчет ласково на выбор имена.

Она, заклятая, так хочет наслаждения,

Волчицей бешеной смеется в облаках,

Её добычей станет чье-то невезение,

В зубах расчетливых тот будет, как в тисках.

Луна-волчица, томно улыбаясь,

«Глаза откроет» жертве все равно

И обреченно с ночью повстречаясь,

В истоме выпьет сладкое вино.

Но то лишь кровь рубиновым закатом

Сыграет злую шутку, а потом

Ночь уходящая, как громовым раскатом,

Вдруг прорычит устало перед сном.

А кто-то, наглотавшись валерьянки,

Бессоность ночи горестно кляня,

Ждет окончательной предутренней развязки,

Жуть полнолуния в рассвете теребя.

И от жары, откинув одеяло,

Лежит нагой и, приходя в себя,

Жалеет лишь о том, как было мало

Ночного красного и липкого питья.

Последняя охота

Он рыщет в поисках пищи,

Но пищи зимой не найти.

От бега порывисто дышит,

Сугробы кругом. Не пройти.

И с ног его ветер сбивает,

А снег залипает глаза,

Но чудо все ж в жизни бывает,

Он слышит, как блеет коза.

Он чует жилье человека

И духом воспрянул тотчас,

Инстинктом от века до века

Он жаждет добычи сей час.

Но волк был еще не матерый,

И бдительность чуть потеряв,

В капкан угодил заржавелый,

От боли в снег мокрый упав.

И алая кровь согревала

Застывшее тело его,

А сердце бороться устало

За жизнь вожака своего.

2004 г.

Арсений Травкин

г. Архангельск

Сила и мощь

– Слушай, а что это за старик, который жмет пустую штангу? Я давно наблюдал за этим странным субъектом. Старичок ходил от тренажера к тренажеру и занимался с самыми лёгкими весами. Я всегда думал, что в таком возрасте лучше делать специальную гимнастику, а не истязать тело железом.

– Э, брат, да не такой уж это старик. Ему лет сорок всего где-то.

– Сколько?!

– Да-да, ты не ослышался. Между прочим, он тут раньше тренером работал.

Я не мог поверить своим глазам. Сам бы дал ему лет шестьдесят, но никак не сорок.

– Кончай шутить, такого не бывает. Или он чем-то болеет?

– Можно сказать, болел, да только никто не знает чем, – к нам подошёл нынешний тренер. Крепкий бритый парень с добрыми глазами.

– Как это? – спросил я.

– Когда я пришел сюда работать, историю про этого «атлета» рассказывали все кому не лень. Она стала местной байкой.

Он прервался на пару секунд, когда старик проходил мимо нас, чтобы взять килограммовые гантели.

– Так вот, – продолжил он, – насколько знаю, раньше это был крепкий мужик, бодибилдер с десятилетнем стажем.

– Сейчас этого по нему не скажешь.

– Знаю, но я говорю только то, что сам слышал. Он работал здесь каждый день, помогал молодым и всё такое. А таким он стал буквально за пару месяцев.

Мы украдкой поглядывали на этого дедушку. Зрелище, мягко скажем, было жалкое. Тоненькие ручки с бицепсом, похожим на ниточку, с трудом поднимали гантели. Взбухшие вены, казалось, вот-вот лопнут от перенапряжения. Лицо было красное от напряжения.

– Я слышал, есть такие неврологические болезни. Ему лечиться надо, а не железо поднимать, – сказал мой товарищ.

– Думаешь, ты первый кто это говорит? – усмехнулся тренер. – Скажи это ему, и он плюнет тебе в лицо. Он сам знает причину своего несчастья.

– И в чём же причина?

Дедуля закончил с гантелями и перешёл на велотренажер.

Ладно, расскажу вам. Предупреждаю, звучит она безумно, но я её такой и узнал. И давайте отойдём, а то как-то неловко будет, если он услышит.

Мы подошли к кулеру с водой и налили себе по стаканчику. Тренер сделал глоток и начал:

– Я уже говорил, что раньше он тут работал. Сам я не здесь тренировался, но знаю многих ребят, которых он сделал. У него был индивидуальный подход к каждому. Многие не верят тому, что с ним стало. Говорят, что началось всё с одного молодого парня.

Он пришёл в зал с тщедушным тельцем и с большим желанием это исправить. Старик увидел непаханое поле для работы. С большим азартом он придумал ему программу и составил диету. Парень оказался прилежным учеником: не пропускал тренировки, правильно питался, короче, делал всё, что надо.

Тренировался постепенно, как и все. Спустя месяц после начала очень неплохо прибавил. Парень набирал по два кг мышечной массы в неделю. Хорошие результаты, верно?.. Эй нет, ты неправильно! Спину прямой держи и не сутулься!

Он окрикнул приседающего мальчугана, не соблюдающего технику. Тот оглянулся и посмотрел на нас большими глазами, полными испуга.

– Надень пояс, если тяжело! И не бери большие веса. Так вот, – продолжил он, внимательно наблюдая за ним. – Все думали, что у этого парня были просто хорошие гены, что он был рождён для бодибилдинга. Вы ведь знаете, на этом можно сделать хорошую карьеру. А за каждым чемпионом всегда стоит его тренер, так что со временем старик стал отдавать ему всё своё свободное время.

Так продолжалось где-то месяцев шесть. Никто не мог узнать этого худосочного молодчика, который когда-то первый раз пришёл в зал. За это время он дошёл до результатов, к которым другие идут год, а то и больше. Кого-то он вдохновлял, а кто-то считал, что парень на чём-то сидит и без химии тут не обошлось. В общем, равнодушным он не оставлял никого.

Но был в этой истории один момент, на который поначалу не обращали особого внимания. Тренер был вполне здоровым и сам ещё кое– чего мог. Обсуждая успехи этого мальчугана, всё чаще стали отмечать усталый вид его наставника. Тот заметно похудел. Как следствие, упали все его веса. Все списывали это на утомительную работу, ведь отдавался он ей с завидным энтузиазмом.

Шло время. Парень становился всё крепче, а тренер – слабее. Наконец, он и сам уже заметил, насколько упал его уровень, однако особо не расстраивался. Он смог сам вылепить такого атлета, уж себе-то он точно форму вернет.

Прошло ещё некоторое время. Теперь уже ни у кого не осталось сомнений, что с тренером что-то не то. Как он ни старался, а выглядел всё хуже и хуже. Появлялись седые волосы, кожа становилась сморщенной и сухой, а от былой мощи не осталось и следа… Мужики, помогите ему! Куда ты так быстро второй подход делаешь! Отдохни пять минут.

Он снова одернул того молодого человека. Его руки тряслись под весом штанги, и он не смог поднять её от груди. Мужики подоспели и спали его от веса.

– Куда торопится, не понимаю, – сетовал тренер. – Продолжаю. Стремительно растущий чемпион отошёл на второй план. Теперь всё внимание было на тренере. Здоровый мужчина за год превратился в абсолютного сморчка.

Тренеру посоветовали оставить работу и немного отдохнуть. Он так и поступил, и вроде как немного отъелся.

А что, вы думаете, стало с его протеже? Да-да, всё верно, он перестал двигаться дальше. Без тренера занятия не давали никаких результатов. Даже стал сбавлять. Никто уже не считал его кем-то особенным. Были ребята и покрепче.

Я уже тогда стал сюда захаживать, и когда мне его впервые представили, он показался весьма раздражённым типом.

Поговаривали, что этот парень однажды пришёл к тренеру и умолял его вернуться. Конечно, тот не мог отказать своему лучшему ученику. Но это всё слухи. Как бы там ни было, старик вернулся в строй.

