По ту сторону реальности

Сборник мистики и фантастики. Том 3

Максим Апостол

г. Новокузнецк, Кемеровская обл.

Человечный мир

Истинный человек лишь тот, кто внутренне является таковым.

Я шёл быстрым темпом по улице, особо не замечая, что за лица мелькают вокруг меня. Я думал о том, что я набрал много кредитов и ссуд, за которые нужно расплачиваться, а денег, несмотря на стабильную заработную плату менеджера, с каждым месяцем не хватало всё больше. Тут мне на глаза попался просящий милостыню дед. Выглядел он очень жалко, но рука моя в карман за бренчащими у меня там монетами не полезла.

«Мне и так платить скоро нечем за кредиты будет, а ещё милостыню подавать буду, – подумал я. – А кто меня пожалеет? И так вон до сих пор один, хотя скоро уже тридцать», – рассуждал я. С такими мыслями я не заметил, как автобус подошёл к остановке, куда я только прибыл. Я быстро сел в автобус, но тот не собирался трогаться, так как это была его конечная остановка, где он обычно стоит минут десять. Сев в автобус, я заметил, насколько ясная и тёплая погода стояла в начале осени. Деревья только начали менять свой наряд на золотисто-багряные цвета. Улица была шумной: множество машин, народа у остановок и на тротуарах. Большинство из них торопились на работу и учёбу.

Вдруг среди этой суеты меня привлекли крики девушки, которые были отчётливо слышны из-за открытой входной двери автобуса. Всё внимание сидящих в транспорте, как я успел заметить, перекинулось на эти крики. Молодая девушка в сопровождении другой, крича и плача, бежала за каким-то подозрительным парнем с наглой ухмылкой на лице. Она кричала, повторяя: «Отдай кольцо!». А тот, лишь оглядываясь на неё и жестоко улыбаясь, направлялся к автомобильной дороге.

Вторая девушка вместе с плачущей начали обращаться к людям, говоря: «Помогите, пожалуйста, он отнял кольцо!». Но все отворачивались: кто с недовольным, кто с сожалеющим, кто с неумолимым лицом. Одна лишь женщина негромко посоветовала вызвать милицию. Остальной народ молчал, а от этого, видимо, лицо похитителя расплывалось всё в более довольной улыбке. Когда преследуемый девушками скрылся из видимости, я хорошо увидел, как девушки подошли к здоровому, казалось, не пробиваемому ничем, мужчине и попросили помощи. Тот, лишь отведя взгляд в сторону, будто не к нему обращаются, молча сунул в карманы руки. Тут женщина из автобуса почти громким голосом спросила незнамо у кого: «Неужели никто бедной девушке помочь не может?»

Я видел удручённый, усталый и слабый взгляд девушки, оглядывающий толпу ждущих автобус, проходящих мимо на улице; тут он секундно перекинулся в сторону автобуса и поймал мой, но я также холодно отвернулся. Автобус тронулся с места. Я хотел было подумать о другом, но такое зрелище и разговоры обсуждающих в автобусе эту тему заставили меня задуматься о том, чем я бы смог помочь…

«Мне торопиться на работу надо, и вообще это не моё дело, а милиции, – думал я. – Да и влезь я, вдруг бы по морде получил, ещё бы в больницу попал с какой травмой. Да и что бы мне за такую помощь, где опасность велика, дали бы? Спасибо максимум сказали, и всё, а безвозмездность деяний в наши дни бесполезна – каждый за себя. Даже бугай и тот отвернулся, а я что, атлет какой? А ввязался бы в драку, тут милиция в нужный самый момент – в итоге и меня заметут в камеру вместе с ним – вот тебе помощь и выйдет боком. Причём ещё каким! Нет, определённо мне не нужно было лезть, и вообще, как она умудрилась кольцо ему отдать? Может, парень её – поругались, он кольцо забрал, а мне лезть к ним? Нет. Да в любом случае сама виновата, тем более, вдвоём они как глупо попались на его удочку. Или сама отдала… да какое мне уже дело!»

С этими мыслями я не заметил, как доехал до своей остановки. Вылезая, слышал, как отдельные люди до сих пор обсуждали увиденное. Несмотря на их лица, я вылетел из автобуса, не желая больше забивать свою голову с утра ненужными, как казалось, мыслями. Пройдя немного в сторону здания, где работаю, я ещё подумал, что не осталось, скорее всего, более людей, готовых бескорыстно помочь. Идя до работы (до которой мне ещё было минут десять ходьбы), я успокоился, переходя на мысли привычного мне менеджера.

Я взглянул на часы мобильного телефона и заметил, что стоило бы поторопиться. Решил срезать путь, свернув во дворы. Вроде было всё как обычно, когда я чуть опаздывал и сворачивал сюда. Те же выцветше-жёлтые пятиэтажные дома, тот же серый невзрачный асфальт, избитый машинами, те же частично разрушенные кем-то домики, небольшие в золотистом наряде берёзки, бледные деревянные качели, раскачивающиеся слегка на ветру и издающие весьма неприятный скрип. С одной стороны, было всё обычно, но с другой, какое-то странное, неспокойное чувство настигало меня. Вдруг я почувствовал разницу: ветер слегка шумел, раскачивая деревья и качели, но вокруг не было ни души – ни людей, ни едущих машин, ни птиц, ни собак, ни даже насекомых, которых я хотел найти под ногами или в воздухе. Все куда-то странно исчезли. «Все разом впасть в спячку в такую тёплую осеннюю погоду явно не могли», – успокаивал я себя.

Я заторопился… заторопился жить. Сердце стало биться чаще. Ещё немного прислушавшись, я понял, что и едущих машин за дворами не слышно, хотя за этим двором проходит широкий проспект, где в такое время суток всегда шумят автомобили. Неожиданно звук совсем пропал, будто я окончательно оглох, хотя слышал лишь соприкосновение своих туфель с тротуаром и учащённое сердцебиение. Тогда я остановился, оглянулся вокруг: заметил, что ни деревья, ни качели больше «не двигаются». Тогда меня совсем взял страх. Я взглянул на небо и увидел, что на небе ни облачка, но Солнца во дворе мне было не видно. Вдруг в глазах помутилось: небо приобрело серые тона, я почувствовал слабость и недомогание. Я хотел было понять, что происходит, но сиюминутно отключился, когда глаза вдруг машинально решили закрыться, дав полному мраку поглотить меня в чёрной бездне неведения.

Я очнулся, и яркий свет ослепил мне глаза. Я почувствовал, что лежу на чём-то твёрдом и шершавом. Я понял, что это асфальт. Я сразу решил приподняться, чтоб узнать моё состояние: все ли части тела работали так же хорошо, как до потери сознания? Я немного приподнялся, но не чувствовал тела, и глаза всё никак не мог открыть из-за слепящего света. Всё это меня напугало. Но больший ужас меня обуял, когда я понял, что не чувствую сердцебиения и даже дышать не хотелось.

«Чёрт, неужели я в аду?! – думал я. – Нет, разве свет в аду есть? Свет должен быть в раю. Хотя ведь при жизни я ж был атеист, зачем мне отказываться от своих… стоп! Почему при жизни? Бред! Я же жив должен быть! Я ж чувствую, что лежу, и свет слепит глаза – видимо, Солнце светит, облаков же не было». Я рассуждал об этом, сидя на твёрдой поверхности и пытаясь привыкнуть к свету.

«Так, надо успокоиться, – продолжал я, – взять себя в руки и звать, – тут я уже вслух прокричал, – на помощь!». Мне казалось, что крикнул я довольно громко, но эха я не слышал. Теперь я будто совсем окаменел. Я не мог уразуметь то, что происходит со мной, и начал бормотать вслух всякую чушь. Говорил сам с собой, при этом повышая голос с каждыми бредовыми словами.

Сколько времени прошло, не знаю, но глаза мои наконец начали различать силуэты двора. Вот я вижу еле различимые, расплывчатые берёзки, качели, дома; постепенно даже окна начали виднеться в моих глазах. Посидев ещё немного и глядя вокруг, я стал уже хорошо различать объекты. Постепенно зрение вернулось полностью, мало того, и листья залетали, даже какие-то мухи зажужжали рядом, тот же лёгкий ветер, тихо шумя, качал деревья и зелёную ещё в тёплом сентябре траву. Стали слышны вдобавок и механизмы, созданные руками человека: гул двигателей, скрежет шин на асфальте, громкие короткие обмены сигналами.

Я стал наконец вставать, всё так же не чувствуя тела и даже тёплого осеннего ветерка. Повернувшись на триста шестьдесят градусов, я вдруг решил посмотреть себе под ноги.

«О Господи! – громко прокричал я. – О Господи!» – уже еле выдыхаемыми словами я повторился. Я словно остолбенел, затем схватился за голову. Моим чувствам ужаса и страха не было конца. Я никак больше не мог оценивать ситуацию адекватно, так как перед моими ногами в луже крови вокруг головы лежал… я! Собственной персоной!

Мне было не до шуток и смеха на тот момент, но вдруг захотелось смеяться. Я улыбнулся во всё лицо и начал истошно ржать. Будь я проходящим мимо человеком, решил бы, что это психопат. Немного успокоившись от истеричного смеха, я стал вглядываться в лежащего себя. Моё тело выглядело очень бледным и лежало в крови. Будь это не моё тело, я бы твёрдо сказал, что это труп, но так как это было моё тело, пытался понять, как себя реанимировать.

Делать себе искусственное дыхание и даже прикасаться к моему телу-близнецу я боялся. Боялся неизвестности того, что может плохого или хорошего произойти. Знай я точно, что закончится прикосновение чем-то хорошим, тотчас бы дотронулся. Но я не знал, что произойдёт, был в растерянности. Мне было жаль себя: «я так молод ещё, я не могу умереть!». Я опять начал кричать о помощи, но людей рядом не появлялось, даже в окнах домов их не было видно. Я хотел было пойти искать людей, но боялся оставлять себя на тротуаре: «Вдруг кто подойдёт ко мне без меня, или животные вдруг подойдут к моему телу».

Я отошёл немного от себя и сел на бордюр тротуара. Я сидел и рассуждал: «Надо же что-то делать, не могу же я оставаться так тут в двойном экземпляре. И, кстати… я так долго привыкал к свету, будто заново родился. Дети новорождённые тоже не сразу хорошо видят, и вообще они впервые белый свет видят. Что же это? Я новорождённый, что ли? Да уж, Тимур, с днём рождения. Если всё закончится благополучно, то я такой пир закачу, и наплевать на все мои долги!». Я улыбнулся и вдруг заметил на балконе третьего этажа женщину, вешавшую выстиранную одежду. Я резко вскочил и стал громко кричать о помощи, при этом махая интенсивно руками. Она не замечала меня. Я уже начал подпрыгивать и вдруг ощутил неведомую лёгкость, благодаря которой я опускался наземь как пушинка. Я был снова потрясён творящимся со мной секунд на десять, но потом вновь, придя в себя, стал звать женщину.

Все старания оказались безрезультатными. Вывесив, видимо, всю одежду, она скрылась в своей квартире. Я был обескуражен: «Я и невидим, что ли?». Задав себе этот вопрос, я захотел посмотреть на себя. Стал искать отражающую поверхность. Благо недалеко от лежавшего меня располагалась небольшая лужа, в которой отчётливо отражались голубое чистое небо и яркое золотистое Солнце. Я ринулся было к ней, но, не доходя пару шагов, остановился, дабы успокоить себя перед возможными грядущими ужасами, которые предстоит мне ещё испытать. Набравшись смелости, я подошёл к ней.

Лужа, несмотря на всю скопленную в ней грязь, имела хорошую отражающую поверхность. Да, в ней я себя увидел, но какого! Мало того, что я был бледен как смерть, так сквозь себя я ещё видел окна домов! Я был прозрачен!

«О Господи! Что за напасть такая! Я всё-таки жив или мёртв?! – негодовало моё сознание. – Где я, чёрт побери?! Почему я прозрачен?!» – спрашивал я, глядя на небо и ожидая ответа хоть откуда-то. Ненадолго я замолчал, вглядываясь пустыми глазами в прозрачного себя. Я ждал ответа на свой вопрос, но его не последовало.

«Интересно, и что же мне делать?» – недоумевал я. Поглядел на себя в луже и на себя в реальности, и до меня только сейчас дошло, что я не замечал всё это время прозрачности рук и ног.

«Может, от болевого шока? – подумал я вслух. – Однако, подождите, тела же я не чувствую… но разве это я? Может, это сон, и я в коме? – как бы одновременно спрашивая и отвечая этими вопросами, успокаивал я себя. – Всё, беру отпуск!» – утвердил я, улыбаясь, пытаясь не понимать всю катастрофичность необыкновенной ситуации. Немного походив вокруг да около своего трупа, если можно его было так назвать на тот момент, я решил снова звать на помощь. Будучи прозрачным, это делать оказалось ещё труднее. Я начал глупо, по-детски орать, кричать всякую чушь, бегать по улице, пытаться брать валявшиеся на земле предметы, которые мне так и не удавалось взять в руки. Наконец я увидел проходящего по этой улице прохожего, который отвлечённо думал о чём-то своём.

Я подбежал к нему, хотел схватить за плечи, чтобы тот посмотрел на меня и выслушал, но добился лишь того, что проскочил сквозь него, упав на асфальт. При этом я почувствовал некоторое недомогание во всём своём новом эфирном теле, из-за чего подняться на ноги оказалось не столь легко. Однако, поднявшись, я повернулся с трудом в сторону уходящего прохожего и попробовал громко окликнуть его, но старания оказались тщетными – он не слышал. В итоге незнакомец скрылся из виду, оставив меня в некотором оцепенении. Я всё больше не понимал происходящего сумасшествия.

«Господь Бог наказывает меня за мой атеизм, – дошло до меня. – Неужели всё-таки кто-то есть и теперь мне достаётся по заслугам? Блин, но какой же тогда Бог? Христианский, мусульманский, буддистский? У какого из них просить помощи? Какой-то абсурд получается… но будь я мёртв, – продолжал я рассуждать, – я бы уж был на каком-то свете, а не здесь, на Земле. Или там собакой какой возродился, но я ж здесь. Хотя если вспомнить одну передачу, – я примкнул указательный палец к губе, – то там говорилось, что души остаются здесь, если у них остаются незаконченные дела! – дошло до меня. – Следовательно, это про меня. У меня полно незаконченного: кредиты, долги, к другу на днюху завтра надо, на работу не дошёл, жениться, наконец, на ком-нибудь хотел… – я ненадолго замолчал. – Чёрт, я о пустом уже говорю. Разве всё это важно по сравнению с самой главной ценностью, дарованной нам природой – жизнью. Хотя найти вторую половину входит в одну из главных составляющих жизни. А теперь труп уже не найдёт никого. Да-с, как же я не ценил жизнь, тратил драгоценное её время на пустые разговоры, на мнимые ценности моей жизни в виде машины, всяких технических новинок и ещё разных безделушек. Стремление быть богаче, удачнее добило, возможно, моё изношенное тело и душу, довело меня до смерти, – расфилософствовался я. – Так может, из-за переутомления как раз меня и настиг какой-нибудь инфаркт? Эх, толку сейчас рассуждать, когда всё упущено. А может, и есть толк?» – опять я спросил утверждающе, но уже не кого-то абстрактного, а самого себя.

Я стоял словно истукан, рассуждая обо всём случившемся и поглядывая то в небо, то на асфальт, по которому, как ни в чём не бывало, бегали муравьи, что-то перетаскивая с одного места на другое. Что в небе, что на поверхности Земли кипела жизнь, а я стоял как неприкаянный, будто уже чуждый этому миру, не понимая, как мне теперь существовать.

Наконец я взял себя в руки и решил дальше искать пути решения выхода из сложившейся сверхнеобычной ситуации. Надежда на лучший исход появилась с появлением пары, шедшей в мою сторону. Мужчина был примерно в моих годах, а девушка, идущая с ним под руку, помоложе – лет 25.

Подойдя уже вплотную к моему лежавшему телу, девушка, широко раскрыв глаза, вскричала и руками ухватилась за свои щёки от увиденного:

– О Господи! Паша, посмотри, что за ужас!

Тот посмотрел в сторону лежавшего меня, сделав вначале испуганное, а затем серьёзное лицо, ответил холодно:

– Так, быстро пошли отсюда!

– Паша, ты что?! – вспылила было она.

– Не видишь, что ли, кровь? – ответил он ей риторическим вопросом. – Сейчас вляпаемся куда-нибудь, заберут в ментовку, ещё пришьют что-нибудь.

– Паша, нельзя ж так, надо хоть Скорую. – было начала она.

– Кому надо, тот вызовет, – перебил он, – а мы пойдём отсюда быстрее. Не будь дурой, надо брать руки в ноги и мотать.

Он схватил её за руку и быстрым шагом, не оглядываясь, повёл за собой. Девушка, озираясь на окровавленного меня, поддалась ему. В её взгляде были видны страх и сострадание, но, по-видимому, ни при мне, ни позже она не позвонила в Скорую.

«Да-с, милая парочка», – подумал я, но уже особо не удивляясь их реакции.

Я взглянул на наручные часы – было уже 3 часа дня. Народ должен был скоро начать приходить с учёбы и работы.

Кстати, перед тем, как я посмотрел на часы, прошла группа из 5 человек-студентов, обсуждавших сегодняшнюю весёлую лекцию. Они проходили метрах в трёх от меня, но даже не заметили.

Мой труп лежал возле бордюра; кровь растеклась яркой красной лужей вокруг моей головы. Часть крови протекла в близлежащую лужу, которая окрасилась в красно-грязные тона. Не заметить такое было странным, но видимо, эмоции, что струили из их молодых голов, затмевали их глаза. День был тёплый, и кровь моя, не попавшая в лужу, немного спеклась. Однако тепла этого я не ощущал, так как был непонятно в каком состоянии вещества.

Ещё минут через 10 повалил небольшими партиями народ. Что ещё, как я позже заметил, было удивительно: детей сегодня, в такой ясный, тёплый, осенний день, во дворе на площадке не было! «Проклятое стечение обстоятельств!» – заметил я в тот момент.

Не помню точно, но человек пять поочерёдно неподалёку от моего трупа проходили. Лишь один из них увидел моё тело и, пробормотав что-то на каком-то, подобном китайскому, языке, побежал, выронив из рук и вскорости подобрав телефон. Я лишь улыбнулся ему вслед. А что мне оставалось делать ещё? Я ведь не знал, как действовать дальше.

Отвернувшись от своего тела, я неожиданно услышал хриплый громкий вздох, от которого меня резко потянуло в сторону тела, а в глазах помутилось, в прозрачном теле ощущалась слабость. Оказавшись рядом со своим двойником, лежавшим в крови, я слышал, как тот продолжал хрипло дышать. Мне стало немного лучше на душе от этого дыханья – появилась надежда.

Моё, так скажем, астральное тело всё равно пока было слабо, когда я заметил относительно молодую мать с дочкой-школьницей. Мама девочки о чём-то болтала по телефону, держа дочь за руку, а та, в свою очередь, увидела то, что лежало по другую сторону детской площадки. Издалека я смог увидеть, как глаза её заметно увеличились в размере, поскольку до этого она щурилась от солнца. Девочка шла словно заворожённая, но сказать об увиденном матери хоть слово не смогла – очевидно, оказалось велико её психологическое потрясение. Так они и скрылись в одном из подъездов двора.

Я не стал бежать за ними вдогонку, хоть и появилась надежда. Я осознавал, что в моём нынешнем теле это делать бесполезно. Я вновь впал в уныние. К непониманию уже привык, но надежду в глубине души ещё не терял.

«Быть такого не может, что за целые сутки меня никто не обнаружит. Должны же родители побеспокоиться… ох, ёлки, как же воспримут всё это родители? Нет, я не могу видеть их слёзы. И вообще я ещё молод, в конце концов, нельзя мне так рано уходить. Да кто я такой. – усмирял я себя. – Вон детей сколько у нас умирает непонятно из-за чего, а они мир вообще не познали. А многое ли познал я? Я считал мир человечным, а тут… а тут, – продолжал я, – я и сам порой не был человеком.»

Произнеся эти слова, я стал вспоминать все негативные поступки, что совершил за свою жизнь. Мне было горько осознавать, что я поступал так, а не иначе, без злых и эгоистичных умыслов. Я дошёл в воспоминаниях и до сего дня, возможно, последнего для меня. Я перебирал в голове произошедшее утром, как вдруг зазвонила знакомая мелодия на мобильном телефоне.

Это был звонок моего телефона! Я обрадовался и было полез в карман рубашки, но вновь промахнулся, пройдя рукой через грудь насквозь. К сожалению, я даже не мог увидеть, кто звонил.

Как бы это ни показалось странным, метрах в десяти от меня быстро зашагал в мою сторону подозрительно знакомый парень в капюшоне, озирающийся по сторонам. Оказалось, это был утренний вор – тот, что увёл кольцо у девушки. Он подошёл вплотную, склонился надо мной, осмотрел меня, будто доктор, оглядывающий без прикосновений, затем снова оглянулся по сторонам и стал шарить по моим карманам.

Как же я разозлился в тот момент! Попробовал пнуть его, но безуспешно. Тот же с умилением и довольным видом вытащил из моего кармана поначалу гудящий телефон, отключив его, затем добрался до моего бумажника, который он быстро осмотрел и был по виду не очень доволен имевшимися там карточками и купюрами общей суммой в 1000 рублей. Залез он даже в карман, где монетами лежали деньги на проезд. Хотел было снять с меня и куртку, но та оказалась уже замазана кровью. В конце снял и часы, которые были для меня дорогой вещью (мало того, что дорогие, так ещё были со мной 10 лет). Ничем не побрезговал вор. Вдруг его взгляд заметил выходящую на балкон женщину. Тут он моментально встал и быстро зашагал прочь, накинув капюшон на себя больше, что придавало ему большую подозрительность.

Я в бессилии и гнетущем состоянии глядел ему вслед: «Вот, доигрался, этот урод забрал всё, что смог. Лучше б я отдал мелочь деду, или вообще все деньги ему отдал, чем вот так эти деньги достались этому ничтожеству, – немного помолчав, я продолжил: – Лучше б дёрнул меня чёрт помочь той девушке. Пусть бы, может, вляпался, пострадал, но я бы ему вмазал со всей дури ради всех, кто недоволен его действиями.

Эх, знал бы я, что всё так окончится, так вообще бы на работу не пошёл. Хотя, может, судьба задумала, что это мой последний день в любом случае…» – на меланхоличной ноте закончил я.

Мои мысли вдруг нарушил отхаркивающий кровью кашель моего лежащего тела, которое я совсем не чувствовал. В конвульсиях моё тело задёргалось, дыхание стало прерывистым, кровь брызгала изо рта, но я так ничего и не ощущал, а лишь наблюдал с надеждой со стороны за своим телом. Это продолжалось примерно в течение минуты. Затем моё тело, пытавшееся бороться до конца, благодаря заложенному в нас инстинкту выживания, бездыханно успокоилось. Больше признаков жизни я в нём не видел, но решил склониться над собой, чтоб услышать, может, еле слышимое дыханье. Склонившись и не услышав звуков дыхания, я вдруг почувствовал, как меня резко оттолкнуло от тела, словно магнит от другого магнита с одинаковым полюсом.

Боли при приземлении не было, но встав и захотев вновь подойти к телу, я почувствовал некий невидимый барьер, похожий на магнитное поле. Этот неосязаемый колпак вокруг моего тела не подпускал меня к нему ни в какую. Я предположил, что последняя связь с моим телом, возможно, потеряна навсегда.

«Но почему я тогда здесь? – задался я вопросом. – Отсылали бы меня уж в рай или ад, или в какой иной мир. Неопределённость ещё больше пугает. К чему ж я здесь? Неожиданная смерть не даёт моей душе уйти без ответа на вопрос: как так вышло, что я умер? А нужно ли отвечать на этот вопрос? И вообще тот ли я вопрос задаю? Не знаю, получается пустая болтовня, я опять прихожу в тупик.» – закончив свои рассуждения, я перестал смотреть на свой труп и опять сел на землю.

Я стал опять листать страницы своей жизни – были и чёрные, и белые, и серые, которые были пусты, считай прожиты зря. И вновь в воспоминаниях я подходил к своему последнему осеннему дню. Я взглянул на небо – оно было чисто, как младенец без грехов. Солнце так же ярко светило, даря земле жизнь. День подходил к вечеру. Я молчал, и только сейчас заметил, насколько изумительно красивым было небо со своим всевидящим золотым оком. Я был зачарован, и все остальные звуки пропали для меня. Я удивлялся тому, что раньше этого естественного природного очарования не замечал. Стало стыдно за себя, за людей, которые мать-природу губят. Ещё стало горько и обидно понимать, что мы, дети природы, перестали любить друг друга, забыли о своём физическом, духовном и даже космическом родстве. Мы забыли… забыли о том, кто такой человек.

Мои раздумья закончились, и тут краем глаза я заметил неприметную девушку. Она шла не спеша, глядя себе под ноги и о чём-то размышляя. Её отвлечённый взгляд и невзрачная внешность не вызвали во мне никакого интереса далее наблюдать за ней. Я вновь перевёл взгляд на вечернее небо. Я был уверен, что она пройдёт мимо так же, как и все остальные. Как оказалось, я глубоко ошибался…

Глядя на небо, я услышал испуганный женский крик. Я обернулся: та самая девушка, про которую думал, что пройдёт мимо, подбежала к моему телу. Она запричитала:

– О Господи! Что же случилось?!

Она схватила мою руку и стала нащупывать пульс. Видимо, он не прощупывался, и она положила свою руку на грудь моего тела в области сердца.

– О, нет! Пульса нет совсем! Что же делать? – уже почти шёпотом закончила она вопрос.

Я видел, как она побледнела. Я увидел впервые, как человек искренне переживает, причём за того, кого абсолютно не знает.

– О Господи, ну, как же я забыла телефон дома?! – бранила она себя. – Вот дура, именно сегодня, когда нужна срочная помощь. – быстро проговорила девушка.

Её голос был мягким, приятным на слух, когда в нём не промелькивала дрожь. Я заметил, как тело её слегка задрожало, но она взяла себя в руки со словами:

– Ну, с Богом!

Она набрала в грудь побольше воздуха, закрыла рукой мой нос и стала «вдыхать в меня жизнь». После десятой попытки её руки ощутимо затряслись, глаза её светло-изумрудные наполнились печалью, сияющие от вечернего солнца слезинки стали покидать её очи. Но она ни на секунду не теряла надежды, как мне казалось, и пыталась оживить меня. Я видел искренность в её глазах, ни капли корысти. Да и какая могла быть корысть, если она даже и не знает, кто я, кроме того, она первая пыталась мне помочь. Эта помощь была безвозмездной.

Теперь она сжала руки в кулак и стала бить моё тело по груди. Я наблюдал за ней и видел, как она переживала. Переживала так, будто как минимум я являюсь её каким-то очень близким другом. Слёзы интенсивнее сыпались из её глаз. Мне одновременно было жаль её так, как никого другого, и в то же время я был горд за неё, как за истинного человека, как за замечательную девушку, сестру, дочь, внучку. Я был уверен, что она станет несравненной и незаменимой женой, любящей до потери сознания матерью (хотя я не мог сказать с уверенностью, что она не была замужем, но кольца на безымянном пальце у неё не было).

Все звуки слились для меня в один гул – я наблюдал только за ней. Как окаменевший, я был заворожён её человеческим чувством. Она, как редко кто другой, умела сочувствовать и сопереживать. Мало того, она умела и помочь, и ей не важно было, кто перед ней, кому нужна помощь.

«Эх, а ведь при жизни я бы её и не заметил даже. Раньше думал: внешность – вот что должно выделять женщину. А в итоге я открыл для себя душу, но поздно… – я немного склонил голову, не отводя взгляда от своей спасительницы, – поздно осознал главную ценность. Если б я сейчас ожил, не задумываясь бы предложил ей выйти за меня замуж. Но это глупо, зачем ей эгоист? – задал я себе риторический вопрос. – Но я бы оберегал её, в любом случае, не дал бы в обиду никогда, и не потому, что меня спасти хочет, а именно за её доброе ласковое сердце, – я обратился к ней. – Если б только ты меня слышала. Скажи мне хоть своё имя, милое созданье.»

Моим обращениям к ней настал конец, когда вдруг на мгновенье мне показалось, что она услышала меня и даже посмотрела мне в глаза, прекратив бить меня по груди. Я был зачарован. Никогда я такого тёплого взгляда за всю свою жизнь не видел. За это мгновенье я успел запомнить все черты её лица, вплоть до прыщика. Я чувствовал, что скоро должен уйти, но её добрейшее лицо я хотел запомнить навечно. Те считанные секунды длились для меня настолько долго, что мне уже начинало казаться, будто я давно её знаю. Я был уже практически влюблён в неё. Хотелось лишь только немного пообщаться с ней и узнать хотя бы её имя.

Тут я заметил, что краски яркого вечера сменились на сырые, холодные тона. Закапал дождь. Он не бил громко по асфальту, а будто с природной нежностью тихо падал на землю. Природа будто плакала вместе с незнакомкой. Её слёзы и капли дождя слились воедино и небольшими ручейками текли с её лица.

Я увидел вдруг из ниоткуда собравшуюся толпу, которая глазела на мой труп и девушку, пытавшуюся мне помочь. Они стояли и бездушно смотрели на это действо. Видимо, такое зрелище завораживало их. А может, они смотрели на всё это как на художественный фильм. Или, может, была чужда их душе эта реальность. А возможно, виртуальная, выдуманная реальность перестала граничить с настоящей в их разуме. Но это всё мои домыслы. К сожалению, я не смог спросить ни у одного из них, по какой причине они стояли истуканами и с некой искрой в глазах любовались происходящим.

Наконец моя спасительница с горечью в голосе попросила равнодушную толпу срочно вызвать Скорую. Один из неё, словно очнувшийся от гипноза, стал вскорости набирать цифры на мобильном. Девушка, уже очень уставшая, пыталась вернуть меня к жизни до самого прибытия Скорой помощи.

Машина Скорой удивительно быстро доехала. Я тут же вспомнил, что по иронии судьбы пункт медицинской помощи находился не так далеко от этого места. Медицинские работники быстро выбежали, попросив мою незнакомку отойти от тела. Один из медиков спросил её:

– Вы видели, что с ним произошло?

– Нет. Когда я его увидела, он уже лежал на земле весь в крови, – ответила она судорожно.

Немного помолчав, парень продолжил расспросы:

– Девушка, а вы кто ему? Вы близкая ему?

– Нет, не близкая. Меня Надеждой зовут… Я хотела всего лишь помочь ему… – с горечью ответила она.

По происшествии минут пяти медики сделали заключение:

– Он мёртв. Уже нельзя помочь было. Уж пару часов примерно как он умер. Девушка, а вы когда увидели его?

– Около получаса назад. Неужели нельзя было его спасти? – с надеждой в голосе спросила она.

– Очутились бы вы здесь на полтора-два часа раньше, то возможно. Похоже, у него инфаркт был. Идите, девушка, домой. Нечего переживать: вы сегодня всё равно никого не потеряли, – ровным голосом посоветовал медик постарше.

– Но как же так?.. – недоумевала она, провожая мой труп, который клали на носилки, своим взглядом.

Более ей никто не ответил. Толпа разошлась. Она стояла и провожала глазами уходящую машину. В её глазах виднелись грусть и непонимание. Она хотела помочь, у неё не вышло, но я ни в коей степени её не виню. Наоборот, я готов целовать ей руки за её добродушие. Я не замечал таких людей, точнее – не хотел знать о них, был сам по себе. Эгоистом и умер. Осознание глупости эгоизма пришло лишь сейчас. Надежда помогла мне увидеть, что в людях ещё осталось человеческое.

Я почувствовал, как меня начало засасывать куда-то, видимое мной постепенно начало исчезать. Последнее, что я запечатлел – это мокнущую под дождём Надежду. Я был готов в последний момент на всё, лишь бы укрыть её в этом мире от холодного дождя.

Кристиана Берестова

г. Озёрск, Челябинская обл.

Принц

Я не смогла бы сейчас точно ответить, когда впервые подумала о нем. Наверно, мне было лет шесть. Мать с отчимом что-то не поделили после совместного распития спиртного и яростно орали друг на друга полночи. Я куталась в одеяло, стараясь не вслушиваться в гневные вопли, и представляла, как было бы славно, если бы в моей жизни появился вдруг сказочный принц. Как в мультике про Золушку.

Там, в мультике, Золушка и Принц кружились в сверкающих воздушных искрах, звучала очень красивая музыка. Там были возможны чудеса. Я хотела, чтобы в моей жизни тоже появилось чудо. Чтобы пока я сплю, возле моего окна в воздухе зависла карета, из которой вышел бы прекрасный принц, прицепил к моей кровати трос и украл меня в свою сказочную страну…

А потом я бы проснулась в просторной прохладной спальне на огромной кровати. На маленьком столике у изголовья стояла бы ваза со свежесрезанными цветами, легкий ветерок играл тонкими газовыми шторками на распахнутых окнах. Мраморный пол отражал бы лунный свет, и все вокруг, как в сказке, переливалось голубыми тонами ночи и волшебства…

Каждая девочка мечтает стать принцессой, носить головокружительной красоты сверкающие платья с корсетом и на кринолине, а в волосах чтобы поблескивала бриллиантовая диадема. И туфельки. Обязательно должны быть хрустальные туфельки и шлейф переливающихся сказочных духов. Каждая девочка мечтает об этом всю жизнь, независимо от того, как она выглядит в настоящем, и сколько ей лет.

А каждый мальчик в глубине души чувствует себя прекрасным принцем, способным на подвиги и сильные поступки. И каждый мальчик всю жизнь ищет глазами в толпе свою принцессу, свою прекрасную сказку.

А между тем я росла, а принц все не похищал меня. Сверкающая серебром карета не зависала напротив моего окна. Я жила в суровой постсоветской реальности, где принцев нет и не будет. Я не любила свою страну, и мне было за это ни капли не стыдно. Здесь не было сказочных Хэллоуинов с яркими костюмами и красочными декорациями, не было роскошного выпускного бала, как у школьников за границей. Моя мать не заказывала мне красивое платье принцессы на выпускной.

Шло время, мне исполнилось двадцать пять лет, но в моей жизни не происходило ничего хотя бы отдаленно похожего на исполнение моих детских надежд. Я безумно мечтала стать актрисой в театре, но в моем маленьком городке, где градообразующим предприятием был завод, не было соответствующих учебных заведений. Для того чтобы учиться в другом городе, нужны были деньги, я же не могла заработать больше, чем мне с трудом хватало на существование: скудное питание и дешевую одежду.

Иногда мне снилось, как я брожу по руинам разрушенной церкви, в которой нахожу шкаф с одеждой королевы Екатерины. Я начинала мерить на себя эти старые, пахшие пылью и тленом, но расшитые золотом платья…

Как каждая юная девушка, я мечтала о красивой одежде и тонком дорогом парфюме. Мечтала о том, как я выпархиваю на высоченных шпильках из дорогой машины, на моем плече крошечная сумочка на тонкой золотой цепочке, и платье, вспыхивающее огнями бриллиантов при каждом моем движении. И конечно, мне навстречу спешит высокий синеглазый брюнет, чуть склонившись, предлагает мне держать его под руку, а потом мы, красивые и счастливые, поднимаемся по ступеням, покрытым бархатом, навстречу роскоши и ярким огням.

В реале я не осознавала своей красоты. Мне говорили, что я красивая девушка, но я не понимала этого, глядя на свое отражение в зеркале. Плохая косметика и дешевая одежда способны изуродовать любую красоту. Как каждая девчонка, я мечтала о любви, и иногда со мной рядом оказывались кавалеры, которым повезло быть рядом со мной только потому, что я не знала себе цену и не понимала, насколько я лучше этих пьющих и курящих простых работяг. Чувствуя свое крепкое положение рядом со мной, так как зарабатывали больше, эти красавцы со временем раскрывали передо мной всю красоту своей рабочей души, и я сбегала.

Я всегда бежала, не оставляя позади себя хрустальных туфелек. У меня не было хрустальных туфелек, да я и не хотела, чтобы они вновь нашли меня по этому элементу одежды, ведь все они были далеко не принцы.

Мне трудно сказать, откуда в глубине моей юной хрупкой груди появилось осознание того, что я не такая, как вся эта пьющая каждую пятницу чернота вокруг. Нет, я не имела ничего против простых работяг, ведь если бы их сознание не было настолько замутнённым алкоголем и настолько примитивным, они не смогли бы каждый день выполнять черное пахалово в цехах моей нелюбимой страны. Кто бы тогда клал асфальт, плавил сталь и чинил унитазы?

Хуже всего было то, что из-за моего небогатого внешнего вида некоторые из этих простых работяг считали меня равной себе, я же не хотела как моя мать: выпивать по выходным и терпеть рядом с собой быдло, лишь бы не остаться одной. У меня не было страха остаться одной. Наедине с самой собой мне было лучше, чем в плохой компании.

Я пробовала курить, но дым в легких мешал мне двигаться быстро, пробовала выпивать, но всегда болела от алкоголя, даже если пила его в очень маленьких дозах. Настоящие принцессы не пьют и не курят. Наверно, поэтому мой разум не деградировал и продолжал метаться в поисках путей к достижению моих заветных желаний.

Я мечтала иметь двухэтажный дом с мансардой и двумя гаражами, чтобы в нем было место для моей машины и машины моего мужа. О большом газоне вокруг дома, огороженном низеньким белоснежным заборчиком, на котором мой маленький сын будет играть с большой пушистой собакой. Об уютной кухне с клетчатыми занавесками на окнах и соломенных плетеных конфетницах. О просторном холле, где я, беременная моим сыном, буду сидеть на мягком бежевом велюровом диване в сарафане в крупную ромашку на синем фоне, ожидая моего мужа и глядя на океан, который будет видно сквозь стеклянные двери…

И, разумеется, я везде была изгоем. Не может нормальная русская девушка быть такой независимой и стремиться к чему-то большему, чем простая семья с мужем-заводчанином, у которого по меркам города вполне хорошая и стабильная зарплата, квартира в куске железобетона и китайская скатерка в фрукты на кухонном столе.

И, разумеется, я страдала, так как не могла найти себе место в этой всей суровой реальности большой страны, которой искренне плевать на своих граждан…

Но я ждала…

Я ждала, как Ассоль свою яхту с алыми парусами. И в моей жизни даже могло однажды случиться так, что хороший парень, узнав о моей мечте, как Грей, приплыл бы за мной на алых «Жигулях». Но в моей жизни случилось иначе. Вы замечали, что со странными людьми в жизни случаются странные вещи?

Это случилось в пасмурный осенний вечер. Я очень люблю такие вечера, когда над головой пасмурное хмурое небо, улицы залиты холодным дождем. В мокром асфальте отражаются фонари. Люди в длинных осенних плащах прячутся под большими зонтами, спеша в теплый свет своих квартир.

Я любила гулять под осенним дождем. В моем воображении существовал город Дождливый. В этом моем воображаемом городе были мощеные камнем мостовые, чугунные фонари с гроздьями зарешёченных плафонов. Там всегда было пасмурное небо. Двухэтажные дома, как в старом Питере. И в том своем воображаемом городе я всегда приходила в один и тот же дом, где меня встречала красивая полная женщина. Она усаживала меня у жарко горящего камина, приносила мне горячее молоко и заботилась обо мне так, как в моем понимании должна была заботиться мать, которой у меня никогда не было.

Иногда рассматривая на улицах людей, я анализировала, кого бы я хотела поселить в свой воображаемый город. В моем воображении всех жителей Дождливого объединяли самые важные для меня качества: красота, доброта и любовь. Все, что я не могла получить в жизни: любовь, красоту, заботу и защищенность – все это было в моем воображаемом городе. Я верила, что мой город действительно существует в каком-нибудь параллельном измерении. И однажды за мной приедет карета, и я отправляюсь по пасмурным облакам к мощеным камнем мостовым, маленьким двухэтажным особнячкам и жарко горящим каминам, в свой тот дом, где мне всегда рады.

В один из особенно тяжелых дней я гуляла по мокрым от дождя улицам. Мои слезы сливались с каплями дождя, и мне казалось, что весь этот дождь плачет моими слезами…

Мне не хотелось возвращаться домой. Я все в нем ненавидела. Мне было непонятно, как можно ТАК жить – в облаке алкогольного дурмана, в состоянии бесконечного похмелья. Как можно позволить убить в себе веру в сказку, веру в то, что ты стоишь большего, чем то, что вокруг тебя сейчас.

Я любила свою мать, как каждый ребенок. И как каждый ребенок, я наивно и бесконечно пыталась завоевать ее расположение. Я не употребляла алкоголь, не курила, как она. Я хотела получить высшее образование, занималась спортом, но чем лучше я хотела стать, тем больше она ненавидела меня. Может быть, именно за то, что я не такая, как она. Может быть, во мне она видела свое треснувшее отражение. Однажды я в слезах спросила у нее: «За что ты ТАК ненавидишь меня?», она подняла на меня свои замутненные алкоголем глаза и прошипела: «За то, что ты родилась».

Под ногами хлюпала вода, крепкий осенний ветерок насквозь пробирал меня холодом, но я не стала застегивать плащ, ведь этот ветер, хлещущий мне в лицо каплями дождя, словно утолял мою боль. Ступив с бордюра в маленькую, как мне показалось, лужу, я провалилась по щиколотку в ледяную грязную жижу. Настроение испортилось, ведь в реальности я не могла поехать в большой теплый дом к жарко пылающему камину и просушить ноги, выпить чашку горячего молока.

В следующий момент, обдав меня запахом жуткого парфюма и лука, меня обогнал высокий плотный человек. Он почти оттолкнул меня с дороги в раздражении, как будто я была помехой на его пути. Он куда-то очень спешил. Проскакав несколько метров, он оказался у автомобиля. Муркнув сигнализацией, он плюхнулся в салон и грохнул дверью. Выезжая передо мной из двора, он поднял облако грязных брызг. Наверно, мы все рано или поздно сталкиваемся в жизни с подобным хамством и невоспитанностью.

Когда я оказалась у перекрестка, светофоры уже не горели. Почему– то так делают в нашем городе, после полуночи отключают светофоры, и пешеходы вроде меня теряют ориентир. Наверно, авторы наших правил дорожного движения рассчитывали на законопослушных граждан, когда вводили термин «Зебра», я тоже рассчитывала, когда стала переходить дорогу по «Зебре»…

Он так стремительно вылетел из-за поворота, что я растерялась от внезапности происходящего: визг резины, стираемой об асфальт, пронзительный вой клаксона. Он не притормозил, он просто не захотел притормозить. Наверное, у него, как и у меня, был сегодня тяжелый день и он ненавидел весь мир. Он куда-то спешил, это снова был ОН, тот человек, обогнавший меня во дворе. Я успела увидеть его лицо сквозь лобовое стекло, а потом был удар в бедро и темнота.

– Эй, красавица, вставай! Давай ручку, я помогу! – надо мной склонился силуэт человека, он протягивал мне руку. Как в моих мечтах, когда за мной приезжал принц на сверкающей карете. Я не видела его лица, ослепленная яркими огнями фар.

Я осмотрелась по сторонам. Я лежала на мокром асфальте в круге света фар стоящей рядом машины, мигающей аварийными огнями. Улица была пуста, по ночам наш маленький город словно вымирает. Пустая улица, я и склонившийся надо мной силуэт. Я вложила руку в его ладонь, как я всегда делала это в своих мечтах. Стоп. Я, кажется, сильно ударилась головой.

– Это ты меня сбил? – я обратилась к нему на «ты», какие теперь между нами церемонии, после того как он чуть не убил меня своей машиной!

– Я? – он рассмеялся. – Нет. Тот, кто тебя сбил, уехал. Дико куда-то спешил человек. Так сильно, что даже не притормозил. Тебя выбросило мне под колеса.

– Сволочь он, – тихо пробормотала я. – Нельзя так с живыми людьми.

Я осматривала себя. Ну конечно, вся в грязи, но вроде бы ничего не поломала.