Второе возращение тренера я хорошо помню. Он выглядел лучше, чем сейчас, хотя, конечно, всё равно был плох. И дальше становилось только хуже.

За две недели на моих глазах он превратился в ходячий скелет. Чем лучше выглядел его подопечный, тем хуже было ему.

Однажды утром мы пришли в раздевалку и увидели там плачущего дедушку. Это был тренер. Мы не сразу признали его. Выглядел паршиво. Рыдал не переставая. На вопрос, что случилось, неизменно повторял: «Он забрал всё моё здоровье и ушёл. Забрал всё и бросил меня. Вы понимаете? Он просто высосал его из меня, впитал в себя и ушёл. И у него хватило наглости сказать мне это и посмеяться надо мной! Теперь всё в прошлом!»

Мы здорово тогда испугались, вызвали врачей. Пару месяцев его обследовали, как-то пытались лечить. В итоге он вроде успокоился, но с тех пор ни с кем практически не разговаривает. Только ходит сюда чуть ли не каждый день, пытается вернуть форму. Мы следим за ним, один раз он попытался присесть с сорока килограммами, и чуть не сложился как карточный домик. Вовремя подхватили.

Так что вот такая история, ребята, хотите – верьте, хотите – нет. Эй, все, хватит с тебя на сегодня! – крикнул он уже шатающемуся молодому человеку.

Старичок сидел на стуле у открытого окна и держал в трясущейся руке стакан с водой. Он посмотрел на меня, и мы встретились глазами. Я никогда не умел определять внутреннее состояние человека по глазам, но здесь я мог сказать наверняка – безнадёжное чувство потерянности. Мы смотрели друг на друга с минуту, потом он встал и пошёл на беговую дорожку.

С тех пор я в течение месяца продолжал ходить в зал. Каждый раз я видел его. Выглядел и занимался старик всегда одинаково: не хуже, не лучше.

Мария Трещёва

г. Тамбов

Штурм Крепости Гноллов

Отрывок из фэнтези-романа «Врата Бальдура»

Текст по компьютерной игре Baldur's Gate

Равена и Халид наблюдали за Крепостью Гноллов из-за густой поросли шиповника. Имоен с Минском ушли на разведку и с минуты на минуту должны были вернуться. Позади себя воины слышали нервные шаги Джахейры.

– С Имоен всё будет хорошо, подруга. У неё был прекрасный наставник, и она может становиться практически невидимой.

– Я не переживаю конкретно за неё. Я боюсь из-за…

– … Минска, – раздался неизвестно откуда голос Имоен так внезапно, что друид вздрогнула. – Ты зря так волнуешься: удивительно, но Минск может быть совершенно неслышным даже в доспехах.

– Ладно, что там с крепостью, Имоен? – подсела к ним Равена.

– Ох, наши дела куда хуже, чем мы предполагали. Бедняга Минск! Он совсем поник.

– Объясни.

Имоен присела на корточки и веточкой начала чертить на земле.

– Это наша стоянка, – поставила она крестик. – Нас от крепости отделяет река, через которую перекинут мост. На другом берегу мост охраняют два полуогра. С гноллами они или нет, но пройти мимо них незамеченными у нас всех не получится. Что касается самой крепости, она срослась со скалой, по которой петляют десятки ложных тропинок. Эти тропинки ведут в основном в пещеры, населённые ксвартами. Настоящая тропа в крепость лишь одна. Короче, туда невозможно пробраться обманом, придётся пробивать себе дорогу через гноллов.

Супруги-полуэльфы покачали головами. Равена внимательно всматривалась в чертёж, сделанный Имоен.

– Одна тропа говоришь? И насколько она широкая?

– Ну… может, трое человек и встанут плечом к плечу, но не больше.

– Отлично!

– Я не вижу в этом ничего «отличного», – тряхнула головой Джахейра. – Это откровенное самоубийство.

– У меня есть идея, – странно улыбнулась полудроу. – Пойдёмте к Минску.

Следопыт сидел на берегу, скрытый от гноллов зарослями камыша.

Бу тёрся о его щёку, пытаясь подбодрить друга. Равена положила руку на плечо Минску и заглянула в глаза. Мужчина был подавлен.

– Минск – плохой воин. Он потерял Дайнахейр, а теперь не может спасти её.

После того как ты уговорил медведя показать нам дорогу, я в тебе нисколько не сомневаюсь, – поддерживающе улыбнулась воительница. – Ну-ка, поднимайся! Халид, становись по одно плечо Минска, а я встану с другой стороны. Имоен, мы уместимся на той тропе?

– Хм. Вполне.

– Тогда против вас смогут встать только два в ряд гнолла… – задумчиво произнесла Джахейра. Она, кажется, начала понимать идею Равены.

– Не забывайте, что местные гноллы орудуют в основном алебардами, – заметила Имоен.

– В любом с-случае, нам стоит поменяться м-местами. Равена пусть встан-нет посередине. Т-тогда мы с Минском сможем защитить её с двух с-сторон щитами.

– А ты, Равена, будешь помогать нам своим большим мечом, – кивнул Минск, и Бу одобряюще пискнул.

Равена не сдержала улыбку.

– А что же делать нам с Джахейрой?

– Если на звук боя прибегут ксварты – истреблять их, чтобы они не путались у нас под ногами. Если их не будет, постарайтесь проредить толпу гноллов, напирающих на нас, – пожала плечами полудроу.

Джахейра слушала всё это, подперев кулаком подбородок и прищурив глаза. Она пыталась представить себе план захвата крепости и не могла не согласиться, что таким образом шансы выжить весьма повышались. Но крепость была наполнена гноллами, огромными собакообразными существами, которые силой и численностью превышали их во много раз. Нужно было привлечь на свою сторону ещё что-нибудь. Этот бой нельзя выиграть только тактикой, надо схитрить.

– Напасть стоит на рассвете, – уверенно сказала друид.

Первый на её голос обернулся Бу, а за ним и все остальные. В глазах читался вопрос: «Почему?»

– Ночной дозор по окрестностям ещё не вернётся к тому времени, ночной караул будет уставшим и сонным. Это раз. От реки поднимется туман, и какое-то время он будет нашим помощником. Это два. Ну и не забывайте, что среди нас есть представители расы, не имеющей инфразрения. Ночью наступать нет смысла.

– Значит, на рассвете, – кивнули ей четыре головы.

Они поужинали рыбой, испечённой на углях. После тщательного осмотра оружия и доспехов искатели приключений завернулись в тёплые шерстяные плащи и попытались уснуть. Надо было отдохнуть, ведь предстоял тяжёлый день.

Рассвет едва забрезжил, а вся команда уже была готова к бою. Равена со вздохом спрятала один из мечей в ножны. По нему пошли трещины, и неизвестно, сколько он продержится. У Имоен было с собой два колчана стрел, но хватит ли этого хотя бы на половину жителей крепости? Способности друида тоже не бесконечны. В голове полудроу пронеслось: «Самоубийство!» И снова серебристые брови устремились друг к другу. Равена теперь так часто хмурилась, что на лбу пролегла пока что еле заметная морщинка. Воительница вздохнула ещё раз, мысленно попросила помощи у Хельма и направилась к мосту. Надо было без шума нейтрализовать полуогров, охраняющих его. Вчера вечером они разработали план, в котором не последнюю роль играла внешность Равены.

Туман стелился по реке плотным слоем, он окутывал мост и прибрежный камыш. Это действительно было на руку путешественникам. Фигура в капюшоне, приближающаяся в тумане к охранникам, выглядела очень эффектно. Один из полуогров поёжился и оглянулся на напарника. Особым умом они оба не отличались, но всё же толика здравого смысла была подарена природой одному из них.

– Стоять! Твоя дальше не идти! Наша охранять мост, – вышел вперёд более умный полуогр. – Если твоя идти через мост, наша получать монеты. Двести монет за группу.

Равена была не из робкого десятка, но стоя рядом с двумя огромными полуограми, которые могли свернуть ей шею одной рукой, она невольно чувствовала внутри дрожь. Остальные скрывались за туманом и камышами. Если всё пойдёт не так, как они планировали, друзья ни за что не подоспеют ей на помощь.

– Но я здесь одна, – стараясь сдержать властную нотку в голосе, сказала Равена.

– Тогда двести монет с твоя здесь одна. Гы-гы! – оскалил жёлтые неровные зубы глупый полуогр.

– Я уверена, что вы не хотите навлечь на себя мой гнев, – спокойно продолжила воительница и сняла капюшон.

– Эт-то тёмный… дроу… – отступил шаг назад глупый.

– Идиот! – зарычал на него подельник. – Наша больше! Наша сильнее!

Полуогр вернулся на место, но уверенность исчезла из его глаз.

– Я обрушу на вас свою магию, если вы не пропустите меня! – Равена повысила голос, чтобы её друзья могли услышать эту фразу.

– Ма-ма-магия… магия плохо… магия поджарить батю. – снова начал пятиться глупый. – Батя быть больше и сильнее наша.

– Аррр! Если наша проломить башка этой эльфа, она не поджарить наша, – ещё раз зарычал «умный» и двинулся на полудроу.

Полуогр уже занёс свой кулачище над её головой, но тут в тумане сверкнула молния, и немного обгоревший громила упал на колени перед Равеной. Он был действительно силён – молния не смогла его убить. Руку воительницы отяжелил меч. Резкий взмах внизу вверх, и полуогр повалился с хрипом на спину. На его теле от живота до подбородка багровела глубокая смертельная рана. Напарник, увидев всю эту сцену, взвизгнул чуть ли не по-женски и бросился наутёк. И снова утренний сумрак прорезала молния, она опрокинула беглеца на землю. Тому показалось, что он уже далеко убежал от убийцы. Он оглянулся, не преследуют ли его. О нет! Морду полуогра исказил ужас. Дроу, эта жуткая «тёмный эльфа», стояла прямо перед ним. Она улыбнулась. Эту улыбку видел пока что только Шанк. Визг застрял в горле чудовища. Ещё какую-то долю мгновения сознание улавливало образы: небо, земля, небо… а потом мрак. Отрубленная голова скатилась по крутому берегу и шлёпнулась в реку. Гримаса страха и невыплеснутого крика застыла навеки на морде полуогра. Равена стряхнула кровь с меча и подняла руку в знак того, что опасности больше нет.

– Что ж, неплохо было бы поторопиться, – обернулась воительница.

– Туман не так долго будет оставаться нашим прикрытием.

Имоен указала на арку из брёвен, которую украшали кости, шкуры, тотемы и перья. Она обозначала главную дорогу.

Караульные у бревенчатой арки зевали во всю пасть и дремали, повиснув на алебардах. Тех, кто засыпал, толкали в бок те, кто просыпался в этот момент. Прошла ночь, скоро их должны были сменить. Солнце, медленно выползающее из-за горизонта, заставляло так же медленно отступать туман, который охватывал почти половину крепости снизу вверх. Вокруг стояла аура дремоты, и караульные завидовали своим братьям, которые сейчас спали на меховых подстилках. Один из гноллов – командир отряда – смотрел на туманную реку, прислонившись к арке, и ворчал по-собачьи. Две молнии прорезали туман.

– Грроза будет, – прорычал он.

Караульные недовольно заворчали, кто-то злобно тявкнул. Командир повернулся к ним, чтобы гавкнуть: «Молчать!» Но за спиной услышал немного осипший женский голос: «Тук-тук! Есть кто дома?» Гноллы лишь увидели, как сверкнуло снизу вверх лезвие большого меча, и командир повалился замертво. Караул схватился за оружие. Из тумана выступили три фигуры. Посередине стояла девушка со светло-эбеновой кожей, с двуручного меча стекала кровь их собрата. С одной стороны от неё стоял невысокий худой мужчина с длинным мечом. С другой – лысый громила вертел булавой под стать себе, а из-за пазухи у него злобно верещал какой-то грызун.

Равена рванулась вперёд на опешивших гноллов. Трое ближайших приняли круговой удар на себя. Два из них повалились с рассечёнными грудными клетками, последнего спасла вовремя выставленная вперёд алебарда. Древко треснуло пополам, но смягчило удар. Гнолла отбросило назад. Он прикрыл рану лапой и ринулся на воительницу в надежде повалить её на землю. Полностью полагаясь на свою силу и видя перед собой только цель, он не заметил опасности сбоку, и меч Халида впился ему в рёбра. Напавший следом за ним гнолл сперва получил удар щитом. Он немного отступил, но на ногах удержался и снова бросился на полуэльфа. Равена сделала низкий выпад и ранила нападающего в голень, отчего тот припал на одно колено. Поразить потерявшего равновесие врага проще простого: один точный удар, и сердце гнолла перестало биться. Равена в этот момент неслась на помощь Минску, которому достался, пожалуй, самый разумный караульный. Гнолл парировал удар полудроу и сильно ударил её остриём в грудь. Доспех сдержал удар, но Равена отлетела назад, к арке. Щит и булава Минска долго держали дуэль с алебардой гнолла. Противники хотели смять друг друга силой, но силы были равны. Кто знает, как закончился бы этот спор двух гигантов, если бы не Бу. Хомяк вынырнул из-за ворота доспеха, перебрался Минску на плечо и, пробежав по его руке до лапы гнолла, пребольно укусил того за палец. Гнолл взвыл, но Бу уже мчался в укрытие под доспехом. Зверюга забыла о бое и пыталась поймать мелкого вредителя. «Крак!»

– раздалось из-под булавы Минска. Гнолл осел, как полупустой мешок муки, в его голове зияла дыра. С караулом было покончено.

Солнце показало из-за горизонта первый луч. Туман стал подниматься быстрее. От арки теперь можно было рассмотреть ступени, ведущие на вершину крепости-скалы. На них показались два гнолла-разведчика, привлечённые шумом боя.

– Налётчики! – зарычал один. – Бер-р-регите пленницу! К ор-р-ружию! К ор-р-ружию!

Он побежал по ступеням вверх, но молния ударила с неба, и обуглившееся тело гнолла свалилось в какую-то яму. Второй посмотрел на посягателей и увидел, что к ним присоединилась женщина с посохом. Над её головой клубилась грозовая туча.

– Не гр-роза! – заскулил гнолл (видно, многие из них приняли молнии Джахейры у моста за начало грозы). – Магия!

Спотыкаясь, он рванул вперёд. Тренькнула тетива, и стрела застряла в черепе собакообразного гуманоида. Команда была в сборе. Проверка на слаженность действий прошла успешно.

Крепость ожила. Со всех сторон были слышны лай и рычание. Гноллы брались за оружие. Благодаря разработанному плану Равена с друзьями медленно продвигалась вперёд. Гноллы действительно не могли встать больше двух плечом к плечу, но как только падал один, на его место тут же вставал другой. Да ещё эти ксварты! Они кололи и резали ноги своими короткими мечами и кинжалами. Имоен принялась за отстреливание человечков. Джахейра решила оставить молнии на потом и помогала команде поддерживающими заклинаниями и посохом. Ксвартам доставалось не только от друида и лучницы. Их жестоко пинали трое воинов, на них падали тяжёлые туши гноллов, а парочку сумелтаки укусить Бу, когда те повисли на руке у следопыта.