– Согласен, нельзя. Идем, я тебя подвезу.

Мне не хотелось возвращаться домой, но и гулять в таком виде я уже не могла. Мокрая, грязная, в разодранных колготках. Он прав, меня надо подвезти.

– Снимай свой плащ, в машине тепло, – незнакомец помог мне стянуть мокрый грязный плащ. – У тебя коленка разбита, надо рану обработать.

Он помог мне сесть в машину.

– Куда тебя везти?

Я назвала ему адрес, и мы поехали по залитым дождем пустым улицам. В мокром асфальте отражались мигающие желтыми огнями светофоры, фонари и фары редких встречных машин.

Запарковавшись возле моего подъезда, незнакомец повернулся ко мне, и я узнала его! Это был тот самый парень из моих фантазий. Высокий, красивый, стройный брюнет. Цвет его глаз я рассмотреть не могла, но я и так знала, какого они цвета.

– Позволишь мне проводить тебя до квартиры? Удар был сильный, лучше, если я поведу тебя под руку. Хочешь, поедем в больницу?

Я отрицательно помотала головой.

– Нет, спасибо. У меня все нормально, ничего не болит. А до квартиры, да, пожалуйста, проводи.

Мне не хотелось, чтобы он входил в мой ужасный подъезд, видел дверь моей квартиры, я стеснялась своего внешнего вида, но я не могла с ним расстаться, я слишком долго мечтала о нем.

Он помог мне выйти из машины. Его серебристая «Тойота» вполне могла сойти за карету. Хороший мальчик не проехал мимо, возится со мной, наверняка он из хорошей семьи, а я всего лишь голодранка из плохой. Сейчас он увидит мой подъезд и никогда-никогда мне не позвонит, даже если и возьмет у меня телефон.

Он взял с заднего сидения мой плащ и чуть склонился ко мне.

– Обопрись на мою руку. Если почувствуешь боль, говори, я отвезу тебя в больницу.

Я взяла его под руку и почувствовала аромат его духов. Вот сейчас я закрою глаза и стану наслаждаться каждой секундой этого полета. Я иду под руку с принцем из своих детских грез и знаю, что это кончится, но сейчас он ведет меня не в свой дворец и не по ковровой дорожке, но он меня ведет.

Остановившись возле своей квартиры, я вздохнула.

– Я живу здесь, – я скользнула глазами по расписанным матерными словечками стенам. – Спасибо за то, что проводил меня, – я еще раз вздохнула, пытаясь сдержать слезы. – Спасибо тебе за то, что вообще остановился. Ты бы мог проехать мимо, как тот человек, который сбил меня.

Принц покачал головой, встречаясь со мной глазами. Синими глазами!

– Нет, я бы не смог.

Вот сейчас пришла пора прощаться. Сейчас он махнет мне рукой, и я никогда больше его не увижу. Но зато я теперь знаю: он реален! Он не бесплотный призрак из моего сна, а вполне осязаемый живой человек.

– Я не смогу выразить словами полную величину своей благодарности, но ты просто знай, – я замялась, подбирая слова. – Я буду тебе благодарна всегда.

Незнакомец улыбнулся. Белые зубки, ямочки на щечках.

– Всегда не нужно, а вот кофе я бы выпил.

Я смущенно опустила глаза.

– Мне неловко, но у меня дома… Я не одна живу, и там чуть лучше, чем здесь, – я обвела руками подъезд.

Принц понимающе кивнул.

– Мы можем выпить кофе у меня.

На мгновение у меня перебило дыхание.

– Эм… Когда?

– Если кроме разбитой коленки у тебя ничего не болит, можно прямо сейчас.

Не буду врать, я задумалась. Он не только не исчез, увидев мой подъезд, он приглашает меня к себе. Я могу прямо сейчас переодеться и поехать к нему. Что может этому помешать? Мне завтра не нужно на нелюбимую работу, я в отпуске. Среди ночи? Так он сам предложил, значит, это возможно. Вдруг он какой-нибудь маньяк? Что ж, значит, это моя судьба, я столько ночей мечтала об этом красивом молодом мужчине, что если он послан мне для того, чтобы убить, что я теряю? Жизнь, которую я почти проиграла, в которой у меня не было и нет ничего хорошего, ни одного шанса на успех и воплощение моих надежд? Да ну и черт с ней. Я хочу сейчас поехать с ним, смотреть на него, видеть его глаза, улыбку, вдыхать его аромат.

– Хорошо. Я только переоденусь.

На его лицо словно скользнул солнечный зайчик.

– Да. Я подожду в машине.

Я вставила ключ в замок, и в сердце что-то оборвалось. Вот сейчас я войду в свою квартиру, а он сядет в свою серебряную карету и уедет. Мысленно дав себе оплеуху, я повернула ключ и обернулась через плечо.

– Я буду ждать, сколько потребуется. Ты обработай коленку.

В прихожей не горел свет, и во всей квартире было подозрительно тихо. Впервые за всю мою жизнь здесь в такое позднее время, казалось, все спали. Прокравшись на цыпочках и осмотрев квартиру, я с удивлением обнаружила: никого нет дома. Это было невероятно, но очень кстати, учитывая обстоятельства.

Выбирать, во что переодеться, мне было особенно не из чего. Разодранные об асфальт колготки теперь остается только выбросить. Я заменила их джинсами, предварительно залив коленку перекисью прямо из бутылки. Я очень торопилась. Мне не хотелось столкнуться с матерью и отчимом, и я боялась, что мой долгожданный прекрасный принц может уехать.

На бегу расчесывая волосы, я снова мысленно отметила невероятную тишину пустой квартиры. Не бормотало радио на кухне, не завывал телевизор из комнаты матери, и нигде не капала вода. Тишина, и где-то там, за окном, во дворе меня ждет серебряная карета.

Плащ полетел в тазик с грязным бельем. Вместо него я достала из шкафа свою старую куртку. Стыдно мне не было, принц и так уже должен был понять, я не богатая наследница. Какого черта, я в этом не виновата! Я работаю всю свою сознательную жизнь, со школы. Такие вакансии, такие зарплаты, такая страна – в ней не сбываются мечты.

Наверно, я слишком поспешно выскочила во двор, а он ждал меня у машины.

– Все нормально? Можем ехать?

– Да, пожалуй.

В машине он тихонько включил красивую инструментальную музыку и ободряюще улыбнулся мне.

– Теперь все будет хорошо.

Мы проехали через пустой спящий город и выехали за его пределы. Проехав километров 20, мы свернули к элитному жилому поселку, освещенному яркими огнями иллюминаций и фонариков. Откуда-то звучала музыка, и по мере нашего приближения она становилась все громче. Наконец мы свернули еще раз, и я увидела освещенный праздничными огнями дом. Он был выполнен в средневековом стиле и напоминал старинный замок. Притормозив немного, незнакомец повернулся ко мне.

– Доверься мне, хорошо?

Возле парадного подъезда нас встречали люди в форменной одежде: швейцар в парадной ливрее, охрана и дворецкий.

– Куда мы попали? – удивленно прошептала я.

– Домой. Точнее в один из наших домов.

– Наших?

– Ну да, – незнакомец улыбнулся и с укором заглянул мне в глаза. – Ты столько времени меня ждала и не узнала?

Я смотрела на него расширенными от шока глазами.

– Ты похож на принца, который приезжал за мной в детстве, во сне.

Он кивнул.

– Вот. Я приехал. Я не мог сделать этого раньше, раньше ты была не готова. Я наблюдал за тобой, и когда ты оказалась в беде, не смог больше быть в стороне. Я приехал за тобой.

– Это горячечный бред, да? Я сильно ударилась головой?

– Просто доверься мне, ладно? Ты взрослая девочка и должна понимать: все мысли и мечты имеют энергию, и если чего-то очень сильно хотеть, эта энергия где-то должна разряжаться после того, как набирает достаточную концентрацию. Ты очень сильно меня ждала, я просто не мог не приехать за тобой.

Сказав это, принц вышел из машины, обошел ее, открыл дверь с моей стороны и подал мне руку. Я смотрела на его руку широко распахнутыми глазами. Этого не могло быть в моей тусклой жизни, в которой я выживала только своими мечтами. Я преодолевала все трудности и неудачи, спасаясь в придуманном мире снов, в Дождливом городе, куда я отправлялась в полусне, когда осенью дожди лили по несколько дней. Если слушать песни дождя, можно услышать в них сказочные истории про далекие страны, про принцев и настоящую любовь, а если очень захотеть, можно научиться ходить меж капель дождя, но это был мир моего воображения, этого не могло быть в реальности, в России, со мной…

Он приглашающе держал протянутую руку, чтобы я вложила в нее свои пальцы так, как делала это во сне. Всегда.

Эпилог

Пустые улицы ночного города ожили, по ним на бешеной скорости летели машины ДПС и «Скорой помощи». Поступил звонок, на центральном перекрестке лежит сбитая машиной девушка. Водитель машины скрылся с места происшествия. Звонивший кричал в трубку, что пульс у нее почти не прощупывается.

Врач «Скорой помощи» опустился на корточки, пощупал пульс, просветил фонарем зрачки.

– Носилки быстро, жива!

Тело погрузили на носилки.

– Похоже на внутреннее кровоизлияние в результате удара головой об асфальт. Можем не успеть.

Захлопнулись двери, и машина рванула с места. Машина ехала быстро, очень быстро, и врачи старались успеть, и водитель старался. Карета «Скорой помощи» остановилась возле дверей «Приемного покоя», носилки выкатили, бегом устремляясь в операционную.

Устанавливая датчики пульса, молоденькая медсестра взволнованно смотрела на монитор. Наконец она беспомощно повернулась к дежурному врачу.

– Нет пульса, – сказала она, побледнев. – Как жалко! Такая молоденькая…

Врач кивнул.

– Это кровоизлияние в мозг. Реанимация бесполезна, не успели, слишком поздно…

* * *

– Я не могу выйти из машины в таком виде. Здесь столько людей, они смотрят на меня. – Я потупила глаза, чувствуя, как заливаюсь румянцем. Меня бросило в жар, голова словно горела огнем.

– Можешь, каждая девушка заслуживает того, чтобы поехать на бал. Просто доверься мне! – с улыбкой повторил принц. И я поверила ему, вкладывая в его руку свои пальцы. И в этот момент меня словно ослепил яркий свет, когда я снова смогла дышать, оказалось, что я стою на ступенях, обтянутых красным бархатом, и держу под руку высокого синеглазого брюнета. На мне было сверкающее бриллиантами белоснежное бальное платье.

– Этого не может быть, – прошептали мои губы.

– Может, – прозвучал бархатный голос прекрасного принца. – Идем, нас все ждут.

Мы шагнули вверх по ступеням навстречу ярким огням туда, где звучала божественная музыка живого оркестра и в золотых канделябрах пылали тысячи свечей. Скользнув глазами по витражу дверей, я увидела в зеркальных вставках наше отражение. Юные, стройные, такая красивая пара! Неужели эта невероятно красивая девушка в белоснежном сверкающем платье – я?

И мы пошли навстречу ярким огням в переливающиеся звуки скрипки и клавесина, навстречу балу, в мою красивую волшебную сказку…

Марина Болгова

г. Новокузнецк, Кемеровская обл.

Отчёт Дьявола перед Богом

Всё вокруг полыхало огнём. Дьявол в бешенстве менял свой облик с огромного огнедышащего чудовища на человека и обратно. Ему было от чего впасть в бешенство, Бог пришёл в его обитель. Дьявол не желал разговаривать со своим старшим братом, но у него не было выбора, ему придётся держать ответ перед Богом.

Бог строго посмотрел на своего беснующегося родича.

– Ты знаешь причину моего прихода, – строго сказал Он. – У нас был уговор, что ты не вмешиваешься в жизнь людей и не подталкиваешь их к совершению зла, а забираешь души, которые сознательно выбрали зло.

Дьявол принял человеческий облик и спокойно прошёлся по своей обители. Потом он с хитрецой во взгляде посмотрел на Бога.

– А не ты ли, дорогой мой брат, просил скрыть от людей истину? – с ехидством спросил Дьявол у Бога. – Ты хотел, чтобы люди по своей доброте душевной сами докопались до спрятанной истины. Так чего ты теперь от меня-то хочешь?

Дьявол вытащил из кармана сотовый телефон и позвонил кому-то, затем показал телефон Богу со словами:

– Хорошая штука, до кого угодно можно дотянуться, не выходя из комнаты, люди придумали.

Бог проигнорировал высказывание Дьявола.

В обители Дьявола появился демон.

– Вызывали, мой повелитель? – обратился демон к Дьяволу.

– Расскажи, как обстоят дела в нашем Мире. Что делают люди ради любви к Богу? – потребовал от демона отчёт Дьявол.

Демон захихикал.

– Убивают, мой повелитель, – смиренно ответил демон. – Каждый придумывает своего Бога, а потом в кровопролитных сражениях они доказывают, чей Бог сильнее.

Бог с болью в душе опустил голову.

– А что делают люди ради любви? – продолжал Дьявол опрос демона.

Демон подавил ухмылку и ответил:

– Убивают, мой повелитель.

– Что делают ради добра и справедливости? – продолжал спрашивать Дьявол демона с ехидной улыбкой на лице.

– Убивают, мой повелитель, – продолжал отвечать демон.

– А есть ли в нашем Мире те, кто познал истину? – уже с громким смехом спросил Дьявол.

На смех Дьявола демон ответил лицемерной улыбкой.

– Есть те, кто познал истину, но их никто не слушает, и они ушли от людей, стали отшельниками и затворниками, а кто ещё пытается донести истину, от тех отвернулись сами люди, и они прозябают в одиночестве.

– А как же Божьи слуги, почему священники не остановят хаос? – с притворным волнением спросил Дьявол.

– Божьи слуги обрядились в золото и рвутся к власти, им нет дела до поиска истины. Божьей карой они только простых и бедных людей пугают, чтобы отвести взор от богатства священников, – ответил демон.

Дьявол посмотрел на Бога:

– Видишь, брат, обо мне люди даже не вспоминают. Всё зло люди делают во имя и ради тебя.

Бог ничего не мог сказать, по его лицу текли слёзы.

Костик и его войско

Костик с облегчением смотрел на маму, которая сидела на стуле рядом с его кроватью. Из окна в больничную палату лился яркий свет. Ему только что сделали укол, и боль отступила.

Мама нежно смотрела на сына, изредка смахивая накатившуюся слезинку платочком. Ей казалось, что Костик этого не замечает, но он просто делал вид, что не видит, как мама переживает. Мама вынула из своей сумки картинку и подала Костику.

Костик посмотрел на картинку и улыбнулся. На картинке был изображён всадник, который своим копьём пронзает змея. Костику понравилась картинка. Мама попросила сына, чтобы он положил картинку под свою подушку, когда захочет спать. Костик согласно кивнул головой.

Сон быстро сморил мальчика, и он уснул. Мама тихо вышла из палаты. Она нашла лечащего врача Костика в его кабинете. Врач, встретившись взглядом с Татьяной, опустил голову.

– Никаких изменений? – тяжело выдохнув, спросила Татьяна.

Врач с грустью посмотрел на неё.

– К сожалению, изменения есть, но не в лучшую сторону. Опухоль мозга продолжает расти, – печально сказал доктор.

– Сколько у нас времени? – со слезами на глазах спросила Татьяна. – Мальчику только пять лет, за что нам такое?

– Точно на Ваш вопрос никто не ответит, думаю, несколько месяцев, – ответил врач и отвёл глаза в сторону, чтобы не видеть, как душевная боль Татьяны исказила её лицо.

– Этого не может быть, но должно же быть какое-то средство?! – взмолилась она.

– Мы сделали всё, что могли. Если ему и операция не помогла, то уже ничего не поможет, – объяснил врач.

Татьяна с поникшей головой вышла из кабинета врача. Она, потихоньку приоткрыв дверь, заглянула в палату. Костик мирно посапывал. Татьяна грустно посмотрела на спящего сына и так же тихо прикрыла дверь в палату.

Пока Костик спит, она опять пойдёт в церковь молить всех святых и пресвятую Богородицу об исцелении её сына. Поставит свечку во здравие, как делает это теперь каждый день. Она не может смириться с тем, что её сын умирает и никто не в силах ему помочь.

Год назад у Костика обнаружили злокачественную опухоль головного мозга. Они прошли лечение, потом долго собирали деньги на операцию. Люди отозвались, помогли деньгами. Операцию сделали, опухоль удалили, казалось, всё позади. Но через некоторое время рентген показал, что опять образовалась новая опухоль и стала расти с поразительной скоростью.

Костик не осознавал того, что он спит, все картины были для него слишком реальны. Он видел себя в боевых доспехах сидящим на боевом коне, в руках он сжимал рукоять меча, и меч не казался ему тяжёлым. Позади него ровным строем стояло войско. Костик знал, что это его войско, он командует этим войском, но оно малочисленно. А впереди несметная чёрная рать противника и Тьма. Эта рать, двигая за собой Тьму, медленно и грозно надвигалась на Костика и его войско.

В глазах у Костика не было страха, он смело поднял меч и с боевым кличем бросился на противника. Всё войско последовало за ним. На большой скорости Костик и его войско столкнулись с противником. Отовсюду слышался скрежет металла. Костик поражал бойцов противника одного за другим. Он махал мечом направо и налево, враги кучами падали, сражённые Костиком. Но силы были слишком неравные. Войско Костика окружили враги, и кольцо всё больше сжималось.

Как бы храбро ни сражались воины Костика, но количество воинов катастрофически уменьшалось. Воины падали, сражённые врагом. Кольцо вокруг Костика сжималось. Он уже видел довольные лица противников, которые пробирались к нему. Им не терпелось уничтожить главнокомандующего. Но и это не сломило Костика, он с ещё большей силой стал уничтожать врагов.

Вокруг Костика осталась совсем небольшая кучка воинов, которые окружили своего командира, намереваясь умереть, защищая командира ценой собственной жизни.

Вдруг перед Костиком появляется всадник с копьём в руке, от этого всадника веет неимоверной силой. Костику показалось, что он уже где– то видел этого всадника.

– Ты кто? – спрашивает Костик у незнакомого всадника.

– Я – Георгий Победоносец, твоя мама послала меня на помощь к тебе, – мощным, громовым голосом ответил всадник, и земля затряслась под ногами от его голоса.

Вокруг всадника появился яркий свет, который стал с большой скоростью разрастаться по кругу. Чёрная рать противника бросилась бежать, но свет настигал их, и они падали, сгорая в огне Божественного света. Враг был повержен, Тьма отступила, яркое солнце залило всё пространство Светом.

Костик резко проснулся. Сон до мельчайших подробностей до сих пор помнился мальчику. Он прокрутил его у себя в голове. Это была хорошая сказка, приснившаяся ему. Потом он вспомнил всадника, нырнул под подушку и вытащил картинку, которую ему дала мама. Он посмотрел на изображенного на картинке всадника. Да, именно он пришёл на помощь Костику в его сне.

В палату вошла мама. Костик с довольным видом показал ей картинку с изображённым всадником и радостно рассказал сказку, которую видел во сне. Татьяна не выдержала и заплакала. Костик удивлённо посмотрел на неё:

– Ма, ты чего? – удивился мальчик.

– Всё в порядке, малыш, это слёзы радости, я от радости плачу. Мне очень понравилась твоя сказка, – успокоила Костика Татьяна.

– Мама, а он меня может вылечить? – спросил Костик, разглядывая картинку. – Он мне понравился.

– Надо верить, дорогой, что сможет, – с надеждой в голосе ответила Татьяна.

Вечером Татьяна пожелала Костику спокойной ночи и ушла домой. На ночь оставаться в больнице ей не позволяли. Костик остался один, но спать ему ещё не хотелось, и он, вынув из-под подушки картинку с изображением всадника, пронзающего копьём змея, стал разглядывать его и вспоминать свой сон. Он всё прокручивал и прокручивал свой сон в голове. Костик представлял тот яркий свет, исходивший от всадника.

Костик стал представлять картины из своего сна, для него это стало игрой, он всё с новой силой нападал на рать Тьмы, призывая на помощь всадника с картинки. И появлялся всадник, и сгорала рать Тьмы под Божественным светом Всадника с копьём. Костик, замечтавшись, не заметил, как уснул. И снова ему снился всадник с копьём, конь которого, казалось, не бежал, а летел по полю сражения, свергая врагов своим льющимся Светом. Тьма расступалась под натиском Света и исчезала совсем.

Утром Костик проснулся отдохнувшим, посвежевшим. Его не мучила боль, как обычно по утрам. Он поднялся с кровати, сам сходил в туалет и в ожидании мамы сел у окна. Лето было в полном разгаре. Ярко светило солнце, отовсюду раздавалось пение птиц. Костик смотрел на прохожих людей. Ему тоже очень хотелось оказаться на улице, пробежаться по земле под светом солнца. Ощутить свежий ветерок.

Татьяна, войдя в палату, очень удивилась, что Костик не лежит, как обычно, в кровати, а сидит у окна, увлечённо наблюдая за происходящим на улице. Увидев маму, Костик с радостью бросился к ней в объятия.

– Как себя чувствует мой птенчик? – радуясь хорошему настроению сына, спросила Татьяна.

– Хорошо! – выкрикнул Костик. – Мама, я на улицу хочу.

Татьяна на миг задумалась, но потом ласково улыбнулась и ответила:

– Я думаю, Борис Александрович не будет против того, если мы немного прогуляемся.

Костик радостно захлопал в ладоши.

В палату вошёл лечащий врач Костика. Увидев приподнятое настроение Костика и его мамы, он улыбнулся.

– Вижу, сегодня у вас всё в порядке? Как себя чувствует больной? – весело спросил Борис Александрович у Кости.

– У меня ничего не болит, – радостно сообщил мальчик. – Мы с мамой хотим пойти погулять на улицу.

– Это хорошая идея, – поддержал врач Костика.

Костик с мамой прошлись по городским улицам, зашли по пути в магазины, где Костик заказал маме много вкусных лакомств. Татьяна давно не видела сына таким весёлым. Она купила ему игрушечных солдатиков, которых попросил Костик.

– Я хочу играть в войну, я буду уничтожать монстров, – объяснил Костик маме.

Татьяна даже купила ему несколько монстров, с которыми будут сражаться игрушечные солдатики Костика.

В течение дня боли у Костика так и не появились. Мальчик даже забыл о том, что болен. Когда вечером он остался один, то долго ещё его игрушечные солдаты сражались с игрушечными монстрами. А под рукой мальчика всегда находилась картинка с изображением всадника с копьём, он даже на ночь с ней не расставался, прижав к груди картинку, так и засыпал.

В течение недели мальчик ни разу не пожаловался на головные боли. Это очень удивило Бориса Александровича. Мальчик ничем не отличался от здоровых детей, он был весел, игрив, у него был отменный аппетит, чего раньше за ним не наблюдалось. Температура в течение недели была в норме. Врач назначил Костику рентген головного мозга.

Борис Александрович уже несколько минут разглядывал рентгеновские снимки мальчика. Когда он их увидел впервые, то подумал, что снимки перепутали, но его уверили, что это снимки именно того пациента, кого заказывал врач. Врач не мог поверить: мальчик был здоров. На снимках не было опухоли и в помине.

Татьяна сидела в кабинете врача, который вызвал её в срочном порядке. Но врач никак не начинал разговор.

– Вы мне хотели что-то сказать, – напомнила ему Татьяна.

Доктор серьёзно посмотрел на неё, затем на его лице появилась улыбка.

– Да, Татьяна, я хотел Вам сообщить, что Костик абсолютно здоров, рентген показал, что опухоли больше нет, – сказал Борис Александрович. – Только не спрашивайте меня, почему и как. Сам ничего не пойму, но с уверенностью говорю, что мальчик здоров. Мы возьмём у него некоторые анализы и будем выписывать. Теперь он будет у нас только наблюдаться.

Пока доктор ей всё это говорил, перед глазами Татьяны расплывались круги, и тысячи разнообразных картинок пронеслись в голове. Ей очень хотелось верить врачу, чувства боялись обмануться. Она заплакала.

– Успокойтесь и идите, обрадуйте Костика, что теперь закончились его страдания и боли, – успокаивал её врач.

– Да, да, Вы правы, я побегу к сыну и обрадую его, – согласилась с ним Татьяна.

Костик уже неделю как жил дома. А в углу его комнаты на полочке стояла икона Георгия Победоносца. Костик каждый день с ним разговаривал, уж он-то знал, что Георгий Победоносец его слышит.

Наталия Бочкарёва

г. Кемерово

По мотивам японского аниме «Эрго Прокси»

Сбежавшие от себя

Путешествие продолжалось.

Сбежавшие от себя и всех,

Мы ищем то, что осталось

В уничтоженном городе; грех

Сильных создал неизбежное зло.

Пустота, забытая история —

Целый мир, время шло.

До сих пор территория

Запрета под пеплом забытья.

Мы вслушиваемся в голоса.

Ещё такой же день. Ты и я.

В ожидании исхода красишь глаза

Ультрамарином убитых небес.

В них реальность, где нет любви,

Нет эмоций. Перешагивая чрез

Других созданий, на крови

Не построить новую жизнь.

Живые мертвецы, искусственный мир —

Это начало конца. Химизм

Чужих законов, едкий эфир

Наполнил Землю… Но постой,

Пошёл снег, значит, боги вернутся.

Ты ещё хочешь быть со мной?

Возможно, мы идём туда, где смеются.

Возможно, мы спешим назад, где камни.

Время застыло, но в этот жестокий миг

Я хочу прикоснуться к тебе. Странно,

Такое чувство, что сейчас сорвусь на крик.

Вселенная развернулась в груди моей:

«Я люблю тебя» – но это дилемма.

Ты растеряна, тебе больней

Выражать любовь – итог системы.

Здесь мы заново учимся быть людьми.

Только ты и я… и ещё ребёнок – существо,

Что взрослее нас. Возьми Холодный

Снег на ладони – естество.

Ты улыбаешься, глаза стали светлей.

Теперь наш корабль поднял паруса.

Ветер перемен, мчи нас скорей,

Мы живы и пробудились от сна!

Странник пустошей

Без памяти душа моя бездомна,

Обрывками всплывает образ странный,

Передо мною взгляд его бездонный.

Я в никуда иду, забытый странник.

В безмолвии скитаний горький опыт

Зовёт меня вернуться, сбросить маску —

Вновь обрести себя, и жалкий ропот

Сменить на грозный рык, и краски,

Тусклые от пепла, заменить на цвет,

Ведь в забытье я не боюсь проснуться.

Пульс пробуждения мне даст ответ,

Сознанье расширяется, и рамки гнутся.

Средь тьмы непонимания вновь вижу свет.

Я солнцу вызов бросил, оживает мир.

И с глаз спадает пелена: прощенья нет!

Я слышу зов людей, спешат на пир

Стервятники, подняв клубы воспоминанья…

Руины, пустоши полей молчат сейчас.

К земле склонюсь, как сын закланья.

Создатели, настал ваш смертный час!

Real

Реальности потерян след во сне.

В беспамятстве моём лишь тени.

Искал тебя, всё потому, что ты во мне.

Любовь и смерть моя в сплетеньи.

Оракул в сердце шепчет страх —

Хочу пробиться к нераскрытой тайне.

Оставлю ключ судьбы в твоих руках.

Сейчас я сплю, но это так реально!

Уйду я зверем в пределы одиночества.

Мир мой искусственный – не для меня.

Жизнь возвращается лучом пророчества,

В час воскрешения бьётся пульс огня.

Стучит он в такт с твоим, тепло и нежно.

Моя реальность, слышишь зов в беззвучье?

Создатели летят, мосты сжигают спешно.

Отрадней спать, и камнем быть нам лучше…

Бог из машины

Проникнув вглубь себя, тайник,

Хочу спалить свой мир до пепла.

Изгнанник общества – и боль, и крик.

От взрыва зла Земля ослепла.

Не верю людям, правды нет…

Советников всё глуше голоса,

Которые не могут дать ответ – «

В чём смысл жизни?». Спасать

Меня не надо, я мёртв уже.

Но видится мне странный сон:

Другой стоит на новом рубеже.

С ним сердце бьётся в унисон.

Бог из машины – сильный враг.

Войну с ним начал и не каюсь,

Но изначально было всё не так:

Безжалостно от солнца разлагаюсь.

Исправил я в программе сбой,

В холодном взгляде стальной мрак.

На битву вызвал тень с собой.

Отдал врагу свой тайный знак.

Мир сотворив, забыл про любовь,

Город рухнул по этой вине.

Рекой пролилась безвинная кровь….

Я спасенья не ждал в вышине.

Следовательно – без души не жив,

Следовательно – мир мой тлен.

Посланник Смерти, теперь скажи,

Чего ждёшь у разрушенных стен?!

Алексей Весин

г. Калининград

Телефон

Знакомая мелодия, сначала далёкая, как звон колокольчика в тумане, а затем всё приближаясь, становясь громче и явственнее, вливалась в его уши, голову, тяжело вытаскивая сознание из глубокого сна. И когда, разлепив веки, он увидел яркий дневной свет, привычную обстановку в комнате, то счастливо понял, что это и есть правда его жизни, а не та горестная, тоскливо тревожная, увлекающих с собой сновидений несчастья, в которые замкнулся его мозг. А через несколько мгновений, преодолевая их липкие остатки, Егор сообразил, что это звонил телефон. Тот, лёжа на столе, отчётливо, высоко и уверенно, как исправный музыкальный автомат, лил из себя радостные ноты. Электронный будильник зелёными светящимися цифрами показывал почти четырнадцать часов. «Около полутора часов проспал», – отметил про себя Егор и, морщась, гримасничая заспанным лицом, потянулся к телефону.

Он нажал зелёный значок и сразу же, выговаривая: «Да, да, я слушаю!» – приложил трубку к уху. Аппарат ему ответил молчанием. Егор подождал и снова подтвердил: «Алло! Кто звонит?» Он услышал, как где-то там, внутри, что-то зашевелилось, вздохнул кто-то печально и глубоко, но ответной человеческой речи не было. Егор ещё подождал и положил трубку обратно.

Обернувшись, посмотрел на смятую подушку и вспомнил о том, что давно уже не ел: на завтрак чай с бутербродом. Нужно пойти на кухню да приготовить что-нибудь посущественнее. Всё равно сегодня целый день сидеть дома. И только сделал шаг, как опять зазвонил телефон. Егор не спеша взял трубку и сказал, что слушает. На другом конце опять послышалась какая-то возня, сопение, и… молчание. Ему пришла мысль про жену, которая сейчас живёт у тёщи той самой интересной, полной, правильной жизнью. «Ты будешь говорить?» – первым не выдержал муж. Но там в очередной раз засопели, как мультфильмовские зверьки, что-то звучно щёлкнуло, и всё стихло. Егор положил телефон на стол.

Пустые звонки его мысли столкнули обратно, к тем нелепым снам, когда он днём прилёг отдохнуть. Висящая в воздухе морось, призрачные, нечёткие, скользящие силуэты и сердце, сжимавшееся от нехорошего предчувствия. И вот тогда появляется, начинает над ним нависать, как чёрная туча, довлеть гнёт. Причём всё счастливое, радостное, жизнелюбивое куда-то делось, исчезло, пропало, как будто его и не было, и никогда не будет. А осталась только невыносимая тяжесть, которая заняла всё пространство, сдавила, влезла в содрогающееся тело, в обессиленную волю, в саму душу, и валит его, как несчастнейшее существо, в большую, склизкую яму горестей.

Егор увидел, как телефон дрогнул и весело залился очередным вызовом. Он смотрел на него и думал, какую интересную машинку придумали люди: в неё и поговорить можно, и послушать, что скажут, сфотографировать, поиграть в игры, завести будильник, посчитать на калькуляторе, и есть ещё всякие штучки, а сам такой маленький. Телефон раз за разом старательно исполнял назначенную ему мелодию. «Вот возьму, и никого не будет. Трезвонит только», – безнадёжно предположил Егор.

– Алло! Я слушаю, – вежливо сказал он.

На этот раз звонивший, а вернее – звонившие, двое, перебивая друг друга, а то и говоря одновременно, вместе, пафосными, кривляющимися голосами стали сообщать странные вещи. Что они представители иноземной цивилизации Дзунь и Блим, путешествуют по вселенной, залетели на Землю, в частности – к Егору, и просятся к нему зайти в гости. А весь разговор пересыпался восхищениями и восторгами по поводу каких-то космических объектов, местной телевышки, Центрального парка культуры и отдыха, телефонистки Наденьки, филармонии, а также самого Егора. На что Егор решил подыграть клоунам и пригласил.

– А-а-а! – понеслось ему в ухо.

Тут же что-то грохнуло следом, звучно, как пистон в детском пистолете. Хозяин от резкой боли отбросил телефон обратно на стол, и он затрясся, подрагивая, на полированной поверхности, играя бравый марш. Так аппарат прогремел с минуту, а затем от него стало подниматься облако, похожее на голографическое изображение. Ещё мгновение – и внутри облака засветился аналоговый график амплитудно-модулированного сигнала, который померцал, как неоновая реклама, да преобразился в график дискретного сигнала. В таком виде и завис. Егор работал строителем, поэтому появившееся математическое чудо его мало заинтересовало. Что-то вспомнилось из школы, из физики, но к чему всё это, он так и не понял. Он стоял и смотрел, не зная, как поступить. Подумалось, что, может, совсем отключить? Но телефон важно завибрировал всем корпусом, послышался шипящий звук, как будто исходил воздух под давлением, потом громко хлопнуло, и из него вылетели, один за другим, два расширяющихся тёмных сгустка. Пролетев дугообразно, они смачно шлёпнулись об пол рядом с Егором и превратились в двух маленьких мужичков. Ростом сантиметров пятидесяти. Который красного цвета – был потолще, а синий – худее. Оба зеленоглазые, но у красного одни округлости: нос, щёки, животик, а синий, наоборот, стоял долгоносый, рот чёрточкой, с худой грудью и длинными руками. Одеты в комбинезоны такого же цвета, как и они сами. Хозяин невольно снова что-то начал думать о прошлом и наконец сообразил, что внешний вид гостей ему напоминал наглядное пособие, плакат про науку об электричестве. А те надулись, выпятив грудь, и красный громким голосом сказал:

– Дзунь! – а синий за ним: – Блим!

– Егор, – представился им Егор, услышав знакомые имена, и продолжал размышлять о том, что это сказка какая-то, фантастика, а может, начались галлюцинации: как могут два таких человечка выскочить из совсем маленького телефона? Решил проверить, подошёл к невозмутимо стоящему Дзуню, похлопал его по плечу и сказал:

– Человечество вам радо. Будьте как дома.

Красный не растерялся, схватил обеими руками руку Егора и начал её трясти. У Дзуня плечо и руки были настоящие, сильные и тёплые.

– О-о-о-о-о! – заговорил инопланетянин. – Мы тоже рады человечеству!

– Хо-хо-хо! – вторил ему синий. – Видели ваш телевизор, тарелки с чашками, знаем, что ты с женой поругался, и она сейчас живёт у своей мамы!

– Да! Много видели, много знаем! – залился восторгом от самих себя Дзунь. Его оранжевые брови взлетели на лоб, глаза выпучились, кругленький нос приподнялся кверху, а широко открытый рот выписывал: – Ата-та, ого-го! Новый мир, разумные творцы! Охо-хо!

– Эхе! Давай, Егор, с нами! В другом обличье и по другим дорожкам! – широко размахивая руками, в высоком подъёме счастья, расприглашался Блим.

– Вот да! С нами в бескрайнее пространство, до тонких проводков! Стань рядом и оглянись вокруг! Оп-ля!

– Давай к нам! Иди! Становись рядом! Ближе! Веселей, смелей! – кричали они вдвоём, голосисто, теребя и притягивая Егора за рукава.

Хозяин, не предполагая о серьёзности произнесённого двумя маленькими болтунами, добродушно сделал шаг и оказался с ними в обнимку. И тут же изнутри их троицы раскрутился какой-то стремительный вихрь, всё исчезло: квартира, пришельцы, и его самого тоже не стало, ни рук, ни туловища, ничего. Глухая тишина да бледный приглушённый свет. Как в раннем начинающимся утре. Провал в какую-то пустоту. Но нет, он почувствовал себя: «Я думаю и вижу… чем я вижу? Меня же нигде нет. Исчезло моё тело, я его не чувствую».

Он повис в пространстве просто одной мыслью. Неизвестно где и непонятно как. Мысли есть, а его самого нет. Растворился, распался, даже пропало то, чем производят эти мысли. Нет самой думалки. Но в то же время рассуждения есть, значит, живёт. Существует. А если вместо него, Егора, остались одни думалки да рассуждения, что тогда получается? Строительство – оно понятнее: фундамент, фасад, стена… перегородки… А тут эта радиоэлектроника, микроскопическая мешанина… На диване не полежать, хотел себе еду приготовить, а куда? Жена вернётся. Интересно, квартира-то осталась? А вдруг он помер?! Тело там, а его душа бродит в горестях по белу свету. Вот так рассуждал Егор, неизвестно где и непонятно чем. Да и вообще – зачем, коли ничего нету.

– Ну что? Освоился?! – раздался чей-то ехидный голос.

– Что это? Кто! Где?! – заволновался Егор.

– Да я же! Блим.

– Блим! Что вы со мной сделали! Куда меня дели! Возвращайте обратно!

– Не переживай, Егор. Ты распался на миллиарды атомов, твоя энергия заключена в био– и электромагнитном поле, и сейчас мы совершим маленькое путешествие.

– А можно, чтоб кожа была и глаза с ушами? Не по-человечески как– то всё. А что за био?

– Всё равно ты не знаешь. Какая тебе разница. Успеешь, вернёшься обратно.

И сдвинулось всё пространство, помчалось быстрее, ещё быстрее. Понеслись блики, сполохи, световые полосы, и Егор почувствовал, что они влетают в некую раскрытую дверь. А далее начался туннель. Где по светящимся сгусточкам они продолжили свой путь. И движение завораживало, хотя и действия его были ограничены, всё равно стало легко и свободно. Хотелось показать свою прыть и желанное стремление к конечной цели. Они попали в какой-то громадный город, в котором все перемещались по определённым правилам, заходя в какие-то здания, заводы, откуда многие возвращались уже другими, с изменённой частотой движения и мощностью, а кто-то и с новым другом (такое замечательное поле, искрится дружбой и расположением поддержки и взаимопомощи). А Дзунь и Блим всегда суетились рядом, помогали ему, подсказывали. И Егор после одного из таких заводов стал заметно медлительнее, но тяжелее, сильнее, чувствовалось, как мощность распирала его разбухшие мускулы. И он всем тяжелым телом, двигаясь, наконец, влился в завибрировавший от его энергии динамик:

– А-а-а-а-а! Я свободен! Какое невероятное счастье почувствовать себя энергией слова! Тем, что многие уши будут воспринимать в своём предназначении. Я болтаю, и я болтовня! Я на празднике, на торжестве свободы слова! Даже тёща и соседка Алевтина Петровна бессильны перед моим правом выбора, что и как сказать! – неслось звуковой волной по всей квартире.

В это время Елена Герасимовна открыла дверь ключом и вошла в коридор. Дочка послала её на переговоры с зятем. Вернее, она сама приняла решение. Сами понимаете, женская сущность в семье должна немножко главенствовать, а не муж – сходил пива попить. Да и без жены нельзя правильно закрутить шуруп в стенку. Семья – одно целое. Она поставила сумку на тумбочку и принялась снимать туфли. Но одновременно изнутри квартиры послышался дикий вопль с громким продолжением: «Я свободен!»

Елена Герасимовна замерла, икнула, быстро скинула обувь и ринулась в комнату. А оттуда неслось: «Невероятное счастье! Уши будут воспринимать… я болтаю… празднике, торжестве свободы… теща и соседка Алевтина Петровна бессильны!..»

Елена Герасимовна пронеслась по комнате, не увидев никого, на кухню, в ванную, везде было пусто. А голос орал упоённо и задиристо. И только на третий раз, проходя мимо стола, тёща обратила внимание на телефон, который орал, как мегафон на демонстрации. И она сразу поняла, что её зять где-то выпивает. Для начала переговоров подобная ситуация могла оказаться роковой. Поэтому Елена Герасимовна решительно взяла телефон и суровым, чётким голосом начала давать указания:

– Егор! Говорит Елена Герасимовна! Срочно вернись домой, в семью! Прекратить все пьянки, попойки, дешёвые застолья, оставить всех своих собутыльников и идти к жене! Нет сил терпеть такого отношения к семейным устоям…

С другой стороны экрана электромагнитное поле Егор наблюдало за гневным, трясущимся лицом своей тёщи. Её губы властно и презрительно размыкались и смыкались, расширившийся пупырчатый нос периодически, в молчаливые паузы, вдыхал и выдыхал, на лбу подрагивал завиток волос, а уши покраснели. А рядом с зятем, перед экраном, вздыхали и искрились ещё два поля – Дзунь и Блим. Зять, помолчав, ответил, что его сейчас нет в теле и что он поле. На что тёща ответила сарказмом: за ними скоро приедет комбайн. Пытаясь сохранить равновесие, уже все трое стремились убедить женщину в правдивости высказанной теории. Но Елена Герасимовна осталась неумолима: чтоб Егор через полчаса был дома, а они с дочкой зайдут через час.

Вскоре Егор сидел на диване да смотрел на стол. С представителями другой цивилизации Дзунем и Блимом он распрощался и теперь думал: то ли пойти на кухню, самому приготовить что-нибудь поесть, то ли подождать тёщу с женой.

Вика Викина

г. Нижний Новгород

Гиблые земли

Что нахохлился, ворон —

младший брат?

Что ты вдаль глядишь,

не мигаючи?

Аль недоброе чуешь ты в ночи?

Только нет пути мне уже назад…

Забрели с тобой в место странное,

В место гиблое, обжитое злом.

Сердце стало вдруг – оловянное,

Льдом сковало грудь,

взяло на излом.

Утопленница

Страшно, милая, черной полночью,

Черной полночью да в лесу глухом?

Пахнет воздух здесь терпкой горечью,

Терпкой горечью да грехом.

Ветер косы рвет, ветки – по лицу,

Ветки по лицу да наотмашь бьют.

Поутру тебя поведут к венцу:

Не за милого замуж отдают…

Обещала ты и в любви клялась, —

В верности клялась тут, под ивою.

От любви своей ты не отреклась,

Лучше уж принять крест с могилою.

И течет река по немым устам,

Обнимает стан смерть холодная.

Шепчет да поет над волной туман:

«Вот теперь, краса, ты свободная!»

Потянуло враз брыдом горечи,

Мгла холодная лижет по ногам.

Все за часом час ближе к полночи,

Хрубинг-меч звенит, ластится к рукам.

Хрубинг-меч горит синим пламенем,

Сталь каленая на разрыв-траве.

Зачарован он тайным знанием,

В мандрагоровом полыхал костре.

Вышли из болот смерти воины,

И доспехи их тленом тронуты.

С человеческой плоти скроены,

Жизни нет в очах, черны омуты.

Мой клинок в руках яростно запел,

Разрубая тьму, плоть гнилую рвет.

Ворон, черный брат, видно, захмелел,

Стаю вольную он на пир зовет.

Смертью сытая, все звенела сталь,

Силе верная, кровью пьяная.

И струится свет, уходя в спираль,

Растекалася даль багряная…

Карусельщик

В старом парке пустые скамейки.

Дождик нудный прогнал детвору.

Ветер только шуршит по аллейке,

Бестолково гоняя листву.

А по парку разносятся фуги,

Где-то песню шарманка поет,

И летят заунывные звуки,

В тополях разбудив воронье…

Там горят огоньки карусели,

Все по кругу лошадки бегут.

И под вихри цветной канители

Манит к кассе раскрашенный шут.

Карусельщик в пальто обветшалом

Сед и мрачен, годами горбат,

Провожает с ухмылкой усталой

Двух ребят, что пришли в старый сад.

Медный грошик – посильная плата.

Просит младший мальчишка – давай?

За себя заплатив и за брата,

Старший шепчет: коня выбирай.