Равена была самой слабой и неопытной из троих, и её время от времени заботливо прикрывал то щит Халида, то щит Минска. И хотя на счету у её меча убитых гноллов было ничуть не меньше, чем у опытных мужчин, она всё же боялась оторваться от них. Когда они почти уже закончили восхождение по лестнице, Равена вдруг почувствовала знакомую лёгкую вибрацию в рукояти меча, и лезвие ссыпалось мелкими осколками к ногам воительницы. Если бы гнолл умел улыбаться, то непременно сделал бы это. Всё же он удовлетворённо оскалился: враг остался без оружия – лёгкая добыча. Перед ним сомкнулись сразу оба щита, и алебарда звякнула по одному из них. Гнолл всё равно радовался: оружия у одного из нападающих больше нет! В это мгновение щиты исчезли, и огромная собака успела увидеть лишь сверкнувший снизу вверх клинок.

Искатели приключений поднялись на вполне просторную площадку. Солнце показалось уже наполовину. Оставшиеся в живых гноллы отступили. Похоже, дальше бежать им было некуда, последний рубеж начинался за небольшой лестницей с полуразвалившимися ступенями. На другой стороне площадки были обустроены глубокие ямы для содержания пленников. Равена читала про них. Их стены ровные и гладкие, невозможно зацепиться за какой-нибудь камень и вылезти наверх. Иногда про пленников и вовсе забывали, оставляя их умирать от голода. Так и в этих ямах было множество трупов, сюда упал и гнолл, сражённый молнией Джахейры.

Друзья двинулись к «последнему рубежу». Имоен, шагая позади всех, скосила глаза на колчан у бедра. Спинной колчан опустел почти посередине боя, а во втором осталось всего две трети стрел. Если их не хватит… Имоен боялась представить, что будет тогда. В голове у девушки зазвучал голос Джахейры: «Самоубийство!»

Перед путешественниками лежала огромная площадка, вымощенная камнем. В полу виднелись ямы для пленников. Они отделяли друзей от огромной стаи гноллов. Скользнув по площадке взглядом, Равена заметила, что собакообразные не смогут обойти ямы справа – мешала крепостная стена. Слева оставалась узкая дорожка, где гноллам придётся прятаться друг у друга за спиной на целое плечо, чтобы хоть как-то уместиться между стеной и краями ям. Халид поправил шлем, обменялся с Равеной хитрыми улыбками, и оба воина ринулись в бой.

– Минск, охраняй девчонок! Лови тех, кто прорвётся! – крикнула на бегу полудроу.

Сперва сдерживать толпу разъярённых гноллов было относительно легко. Кроме того стрелы Имоен заставляли собакообразных останавливаться, оступаться в ямы или вовсе падать замертво. В дальние ряды пару раз ударила молния Джахейры. Но усталость всё же напомнила о себе. Удары полуэльфов стали медленными и неточными. Сзади послышался голос Имоен.

– Джахейра, на нас напали!

Равену обдало потом. Какими же наивными надо было быть, чтобы угодить в подобную ловушку! Наверняка, крепость испещрена тайными ходами, и толпа, которую они с Халидом сейчас с трудом сдерживают, всего лишь отвлекающий манёвр.

Имоен, Джахейра и Минск переключились на нападающих. Гноллы– приманка усилили натиск. Где-то за спиной ещё раз сверкнула вызванная молния, тренькала тетива, рычал в приступе берсеркской ярости Минск, ему вторил Бу. Рядом тяжело дышал Халид, рявкали гноллы, оружие звякало об оружие и щиты. К этому нестройному оркестру звуков битвы присоединялся бешеный стук сердца самой Равены. Вдруг Имоен взвизгнула, а через некоторое время раздался приглушённый крик Джахейры. Минск взревел: «За глазами, Бу! Иди за глазами!» Халид и Равена не могли обернуться назад, чтобы посмотреть, что случилось с их дорогими людьми. Они должны были сдержать эту толпу на узком перешейке, иначе их просто сомнут с двух сторон. Снова визг, стали слышны тупые удары посоха. Хвала Хельму! Они живы. Но если Джахейра перешла на посох, значит, её силы друида иссякли. Имоен завизжала с удвоенной силой, и сердцем Равены завладела та самая ярость, которую она чувствовала у погребального костра Горайона. То ли крик, то ли рёв вырвался из её груди, и она врезалась в толпу врагов. Она не обращала внимания на крики Халида. Она рубила, кромсала гавкающих тварей. Чем дальше Равена пробивалась в глубь толпы, тем сильнее смыкалось кольцо гноллов вокруг неё. Какой-то самонадеянный гнолл решил напасть на неё сзади. Не разворачиваясь, Равена проткнула его тело, а развернувшись, снесла ему голову. За этим неудачником стоял самый уродливый гнолл, какого она сегодня видела. Он был весь в шрамах. Один глаз из-за старой раны был слепым. Гнолл мгновенно кинулся на воительницу, чтобы нанести один – первый и последний – удар. Но он недооценил свою жертву. Равена сделала небольшой шаг в бок и встретила монстра мощным ударом эфеса, от чего тот оказался лежащим на спине. Острие меча тут же доделало работу. Гноллы не верили своим глазам.

– Ррразорррвём! – взревели рубаки.

Рычание, лай и нецензурная брань разнеслись по трём рядам кольца врагов вокруг полудроу. Оно недолго оставалось таким плотным. Меч сверкал с удивительной быстротой. Восходящее солнце отражалось на лезвии, слепило собакообразных, будто помогая девушке. Удар сверху! Удар снизу! И ещё два гнолла с багровыми полосами от плеча до таза присоединились к своим мёртвым братьям на каменном полу. Круговой удар! Последний рубака лишился половины головы. Отскок. Присела. Выпад! Меч испил крови прямо из сердца флинда. Равена не думала, что меч может в любой момент рассыпаться на части. Ей нужно было сдержать эту толпу, чтобы выиграть время для друзей, чтобы эти твари не добрались до её сестры. Для этого нужно убить всего лишь пару десятков гноллов. Просто убить… Убить. Убить!

Кто-то схватил Равену за руку.

– Успокойся! Вс-сё закончилось! – почти не заикаясь, сказал Халид.

Руки полудроу тряслись от усталости. Вспышка ярости отобрала последние силы. Халид опекающе подтолкнул её, и она побрела назад к группе, опираясь на меч. Джахейра пыталась остановить кровь, текущую из раны на бедре, полуэльф бросился к жене. Минск помогал плачущей Имоен встать. Равена хотела уже последовать примеру Халида, но в одной из ям раздался тихий кашель. На дне цилиндрообразной тюрьмы среди мёртвых тел сидела, сжавшись в комок, женщина. Её шоколадную кожу буквально усыпали синяки, ссадины и царапины. От недостатка сна, еды и воды лицо осунулось, под глазами образовались тёмные круги.

– О, боги! – вскрикнула Равена. – Как же мне Вас оттуда вытащить?

– Там должен быть камень-кнопка, активизирующий лестницу, – слабым голосом объяснила пленница и с трудом встала на ноги.

Равена прошла вокруг ямы, нажимая на каждый камень в полу. Один действительно поддался, и в яме из стены выдвинулись узкие ступеньки. Воительница помогла женщине вылезти наверх.

– Я не знаю, кто вы и какими ветрами вас занесло сюда. – начала спасённая.

– Дайнахейр! Ты жива! – прогремел голос Минска за её спиной.

– А! Теперь понимаю, как вы здесь оказались, – усмехнулась она и повернулась лицом к своему телохранителю. – Минск, друг мой, я думала, эти существа тебя убили.

– Минск – плохой охранник. Он потерял Дайнахейр, – опустил голову воин-берсерк-следопыт.

– Нет, Минск, ты молодец, ведь ты спас меня! Спасибо!

Бу вылез на плечо хозяина и принюхался, уловив знакомый запах, радостно пискнул.

– Ах, этот хомяк. Бу. Он не бросит тебя никогда. Верно?

Цель их была частично достигнута. Оставалось выбраться из крепости живыми. Нужно было уходить немедленно, ибо враги могли вернуться в любой момент. Путешественники двинулись вниз, но было уже поздно. Выход перегородила группа гноллов. Скорее всего, они должны были задержать беглецов до прибытия основных сил. Изнемогая от усталости, Равена присоединилась к Минску и Халиду в битве. Они были уже почти у выхода с бревенчатой аркой, когда пал последний враг. С вершины крепости-скалы раздалось тявканье, гноллы приближались к ним потайными ходами.

– Скорее! – с Равены мигом слетела усталость. – Минск, бери Дайнахейр. Халид – Джахейру. Имоен, беги за ними. Я прикрою ваши спины. Бегите быстрее!

– Но… – Имоен колебалась, хотя в голосе названой сестры промелькнули приказные нотки, которых не посмели ослушаться остальные.

– Беги, Имоен! И не оборачивайся! Я – следом за вами.

Те, кому было приказано убегать, помчались прочь к мосту через реку. На лестнице показались двое гноллов-разведчиков. Равена повернулась к ним лицом. Она обманула Имоен, она не сможет присоединиться к ним. Трещины разбегались по лезвию, будто оно было из тонкого хрусталя. Каждый новый удар делал оружие более хрупким. Сил больше не было. Ноги саднили от уколов ксвартовых мечей. С доспеха стекала кровь, но это была не только кровь её врагов. Множество ран под пробитыми латами кровоточили, и вместе с кровью убегали её жизненные силы. Равена была уверена, что это её последний бой. Она задержит врагов, сколько сможет, выиграет для друзей время, чтобы они успели убраться подальше от крепости. «Прости, отец, что не смогу отомстить за тебя! Прости, Имоен, что ты остаёшься одна! Хельм, помоги мне умереть с честью!»

– Ар-р-р! – зарычали гноллы.

– Ар-р-р! – передразнила их полудроу и подняла меч.

Минск и Дайнахейр были уже на другом берегу реки, их скрыли от крепости камыши. Халид и Джахейра двигались гораздо медленнее, так как друид настояла идти сама. Она сильно хромала, но, стиснув зубы, бежала вперёд. Имоен следовала за ними, не отставая, но на мосту вынуждена была остановиться. Она не слышала позади шагов своей сестры. В сердце закралось подозрение. Она нарушила обещание и обернулась.

– Стойте! Равены нет! Она осталась там! – не дожидаясь ответа остальных, девушка побежала на помощь сестре.

– Имоен, нет! Имоен, стой! – Джахейра рванулась за ней, но раненая нога подкосилась. – Халид, Минск, ступайте за ней. Им нужна.

– В-вы обе с-слишком с-слабы, – тихо ответил Халид. – Мы н-не можем б-бросить вас.

Дайнахейр была в полузабытьи, Минск растерянно смотрел то на неё, то на крепость.

– С нами всё будет хорошо, – с трудом поднялась Джахейра. – Я не могу идти, но сражаться способна. Помогите им! Прошу!

– Джахейра, д-дорогая… – ещё тише сказал полуэльф.

– Халид, прошу! – голос друида задрожал. – Мы не должны потерять их!

Минск молча положил руку на плечо воина, и тот так же молча кивнул. Из крепости донёсся крик Равены, потом визг Имоен, а потом. Потом всё стихло… Джахейра бессильно упала на колени, по щекам её текли слёзы. Минск взял Дайнахейр на руки. Друид почти повисла на шее мужа. Вчетвером они миновали мост и направились прочь от места, где погибли названые сёстры. Хотелось присесть отдохнуть, но, похоже, отдых настанет не скоро – кто-то в доспехах бежал по мосту. И снова путешественники приготовились к бою. Дайнахейр немного пришла в себя и стояла поодаль, держась за ствол дерева. Три силуэта приближались к беглецам, но двое из них были не гноллы.

Равена неслась по мосту, таща за собой заплаканную Имоен. Она не убрала меч в ножны, чтобы иметь возможность ответить врагу в любой момент. Слева на шее зияла рваная рана, кровь сочилась из неё широким тёмным ручьём. Чудовищная лапа гнолла оставила глубокий след от когтей, разорвав нежную кожу и зацепив челюсть и немного щёку. Льняная рубашка под доспехом пропиталась кровью, ноги плохо слушались, перед глазами всё плыло, но Равена бежала вперёд. Она держала за руку Имоен, та не видела дороги из-за слёз. Кожаный доспех был пробит в нескольких местах, а руки испачканы в крови. Их преследовал огромный гнолл-ветеран со слепым глазом. Он был разъярён.

Девушки вбежали на бугорок противоположного берега и очутились перед изумлёнными друзьями. Равена с силой провела сестру вперёд, та не удержалась на ногах и упала. Полудроу уже стояла лицом к мосту, ожидая врага. Гнолл выскочил на бугор огромным прыжком, и время для всей команды будто пошло в десятки раз медленней, давая возможность путешественникам рассмотреть их погибель до мельчайших подробностей. Зверь завис в воздухе над Равеной, и воительница замахнулась мечом, чтобы разрубить врага поперёк. Этот момент остался в её памяти навсегда. До этих пор её сердце никогда так не замирало. Меч начал свой путь к плоти монстра, гноллу оставалось жить какие-то считанные мгновения, но в этот момент Равена почувствовала ту самую вибрацию в рукояти. «Нет!» – прохрипела полудроу, но руки по инерции продолжали путь. Имоен с ужасом в глазах смотрела, как рассыпается на мелкие частицы лезвие меча. Сверкающим звездопадом ссыпалось оно на землю, оставив невредимым врага. Сейчас он достанет до её драгоценной сестры, доделает то, что начал в крепости. Её Равены, её дорогой Равены не станет. Имоен закрыла глаза руками. Позади команды сверкнул розоватый свет, и гнолла поразили магические снаряды. Зверь всей массой повалился на воительницу. Джахейра обернулась: Дайнахейр сползала по дереву, теряя сознание.

– Минск, ты не говорил, что твоя подопечная – магесса! – воскликнула друид.

– Дайнахейр – ведьма, очень сильная ведьма, – пожал плечами следопыт.

Халид столкнул с Равены ветерана, тот ещё пытался подняться, но полуэльф одним махом срубил его уродливую голову. Имоен подползла к названой сестре. Равена была без сознания. Из раны на шее больше не текла кровь, а кожа приобрела мертвенно-серый оттенок. Джахейра пощупала пульс подруги.

– Она жива, Имоен. Пока что, – попыталась успокоить девушку полуэльфийка. – Удивительно, но мы все живы. И если мы хотим остаться таковыми, нужно срочно убираться отсюда.

Полная версия: http://soyuz-pisatelei.ru/forum/35-3661-1

Мария Фомальхаут

г. Челябинск

Обмен опытом

– Это что? Я стесняюсь спросить, это вы что вообще сделать хотели?

Грубовато я с ним… а как не грубовато, это как вообще понимать, вот это, шестиногое, пятнистое, с перепончатыми крыльями, клочки шерсти вперемешку с перьями. Ба, у него еще и рога есть… у кого у него.