Вот несутся качели по кругу,

И смеются мальчишки взахлеб,

Корчат рожицы, дразнят друг друга,

Понукая лошадок в галоп…

Каждый круг – год вперед отмеряет,

И старик машет мальчикам вслед.

Карусель жизни блеск забирает,

И спасенья обманутым нет.

«Время кончено», клоун бормочет,

И сползают с коней старики.

Карусельщик-мальчишка хохочет,

Бросив в пыль им двоим медяки…

Прощай, мой светлый эльф

Прощай, любимый мой, прощай,

Твой путь – в далекий край.

Прощай, прощай, мой светлый эльф,

Там ждет тебя твой рай!

Там ждет тебя дворец и трон,

И вечной жизни свет!

Там будешь молод и силен

Ты много сотен лет.

На горе встретились с тобой,

На горе, на беду.

Ты будешь молод и силен,

Старухой я умру.

Я не хочу, чтоб видел ты,

Как буду увядать.

Увы, увы, я – человек,

Тебе ли то не знать?

Прощай, прощай, любимый мой,

Забудь меня, молю.

Забудь о том, как целовал,

Забудь, что я люблю,

Забудь мой голос навсегда,

Забудь сиянье глаз.

А впрочем… Нет! Не забывай!

И вспоминай о нас!

Когда устанешь ты от дел,

Мой золотой король,

Ты вспомни с грустью обо мне,

О девушке простой.

Ты вспомни тяжесть кос моих

И нежные уста…

Ну вот и парус, вот и все,

Прощай, мой принц, пора…

И тает вдалеке ладья,

Тумана тает дым…

Прости, что не призналась я:

Под сердцем бьется сын…

Безмолвие

Белый снег тихо стелется саваном,

Поле бранное скрывший от глаз,

Приоденет он воинов мрамором,

След кровавый упрячет под наст.

Кудри черные выбелит инеем,

На чело наметет серебра,

Будут очи смотреть темно-синие

В небеса, в небеса, в небеса…

И метель погребла под сугробами

Плоть людскую, щиты и мечи.

Меж могил чуть заметными тропами

Бродит Мора, вздыхая в ночи.

Ветер песню поет поминальную,

Выпив чарку хмельного вина.

Отнесет весть на сторону дальнюю,

В высь безмолвную взяв имена…

Луна

Ночь шла, рассыпая сажу,

А с неба луна упала.

Но где отыскать пропажу,

Сбежав, она не сказала.

А звездная свора рыщет,

Вернуть как плутовку в стаю?

И ветер, и звезды ищут,

На землю с небес взирая…

Быть может, спугнули волки,

Что выли, оскалив пасти?

А может, псы драли глотки,

В ночи все единой масти.

Беглянка куда укрылась?

Сорвавшись со пьедестала,

А может, она разбилась?

Когда с небосвода пала…

Но где-то в реке студеной

Осколки луны блистают.

И заново возрожденной

Она возвратится в стаю.

Оксана Гринберга

г. Рига, Латвия

Близкий контакт

На меня смотрели головы – огромные, деформированные, с выпуклыми лбами. Казалось, их с трудом удерживали слишком тонкие шеи, переходящие в худые белые тела без каких-либо первичных половых признаков. Я двигалась от одной фотографии к другой, головы провожали меня взглядами больших мультяшных глаз.

– Ты чего застряла! – рявкнула Ленка в ухо. – Пойдем, нас ждут!

– Кто ждет-то? – растерянно спросила я. Очередная Ленкина авантюра мне совсем не нравилась.

Неделю назад подруга познакомилась с молодым человеком, поразившим ее влюбчивое сердце. Он позвал Ленку на собрание местного уфологического общества. Странный тип, нашел куда девушку пригласить! Меня, после долгих уговоров и нытья, подруга притащила за компанию, чтобы не было так страшно.

Мы вошли в большой зал, где на деревянных стульях чинно сидели человек пятнадцать.

– А вот и представители прессы! – обрадовался хиленький мужичок лет пятидесяти, обладатель седой, на редкость козлиной бородки. Я сразу же окрестила его Председателем. – Отлично! Проходите, милые дамы, присаживайтесь…

– Ты сошла с ума, – зашипела я на подругу, когда занимали свободные стулья. – Какая пресса?..

– Мы же работаем в редакции, – шепотом ответила та. – Ну зайка, ну не сердись! Мне надо было его хоть чем-то зацепить… А то совсем никак…

Я удивилась. Обычно на светловолосую Ленку, обладательницу роскошного бюста и осиной талии, велись мужчины всех возрастов и национальностей.

– Позвольте представиться, – громко произнес Председатель. – Кирилл Дмитрич!

– Елена, – пропела подруга. – А это Кира. Мы журналисты…

Мы в самом деле трудились в редакции популярного женского журнала «Люблю!». Только я – в отделе маркетинга, Ленка – в бухгалтерии.

– А кто у нас герой-любовник? – тихо спросила я.

– Вот, в углу сидит. Зовут Артем… – она кивнула в сторону привлекательного брюнета. – Сейчас говорить будет!

Молодой мужчина лет тридцати вышел на середину зала. Высокий, хорошо сложенный обладатель темных глаз и уверенной улыбки заставил мое сердце забиться чаще. Я вздохнула. Жаль, Ленка первая на него запала. Судя по горящему взгляду, подруга готова не только слушать его вечно, но и отправиться покорять внеземной разум в указанном брюнетом направлении.

Артем рассказывал об аномальной зоне в Литве, недалеко от местечка Таураге. Раньше там базировались ракетные войска. После развала Советского Союза войска вывели, огромная территория с казармами, бункерами и лабораториями оказалась заброшенной.

В последнее время в тех местах возросла активность НЛО, в народе – летающих тарелок. Артем долго перечислял виды и формы, наблюдаемые над Таураге. Я украдкой зевала, придя к выводу, что внеземной разум, если он существует, тяготеет к геометрическим фигурам разных цветов и увлекается световыми эффектами.

Выловила в сумке наушники. На недовольный взгляд подруги прошипела: «Придушу!» и включила iPod. Закрыла глаза. Музыка лилась, заполняя сознание, стирая грани реальности, унося из пропахшего потом и чужим сумасшествием зала в мир, принадлежащий только мне.

– Послушай, интересно же, – Ленка вырвала из уха крохотный наушник. – Про зеленых человечков рассказывают…

Теперь бубнил хиленький председатель.

– Недалеко от деревни Травичайте были замечены странные существа… Наш контактер Надежда, – он кивнул на полную пожилую даму, сидевшую с нами в одном ряду.

Я подавила смешок. Судя по усталому, осунувшемуся лицу женщины, с выступающими прожилками кровеносных сосудов, в контакт она вступала довольно часто. Преимущественно с алкогольными напитками.

– Надежда получила информацию, что в зоне произошла высадка посланцев с Кассиопеи…

Я закашлялась. А тут весело! Не буду Ленку душить, пусть живет.

– Пришельцы довольно часто идут на контакт с местным населением… Есть свидетельство тракториста, который несколько раз видел идущую по дороге светлую женскую фигуру. Когда приближался, оказывалось, что у женщины вместо лица медвежья морда…

О, местные жители тоже частенько вступают в контакт… Вполне возможно, с галлюциногенными веществами…

– Еще одно свидетельство: к подростку тринадцати лет, игравшему в огороде, подошла высокая светящаяся фигура. Она была более трех метров высотой. Мальчик кинул в пришельца камнем…

Правильно, знай наших! Нечего по чужим огородам шастать!

– У существа в руках появился предмет, похожий на расческу. Подросток испытал чувство неконтролируемого страха и убежал в дом…

Похоже, там пьют все, причем с раннего детства… Придя к такому выводу, я вновь сунула в ухо наушник, погружаясь в мир музыки.

Вынырнула, почувствовав на себе внимательные взгляды окружающих. Ленка, оказывается, встала и что-то проникновенно вещала. «Ой, не к добру!» – подумала я, выдергивая наушники.

– Мы рады, – взял слово Председатель, – что представители прессы готовы присоединиться к нашей экспедиции…

– Что-о? – воскликнула я. На меня уставились пятнадцать удивленных лиц. – Извините, нам надо выйти! – схватила Ленку за руку. – Обсудить организационные моменты…

Подруга покорно тащилась за мной. Выйдя из зала, принялась ныть:

– Кир, ну прости, надо было раньше сказать… Давай поедем, а? Я тебе сиреневое платье подарю…

– Ты мне его и так даешь носить, – я тащила Ленку в туалет. Не душить же рядом с портретами представителей внеземных цивилизаций! – Блин, подруга, ты вообще потеряла ум, честь и совесть, причем одновременно!

– Я с тобой на концерт схожу, – уговаривала Ленка. – На твой этнорок…

– Минимал техно, – автоматически поправила название любимого направления в музыке. – Сдалась ты мне на концерте, весь вечер ныть будешь…

– Я тебе туфли дам поносить… «Маноло Бланик»…

Ого, она достала козырную карту… Неужели брюнет так зацепил? Туфли и в самом деле фантастические, на них ушла почти вся Ленкина мартовская зарплата.

– А я зачем нужна, не понимаю? У тебя любовь, так и поезжай с ним.

– Так он не в курсе, что у меня любовь… – вздохнула Ленка. – Я в полевых условиях найду к нему подход. Кирочка, Кирюсенька, ну поедем…

– Людмила Геннадьевна нас не отпустит, – радостно сообщила я. – У тебя – баланс, у меня – рекламная компания!

К моему ужасу, главный редактор неожиданно заинтересовалась экспедицией, похвалила за инициативу. В апрельский номер срочно поместили анонс предстоящей поездки двух смелых корреспонденток в аномальную зону. Ленка летала на крыльях любви, я мрачно оформляла шенгенские визы.

И вот мы стояли на перроне, ожидая поезд на Вильнюс. В поездку отправились десять человек: Председатель, Артем, контактер Надежда, трое хмурых субъектов, представившихся инженерами-экспериментаторами, экстрасенс и ясновидящая. Ну и мы с Ленкой… Отличная компания для визита к психиатру, надеюсь, на групповые посещения скидки…

Столик плацкартного купе тотчас заставили едой и бутылками с вином. Из недр походных рюкзаков вынырнула гитара, ожила в руках одного из инженеров. Разговоры велись о перипетиях контактов с внеземными цивилизациями. Ленка заняла стратегическую позицию рядом с Артемом, мне стало скучно.

Сославшись на усталость, залезла на верхнюю полку и включила iPod. Мимо проносились зеленеющие весенние леса, маленькие опрятные деревушки… Музыка, созвучная настроению, вибрировала в наушниках. Переплетались звуки, образуя ритмы, рассыпались на ноты… Хорошо бы влюбиться, как Ленка! Мне двадцать четыре, на внешность грех жаловаться, а все еще одна… Артем мне нравился, но у нас с подругой договоренность: Ленка увидела его первой, теперь это ее территория…

На следующее утро приехали в Вильнюс. Теплое майское утро радовало свежестью и запахом распустившейся сирени. На привокзальной площади ждал старенький Икарус, чтобы отвезти к зоне предполагаемого контакта. Загрузились.

– Ну, я пошла, – сказала Ленка, поднимаясь с места. Пересела ближе к Артему. Вновь вынырнула гитара, затянули меланхолическую песню о «Золотом городе». Симпатичный инженер откровенно мне улыбался… Я вздохнула и отвернулась. Не мой герой… На свободное место рядом бухнулась Надежда.

– А можно к вам? – радушно спросила она. – Кирочка, вы так свежи этим утром! Молодость, молодость… Где мои двадцать?..

Я улыбнулась в ответ.

– Вообще-то, мне двадцать четыре.

От Надежды пахло лаком для волос и духами «Рижская Свежесть», которые так любила моя мама.

– Не бойтесь, я не буду вас мучить разговорами о контактах. На месте сами разберетесь. Давайте просто поболтаем?

– Расскажите, как вы попали в группу? – попросила я. Похоже, придется писать материал о поездке самой. От Ленки можно ожидать лишь эссе: «Как соблазнить брюнета в полевых условиях».

Надежда с детства слышала Голос. Сначала он приходил во сне, затем стал являться наяву. Ее пытались лечить, но, видя, что девочка вполне адекватна и хорошо учится, оставили в покое. Голос стал лучшим другом, помогал с уроками, давал советы в сложных ситуациях. Однажды признался, что является посланником с другой планеты… Надежда удивилась. Я бы на ее месте давно прибежала к психиатру за чудо-таблетками… Но она нашла группу уфологов, среди которых не чувствовала себя сумасшедшей.

– Кирочка, а можно на «ты»? – женщина улыбнулась.

Я кивнула.

– У тебя тоже есть способности к контакту. Мне об этом сказал Голос.

Ужаснулась… Они что, меня обсуждали?..

– Думаю, вы ошибаетесь, – пробормотала я.

– Нет-нет! Голос всегда прав… Ты – очень тонкий и чувствительный человек, увлекаешься чем-то, что они считают божественным проявлением…

Музыкой?

– Ты не должна бояться контакта, – продолжала Надежда. – В любой момент можно разорвать связь. Я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось…

– Расскажите мне про вашу группу, – попросила я, уходя со скользкой темы. Ни с кем в контакт вступать не собиралась! Если только с Артемом, да и то, он – собственность подруги…

– У нас много интересных людей. Вот Петрович – народный целитель, к нему очереди на несколько месяцев вперед, – с энтузиазмом начала Надежда. – Лана – ясновидящая, работает в гадальном салоне. Артем…

Интересно, какой диагноз у Ленкиного брюнета?

– Он выходил на контакт с внеземным разумом из созвездия Ориона…

Так, пора срочно спасать подругу!

Надежда болтала без умолку, рассказывая об уфологическом движении и последних экспедициях. Я тихонечко засунула наушник в ухо и выпала из реальности, погружаясь в другую, привычную, где не было пришельцев из других планет, где происходящее ясно и открыто, как альбомный лист с натюрмортом.

После трехчасового блуждания по лесу, мы вышли на большую поляну неподалеку от заброшенных корпусов воинской части.

Палатки ставили мальчики, девочки собирали хворост. Надежда готовила обед на костре. Я вызвалась ей помогать, проникнувшись симпатией к женщине с Голосом.

Мужчины доставали тяжеленные приборы, открывали персональные компьютеры, раскладывали на солнце пленки, состоящие из множества блестящих зеркальных кусочков.

– Что это? – спросила я у Председателя.

– Солнечные батареи нового поколения, – ответил он. – Собственная переносная электростанция…

Заметив мое изумленное лицо, весело добавил:

– Техника так далеко шагнула вперед, что многие не в состоянии догнать! И я не исключение…

Майский вечер принес приятную прохладу. Активизировались комары. Я накинула тонкую куртку, щедро намазалась противомоскитной мазью. Села у костра, достала блокнот для записей. Мыслей хватило на пару предложений. Все вокруг были при деле. Мужчины дежурили у загадочного аппарата. Ленка крабом вцепилась в руку Артема, делая вид, что ее интересует устройство по фиксированию напряженности электростатического поля. Надежда с Ланой ходили по лагерю с кусками проволоки в руках. Проволока время от времени дергалась, словно в приступе эпилепсии, затем начинала вращаться с огромной скоростью.

Захлопнув блокнот, вернулась в нашу с Ленкой палатку. Заползла в спальник, включила музыку, закрыла глаза.

– Кир, проснись! Ну, просыпайся же! – подруга трясла за плечо. Наверное, я все же задремала. – Блин, Кирюсь, там такое…

Фонарик дергался в ее трясущихся руках.

– Что там? – пробормотала сонно. – Нападение амеб из созвездия Черного Орла?

– Ты должна это видеть!.. Ну скорее же, – она тащила меня за руку. Я вылезла из спального мешка, порадовавшись, что уснула в одежде. Поползла за Ленкой к выходу.

На звездном, чистом небе творилось светопреставление. Яркой россыпью носились светящиеся шары, постоянно меняя формы – превращаясь в эллипсы, треугольники, квадраты, отделяясь друг от друга, затем сливаясь в огромный шар. Давящая тишина пугала больше, чем происходящее в ночном небе. Я слышала лишь тяжелое дыхание подруги за спиной.

– Кир, что это? – шептала она. – Ну что за ерунда?

– Наверное, летающие тарелки…. – пробормотала я. – А может, демонстрация силы американских ВВС…

– Мне страшно… – заскулила Ленка.

В неясном свете от костра я видела, как мужчины деловито крутились возле приборов. Мелькали вспышки камер. С разинутыми ртами стояли, похоже, только мы с Ленкой. Надежда и Лана, замерев неподалеку, тянули к небу руки, делая странные пассы.

Затем я услышала музыку. Странная, завораживающая, самая красивая из когда-либо существовавших на Земле. Она текла мимо меня, через меня, как полноводная река посреди пустыни. Переливы мелодии окутывали, лишая возможности сопротивляться, манили, звали за собой. Я закрыла глаза, погружаясь в божественные звуки. Затем пошла…

– Ты куда? – взвизгнула Ленка. – Кирюсь, ты меня пугаешь!..

Я шла к Источнику. Туда, где рождались звуки, переплетаясь в могучий поток, из которого не хотела выходить, в котором могла существовать вечно…

– Пусть идет, – откуда-то издалека, словно из тумана, в сознание проник срывающийся голос Надежды. – Это контакт…

Я шла по ночному лесу, увлекаемая музыкой. Переступала через ветви, обходила овраги, перелезала через поваленные деревья. Источник, казалось, находился рядом. Я не видела в ночной темноте, но ощущала его присутствие. Он пульсировал, бился, словно сердце живого существа. Музыка вела, не давая сбиться с пути. Наконец я остановилась.

Впереди находилась светящаяся сфера размером с одноэтажный дом, голубые сполохи пробегали по ее поверхности. Внутри я различала контур тонкой фигуры, похожей на человеческую… Сфера вибрировала в такт музыке…

Я подошла ближе… Хотелось дотянуться до нее, до существа, поблагодарить за чудесную музыку, что подарили мне… Страха не было, разве может причинить вред то, что рождало столь великолепную мелодию? Я протянула руку, касаясь вибрирующей поверхности… Больше ничего не помню.

Щелчком включилось сознание. Ужасно болела голова, тело ломило. На долю секунды пожалела, что пришла в себя… так быстро. Открыла глаза. Я лежала в палатке, и подруга сидела рядом. Сквозь затянутое пленкой окошко проникал тусклый утренний свет.

– Ну ты напугала меня! – нервно сказала Ленка. Я пошевелилась и застонала.

– Очнулась, – подала голос Надежда. Что она здесь делает? – Как чувствуешь себя, деточка?

– Как сказать, чтобы никого не обидеть, – пробормотала я. Слова давались с трудом, во рту пересохло. – Ужасно голова болит… Там, в рюкзаке таблетки…

– Зачем таблетки? – удивилась Надежда. – Сейчас Петровича позову. Он же целитель…

Она поползла к выходу, затем остановилась, повернулась ко мне:

– Кирочка, не переживай! Первый контакт, он забирает много сил… Но ведь было фантастично?

Я кивнула и поморщилась от головной боли.

– А что вообще было? – переспросила Ленка, когда Надежда выползла из палатки… – Ты зачем в лес побежала?

– Музыка… – пробормотала я. Рассказывать о происшедшем не хотелось. – Самая красивая, которую когда-либо слышала…

– Да ну вас! – рассердилась подруга. – То Артем с дурацкими приборами носится, то ты по лесам бегаешь!..

Она решительно поползла к выходу. Наверное, курить, чтобы успокоить нервы. Откинулся полог, ее место занял Семен Петрович, собственный целитель экспедиции. Бородатый, деревенского вида мужчина присел рядом, пощупал пульс.

Ну, что имеем? – произнес он, заглядывая мне в глаза… – Пробой контура ауры, энергетическое истощение… Но ничего, ничего… И не такое бывает…

– А какое бывает?..

– Случалось, и день без сознания лежали после первого контакта. Но потом привыкаешь… Дальше пойдет легче. Закрой глаза!

– Не собираюсь привыкать, – пробормотала я, но глаза закрыла.

Жар от его рук забирал боль, уносил усталость. Через несколько минут Петрович ушел, посоветовав хорошенько выспаться. Я лежала в палатке, ожидая Ленку. Хотелось спать, сбежать домой и вновь услышать прекрасную музыку… Кто-то заполз в палатку, сел рядом. Я открыла глаза…

– Привет, – сказал Артем. – Как себя чувствуешь?

Я удивилась. Вообще-то, по сценарию сейчас он должен утешать подругу, но, похоже, кто-то плохо выучил роль.

– Уже лучше… Петрович заходил, голова больше не болит.

– Он молодец, – похвалил Артем. – Расскажи, как это было…

Я взглянула в темные, как ночь, глаза мужчины. Какой же красивый… Почему так тянет к тому, что нельзя?

– Сначала была музыка, самая прекрасная и совершенная из того, что когда-либо слышала… Я пошла к источнику… Дошла до странной сферы… Внутри увидела светящееся существо, похожее на человека. Мне показалось, он протягивает руку… Я коснулась сферы и очнулась уже в палатке.

Краткий пересказ, не передающий истинных ощущений…

– Мы беспокоились… Я очень беспокоился, – признался Артем. – Но Надежда запретила идти за тобой, говорила, что помешаем контакту… Мы с Кириллом все же пошли. Я нашел тебя уже без сознания. Прости…

Он взял меня за руку. Я хотела отобрать, разрушить атмосферу доверия и ощущение… близкого контакта между нами. Не смогла… Да простит меня Ленка!

– Кир, знаешь, у меня однажды был похожий опыт… Всего один раз, но это один из самых прекрасных моментов моей жизни…

Раздвинулся полог палатки. У нас что, Дворец Съездов? На меня удивленно смотрела подруга, удивление на ее лице сменилось недоумением… Вот черт, Артем держал мою руку в своей!

– Вы как-то быстро договорились! – прошипела она.

– Лен, постой! Ты неправильно поняла!..

Но она уже исчезла из палатки.

– Мне кажется, она все поняла правильно, – улыбнулся Артем, внезапно прижимая мою руку к губам. – Давно хотел тебе сказать, но… получилось вот так.

– Уходи, – попросила я, отнимая руку, сдерживая слезы. – Сделаем вид, что ты ничего не говорил, а я не слышала…

Он покачал головой, наклонился и коснулся губами моей щеки. Не знала, что прикосновение может быть таким… пронзительно чувственным.

– Отдыхай, – сказал Артем, – все идет так, как и должно… Это ведь зона, за нами присмотрят…

Весь следующий день Ленка со мной не разговаривала. Я ходила за ней, уверяя, что между нами ничего не было, пока сама в это не поверила. Артема всячески игнорировала. Мужчин много, а подруга у меня одна. Будут еще… Артемы. От этой мысли становилось плохо, хотелось выть на Луну. Луны не наблюдалось, лишь солнце жарило по-летнему.

Вечером мы сидели около костра, ожидая повторения вчерашнего. Но приборы молчали, рамки в руках экстрасенсов уныло покачивались от порывистого ветра, не фиксируя аномальной активности. Пожелав всем спокойной ночи, я отправилась в палатку. Пришла Ленка. Мы усиленно делали вид, что спим… Наконец тяжелую тишину нарушил голос подруги.

– Я тут подумала, – начала она. – В общем, если он тебе нравится – забирай! Не нужен он мне, фрик полнейший… А тебе как раз подойдет, – она хмыкнула. – Вижу, как вы друг на друга смотрите… Мурашки бегают, то ли от радости за вас, то ли от зависти…

– Лен, у нас ничего не было, – сотый, а может, тысячный раз повторила я. – Завтра он обязательно…

– Завтра я домой поеду, – решительно перебила подруга. – Так что оставляю его в полнейшее распоряжение.

Она застегнула до конца спальный мешок и отвернулась. Я лежала, открыв глаза, думая над ее словами, пока незаметно уснула.

Меня разбудила музыка, доносившаяся снаружи. Она вновь звала за собой. Я тихо выползла из спальника, чтобы не разбудить подругу, выглянула из палатки. На светлеющем небе россыпью носились светящиеся шары, бросая неровные блики на еще ночной лес. Костер давно догорел. Похоже, все спали, хотя музыка звучала громко. Я выползла из палатки и пошла на зов.

Я шла вперед, чувствуя, как впиваются маленькие камни и хвоя в босые ноги. Музыка уносила волнение и тревогу. Сфера находилась на берегу ручья, ближе, чем в первый раз. Я бесстрашно дотронулась рукой до ее поверхности. Почувствовала приятное покалывание в ладони и кончиках пальцев. Сфера внезапно раскрылась, приглашая войти. Внутри находилось странное светлое существо, похожее на тех, что я видела на фото. Только, в отличие от мультяшных глаз, на меня смотрели мудрым, понимающим взглядом.

Помедлив, я ступила вовнутрь. Повернулась и увидела, как стенки сферы смыкаются за моей спиной. Тонкое, высокое существо тянуло ко мне четырехпалую руку… Внутри сферы билась, бушевала музыка. Мы парили, подхваченные ею, окруженные разноцветными сполохами света. Я доверчиво протянула руку. Наши пальцы соприкоснулись….

– Кира, Кирочка, – мужской голос. – Приди в себя! Очнись…

Он не приказывал, он просил, умолял. Я слышала тревогу и боль. Открыла глаза.

Надо мной склонился Артем.

– Все в порядке, – пробормотала я. – Все хорошо…

Оказывается, я лежала на полянке, на одеяле, в тени большого дерева. Судя по солнечному свету, уже далеко за полдень.

– Слава Богу! – Артем подхватил на руки, не стесняясь, прижал к груди, поцеловал в макушку, в щеки, глаза. – Господи, как ты нас напугала! Мы искали тебя всей группой! Нашли, опять без сознания! Почему не сказала, что уходишь?

– Музыка, – призналась я. – Я вновь услышала музыку. Она звала меня…

– Два контакта за короткое время, – покачал головой Петрович, присаживаясь рядом на одеяло. – Девочка, ты себя угробишь…

– Больше никаких ночных похождений! – рявкнул Артем. – Жить будешь в моей палатке! Не обсуждается!

Я смотрела на него, он на меня… Мы, подозреваю, думали об одном и том же. Какие возражения, когда в сознании билась, пульсировала лишь одна мысль – как дожить до этой ночи?

Петрович приложил руки к моей больной голове. Тепло потекло, снимая усталость и тревогу… Тревогу? Что-то важное случилось в сфере, это существо… Оно сказало что-то важное, тревожное…

– Эй, влюбленные! – крикнула Ленка. – Слушайте, а меня кто-нибудь проводит до ближайшего автобуса? Хочу на вечерний поезд успеть!

Поезд! Что-то связанное с поездом!

– Артем… мы должны уезжать! – пробормотала я. – Срочно, сегодня же! Случится что-то плохое, связанное с поездом и этим местом…

Он молчал, слушая меня. Жестом позвал Председателя, крутившегося около костра.

– Я… у нас был контакт, – продолжила я под внимательными взглядами мужчин. – Это существо… Просил передать… Мы должны срочно покинуть зону! Они тоже закончили исследования и улетают. Здесь есть что-то такое, что должно быть стерто с лица Земли. Он мне показал картинку, но я не поняла… Бункер или что-то еще…

Зажмурилась. Неделю назад я бы определенно побежала к психиатру за таблетками… Но сейчас мне хочется, чтобы мне поверили!

– Этот лес в ближайшее время будет уничтожен, – выдохнула я.

Подошла Лана, молодая гадалка салона «Кассандра». Достала колоду Таро, раскинула на пестром платке, стянутом с шеи.

– Тринадцатый аркан, перевернутый, – бормотала она, тонкие пальцы бегали по раскладке, едва касаясь потертых карт с выцветшими картинками. – Бедствие, разрушение… Даже смерть…

– Собираемся! – сказал Председатель, поднимаясь. – Причем быстро…

Прилив благодарности затопил меня. Эти люди… они поверили мне!

Через два часа, сложив приборы и собрав палатки, наша экспедиция двинулась в сторону ближайшей деревни. Мы попытались предупредить жителей, но никто не поверил. Доказательств, кроме смутных воспоминаний о контакте и перевернутой карты с фигурой в черной рясе, сжимающей в руке косу, у нас не было.

Вечером, когда мы подъезжали на автобусе к Вильнюсу, на железнодорожной ветке Таураге-Шауляй столкнулись два грузовых поезда. Перевернулся состав с нефтью, следовавший на нефтеперерабатывающий завод в Мажейкяй. Несколько деревень эвакуировали, объявили экологическую катастрофу. К счастью, из местных жителей никто не пострадал.

Три месяца спустя

Я сидела на стуле, вставив в уши наушники, и усиленно делала вид, что слушаю, о чем говорил Председатель. Я чувствовала себя абсолютно счастливой. Мы с Артемом собирались пожениться в конце сентября, затем отправлялись в путешествие в Египет.

Артем толкнул локтем, я виновато вытащила наушники. Заметил!.. Он шутливо погрозил пальцем. Мы присутствовали на собрании в нашем уфологическом центре. Мне нравилось быть рядом с друзьями.

– Пришло еще два подтверждения, – бубнил Председатель. – От контактеров из Москвы и Симферополя… Да, космический корабль находится именно под пирамидой Хефрена… Сейчас мы работаем над тем, чтобы получить разрешение на раскопки…

Голос председателя вгонял в зевоту. Вряд ли дадут разрешение копать под архитектурным памятником… Но мы все равно отправлялись с друзьями в Египет… И, может, вблизи пирамид я вновь услышу чудесную музыку, и из светящейся сферы протянет четырехпалую руку неизвестное, но прекрасное существо…

Ольга Грэйс

г. Ростов-на-Дону

Джели

или (архитектурные казусы)

Часть 1

Каждая временная эпоха отражается архитектурными творениями в облике городов. Особая динамичность процесса строительства наблюдается в мегаполисах. Время стирает с лика крупных городов домики, возведенные на скорую руку, оставляя для потомков монументальные постройки.

В XX веке архитектурное развитие пошло в сторону симбиоза. Если Архитектура как скульптура родила Гауди и Ле Корбюзье, то Архитектура как инженерия породила направления функционализма и хай-тека, который вошел в моду с 1980-х гг. Так называемые «банковские соборы», подчеркивающие имидж крупных коммерческих фирм, демонстрируя престижность и дороговизну, теперь не удивляют привычного глаза жителей. Но вот архитектурные направления био-тек и эко-тек, рожденные хай-теком с 1990-х г.г. на Западе, только сравнительно недавно стали приживаться в отечественной архитектуре.

* * *

В пятницу после ужина я предложила мужу: «Давай сходим завтра на экскурсию в новый недавно открывшийся торговый центр, посмотрим на эту «лягушку». Даже если в субботу будет хорошая погода, все равно на дачу ехать бесполезно, там после дождей грязь, ногой не ступить. Не пропадать же выходному? Возьмем с собой внука, ему тоже интересно будет». Муж, пожав плечами, сказал: «Ну, как скажешь. Если хочешь, поедем, посмотрим, чем отличается этот Центр от других, которых понастроили в каждом районе города».

Благодаря СМИ многие знали, что именно это здание было конструктивно оригинально и не шло ни в какое сравнение со всеми существующими, имеющими форму примитивных ангаров. Не прошло и года, как на месте задекорированной балки в центре города быстро выросло строение, сочетающее в себе признаки симбиоза архитектурных стилей: био-тека, поскольку своим видом сверху оно напоминало лягушку, устроившуюся на дне «гнилой балки», как называли это место в народе, и хай-тека, с применением характерных форм и материалов, таких как кубизм, конструктивизм, стекло и бетон.

– Кстати, я как-то читал в местной газете мнение специалистов, что копирование природных форм не приносит положительных результатов, так как в архитектурных сооружениях появляются нефункциональные зоны, – вспомнив, добавил к сказанному муж.

– Но в этом здании присутствуют еще и признаки архитектурного функционализма, – не соглашалась я с наличием каких-то там зон. – Когда проезжаешь мимо по проспекту, то явно просматриваются характерные стандартные секции, а торцы здания выходят к улице, – аргументировала я.

– О, бабушка села на своего конька, удивляя нас познанием архитектуры, – заметил внук, собираясь ложиться спать.

Я поймала себя на мысли, что озвученные мужем «зоны» зацепились в подсознании, а мой мозг уже плодил аллегории, связанные с этим словом: «А ведь этот Центр стоит в балке – зоне энергетического разлома, недаром наши предшественники обходили стороной это место, назвав низину «гнилой». К тому же научно установлена возможность определенного рода излучений, исходящих из подобных мест, способных оказывать влияние на мозг человека.

Мои тревожные подозрения как всегда развеял муж, когда я с ним поделилась, недаром при случае я называла его «кладезь знаний».

– Еще писали, что при его проектировании использовались уникальные технологии, – добавил он, чтобы успокоить меня.

– Чем же они уникальны? – опередил своим вопросом внук – любознательный школьник.

– Да вот, говорили, что московские проектировщики придумали там какой-то лифт наподобие стебля растения, с овальными пустотами. Также при строительстве коридоров, названных в народе «лягушачьими лапками», применялись технологии перспективного направления, заимствованные у глубоководных моллюсков. Какие-то слоистые конструкции, т. е. чередование жестких и мягких пластин. Если треснет жесткая пластина при деформации почвы, учитывая грунт низины балки, то за счет мягкой трещина не пойдет дальше.

– Видишь, как интересно, а ты еще сомневаешься, ехать завтра нам туда или нет, – подвела я черту в конце разговора.

Часть 2

В центральном холле было людно. Все, включая нас, словно слепые котята, плохо ориентировались внутри этого огромного строения, уходящего тремя этажами вниз и возвышающегося большей своей частью над землей, к тому же распростершегося еще по обе стороны четырьмя рукавами. Сам Центр представлял собой комплекс торговых, развлекательно-увеселительных и бытовых услуг. Прочитав длинный перечень указателей, которые постоянно путались в голове, мы, как и все, направились к лифту, рядом с которым образовалась внушительная очередь. Кто-то сказал, что второй подобный лифт тоже работает, хотя еще официально не введен в эксплуатацию. Кстати, в Центре только приступили к освоению площадей. Несмотря на то, что заполненные помещения ждали своих посетителей, параллельно продолжали еще вестись отделочные работы в других залах. Одна молодая чета, не желая долго стоять в очереди, направилась искать второй лифт. Немного помешкав, и мы за ними. Когда повернули за угол коридора, лифт уже закрывал створки дверей за нашими предшественниками.

– Жалко. Не успели. Надо было попросить подождать, – досадливо заметила я.

– Да пусть едут, зачем тесниться. Зато людей здесь нет, – ответил муж.

По всему было видно, что эта тыльная часть холла находилась в стадии отделки, однако рабочих не было, возможно, у них был тоже выходной. Вскоре лифт открыл перед нами невзрачные черные металлические створки, впуская в такие же неприглядные свои маленькие внутренности нас троих, не считая маленькой пушистой черной собачки, которую мы часто брали с собой, идя на прогулку.

Вместо привычных цифр с номером этажа, на щитке лифта были кнопки со значками. Среди них узнаваемый знак «приблизительно» в виде двух волн, точка в квадрате, кружок на палочке, буква G и еще более замысловатые и неузнаваемые.

– Что за модернизм? Куда давить-то? – соображала я в нерешительности.

– Нашла проблему? Отсчитай снизу нужный номер этажа и дави. Не успели, наверно, еще нарисовать цифры. Тут все «недострой». Слишком рано они его открыли. Лишь бы отрапортовать, – ответил муж.

Нажала пятую снизу кнопку с кружочком на палочке над двумя волнистыми линиями в надежде попасть на пятый этаж, следуя указателю в фойе холла, двери тут же сомкнулись, и мы в темноте из-за отсутствия в нем освещения быстро переместились. При этом кабинка дернулась, странно сотрясаясь, приостановилась и стремглав двинулась опять, почему-то повалив нас в левую сторону. Не успела я произнести вслух: «Боже. Что это было? Мы же вверх, но почему чуть не упали влево?», – как показался просвет через открывающие двери нашего средства передвижения.

* * *

– Странно, администрация, составившая указатель внизу, явно что– то напутала. Где обещанный комплекс бутиков с фирменными товарами? – недоумевала я.

– Может, их здесь только начали размещать, – предположил супруг.

Мы оказались в коридоре, окаймленном с обеих сторон прозрачными перегородками, которые разделяли помещения на сектора.

– Вон, видишь, уже подготовлены залы для твоих бутиков, – указал муж на них.

– Что-то непохоже. Смотри, там справа люди в синих халатах что-то делают, склонившись за маленькими станочками, сидя за столами, установленными в ряд. Вон там, за стеклом в другом помещении, впереди слева, расставлены непонятные большие приборы, – не соглашалась я с мужем, двигаясь по коридору, крутя головой то направо, то налево, – это больше похоже на какой-то цех. Тебе не кажется, что в этом центре много странного?

– Ладно, любительница загадочного, пошли отсюда. Сама давила на кнопки в лифте, а теперь удивляешься, куда нас завезла, – с примесью доли юмора постарался, как обычно, снять с себя ответственность мой благоверный.

– Но на каком же мы этаже? – продолжала я размышлять вслух. – Держи собачку, и ждите меня здесь, а я спущусь пешком этажом ниже для ориентации, – предложила своим родным, увидев лестницу в конце коридора, чтобы опять не наугад нажимать странные кнопки.

* * *

Передо мной любезно распахнулась стеклянная непрозрачная дверь, как только я оказалась этажом ниже, легко и быстро сбежав по широкой лестнице. Не увидев номера этажа на лестничной площадке, я шагнула в открывшееся пространство и замерла от неожиданности. Чудеса продолжались.

Широкий, почти квадратный по размерам холл был весь заставлен рядами детских кроваток. Чистота и порядок в сочетании с бело-голубыми тонами помещения, начиная от темно-голубых стен, включая бледно-голубые маленькие одеяла на белых кроватках, шокировали меня настолько, что я стояла в полной нерешительности что-либо предпринять. «Не понимаю! Теперь вся эта картина визуально имеет сходство с домом малюток или детским отделением в больнице. Тихо и никого. Интересно, что там, под детскими одеяльцами?» – молча анализировала я ситуацию.

Вдруг зашевелилось голубенькое покрывало на ближайшей ко мне кроватке, и маленькие ручонки, медленно стягивая его, рождали передо мной образ детской головки. Вскоре некий светловолосый ангел беззвучно взирал на меня, подкупая своей грустной улыбкой. Подняв ручонки, обращенные ко мне, по виду двухлетний ребенок словно просил забрать его отсюда. Мое сердце дрогнуло, и я потянулась к этому созданию. Но тут из узкого коридора с противоположной стороны помещения вошла строгая патронажная дама, то ли медсестра, то ли воспитатель, сложно определить, не зная статуса данного учреждения. На ней был голубой халат и синяя шапочка, которые обычно носят медики. Резко и властно она приказала мне немедленно покинуть эту комнату, жестом указывая на узкий коридор, откуда сама появилась. Ее широко раскрытые глаза одновременно демонстрировали недоумение по поводу моего здесь появления. Гипнотический тон женщины повлиял на мой рассудок, как я позже объясняла свое поведение, иначе почему вдруг, повинуясь ей, я быстро засеменила по указанному направлению, а не вернулась туда, откуда пришла. Проходя мимо нее, я спиной ощущала сверлящий угрожающий взгляд, придавший мне ускорение. В плохо освещенном коридоре быстро по обе стороны проносились, не оставляя следа в памяти, картины в рамочках с синей подсветкой на стене, усиливая впечатление загадочности места, которое я быстро покидала.

Когда опять сами открылись двери из толстого гладкого материала матового цвета, я вышла на вечернюю широкую городскую улицу. Теперь уж точно ничего не понимала, а в голове играли в чехарду противоречивые мысли: «Почему уже вечер? Как же мои, и где они? Что это было?» и т. п. На освещенной фонарем безлюдной остановке стоял автобус. «Быстрей, а то уедет. Надо поспешить домой, там мои заждались, волнуются, куда я пропала», – размышляла я, подбегая к модерновому автобусу на высоких колесах, все еще окончательно не осознавая разумность происходящего. Стоило войти и сесть на свободное сидение, как транспорт бесшумно и быстро поехал, словно ждал именно меня. Огни реклам и фонарей мелькали по обе стороны автобуса в основном оттенками красного цвета, которые вывели меня из состояния заторможенности, в котором я пребывала после того, как двери коридора закрылись за моей спиной.

«Какой номер этого маршрута?» – вдруг опомнившись, поинтересовалась я, обращаясь к женщине на первом сидении. Она не ответила. Покрутившись по сторонам, не узнавая район, возможно, из-за быстро сменяющегося городского пейзажа, завуалированного вечерними сумерками, я испугалась: «Почему он едет так быстро и без остановок?»

Вскоре, повернув на совсем темную улицу, водитель остановил свой транспорт и открыл двери. Со мной вышли еще две женщины с передних мест. Осмотревшись, я схватилась руками за голову, желая завыть долго и протяжно. «У меня едет крыша», – многократно повторялась в голове мысль, облеченная в словесный молодежный сленг и, словно мини-торнадо, готовилась сорвать эту «крышу», т. е. голову. А было от чего. Теперь я находилась на улице, замощенной гладким булыжником. Вокруг каменные дома с такими же заборами и тусклыми фонарями, над сводами тяжелых калиток, освещающими лишь вход в эти монолитные миникрепости.

Пока я, как загнанный волк, озиралась по сторонам в этом мире, напоминавшем средневековье, мои спутницы уверенно шли вперед. С мыслью, что они знают, «куда» и «где», глядя на их спокойствие, я побежала за ними и почти догнала, как вдруг слева из-за поворота показалась женщина в черной накидке. Она взяла под руку ту, которая выглядела моложе и имела внешнее сходство с цыганкой, подмеченное мной еще в автобусе, и повела ее в тот переулок, откуда пришла. Мы, не проронив ни слова, стояли и смотрели вслед уходящим. Оставшаяся женщина лет около пятидесяти чисто славянской внешности, облегченно выдохнув: «Ну что ж, теперь и мой черед», – уверенно пошла вперед. Я стояла, пытаясь все– таки осознать происходящее, смотрела на удаляющийся ее силуэт в этой исторической тьме, и поняла, что мне надо «делать ноги», пока не поздно.

Как хорошо, что я успела стремглав заскочить на ступеньку отъезжающего автобуса, с силой выдохнув:

– Назад, слышишь, назад! Куда ты меня завез? Мне домой надо!

Водитель невозмутимо ответил, закрывая двери:

– Человек – хозяин своей судьбы. Делать выбор – его право. Главное – очень захотеть.

Все мои последующие вопросы в негодующем тоне он игнорировал, лишь скупо добавил, когда я выдохлась:

– Я чувствовал, что Вы сюда как-то случайно попали, поэтому ждал.

Выпустив меня у самых дверей одного из нескольких входов в Торговый Центр, водитель подарил на прощанье добрую улыбку.

* * *

Я опять металась по непонятному пустому помещению в поисках лестницы в надежде вернуться к тому месту, где оставила своих. Обнаружив в одной из ниш стены лестничную площадку, я быстро преодолела один марш за другим, с трудом переводя дыхание. От волнения сбилась со счета открываемых дверей, ведущих на этажи. Когда увидела оставленных в ожидании своих родных, заглянув за угол очередного этажа, муж произнес, как ни в чем не бывало:

– Ну, узнала номер этажа?

Мы возвращались к лифту, а я молчала, мне казалась, что я нахожусь одновременно в двух не совмещающихся состояниях: эйфории – счастье и восторг, что нашла своих, – и некой прострации – расслабленности и упадка психической активности от непонимания ситуации.

– Что это ты сама не своя? – спросил муж, заходя в лифт. – Нажимай. Куда едем сейчас? Или пошли уже домой?

– Домой. Как я хочу домой! Но туда надо еще попасть, – думала я, не желая разговаривать. Меня не покидало чувство, что осуществить это будет не просто, и надавила, не глядя, нижнюю кнопку лифта с нарисованной буковкой «G».

* * *

Когда двери лифта открылись, собачка в руках внука, подергивая на весу лапками, радостно тявкнула, обрадовавшись возможности побегать на свободе. Внук проканючил:

– Так что, бабушка, мы уже идем домой?

– Сомневаюсь, – ответил муж, стоя с удивлением, осматривая улицу, на которой мы оказались, выйдя из лифта. – Ничего не понимаю, где мы?

Таких улиц в нашем городе я не видела: узкая, чистенькая, окруженная аккуратненькими домиками, плотно стоящими друг к другу с уходящими вверх остроконечными крышами. Деревьям и тротуарам тут не нашлось места, учитывая ее ширину. Собачка, спрыгнув вниз, побежала вперед, мы за ней, а когда ее поймали, не увидели позади себя ни здания Центра, ни злополучного лифта, доставившего нас сюда. Все вокруг свидетельствовало об отсутствии каких-либо признаков привычного мира.

– М-м-м… да! – изрек мой муж, топчась на месте.

Я, уже адаптированная к происходящим метаморфозам, дернула за рукав мужа, выводя его из оцепенения:

– Пошли.

– Куда? – проронил он минуту спустя.

– Вперед, искать выход. Сам говорил, что выход есть всегда.

Улочка прибалтийского типа, закругляясь налево, тянулась с небольшим уклоном вниз. Муж шел быстро, возможно, от перевозбуждения, а мы еле поспевали за ним. Вскоре поравнялись с человеком, неспешно следовавшим впереди в том же направлении. Он был похож на викария, первое, что пришло мне в голову, учитывая его облачение.

– Давай спросим его, – обрадовалась я, увидев местного жителя.

– Не надо, пошли быстрей, – сопротивлялся муж, почему-то отвергая мое предложение, но я не послушалась.

– Скажите, что это за место? – остановилась я напротив священнослужителя. Его оценивающие глазки просканировали нас, и он, демонстрируя еле заметную появившуюся улыбку, показал налево, предложил следовать за ним. Если прямая асфальтированная дорога, по которой мы шли, плавно переходила в мост над мелкой низменной речкой, затем стрелой устремлялась куда-то вверх, то ответвляющаяся влево грунтовая тропа тонула в зелени речной поймы и, вероятно, вела к маленькой церквушке с белым куполом и шпилем на ней.

Тут священник обронил загадочную фразу:

– Сами потом узнаете, дети мои, а пока от вас требуется смирение.

– Да что ты с ним, пошли быстрей. Сами разберемся, – раздражаясь, произнес муж, ускоряя шаги, продолжая следовать к мосту.

Поняв, что мы не захотели добровольно принять его приглашение, этот странный мужчина неожиданно выхватил собачку из рук ребенка и метнулся к тропинке вдоль берега. Я с внуком – за ним. Поскольку все происходило быстро и молча, я даже не успела окликнуть супруга, не подозревающего о происходящем за его спиной. Священника я настигла в кустах под мостом, схватив за рукав в надежде забрать своего Тобика. Противный мужичок, ехидно улыбаясь, развел руками:

– Ан нету. Найдете – ваше.

– Да что Вы себе позволяете? – выпалила я от возмущения.

– Бабушка, смотри, – указывал подбежавший внук на кусты, под которыми лежали несколько белых ягнят.

Я активно принялась за поиски своего черного маленького друга среди отдыхающих животных, заставляя внука подлезать под низкие ветки. Под боком одного из ягнят виднелось пристроившееся дрожащее существо, судя по трясущемуся хвостику, выглядывающему из зелени растений. Оно было странной расцветки, шерсть белая, как у ягненка, а хвост – черный и по форме похож на хвостик нашей собачки.

– Тобик, Тобик, – схватила я его, ощущая мелкую дрожь безвольного тела животного.

Да, это был он, но весь, кроме хвоста, белый, и не реагировал на нас. Я взяла на руки обездвиженное и обмякшее его тельце.

– Что вы с ним сделали? – сотрясала я собачкой под носом у «Мефистофеля», который рядился в рясы священнослужителя.

– Задержись, и я скажу, как его спасти, – ехидно ответил викарий– оборотень.

– Давай, только быстро, – ответила я, переживая, что муж может далеко уйти, имея привычку в минуты осмысливания решений сосредотачиваться на своих мыслях, не замечая, что происходит вокруг.

Церковнослужитель медленно полез рукой под рясу и достал оттуда какую-то штучку, похожую на каучуковый чехол черного цвета, отдаленно напоминающую форму языка.

– Видишь, снаружи он гладкий, а внутри поверхность шершавая, губкообразная, – медленно отворачивая край, демонстрировал он некий футлярчик. – Если ввести эту штуку в рот и куснуть с гладкой стороны, оцепенеешь; с шершавой – обратный эффект. Даже мертвых оживляет, – лукаво подмигнул он, не выпуская из рук эту штучку.

Мне некогда было продолжать с ним дипломатическую беседу, поэтому я резко выхватила то, что привело Тобика в непонятное состояние, и, схватив за руку внука, побежала по тропинке вверх на мост, но там мужа уже не было.

– Поздно, поздно, – пульсировали жилки на висках, и обида сжимала горло: «Где он? Что делать?». Дорога в сторону горизонта была безлюдной и залита лучами заходящего солнца.

– А где дедушка, куда нам теперь? – напугавшийся внук теребил меня, не менее обескураженную, чем он.

Я понимала, что мне нельзя падать духом, ведь со мной уже происходили здесь невероятные события, и пора бы перестать впадать в оцепенение.

– Вначале надо попробовать спасти собачку, если не обманул тот мужчина, – проговорив вслух, делая себе установку, я достала из кармана спортивных брюк черный футлярчик, вывернув его, вложила в рот Тобику, сдавив руками его пасть.

– А ведь не обманул, – обрадовалась я, когда собачка задергалась, проявляя активность, затем встала на лапы, довольно виляя хвостом, крутилась у наших ног.

– Иди, ищи дедушку, веди нас, – приказал ей внук.

Словно поняв, что от нее требуется, собачка уверенно побежала, а мы за ней. Свернув на дорогу, уходящую вправо, мы почувствовали запах моря, а вскоре вышли к побережью, скрывавшемуся за небольшими сопками. Камешки, галька и бетонные плиты подвели нас прямо к бухте. Низкое солнце играло лучами с барашками волн в прибрежной части. При виде множества людей, которые почему-то здесь скопились, периодически посматривая в сторону горизонта, зародилась надежда.

– Может, дедушка здесь? Смотри внимательно, – сказала я внуку, переходя от одной группы людей к другой.

Казалось, люди обосновались здесь надолго, устроившись, как могли. На двух деревянных поддонах, принесенных откуда-то, кучно сидели взрослые, тут же, на третьем – спали два ребенка, кто-то устроился на кусках картона. Всякие подручные средства, не исключая мусор, были ими использованы, чтобы обезопасить себя от охлаждения и сырости побережья. Мы перешагивали через лежащих, вглядываясь в лица, полные печали и отчаяния.

«Зачем они здесь?» – подумала я, но меня больше всего беспокоил только супруг. Оказалось, его и здесь не было. Теперь и меня охватило отчаяние. Я снова и снова возвращалась к людям, дотрагиваясь до них, стараясь заглянуть в лицо каждого, хотя и так по внешним признакам было видно, что это не он, а мне все не верилось, потому что страшно терять последнюю надежду. Уже и тапочки намокли от хождения по сырой гальке у самой кромки берега, и тут незнакомка, ранее не обращавшая на меня никакого внимания, ходившая как маятник по побережью, словно ожидая спасенья со стороны горизонта, повернулась ко мне со словами:

– А Вы время не теряйте. Запишитесь в очередь, а потом ищите, кого потеряли. Все равно вам придется здесь пробыть не один день.

– Очередь! Какую? Где и куда? – никак не могла я понять суть сказанного.

Она показала в сторону берега. Повернувшись, повинуясь взмаху ее руки, неожиданно для себя я увидела узкий стеллаж.

Странно, его здесь раньше не было! Может, не заметила? Но почему же он похож на голографическую картинку, парящую над землей? – не успела я подумать, как опять услышала голос женщины:

– Надо записаться в альбом с буквой «G» на корешке. Запомнили? «Джели», а то не вернетесь домой, – громко и протяжно звучали ее слова за спиной, пока я подходила к указанной цели.

Только я протянула руку к альбому с нужной меткой, как он сам раскрылся на незаконченной странице, и появилась очередная запись под № 156–160. После этого видение неожиданно исчезло. Заметив мое недоумевающее лицо, обращенное к своей советчице, она, опередив вопрос, коротко ответила:

– Радуйся, значит, тебе дана возможность попасть домой.

– Опять эта буква «G», как в лифте. Что означает «Джели»? Название этого места? – подумала я, но тут эта женщина радостно закричала:

– Появился!

Все вскочили со своих мест, одни толкая и тесня друг друга, выстраивались в очередь, другие спешно занимали освободившиеся «элитные» места на поддонах – самое сухое место у воды. К берегу причалил странный катер. Он был похож на ракету с блестящим корпусом голубого цвета на воздушных крыльях. Люди – очередники, около тридцати человек, по порядку вошли внутрь, и катер-ракета легко сорвался с места, быстро скрываясь от глаз провожающих, с завистью смотревшим им вслед.

* * *

Теперь я точно знала, что печальная участь заблудившихся в жизни или во времени постигла не только меня. Сопричастность помогла справиться с отчаянием и понять, что в жизни никто не застрахован от казусов – затруднительных и необычных случаев, надо лишь верить, что из любого положения есть выход. Недаром гласит восточная мудрость: «Семь раз упал, восемь раз поднимись».

У меня появилась уверенность, когда я вспомнила запись в журнале на четыре места, что мы вернемся домой, и я обязательно найду мужа в оставшееся время. Даже если с ним случилась неприятность, я знала, как ему помочь, по опыту с Тобиком, который, кстати, неудержимо рвался с этого пляжа в сторону дороги, требуя следовать за ним.

Часть 3

Почувствовав на своей руке, свисающей с кровати, влажный шершавый язык собаки, которая, нетерпеливо повизгивая, лизала ее, я открыла глаза и услышала голос вошедшего в спальню мужа:

– Ну и заспалась ты. Пора вставать. Смотри, какое уже яркое солнце. Ну что, поедем сегодня на дачу или в Торговый Центр, про который ты вчера прожужжала нам все уши?

Наверно, я переспала, потому что никак не могла отойти ото сна. Накинув халат и выходя неуверенной походкой из спальни, ответила:

– Не, не хочу в Центр. Давайте поедем на дачу, а туда – когда-нибудь в следующий раз. Куда он денется? Мы вчера наговорились про него вволю, к тому же сейчас я сыта впечатлениями, – а сама, удерживая в памяти свои приключения во сне, подумала: «Над этим следует обязательно поразмышлять».

Путь Марии Магдалины

Пути-дороги. Какие они? Разные. У каждого своя дорога. Из каких-то побуждений человек ее выбирает. Возможно, им движет жажда познания либо зов души, да мало ли какие еще мотивы заставляют отправляться в путь.

Автобус вез двадцать пять паломников в село Костомарово Воронежской области. Некогда «дикое место», в наши дни ставшее популярным туристическим маршрутом благодаря афонским монахам, которые еще до XVII века обжили меловые холмы в Донском крае, видавшем на своем веку скифов, сарматов, аланов. По преданию, две тысячи лет назад там побывал апостол Андрей Первозванный, который повелел поставить на вершине одной из меловых гор каменный крест и основать пещерный монастырь. По сей день поражает воображение горный меловой храм, вход в который находится между двумя Дивами – выступами пород в виде больших столбов причудливой формы, созданных самой природой.

Вечером, к назначенному времени, около собора собирались паломники. В ожидании автобуса происходило первое знакомство. Как правило, в подобные поездки отправляются люди, которые в состоянии перенести некомфортные условия путешествия, бессонные ночи в автобусе. В группе выделялась по возрасту одна пожилая женщина – худенькая, маленькая, сутуловатая старушка с одним уцелевшим зубом, в шубейке и пуховом платке. Она вызывала у большинства смешанные чувства сочувствия и непонимания, зачем в столь преклонные годы обрекать себя на определенные лишения.

Однако не по годам активная бабушка быстро и непринужденно успела пообщаться почти с каждым, что-то спрашивая у одних и поясняя другим:

– Вы там были? Я давно хочу поехать в Костомарово. Спасибо знакомой из Таганрога. Это она узнала про маршрут из Ростова и помогла мне сюда добраться. Я же из Украины приехала.

Несмотря на тщедушный внешний вид, ее переполняла нерастраченная энергия, о чем свидетельствовал громкий голос. Вскоре отношение к ней изменилось, старушка могла за себя постоять:

– Послушай, как тебя зовут? – обратилась она к молодому парню из числа отъезжающих, когда началась посадка в автобус. – Сережа, а ну-ка помоги бабушке.

Март был на исходе, но весна где-то задержалась. Всю ночь автобус противостоял циклону с мокрым снегом, несшемуся с севера ему навстречу. Гонимые сильным ветром, набухшие крупные хлопья облепляли окна, скрывая ночную тьму. Никто не спал, напряженно и тревожно всматриваясь вперед. Работающие дворники не успевали очищать лобовое стекло, по которому неотступно друг за другом лениво сползали огромные белые тяжелые снежные медузы, затрудняя водителю видимость. К утру снег, на радость пассажиров, прекратился и стих ветер. Новый день предвещал быть добрым, невзирая на пасмурное небо: во– первых, доехали, во-вторых, на голову ничего не сыпалось, и это уже хорошо.

Асфальтированная дорожка, извиваясь, вела паломников к новым строениям женского монастыря, находившегося в низине между холмами. На более высокой, можно сказать, гористой правосторонней части возвышался необычный комплекс из восьми уцелевших пещер и древнего пещерного храма.

Колокольный звон известил о начале утренней службы в новом храме монастыря. Среди царившего порядка и покоя, в котором обычно проходит храмовое песнопение, обращала на себя внимание прихожан Маргарита – старушка из Украины, как без фамильярностей представлялась она всем в группе при знакомстве. Она активно перемещалась по храму, быстро окидывая его взглядом, и, не обнаружив желаемого, подбежала к кому-то из служителей:

– А где тут у вас Самаритянка?

Потом она долго стояла в дальнем углу храма наедине с обретенной для себя иконой, в то время как все другие паломники традиционно, проявляя почтительность ко всем иконам, спокойно обходили храм, рассматривая каждую. Служба подходила к завершению, и бабушка опять заторопилась, словно боялась не успеть посмотреть древние достопримечательности, постоянно спрашивая у руководителя группы:

– Когда же мы пойдем в пещеры?

Из храма вышла монахиня, направляясь к колокольне, чтобы оповестить перезвоном об окончании утренней службы. Бдительная старушка одна из первых быстро последовала за ней.

– Матушка, матушка, – останавливая на ходу служительницу, попросила, – помолись за Маргаритку, а?

Та в свою очередь посмотрела на бабушку с непониманием:

– А кто Маргаритка? Кто она Вам?

– Так это ж я! Я – Маргаритка, – хлопая ладонью себя по груди, выпалила на одном дыхании сгорбившаяся старушка, и словно спохватившись, видя удивление смотрящей на нее монахини, приближаясь и смотря снизу вверх, с жалобными нотками в голосе продолжила: – За Маргариту помолись. За меня. Помолишься обо мне, матушка, Богу?

– Хорошо, – сказала та и стала подниматься по ступенькам деревянной звонницы с пятью колоколами, расположенной у входа в храм.

Неподалеку резвились дети – внуки одной из паломниц, взявшей с собой школьников младших классов в дни весенних каникул. Мальчик и девочка со свойственным им интересом побежали смотреть, как совершается перезвон. Добрая молодая монахиня разрешила детворе подняться с ней на звонницу и дала веревку от самого маленького колокола, позволив управлять им по ее команде. Видя это, Маргарита, сорвавшись с места, подбежала, спотыкаясь, к звоннице с молодецким возгласом:

– И я, и я тоже хочу.

Люди, наблюдавшие за происходящим, заулыбались, и кто-то тихо произнес:

– Что стар, что мал.

Монахиня от неожиданности замешкалась, а потом, кивнув головой, разрешила и старушке поучаствовать, указывая на веревку от самого большого колокола с противоположного края. Сама же она оставила себе три ведущих средних колокола.

Но активную бабушку такая доля участия почему-то не устроила. Маргарита перехватила инициативу в свои руки и вместе с ней забрала у монахини еще одну веревку от ближайшего к ней колокола, чем второй раз сконфузила служительницу монастыря.

Необходимо было начинать перезвон, что монахиня и сделала, кивая в нужный момент направо старушке и налево детям, державшимся за одну веревку, которые оказались прилежными учениками не в пример умудренной жизненным опытом очень пожилой женщине.

Монахиня, наверно, уже каялась в душе, что допустила оплошность, взяв в помощники эту странную бабушку. Как она ни старалась, два самых больших сильных колокола, оказавшись в руках Маргариты, начали жить своей жизнью, громыхая не в такт перезвону и забивая голоса других колоколов. Монахиня-звонница делала попытки урезонить старушку, неоднократно придерживая ее руки, но поняв, что вошедшую в раж остановить не так просто, стала пытаться подстроить звучание своих средних колоколов к ритму первых двух басовых, одержимо пляшущих от рук старушки.

Уже все, выбежав из храма, заслышав необычную какофонию звуков, смотрели, как Маргарита повисла на колоколах с высоко поднятыми руками и била в них исступленно с неистовой силой, исходящей изнутри этой щуплой старушки. Словно грешная душа той молодой Маргаритки, которая была все еще активна в ней, трепыхалась на колокольных веревках, совершая удары колокола в необходимом для нее ритме, желая достучаться до Бога, испрашивая прощенья о содеянном.

Служительнице монастыря ничего не оставалось, как закончить перезвон раньше времени, уводя детей с площадки. Остановить бабушку у нее не получилось. Маргарита со вскинутыми вверх руками была не в состоянии быстро вернуться в реальность и все еще продолжала неистово дергать веревки.

Есть мнение, что колокольный звон оказывает воздействие не только на психику, но и на здоровье человека. Возможно, Маргарита таким образом исцеляла свою душу, как по преданию исцелил Иисус Христос Марию Магдалину от одержимости бесами.

Вскоре, опомнившись, старушка побежала догонять группу, уводимую гидом вверх от монастыря, на экскурсию в горный храм.

– А где тут пещера «Покаяния»? – запыхавшись, едва догнав неспешно шествующих, торопилась узнать Маргарита, приставая ко всем с вопросом.

– Не знаю. А Вы здесь уже были? – кто-то спросил в ответ у старушки.

– Нет, я в первый раз.

– А откуда Вы знаете, что такая пещера здесь есть? – полюбопытствовала одна из спутниц, пока они поднимались по ступенькам на гору к храму.

– Я знаю. Она должна здесь быть. Я ради нее сюда приехала с Украины, – неопределенно ответила Маргарита.

– В такой путь? Простите, а сколько Вам лет? – не сдержав любопытство, спросила женщина.

– Семьдесят два года, – ответила старушка.

Обе на минуту замолчали.

– Надо же, а дашь все восемьдесят с хвостиком, – подумала женщина, собеседница Маргариты, тяжело переводя дыхание от подъема наверх.

Худенькая старушка, без труда преодолевая ступеньку за ступенькой, продолжала начатый разговор:

– Мне сказали, что надо ехать в Костомарово и попросить прощения в пещере «Покаяния».

– А кто сказал? – не понимая, дознавалась заинтригованная женщина.

– Тебя как зовут? – в свою очередь задала вопрос бабушка.

– Лида.

– Видишь ли, Лида, – Маргарита заговорщически приблизилась к женщине, стараясь дотянуться до уха, и, понизив голос, продолжала:

– Я смолоду была разбитной девкой. С ребятами бегала… Эх, да что там говорить. Когда сын родился, мне все равно покоя не было. Знаешь, а он у меня молодым умер. Ему 30-ти лет не было. Вот так-то. Эх, вся жизнь под откос! Тогда-то я в церковь впервые пошла. Все искала ответ: «За что мне такое?» Как-то недавно приехала в гости к своей знакомой в Таганроге. Пошли мы с ней в церковь. Был праздник и крестный ход. Батюшка раздавал иконы, кому нести. Выбрал он и меня. Подозвал и дал «Самаритянку». Я раньше такую икону не видела. Потом, когда я молилась в храме, услышала голос. Словно мне Бог сказал, что я – большая грешница, как Мария-Магдалина. Слышала про такую?

И не дожидаясь ответа от своей слушательницы, Маргаритка продолжала:

– Она ж, эта Мария-Магдалина беспутная, тоже была, пока Иисуса Христа не встретила. Раскаялась, и Он ей помог другим человеком стать. Вот и мне велено сюда ехать и молиться в пещере Покаяния.

Закончив свой монолог, старушка, обгоняя Лиду, стала догонять экскурсовода. Когда группа паломников вошла в древний Спасский Собор, выстроенный в меловой горе афонскими монахами в византийском стиле с множеством арок и барельефов, Маргарита с присущим ей нетерпением, перебивая рассказ гида, опять принялась искать значимую икону «Самаритянка».

Что ее неудержимо влекло к ней? Возможно, предание о том, что Самаритянка иносказательно олицетворяет источник живой воды, испив которой, человек освобождается от прошлого груза и становится готовым начать новую жизнь.

Маргариту не очень интересовали другие пещеры горного комплекса. Она в них не задерживалась. Ее целью была пещера Покаяния, последняя из посещаемых, поэтому старушка в числе первых, не отставая, шла за экскурсоводом. Выносливости бабушки, как ее называли в группе, завидовали женщины много моложе ее, с трудом преодолевающие горную тропу.

Однако у входа в вожделенную пещеру Маргарита почему-то замешкалась, пропустив несколько человек вперед. Ей дали свечку, без которой нельзя было продолжать путь по темному меловому коридору. За несколько метров от входа в пещеру все остановились в ожидании своей очереди. Говорят, некогда каждый бренный мог получить жизненно важный совет от святого старца-провидца, даже не исповедуясь, и сейчас стены его пещеры «слышат», поэтому туда спешат паломники. Время пребывания в пещере Покаяния каждый устанавливает себе сам. Процесс таинства исповеди проходил в полной тишине.

Когда в пещеру вошла Маргарита, неожиданно для всех своды коридора резонировали исходящие из глубины громкие стенания, разрывающие сердце. Они, словно прорвавшийся фонтан душевной боли, отчаяния и раскаяния плачущего грешника, выплескивались из пещеры, гулко прокатываясь под меловыми сводами, рассеивались на просторе за пределами горы. Рыдающий плач прекратился так же неожиданно, как и начался, а в наступившей тишине из темноты медленно выходила маленькая старушка, покидая место своего покаяния, сгорбившись больше обычного. Теперь ее походка была неуверенной. Она покачивалась из стороны в сторону, будто вместе с душевной болью через голос вышла из нее и вся сила. От предложенной помощи она отказалась. Посидев на лавочке у входа в пещеру, Маргарита молча стала спускаться с горы.

Опять начался дождь, чередующийся с мокрым снегом.

– Ну что, пойдем в автобус или полезем на гору Голгофа – последнее место, которое мы не видели? – поинтересовалась руководитель у членов группы после обеда.

Все за исключением нескольких раздумывающих поспешили в теплый автобус укрыться от непогоды и обсушиться. Маргарита же молча, не обращая ни на кого внимания, стала подниматься на гору Голгофа. За ней последовали другие отважившиеся, увлекаемые целеустремленностью старушки. Лишь оказавшись на шатрообразной вершине высокого холма, где находилась часовня и могилка основателя пещерного монастыря святого старца инрохинока Петра, можно было увидеть следующую, самую высокую возвышенность, ту самую гору Голгофа с большим деревянным крестом. Маленькая группка людей, чтобы дальше не мерить грязь и без того промокшими ногами, решила закончить подъем, довольствуясь лицезрением креста, который был хорошо виден с этого места. Одна Маргарита, словно одержимая, неумолимо направилась наверх, к кресту, но вскоре, поскользнувшись, упала в грязь. Провожавшие ее взглядом, удивляясь ее упрямству, вынуждены были догнать старушку, чтобы оказать ей помощь и попытаться уговорить не подниматься выше. На что неумолимая бабушка коротко ответила:

– Мне надо пройти путь Марии Магдалины до конца.

Им ничего не оставалось, как присоединиться к ней, возможно, из– за угрызений совести за свое малодушие, или из-за сострадания к пожилому человеку. В результате все благополучно дошли до вершины острой и самой высокой точки холмистой местности.

Снег падал крупными мокрыми редкими хлопьями, но это не мешало с высоты птичьего полета любоваться великолепным пейзажем здешних мест. Сколько чистоты, простора и свободы можно испытать, стоя на горе. Недаром в Донские края некогда пришли афонские монахи, увидев сходство здешних мест с Иерусалимской землей.

А что испытывал он, Иисус Христос, проделав свой путь на гору Голгофа?

Говорят, «в душе человека хранится частица от вечности», а в таких местах она пробуждается, и человек вспоминает, откуда он, задумывается о своем предназначении.

Возможно, прав тот, кто изрек: «Люди – кисточки в Божьих руках», именно от нас зависит, в каких красках увидят мир потомки.

Зоя Гурбанова

пгт. Новая Галещина, Полтавская обл., Украина

Сорок седьмая хромосома

Давно это было. Так давно, что и не разобрать уже, сказка то была или быль. С той поры и слово быльём поросло, и быль, пересказанная через поколения, в словах затерялась.

Да только сказ вот такой ведётся.

В далёком-далёком 2018 году, в какой-то Богом забытой стране, трудно сейчас вспомнить даже имя той державы, помнится только, что было это в ту пору, когда ещё мир неуверенно ступал в эпоху освоения современных технологий. Только присматривался к новинкам. С осторожностью осваивал 3Д экраны, с недоверием – сенсорные инсталляции для писсуаров, да и остальные новшества внедрялись с большой опаской. Так вот, в эти взбалмошные, неспокойные годы, после долгих перипетий, к власти наконец-то прорвалась партия «Правая, которая слева, что супротив свободы». Лидер той партии Фёкла – золотая ручка, с огромным перстнем на среднем пальце, с третьей попытки пробилась в Президенты той самой державы.

Воссела в державное кресло Всецарица народная, потёрла о могучу грудь перстень свой талисманный и сказала: «Фух. Наконец-то. Аж взопрела!».

Тут же подскочили к ней советники самозванные да министры новоиспечённые, согнулись в поклонах в три погибели, да шепчут, бороздя взглядом ковры королевские:

«Негоже Вам, Царица наша Матушка, по-простонародному изъяснятися. Забыть надобно слова простые, холопские. Вам теперича по-пански говорить положено. Чтобы манерами своими не будоражить мировое соопчество».

Окинула их строгим взглядом Фекла, задумалась.

– А доставить-ка в мои палаты царские главного пиярщика. Пусть научит меня малограмотную, как вести беседу светскую, образованную. Когда собеседнику в лицо улыбаться, а когда в зубах ковыряться. Когда крыть хулою горькою, а когда лестью приторною. Как вести себя со стадом народным неотёсанным, чтобы вызывать уважение и сострадание, и как над этими же убогими стать единовластною правительницей – пиранией. Чтоб боялися меня, чтоб тряслися от одного моего имени, чтоб не смели ни словом перечить, ни взглядом, ни мыслию даже противоречить.

Встала царица в позу царскую, позу грозную. Засучила рукава, подбоченилась, да как топнула ножкой своею президентскою. И задрожали палаты державные, стены каменные да полы ламинированные. Люстра в тронном зале от гнева царского закачалась да ну ходуном ходить, канделябры на потолке выписывать.

Пуще прежнего согнулись в поклонах слуги верные, парламентарии доморощенные. Стоят, бедолажные, носами ковры царапают.

– Не серчай, наша матушка-повелительница. Выпишем тебе из-за границы наилучшего пиярщика, мастера виртуоза. Он даже из доярок звездей делает. А из тебя, наша Ручка золотая с огромным перстнем на среднем пальце, он не только звезду мирового политического сегмента смастерит, не только звезду, а целое что ни есть созвездие – Большую Медведицу, например.

И откланялись в поклонах холуи-прихлебатели, министры да советчики. Да кинулись во все стороны пиярщика такого разыскивать. Чтобы из ихней Фёклы светскую пантеру изготовил.

Послали гонцов во все державы ближние и дальние.

И нашёлся один такой – мастеровой да знаменитый. Да вот беда, плату запросил слишком уж высокую, да немереную. Немереную, да для бюджета того государства непосильную.

Но… топнула ножкой Вседержательница.

– Не хочу быть простою правительницею, хочу стать мировою покровительницею. И чтобы сам князь Нью-Йорский служил у меня на посылках.

И началась для Феклы жизнь новая. Жизнь новая, интересная. Лекции да занятия, мастер-классы да профи-тесты. Увлеклась созданием собственного имиджа, а дела важные государственные на самотёк были отпущены. Для волнений причин не видела. Есть держава, есть она – Фёкла, а остальное всё вторично. За несколько месяцев занятий годичный бюджет целого государства перекочевал в карман заморского пиар-менеджера.

И снова согнулись в три погибели советники да парламентарии. Идут в хоромы царские, хоромы царские золочёные. Бьют поклоны да к совести взывают правительницы: «Что ж Вы, матушка, такая бесталанная. Ни звезда из Вас не загорается, ни политик не зарождается. Одни убытки терпим да концы с концами еле сводим».

И кинула взглядом строгим испепеляющим. Мигом вычислила глаголившего из толпы многочисленной. Кинула взор свой строгий, да колечко талисманное о могучу грудь потёрла. Только и сказала: «В прорубь, чтоб не умничал».

Остальным – урок.

И задумались министры, пригорюнились. Казну пополнять надо – коль прорубь не мила.

Долго думали, совещались. Постановили. Указом от самой Царицы– Матушки ввести следующие налоги: «Налог на пирсинг, налог на поцелуй, налог на утренний кофе, налог на соцсети, налог на любовные треугольники, налог на безработицу, налог на пятницу-развратницу, налог на рождаемость, налог на смерть от несчастного случая, налог на тату, налог на фривольные мысли, налог на карманные расходы…».

Хватило денежных поступлений ещё на месяц.

Снова взмолились министры-советчики. Идут гурьбою тесною. Жмутся боязливо друг к дружке, глаз поднять не смеют.

– Не вели казнить, Царица-Матушка, Фёклушка наша драгоценная, с ручкой золотой да огромным перстнем на среднем пальце. Вели только слово молвить. Плохи дела в державе твоей. Нет поступлений в казну твою державную. Всё сжирает это хлыщ заморский, пиарщик-менеджер. Народ бунтует. Стонет от налогов непосильных.

– Как же так! – отозвалась Фёклушка. От сострадания давай причитать да руки заламывать. Мол, смотрите, прихлебатели царские, как Правительница ваша о народе печётся. – Как допустили? Как могли?

Призвала к себе министра финансов, чтобы отчитался о делах государственных, делах денежных. Тот только руками разводит.

– В Бермудский треугольник угодила казна ваша державная, – оправдывается финансист.

– Так потрусите толстосумов. Сгребли всё добро державное в руки частные. Шлите гонцов во все стороны, пусть достучатся до каждого. Объясняйте, толкуйте им, сколько держава для них сделала. Пришло время и им об державе позаботиться.

Ещё ниже склонил свою голову финансист: «Посылали».

– И что?

– Я же говорю: «Посылали». Сказали: «Нет такого закона. Их неприкосновенность конституцией охраняется».

– И что теперь? – разволновалась Фёкла. – Чем казну пополнять будем?

– Думать надо, – ответил министр и попятился к двери.

– Думайте, – строго ответила правительница. – А не надумаете – в прорубь.

Думали министры сердешные ровно три дня и три ночи. Все варианты перебрали. Одна надежда оставалась – на народ. Вот только каким налогом люд простой терпеливый на этот раз озадачить – не могли сообразить. Уже были вписаны в новый налоговый кодекс все мыслимые и немыслимые налоги. Налог на короткие стрижки и длинные косы, налог на проезд и пешеходную прогулку, налог на мастурбацию и секс до шестнадцати, налог на четвёртое колесо автомобиля, налог на старость и пенсионный возраст, налог на хронические болезни и приобретённые.

Казалось бы, все сферы жизнедеятельности человека были учтены и обналожены.

На третий день собрала своих помощников в тронном зале правительница. Прошлась по залу взглядом хищницы. Холодок по спинам у министров так и забегал, заметушился. У каждого перед глазами прорубь ледяная, холодная.

– Ну, чем порадуете? – спросила строго.

Молчат, словно воды в рот набрали.

– Чем казну царскую наполнять думаете? Молчите? Что ж, даю вам ещё три дня и три ночи. Если по истечении этого срока не будет решения, ваше имущество, даже то, что в оффшорах, перекочует в распоряжение державы, а вы, сукины дети, как враги народа отправитесь на каторгу. По-жиз-нен-но…

Разбежались парламентарии, словно ветром буреломным их из покоев вынесло.

Думали думу долгую. Думу долгую, думу тяжкую. Такого стимула для работы умственной за свои годы ещё не встречали.

К концу третьего дня надумали. Двинули гуськом к Всецарице.

Матушка наша благодетельница, не вели казнить, вели слово молвить. Есть очень радикальная идея. Предлагаем внедрить налог на 47 хромосому.

– Это как? – заинтересовалась Фёкла.

– Постановить, чтобы всё население державы вашей большой и могучей, во-первых, за собственный счёт прошло тестирование на наличие в крови непарных хромосом.

– Что это даст? – заинтересовалась правительница.

– Ну как же? Объявим тендер на проведение этой процедуры. В тендере, естественно, обретёт победу ваш человек с подставной фирмой. И, стало быть, все сборы от тестирования осядут на вашем личном счёте. Ну, а во-вторых, те, у кого такой хромосомы не будет обнаружено, будут обязаны платить налог. Процентов 20 от суммарного дохода, думаю, будет достаточно. И казна наполнится, и ваш личный счёт обогатится. Думаю, идея неплохая. Совестно нам, матушка, что предшественники ничего утешительного вам не оставили, всё растянули да разграбили. Тяжело, видать, руководить державой с пустым карманом.

Задумалась Фёкла. Улыбнулась. Идея ей нравилась.

Только и сказала: «Пишите указ и в работу».

Совсем худо житьё стало в той державе для люда простого работящего. Все заработанные средства уходили в казну державную, а куда из казны девались, неизвестно. Видно, и правда в Бермудском параллелепипеде эта казна находилась. Сколько ни клади – исчезает бесследно. Устал народ простой. Узнал про новый закон, задумался. Собрались митингом на площади огромной. Бунтовали да совещались. И решили против законов кощунственных да бесправия личного противостояние устроить. Лучший отпор, когда клин клином вышибают.

Дружной толпой двинулись рабочие и интеллигенция на государственное тестирование. Доставали из собственных сбережений средства да оплачивали не только лабораторные услуги, но и сверх того. Никто и никогда в той державе от поощрений в виде взяток не отказывался. Даже наоборот, такие поощрения очень даже приветствовались. Вот и пришли все 50 миллионов к лаборантам ответственным. Деньги в конвертах сулили, чтобы справку заветную на руки заполучить. Что, дескать, имеется она – драгоценная, хромосома 47 по счёту непарная, в организме ихнем бедолажном. А это значило, что от налога ненавистного персона освобождается.

Все как один 50 миллионов жителей той державы замерли в предвкушении разъяренной реакции ненавистной и ненасытной правительницы. Рисовали в своём воображении гневный апокалипсис да ухмылялись: «Поделом ей!»

– Ну, что говорит статистика? – строго спросила Фёкла. – Сколько миллиардов ляжет в казну? Надеюсь, тестирование завершено?

– Мне сразу в прорубь, или сперва на каторгу? – поинтересовался бледный министр.

– В чём дело? – недоумевала Фекла.

И пали пред ней на колени все парламентарии. Уткнулись лицом в ковры мягкие ковры персидские, на которых холёная царская ножка хаживать изволила.

– Беда великая, Матушка. Беда страшная, непоправимая. Не с кого налог взимать. У всех до одного есть эта проклятая хромосома. Даже некоторые умудрись своих питомцев протестировать. Там такая же картина. Все дауны, матушка. Даже попугай в продуктовой лавке, что напротив дворца нашего, и тот даун.

И разразилась громом Фёкла, золотая ручка с огромным кольцом на среднем пальце. Метала стрелы и молнии. Почернела вся, осунулась. Ещё бы – такой налог сорвался.

Окинула взглядом публику, на коленях стоящую. Отпустила восвояси. Прижала кольцо своё талисманное к сердцу, еле дышит.

Испугались министры-парламентарии. Подняли шумиху. Врачей придворных, магов да экстрасенсов полны палаты нагнали. Спасать Всецарицу сердешную.

Никто не знает, сколько дней и ночей боролись за жизнь Вседержательницы.

На четвёртый отпустило. Глазоньки свои королевские открыла, ресничками нарощенными похлопала, ожила родимая.

Тут же просит к себе главного министра-советника.

Подошёл с опаской, бьёт челобитную.

Она ему строго: «Пиши!»

Пишет, а сам трясётся, планшет вот-вот из рук выронит.

– Указ, – диктует правительница. – В связи со сложившейся обстановкой, исходя из личных и моральных качеств, обеспокоенная судьбой обездоленного народа, объявляю себя единоличным главным и ответственным опекуном для всех, в крови которых обнаружена 47 хромосома. В связи с этим объявить в стране жестокий карантин, всех больных объявить финансово недееспособными. Со всеми вопросами и просьбами обращаться лично.

Министр и дрожать перестал. Глаза чуть на лысую макушку не выцарапались.

– А ловко ты, Фёклушка, дельце обтяпала, – прошептал еле слышно.

– А то, – только и сказала. И заснула сном спокойным, сном государственным.

Вот с той поры, как говорит предание, и началась новая эпоха в жизни целой державы.

Оксана Давыдова

Хабаровский край

Недолгий отпуск

Глаза открывать не хотелось. Поэтому он продолжал лежать, предаваясь воспоминаниям о прошлом вечере. Пожалуй, последние триста граммов водки были лишними. Опять раскалывается голова! Чёрт возьми, пора с этим завязывать!

По-прежнему не открывая глаза, Джин слабо усмехнулся. В который уже раз он даёт себе обещание с завтрашнего дня начать новую жизнь. Жизнь, в которой будут отсутствовать алкоголь, сигареты и остальные вредные привычки. По телу прошла неприятная дрожь. Организм уже заочно начал бояться предстоящего здорового образа жизни. Ну ладно, пусть он не бросит всё так резко и сразу! Но пора хотя бы попытаться понемногу уменьшать дозы вредных пристрастий. Всё, решено! С завтрашнего же дня он возьмётся всерьёз за своё здоровье. И самое главное – в конце концов, наймёт экономку. Потому что его новая подружка сделала неправдоподобно большие глаза, увидев раскиданные по всей квартире вещи. Все предыдущие девчонки вели себя точно так же. Или же ему попадаются девушки-роботы, в которых заложена одинаковая программа, или же в его гнёздышке действительно жуткий бардак.

«Если я сам не умею должным образом наводить чистоту, то пусть это сделает кто-нибудь другой», – промелькнула гениальная мысль в голове Джина. Он полежал ещё пару минут, на этот раз абсолютно безо всяких мыслей. Просто сосредотачиваясь на том, что уже следует открыть глаза.

«Ну же, Джин, поднимайся! Тебя ждёт интересный, полный новых впечатлений день!» – уговаривал он сам себя. – «Какой, к чертям, интересный!» – тут же прервал свои увещевания. И это было правдой. Трудовые будни похожи, словно однояйцевые близнецы. Что, кстати, крайне негативно сказывается на творчестве. В последнее время Джин всё чаще слышал от знакомых, что его песни стали несколько однообразными и более мрачными.

Что же он мог с этим поделать? Так получалось. Свежие чувства не хотели появляться на горизонте. Возможно, ему действительно стоит чуть меньше употреблять спиртного? Хотя почему он должен идти на поводу чужих мнений? С какой бы стати?! Я такой, какой есть. И не собираюсь меняться. Как же быть с музыкой? Может, взять небольшой отпуск? Уехать к озеру, порыбачить, посидеть в сауне, как следует расслабиться… А что, неплохая идея. Джин открыл глаза и первым, что он увидел, было звёздное небо.

Звёздное небо?! В первые секунды его собственный мозг хотел заставить его удариться в панику. Но у сердца были другие планы. Так уж получилось, что его сердце и его мозг шли разными дорогами. И чаще Джин слушал сердце. Вернее, за годы своей жизни он стал одним целым со своим сердцем. Мозг уже не мог контролировать их. Звёздное небо? А почему бы нет? Так красиво. Почему многие люди хотят заставить своё сердце молчать и одобряют лишь бесстрастные и логичные предложения мозга, факты? Он ненавидел логику. Какая разница, откуда здесь звёзды. Главное, отличный вид.

Джин с трудом отвёл взгляд от мерцающих звёзд. Это была обычная комната. Но она принадлежала не ему. Где же он находится? Ещё раз бросив взгляд на тёмно-синий потолок с серебристыми точками, Джин сел на кровати. С удивлением обнаружил на себе просторную пижаму из плотного чёрного шёлка. Никогда не носил такую. Он ошибся. Шёлк показался чёрным лишь на первый взгляд. В действительности, фиолетовый, синий, чёрный и алый цвета переходили один в другой, напомнив Джину штормящее море.

Он поднялся, откинув назад спутавшиеся ото сна волосы. Голова всё ещё болела, но совсем немного. Словно искусственные звёзды заменили средство от похмелья. Нужно будет сделать такой же потолок у себя в спальне. Возле кровати стоял столик для завтрака с дымившимся кофе и печеньем с сыром. Когда же его принесли? Ведь он около получаса лежал с закрытыми глазами, но не слышал ничьих шагов. За это время кофе успел бы остыть. Джин отпил пару глотков. Именно то, что нужно! Ладно, не важно, как и когда здесь очутился столик для завтрака. Главное, кофе классный. И рядом ещё полный кофейник.

С кофейной чашкой в одной руке и печеньем в другой Джин направился к огромному, во всю стену, окну. Зажав печенье в зубах, он отодвинул стеклянную створку и вышел на зелёную террасу. Отсюда открывался превосходный вид на море. Облокотившись на перила, Джин отхлебнул ещё пару глотков кофе. Волны плескались так близко, что можно было разглядывать плавающих в воде рыбок. Терраса нависала над синим простором.

К крикам чаек присоединился странный писк. Из-за скалы, в которую был врезан дом, выплыла пара дельфинов. Увидев Джина, они принялись прыгать перед террасой, показывая разные трюки. «Привет! Меня зовут Джин. А вас?» – он улыбнулся и кинул им печенье. Один из дельфинов на лету поймал угощение. Джин вернулся в комнату за оставшимся печеньем и сыром, заодно налив себе новую чашку кофе.

Дельфины развлекали его так долго, что он успел опустошить весь кофейник. Они не уплыли даже после того, как съели сыр с печеньем. Просто подпрыгивали и кувыркались. Джин давно не смеялся так искренне и от души. Когда дельфины подпрыгивали, он протягивал руку и касался их мокрой гладкой кожи. Он чувствовал себя ребёнком. Причём самым счастливым на свете. Потом дельфины уплыли. Ему казалось, что они оборачиваются и кричат: «До встречи, Джин!» Он помахал им вослед и вернулся в спальню.

Здесь не было часов. Он не знал, сколько времени. Где же все? Если он не у себя дома, то, значит, у кого-нибудь из друзей или в отеле. Но Джин не мог припомнить, у кого из его друзей есть дом, возле которого спокойно плавают дельфины.

В комнате, помимо кровати и столика для завтрака, были ещё платяной шкаф, большое зеркало, комод и две двери. Открыв одну из дверей, Джин увидел ванную. Через полчаса, в махровом халате и с мокрыми волосами, он уже искал свою одежду в шкафу. Но, к удивлению, обнаружил там лишь длинную белую рубашку с прямыми рукавами без манжет, чёрные свободные брюки с широким кожаным ремнём и удобные сандалии. Это, конечно, не его стиль, но раз ничего другого нет, придётся надеть.