– Это кто вообще?

Парень передо мной мнется, кусает губы, молчит. Ох, домолчишься у меня, горюшко мое.

– Вы делали?

Киваю в сторону мохнатого чучела, неуклюже ползущего куда-то из комнаты. И только посмей мне вякнуть, что не ты, только соври.

– Я.

– Похвально… и что вы имели в виду, когда лепили вот это… это.

– Л-лягушку.

– Да? Очень на лягушку похоже, прямо один в один.

– Или карпа.

– А, ну как же я сразу не понял, вылитый карп.

– Или.

– Или стрекозу, или дятла, или собаку… чижика, собаку, петьку-забияку, обезьяну, попугая… во-от компания какая! За генетический материал из вашей зарплаты вычтем.

Глаза вниз. Нет, вы как хотите, это уже слишком. Черт его послал сюда, осталось только думать, кому и что я в жизни плохого сделал, за что мне такое наказание. Ну, может, где что и сделал, когда миры создаешь, знаете, мелочей как-то не замечаешь, где какой букашке жизнь искалечил, где какую таракашку зашиб.

И этот… нет, почему считается, если я лучший из лучших, значит, давайте мне со всех концов света учеников тащить, один другого дурее, а я всех учи, вдалбливай им в бошки то, что не вдалбливается. Как эту мне привели, барыньку гламурненькую, ведешь ее колбы мыть, она скулит, а вы посмотрите, что от моего маникюра осталось. Или этого мажора прислали, из наушников из своих не вылезает, сиднем сидит, не докричишься.

Но это что-то новенькое, первый раз вижу… и вроде бы старается парень, да до того достарается, что лучше бы сидел и руками ничего не трогал…

– Господин Учитель!

Пошел ты… о-о-х, мало мне своих миров, еще с чужими разбираться.

– Ну что еще? Ты мне работать сегодня дашь, или на фиг надо?

– Учитель, я тут дерево сделал.

Смотрю на него, кто ж так деревья делает, бонсай какой-то, как игрушечный, листики золотые, яблочки наливные.

– Расчеты где?

– А я так.

– Что значит, так? О каком эксперименте может идти речь, если расчетов нет, где твои записи, где что? Пока по пунктам все не распишешь, вообще мне на глаза не показывайся!

Да что со мной сегодня, ей-богу, так и проклял бы его, или превратил в соляной столп… давненько со мной такого не было, а куда денешься, довел он меня, довел. Нет, видел, конечно, тупиц, но это новенькое что-то. Главное, дерево-то здоровское было, хоть сейчас на выставку, и черт его пойми, как он это сделал.

Убил бы.

Дзин-н-н-нь-г-рр-р-р-ям-м-м-мс.

– Это что?

– Это эта… лягушка.

– Какая, к чертовой матери, лягушка?

– Ну… которая карп.

– Какой еще карп?

– Который дятел.

– Дятла я здесь только одного вижу… прямо перед собой. Хочешь сказать, ты эту тварь не прихлопнул до сих пор?

– Да жалко же.

– Жалко у пчелки… а оборудование тебе не жалко? Все, что эта хрень раскокает, из твоей получки выколотим. Чего встал как на параде, лови иди!

Ох, горюшко мое, он еще сачком сейчас эту тварь ловить будет… нет, каким местом этот парень вообще думает… что не головой, это точно, у меня одна извилина, да и то я на ней сижу… рекламная служба русского радио, девятьсот тринадцать.

Грох-громых-дзинн-н-н-ь-цвяк-цвяк-цвяк-бумс.

Если ты мне спектрометр разбил, можешь вообще не показываться.

Откуда его черт принес. Называется, прислали по обмену опытом. Опытом, как перепортить и переломать все, что можно, и что нельзя. Спасибо большое, мы и сами ломать умеем. Не в таких масштабах, конечно.

Тут нам до него далеко. И что за манера чай в блюдечко наливать и хлеб макать. Так и хочется спросить, ты из какой деревни приехал.

– Ты откуда?

– А?

Смотрит на меня, глаза огромные, как у ребенка, не видел я у взрослых такого взгляда… не тронутого разумом…

– Где учился, говорю?

– А-а… везде… так… помаленьку.

– Везде, это где?

– Ну… в Израиле.

– А что, в Израиле учат колбы за собой не мыть?

– А я не мыл… а потом у меня там плесень вывелась… бактерии.

– Надо же как. А сюда каким ветром?

– Да… хотел посмотреть… как люди делают. А то миры создаю, не знаю, правильно, нет.

– Надо думать, неправильно, кто же вот так… без чертежей, без расчетов, от балды.

– А вы рассчитываете, Учитель?

– Само собой.

– А сколько миров создали?

– Ни одного. Шуточка дело, думаешь, так просто, что ли. Это заготовки все, наработки. Тут пока до настоящего мира дойдет, еще вон сколько сделать надо. Один раз состряпалось что-то, вот почти-почти, и вот я, как ты, не записал, что куда делал, до сих пор воспроизвести не могу.

– А-а.

Дзин-нь-цвяк.

– Эт-то что опять?

– А это… ласточка.

– Какая, на хрен, ласточка?

– Ну я вспомнил, я тогда ласточку делал… а там это получилось.

– Ты все еще это не поймал, что ли? Ты чем полдня занимался?

– А я ее поймал… и в кладовке запер.

– В кла-дов-ке?

Цвинь-гр-рох-бац-громых-цвяк.

– О-ох, чудо мое, это же сколько мозгов надо, в кладовку запереть. Ничего, что у меня там хроматограф стоял?

– А это что?

– А это, брат, такая штука, за которую век не расплатишься.

Иду в кладовку. Нет, хватит с меня, пропади оно все… давненько так меня не трясло, с тех пор, как с бывшей своей развелся, та еще сука была.

Нет, я-то почему их всех учить должен, ко мне-то что всех. В Кембридже что-то такое открыли, в Массачусетсе тоже кафедра есть, учись не хочу, нет, всех ко мне, медом тут, что ли, намазано… ну да, пролил сегодня маленько за обедом, заляпал стол медком липовым, так что теперь, со всего света дебилов мне тащить? Как эту из глуши из какой-то прислали, золотая медаль у нее, видите ли, красный диплом Запендренского университета… ни в зуб коленкой, формулу воды буквами пишет, аш-два-о.

Горе мое…

Поднимаюсь на этаж, это еще что, совсем весело, свет горит, это вчера мой охламон убежал, свет оставил… не расплатится, чучело гороховое. А нет, вот мы какие, мы уже с утречка пораньше работаем… надо бы подойти, намекнуть потихонечку, что, конечно, трудиться в поте лица своего, это дело хорошее, но надо бы еще головой своей думать.

Эт-то что. Вы мне скажите, люди добрые, кто из нас с ума сошел, я или он, или мы оба вместе… оно и неудивительно.

– Горе мое, ты что делаешь-то?

И правда – что, реторты, колбы, напряжение скачет, как бешеное, опять всю плитку залил, опять дым коромыслом, у-у-убью… и в пустоте, в хитросплетении токов вертится что-то наподобие маленькой вселенной, и под ней в треснувшей чашке кипит и клокочет что-то, из чего проклевываются материки.

– Я стесняюсь спросить, это что?

– Земля и небо.

– Горе мое, где же это ты землю плоскую видел?

– А она потом.

– суп с котом! Ты уж или землю, или небо делай, одно из двух… почему у тебя звезды небесные меньше самой земли?

– Ну вон они в небе… маленькие.

– О-ох, чудо мое, у вас что по астрономии в школе было?

– А я… не учился.

– Где не учился? В школе?

– Ага… у нас… не было.

Рушится мир. Рушится мир – внутри меня, и рушится мир – в треснувшей чашке.

Бздынь-гр-рох-тресь.

Что-то вихрем вламывается в комнату… а, это этот, пингвин… который носорог… который крокодил… что он там делал.

– И как?

– Ну это… никак.

– Что никак, вы мне всех учеников разгоните, понимаете вы это?

Хмурится. Хмурьтесь, хмурьтесь, Сергей Иванович, только этого от меня уберите.

– Ну что делать, если они все дебилы такие.

– Вы прямо в медкарты им смотрели, что они дебилы?

– Да нет… им говоришь, они не понимают.

– А вы всегда понимаете, когда вам говорят?

– Всегда.

Что ляпнул, вот сейчас мне все мои грехи припомнят, и циклопчиков моих, и птеродактиля моего, который лампочки побил. Как потом электрики меня костерили вкручивали и как я время в седьмом кабинете в кольцо замкнул, до сих пор разорвать не можем, и…

– Ну, понимаете… это мы половины приборов не досчитаемся.

– Да, что-то бойкий парень. Ну давайте ему еще три дня дадим.

Ползу под стол. Какие три дня, я с ним трех минут не выдержу. Вы как хотите, Сергей Иванович.

– У него даже образования нет.

– Как нет?

– Ну так… в школе даже не учился. Откуда только такого взяли.

– А-а, что же вы сразу не сказали… н-да-а, не везет вам с учениками… ну ничего, я тут одну барышню присмотрел.

– Довольно с меня барышень.

– Да ну вас, не у всех же мозги силиконовые, на бигуди накрученные.

– Тебе бы сначала в школе поучиться… хоть бы считать научился. И читать.

Смотрит на меня, улыбается. Кажется, вот-вот заплачет. Самому его до слез жалко… первый раз у нас так.

– А у нас… школы не было.

Смотрю на него, тощего, патлатого, шнобель в пол-лица, ты из какой глуши вообще… в каком захолустье коров пас, у-у-у, Зорька, куда поперла, убью.

– Ну, тем более… подучишься. Тебе, может, на профориентацию сходить, посмотреть… что тебе подходит.

– Что… подходит?

– Ну… не твое это, создавать миры, видишь же, не твое.

– К-как?

– Так.

Да не смотри ты на меня так, я сам сейчас заплачу… сам вот так же губы кусал, когда в архитектурном сказали, ну вы бы себя в чем другом попробовали… еще и не так сидел, еще на крыше высотки сидел, думал, как просто, один шаг, и все, тогда еще не знал, что не буду строить дома, но буду строить миры.

– А я это… однажды посуду не вымыл, а там плесень… а потом бактерии.

Киваю.

– А потом водоросли полезли… и лес зеленый… и ящеры там ходили.

Снова киваю.

– Ну, может, тебе это… зоологом пойти работать.

– А я давно… миры создаю… не знаю, правильно, нет.

– Конечно, неправильно. Я бы на твоем месте вообще бы все эти миры сжег, какие ты там настряпал.

– Вы так думаете, Учитель?

– Уверен… да брось ты, молодой парень, все еще впереди… Один вот так все мыкался-мыкался, потом свое дело открыл, сейчас на порше ездит.

Улыбается. Только бы руки на себя не поднял, знаю я эту молодежь… уборщиком его, что ли, оставить. Гос-споди, помилуй, чтобы тут завтра одни руины были.

– Давно мирами балуешься?

– Да… уже не помню, сколько лет… миллиардов сорок.

Ослышался я, что ли.

– Спасибо вам… всего вам… хорошего… а я думал… у людей поучиться… как это они миры делают… а то делаю… не знаю, правильно, нет.

Смотрю, как он собирает свой нехитрый скарб, столб огненный, столб облачный, неопалимую купину, шапчонка у него больно хиленькая, холодно же, а-а, это не шапчонка, терновый венец.

Бросаюсь к окну, с ума я сошел, что ли, так и есть, нате вам, седлает ослика, похлопывает его по бокам, пошел, пошел.

Что-то обрывается внутри, дерево, дерево, где это несчастное дерево, если его еще не выкинули. Бегу к колбе, натыкаюсь на высохшие ветви, ищу хоть один листик, хоть одно сморщенное яблочко. Ничего, ничего нет. Иду – по свалке, которая месяц назад была лабораторией, хрустят под ногами осколки вселенных, обломки миров.

– Насилу прибили.

– А?

Смотрю на охранника, вытирает окровавленную биту, толкает ногой что-то бесформенное, клочки шерсти, пучки перьев, рога.

– Это… кремировать?

– Да пошел ты.

Бегу – в никуда, по коридорам, в отдел кадров, уже знаю, что ничего не найду, черт возьми, должно же хоть что-то остаться, адрес, телефон, сотовый, домашний, дикий, и-эн-эн, паспорт, серия, номер, выдан кем, когда… да никем и никогда.

– Здесь нельзя. – тявкает кадровичка, смотрю на нее так, что чуть не лезет под стол.

Листаю документы, рассыпаются объемные папки, летят страницы, впопыхах сбиваю чей-то монитор. Выискиваю номер, его, не его, не знаю, жму на клавиши.

Короткие гудки.

Ну же.

Может, еще не поздно.

Сказал же ему.

Я бы на твоем месте вообще бы все эти миры сжег, какие ты там настряпал…

2012 г.

Ирина Шумина

г. Екатеринбург

«Твой пристальный взгляд, густая копна волос…»

Твой пристальный взгляд, густая копна волос,

И запах духов слегка отдаёт ванилью.

Пути нет назад. Сомнения под откос.

Я сказку твою попробую сделать былью.

Минуты летят. Похоже, прошёл наркоз,

А шрамы спины покрылись золой и пылью.

Рубеж новый взят. Я сердцем к тебе прирос.

Хотя, может, зря себе я отрезал крылья…

«Мечты свои нанизал на нить когда-то Великий Маг…»

Мечты свои нанизал на нить когда-то Великий Маг.

Просили люди повременить, не делать последний шаг.

А он решился, и бисер грёз рассыпался по Земле.

Бродяга-ветер его разнёс. Досталось тебе и мне.

Мечты чертили узором дней иллюзию для души.

А мы не знали, что делать с ней. Девиз наш был —

Жить спеши! Мы хлеб делили напополам и радовались грозе,

Не веря хлёстким чужим словам и каждой скупой слезе.

Стирала явь дни и ночи в пыль, в графитовый порошок.

Мы сказку снов превращали в быль, ввергая знакомых в шок.

Тьма молча где-то в углах ждала, пылилась на чердаках.

А мы, приладив к спине крыла любви, совершали взмах!

И наш полёт длился ровно миг в масштабах Вселенной всей.

И каждый цели своей достиг, звездой яркой вспыхнув в ней.

Возможно, это самообман – душа спит в одной из грёз,

Где Маг уходит в густой туман, одетый в свой плащ из звёзд.

«Ему с этой бездной отчаянья…»

Ему с этой бездной отчаянья

вовеки, казалось, не справиться.

И дни бесконечного плаванья

съедала бездушная матрица.

Рассветы сменялись закатами.

Он в сердце искал вдохновение.

А время рекой с перекатами

на скалы влекло по течению.

Пытался держать равновесие

и вовремя крены выравнивать,

Но липла туманом депрессия,

и не с кем себя было сравнивать.

Все те, кто был рядом, оставили.

Свои лодки были у каждого.

Вслед плывшие, быстро отстали и

молились раз в год за пропавшего.