Обычно Джину было безразлично, как он выглядит в своей одежде, главное, чтобы было удобно. Но этот прикид, пожалуй, ничего. Очень романтично. И по стилю сочетается с обстановкой комнаты. Волосы уже почти высохли. Он взял с комода расчёску.

За второй дверью, как Джин и рассчитывал, был выход в коридор. Он закрыл за собой дверь и пошёл к лестнице, ведущей вниз. Вокруг непривычная тишина. Он уже забыл, как она звучит.

Спускаясь по лестнице, он подумал, что ему нравится этот дом. Запах дерева и моря, и чего-то ещё. Чего-то очень знакомого, но он пока не мог вспомнить, чего именно. Ладонь касалась гладких перил. Как странно. Он намного резче и ярче видит и воспринимает все цвета, запахи. Всё словно в красивом клипе. Но настолько реально. Настолько РЯДОМ. Вернее, ОН В НЁМ. Он сейчас в этом НАСТОЯЩЕМ. И этот дом часть его самого. Где же он всё-таки находится?

Джин спустился на нижний этаж, прошёл большой холл и вышел через парадную дверь на улицу. Если только то, что он увидел, можно было назвать улицей. Его глазам предстал огромный сад во всём своём осеннем великолепии. Алые и золотые листья медленно падали на нагретую солнцем землю. Разноцветные плоды на деревьях напоминали дорогие украшения на одетых в роскошные платья девушках.

Влево уходил пляж. Джин увидел сидящую на песке женскую фигуру. Он не торопился подойти, предпочтя разглядеть незнакомку издали.

Она сидела к нему спиной. Поэтому он даже не мог определить её возраста. Хотя, судя по фигуре, девушке не больше тридцати. Наверное.

Она была одета в платье цвета опадающей с деревьев листвы. Да, точно. Джин перевёл взгляд на сад. Вот они, листья. Летят у него перед глазами. Вновь посмотрел на незнакомку. Волосы у неё тоже какого-то неопределённого пшенично-рыжего цвета.

Солнце начинало подниматься. Вода на горизонте превращалась в золотую лаву. Джин решил подойти к девушке, чтобы понаблюдать за восходом.

Когда он опустился на песок рядом с незнакомкой, она даже не пошевелилась, продолжая сидеть, обхватив колени руками. Платье цвета опадающей листвы струилось по песку. Джин взглянул на девушку. Да, похоже, он угадал. Ей около тридцати. Небольшой нос, высокие скулы, миндалевидные глаза. Она красивая. По его мнению. Он вообще всех девушек считал красивыми. И непонятными. Они другие. Очень сложные. Почему? Если бы они могли простить мужчинам их непонимание. Тогда все было бы гораздо лучше. Возможно, тогда он смог бы найти такую женщину, которая осталась бы с ним до конца его жизни. Почему ему ещё ни разу не встретилась девушка, не обращающая внимания на бытовые мелочи?

Взглянув на солнце, Джин мгновенно забыл обо всех своих «Почему?». Потрясающий восход! Как хорошо просто сидеть вот так на тёплом песке и ни о чём не думать. Любоваться играющим неповторимыми красками солнцем, дышать чистым и прозрачным, но совершенно не холодным осенним воздухом. Ну вот оно! Точно! Это запах осенних листьев. Он был так рад, что вспомнил. Солёность моря, терпкость смолы деревянных перил и свежесть осенних листьев.

– Знаешь, с тех пор как я проснулся, мне ещё ни разу не захотелось покурить, – осторожно произнёс Джин, обращаясь к незнакомке. – Кстати, меня зовут Джин, – добавил он.

– Я знаю, – без лишних вопросов сказала она, поворачиваясь к собеседнику.

– Твои волосы, глаза и платье одного и того же оттенка, – незамедлительно сообщил ей Джин. Девушка улыбнулась, но ничего не ответила.

– Наверное, это потому что здесь осень, – неуверенно предположил Джин.

– Наверное, – согласилась она.

– Я видел дельфинов. И даже кормил их печеньем, – поделился он. Она вновь одобрительно улыбнулась. Почему-то он почувствовал себя гораздо увереннее. Он всегда терялся, когда видел посланные в его адрес кокетливые женские улыбки. Но эта девушка улыбалась по-дружески. Тепло и мило, словно они были знакомы с раннего детства.

– Тебе нравится здесь? – спросила она. А Джин отметил про себя, что до сих пор не знает её имени, хотя своё он уже назвал.

– Да, очень. Только я не помню, как я здесь оказался. Как? – он надеялся, что его взгляд не получился слишком беспомощным.

– Ты давно собирался немного отдохнуть, – неопределённо ответила она. – Вот что из этого получилось. Ты проснулся в моём доме, – он ждал продолжения. Потому что такого объяснения ему было слишком мало. Но, похоже, она не собиралась продолжать.

– Просто я не помню, говорил ли друзьям о своём отъезде.

– Никто не заметит твоего исчезновения, – она поднялась, отряхивая приставший к платью песок. – Здесь пройдёт несколько часов, а в твоём мире это будет как несколько секунд.

– Разве такое возможно?

– Почему бы нет?! – рассмеялась она, кружась под неслышимую музыку. Неровные края её длинного платья напомнили ему вальс опавших листьев, которыми играет ветер.

– И правда, – согласился Джин.

– Расслабься и думай лишь о том, что тебе нравится. А лучше вообще не думай. Просто смотри на пляж, на солнце. Вообще, на всё, что здесь есть. Побежали! – она протянула ему руку, помогая подняться.

– Побежали! – у него даже не возникло мысли спросить «Куда?». Джин чувствовал, что здесь у него не может быть неприятностей. Им просто неоткуда взяться. Так почему бы ему, действительно, не расслабиться? Девушка права. Он давно хотел устроить себе небольшой отпуск.

Они просто немного погуляли по пляжу, потом посмотрели сад и погонялись друг за другом, прячась за деревьями. После чего набрали полную корзину фруктов и отнесли её в дом.

– Это так странно, – Джин чистил яблоки для пирога, который она собралась испечь. – Впервые я увидел тебя лишь пару часов назад, и за это время мы так мало разговаривали. Но всё же у меня ощущение, что мы очень давно знакомы. Знаешь, иногда у людей бывает такое. Ну, – он задумался. – Даже не знаю, как объяснить.

– А нужно ли? Неужели необходимо объяснять всё, что с нами происходит? Пусть остаётся так, как есть. Когда сердцу всё понятно, то уже можно не искать подходящие слова.

– Верно, – с небольшим удивлением взглянул на девушку Джин. – Я всегда придерживаюсь этого правила.

– Я тоже. Поэтому я и поняла, что именно ты хочешь сказать.

– Ты до сих пор не назвала своего имени, – напомнил он.

– Это кажется тебе важным?

– Не знаю. Наверное, да.

Тогда называй меня так, как тебе хочется, – вновь удивила его она. И хитро улыбнувшись, добавила: – Сейчас ты вновь спросишь: «А разве такое возможно?» Ты же противник логики, Джин! Как ты хорошо справился, – она забрала у него очищенные и нарезанные кусочками яблоки.

– Скоро начнётся дождь, – сообщил Джин, увидев собирающиеся на небе тучи.

Когда они приготовили обед, за окнами разыгрался настоящий ураган. Резко потемнело. Множество свечей, зажжённых в столовой, превратили дом в загадочный замок.

– Мне постоянно кажется, что это просто сон, который я каким-то чудесным образом могу контролировать, – отодвигая стул для хозяйки дома, произнёс Джин.

– Почему? – спросила она, когда он сел напротив.

– Всё так замечательно… – он остановился, не решаясь продолжить фразу.

– …что это не может быть реальностью, – закончила она вместо него.

– Ну, почему же ты всё ещё колеблешься, Джин? Разве тебе здесь плохо? Я думала, ты будешь рад, – последнюю фразу она произнесла почти шёпотом.

– Я рад, – тут же заверил её Джин. – Даже очень! Но…

– Что?

– Теперь я боюсь наступления того момента, когда вся эта сказка исчезнет.

– Разве не было бы хуже, если бы её не случилось вообще? Чего бояться? Ведь это останется в наших сердцах. Если мы захотим, то сказка не закончится никогда. Потому что воспоминания не может отобрать никто. Они только наши. Наши, Джин. И мы можем вернуться сюда, как только пожелаем. Стоит лишь закрыть глаза. Я думала, что дам тебе радость, а оказалось…

– Да, мне больно думать, что я больше не увижу тебя, – не стал скрывать он. – Зачем всё, если это невозможно сохранить так, как оно есть сейчас.

– Разве не было бы больнее, если бы этого не случилось вообще? – повторила она. – Ты так и не понял, что я хотела сказать. Почему все люди такие? – она вскочила со своего места и побежала к лестнице.

Оставшись один, Джин подошёл к окну. Дождь ожесточённо хлестал по стеклу. Казалось, вот-вот оно разлетится на мелкие осколки.

Действительно, разве она не права? Ведь он часто слышал от друзей, что им не хватает чего-то такого, какого-то волшебного мгновения. Во многих книгах тоже поднималась подобная тема. Мы все ищем то самое. О чём хотелось бы вспоминать на протяжении всей своей жизни. Она права. Пусть всё будет, как есть. Просто будет, и всё.

Но разве ему не было бы намного проще и легче, если бы он не проснулся в этом доме сегодня? Да, безусловно, было бы проще. Но не легче. Совсем не легче. Как и его друзья, он бы тоже продолжал искать что-то, что смогло бы оставить светлый след в его сердце.

Кажется, дождь стал успокаиваться. Теперь он уже не грозил напрочь вышибить окна и двери, а напевал какую-то красивую мелодию. Джин прислушался. Так и есть. Он посмотрел в сторону лестницы. Интересно, ОНА слышит эту песню?

Он нашёл её в той самой спальне, где проснулся сам этим утром. Она лежала, накрыв ноги покрывалом. Слабый свет принесённой Джином свечи позволил разглядеть блеск золотистых волос. Она повернулась на звук открывшейся двери.

Джин поставил подсвечник на столик для завтрака и лёг рядом.

– Слышишь, как поёт дождь? – спросил он, посмотрев ей в глаза.

– Да, – она положила свои ладони в его.

– Интересно, кто сочиняет для него мелодии? – Джин поднёс к губам её красивые ручки с длинными тонкими пальцами и поцеловал их.

– Наверное, он сам, – предположила она, не отводя взгляд.

– Спасибо, что ты подумала обо мне и показала мне свой дом. Теперь я, кажется, знаю, как выглядит счастье. И даже больше. Я знаю его запах.

– И чем же пахнет счастье?

– Яблочным пирогом, – улыбнулся Джин. – И осенью, – он вдруг издал тихое восклицание. – Знаешь, я понял, как тебя зовут! Твоё имя Осень! Я угадал?

Вместо ответа она улыбнулась.

– Я не хочу засыпать, – тихо произнёс Джин, замечая, что его начало понемногу клонить в сон.

– Почему?

– Прости, что я вновь затрагиваю эту тему, но мне кажется, когда я вновь проснусь, тебя уже не будет рядом со мной, – объяснил он.

– Я обещаю тебе, такого не произойдёт.

– Но… – как и раньше хотел возразить он.

– Ведь ты всегда будешь помнить обо мне? Правда, Джин?

– Конечно, да! К чему такой странный вопрос? – удивлённо воскликнул он.

– Тогда это означает, что ты подарил мне часть твоего сердца. И я буду жить там, пока ты позволишь мне, – она коснулась его груди.

– Но. – вновь попытался возразить Джин.

Люди могут быть близки в физическом смысле. Они видят и трогают тело друг друга каждый день, смотрят один другому в глаза, но их души в тот же самый миг могут быть так далеки. Подобное расстояние нельзя убрать никаким способом. Это можно сравнить с могилой, где рядом лежат два давно остывших тела. А если быть рядом душой и сердцем, тогда физическая близость отходит на второй план. Понимаешь? Самое огромное расстояние будет не властно над нами, Джин. Даже несмотря на то, что нам суждено жить в разных мирах.

– Понимаю, – прошептал Джин. – Ты хочешь объяснить, что даже если я больше никогда тебя не увижу, мы всё равно навеки будем вместе.

Она улыбнулась в темноте и повернулась к нему спиной, прижавшись так доверчиво. Через тонкий хлопок одежды он чувствовал тепло её тела. Джин обнял её, привлекая к себе ещё ближе. Почти совершенно незнакомая, но такая родная ему. Такая незаменимая…

– Джин! Ну просыпайся же! – через пелену сна услышал он голос своего менеджера. – Ребята, вечером у вас выступление в клубе!

Джин открыл глаза и увидел, как менеджер группы бегает возле ребят, пытаясь поднять их на ноги. Значит, всё исчезло. Как он этого и боялся. Наверное, он больше никогда не увидит ЕЁ. Джин сполз с дивана. Опять он уснул в одежде.

– Что ты потерял, Джин? – спросил тоже растормошенный менеджером Милош.

– Чистый лист бумаги, – копаясь в заваленном всякой всячиной столе, ответил Джин. Менеджер тут же сунул ему под нос синюю папку с вложенными в неё чистыми листами и авторучку. Этот проворный парень в кратчайшие сроки находил выход из любого положения. – Мне тут кое-что приснилось, – пробормотал Джин, вспоминая песни дождя в ЕЁ мире. – Спасибо за листки.

– Но хоть часов через пять ты выйдешь оттуда? – стуча в закрытую дверь ванной вопил менеджер. – Мы должны ехать в клуб!

– Ага, наверное, – себе под нос произнёс Джин, чего, конечно же, никто кроме него не услышал. Он прекрасно знал, что больше его никто не потревожит. Ребята никогда не доставали в тот момент, когда он сочинял мелодию. Джин остался наедине с самим собой. Это был отличный шанс вспомнить всё с самого начала. Со своего пробуждения ТАМ. Песен десять получится, не меньше. Запах кофе, играющие дельфины. Тёплое дыхание осени.

Охранники пробивали им дорогу в необъятной толпе. Группа покинула очередной конференц-зал очередного города, входившего в расписание турне. Они двигались к смонтированной концертной площадке.

Поклонники были в экстазе. Джин улыбнулся. Он чувствовал себя более чем довольным. Несомненный успех их нового альбома очевиден. Все называли это грандиозным возвращением группы на мировую сцену. Но Джин так не думал. Им вовсе не нужно возвращаться, потому что они никуда и не уходили. Просто немного устали. Вот и всё. А после небольшого отпуска пришли в норму и смогли сочинить кое-что. Именно так он и отвечал всем журналистам, пытавшимся выведать секрет его вдохновения. Группе, а особенно ему самому, нужен был отпуск. Такие дела.

Вот только… Джин задумался. Это был сон, или всё происходило в реальности? Подобный вопрос мучил его вот уже на протяжении полугода. Ровно с того самого момента, КОГДА. И он не мог найти ответа. Хотя все факты и указывали на то, что это был всего лишь сон, но Джин не верил. Факты сродни логике. А логика, по его убеждению, есть только в учебниках и других умных книжках, но нет ей места в реальной жизни. Он почти всегда шёл лишь на зов сердца, не прибегая к помощи каких-то там логики и здравого смысла.

Джин крепко сжал микрофон. Он запел, и воспоминания с новой силой нахлынули на него. «Ну подай мне хоть какой-нибудь знак!» – умолял он про себя в промежутках между куплетами.

Открытая сцена позволяла видеть ближайший парк. Но это мягко сказано «ближайший». На самом деле он был расположен слишком далеко. Всё же Джин мог разглядеть багрово-жёлтую листву крон. Осень коснулась и этого города. Ветер принёс несколько опавших листьев, один из которых кружил прямо над сценой.

– И золотые листья летят в мои ладони! – пропел Джин очередную строчку песни. Как символично. Он вытянул руку вверх, и большой кленовый лист коснулся его пальцев. С замиранием сердца Джин взглянул на золотистое чудо. Розово-коричневые прожилки листа складывались в узор сердечка.

– Осень моя, я тоже тебя люблю! – закончил он песню, прижимая кленовый лист к груди. «Я получил твоё письмо, малышка», – думал Джин, улыбаясь под шквал аплодисментов и одобрительных выкриков пришедших на концерт людей. Горячая волна разлилась по всему телу, наполняя его сияющими искрами волшебного восторга. Он знал, что ОНА рядом, как и обещала. Рядом навсегда. До конца его дней. Какое же это счастье, когда ты понимаешь, что часть твоего сердца принадлежит кому-то, кто тебе очень дорог. И этот кто-то, по своему собственному желанию, будет жить там вечно. – Её имя Осень! – сказал он в микрофон. – Так называется песня, которую я вам только что спел, ребята, – объяснил Джин поклонникам. Те вновь радостно загикали в ответ, требуя повторить на «бис». Для Джина не составило особого труда выполнить их просьбу. Теперь всё будет намного проще. Ведь он в очередной раз убедился в том, что его сердце не лгало. ОНА действительно постоянно была РЯДОМ с ним. И сейчас тоже. РЯДОМ НАВСЕГДА. До конца его дней. «Её имя Осень», – плыло над городом гитарное соло.

Татьяна Дорофеева-Миро

п. Урмары, Чувашская республика

Быдыщ и Апусь

С древних времен на земле, где тюркские племена булгар смешались с финно-угорскими племенами, где позже к ним присоединились племена воительниц-амазонок, где испокон веков обитали потомки исполина Улыпа, жили по соседству Быдыщ и Апусь. Люди не любили Быдыща за вредность: всюду, где бы он ни появлялся, все рушилось, издавая характерный звук «быдыщ!» или причинял боль сам звук, как при пощечине или ударе кулаком. Ходил он в грязных лохмотьях, никогда не мылся. Любил громко сморкаться и грызть ногти.

Находиться с ним рядом было неприятно. Домик его понемногу разваливался, потому что никто не помогал ему сделать ремонт, а сам он в одиночку не справлялся. Крыша обветшала, стала протекать, потому в доме всегда было сыро и холодно. И оттого Быдыщ становился еще злее.

То ли по законам сказок, то ли по законам жизни, Апусь была полной противоположностью Быдыща. Всегда опрятная, улыбающаяся, добрая, она будто разливала свет там, где кого-то обидел Быдыщ. Её мягкие руки словно ласкали по голове, когда она, пытаясь унять боль, клала их на макушку. Потому и звали ее ласково – Апусь. Там, где она появлялась, всегда был мир и покой. Дом её был расписан яркими красками, он походил на радугу. Всюду вокруг цвели цветы, на которых трудились маленькие золотистые пчелки. В доме Апусь всегда исполнялись самые заветные мечты. Да и сама она была гостеприимной хозяйкой. Люди любили собираться у Апусь, потому что там всегда были смех, радость и счастье. Она любила людей, всегда спешила к ним на помощь. И вредного Быдыща она по-своему любила и очень жалела. Но Быдыщ всегда возмущался:

– Убери свои руки! Мне не нужна твоя любовь, – говорил он.

Апусь вздыхала с сожалением, что в очередной раз не смогла достучаться до злобного сердца Быдыща, и молча уходила.

Так, в полном одиночестве проходили дни Быдыща. Когда какой-нибудь путник просился к нему на ночлег, он отказывал. Когда гости из других краев, которые не знали характера Быдыща, пытались ему помочь – покормить, умыть – он отворачивался, запирал ворота и уходил в дом.

Много снега растаяло с тех пор, много воды в реке убежало, много раз солнышко просыпалось и укладывалось спать, а Быдыщ так и остался одиноким и неинтересным. Взгляд его потух, он немного осунулся, и сильно кашлял – то ли оттого, что жил в прохладном доме, то ли оттого, что в душе поселился холод и нелюбовь, а может, потому что чувствовал себя старым, больным и никому не нужным. Ночами выходил он к берегу реки и с тоской глядел на луну, изливал душу звездам. Но никто его не слышал. Потому что ночью все спят.

Однажды, когда в очередной раз, стоя на берегу реки, Быдыщ рассказывал луне о своем одиночестве, в доме по соседству случился пожар. А там были маленькие дети. Но была ночь, и понятно, что все люди в это время спали. Сам не понимая как, он очутился возле этого дома и стал тушить огонь. Когда люди подбежали, пожар был почти потушен. Но в суете никто и не обратил внимания, что вместе со всеми тушил пожар и Быдыщ. Только через несколько дней пошел слух, что из соседских окон ребятишки видели на пожаре и Быдыща. Но все так привыкли к тому, что он причиняет только зло, потому и не поверили этому. И снова Быдыщ вышел на берег реки, чтоб открыть душу луне. Ему казалось, что звезды смеются над ним, вот и подмигивают. Он думал, что луна не слышит его, вот и блекнет к утру…

Так наступила весна. Она пришла звонким щебетом пташек, ярким солнечным светом и теплым ветерком. Мир расцветал, всё вокруг пело и радовалось жизни. Люди сеяли хлеб, работали в огородах. Птицы вили гнезда и соединялись в пары. Апусь помогала всем, как могла. И только Быдыщ не находил себе места. Его не радовала весна. Ему не нравился щебет птиц. Ему было плохо.

Целыми днями он лежал дома и кашлял. Теперь и ночами он перестал выходить на берег реки, потому что там в теплое время года гуляли влюбленные пары, а он не хотел никому показываться на глаза.

Шло время. В огородах стал поспевать урожай. Однажды ночью в соседский огород залезли воры. Хотели поживиться за чужой счет. Они вырывали из земли репу, морковку. Срывали с веток яблоки. Быдыщ увидел их, вышел на крылечко и стал так громко кашлять, что воры испугались, побросали всё и убежали. От шума проснулся хозяин, выбежал, но увидел только сверкающие пятки убегающих воров да у соседа, на крылечке Быдыщ, мелькнула тень…

– Вряд ли кто к нему залезет, – подумал мужик. – Это, наверное, он прогнал воров. Спасибо тебе, Быдыщ! – крикнул он в темноту…

Осенью все люди готовились к празднику Урожая. Во все стороны расползались ароматы пирогов с капустой, картошкой. В домах готовили сладкий десерт, пекли торт. Апусь приготовила «Варенье Мечты»: съедят его люди, и исполнятся их желания. А Быдыщ опять закрылся у себя в доме и… плакал. Он так устал быть одиноким! Ему очень хотелось быть со всеми на празднике…

Чуткая Апусь услышала плач соседа и отправилась к нему. Тихо постучавшись в дверь, она вошла в дом. Повсюду висели паутины, на которых лежала многовековая пыль. По комнате был разбросан разный хлам. Из пола в разных местах торчали ростки растения, проросшего сквозь доски.

– Апчхи! – чихнул Быдыщ. Посмотрел косо на Апусь и спросил: – Что тебе надо? Зачем ты пришла?

– Я хочу тебе помочь, – ответила Апусь. – Хочешь варенья?

«Варенье Мечты»: вдруг его желание исполнится? Да и кушать очень хотелось. И он согласился. Сладкое варенье странным теплом согрело изнутри. От него хотелось петь. И что еще необычней – сделать что-то хорошее. И Быдыщ сам не заметил, как произнес:

– Спасибо, Апусь!

Апусь улыбнулась: сработало волшебное варенье! А Быдыщ улыбнулся в ответ. Сразу же лицо его засияло, в глазах появился блеск. Он оживился, попросил:

– Можно еще?

– Ну конечно! – обрадовалась Апусь. – Приходи вечером на праздник. Там будет интересно и весело, – пригласила она.

– А меня не прогонят? – боязливо спросил Быдыщ.

– Если ты придешь с миром и не будешь пакостничать, никто тебя не прогонит. Мы добрым людям всегда рады. Только давай сначала приберем в доме и приведем себя в порядок, – предложила Апусь.

Быдыщ согласился. Долго они убирались в доме. Наконец, когда завершили уборку, дом стал светлым и уютным.

– Я теперь всегда буду такой порядок поддерживать, – сказал Быдыщ, довольный совместной работой.

Вечером все потянулись к широкому лугу, где собирались праздновать. Вокруг луга, как высокий забор, росли деревья – сосны да дубы. Они укрывали луг от злых ветров. Под деревьями расположились невысокие кустарники, в которых притаились лесные жители – зайчишки, ежата и лисята. Они знали, что люди и их угостят своим вкусненьким. Повсюду росли ромашки, анютины глазки, васильки, пижма. Порхающие воробушки своими крылышками издавали тихий шорох. Всюду было так красиво и спокойно!

Апусь зашла за соседом, чтоб вместе с ним пойти на праздник. Вошла она и не узнала Быдыща: умытый и причесанный, с постриженными ногтями, одетый в светлую рубашку, улыбающийся, он выглядел совершенно другим – не таким злобным и вредным.

– Ну что, пойдем? – спросил он.

– Пошли, – ответила Апусь. – Только пообещай, что больше не будешь вредничать.

– Не буду, – пообещал Быдыщ.

Когда они пришли к месту празднования, увидев Быдыща вместе с Апусь, все удивились, и на некоторое время вокруг воцарилась тишина. Быдыщ даже испугался, что его прогонят. Но из толпы вышли хозяева дома, где когда-то был пожар, и сосед, которого чуть не ограбили, шагнули навстречу Быдыщу и протянули ему руку.

– Спасибо тебе, что помог нам! – сказали они.

– Да что уж, – отвел взгляд Быдыщ. – Простите мне мои злобные выходки, люди добрые! Я больше не буду пакостничать! – попросил прощения он у всех собравшихся.

– Кто старое помянет, тому глаз вон! – пошутили из толпы.

Потом все взялись за руки и стали водить хоровод. Много шуток и смеха слышно было в тот вечер. Смех вперемешку с позвякиванием монет на головном уборе Апусь разносились далеко по всей округе. Среди многоголосья слышен был и грубоватый бас смеющегося Быдыща. За много веков он впервые беззаботно смеялся. Он катал малышей на спине, помогал убирать со стола женщинам, поддерживал беседу с мужчинами.

Долго продолжался праздник. Только перед рассветом все разошлись по домам… Вернувшись домой, Быдыщ подумал:

«Исполнилась моя мечта измениться и стать лучше. Вот как варенье Апусь помогло! Или это её доброта и любовь помогли?» – решил он, уже засыпая счастливым сном.

Впервые за много веков ему снилась радуга и теплый летний дождик, снились улыбки и смех… Быдыщ уже точно знал, что никогда больше не будет вредничать и причинять боль другим. Он еще спал, но уже стал другим – добрым и любящим. Сердечко его билось ровно и спокойно. Потому что оно обрело любовь…

Через некоторое время Апусь и Быдыщ поженились. И детишек они родили. Один краше другого. Один умнее и талантливее другого. И все они жили дружно. И новый дом они построили. И деревья – яблони – посадили в саду. В каждом яблоке – сказка. Потому и любили лазить к ним в сад детишки со всей округи, которых никогда Апусь и Быдыщ не прогоняли. Срываешь яблочко – и попадаешь на время в сказку…

Но это уже другая история…

Альмира Илвайри

г. Тильбург, Нидерланды

Школьный вальс

Стоял ясный июньский вечер, наполненный летним теплом и ароматом цветущего шиповника. Одиннадцатый «А», теперь уже бывший, гулял в Петровском парке. Юноши были в костюмах с галстуками, девушки – в нарядных платьях, как и положено на выпускном балу. Впрочем, бал уже закончился, и теперь они просто бродили всем классом по городу.

Надя шла под руку со своей школьной подругой Ксенией. На ней было элегантное платье нежно-бирюзового цвета, приталенное, с асимметричным верхом, открывающим левое плечо, и длинной многослойной юбкой. Светлые, чуть вьющиеся волосы девушки, убранные со лба и скреплённые заколкой-цветком в тон платью, рассыпались за спиной.

Надя сама подбирала этот наряд. Но предназначался он не только для выпускного бала.

– Ксюша, мне пора, – шепнула она подруге, и девушки начали действовать по заранее согласованному плану, цель которого состояла в том, чтобы Наде незаметно улизнуть, без фраз в спину: «Мирошкина, опять отделяешься от коллектива?» Они остановились, Надя оперлась на руку Ксении, делая вид, что проверяет, не сломался ли каблук. Выждав, когда одноклассники пройдут вперёд, Надя сказала подруге «Пока!» и торопливо скользнула с аллеи под тёмные кроны.

Впереди за стволами деревьев светлело вечернее небо, догоравшее красками заката, готового вскоре перейти в рассвет. Стоял сезон белых ночей. Надя любила это время, когда всё вокруг становится лёгким, призрачным, немного волшебным, – и старинный парк с тенистыми кронами вязов, и набережная с гранитными тумбами, украшенными массивными якорями, и темнеющие поодаль силуэты кораблей возле пирсов. Стараясь не споткнуться обо что-нибудь в темноте, Надя выбралась на утрамбованную песчаную дорожку, миновала памятник Петру Кораблестроителю (там было много народа, но, к счастью, не попалось никого из знакомых) и поспешила к набережной.

Лица коснулся лёгкий прохладный ветерок, несущий с собой запах моря. Надя обрадованно улыбнулась. Она уже заметила знакомый силуэт корвета с двумя мачтами и радаром в круглом обтекателе над ходовой рубкой. Сообразительный! Он был пришвартован у пирса Купеческой гавани, где обычно стояли военные корабли. Как и обещал, он вернулся к её выпускному вечеру. Вертолётная площадка на корме корвета пустовала. Слава Богу, Саню он куда-то спровадил.

С начала их детской дружбы прошло несколько лет. За это время они оба повзрослели. А в последний год что-то в их дружбе изменилось. Нет, они не перестали быть близкими друзьями, скорее даже наоборот. Но иногда в разговоре то он, то она смущённо смолкали, словно не решаясь сказать что-то важное. Пауза длилась несколько секунд, после чего Сообразительный поспешно переводил разговор на другую тему, а Надя, если сидела в ходовой рубке, поднималась, говоря, что ей нужно на свежий воздух. Выйдя на крыло ходового мостика, она останавливалась у поручня и смотрела с высоты на залив. И больше всего на свете она боялась, что кто-нибудь из моряков или даже капитан Виктор Антонович заметят её пылающее лицо.

Они оба понимали, что нужно поговорить. И оба не начинали этот разговор, словно заранее решив отложить его до Надиного выпускного вечера.

Возле металлических ворот Надя показала пропуск, но Сергей, охранник, махнул рукой:

– Проходи, – он добавил, широко улыбаясь: – Ты сегодня выглядишь сногсшибательно!

– Так выпускной бал, – улыбнулась девушка в ответ.

– Вижу. Весь город гуляет, – Сергей нажал кнопку, и Надя прошла через узкую «вертушку» слева от металлической решётки, закрывавшей вход к пирсам.

– Ты не в курсе, на борту много народа? – спросила Надя, обернувшись.

– Почти никого, – ответил охранник. – Только Виктор Антонович и двое матросов.

Сообразительный был пришвартован правым бортом к пирсу, носом в сторону моря. Надя поспешила к кораблю. Он ничего не говорил, но она чувствовала: он смотрит на неё и ждёт, когда она подойдёт ближе. Трап был опущен: это Виктор Антонович позаботился, зная, что Надя сегодня придёт. Самого капитана нигде не было видно.

– Здравствуй, – сказала Надя кораблю, проходя по трапу на борт.

– Салют, – ответил Сообразительный и добавил чуть тише: – Ты сегодня красивая.

– А, бальное платье, – проговорила девушка. – Так положено. Всё– таки выпускной вечер.

– Ты в нём… больше похожа на саму себя, настоящую, – неожиданно изрёк корвет и смущённо умолк, словно размышляя, то или не то он сказал. – Извини, я не умею делать комплиментов.

– Не скромничай, у тебя прекрасно получается, – Надя поднялась в ходовую рубку и села в пустое кресло за штурвалом. – Ты здесь надолго?

– До завтра. Потом снова в плавание.

– А Саню куда отправил?

Саней звали вертолёт Ка-27, составлявший авиагруппу Сообразительного и обычно стоявший у него на корме. Имя он взял себе сам, в честь пилота, научившего свой вертолёт говорить с людьми.

– Саня сам отпросился. Понятия не имею, где он, – помолчав, корвет спросил: – Надя, выпускной вечер – это как завершение ходовых испытаний?

– Ну… да, вроде того, – Надя немного удивилась такому неожиданному сравнению. – И потом можно самим выбирать курс.

– И что выбрали твои одноклассники?

– Разное. Несколько ребят собираются в Военно-морское училище. Может быть, кто-нибудь из них научится говорить с кораблями и станет капитаном. Ещё двое, Слава и Лена, поступают в медицинский институт. Моя подруга Ксюша – на филологический.

– А какой курс выберешь ты?

– Мне, в общем, без разницы. Я же всё равно буду Смотрителем маяков, и главное для меня – продолжать заниматься у дяди Ибрагима. А так… я собираюсь в музыкальное училище. Буду музыкальным руководителем в детском саду.

– Хорошая работа. С детьми… – задумчиво проговорил корвет. – Надя… Ты не жалеешь, что решила стать Смотрителем?

– Ну… У меня как бы не было выбора, – пожала плечами девушка. – Книга сама выбрала меня.

– А ты хотела бы изменить свой выбор? – чуть волнуясь, спросил корабль.

– Нет, – Надя покачала головой. – Почему ты спрашиваешь?

– Смотритель всегда один. У него никого нет. Кроме, наверное, маяков, которые он навещает по долгу службы. Ты действительно так хочешь? Ведь вы, люди, не любите одиночества.

– Ну… да, как правило, Смотрители не женятся и не выходят замуж, – подтвердила девушка. – Но это не значит, что Смотритель одинок. И я не буду одинока. Потому что буду нужна людям в городе и кораблям в гавани.

Кажется, корабль хотел что-то добавить, но вместо этого спросил:

– Выпускной вечер… Как он обычно проходит?

– Сначала праздник в школе. Выступают учителя и ученики, говорят друг другу добрые слова. А потом – танцы. Главный танец – школьный вальс, когда юноши приглашают девушек. Поэтому я в бальном платье.

– И ты танцевала школьный вальс? – поинтересовался Сообразительный.

– Ну… вообще-то нет, – призналась Надя.

– А почему? – удивился корабль. – Неужели тебя никто не пригласил?

– Ну… э… – смутилась Надя. Вообще-то приглашали, но она отговорилась, сказав, что у неё кружится голова и ей лучше присесть. Просто когда-то давно она обещала себе, что станцует школьный вальс только с тем, кто будет ей особенно дорог. И решила сдержать своё слово.

Сообразительный ждал её ответа, и она попыталась объяснить:

– Понимаешь, в нашем выпуске девчонок больше, чем парней. И, в общем… Я подумала, что мне не хватит партнёра, и решила просто посидеть и посмотреть.

– Жаль. Если бы я был человеком, я обязательно пригласил бы тебя на танец. И станцевал бы с тобой школьный вальс.

Надя вспыхнула. Ведь на самом деле она надела бальное платье не для выпускного вечера, а для того, чтобы потом придти сюда, на тихий и пустынный пирс, и подняться по металлическому трапу на борт корвета.

– Послушай, – продолжал корабль, в голосе его звучало волнение. – А если… Ты ведь занимаешься у Смотрителя, и он научил тебя, как ты это называешь… зрению души. Поэтому ты всё видишь, когда я рассказываю тебе о моих путешествиях.

– Ты… к чему это? – не поняла Надя. Сообразительный поспешно пояснил:

– Я попробую представить, будто я твой одноклассник. Мы идём с тобой по набережной. Подходим к танцевальной площадке, там, в парке. И… я приглашаю тебя на танец. Ты ведь сможешь это увидеть?

Надя смутилась ещё больше. Потому что… Если бы на выпускном балу появился он, каким-то чудом превратившись в парня, и пригласил её на танец, она не стала бы отказываться.

– Ну… давай попробуем, – поборов смущение, согласилась девушка. Положила руки на штурвал корабля, как обычно делала, слушая его рассказы, и закрыла глаза.

Упражнения на синхронизацию мысли, которые Надя выполняла под руководством Смотрителя, помогали ей и раньше видеть то, о чём рассказывал Сообразительный. Но тогда ведь он рассказывал о реальных вещах! А теперь нужно представить что-то непривычное и странное: корабль в облике человека! Но почему-то Надя была уверена: у них получится.

…Она стояла в бальном платье на пирсе, возле того места, где обычно швартовался Сообразительный. Но корвета на месте не было. Зато навстречу ей шёл молодой человек, высокий, с коротко стриженными светлыми волосами и открытым, смелым лицом. На нём был голубовато-серый костюм и белая сорочка с галстуком-бабочкой.

– Это… ты? – удивлённо спросила Надя. Молодой человек улыбнулся и ответил знакомым голосом:

– Ну а кто же? – подойдя, он добавил тихо: – Я тебе… нравлюсь таким?

– И таким тоже, – ответила Надя и хихикнула: – А «бабочку» ты сам придумал?

– Видел в фильме, который показывали на борту. Но если тебе не нравится, я уберу, – он хотел снять «бабочку» и спрятать в карман пиджака, но Надя остановила его:

– Не надо, пусть будет, – она взяла его под руку: – Пойдём погуляем.

Они прошли вдоль пирса и подошли к воротам, неожиданно оказавшимся открытыми. Охранник Сергей куда-то подевался – в будке его не было, лишь на столе дымился в чашке недопитый кофе. Не став дожидаться охранника, они прошли через открытые ворота и оказались на набережной.

Набережная была заполнена гуляющим народом. Такое ощущение, будто здесь собрались выпускные классы всех школ города. Стоял оживлённый гул голосов. Где-то играла гитара. Слышался звонкий девичий смех.

Надя и Сообразительный остановились у гранитного парапета. Море расстилалось перед ними спокойной тёмной гладью. Вдалеке у горизонта чуть алела закатная полоска. А здесь уже опустилась ночь, прозрачная и чарующе-светлая, какими бывают ночи только в июне. Тихо плескали волны, ударяя в парапет. Свежий запах моря смешивался с нежным ароматом цветущего шиповника. От нагретых за день каменных плит поднимались токи тёплого воздуха.

Сообразительный повернулся, глядя на оживлённую и людную набережную, на темнеющий за ней Петровский парк.

– Так странно, – проговорил он, – ходить по берегу, на который раньше я мог только смотреть из гавани. Но мне нравится! Пойдём погуляем ещё!

– Пойдём, – Надя снова взяла его под руку.

Девушка размышляла, что надо бы показать Сообразительному город, но почему-то им обоим не хотелось уходить далеко от моря. Они так и шли по набережной, вдоль гранитного парапета с расставленными на постаментах массивными якорями.

– Вон там – памятник погибшим в Цусимском сражении, – Надя указала в сторону парка. – Тот самый, про который я рассказывала. Правда, его отсюда не видно, потому что кругом куча народу.

– Так давай подойдём! – Сообразительный потянул Надю за собой через толпы гуляющих.

Памятник был простым и скромным – металлическая стела, как будто кусок обшивки корабля, и положенный рядом якорь. На стеле различались изображения двух военных кораблей. Вокруг кто-то расставил свечи – «чайные огоньки» в алюминиевых чашечках, и на стелу падали трепещущие оранжевые отблески. Этот уголок парка словно отделялся незримой завесой от оживлённой набережной. Шум и голоса отдалились, и слышно было, как тихонько потрескивают огоньки свечей. Сообразительный всматривался в изображения кораблей:

– Тот, что ближе – броненосец класса «Бородино». Наверное, «Суворов», флагман. А второй, трёхтрубный – скорее всего, «Ослябя»… – помолчав, он добавил: – Хорошо, что вы, люди, тоже помните.

Надя вспомнила, как в своё время её удивило, что Сообразительный знал и о сражении под Цусимой, и о многих других морских сражениях. Это знание переходило от старших поколений кораблей к младшим, и корабли берегли его. Услышав, что о Цусимской битве написана книга, Сообразительный попросил Надю принести её, и они вместе читали потрёпанный томик, главу за главой (корвет тогда стоял в сухом доке, а у Нади были каникулы).

Постояв немного у памятника, они двинулись дальше вдоль набережной. В общем-то, они ничем не выделялись из толпы – высокий плечистый юноша в костюме с галстуком-бабочкой и девушка в бирюзовом бальном платье. А может, всё-таки выделялись. Потому что попавшийся навстречу весёлый (и немножко навеселе) дядька с букетом белых роз остановился и воскликнул:

– Какая красивая пара!

Надя и Сообразительный посмотрели друг на друга и смущённо рассмеялись. А дядька вручил Наде розу из букета:

– Это для прекрасной дамы. Доброго плавания, молодёжь!

– «Доброго плавания?» – удивился Сообразительный, глядя вслед весёлому дядьке с букетом. – Это же корабельное приветствие! Он умеет говорить с кораблями, как ты?

– А может, он сам корабль? – улыбнулась Надя. – Как ты… – она поднесла розу к лицу и вдохнула: – Пахнет… Знаешь, у роз необычный аромат. Яркий, сильный, и в то же время какой-то далёкий и неуловимый, как будто из других миров. Вот, понюхай!

Сообразительный последовал Надиному примеру.

– Первый раз нюхаю цветок, – сказал он и мягко улыбнулся, возвращая розу Наде: – Запахи земли… Они не похожи на запахи моря. Но это хорошо – побыть на земле, почувствовать её так, как чувствуете вы, люди. Надя, а ты когда-нибудь ощущала море так же близко, как землю?

«Ну вообще-то я каждое лето купаюсь в море», – хотела сказать девушка, но поняла: Сообразительный имел в виду совсем другое. Она улыбнулась:

– Помнишь, как мне в первый раз разрешили выйти с тобой на внешний рейд? Кажется, после майских праздников. За мной ещё присматривал один из твоих матросов. День был яркий и ветреный, с ослепительно-синим небом и белыми барашками на волнах. Ты летел вперёд, быстрый и радостный, и мне хотелось ликовать и смеяться вместе с тобой. Наверное, тогда я впервые почувствовала то, что чувствует выходящий в море корабль.

…Да, Надя вспомнила, как ей разрешили спуститься из ходовой рубки на полубак, и она стояла, держась за поручень фальшборта, и встречный ветер трепал её волосы. Они шли мимо фортов на искусственных островках, построенных ещё наследниками царя Петра. Сообразительный пытался рассказывать про эти форты, но рассказ словно бы удерживал его, не давая развить полный ход, а ему так хотелось простора, скорости, – и Надя сжалилась над ним, сказав, что про форты почитает потом, в книжке, а сейчас лучше вместе мчаться вперёд, в голубую со стальным оттенком даль…

Уже подходя к Летней пристани, Надя заметила среди гуляющих своих одноклассников. Она придержала Сообразительного за локоть:

– Смотри, вон ребята из моего класса. Я тебе про них рассказывала. Это Игорь Быстров, он собирается в Военно-морское училище. Может быть, когда-нибудь станет капитаном. А парень с гитарой – Артём Каменецкий, он сам сочиняет песни. А вот Света Дёмина, его девушка. Ой… – она потянула Сообразительного прочь: – Там, возле лотка с напитками – Вовка Анисимов из одиннадцатого «Б», не хочу его видеть.

– Он тебя обидел? – спросил Сообразительный, замедляя шаг.

– Да нет, – Надя досадливо поморщилась, – просто весь вечер приставал и страшно надоел. Еле от него отделалась. Пойдём!

Надя сильнее потянула за руку своего спутника. Вовка был известным в школе задирой, и Наде совершенно не хотелось, чтобы Сообразительному пришлось познакомиться с ним, а возможно, и с его кулаками. Сообразительный глянул ещё раз на Вовку в компании гогочущих парней, словно размышляя, не стоит ли применить против него какие– нибудь санкции за то, что тот приставал к Наде, но девушка напомнила:

– Ты, кажется, собирался пригласить меня на танец?

– И по-прежнему собираюсь. Просто не вижу ни одной танцевальной площадки.

– Наверное, надо пройти ещё, – проговорила Надя, с удивлением глядя вперёд.

Там, дальше, город, знакомый Наде с детства, выглядел странным, не похожим на себя. Здание военного музея из красного кирпича возле Летней пристани исчезло. Вместо него парк тянулся дальше вдоль набережной. Да и сама Летняя пристань выглядела по-другому. Не было павильона, где продавали билеты на теплоходные экскурсии, да и сами экскурсионные катера, обычно подрёмывавшие у причала, куда-то делись.

Вовка, кажется, заметил Надю. Сказал что-то двоим своим дружкам, и вся троица с банками пива направилась к ней через толпу. К счастью, Сообразительный не заметил этой процессии, а тут ещё дорогу Вовке пересекла шумная компания из другой школы. Воспользовавшись этой заминкой, Надя потянула своего спутника вперёд, к странному знаку, стоявшему на месте военного музея.

Знак напоминал огромную вилку камертона с изогнутыми зубцами. Между зубцами был вертикально поставлен нотный стан. На верхних концах нотных линеек поблескивали золотистым длинные узкие вымпелы, а снизу висели колокольчики. Странно, но миновав этот камертон, Надя вдруг почувствовала уверенность: ни Вовка со своими дружками, вообще никто здесь их не найдет.

Сообразительный остановился:

– Я слышу музыку… Где-то играет оркестр.

Надя тоже прислушалась:

– Да, и я слышу! Вальс, который играли на выпускном вечере.

– Как будто для нас, верно? – улыбнулся Сообразительный. – Это на набережной и не должно быть далеко, – он прибавил шагу и потянул девушку за собой.

Они шли по набережной, чудесным образом изменившейся. Справа тянулись ряды пирсов. У некоторых пирсов стояли корабли, все в яркой иллюминации. И какие корабли! Начиная от парусников и пароходов прошлого столетия до современных яхт, катеров и океанских лайнеров. Были и необычные суда с парусными мачтами и пароходными трубами. «Неужели в нашем маленьком городке такой огромный порт?» – удивлённо думала Надя, глядя по сторонам.

Публика на набережной тоже сменилась. Казалось, Надя и её спутник попала в историческую энциклопедию с картинками, причём картинки были из самых разных стран и эпох. Мимо проходили люди в старинных английских, испанских, голландских костюмах, военные в ярких мундирах. Шуршали длинные платья дам. Корабли оживлённо беседовали друг с другом и с людьми на пирсах, Надя слышала их голоса, говорящие на разных языках. А вместо привычных ясеней и вязов в парке рядами росли невысокие деревца, сейчас стоявшие без листьев, но полностью покрытые мелкими цветами. Над низким парапетом, отделявшим парк от набережной, словно парило лёгкое белое облачко.

Надя подошла, протянула руку и коснулась гроздочки розово-белых цветов.

– Сакуры… Я никогда не видела их, только на фотографиях.

– Я видел их в Копенгагене, в апреле прошлого года, – отозвался Сообразительный. – Тогда они тоже цвели. Из гавани их хорошо было видно.

Надя подняла голову. Над набережной и парком по скалистому склону взбегали вверх дома с остроконечными крышами, башенками и шпилями. В окнах уютно светились огоньки, на балконах с узорными перилами сидели люди, пили чай и смотрели на гавань. А ещё выше тянулась каменная аркада с балконом. Там тоже прогуливалась нарядная публика.

– Слушай, мы ведь не в нашем городе, – поняла Надя.

– И даже не в нашей реальности, – добавил Сообразительный. Он улыбнулся по-мальчишески беззаботной улыбкой: – Вот и хорошо! Мы можем делать, что хотим, и никто нам не указ!

– Мы как будто сбежали с урока, – проговорила девушка. Сообразительный весело отозвался:

– Или ушли в плавание без капитана.

– Точно! – рассмеялась Надя. – И кажется, мы приплыли!

Неподалеку прямо на набережной располагалась танцплощадка.

Тут же играл оркестр, тот самый, который они слышали по дороге сюда.

Дальний конец танцплощадки уходил в море. Там кружилась в вальсе пара: высокий мужчина в тёмно-синей форме морского офицера, с короткими пепельными волосами, зачёсанными назад, и элегантная молодая женщина с волосами оттенка густого золота, в длинном голубом платье из шуршащего шёлка. Вокруг собралось немало зрителей.

Надя с Сообразительным тоже засмотрелись на эту великолепную пару. Мало того, что они прекрасно танцевали, они ещё и сами были красивы. Открытое, мужественное лицо кавалера наводило на мысль о молодом, но опытном офицере военного флота. Его дама, с аристократическими чертами лица, напоминала принцессу, прекрасную и – Надя почему-то была уверена – добрую.

Вот они соскользнули с края танцплощадки и закружились в вальсе над волнами. Надя так и застыла с удивлённым взглядом:

– Они танцуют на воде?

– Они корабли, – пояснил высокий мужчина в старинном камзоле и треуголке. – А корабли умеют ходить по воде и в человеческом облике.

– Значит, и ты умеешь! – сказала Надя Сообразительному. Он отозвался с неловкой улыбкой:

– Ходить, наверное, умею, а вот так станцевать точно не смогу, – кажется, он был несколько огорчён.

– Не переживай, – попыталась утешить его Надя. – Я тоже танцевала вальс только один раз. С отцом. Он пробовал учить меня перед выпускным вечером.

– Значит… мы не сможем станцевать вместе?

Танцоры между тем вышли на середину площадки и поклонились публике. Им аплодировали. Музыканты в кремовых фраках и белых сорочках взяли инструменты, встали со своих мест и тоже вышли на сцену, раскланиваясь перед присутствующими.

– Ну вот, музыканты уходят, – окончательно расстроился Сообразительный.

– Подожди, – Надя кивнула на эстраду, где только что сидел оркестр: – Кажется, на их место пришли другие.

Действительно, оркестрантов сменили двое человек с гитарами. Они пристроили инструменты на коленях, поправили микрофоны, и зазвучала песня, хорошо знакомая Наде:

Вновь о том, что день уходит с земли,

Ты негромко спой мне,

Этот день, быть может, где-то вдали

Мы не однажды вспомним…

На площадке появились танцующие пары. Не вальс, а медленный танец, от которого Надя весь вечер отказывалась на школьном балу. Но теперь она отказываться не собиралась. Если только Сообразительный сообразит её пригласить.

Танцующих пар становилось больше. Посмотрев на них, Сообразительный провёл рукой по волосам:

– Ну, с этим мы справимся, – он решительно повернулся к девушке: – Надя, в общем… Я приглашаю тебя на танец.

Они вышли на танцевальную площадку – молодой человек в элегантном костюме с галстуком-бабочкой и девушка в нарядном нежнобирюзовом платье, лёгкая, стройная, женственная. Он бережно взял её за талию, она положила руки ему на плечи. Сообразительный сначала нерешительно, потом смелее и смелее повёл её в танце.

Вспомним, как прозрачный месяц плывет

Над ночной прохладой.

Лишь о том, что все пройдет,

Вспоминать не надо…

Она смотрела в его глаза и теперь понимала, чем взгляд корабля отличается от взгляда человека. В его серых глазах, смотревших на неё, было море, такое знакомое море северных широт, стального цвета, но иногда играющее оттенком лёгкой, едва заметной голубизны. А ещё они светились удивительным теплом – теплом живой души. И какая разница, корабельная ли душа или человеческая, ведь главное – этот тёплый свет.

Спой о том, как вдаль плывут корабли,

Не сдаваясь бурям,

Спой о том, что ради нашей любви

Весь этот мир придуман.

Спой о том, что биться не устает

Сердце с сердцем рядом.

Лишь о том, что все пройдет,

Вспоминать не надо…

Песня закончилась. Музыканты отложили гитары. Танцующие начали расходиться, а Надя и Сообразительный продолжали стоять, глядя друг на друга. Словно бы должно произойти что-то ещё. Надя поняла: надо ему сказать. Немедленно. Сейчас.

– Послушай… – заговорили они одновременно. Надя тут же спохватилась:

– Извини, я перебила… Говори!

– Нет, сначала ты. Ведь ты тоже хотела что-то сказать?

– Да… – Надя опустила голову, а потом снова подняла глаза: – Ты спрашивал, не будет ли мне одиноко, когда я стану Смотрительницей, без семьи и детей, посвятив жизнь только маякам в гавани, – помолчав, она тихо проговорила, глядя на него: – Не будет, пока ты возвращаешься в эту гавань и я могу прийти и побыть у тебя на борту.

Спасибо… – ответил он тоже тихо. Лицо его озарилось мягкой, ласковой улыбкой: – Корабль редко бывает один, ведь на борту почти всё время экипаж. Но кораблю тоже нужна живая душа, которая всегда бы ждала его возвращения в свою гавань. И… я хочу, чтобы это была ты, Надя, – он помолчал. – Знаешь… я сегодня попробовал побыть человеком, чтобы стать ближе к тебе.

– У тебя получилось, – Надя ласково провела ладонью по его щеке, по густым светлым волосам. Легонько притянула его к себе за плечи. Их губы соприкоснулись. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым, совсем не таким, как откровенные поцелуи в кино. А ещё она почувствовала, что его губы тёплые. Как и его руки, державшие её за талию. Как и его взгляд…

Что-то изменилось в ней после этого лёгкого и тёплого корабельного поцелуя. Как будто появилась решимость сделать… что именно, Надя пока не знала.

Только теперь Сообразительный и Надя обнаружили, что покинули площадку и стоят на воде, на чуть покачивающихся волнах стального оттенка, уносивших их всё дальше и дальше от берега и пирсов.

– Ой! – тихонько воскликнула девушка, но Сообразительный успокаивающе проговорил:

– Не бойся. Корабли умеют ходить по воде и в человеческом облике. Если что, я тебя поддержу.

– Постой, – Надя положила ладони на его руки, придерживавшие её за талию: – Я тоже хочу попробовать! Мне кажется, у меня получится!

Он отпустил её. Опираясь на руку Сообразительного, девушка сделала шаг, другой… и, оттолкнувшись от его руки, побежала по волнам.

– Надя, ты что задумала? – удивлённо воскликнул Сообразительный. Не оборачиваясь, она прокричала:

– Я тоже хочу стать ближе к тебе!

Её удаляющаяся фигура растаяла в призрачно-белом сиянии, и вот уже вместо девушки по волнам летела лёгкая белая яхта плавных, стремительных очертаний. А её догонял светло-серый корвет. Два корабля мчались по морю навстречу рассвету.

Вернувшись в ходовую рубку, Виктор Антонович застал Надю спящей, опрокинув голову на руки, сложенные на штурвале. Он не стал будить ни девушку, ни свой корабль. Лишь осторожно накрыл плечи Нади капитанским кителем. «Пусть они вместе бродят по дорогам своих снов», – мягко улыбнулся он и тихонько вышел на ходовой мостик. Он был хорошим капитаном. И он знал, что и моряку, и кораблю всегда нужен кто-то особенно дорогой и близкий, кто всегда ждёт его на берегу.

Арсений Кручинин

г. Иваново

Мертвый лик Луны

Начало в № 2

Сны сбываются

5.

Как и полагается, в среду Джон встал раньше обычного. Кроме того, вчерашние впечатления теплились в его сознании. И ему стало еще лучше, ведь вчера он видел Совершенство, красоту и молодость, а сегодня ему удастся просто поговорить с реальным воплощением этого Совершенства, то есть с внучкой.

Джон тщательно умылся, побрился. На завтрак съел омлет из двух яиц и выпил стакан чая с гренками. Оставалось совсем немного, и он чуть-чуть разнервничался. Спасла сигарета и свежий воздух.

В десять часов послышался шум приближающегося автомобиля. У Джона учащенно забилось сердце. Машина остановилась прямо во дворе, и с радостным криком «Привет!» – оттуда выскочила молодая девушка. Это на самом деле была красавица. Стройная, светловолосая, с голубыми глазами, в обтягивающих джинсах и светлой, плотно прилегающей к телу майке, она стояла и радостно улыбалась ему. Обнявшись и поцеловавшись, они вошли в дом.

– Ну что, милая, давай пить чай. Сейчас я его поставлю, а пока он вскипает, ты мне что-нибудь расскажешь о своей жизни, о том, что с тобой произошло на этой неделе, – Джон тараторил, как маленькая несмышленая девочка. Но это было от переполнявших его сердце чувств.

– У меня все очень хорошо, милый дедушка, – раздался звонкий, мягкий и красивый голос. – Я тоже целую неделю ждала нашей с тобой встречи. Ты не представляешь, как мне тебя не хватает.

– А ты переезжай ко мне. Пенсии моей хватит. И заживем с тобой, как два отшельника. И никого нам не надо.

– Мой дорогой и добрый дедушка! Как бы я хотела сделать это. И сделала бы, если б мы жили с тобой веке этак в девятнадцатом. А сейчас нельзя. Ты же знаешь современных молодых людей. Им, извини меня, на ранчо не место. Они любят свободу, любят ходить в бары, на вечеринки. Ты же у меня не отнимешь это?

О чем ты говоришь, любимая ты моя внучка. Я же понимаю. Ах, если бы сейчас твоя бабушка была со мной. Все было бы иначе. И не было бы мне так одиноко.

– Ты, пожалуйста, не раскисай. Ведь сегодня среда, и мы будем общаться с тобой целый день. А теперь давай пить чай, а то он сейчас выкипит. Пора бы тебе уже купить электрический.

– А зачем он мне нужен, родная? Я уже не в том возрасте, чтобы куда-то торопиться. Я ведь никуда не спешу.

– А вот когда-нибудь уснешь, правда, не дай бог, и все у тебя выкипит. А тут нажал кнопку – и готово, хоть на неделю уезжай. Выключится автоматически.

С этими словами она подбежала к плите, выключила газ и начала чаевничать. Достала из сумки пачку печенья, которое Джон очень любил, кусок ветчины, несколько хлебцев, пачку масла и стала наливать чай. Джону поскорее хотелось покончить с чаем и выйти на веранду, на свежий воздух, сесть в кресла, закурить сигарету и разговаривать. На улице это как-то легче дается, ничто не мешает, дышится свободно.

– А ты знаешь, дедушка, у меня есть для тебя хорошая новость. Правда, она касается меня, но я знаю, что ты будешь рад услышать это.

– Рассказывай поскорее, мне не терпится услышать.

– Вообще-то, у меня две новости. И обе они хорошие. Во-первых, я устроилась на работу. Это было нелегко, но у меня все-таки получилось. Я буду работать в крупной фирме и получать хорошие деньги. Я просто счастлива.

– А знаешь, как я рад. Желаю тебе удачи. Будь трудолюбива и выполняй свою работу хорошо. Не подведи меня. Я горжусь тобой. А какая же вторая новость?

– Ну, а во-вторых, ты помнишь Джека, мы приезжали с ним весной. Ну так вот, Джек сделал мне предложение, и через месяц мы поженимся. У нас будет собственный дом и крепкая, счастливая семья. Джек работает у своего отца и получает хорошие деньги. Так что мы не пропадем.

– Это самая прекрасная новость, которую я слышал за последнее время. Я просто счастлив за тебя, дорогая внучка. Теперь я могу спокойно уйти на покой, ведь я знаю, что у тебя все хорошо. Ты устроила свою жизнь так, как хотела. Вот только бы дожить и увидеть вашего первенца. Я надеюсь, вы долго ждать не будете, и уже следующим летом привезете ко мне моего правнука. Я теперь каждый день буду думать об этом.

– Дедушка, не торопи события. Хотя, я думаю, мы не заставим себя долго ждать. А те мысли, насчет уйти на покой, выбрось, пожалуйста, из головы. Тебе еще жить и жить. Лет до ста, минимум.

Спасибо, дорогая. Но зачем же так долго. Что я буду делать один? Ты не представляешь себе, как это угнетает: каждый день одно и то же, каждый день ходить из угла в угол и ничего не делать. А все те дела, которые я пытаюсь делать, мне уже порядком надоели. Да и кости уже не той свежести, постоянно болят. Однако, что это я расплакался. Надо же радоваться твоему счастью. Так давай радоваться. По этому случаю можно немножко выпить. Дочка, сходи, пожалуйста, в дом и принеси бутылку виски и два стакана. Сейчас мы с тобой устроим праздник. И я тебе тоже кое-что расскажу.

Нэнси мило улыбнулась и пошла в дом. Джон закурил. Волна какого– то счастья накатила в эти минуты. Его внучка выходит замуж. Это же прекрасно. А как это было у них с Глорией. Они стояли в парке, при Луне, и о чем-то болтали. Так, всякие пустяки. И вдруг его как будто озарило, он как бы проснулся и увидел свою подругу в ином, более восхитительном свете. Чувства захлестнули его душу. И, стоя под деревом, он неосознанно, прямо посреди какого-то разговора, предложил Глории выйти за него замуж. Они оба были поражены, оба были в смятении. А через несколько минут немого диалога, осознав все происходящее, Глория с задорным блеском в глазах сказала: «да». Это было счастье…

Нэнси вернулась с бутылкой виски и разлила остатки этого крепкого напитка в два стакана.

– Что же ты хотел мне рассказать, дедуля? – спросила Нэнси, пригубив немного виски.

– Да ничего такого особенного, что могло бы заинтересовать тебя. Но все это очень странно. У меня такого еще никогда не было, – Джон говорил очень спокойно, не чувствовалось никакого волнения. – Ты же помнишь мою давнюю привычку по вечерам садиться в любимое кресло и смотреть на небо?

– Ну еще бы. Я никогда этого не забуду. Помню, когда я была еще маленьким ребенком, мы садились вот так все вместе: ты, Глория и я. И ты рассказывал нам удивительные истории о звездах, о планетах, о небе и о всех необъятных просторах космоса. Но твоя любимая тема, твой любимый рассказ был о Луне.

Вот об этом-то я и хотел рассказать. Буквально пару дней назад я вот так же сидел, курил и смотрел на небо. И ты знаешь, произошло то, чему никто не поверил бы, даже я сам, если бы это случилось не со мной. У меня было очень странное, непонятное настроение. С одной стороны, мне все до смерти надоело: все эти старые сплетни в газетах, телевизионные программы, наводящие такую тоску, от которой хочется в туалет. Ни о чем не хотелось думать. С другой стороны, я был очарован вечерним небом, я вспоминал все свои размышления о бескрайних небесных просторах. И был счастлив. Вдруг что-то изменилось. Я посмотрел на Луну, на эту волшебницу Космоса. И что же я там увидел? Я узрел очертание женской фигуры. Сначала подумал, что это галлюцинация. Ущипнул себя, но я не спал. Это была самая настоящая реальность. И вот тут-то мне стало страшно. Я убежал в дом и наутро, казалось, все забыл. Вечером я уже отчетливо созерцал это совершенство. Да, это было самое настоящее совершенство, это была богиня, это было прекрасное, удивительное, возбуждающее Нечто. Я хотел дотронуться до этого существа, но чувствовал, что это бесполезно, и лишь тупо смотрел в небо. Давно я не испытывал таких волшебных мгновений. Это было счастье. Наверное, это было предзнаменование. Ведь сегодня приехала ты и рассказала такие чудесные новости, что я готов прыгать от счастья, – чувствовалось, что Джон уже захмелел и находится в самых нежных чувствах.

– Все это очень странно, дедушка. Никогда бы не подумала, что такое может произойти. Ты не волнуйся, я-то тебе верю. Но все равно, это очень странно.

– Да, да, ты права. Я никогда не лгу. И сейчас говорю чистейшую правду. Я сам не понимаю, что же мне теперь делать. Как же я буду с этим жить, если это продолжится. Я, наверное, с ума сойду. Мне впервые за многие годы захотелось женщину.

– О, это уже очень серьезно. Я думаю, тебе нужно немного повременить с вечерними посиделками и пару вечеров провести в доме. А в субботу мы с Джеком к тебе приедем и еще раз все очень тщательно проанализируем.

– Но как же я смогу сидеть дома, Нэнси? Это же опять два дня беспросветной скуки, от которой хочется уйти в небытие, хочется умереть. Только в эти два вечера я снова почувствовал себя молодым. Но если ты думаешь, что так будет лучше, я, конечно, проведу ближайшие вечера дома. Но только не сегодня. Бог троицу любит. Знаешь такую поговорку? И к тому же у меня сегодня просто прекрасное настроение. Я увидел тебя, поговорил, и мне стало лучше.

– Я бы посоветовала этого не делать, но тебя ведь не переубедить.

– Да, я непреклонен в своем решении. Только не понимаю одного. Зачем вы с Джеком будете нарушать свой распорядок дня для того, чтобы приехать ко мне в субботу. Ведь вы можете приехать, как обычно, в следующую среду. Вам незачем тратить на меня время. К тому же у вас скоро свадьба.

– Ты что же, не хочешь увидеть меня лишний раз у себя дома? Заодно познакомишься с Джеком поближе. Он очень хороший человек. Тебе он понравится.

– Я в этом не сомневаюсь. Но ты меня, наверное, неправильно поняла. Я не хочу лишний раз беспокоить вас. Ничего страшного не случилось. А свадьба – это такое событие. Нужно сосредоточиться только на этом. А целый день проводить со мной – терять столь драгоценное время.

Дедушка, у меня потом может не быть времени приехать. Ты прав, свадьба – это очень важное событие, и к нему нужно тщательно подготовиться. Ой, уже шесть часов. Мне пора возвращаться домой, а то Джек будет волноваться.

– Да, да, конечно. Тебе уже пора. Как я рад, что ты сегодня была у меня. Я просто счастлив.

– Я тоже очень рада. Мне необходимо было с кем-то поговорить о своем счастье. А ты единственный человек, с которым я могу поговорить по душам. Так что будь молодцом, крепись, не впадай в маразм. Мы приедем уже в субботу.

От этих слов Джону стало еще радостнее. Нэнси не забыла свое наставление. А это было очень важно для старика.

Нэнси поцеловала его в лоб, потрепала по шевелюре и умчалась на своем автомобиле вдаль. Джону стало немного грустно. Но что поделать. Жизнь так устроена, что на смену счастью, радости приходит грусть. И никому этого не избежать. А уж старому Нэшу и подавно. Он зашел в дом и стал готовить себе ужин. Вечер неумолимо наступал на пятки солнечному дню. Скоро придет ночь. Эта бескрайняя пустота красоты и величия. Что несет эта ночь, да и ночи вообще, никому неизвестно. Поживем – увидим.

6.

Джон сел в кресло-качалку и закурил. У него было прекрасное настроение. Он вспоминал каждую минуту этого, уже уходящего дня. Нэнси, как она очаровательно мила. Она выходит замуж и скоро станет совсем взрослой. Как быстро летит время. Кажется, еще так недавно они с Глорией нянчились с этим маленьким и красивым ребенком. Сколько было хлопот, переживаний, и в то же время радости. И вот уже она, Нэнси, сама скоро будет возиться с собственными детьми. Наша жизнь как песочные часы. Крупинка за крупинкой утекает в прошлое, и вот уже образуется довольно большой сгусток этих крупинок, выливающихся в годы нашей жизни. Незаметно, незаметно, а жизнь проходит. Мы гонимся за ней и не успеваем вовремя попасть туда, куда хотим. Это вызывает чувство смятения, непонятности. Хотя так оно и должно быть.

Джон был полностью счастлив. Он был счастлив за всех людей, которых любил: жену, внучку и даже за самого себя. Теперь уже можно, теперь уже пора. Пора насладиться вечностью, небесными просторами. Срок пришел, печать поставлена. Свобода. Хочется уйти в Ничто. Забыться.

Джон был в предвкушении сегодняшней ночи. Чего он ждал от нее? Что хотел почувствовать? Он и сам этого не знал. Но уверенность в том, что ночью произойдет что-то прекрасное, не покидала его. Страха не было. Было приятное жжение внутри. Во всем теле. Во всех…

Луна поднималась, наливалась тусклым сиянием, успокаивала. Приводила в возбуждение. Открывала границы неизведанного мира. Забывала о себе, думала о других. Становилась полной. Полнолуние. Полнолуние, когда оборотни вылезают из своих нор в поисках жертв, когда вампиры обнажают клыки и ненасытно пьют кровь простых смертных, дабы пополнить свои жизненные силы. Не только это, но и многое другое приходит в Полнолуние. Например, Смерть…

Джон дивился самому себе. Неужто это происходит с ним? Кто бы мог поверить. Наконец-то это случилось. Он поймет хотя бы одну тайну Мироздания. Он чувствовал, что должно произойти что-то из ряда вон выходящее. Но пока не знал, что именно. Он хотел, чтобы это было прекрасно, чтобы это была та самая женщина, которую он уже не раз видел. Но где-то далеко, в самом отдаленном уголке его подсознания сверкали молнии, небо раскалывалось пополам, чувствовался страх, ужас, безумие танцующих на нервных окончаниях призраков, готовых растерзать, скрутить, разорвать и уничтожить человеческую плоть, сожрать последние кусочки живого тела. Но это было еще слишком далеко, а на поверхности.

…а на поверхности Луны происходили оживленные передвижения чего-то куда-то. Джон смотрел и не верил своим глазам. Это было точно сон. Нет, это не сон, это реальность. Но как же так, такого не может быть. Луна шевелилась. Как будто множество живых организмов вылезло наружу и устроило шабаш.

Женщина. Опять та самая женщина. Она уже не была в тумане. Джон видел ее так же отчетливо, как мог видеть свою правую руку. А женщина улыбалась. Черт возьми, только этого не хватало. Теперь она проявляет эмоции. Это уже чересчур. Сейчас она улыбается, через минуту заплачет, а через час начнет говорить. В следующее мгновение все содержимое его желудка оказалось на земле. Его стошнило, его стошнило впервые за последние 20–30 лет. Ужас. Во рту пересохло. Ощущение помойки становилось все более сильным. Он хотел сходить и прополоскать горло, но ноги не слушались.

А в небе витал непонятный, дурманящий запах. Небо было в движении. И это движение было похоже на рой пчел, собравшихся вместе, чтобы обсудить дальнейшие свои планы. Все кружилось. Звезды прыгали с места на место, разбивая привычные глазу созвездия на нечто более абстрактное. А Луна? На нее вообще нельзя было смотреть без содрогания. Она вся металась, корчилась от боли, разрывалась на мелкие части, а потом снова обретала былую форму. Женщины не было видно из-за тумана, застилавшего ее образ. И это придавало еще больше таинственности. Так продолжалось в течение пятнадцати минут, в продолжение которых Джон забыл самого себя, его взгляд был прикован только к Луне. Казалось, что он еще больше поседел за это время и состарился на несколько лет. Но это только казалось. Наоборот, он чувствовал себя как никогда раньше. Необычайный прилив энергии пронзал все его тело. Он был возбужден до предела, хотел вырваться из своего трухлявого тела, обрести форму красавца тореадора и броситься в эту темную даль, в эту красоту ночи. Пробраться к Луне и принести ей счастье, которое она заслуживала и так страстно желала. А Джон желал большего. Он хотел слиться с ней в одном порыве и навсегда остаться там, где эта сила, эта вечность, это блаженство и страсть. И ему это почти удалось чуть позже. А сейчас все прояснилось: небо стало тихим, спокойным и таким же чистым, каким было всегда, Луна приобрела тот же цвет, свет и образ. И Она также была там, еще более притягивающая.

Джон вспомнил, что только что сблевал себе под ноги, и не смог этого вынести. Он решил убрать и умыться, так как не хотел смотреть на красоту в таком виде и такой обстановке. Он скрылся в дверях дома. Взял половую тряпку, вытер вонявшее пятно. Затем умылся, почистил зубы и оделся в более подходящую для такого случая одежду. Чистая рубашка, черные брюки, кожаные ботинки и зачесанные назад волосы придавали большую солидность 75-летнему Джонатану Нэшу. Он достал из загашника кубинскую сигару, – вечер предвещал быть долгим, – налил в стакан остатки виски и вышел на улицу. Там все было по-прежнему. Он уселся и глубоко затянулся. Женщина тоже как бы прихорашивалась. Ее руки сновали по всему телу, поправляя черное развевающееся платье. Губы были алого цвета, глаза, веки и брови были ровно подведены, на щеках горел румянец. На белоснежных запястьях золотые браслеты, шею облегало превосходное бриллиантовое ожерелье. На ногах туфли с остроконечными шпильками. Казалось, она собиралась на бал, где ее должны были, бесспорно, признать королевой Вселенной. Таковой она уже была. А может, это уловка, и как только часы пробьют полночь, она превратится в маленькую замухрышку и убежит ожидать своего принца. Все может быть.

Атмосфера накалялась. Чувствовалось приятное, волнующее напряжение. Сердце стучало, как молоток кузнеца в разгар работы. Джон чувствовал. Джон ждал. Джон надеялся. Джон знал…

И Она тоже все знала.

А тем временем ночная мгла окутала все вокруг. Была тихая летняя ночь. Впереди бескрайне пространство пустыни, позади оно еще больше. Ведь оно уже пройдено. А что будет там, в ста милях западнее, кто его знает? Дорога, ведущая к вечности, трудна и мимолетна, путь вечности долог и радостен. Так что же выбрать: трудность или вечность? Лучше покой. А что такое покой для Джона Нэша – вечность. Значит, выбор сделан.

Джон был похож на джентльмена из высшего общества. Небольшими глотками отпивал из бокала виски, выпуская клубы табачного дыма. Он сидел в вальяжной позе и наблюдал за самой прекрасной женщиной на свете. Он ждал. И Она ждала. Он хотел, чтобы Она сделала первый шаг ему навстречу, а Она, словно молодая кокетка, ожидала его приглашения. Так в безмолвном ожидании проходили минуты. Джону, наконец, показалось, что они теряют драгоценное время. Он взглянул на часы. Половина двенадцатого ночи. Уже пора. Он встал, поставил бокал на столик, сигару положил в пепельницу. Поправил свое одеяние, высоко поднял голову и протянул руку. Жест, приглашающий даму на танец. Со стороны это выглядело очень странно. Пожилой человек, подтянутый, одетый с иголочки, стоит на веранде своего дома и протягивает руку в небо. По крайне мере, это выглядело смешно. Но Джону было не до смеха. Он был загипнотизирован, и ему все это казалось правдой. Еще час назад он и подумать бы об этом не мог. Как может быть такое, что к тебе с Луны сходит восхитительная женщина. Это невозможно, это фантастично, это нереально.

От Луны по направлению к земле опускалась полоска света, медленно превращаясь в шикарную лестницу. Секундой позже, как только лестница достигла земли, на первую ступеньку опустилась самая прекрасная ножка во всей Вселенной, и женщина начала сходить на землю. Джона это настолько поразило, что он чуть не упал, его чуть не хватил удар. Рот был широко открыт, в глазах блестел ужас. А расстояние до земли неумолимо сокращалось. Джон, ничего не понимая, шагал вперед, к этому волшебному месту. Дышать становилось труднее, по коже бегали мурашки: туда-сюда, туда-сюда. Джон хотел заговорить, но язык прилип к небу и изо рта вырывались хрипящие нечленораздельные звуки.

Земля проснулась от прикосновения этих волшебных ножек. Все вокруг осветилось, пришло в движение. Легкое дуновение ветерка заполняло пространство. Воздух стал свежим и чистым. Дышать стало намного легче. Во рту появился вкус фруктов. Губы стали такими же влажными, как и руки. Джон все шел и шел. А женщина стояла, как древняя статуя: грациозно и величаво. Приближаясь, Джон почувствовал, какое тепло исходит от этого совершенства. Он обезумел от желания, его начинала бить нервная дрожь. Он не мог больше себя сдерживать, его шаг ускорился. И вот он уже стоит в трех шагах от нее. О Боже! Лучше бы не видеть это существо, лучше бы умереть на месте, дабы не наблюдать этой неземной красоты, которой ты никогда не сможешь обладать. Эти большие темные глаза – пьянят, эти губы, налитые предвкушением страстного поцелуя – притягивают к себе, эти, теперь кажущиеся позолоченными, руки – открывают объятия, эта совершенная фигура – возбуждает желание обладать, а все вместе – открывает необъятные просторы наслаждения.

Как по мановению волшебной палочки воздух нежно прорезала негромкая спокойная музыка. Она так и звала за собой, звала танцевать. Джон больше не мог ждать. Он протянул руку и с наслаждением увидел, что в ответ опускается белоснежная ручка этого Божества. Их тела сблизились, и вот тут показалось, что Джону конец. Его тело прошибла судорога, сердце едва не выпрыгнуло из груди, голова запрокинулась назад. Он чудом удержался на ногах. Он ощущал ее руки, груди, бедра. Всю, всю, всю. Вся Она его, и он весь ее. Это безумие. Это торжество мечты, это падение разума. Кружась в этом сказочном ритме, Джон ощущал только ее. Ничего вокруг не было. Он не ощущал даже самого себя: ни своего тела, ни мыслей. Ничего. Только Она. Всегда она. О боги! Это случилось. И случилось с ним, Джонатаном Нэшем. С эти старым пердуном, встающим в четыре часа утра, чтобы помочиться. Эта волшебная женщина предстала не перед кем-нибудь, а перед ним. Это счастье! Счастье! Счастье! Множество поколений людей мечтало об этом, но она выбрала Джона.

Губы. Губы готовы к поцелую. Они уже почти соприкоснулись, а в глазах сверкнул огонек. На секунду появилась острая жгучая улыбка. Улыбка Власти. Улыбка того, кто привык подчинять себе людей и богов. Улыбка прекрасной бестии… Слились. Поцелуй был продолжительным, в течение которого все вокруг менялось с удивительной скоростью: молнии и солнечный свет, темные тучи и игривые облака, темная ночь и ясный день, завывания норд-веста и тихий шелест южного ветра, Рай и Ад, Бог и Сатана, Жизнь и. Смерть, ты прекрасна, ты прекрасна в любом обличии. Ты даришь вечность и покой, тебе покоряются все, все живое становится твоими рабами. И даже старый Нэш, увидевший в тебе женщину, Богиню, Совершенство, Нечто, покорен тобой. Ты сладка, но не приторна. Тебя всегда в меру. Жизнь тянется долго, Смерть наступает быстро. И в этом никто не виноват, даже старый Джон Нэш.

* * *

В ту ночь Луна по-прежнему озаряла бескрайние просторы пустоты своим тусклым светом. И каждую ночь, будь то Полнолуние или просто на небе покажется совсем маленький кусочек Луны, меньший ее брат – Месяц, люди всегда будут наслаждаться этой мирной, непознанной, возбуждающей, будоражащей, открывающей беспредельность пространства царицей Ночи. Этот лик Луны всегда будет похож на человеческое лицо, всегда будет открывать нам тайники наших душ.

Борис Кудряшов

г. Санкт-Петербург

Антарктический гамбит

Юмористический рассказ

Сняв с головы гермошлем, я с удовольствием опустился в густую траву, которая в изобилии росла между взлётных полос нашего аэродрома. Сегодня пришлось долго летать в сложных метеоусловиях, и, честно говоря, голова уже гудела от напряжения того, что приходилось выполнять каждый день. Я лежал в пахнущей клевером траве и мечтательно вглядывался в синеву безбрежного неба. Механики и техники уже давно копошились около моего боевого самолёта СУ-27, готовя его к очередному заданию.

«Интересно, кого сегодня надо будет пасти в небе?» – с некоторым раздражением думал я.

Честно говоря, я не совсем понимал, зачем тратить столько средств и сил, чтобы ещё раз убедиться, что ничего необычного в небесах нет и не может быть. Эти физики и лирики совсем с ума посходили, пытаясь во что бы то ни стало обнаружить в пространстве то, что, возможно, поможет им разобраться в хитросплетениях окружающего нас физического мира. Я с ожесточением пнул ногой свой гермошлем и подумал:

«Мало того, что сами занимаются ерундой, так ещё втянули в свои игры командование нашего авиационного полка. Вот я уже три месяца дежурю на аэродроме и ничего, кроме белых облаков и птиц не наблюдал. Это всё проклятые американцы выдумали какие-то НЛО. Можно подумать, что мы кому-то нужны во Вселенной с нашей бестолковостью и расхлябанностью во всём».

Медленно поднявшись с травы, я не спеша побрёл к зданию КДП. Через пятнадцать минут меня и моих товарищей ждёт разбор полётов, на котором уже в который раз командир авиаполка будет говорить о важности выполняемой нами работы.

У здания КДП скопилось уже достаточно много людей из лётного состава, которые оживлённо обсуждали между собой события прошедшего дня.

Разбор полётов проводил командир полка вместе с командирами эскадрилий. Уже не молодой, но крепко сбитый полковник не спеша прохаживался по кабинету, озабоченно почёсывая затылок.

– Товарищи офицеры, сегодня благодаря высокой бдительности старшего лейтенанта Койдана нам удалось зафиксировать в небе некоторый объект, который по своему виду и неординарным действиям не может быть идентифицирован как объект земного происхождения. При попытке пилота сблизиться с ним он совершил манёвр, который соответствует перегрузке в двести единиц. Ни один аппарат земного происхождения не выдержит таких нагрузок и моментально разрушится. Есть мнение, что данный объект является аппаратом чужеродной по отношению к нам цивилизации. В сложившейся обстановке я требую от всех служб, связанных с этой проблемой, неукоснительно выполнять все наставления и предписания, ранее зачитанные вам. Более подробную информацию по этой теме до вас доведут командиры эскадрилий, а меня вызывают в Москву. Честь имею!

«Интересно, а сам-то он верит в эти объекты или нет? Ишь, как старается, сердешный, наверняка уже давно наметил себе дырочку в погонах для очередной звёздочки», – играя желваками, думал я.

Наконец-то полётный день завершён и можно расслабиться.

Служебный автобус развозил нас по гарнизону, безжалостно тряся на встречающихся ухабах и рытвинах. Открыв ключом свою комнату– каморку, я, не раздеваясь, повалился на койку и ненадолго вздремнул. Проснувшись, я быстрыми и привычными для себя движениями соорудил себе ужин из того, что попало под руку. Думаю, что кто-то из посторонних навряд ли стал бы есть этот симбиоз из овощей, сосисок и хлеба, но мы, авиаторы, приученные к чёткой и строго размеренной жизни, уже не брезговали в принципе ничем.

Как всегда рано утром наша повседневная работа начиналась с разбора предстоящих полётов, с зачитки различных приказов и наставлений. Я стоял перед дверью помещения, где обычно проходила эта каждодневная процедура промывки наших мозгов и дачи ценных указаний, и нервно докуривал сигарету.

«Странно, – рассуждал я, – сегодня почему-то всё настроено против меня. В прихожей треснуло зеркало, по дороге к аэродрому мне под ноги подвернулась чёрная кошка. Эх, как бы не случилось чего сегодня».

Аккуратно постучав в дверь, я с извиняющимся видом вошёл в помещение.

– Товарищ майор, разрешите присутствовать на планёрке. Прошу простить мне моё опоздание, вызванное некоторыми неурядицами в общежитии, – отрапортовал я.

Майор, оторвавшись от приказов и подняв на меня свои голубые глаза, с некоторой иронией в голосе заметил:

– Лейтенант Елагин, вот вы как раз мне и нужны, прошу садиться, и давайте впредь свои амурные дела решать всё-таки в отведённые для этого сроки. Раз вы решили посвятить свою жизнь защите нашего Отечества, так надо соответствовать этому во всём.

Планёрка на этот раз достаточно быстро закончилась, и комэска обратился ко мне:

– Вам, лейтенант, вероятно, известно из архивных материалов, что на территории немецкого Рейха во время второй мировой войны проводились работы над созданием летательных аппаратов, по своим лётно-тактическим данным намного превосходящих тогдашние истребители как союзных, так и наших вооружённых сил. Так вот, мы располагаем информацией, что на территории Антарктиды командованию Третьего Рейха глубоко подо льдами удалось уже после войны продолжить эти исследования. Вероятно, немецкие учёные вплотную приблизились к каким-то новым, никому пока неведомым энергиям и технологиям, позволившим им создать эти аппараты. Так вот, лейтенант, мы отправляем вас на борт авианосца «Находка» с определённой миссией, о которой вам станет известно несколько позже.

Между тем на авианосце «Находка» велись обычные работы, расписанные уставом ВМФ. Приводилась в порядок вся боевая техника, находящаяся на всех его многочисленных палубах. На верхней палубе выстроилось звено доработанных и усовершенствованных истребителей СУ-27. У одного из самолётов вели оживлённую беседу два офицера:

– Слушай, Андрей, как ты думаешь, с какой целью нас забросили сюда? Сдаётся мне, что наши правители затевают что-то недоброе и опасное. Со мной тоже беседовали комитетчики, но толком так и не объяснили мне конечную цель нашей мисси, только говорили о каких– то чрезвычайно важных манёврах у берегов Антарктиды, просто бред какой-то. Ну кого там можно отслеживать, кроме стаи пингвинов? Это же совершенно пустой, да к тому же покрытый льдом континент. Да и потом, это быстрое переучивание на новую технику? Знаешь, Андрюха, мне кажется, что от нас что-то тщательно скрывают.

– А ты, Серёга, поменьше думай, – с иронией в голосе заметил я, – тогда и спать будешь крепче. Ну ты, правда, как будто с неба свалился, не знаешь, кого мы на протяжении уже нескольких лет отслеживаем в небесах, я полагаю, не святого духа, а конкретные летательные аппараты неизвестных мировой науке технологий. Я полагаю, что наша миссия и заключается именно в этом, а не в чём-то другом. И вообще, Серёга, я советую тебе поменьше задавать вопросов, а побольше вглядываться в небо над своей головой, в котором, я уверяю тебя, можно увидеть что-то для нас пока непонятное. Лично я уже столкнулся с этим и на сто процентов изменил своё мнение на этот счёт, хотя ранее ни во что это не верил.

В полном смятении и сомнениях прошёл день у наших доблестных авиаторов. Утром Андрей проснулся от того, что кто-то сильно теребил его за плечо:

– Андрюха, вставай, на авианосце сыграли тревогу, быстро одевайся в положенное снаряжение и бегом на палубу. У меня такое ощущение, что сегодня нам не дадут спокойно позавтракать, – сильно волнуясь, закричал Сергей.

Сергей схватил со стола специальный пакет с секретной информацией, с которой можно было ознакомиться только в случае тревоги, и опрометью выскочил из каюты.

На верхней палубе авианосца «Находка» выстроились в ряд пять истребителей СУ-27, полностью укомплектованных всем тем, что необходимо для выполнения боевой задачи на просторах мирового океана. Техники– заправщики в срочном порядке заканчивали дозаправку самолётов топливом, вооруженцы подвешивали под плоскости блоки управляемых ракет.

Андрей, быстро заняв в истребителе своё место и проверив все системы жизнеобеспечения и контроля за полётом, рукой дал отмашку выпускающему технику о готовности к старту. Получив ответный сигнал, Андрей нажал на кнопку запуска двигателей. Истребитель медленно вырулил на стартовую площадку и уже через несколько мгновений, ревя мощными турбинами, начал свой короткий разбег для взлёта с авианосца. Отрыв от стартового стола произошёл в штатном режиме, и, выполнив над авианосцем необходимые манёвры, истребитель лейтенанта Елагина лёг на указанный в секретном пакете курс. Включив автопилот, Андрей не спеша и обстоятельно визуально проверил показания всех приборов. До цели, указанной в секретном пакете, оставалось десять минут чистого времени, и поэтому Андрей спокойно бросил ручку управления полётом, предоставив полный контроль за всем автопилоту, а сам начал внимательно вглядываться в безбрежный синий океан под собой. Тихий океан полностью оправдывал своё название, потому как ничто не нарушало спокойствия его бесконечных водных просторов.

В наушниках гермошлема что-то вдруг щёлкнуло, и послышался чёткий и властный голос руководителя полётов:

– Пятый, пятый, ответьте «Чибису», доложите о своих наблюдениях в указанном для вас квадрате! Разрешаю вам приступить к операции «Торнадо». О всех непредвиденных случаях немедленно докладывайте.

– «Чибис», я пятый, пока ничего подозрительного не вижу, через каждые пять минут буду докладывать об обстановке, – ответил я, нажав на гашетку связи.

Мимо истребителя Андрея стремительно пронёсся истребитель Серёги и, сделав крутой вираж, зашёл в хвост его самолёту.