И он, заблудившись во времени,

в пространственной ориентации,

Гнал прочь птиц, несущих сомнения

тех многих, сошедших с дистанции.

Он выплыл, он выгреб, он справился.

Гладь водная странника встретила.

«Что дальше?» – зов в небо отправился.

Безмолвием небо ответило…

«Несвоевременно, возможно, а может, в срок…»

Несвоевременно, возможно, а может, в срок

Кристалл души твоей так сложно был огранён.

Понять за век, наверно, можно, каков итог

Такой работы, ставшей прошлым в песке времён.

И грани ярко преломляли лучистый свет,

Ведь звёздной пылью полирован был твой кристалл

Они в пространство отражали в потоке лет

Всё то, чем был ты прежде скован и что познал.

Твои трансляции – экзамен им и тебе.

Их худоба щитом прикрыта, но нет одежд.

На сотнях окон – сотни ставен, а в голове

Одна и та же вьёт орбита их круг надежд.

Бриллиант души твоей сияет, горит в ночи.

Но свет его слепяще тает и жжёт лучом.

А кто же судьи? Мир не знает. Кто палачи?..

Душа безвременно сгорает слепым огнём.

Несвоевременно, возможно, а может, в срок,

Кристалл души твоей так сложно был огранён.

Планета новый осторожно прошла виток.

И каждый нерв её тревожно был оголён.

И новый опыт новой гранью прильнул к тебе.

Ты ощутил себя Вселенной одной большой.

Укрывшись тканью Мирозданья, уснул во мгле,

– Чтобы проснуться в миг бесценный и стать звездой…

«Минуты, как мечи из крепкой стали…»

Минуты, как мечи из крепкой стали,

Вонзались в распростёртое пространство.

И кровь Творящих в пламенном портале

Вскипала с регулярным постоянством.

И ткань живородящая Вселенной

В своих просторах звёздно-бесконечных

Вила спиралью жизни белопенной

Галактики, даря любовь и вечность.

… Вибрации космических мелодий

Хранят страницы древних манускриптов.

Сакральный смысл звучаний в мыслях бродит,

В тональности вплетая сотни ритмов.

Напомнит звук души глубинный словно,

Язык Вселенной, всеми позабытый.

И мантры, ран края стянув бесшовно,

Наполнят вновь Грааль, до дна испитый.

Две белые птицы

Взывал разум тщетно к нам, словно угрюмый глашатай.

Мы грезили вновь наяву о любви сокровенной.

И мой медальон, в кулаке твоём бережно сжатый,

По пальцам кипящую страсть отправлял прямо в вены.

Мы нежность свою собирали от мига до мига.

Казалось, один поцелуй отделяет от Рая.

И медленно дни уплывали в ночное индиго,

В объятиях огненной Вечности ярко сгорая.

Вдыхая друг друга, как воздух, с неистовой силой,

На память вживляя под кожу волну ощущений,

Душой понимали: когда-то подобное было,

В ушедших веках затерялось цепочкой мгновений.

От жара Любви разрушались меж нами границы,

И это единство отныне пределов не знало.

А в небе высоком кружились две белые птицы,

Которым для счастья лишь встречи одной не хватало.

ОМ

Этот гулкий звук в глубине души

Вдруг раздался в каждом из двух начал,

И сердечный стук, что и так спешил,

Их в одно единое обвенчал.

Где-то там, где день переходит в ночь,

На границе яви и хрупких снов,

Оставалась тень уходящих прочь

От пустых иллюзий и лишних слов.

И для них, смешавших свои миры,

С поцелуем, ставшим к любви штрихом,

В их небесный свет мир привнёс дары,

И в пространстве вновь прозвучало ОМ…

«Желанное счастье, где солнце сияет в глазах…»

Желанное счастье, где солнце сияет в глазах,

Где ветер попутный, а в сердце любовь неземная,

Ищу я в мечтах и придуманных новых мирах,

Во снах, открывающих мне двери вечного мая.

И ты, как частица души, без которой никак,

Присутствуешь тёплой волной уходящего лета.

И каждое слово твоё, точно маленький знак

Того, что любима тобой в днях бескрайнего света.

Мы, в зеркале неба открывшие свой коридор,

Рискуем остаться в его отражениях вечно.

Я, силой любви наполняя и сердце, и взор,

Стремлюсь сквозь пространство к тебе по галактике млечной.

И наши пути непременно сойдутся не раз.

Для вечности нет ничего невозможного, знаю!

И части души, покорившие мир звёздных трасс,

Сольются в одну легкокрылую птичью стаю.

Примечания

1

Рукба – нога, колено (араб.), звезда в созвездии Стрельца.

2

Ботов – сокращенная форма от «Роботов».

Content

По ту сторону реальности
Сборник мистики и фантастики. Том 2

Николай Артюхов

Кайлас

Перекресток

Художнику

Ольга Барсова

Каляка-Маляка Мистическая повесть. Журнальный вариант

Маргарита Вассаби

Шляпка

Алексей Весин

Бриллианты

Татьяна Витакова

Заколдованный лес

Серафим

Смертельный танец

Забери меня с собой

Лошадь ведьмы

Колдун

Андрей Голубь

Панацея Рея Бредли

Оксана Гринберга

Тринадцатая жертва

Ольга Грэйс

Каменный склеп

Подарки осени

Валентин Долматов

Евангелие от товарища Сухова

Татьяна Дорофеева-Миро

Слепуш и Зрячушка

Екатерина Кириллова (DragoNita)

Перерождение

Сергобад Караги

Ворчун

Арсений Кручинин

Мертвый лик Луны

Виктор Мельников

Там, где скрывается правда

Александр Мецгер

Тайна загадочной планеты!

Анастасия Мищенко

Да чёрт с ней!

Прощание-прощение

Ольга Нацаренус

В метро

Марина Новиковская

Огонёк

Александра Одрина

«Я – птенчик, Боже, твой…»

Кот… Учёный…

«Мне снился сон…»

Сонет Цурэна

Александр Осипов

Пещерный человек Мишка

Игорь Плетинский

Яблоко и Ева

Визит мастера

Алиса Рекунова

Последний рубеж

Начало всех начал

Последний день Земли

11.11.11

Евгения Романова

Звездочка Быль

Выбор

Дмитрий Савельев

Устинья

Возвращение

Юлия Санникова

Парадоксы времени

Надежда Сергеева

«Зелёные огоньки»

Светлана Скакун

Три глаза Быль

Мистика продолжается…

Девятый день после похорон…

Марина Сливко

Хозяин

Часть 2. Гости

Часть 3. Барабашка

Коэффициент

Елена Соловьева

Живая вода

Поединок

Серокрылый корабль

Антонина Тесленко

Цикл стихов «Волчица»

А волк все не шёл

Эта злая волчица

Волчица

Ты волчица из Книги столетий

Волк не умел прощать

Сон волчицы

Месть

РЕинкАрНИМАЦИЯ

Пусть царит любовь!

Люди и волки

Красивый волк

Волчица выла

Волчице было плохо, очень плохо

Не будите волчицу

Увидев волка…

Волчицу долго унижали

4 часа утра. Полнолуние

Последняя охота

Арсений Травкин

Сила и мощь

Мария Трещёва

Штурм Крепости Гноллов

Мария Фомальхаут

Обмен опытом

Ирина Шумина

«Твой пристальный взгляд, густая копна волос…»

«Мечты свои нанизал на нить когда-то Великий Маг…»

«Ему с этой бездной отчаянья…»

«Несвоевременно, возможно, а может, в срок…»

«Минуты, как мечи из крепкой стали…»

Две белые птицы

ОМ

«Желанное счастье, где солнце сияет в глазах…»

Примечания