«Нашёл тоже мне время шутки шутить», – подумал я, а по связи передал товарищу:

– Третий, ты что вытворяешь, я полагаю, что сейчас не время и не место блистать своим высококлассным пилотажем. Лучше внимательно отслеживай то, что вокруг тебя, иначе быстро окажешься в роли подсадной утки, понятно?

Как ни странно, но Серёга мне ничего не ответил, наушники моего гермошлема продолжали безмолвствовать.

«Так, интересно, что это он молчит, или связь отказала?» – подумал я и тут же ощутил мощнейший удар в фюзеляж своего самолёта.

Повернув голову назад и вверх, я увидел, как от истребителя Серёги в мою сторону тянутся световые следы от трассирующих снарядов. Мой истребитель моментально загорелся и вошёл в штопор. Почти теряя сознание и задыхаясь от едкого дыма в кабине, я из последних сил успел нажать на гашетки катапультирования. Над моей головой через несколько секунд раскрылся оранжевый купол парашюта, а еще через минуту я уже качался в аварийной спасательной шлюпке на медленных волнах Тихого океана.

Голова раскалывалась от непонимания того, что только что произошло со мной. Кроме всего прочего, при ударе о водную поверхность океана надувная шлюпка получила микропробоину, и можно было предположить, что через небольшой промежуток времени я окажусь в совершенно холодной воде у берегов совсем неприветливой Антарктиды. Я лежал на дне шлюпки и рассуждал о превратностях человеческой судьбы, совершенно не замечая, что в непосредственной близости от меня из-под воды медленно поднимается что-то напоминающее огромное блюдце. Последнее, что я успел заметить, был какой-то ослепительно яркий свет, который с большой скоростью куда-то тащил меня вместе с моей шлюпкой.

Сознание медленно возвращалось ко мне. Открыв глаза, я с удивлением заметил, что нахожусь в огромном гроте. Как ни странно, но пошевелить рукой или ногой я не мог, хотя прилагал для этого огромные усилия. Какая-то сила удерживала меня от этого.

«Вот это уже интересно, – подумал я, скашивая глаза в сторону, где на телескопических опорах покоился аппарат дисковидной формы. – Значит, комитетчики не зря твердили нам, что в недрах Антарктиды что– то есть, да ещё, по всей видимости, разумное».

Медленно и с огромным трудом подойдя к одному из аппаратов, я заметил, что на корпусе аппарата выгравирована свастика.

«Не нравится мне всё это», – пятясь назад, мысленно резюмировал я.

В тарелке открылся люк, и из него выскочил голубоглазый и белобрысый ариец, и почему-то в форме немецкого военного Третьего рейха.

«Ну, это уже слишком», – подумал я, хватая за шиворот пробегающего мимо фашиста.

– А ну стой, фашистский выкормыш, чего это вы тут затеваете с вашими небесными покровителями? Отвечай, негодяй, или я тебе башку оторву.

Немец испуганно таращил на меня глаза и всё бубнил:

– Гитлер капут, Гитлер капут!

– И то верно, – удовлетворённо саданув его по шее, заметил я.

– А теперь давай показывай мне свой аппарат и как он работает, что– то мне совсем наскучило это затянувшееся ваше гостеприимство.

Немец, хлопая голубыми глазами, покорно подвёл меня к тарелке и открыл люк, приглашая войти.

– Ишь какой умный, одно слово – ариец. Сам сначала полезай, а я уж за тобой следом, и не вздумай шутить, быстро уши надеру. Ну, давай, ком, ком, форвест, не тяни резину.

Фашист как-то тупо повиновался, и уже через несколько мгновений мы сидели в пилотских креслах.

– Да ты, видимо, по-нашему ни бельмеса не понимаешь, – хлопая немчуру по спине, с досадой заметил я. – Тогда, фашист, внимательно следи за моими знаками.

Взмахами рук я предложил немцу закрыть прозрачный люк, а сам принялся внимательно рассматривать приборную доску пилотов. Трудно было сразу разобраться во враждебной нашему миру аппаратуре приборной доски. В основном вся приборная доска состояла из каких– то загадочных табло с иероглифами.

«Да, – почёсывая себе затылок, подумал я, – здесь, пожалуй, сразу так с разбегу не сориентируешься, что к чему, надо время».

Во время своих действий с люком я совсем не заметил, как проклятый фашист достал из брюк какой-то предмет и быстро приставил его к моей шее, после чего я сразу же потерял сознание. В голове что-то постоянно гремело и звенело и почему-то становилось нестерпимо жарко. Сознание медленно возвращалось ко мне.

«И чего этот фашист приставил к моей шее», – подумал с тревогой я и открыл глаза.

Над моей головой светило жаркое июльское солнце. Я сидел в кабине своего родного СУ-27 и никак не мог сообразить, почему мой товарищ по авиационному звену Серёга с такой яростью стучит в стекло моего блистера. Быстро открыв фонарь над своей кабиной, я с изумлением уставился на Серёгу.

– Слышь, Серёга, скажи, здесь сейчас не проходил один голубоглазый фашист? Я только что разговаривал с ним.

Серёга, испуганно взглянув на меня, заметил:

– Какой фашист? Слушай, я уже битый час вместе с техником пытаюсь извлечь тебя из твоего самолёта. Кто же на боевом дежурстве спит? Ты случайно вчера не хлебнул лишнего, что-то тебя совсем разморило? Кстати, скажу тебе по секрету, сегодня наше звено в полном составе отправляют на один авианосец для выполнения какой-то очень важной миссии. Ну как тебе эта новость, Андрюха?

– Мог и не сообщать мне эту новость, я и так всё знаю, – потирая гудящие виски, устало ответил я. – «Надо же, приснится же такая гадость», – подумал с горечью я, а вслух ответил товарищу: – Серёга, только очень тебя прошу, не заходи больше в хвост моего самолёта. Я этого не люблю!

Медленно покинув пилотскую кабину, я опустился в траву, пахнущую клевером и вереском, мечтательно обратив свой взор в безбрежное синее небо над своей головой.

Катерина Летящая

г. Кемерово

Маяк

Маяк светил. Он светил с раннего вечера до позднего утра. Ещё он светил в тумане. Река в этом месте превращалась в небольшой залив перед морем. Близость моря насыщала воздух туманом, поэтому Маяк светил почти всегда. Он любил своё дело и делал его с удовольствием.

Тьма всегда боится света, отступает перед ним, обвиняя в давлении, и прячется. А свет просто светит. И маяк просто светил. Ему не было никакого дела до тех, кому это не нравилось. Маяк знал, что его свет был подарком, приглашением, был действием. Было много желавших его света. И он светил для них. А кто не хотел его света, тот уходил в туман или во тьму и не выходил на его свет. Маяк просто светил.

…Под листом жило! Там барахтались два слизня, устраиваясь удобнее. Лист был небольшой, и двоим там было тесно. Но никто не хотел выползать на свет. Вот если бы маяк перестал светить! Но этот упрямец никогда не отдыхал. Он не светил лишь в те короткие часы, когда утренний туман рассеивался, а вечерний ещё не наступал. Но тогда светило солнце. А это ещё хуже. Солнце залезало под лист. А ещё и лист поворачивался к солнцу. В такие минуты слизни мечтали о Маяке. Ночным бабочкам хорошо, они могут улететь вглубь, туда, где Маяк не достаёт. В лес, потому что ближе к посёлку много фонарей. Хотя фонарь всё же лучше, чем Маяк. Фонарь освещает только часть под собой, от его луча легче спрятаться. Даже если их много, это легче, чем Маяк. Эта семейка света уже достала скромных, тихих ночных жителей, которым хотелось просто жить, просто жить. Свет вынуждал что-то делать. Он вынуждал двигаться, уходить с освещённой территории, он побуждал оглядываться. В поле зрения попадало много того, чего не знал раньше. Это пугало, и чтобы скрыться, нужно было двигаться – или уползать, или изучать. Это напрягало, это злило.

– Эй, Сляк, что там блестит у соседнего дерева? Сползаем, посмотрим, – снова стал приставать друг. Двигаться не хотелось. Еды и тут хватало – благо, туман. Еда есть, под листом темно, что ещё надо?

Не-а, я не поползу и тебе не советую. Кто знает, что там. А вдруг там гибель. – но друг уже уползал. – Ну и дурак. Молодой да глупый. А я помню, как Слик вот так же уполз, и нет его по сей день. Мне, конечно, всё равно. Уползёте вы, появятся другие….

А Мок уже полз к сверкающему предмету. Это было что-то странное, не виданное раньше. Круглое, прозрачное, как большая капля, но твёрдое. Мок обполз его вокруг несколько раз, но так и не понял. Попробовал его на ощупь одним краем себя – тёплое. Тогда Мок заполз на него и стал оглядываться. По сторонам и внизу сквозь ЭТО было видно траву. Мок снова прополз. И вдруг прямо на него уставился кто-то свой, но не знакомый. Он так же шевелил краями, словно дразнился. Мок, не спуская с него глаз, отполз, но тот полз за ним. Страх обуял Мока и он без оглядки ринулся с этого предмета. И свалился, опрокинулся навзничь. И увидел нечто голубое и бездонное. Это было так прекрасно, что Мок лежал и лежал на спине и зачарованно смотрел вверх. Восторг сменился тихой радостью, какое-то светлое знание открылось ему: «чтобы изменилось что-то, нужно чего-то лишиться. Нужно потерять или самому отдать что-то своё. И тогда в обмен на старое получишь новое». Это говорила голубая мощь, голубая глубь, это говорило что-то внутри Мока. И он таял в сладкой истоме и, растворяясь, становился этой глубью, этой мощью…

Возле стекла от очков, потерянного кем-то из грибников, в рассеивающемся тумане ползал Сляк и искал друга. Он слышал, как его друг тихо и радостно смеялся где-то рядом. А с высоты нечто новое – маленькое сгущение тумана – махало ему краями, но Сляк этого не видел. Слизни вверх не смотрят. Если только не опрокинутся.

А Маяк светил и думал, что сегодня ему было чуть легче светить, и его свет был светлее, словно ему добавили чуть-чуть мощности. Это хорошо. Его часто обвиняли в давлении. Обвиняли те, кто боялся его света, кому приходилось выбирать – жить при свете или прятаться, отступая. Ну, это уж их проблемы. И Маяк светил. Он делал это с удовольствием.

Щелчок

Лоп вёл здоровый образ жизни. После сна делал зарядку, пробежка, потом контрастный душ. Это давало ему огромный заряд бодрости и необычайное ощущение важности жизни. Он подобрал забавные упражнения для каждой из шести лапок, для «талии», для головы и всё время вносил что-нибудь новенькое в свои занятия. Он точно знал, что его живучесть выручает, когда он идёт кормиться. Умение прокормить себя напрямую связано с быстротой ног, поэтому Лоп не стеснялся несколько раз в день выполнять упражнение «Таракан». Он научился ложиться на спинку (а это нужно изловчиться) и тряс своими лапками. А потом нужно ещё и встать на эти лапки!

Одним словом – жизнь Лопа была изумительно интересной. Временами у него появлялись единомышленники, но скорость его совершенствования была им не под силу. Но никакой беды в этом Лоп не видел. Он упивался своей особенностью и был счастлив.

Но временами ему начинало казаться, что все его занятия напрасны. Это происходило всякий раз, когда он пробегал мимо безмятежно ползущей Клои. Она была так прекрасна в своей неторопливости, отрешённости, что Лоп всегда сбивался с лапы и с дыхания, оказываясь «мимо» неё. И потом ещё долго не мог прийти в себя.

Он боялся этих встреч и был счастлив одновременно. Непостижимо, но это было именно так! Он и не помнил, когда впервые споткнулся возле неё. И далеко не во второй раз он сбился с дыхания. Это набирало силу со временем. Теперь перед пробежкой Лоп ещё и принаряжался. Да и пробежки ли это уже были? Это были робкие свидания, не назначенные.

Лоп точно знал, где встретит её сегодня, и бежал туда. Оказавшись чуть раньше на перекрёстке, где они встречались почти каждый раз, Лоп испугался, что опоздал. Страх не увидеть её прямо сейчас был так велик, что Лоп ослеп и онемел на секунду.

– Ты сегодня не бежишь? – услышал он нежный голос. О! Это было счастье! И он радостно рассмеялся:

– Я больше не бегаю от своего счастья. Пойдём, погуляем? – и по тому, как заблестели её глаза, Лоп понял – да, это его счастье.

Они брели в ярком солнечном свете по голубоватым обоям, легко прижимаясь друг к другу. Где-то мелькнул таракан, прожужжала муха. Но они, слившись в одном дыхании, были уже не здесь. Они были там… Блаженство усилилось от неожиданного дуновения потрясающего запаха. Это были Небеса.

* * *

– Нет, это совсем ни в какие ворота!.. Эти два клопа совсем обнаглели. Они ползут средь бела дня медленно, словно взявшись за руки. Они не спешат! Так и хочется их раздавить. Я им сейчас устрою! – и Светлана направила на них струю лака для волос. Парочка остановилась, повисла на лаке и с помощью Светланы оказалась в пепельнице.

Ну всё, причёска готова, надо бежать. Олег ждёт! Светлана встретила в своей жизни того, о ком мечтала. Потрясающе красивый, умный и любит её. А уж она за одну его улыбку отдаст жизнь свою. Сегодня Олег везёт её к родителям – знакомиться. Волнение небывалое, но внутри всё поёт. Светлана точно знает, что Олег её любит, а значит, всё будет хорошо. Он надёжен и прекрасен! Всё, лечу! Олег, Олег, счастье моё!

…А вечером они бродили по берегу реки. Сильными руками Олег очень бережно обнимал её. Они шептались без слов, они были далеко. Они не строили планов, хоть оговорили сегодня счастливую дату. Они просто брели уже единым целым. Они были Любовью. И в первую секунду они не поняли, что произошло. Странный звук возникал волнами. Метрах в шести от них образовалась воздушная воронка, и от неё воздух кругами-волнами от центра разбегался звуком. Эти волны достигли влюблённых, мягко их обтекая. А из центра всё возникали и возникали волны-круги. Звук стал меняться, словно его кто-то настраивал. Воздух перестал растекаться, а наоборот – собрался в центре уже не воронки. И на глазах изумлённых людей из ничего стала проявляться парящая над землёй фигура, наверное, женщины, в мягко струящихся, светящихся серебром одеждах. Эта фигура протянула к ним руки и одними глазами сказала:

– Подойдите.

Светлана скользнула за спину Олега, и он притянул её к себе, защищая:

– Не бойся.

– Не бойся, – повторили глаза серебристой фигуры. От неё исходила мягкость. Как во сне они подошли и протянули ей свои руки. – Это вам, берите и дарите.

Что-то еле уловимое коснулось ладоней и стало обтекать вокруг их тел, словно одевая светом. И эта фигура истончалась, переливаясь в их одежды. И перетекла.

Светлана взглянула в глаза Олега. Тот стоял изумлённый, он не понял, что произошло. Зато поняла Светлана.

Это было наше венчание Любовью. Ты чувствуешь – мы не одни. Нас много. И в нас – много. Соединившись, мы стали новыми, иными. Наша жизнь изменилась. Мы для этого и родились. – Светлана положила голову Олегу на грудь, и он, всё ещё изумлённый, крепко прижал её к себе. И застыл в восхищении. Их и впрямь было не двое. Их было много-много в одном дыхании. И они тоже парили над землёй, ведь то, как легко они касались травы своими ногами, давлением не назовёшь.

* * *

Мория, как всегда, восхитительна и непредсказуема. Когда эти двое перешли на бессловесное общение, она взмахнулась, и началось очередное чудо. Как она умеет найти эти два сердца – просто удивительно! Я не устаю восхищаться её стремлением входить в жизнь людей чудом. Вот и сейчас, здесь, где эти двое всё ещё стоят в немом восторге, она уже стремительно облетает их, укутывая собою. Это её очередной адрес. Я обожаю помогать ей и летаю рядом.

* * *

В «канцелярии» снуют служащие. Ничего удивительного в том, что сегодня много работы, ведь на землю спустилась весна. Она ещё только расцветила дневной свет, чуть притопила снег – и в воздухе зазвенела свежесть. Люди распахнули глаза, приоткрыли сердца, впустили в душу надежду и любовь. Самое любимое моё время. Или место? Или миг? Я не берусь искать этому явлению название на человеческом языке. Я просто оживаю обновлёнными цветами, звуками, чувствами, – обновлёнными вибрациями. «Мои двери» сегодня не закрываются: в обе стороны текут приносящие и уносящие информацию.

Моя команда на высоте! К Земле протянутые серебряные нити очищаются, продуваются, оживают. Мне хорошо всё видно со своего поста. У меня уже готов пакет вестей, осталось совсем немного, и я начну свой доклад. ТАМ тоже уже готовы передавать наверх информацию, которая, накапливаясь на одних «этажах», достигает своей критической массы, преобразуется в более высокую вибрацию и начинает накапливаться уже на новом уровне. На нашем уровне до «щелчка» не хватает чуть-чуть.

Всё, щелчок! Процесс трансформации начался. Рождается совершенно новое качество Любви. Ему ещё нет названия, оно неповторимо. Оно венчает усилия душ-сердец многих популяций. И вот – родилось.

Аура Земли чуть просветлела, стала невесомее, вибрация стала чуть– чуть тоньше. Исполнилось ещё одно предсказание Всевышнего и начинает получать своё воплощение. Слово стало плотью. Если бы мне сказали, что последней каплей критической массы будет любовь двух клопов… А сейчас я верю, ведь я всё чувствовал сам.

Господи, прими доклад. Всё свершилось по слову Твоему. Они научаются Любви.

Пути Твои неисповедимы.

Александр Мецгер

Краснодарский край

Секретная миссия Петра Медяшкина

Жизнь в городке Новый Эдем, на Планете Ужасов, куда попал Пётр Медяшкин, оказалась ужасно скучной. Многие переселенцы нашли своё призвание в земледелии, в животноводстве, кто-то занимался наукой, кто-то строительством. Пётр испробовал себя везде, даже волосатых кузнечиков стриг, но душа требовала приключений и новых впечатлений.

– Я скоро умру здесь от скуки, – пожаловался как-то Пётр Чуче, чешуйчатой собаке, которая привела когда-то его в этот город. С тех пор они подружились и часто бродили по зарослям близлежащих окрестностей. Чуча тогда промолчала. Как-то утром она подошла к нему:

– Нам нужно поговорить.

Уединившись среди скал, собака сообщила:

– Намечается секретная миссия. Нужно полететь на планету «Кочан» с ответственным заданием. Так как ты отличный пилот и работал уже в сфере торговли, я предложила твою кандидатуру. Да и пользы от тебя будет гораздо больше в космосе, чем в городке.

Пётр слышал о планете «Кочан». Занимаясь перевозкой спирта, он не раз пролетал мимо неё. Планета пользовалась плохой репутацией среди астронавтов.

– А кто полетит со мной, и что за секретная миссия? – поинтересовался Пётр со скучающим видом, хотя душа его ликовала.

– Полечу я с тобой, – сообщила Чуча, – переправим кочановцам наших червей в обмен на семена овощей.

– Я слышал, – проговорил Пётр, – что планета пользуется плохой славой. Кто там обитает?

– Вы, люди, называете их вид парнокопытными или козлами, – ответила собака.

– Чем же они так провинились, что их козлами называют? – усмехнулся Медяшкин.

Чуча удивлённо посмотрела на приятеля:

– Ты разве не знаешь, что коренное население, имеющее интеллект на той планете, парнокопытные?

– Натуральные козлы, с рогами и копытами? – уже не сдерживаясь, рассмеялся Пётр. – А зачем им черви?

– Чтобы обрабатывать землю, – объяснила Чуча, – сейчас землю им вскапывают двуногие приматы. Но их работа неэффективна. Они предложили обмен.

Так как деньги давно ушли в прошлое, то между планетами обмен полезными ископаемыми и товарами был общепринятым законом Межгалактического Торгового Союза. Заплатив налог топливом, можно было торговать с любой планетой, вернее, заниматься бартером. Только «Планета Ужасов» не состояла в этом Союзе, и выходило, что Медяшкин должен был заняться контрабандой.

В Новом Эдеме давно проходили эксперименты над говорящими червями. У них пытались развить интеллект, чтобы снять с них агрессию и приручить. Единственное, чего они добились, это контролирование агрессии при помощи музыки. Под классическую – они становились сонными, под быструю – пытались танцевать. Лучший вариант был – народные песни. Под них черви становились покладистыми и добродушными.

Корабль Медяшкина лучше всего подходил для транспортировки червей и доставки семян овощей с планеты Кочан.

– В твои обязанности входит перевозка, – инструктировал Петра руководитель группы учёных Иван Петрович Кучер, высокий мускулистый мужчина в очках. – По прибытию на место назначения идёшь в распоряжение Чучи. Без её ведома не предпринимай никаких действий, – тоном приказа сообщил он.

Корабль Медяшкина был заправлен под завязку. Один из грузовых отсеков муравьи переоборудовали и поместили туда червей. Пётр и Чуча обзавелись специальными фильтрами на случай, если начнётся утечка спирта. Казалось, ничто не нарушит спокойствия корабля.

С песнями, звучащими из динамиков, корабль держал курс на планету Кочан.

В то время, пока Медяшкин маневрировал среди метеоритного пояса, Чуча изучала козлиный язык.

– Слушай, – не выдержал Пётр, – вы меня уже достали. В грузовом отсеке черви песни распевают, мозги проели, в каюте твоё блеянье.

– Заткни уши, – беззлобно посоветовала собака.

Медяшкин решил воспользоваться советом Чучи и заткнул уши. Через два часа скрежет об обшивку корабля напомнил астронавтам, что они не одни в космосе. Огромный осколок астероида оставил на корабле вмятину.

Вдруг из грузового отсека послышались странные вопли, будто огромная нога махом наступила на тысячу говорящих червей:

– О-о-о-о-о-о-о-ой… О-о-о-о-ой!

– Что это?! – удивленно вытаращила глазищи Чуча.

– Смахивает на народные напевы, – медленно поворачиваясь по направлению к звукам, ответил Пётр.

– Мороз, моро-о-о-о-о-оз, – потянуло тысячным хором из отсека.

И в этот же момент запах спирта наполнил капитанский мостик.

Чуча моментально заткнула в ноздри фильтры и побежала на разведку. Через минуту вернувшись, она заключила:

– Утечка, чтоб её. Черви спьяну затянули любимую «Ой, мороз, мороз». Пётр, надо чинить.

Был повреждён отсек с топливом. С наружной стороны Петру удалось быстро наложить латку. С внутренней, даже при желании, не возможно было подлезть. Пары спирта стали просачиваться не только в грузовой отсек, где находились черви, но и по всему кораблю. Об этом Чуча узнала, когда не только черви, но и Медяшкин загорланил во всё горло «Ой, мороз, мороз». Собака подозрительно на него покосилась. Голос был до того визжащим и противным, что уже через полчаса Чуча заткнула уши. Оказалось, что Пётр не вставил фильтры в шлем. Лишь через сутки он пришёл в себя. Хорошо, что хоть в кабину пилота не просачивались пары. Зато прекрасно доносились завывающие голоса «Ой, мороз, мороз».

– Если нас встретит космическая полиция, – простонал Медяшкин, держась за голову, – то прямиком отправят в психушку.

– Сочувствую я этим козлам с планеты «Кочан», – заметил Пётр, выруливая на орбиту планеты, разглядывая её в иллюминатор.

– Почему? – удивилась Чуча.

– Если эти черви расплодятся, – с самым серьёзным выражением лица проговорил Медяшкин, – и целыми днями будут распевать «Ой, мороз, мороз», – то скоро будут единственными обитателями этой планеты.

Корабль мягко опустился среди огромного поля, засеянного капустой.

Атмосфера была вполне сносной, и в скафандрах не было необходимости. Чуча выскочила на землю. Пётр в спортивном костюме, потягиваясь, вышел следом.

– Зайди в корабль и займись ремонтом, – скомандовала Чуча.

– Я хочу тоже размяться и подышать нормальным свежим воздухом, – возмутился Пётр.

– Лучше не выходи из корабля, – предупредила собака, – ты не знаешь языка местных жителей, а они не любят гостей, ходящих на двух ногах и не умеющих разговаривать на их языке.

Пётр, обиженно повернувшись, скрылся в корабле. Через час клетки с поющими червями выгрузили из грузового отсека, и Медяшкин принялся за ремонт.

Выглянув в иллюминатор, Пётр увидел приближающуюся процессию. Его поразило то, что в телегу были запряжены люди. Когда они приблизились, Медяшкин смог разглядеть, что в повозке сидит огромный козёл с закрученными рогами и длинной белой бородой. Он важно вылез из своего транспорта и направился к Чуче. Шесть мускулистых мужчин мирно расселись кружком среди капустных рядков. Они были совершенно голые. На шее у них Медяшкин увидел ошейники. О чём блеяли Чуча с козлом, Пётр не понял, но так как стали грузить клетки с червями в тележку, догадался, что сделка состоялась.

Чуча с козлом уселись в телегу с клетками, а четверо мужчин, подхватив оглобли, потянули транспорт. Двое же остались сидеть на земле. Медяшкин решил выяснить у людей, почему они голые и в ошейниках. Стоило ему выйти из корабля, как мужчины набросились на него и начали рвать на нём одежду. Путь к ракете был перекрыт нападавшими, и Пётр бросился бежать по полю, подальше от этих сумасшедших. Убедившись, что убежал достаточно далеко, Медяшкин с сожалением снял остатки одежды.

Оглянувшись, он обнаружил, что стоит среди кустов, покрытых шипами. Медяшкин нагнулся, чтобы рассмотреть их. Никогда он не думал, что на кустах помидора растут шипы, как на розе. Пётр нагнулся, чтобы сорвать один, самый спелый.

– Осторожней, болван, – вдруг услышал он голос в своей голове.

Медяшкин покрутил головой, но никого поблизости не обнаружил.

– Голосовые галлюцинации начались, что ли? – со страхом подумал он.

– Ты что, слышишь меня? – удивился голос в голове.

– Ты где? – не веря в происходящее, спросил, озираясь, Медяшкин.

– Ушам своим не верю, – не переставал удивляться голос, – я разговариваю с приматом. Может, я с ума сошёл?

– Да где ты, чёрт тебя побери? – заорал Пётр.

– Смотри под ноги, растяпа, – услышал Медяшкин.

Пётр стал внимательно вглядываться в кусты. Кроме кустов с растущими на них помидорами, он ничего не увидел.

– Помидоры вижу, – заорал Медяшкин, – тебя нет.

– Ты смотришь прямо на меня, – ответил голос, – я и есть помидор. Видно, я сильно переоценил твои умственные способности.

– Говорящий помидор? – недоверчиво проговорил Пётр.

Он привык, что говорить могут собаки, черви, но чтобы помидор….

Это было выше его понимания.

– Такого быть не может! – выкрикнул он.

– Я же уже поверил, что разговариваю с приматом, – послышался ответ в голове.

Пётр наклонился над помидором.

– А как ты меня слышишь, и где твои глаза и другие части тела?

– Высокий интеллект не нуждается в конечностях, – ответил помидор, – ты когда-нибудь слышал о телепатии?

– Что-то слышал, – пожал плечами Пётр.

– Я так и подумал, – вздохнул овощ, – не намного ты опережаешь своих сородичей-приматов.

– Что ты заладил: приматы, приматы, я человек с планеты Земля, – рассердился Медяшкин.

– Так вот в чём дело, – радостно воскликнул помидор, – ты с другой планеты. А я думаю, откуда появился у примата интеллект.

– Ну, если ты помидор – разумный, что же сидишь в поле, а не в собственном доме или, в крайнем случае, лаборатории, – поинтересовался Пётр, – и почему же козлы тебя здесь бросили?

– Эти парнокопытные даже не подозревают о моём интеллекте, – заметил помидор.

– Как же так, – удивился Пётр, – две мыслящие особи, живущие на одной планете, не могут договориться?

– У этих тупоголовых такая толстая лобовая кость, что мои мысли не могут проникнуть сквозь неё, – ответил помидор, – поэтому мы так и не вышли на контакт. А приматы не имеют интеллекта, живут на одних рефлексах.

– Как же люди попали на эту планету? – спросил Медяшкин.

– Когда-то давно, – начал рассказывать помидор, – мы были единственными разумными существами этой планеты. Однажды к нам спустился космический корабль, на котором прибыли переселенцы из другой галактики. Это были козлы и приматы. Мы пытались наладить с ними контакт, но так и не смогли. Козлы не шли на контакт. Приматы же были дикарями. Козлы превратили их в свою рабочую силу. Может, эти приматы и были людьми с вашей планеты, но интеллект у них так и не появился.

– У нас тоже есть козлы, – перебил рассказчика Пётр, – но они не имеют интеллекта. Обычные животные. Мы едим их мясо, а из шкур делаем одежду. Кстати, помидоры мы тоже едим.

– Варвары! – воскликнул помидор. – Ты и меня съешь?

– Можешь не бояться. На планете, где я живу, – продолжил Медяшкин, – к мыслящим существам относятся почтительно. Там кроме людей есть и другие мыслящие существа.

– Значит, я смог бы там общаться с себе подобными? – с надеждой в голосе спросил помидор.

– Помидоров с интеллектом я не видел, но общения хватит, – пообещал Пётр.

– Возьми меня на свою планету, – попросил собеседник.

– Я не уверен, что Чуча – мой напарник – позволит это сделать, – ответил Медяшкин, – и мне что, тебя выкапывать придётся? – посмотрев на огромный куст, поинтересовался Пётр. – А как я тебя понесу, ты же весь в колючках?

– Без меня ты не попадёшь на свой корабль, – заметил помидор. – Между рядами кустов лежит лопата, обкопай вокруг куст, чтобы корень не задеть, и вместе с землёй отнеси на свой корабль. Можешь обернуть меня остатками одежды, чтобы я не кололся.

– Я не могу попасть на корабль, – пожаловался Пётр, – на меня опять набросятся эти сумасшедшие.

– Они не на тебя набросились, – заметил помидор, – они сорвали с тебя одежду, потому что посчитали, что тебя опутали сеткой козлы. Ты видел у них ошейники? Если им удаётся его сорвать, они убегают. Тогда кочановцы устраивают на них охоту с сетями.

– А как ошейники действуют на людей? – поинтересовался Медяшкин.

– Когда примат удаляется от заданного маршрута, – объяснил помидор, – ошейник выпускает электрический заряд, после чего наступает парализация.

Пётр и не представлял, на что он согласился. Выкопать куст, покрытый шипами, было полдела, но как его нести? Завернув корень в остатки одежды, Медяшкин стал озираться в поисках корабля.

– Чтобы сократить путь, – услышал он подсказку, – придётся идти напрямую, через кусты.

Пётр мужественно полез через кустарники. Руки горели и чесались от шипов, теперь и ноги были исцарапаны. Неожиданно из-за ближайшего куста показалась голова козла.

Медяшкин бросился бежать изо всех сил, прижимая куст помидора. Грудь горела от многочисленных уколов. За спиной Пётр слышал блеянье преследователей, но оглянуться не было времени. Кусты стали выше. Приходилось перепрыгивать их, и уже не только ноги были исцарапаны, но и всё, что было выше. Боковым зрением Пётр заметил, что сбоку показался ещё один козёл. Медяшкин сделал рывок и оказался на поле капусты. Вдали виднелся его корабль. Прыгать через кочаны капусты было легче, и здесь не было колючек. Зато и преследователи стали его догонять.

Город козлов представлял собой многоярусные постройки. На первых этажах хранились овощи, на вторых – семена, выше жили сами жители. Приматы жили в отдельных загонах с навесами. Всё говорило об упадке и деградации нации. Но, видно, такой феодально-рабовладельческий строй вполне устраивал жителей этой планеты.

Когда-то высокоразвитая цивилизация парнокопытных довела их родную планету до экологической катастрофы. Население планеты медленно вымирало. Оставшаяся часть населения, погрузившись в межзвёздные корабли, стала искать подходящую планету для существования. Земля более всего отвечала их требованиям. Но суровые климатические условия и множество опасных хищных животных не понравились многим переселенцам. Прихватив местных приматов, часть беженцев, погрузившись в корабли, отправилась дальше, на поиски лучшего мира. Планета Кочан, которую они наконец нашли, была идеальной для их проживания. Размеренная сельская жизнь, отсутствие промышленности и производства привели постепенно цивилизацию козлов в упадок. Им хватало рабов-приматов, прихваченных с Земли, которые выполняли за них физическую работу. С освоением новых земельных территорий рабочих рук стало не хватать. Прослышав от залетевших на планету астронавтов, что на «Планете Ужасов» есть черви, которые могут эффективно вскапывать поля под посевы, они пошли на контакт с ними.

Быстро разгрузив клетки с поющими червяками и загрузив ящики с семенами, приматы подхватили тележку и тронулись в обратный путь. Козёл, совершивший сделку, попрощался с Чучей и, довольный, занялся своими делами. Собака решила осмотреть достопримечательности города. На просторной площади, служившей и рынком, и местом развлечения, Чуча остановилась. Между рядами лавок с товаром бродили женские особи в соломенных шляпках с прикреплёнными букетами цветов сверху. У лавок они останавливались, покупали свежие шляпки и тут же на месте съедали старые.

– Безотходное производство, – подумала Чуча, – и модно, и полезно.

Здесь же находились парикмахерские, в которых делали козам завивку и перекрашивали их в разные цвета. Всё это не интересовало самцов. Они сидели за длинным столом и, потягивая пиво, забивали в домино «козла».

Под навесом было сооружение, что-то вроде кафе. В нём молодые козлы практиковались в поедании мороженого вилкой. Более старые, почтенные особи с обломанными рогами и длинными бородами сидели в креслах-качалках, снисходительно поглядывая через монокль на молодёжь и покуривая трубки, набитые листьями капусты. В репродукторе звучала дребезжащая музыка, барабанная дробь и жалобное блеянье. Вероятно, это была песня, так как молодые особи на площадке резво подпрыгивали под эту какофонию. Было очевидно, что это культурный центр высшего общества планеты. В принципе, это была единственная достопримечательность города, и Чуча поспешила к кораблю.

К этому времени приматы уже разгрузили ящики, загрузили их в корабль и так же быстро удалились. Петра нигде не было видно. Чуча забеспокоилась. Она решила пойти по следу Петра. Медяшкин, в одних трусах, пригнувшись, бежал по полю, прижимая к себе огромный куст. Тело его горело, словно его покусал рой пчёл. Перед ракетой он увидел Чучу. Она тоже увидела Медяшкина и трёх преследующих его козлов.

Как только Пётр залетел в отсек корабля, Чуча закрыла входной люк.

– Ты хочешь, чтобы начался межпланетный конфликт? – обеспокоенно проговорила она. – Решил воровством заняться!

– Теперь я понимаю, почему люди не хотят посещать этих козлов, – глубоко дыша, проговорил Пётр.

– Я прошу политического убежища, – услышала Чуча голос.

Собака не сразу поняла, кто говорит, и ответила:

– Тебя здесь не как политического беженца, а как ворюгу отправят в рабство, зачем тебе этот куст?

– Я не куст, – возмутился голос, – а представитель высокоразвитого интеллекта.

Собака внимательно посмотрела на ношу Петра.

– Это растение со мной разговаривает? – спросила она.

– Не растение, а интеллектуальный индивидуум, – возмутился помидор. – Прошу увезти меня с этой планеты по политическим убеждениям.

– Не хватало нам ещё политических беженцев, – вздохнула Чуча, – давай убираться отсюда.

Помидор посадили в ведро с землёй. Теперь они с Чучей целыми днями рассуждали о значении мироздания, упоминая теорию относительности, и играли в шахматы. Эти разговоры вызывали у Петра чувство неполноценности собственного интеллекта. Единственное, что он узнал нового в этом разговоре, что люди произошли не от козлов, но многое у них переняли.

– Ничего удивительного в этом нет, – рассуждала Чуча, – иногда даже человек проявляет себя, как животное. Я в этом убеждалась не раз.

И она посмотрела на Петра.

Эти намёки так оскорбили Медяшкина, что он решил не разговаривать больше с ними.

«Нашёл на свою голову овощ», – подумал он, забыв о том, что помидор читает его мысли.

– Обида – один из признаков недоразвитого интеллекта, – ответил помидор на мысль Петра.

Медяшкин решил ходить в шлеме, но он не помогал спасаться от вторжения в частную собственность, в данном случае – мозг Петра.

Теперь Медяшкин завидовал козлам с их непроницаемой лобовой костью.

Надо будет заказать шлем из черепа козла, – подумал он, – чтобы всякие томаты не рылись в моих мыслях.

Но не эти разговоры стали настоящим мучением для Петра. От уколов и царапин, полученных от шипов, тело его постоянно зудело и чесалось. От постоянного раздирания кожи она стала красной.

– Осторожней, – предупредил помидор, – на шипах есть яд, если он попадёт в большом количестве в кровь, то тебя может парализовать.

Его предупреждение оказалось запоздалым. Медяшкин почувствовал, как у него стали отниматься ноги. Потом руки и, наконец, всё тело стало бесчувственным. Только головы не коснулась парализация.

– Помогите мне! – в ужасе завопил Пётр.

– Ничего страшного, – успокоил помидор, – дня через три яд растворится в крови.

Корабль благополучно вернулся домой. Пётр к тому времени уже мог двигаться. Муравьи забрали груз. Чуча исчезла. Через несколько минут она вернулась с процессией учёных в белых халатах. Они окружили ведро, где находился помидор, и стали о чём-то громко спорить. Пётр решил попрощаться с новым приятелем. Он приблизился к жестикулирующим у помидора людям.

Подхватив ведро, учёные понесли интеллектуальный помидор в лабораторию. Перед тем, как удалиться процессии, Медяшкин услышал в голове голос:

– Не обижайся на меня, дружище. Я не только мысли могу читать, но могу и будущее предвидеть. У тебя скоро будет удивительное приключение, которое полностью перевернёт твой образ жизни.

Когда Пётр остался один, к нему подошёл Иван Петрович Кучер. Положив ему на плечо тяжёлую руку, он произнёс:

– Ты отлично справился с возложенной на тебя миссией. Я слышал, у тебя были проблемы со здоровьем во время полёта. Сейчас пока отдыхай. Скоро получишь новое задание.

Полёт за бессмертием

Пётр Медяшкин, астронавт с земли, оставшийся жить на Планете Ужасов после прилёта с планеты Кочан, ждал с нетерпением нового задания. Уже неделю он не виделся со своей приятельницей, чешуйчатой собакой Чучей.

Одним из любимых мест астронавта был валун, сидя на котором, можно было наблюдать за пастбищем шестиногих буйволов. За этим занятием его застала Чуча.

– Хватит высиживать, – проговорила она, – тебя уже весь городок обыскался.

– Что случилось? – вскочил Пётр.

– Есть задание для нас, – присев возле валуна, сообщила собака, – полетим на планету Слизь. Ты что-нибудь слышал о ней?

– Слышал, что это планета-мираж, – ответил Медяшкин, – ещё никому не удалось высадиться на ней. Вокруг неё находится астероидный пояс. Проникнуть сквозь него просто невозможно.

– Вот нам и предстоит на этой планете высадиться, – сообщила Чуча.

Пётр вытаращил глаза.

– Да это верная смерть, – подскочил он.

– Профессор Помидор сказал, что знает, как попасть на эту планету, – промолвила собака.

– Помидор уже профессор? – удивился Пётр. – Так что же он не полетит с нами?

– А он и полетит, – кивнула головой Чуча.

– Вот тебе и здрасьте, – вздохнул Медяшкин, – и что на этот раз нам там надо?

– Профессор рассказал, что мыслящие существа, проживающие там, имеют лекарство, позволяющее вылечиться от всех болезней. Более того, от него омолаживается организм. Практически человек или другое существо может стать бессмертным, – объяснила Чуча.

– Что же эти бессмертные хотят взамен? – посмотрел на приятельницу Пётр.

– Помнишь дерево Какацапу, – напомнила собака, – на котором мы ночевали в первый день нашего знакомства?

– Ещё бы, – ухмыльнулся Петр, вспомнив, какой невыносимый запах исходил от неё.

– Нам нужно семена и плоды этого дерева отправить на планету Слизь, – продолжила Чуча.

– Зачем им эти вонючки, – искренне удивился Пётр, – у них что, извращённый вкус?

– Бессмертие имеет и побочный эффект, – ответила собака, – они перестали иметь потомство. У них исчезли чувства и желания. А плоды Какацапы могут их вернуть им. Вот мы и повезём плоды и семена, а ты произведёшь обмен.

– Я? – удивился Пётр. – Это ты у нас полиглот. За неделю любой язык выучишь.

– Ты и сам быстро выучишь их язык, – успокоила Чуча. – Для этого необходимо лизнуть это существо, чтобы слизь попала в организм.

– Мне лизать слизь? – не поверил своим ушам Медяшкин.

– Тебе, тебе, – снисходительно подтвердила Чуча, – ты должен гордиться этим. Будешь первым человеком, который вступил в контакт с бессмертными существами. Неужели ты не хочешь жить вечно?

– Я не думал об этом, – почесал затылок Пётр.

Контейнеры со стеклянной тарой, в которой находились плоды Какацапы, погрузили в этот же вечер. Утром привезли профессора Помидора. Ему изготовили специальный скафандр, наполненный землёй с удобрениями.

– Рад тебя видеть! – воскликнул голос в голове Петра.

– И я рад, – обречённо проговорил Медяшкин, вспомнив, что теперь весь полёт Помидор будет читать его мысли.

– Осторожней с тарой! – крикнул он муравьям, когда одна из банок покатилась по отсеку корабля. Её попытались достать, но для этого пришлось бы снова разгружать грузовой отсек.

– Ничего страшного, – проговорила Чуча, – если даже банка разобьется, груза и так достаточно.

Это тебе не страшно, – возмутился Медяшкин, – на тебя запах не действует, а я задохнусь.

– Не разобьется, – уверенно проговорила собака.

Сразу после взлёта в отсеке послышался звук, от которого у Петра по телу пошли мурашки. Стеклянная банка разлетелась вдребезги. По кораблю распространился запах гниющего мяса. У Медяшкина начался приступ безудержного кашля с последовательными рвотными приступами.

– Какой ты неженка, – заметил Помидор, – с запахом не можешь совладать.

Только после того, как Медяшкин воспользовался фильтром, организм перестал его мучить.

Полёт снова проходил в дискуссиях. Профессор Помидор доказывал Чуче пользу бессмертного существования. Собака была категорически против.

Эти разговоры раздражали Петра, и он отсиживался в рубке, наблюдая за звёздами и мечтая о встрече с бессмертными существами.

– Неужели я буду первым бессмертным человеком? – радовался он.

– Будешь, будешь! – подбадривал его голос профессора Помидора в голове.

– Ведь хотел сделать шлем из черепа козла, – сплюнул Пётр.

Только Профессор Помидор знал дорогу к планете «Слизь». У астероидного пояса он взял управление на себя. Благодаря его математическим расчётам, корабль вошёл в атмосферу планеты без происшествий. Ни один астероид даже не царапнул обшивки.

Всё небо было затянуто тучами. Мелкий моросящий дождь вызывал уныние.

– Это здесь живут бессмертные? – удивлённо проговорил Пётр, выглядывая из корабля.

Ему не хотелось выходить в эту слякотную неизвестность.

– Почему же они нас не встречают? – задал он вопрос профессору.

– Они уже ждут, – ответил Помидор.

Медяшкин медленно побрёл к папоротникообразным растениям. Оглянувшись, он увидел, как Чуча выталкивает контейнеры с плодами Какацапы.

«Хорошо хоть, мне не придётся выгружать», – подумал Пётр и поскользнулся.

Липкая грязь с радостным чавканьем приняла его в свои объятья. Одежда стала мокрой и липкой. Перед глазами Медяшкина возникла желеобразная масса.

«Мне этот холодец лизать, что ли?» – подумал он.

Зажмурившись, Пётр вытянул язык и почувствовал на его конце металлический холодный привкус. Язык медленно погружался в холодец, и ничего не происходило.

– Здравствуй, землянин, – услышал Медяшкин голос и открыл глаза.

Он понял, что видит сразу всё: и по бокам, и сверху, и сзади одновременно. Только не видит собственного тела. То, что казалось грязными бугорками, оказалось местными жителями. Они дружелюбно вибрировали, и Пётр слышал эти вибрации. Они формировались в его голове как речь.

– Я уже стал бессмертным? – задал он волнующий его вопрос.

– Теперь тебе не надо ни есть, ни пить, – провибрировала ближайшая желеобразная масса, – ты не будешь болеть и мёрзнуть. Тебе не надо дышать.

Пётр попытался вытянуть руку. То, что он увидел, испугало его. Это была не рука, а скорее щупальце осьминога.

– Я стал тоже холодцом? – прокричал в ужасе Медяшкин.

– Ты же хотел стать бессмертным? – услышал он удивлённый голос.

– Верните мне моё тело! – в панике закричал Пётр.

– Пока это невозможно, – услышал он голос, – мы пытаемся вернуть прежнее тело, но до сих пор нам не удавалось. Поэтому нас и заинтересовали разработки ваших учёных с деревом Какацапа. Если купаться в жидкости из его плодов несколько дней, то начинает формироваться скелет. Думаем, что у тебя этот процесс произойдёт быстрей. Генетическая память восстановит твоё тело. Для этого тебя и пригласили на нашу планету.

– Так это был эксперимент надо мною? – возмутился Пётр. – А если я не смогу вернуть своё тело?

– Тогда ты будешь вечно жить, – подбодрил его голос.

– Не хочу! – закричал Медяшкин и потянул своё бессмертное желе в сторону корабля.

То расстояние, которое он преодолел бы за пять минут в теле человека, пришлось в виде холодца проползти не менее двух часов. Петра мучили страх и отчаяние: а если не узнают его друзья в таком виде и он останется навсегда на этой проклятой планете?

Вдруг Пётр услышал такой желанный голос Помидора в своей голове:

– Не волнуйся, мы тебя уже видим и сейчас заберём.

– Не хочешь лизнуть меня? – были первые слова Медяшкина, когда он очутился на корабле с Чучей и Помидором.

– Я никогда не хотела быть бессмертной, – ответила собака.

Предлагать Помидору лизнуть его желе Пётр не стал ввиду отсутствия у профессора языка.

– Оставьте плоды Какацапы, – прокричал Медяшкин, когда заметил, что Чуча собирается закрыть входной люк, – слизняки сказали, что если я буду купаться в соке Какацапы, то верну своё тело.

– Мы это знаем, – заверил Помидор, – я слышал ваш разговор и уже приготовил для тебя специальную ванну.

Петра соскребли с пола и поместили в мутную жидкость. Ни холода, ни запаха Медяшкин не чувствовал. Лишь мелкое покалывание, словно ток пробегал по его телу.

– Да не переживай ты так, – успокаивал Помидор, – зато ты нас всех переживёшь.

Полёт пролетел для Медяшкина незаметно. Он погрузился в какую– то дремоту и ничего не замечал. Ему ничего не хотелось. Это начало беспокоить его друзей.

К прилёту на родную планету у Медяшкина появилась голова. Не очень приятное зрелище. Сохранять равновесие головы было невозможно. Желеобразное тело не могло удержать вес его головы. Она падала на пол с глухим стуком, когда Чуча пыталась её поднять.

– Перестань! – завопил Пётр. – Уже вся голова в шишках.

– Я же как лучше хотела, – оправдывалась собака.

Петра по прибытию вместе с профессором понесли в лабораторию.

Только сейчас Медяшкин увидел настоящий город. Все основные коммуникации находились под землёй. Огромные помещения освещали насекомые, сидящие под потолком. Люди в белых халатах сновали взад и вперёд. Но это были не хаотические передвижения, каждый знал, куда и зачем идти. Все действия были целенаправленные.

Медяшкин подружился с младшим лаборантом Витькой Чаво. Пётр не знал, Чаво – это фамилия или прозвище, но спросить постеснялся.

В задачу Витьки входило изучать процесс трансформации тела Медяшкина. Процесс проходил очень медленно, и Витька, большой любитель поговорить, развлекал Петра случаями из жизни подземного городка.

Медяшкин узнал, что многие виды животных появились на их планете благодаря генетическим опытам.

– Представляешь, – рассказывал Витька, – профессор Мухин скрестил осу и муху.

– Ну и что? – без всякого интереса проговорил Пётр.

– Да как ты не понимаешь, – разошёлся лаборант, – муху гони, не гони, она не отстанет от тебя. Так её прихлопнуть можно. А если оса довяжется? Мы месяц с мухобойками бегали по лаборатории, пока всех не перехлопали. А ещё он скрестил ежа, ужа и лягушку. Назвал – Ежужаб. Ужасная штука и агрессивная. Прыгает на полметра и бьется колючками. Очень больно. С лаборатории сбежали две пары. Где-то бегают на поверхности. Говорят, что уже целое семейство видели.

Это случилось месяца через два, поздно ночью. Медяшкин почувствовал, что у него появились руки и тело. Пока только по пояс, но это было невероятно приятно. С появлением тела появилось и обоняние. Теперь запах Какацапы не был таким противным, как раньше.

Когда Витька увидел перемены, произошедшие с Петром, то выскочил из лаборатории. Через несколько минут явилась делегация профессоров. Они измеряли давление, брали пробы крови и кожи, просвечивали и даже сканировали тело Петра.

– Удивительно! – воскликнул один из профессоров, рассматривая результаты анализов. – У этого человека в организме нет ни одного микроба. Здоровее его я никого ещё не встречал.

Остальные члены делегации согласно закивали головами. Когда они ушли, Витька радостный подбежал к Петру.

– Вот видишь, всё получилось! – закричал он. – Основные органы реанимировались, а то, что ниже – уже не важные органы. Они быстрей пройдут процесс восстановления.

– Это у тебя ниже пояса не основные органы, – пробурчал Пётр, – у меня там всё важное.

День, когда Пётр встал на свои ноги, стал для него праздником, или, как сказал Витька: «Твой второй день рождения»! Собрались почти все жители городка. Профессор Мухин произнёс речь. Из его доклада Пётр лишь понял, что любой может вылечиться и стать молодым. Но для этого нужно будет какое-то время побыть холодцом, каким был Медяшкин. Пётр стал глазами искать Чучу. Последний раз он её видел, когда у него появилось туловище. Тогда она сообщила, что улетает. Пётр не уточнил, куда, и теперь это его волновало. Он вышел из городка и отправился к своему излюбленному валуну. Прилив новой силы и безудержная энергия клокотали в каждой клеточке его тела.

«Подниму или нет?» – мелькнула у Петра шальная мысль, и он подошёл к валуну.

Раньше ему такая мысль даже в голову не пришла бы. Обхватив камень, он на удивление легко его приподнял. Это не столько удивило его, сколько напугало.

– Ничего себе, – подумал Пётр вслух, – надо будет скрыть эти возможности. Если профессор узнает, опять в лабораторию отправят анализы брать.

«Где же Чуча?» – вновь подумал он.

За спиной послышались быстрые шаги.

– Я так и думал, что ты здесь, – проговорил Иван Петрович Кучер, руководитель группы, – тебе предстоит ответственное задание.

– Можно подумать, что другие задания были безответственными, – усмехнулся Пётр.

– Это особое задание, – возразил учёный. – На призыв о помощи из космоса была отправлена экспедиция. Её возглавила твоя приятельница Чуча. Прошло больше месяца, а от экспедиции никаких известий. Мы догадываемся, что это была ловушка космических пиратов. Сначала они просят о помощи, а когда приходит помощь, берут в плен и требуют выкуп. Ты должен незаметно выяснить, где находятся пленники, и нам сообщить. Сам не предпринимай никаких попыток к освобождению. В экспедицию входила также медсестра Елена Лапина.

Пётр помнил Лену, эту весёлую общительную девушку с огненно-рыжими волосами и большими зелёными глазами. Он пытался несколько раз подойти и заговорить с ней, но она игнорировала его ухаживания.

– Я полечу один? – спросил Медяшкин. – Когда вылетать?

– Полетишь с андроидом Борей, – сообщил Иван Петрович. – Он тебе пригодится.

– Это чем же? – удивился Пётр. – Уколы мне будет делать?

– Зря ты, – по-отечески положил руку на плечо Медяшкину учёный. – Он боевой андроид, правда, у него есть недостаток. В его системе что– то перемкнуло, и теперь он разговаривает без умолку. Тебе будет не скучно. Я думаю, что вы подружитесь.

Когда Иван Николаевич ушёл, Пётр ещё долго стоял, всматриваясь в небо.

Где-то там находились в плену его друзья. Сможет ли он выполнить задание и не попытаться спасти своих друзей? В этом он был не уверен.

Григорий Неклюдов

г. Санкт-Петербург

Я помню

Густая теплая жижа пруда порождения мерно колыхалась, то вздымаясь, то снова опадая вниз. Под поверхностью озера медленно двигалось что-то крупное, массивное, плохо видимое в мутной темной воде. Тихий плеск да тягучий стук капель по каменным ступеням, ведущим к гигантской чаше, расположенной под храмом, – единственное, что нарушало тишину зала. Смутные невысокие тени безмолвно стояли в полумраке самого нижнего яруса, ожидая готовящегося таинства. Темный силуэт под водой приблизился почти к самой поверхности пруда, на секунду замерев под его гладью. Затем мощные мышцы резко сократились, стремительно бросив тело вперед, и огромная двухметровая фигура поднялась над жижей, расплескивая ее в стороны. Тяжелая, опоясанная костяными наростами голова медленно откинулась назад, хрипло сделав свой первый вдох, жадно втягивая влажный застоявшийся воздух. А навстречу ему уже тянулись тонкие короткие руки, помогая выбраться наверх.

Помню день, когда мы впервые вышли из недр храма, навстречу слепящему солнцу, проходя под сенью пирамид, и ветер ласкал мою чешую, сдувая не до конца высохшие капли. Помню сонм невысоких бойких жрецов, суетящихся вокруг нас – могучих антропоморфных ящеров – что-то деловито и радостно свистящих. Похоже, я и мои братья отличались от всех предыдущих рожденных – у нас была гораздо более плотная чешуя, природный доспех, и это было сочтено за знак благоволения Богов, пославших нас в такое трудное время. Помню громадную грузную фигуру, восседавшую на паланкине, безмолвно наблюдающую за нашим выходом на свет. Помню неожиданное и безотчетное чувство почитания и преклонения, охватывающее при взгляде на него. Помню единый порыв, словно дуновение, пронесшееся по нашим рядам, бессознательный коллективный импульс, когда весь наш выводок одновременно преклонил перед ним колени.

Я помню.

По джунглям пронесся еще один крик, резко оборвавшийся на высокой ноте. Сухой треск и лязганье, хрипы и глухие звуки ударов периодически перекрывало гулкое рычание. На поляне перед стеной дождевых лесов шла жестокая схватка. Высокая трава поднималась сражавшимся до пояса, и падавшие тут же исчезали в ней, словно растворяясь в зеленом колыхающемся море. Людей было больше, они сражались яростно, но все же… все же они отступали. Массивные ящеры нависали над человеческими фигурками, словно сама неизбежность. Сталь сталкивалась с черным обсидианом, разбрасывая искры во все стороны. Примитивные граненые мечи ничем не уступали кованым, с легкостью проламывая щиты с грубо намалеванными на них красными черепами. Люди пытались прорваться на открытое пространство, уйти из-под крон густых деревьев, где у них точно не было ни одного шанса. Они яростно набрасывались на теснивших их ящеров, но раз за разом откатывались назад, и все больше тел скрывалось в шелестящем море. Тяжелые черные клинки с треском дробили суставы, костяные шипы на руках пробивали тонкую человеческую кожу, обагряя красными пятнами зеленые листья. Люди бились с яростью зажатого в угол зверя, которому нечего терять. Ящеры – методично и уверенно. Люди сражались неплохо. Ящеры – делали то, для чего их создали.

Помню очередной пограничный рейд и неожиданную встречу с отрядом разведки варваров-северян. Помню нашу первую битву. Помню сечу и круговерть боя, мелькание тел и хлесткие удары. Помню их выкрики на чужом языке, боевые кличи, которыми они подбадривали себя. Непонятные и сумбурные, их вопли обрывались на полуслове, когда точные выпады ломали им шею. Помню мелькавшие в траве яркие гребни жрецов, деловито добивавших раненых. Помню последнее тело, падающее передо мной в веере алых брызг, и терпкий, запоминающийся вкус чужой крови.

Я помню.

Алые сполохи пламени отчетливо выделялись на сумеречном небе. Горящие здания вокруг, хаос, разрушение, мечущиеся фигуры – все это было уже привычно и знакомо. Где-то вдали ревели и выли звери, вырвавшиеся из разрушенных питомников, обезумевшие от страха, нападавшие на всех без разбора, они вносили свою толику в эту ночную вакханалию. Он медленно шел по улице, чуть впереди своего отряда, выбирая кратчайший путь к возвышающемуся над домами черному шпилю. Позади остались бесконечные извилистые повороты, неожиданные фланговые атаки из темноты, словно из ниоткуда появляющиеся воины в черных одеждах, почти неразличимые в ночи, ожесточенные схватки в домах и узких переулках, где почти невозможно развернуться. Их осталось совсем немного, но им осталось так недалеко. Сухое щелканье и звонкий стук арбалетных болтов по камням сообщили о засевшем где-то впереди противнике. Стены улицы разошлись в стороны, открыв взгляду большую площадь у подножия башни. И строй солдат с арбалетами наизготовку, перекрывший к ней подход. А чуть позади – шеренга воинов, закутанных в длинные чешуйчатые плащи. Гвардейцы. Он обернулся, окинув взглядом ряды уцелевших. Как мало их осталось. Где-то позади шло еще два отряда, но ждать их не было времени. Резкий взмах вперед, и горстка ящеров бросается в атаку, прикрываясь щитами. Вряд ли кто из них выживет. Но какое это имеет значение, ведь то, за чем они пришли, совсем рядом. И они выполнят свою задачу, ибо такова их судьба. Их предназначение.

Помню поход в северные земли. Помню ночной штурм, дерзкую атаку, рассчитанную на неожиданность, ибо после понесенных потерь наш успех зависел только от нее. Помню яростный прорыв к издалека видимой башне по запутанным петляющим переулкам. Помню ожидавших нас гвардейцев и арбалетчиков. Помню падавших ящеров, моих братьев, прошитых тяжелыми болтами почти в упор. Помню пробитый щит и стальное острие, глубоко вошедшее в кисть. Помню последний рывок и круговерть ближнего боя, перекошенные злобой лица врагов и наши стремительно таявшие ряды. Помню слитный громогласный рев моих братьев, панику и ужас корсаров, атакованных в тыл подоспевшим подкреплением, заплутавшим в ночном хаосе. Помню взбегающий по ступеням третий отряд и спешащих за ним жрецов. Помню вязкую усталость и боль после схватки, медленно подходящих братьев – считанные единицы, оставшиеся от моего выводка, тяжело дышащие, забрызганные с ног до головы кровью – чужой и своей. Помню медленно спускавшегося жреца, торжественно несущего высоко поднятую над головой тяжелую золотую пластину, испещренную мелкими, непонятными для меня письменами.

Я помню.

Неподалеку гулко бухнуло, полыхнуло пламенем, разбрасывая осколки камня и ошметки тех, кому не повезло. Жрецы суетливо метались по верхнему ярусу храма, что-то вереща. Внизу, у подножия, кипел кровавый адский котел, жуткая мешанина из тел сражающихся, бегущих на подмогу, уже убитых. Из дымки боя вынырнул отряд мечников в ярких одеждах, быстро поднимаясь вверх по ступеням. Они не успели подняться и до половины, как жрецы накрыли их градом отравленных дротиков. Тех, кто все же добежал, он встретил лично. Чудовищно огромный двуручный топор с одинаковой легкостью проламывал доспехи, крошил в мелкую кашу кости, дробил головы, расплескивая их содержимое по камню. Вражеские же удары лишь соскальзывали с его брони, не способные пробить и без того толстую чешую. Кровь рекой стекала по ступеням пирамиды, словно в день ежегодного празднования. Время жертвы богам. Еще один отряд внизу приблизился к подножию, собираясь предпринять новую попытку штурма, но тут равнина огласилась жутким ревом, и во фланг им, сотрясая землю, влетел торнодон. Люди, словно соломенные чушки, разлетались в стороны, искореженные и переломанные тела их падали на головы товарищам, повергая в дикий ужас. Чудовищный слонообразный гигант неистовствовал, втаптывая в землю остатки тел, разбрасывая чудом уцелевших в стороны огромными рогами. Внизу все было в порядке. Но дальше, на холмах, люди продолжали подтаскивать свои странные конструкции с круглыми трубами. Попытавшиеся подойти поближе к ним саламандры были атакованы кавалерией и надолго втянуты в ближний бой, не имея возможности накрыть холмы огнем. Жрецы продолжали испуганно верещать, тыкая в эти конструкции, все время повторяя какое-то странное слово, вероятно, их название. Оно его не интересовало. Он знал, что это такое, знал, насколько оно опасно, и знал, что оно должно быть уничтожено. Больше ему не нужно было ничего знать. Издав низкий рев, он прыгнул вниз по лестнице.

Помню жестокую резню с экспедицией чужеземцев, высадившихся на западном побережье, вероятно, надеявшихся поживиться золотом дальних храмов, но не ожидавших встретить такое яростное сопротивление. Помню почти полный разгром их пехоты на поле боя, если бы не жуткие машины, сеявшие смерть в наших рядах. Помню, как упал гигантский торнодон, почти развороченный попаданием снаряда. Помню саламандр, отступающих под натиском значительно превосходящей кавалерии. Помню мелькавшие мимо отряды сражавшихся, проносившихся куда-то воинов и быстро приближающиеся холмы. Помню вышедшую мне наперерез широкоплечую фигуру в тяжелом доспехе и ярким высоким плюмажем на шлеме. Помню, как тяжело падали удары, способные развалить пополам любого простого человека. Но этот легко уворачивался от удара, разумно не подставляясь под прямой, уходя с линии, парируя вскользь. Помню, как он пошел в контратаку, начав теснить меня, заставляя отступать, ибо тяжелый топор плохо подходит для обороны. Помню, как один хитрый выпад все же проскользнул сквозь мою защиту, расчетливый коварный удар, нацеленный прямо в голову. Помню, как блеснула яркая вспышка амулета на груди, отбросив его меч, словно невидимым щитом прикрыв меня. Помню растерянность и удивление в его глазах, секундное замешательство. И мощный удар, обрушенный уже на его голову. Он был очень хорош, ибо даже попытался увернуться, но все же недостаточно быстр. И недостаточно крепок. Его отбросило назад, плечо и рука представляли открытую мешанину из металла, костей и мяса, а рот перекосило в диком вопле боли. Помню, как шагнул вперед, чувствуя вязкий запах его страха и внутренней агонии. Помню поднятую в попытке заслониться уцелевшую руку, испуганный взгляд, тихий молящий стон, срывающийся в хрип. Помню обезглавленное тело, оседающее на землю безжизненной массой. И опустевшие холмы с брошенными, никому уже не нужными орудиями.

Я помню.

Тысячи лет и тысячи битв. Смерть и война, горящие здания и разрушенные дома, опустошенные земли и горы мертвых тел на полях. Все то, для чего мы и были созданы, наша судьба, наш путь. Ящеры не умирают от старости. Но лишь немногие живут достаточно долго, чтобы подняться выше. Лишь через несколько тысяч лет происходит наращивание массы, а чешуя уплотняется и костенеет, становясь крепче любой стали теплокровных. Поэтому больше шансов стать Старшим имеют те, кто от рождения отличался большей силой, устойчивостью к магии или крепкой чешуей. Такие, как я. Именно мы вели армии вперед, против наглых ли рейдеров иноземцев, позарившихся на наши реликвии, или же варваров, осквернявших наши храмы, или тех, кто искал священные монументы. Тысячи лет и тысячи битв. Мы прогнали охотников за золотом, отбросили разносящих чуму крысолюдей и остановили нашествие вампиров с южных берегов. Все лишь затем, чтобы смотреть, как время делает то, что не смогли все орды захватчиков. Наблюдать, как пустеют города. Как зарастают покинутые храмы, как джунгли поглощают пирамиды, скрывая то, что упиралось верхушкой в небеса. Жить лишь затем, чтобы свидетельствовать смерть того, за что ты сражался. Ящеры не умирают от старости. Не умру и я.

Пока я помню.

Сказание о неведомых землях

Слышится говор чужой,

Сверкают сталью ряды,

По лесу змеясь тропой.

Зря пришел сюда ты!

Тяжкая поступь шагов.

Нарушен чащи покой.

Не любят здесь чужаков.

Джунгли следят за тобой!

Славу ли в битве искал,

Золота блеск ли манил,

Мудрости ль храмов алкал.

Час расплаты пробил!

Шепот листвы вокруг,

В блеске холодных глаз

Твой предсмертный испуг.

Кровь обогреет нас!

Взмах когтистой руки,

Алый дождь по листве.

Сердца затихнет стук,

Зря ты не верил молве!

Сполохи стали мечей,

Крики, раненых стон.

Тают отряды людей.

Сбылся кошмарный сон!

Замрет безумная сеча,

Меч уронит рука.

Клыки сомкнутся, калеча,

На горле у чужака!

В травы туман падет,

Алый закат отгорит.

Павших ночь заберет,

Выживших топь поглотит!

Сельва подскажет след —

Ветка робко кивнет,

Ручей прошепчет ответ —

Живым никто не уйдет!

Сказаний сотрется слог,

Забудут об их судьбе,

И берег, что так далек,

Опять позовет к себе!

Время, дай мне ответ!

Время – дай мне ответ,

Безумье мое утоли.

Скроется солнца свет,

Звезды ближе земли.

Сумрак – дай мне покой,

Жажду мою напои.

Туман – след мой сокрой,

Укутай тропки мои.

За лесом – шум голосов:

Слышатся ловчих шаги.

Мечутся искры костров,

Шепчет тревога: беги.

Мелькают елей стволы,

Хлещут лапы ветвей.

Не принят зверями ты,

Чужой для мира людей.

Михаил Петухов

г. Курск

Харюки

Благословенна украинская ночь! Сколько знаменитых и не очень знаменитых прозаиков и поэтов писали об этом чудном времени суток. Каждый воспевал её по-своему, каждый отыскивал свои неповторимые слова для того, чтобы признаться в любви этой степи, этому пьянящему воздуху, этой красавице-луне, освещающей своим нежным светом кохающиеся парочки; этим неотразимым звездочкам, подвешенным за лучики к небу и образующим загадочные узоры, по которым гадали и на смерть, и на любовь, и на урожай.

А кто из нас, лёжа на мягкой степной траве, вдыхая аромат ночи, не любовался звёздным дождём? И пусть учёные мужи сколь угодно долго доказывают, что это сгорают, попав в атмосферу, частицы космического мусора, пусть чертят сложные траектории и исписывают сотни страниц мудрёными формулами, мы-то с вами знаем, что это чушь. Мы знаем, что там, в вышине, порой дует ветер и срывает с небосвода звёздочки. Как капли дождя, летят они на землю и, упав, превращаются в золотые монетки. Парубки да дивчины ходят в степь искать монетки и, бывает, находят. Правда, в наших краях такого чуда не случалось. Но у каждого из нас есть родственник или знакомый, живущий «ну совсем недалеко», который точно знаком с человеком, нашедшим такую золотую монетку.

Вот и в эту ночь были парни да дивчины, любовавшиеся звёздным дождём. Но, как и всякий дождь, этот начал иссякать, капли падали всё реже и реже, а последняя, крупная, яркая, не долетев немного до земли, начала, словно подвыпивший дьячок, выписывать кренделя и, наконец, приняв решение, опустилась где-то в степи.

В том месте, где степь, словно лицо ещё не старого, умудрённого опытом чоловика, будто морщинами, была изрезана неглубокими оврагами, а редкие рощицы напоминали щетину, стоял хутор Харюков.

Когда и откуда появились они, никто не знал. Бабка Мрия, которой, по её словам, в прошлом годе исполнилось сто лет, рассказывала, как ездила она каждый год с родителями на ярмарку в Сорочинец, и не было в степи ни хутора, ни его странных обитателей. А в тот год, когда купили ей звонкие монисточки у заезжего жида, возвращаясь обратно в село, увидели они хутор. Три дня назад ехали мимо, и задремавший тятенька выронил знатный кнут. А когда очнулся, пришлось ему, пыля чоботами, возвращаться, подбирать потерю.

За это выпил с кумом в шинке по стаканчику горилки, потом ещё и ещё. И хотя мать Мрии, женщина с доброй душой, но не терпевшая пьянства, провела со своим благоверным воспитательную работу и кулачками, и скалкой, и черевичкой, но зелёный змий упорно не желал покидать тятенькину голову. Так он и ехал – то напевая, то погружаясь в сон. И вдруг волы стали, словно перед ними вырос незримый забор. Тятенька, проснувшись, едва не свалившись с телеги, потянулся за кнутом, чтобы подкрепить вечное «цоб-цобе!» сыромятиной, да так и застыл.

Ещё бы! Там, где вчера было пустое место, сегодня стояла немалая мазаная хатка; во дворе, огороженном плетнём, кудахтали куры, разбегаясь от нескольких пегих, пятнистых хавроний; в тени под явором качалось в люльке дитя, пол которого определить не представлялось возможным. А несколько хуторян пахали целину. Да как пахали!

Старший Харюк, впрягшись вместо лошади, привязанной к явору, тянул соху, а его жинка и дети помогали изо всех сил. Соха была таких размеров, что тятенька засомневался, смогла ли бы её тянуть кобыла. Все Харюки были здоровыми, даже жинка и старшой были вровень с сидящим на телеге тятенькой, а сам возвышался над изрядно струхнувшим главой семейства. Несмотря на то, что день был жаркий, все они были одеты. Видно, стеснялись снять одежду, потому что все до одного, даже лежащее в люльке дитя, были горбаты. И горбы их были не круглые, а скорее как подложенные снизу небольшие корыта.

Про внешность их мать Мрии сказывала, что были их лица безучастными и застывшими, как будто вырезанные неумелым резчиком из старого топляка.

Старший Харюк, остановившись, вытер рукавом пот и, подняв голову, взглянул на тятю.

– Ну? – голос, казалось, исходил у него изнутри, во всяком случае, тятенька говорил, что не видел, чтобы он раскрывал рот.

– Водицы не найдётся?

– Не найдётся.

– Ну вот и спасибо! Так я поехал?

– Езжай! – Харюк прикрыл глаза. – Да смотри, не пей больше!

Вот и весь разговор. Только бабка уверяла, что после этого в голове тятеньки заметно прибавилось седых волос. А вот с горилкой, к радости матери, как отрубило. Что только бедный мужик ни делал: и к дьяку ходил, и у ворожей был – всё напрасно! Уж как ни смеялись над ним соседи, как ни пытались помочь мужицкому горю – ничего не помогало. По ночам ему снилось, как наливает в чарку из штофа чистой, как детская слеза, горилки, как не спеша подносит к усам, крякнув, опрокидывает в рот, чувствуя, как катится по горлу огненная река, как выдохнув, хрустит крепким огурчиком, засоленным со смородиновым листом и нежными стебельками душицы и мяты. Так то во сне…

А проснётся, как ни старается опрокинуть чарку в рот – ничего не получается!

Вот вам и Харюки! Были и другие случаи с казаками да с хуторянами. Да и не только с ними. Говорят, это Харюк сказал казначею: «Не воруй!». И с тех пор бедняга ни-ни! Жить стал только на довольствие, любовниц бросил – грошей-то не хватает, в карты играть перестал, уважение в обществе потерял.

Что сказал Харюк прокурору, то лишь они вдвоём и ведают. Только с тех пор стал прокурор всё делать по закону да по справедливости. Обеднял, понятно, осунулся, уже не три подбородка, а один остался, уважение в обществе, понятное дело, потерял.

А за Харюками слава недобрая закрепилась. Даже дорога, что мимо их хутора шла, зарастать стала. А чего ж ей не зарастать, если мужики старались тот хутор за три версты объехать. Это, между прочим, не в переносном смысле сказано.

Харюки – это по-нашему, по-хохляцки будет. Вы, москали, их Угрюмцами называли бы. Да как их ни называй, Харюки – они и есть харюки. Угрюмцы.

* * *

Степь видела немало войн. Какие только племена не топтали её копытами своих коней. Скифы, сколоты, половцы, хазары сменяли друг друга. Можно было понять тех, кто хотел повергнуть чужих богов, чтобы возвеличить своих. Тех, кто жаждал крови, власти, чужих женщин. Но раньше воевали с чужими.

Теперь брат шёл на брата, сын против отца. Красные, белые, различные гетманы и атаманы воевали против всех и друг против друга.

Небольшие группы дезертиров и мелкие отряды в два-три десятка человек обходили Харюков стороной. Более крупные останавливались в хуторе на постой.

Вот и теперь здесь расположился карательный отряд барона фон Коха.

Полковник Кох был истинным – нет, не арийцем, а истинным швабом. Выше среднего роста, худощавый, с холёными ладонями и казавшейся маленькой для такого тела головой. Голову он, никому не доверяя, каждое утро брил сам. На аскетичном лице, как две льдинки, прикрытые стеклышками пенсне, располагались маленькие глаза. Вообще он был похож на Кощея Бессмертного из русских сказок. Солдаты и офицеры за глаза так и звали его – Кощей. И не только за внешнее сходство. О жестокости фон Коха шептались хуторяне, передавая друг другу истории, от которых кровь стыла в жилах.

Вот и сейчас, конная полусотня под командованием сотника Ганжи возвращалась из карательного рейда. Далеко позади поднимались к небу чёрные жирные клубы дыма. Привязанные за верёвки к сёдлам, с вытянутыми вперёд руками за отрядом рывками двигались двое пленных. Пыль, поднимавшаяся из-под копыт лошадей, покрыла их лица и одежду таким плотным слоем, что определить, кто это, было практически невозможно. На голове одного из пленных чудом держалась бескозырка, а фуражка второго, с расколотым козырьком, наводила на мысль, что её владелец был гимназистом.

Сотник, соскочив с коня, лихо подбежал к полковнику, неторопливо потягивающему из кружки ледяную простоквашу, и, щелкнув каблуками, утвердительно кивнул головой.

– А эти кто?

– Гимназист, у деда гостил. А когда ребята баб в кусты потащили, они и кинулись на защиту. Деду Мыкола голову шашкой срубал, а щусенка пожалел, плашмя лупанул.

Сотник, обернувшись, махнул рукой, и пленных подтащили поближе. Новый кивок – и несколько вёдер воды привели гимназиста с матросом в вид, позволяющий рассмотреть личности.

– Как ваша фамилия, молодой человек? – барон, ухватив гимназиста за челюсть, поворачивал его голову из стороны в сторону, внимательно всматриваясь в лицо.

– Сиворский, – пробормотал юноша.

– А батюшку вашего не Карлом Модестовичем зовут? Он, случаем, не в Академии наук работает?

Гимназист утвердительно кивнул головой.

– Сотник! Освободите господина Сиворского. Мы с его батюшкой столько копий на научных диспутах сломали! Замечательный учёный!

Барон расплылся в улыбке, вспоминая прошедшие дни. Один из конвоиров, повинуясь приказу, развязал гимназисту руки, и теперь юноша стоял, растирая затёкшие запястья.

Полковник повернулся к матросу:

– А это кто у нас будет?

Сотник, вытянувшись на цыпочках, стараясь попасть губами в ухо, выдохнул какое-то имя.

– Вот как! А вы не ошибаетесь?

– А если и ошибаюсь, какая разница?

– Действительно, никакой.

Полковник пожевал губами и, став напротив матроса, спросил:

– Так это вы и есть тот самый Булыга?

По рядам карателей словно пронесся ледяной ветер, некоторые попятились, стараясь подальше отступить от легендарного красного командира.

Чуть повернув голову, не отводя взгляда от барона, пленник сплюнул тёмный комок чуть ли не на блестящие сапоги Коха.

Несколько вылитых на матроса ведер ледяной воды смыли с него пыль и грязные разводы. И теперь можно было рассмотреть мужественное лицо, загорелое под степным солнцем, однако в прорехах тельняшки виднелось молочно-белое тело. Мышцам мог позавидовать любой из античных героев, ростом Булыга не уступал барону, но всё же был на полголовы ниже Харюка. Ладони, связанные верёвкой, он сжал в кулаки, которые походили на два огромных сглаженных водой и ветром булыжника.

Говорили, что он мог сломать сразу две-три конские подковы, завязать узлом винтовочный ствол, а из «Максима» стрелял, держа его в руках, на весу.

– Ну, вот и встретились, товарищ краском.

У Коха заканчивался кокаин. Посланный за ним в город нарочный ещё не вернулся, и поэтому барон решил экономить. Утреннюю дозу он пропустил, и теперь чувствовал, как внутри поднимается всеразрушающая ярость.

– Молчишь, сволочь? А когда моих казачков расстреливал, тоже молчал?

Глаза полковника побелели, как у варёной рыбы, лицо изменилось, он сразу из интеллигентного академика превратился в злобного Кощея. Хакнув, барон нанёс удар в солнечное сплетение, а когда Булыга, согнувшись, упал, стал топтать его сапогами.

– Прекратите! Господин полковник, перестаньте! – гимназист кинулся на защиту матроса. Фон Кох, размахнувшись, отвесил ему звонкую пощёчину, от которой юноша рухнул на землю, выплёвывая кровь из разбитых губ.

– Убрать! – двое карателей, подхватив гимназиста под руки, поволокли его через двор и бросили внутрь бревенчатого амбара.

Ганжа вновь махнул рукой, и один из его людей кинулся к открытым дверям амбара, держа под мышкой два шевелящихся свёртка из голубой материи.

– Это что? – полковник на минуту прекратил экзекуцию.

– Да когда обратно возвращались, из кустов выскочили. Болезные какие-то, по-нашему не говорят, чего-то лопочут. И одеты в балахоны, я такие на больных видел. Может, чахоточные, может, психические. Уроды. А может, от цирка отбились.

– Пусть сидят. Завтра всех порешим.

* * *

Харючий амбар был сработан на совесть. Между ровными бревнами, из которых были сложены стены, проложен толстый слой сухого мха. И хотя не было видно ни одной щелки, внутри он казался освещённым ровным неярким светом. Внутри было свежо, но не холодно, а после степного зноя дышалось изумительно легко.

На охапке душистого сена лежал гимназист, юное лицо было залито кровью. Нос распух, губы напоминали оладьи. На щеках были заметны дорожки слёз, выступивших от боли и обиды.

Рядом с ним стояли два существа, которых сотник назвал уродцами. Ростом около полутора метров, форма голов обоих напоминала яйца. Лишённые абсолютно всякой растительности, бледно-голубого цвета черепа с маленькими ушами и непропорционально большими миндалевидными глазами соединялись с туловищами тонкими шеями.

Одеты они были в комбинезоны синего цвета, более темного, чем цвет их лиц, и как бы оттенявшими их бледность.

– Ди! Мы прхр х вам мрр!

Гимназист улыбнулся, его разбитые, опухшие губы чуть раздвинулись, но движение вызвало легкий стон, а из трещин начала сочиться кровь.

Уродцы, хотя и были похожи, но всё же отличались друг от друга. Один из них был немного выше и более крепкого сложения, другой чуть ниже и более округлой формы.

Они переглянулись: тот, что повыше, издал вопросительный звук:

– Виу-у-у фи-и?

Его товарищ, подумав, утвердительно просвистел:

– Ц-ц-ц си!

Поглаживая ладони, он внимательно смотрел на юношу, затем, вытянув вперёд руки, но не прикасаясь, стал делать легкие пассы, обводя фигуру гимназиста. Временами руки застывали, и голубой уродец замирал, словно вслушиваясь в возникающие ощущения, затем вновь продолжал пассы.

Дыхание пациента стало спокойным, синева под глазами побледнела, опухший нос и губы начали приобретать естественную форму.

Раскрыв глаза, он следил за странными действиями маленького знахаря, затем его взгляд переместился на ладони, от которых исходило успокаивающее тепло, и юноша, вскрикнув, в страхе сжался в комок, прикрыв голову руками.

Тот, который был повыше, успокаивающе гладил гимназиста по голове, что-то негромко, успокоительно насвистывая. А лекарь смотрел на свои ладони, удивляясь реакции пациента. Руки как руки, на каждой ладони по девять пальцев. Ладони изящные, небольшие, пальцы, как и положено, расположены в два ряда – пять длинных сверху, под ними, вторым рядом – четыре более коротких. На верхних пальцах – по четыре фаланги, на нижних, более крепких – по три.

– Сё хр, сё хрш.

Интонация, с которой уродец обращался к юноше, успокоила его, и он уже без страха начал рассматривать своих соседей.

Тот, что был рядом, ткнув себя пальцем в грудь, произнес:

– Тиу-у-у!

Затем представил своего товарища:

– Виу-у-у!

Лекарь вежливо кивнул головой.

Гимназист, показав пальцем на одного, повторил:

– Тиу-у-у!

Постучав пальцем по груди, представился:

– Константин!

Уродцы радостно заверещали:

– Кин-тин-тиун, Кин-тин-тиун!

* * *

Дверной проем потемнел. Харюк осторожно протиснулся боком, чтобы не потревожить лежавшего у него на руках Булыгу. Голова матроса безжизненно свисала вниз. Мужественное лицо, разорванная тельняшка – всё было залито кровью. Сбоку, с винтовками в руках, шли двое конвоиров. Когда хозяин прошёл внутрь, один из них нанёс прикладом удар в бок Булыге. Точнее, хотел нанести. Повернувшись, Харюк принял удар на спину. Раздался звук, будто окованный металлом приклад попал по деревянной стене. Гигант-хозяин, на секунду остановившись, сделал шаг назад. За его спиной пискнуло, словно под тележное колесо попала неосторожная крыса. Второй конвоир тоже размахнулся, намереваясь нанести удар.

– Не балуй!

Каратель замер с поднятой винтовкой.

Аккуратно уложив матроса на сено, Харюк направился к выходу. Проходя мимо конвоиров, замерших, словно статуи, он буркнул:

– Пошли!

Очнувшись, как от сна, каратели поплелись следом за ним. Крепкая дверь закрылась, но было слышно, как, гремя винтовкой, рядом устраивается часовой.

Константин наклонился к неподвижно лежащему матросу, стараясь уловить слабое дыхание. Тиу и Виу тихонько пересвистывались между собой. Наконец, приняв решение, они обнялись за плечи. Виу знаком показал гимназисту, что он тоже должен присоединиться к ним. «Лекарь», как прозвал про себя Константин Виу, прикрыл глаза и, казалось, задремал. Но юноша видел, как вокруг странного соседа возникает золотистое сияние. Разросшись, оно окутало его, Тиу, фигуру матроса, и вдруг он почувствовал, что Булыга жив, только потерял сознание. И ещё он точно знал, где у матроса сломаны ребра, повреждены легкие и печень, почувствовал две застрявшие в теле пули и несколько старых осколков. Видимо, с непривычки, а возможно, и от слабости, в голове зашумело, словно первоклашки вырвались на переменку, и с виноватой улыбкой Константин упал рядом с матросом.

Очнулся юноша от знакомого свиста. Его соседи что-то обсуждали, рядом тихо дышал матрос. Повернув голову, он всмотрелся в спокойное лицо Булыги. Краскому явно стало лучше, но он до сих пор был без сознания.

– Мы сможем ему ещё помочь?

Тиу виновато развёл руками:

– Слшк блш. Нам мла сил.

Дверь, скрипнув, открылась. Харюк вошёл, держа в одной руке корзину, в другой – небольшое деревянное ведро с водой. Вслед донеслось недовольное ворчание часового:

– И чего зря еду переводить? Всё равно утром всех в расход.

Харюк между тем выложил из корзины на вышитый рушник порезанный крупными ломтями хлеб, куски холодного мяса, пару головок плоского синего лука размером с хороший голыш, чеснок, пучки петрушки и укропа, кринку с ледяной простоквашей, десятка полтора жёлтых сочных дуль и главное блюдо, без которого не обходится ни одно хохляцкое застолье – ароматное, душистое сало.

Его тяжёлый взгляд задержался на неподвижно лежащем матросе, глаза сошлись к переносице, кожа на лбу сморщилась так, что юноше послышался скрип, показалось, что из зрачков блеснули молнии.

– Вставай, паря! Вечерять будем.

– Он не мо… – слова застряли у юноши в горле. Потянувшись так, что хрустнули кости, Булыга сел, привалившись спиной к бревенчатой стене.

– Спасибо, батя, что разбудил. Хоть барон и обещал, что утром расстреляет, но ночь лучше провести на сытый желудок.

Извиняйте, – запустив пятерню в прореху тельняшки, матрос с наслаждением почесал в нескольких местах. Вытащив руку, он поднес ладонь к глазам.

– Гадость какая-то прилипла, вот кожа и зудит.

Константин посмотрел на две свинцовые пули и несколько металлических осколков, лежащих на ладони Булыги, и ему показалось, что именно они некоторое время назад были в теле матроса.

– Ты не меня, ты вон деваху благодари. Эт она тебя на ноги поставила, а то спал бы ты, матросик, до второго пришествия!

– Деваху? – гимназист удивлённо закрутил головой по сторонам.

Харюк кивнул головой на Виу. Булыга мягким, кошачьим движением вскочил на ноги. В его огромной лапе утонула маленькая голубая ладошка. Мгновение он разглядывал тоненькие пальчики, расположенные в два ряда.

– От имени трудового народа и от себя лично прошу принять горячую революционную благодарность, гражданка!

Склонившись, он нежно поцеловал теплую кожу.

– Тр-р-р! Хрп! Иу-у! Цвик-цвирк-цвик!

Виу стала темно-синего цвета, на глаза навернулись фиолетовые слёзы. Тиу в отчаяние тряс небольшую серую коробочку, из которой по– прежнему доносились хрипы и треск.

– Нш лингхр грк.

– Сломался, что ли? – Булыга взял дребезжащий портсигар и осторожно покрутил, внимательно рассматривая со всех сторон.

– Нет инстрхрп! – Тиу выразительно пожал плечами.

– Знаешь, браток, я ведь на флоте старшиной мотористов был. Так что к технике отношение имею. У нас, если что отремонтировать нормально не получалось, так мы, как последнее средство, кувалдометром пробовали. А если и это не помогало, тогда…

– Тогда что? – не выдержав, спросил Константин.

– Тогда всё! Ну что, пробуем?

Тиу обречённо махнул рукой.

Булыга взглянул ему в глаза, а затем, взмахнув рукой, швырнул аппарат об стену.

Отскочив, коробочка упала возле ног матроса.

– Тр-р! Хр-р! – по-прежнему раздавалось из нее.

– Ну, если уж и это не помогло… – матрос поднял ногу, намереваясь раздавить непослушную дребезжалку.

– Люди-и! Мы пришли к вам с миром! С миром!

* * *

– Значит, вы прилетели оттуда? – Булыга поднял палец вверх. Тиу и Виу утвердительно закивали головами.

– С Луны или с Марса? – Константин вспомнил школьные уроки астрономии.

– Мы прилетели с Анджелы.

– Ангелы? – все внимательно посмотрели на малышей. Харюк скептически, матрос с гимназистом – заинтересованно.

– Возможно, наш лингвопереводчик после вашего ремонта не совсем правильно улавливает нюансы, но мы не ангелы, мы анджелы. Наша планета находится в нескольких сотнях световых лет от вашего Солнца. Даже наше скопление невозможно рассмотреть с Земли в самый мощный телескоп.

– Папа всегда считал что в космосе мы не одиноки. Иначе было бы просто не справедливо. Это так грустно – знать, что ты один. Вы обязательно должны – слышите, обязательно! – встретиться с моим папой… – всхлипнув, юноша удручённо замолчал. Булыга, ласково похлопав его по плечу, обратился к анджельцам:

– А какая, к примеру, у вас политическая система? Кому принадлежит земля, фабрики, заводы? Кто руководит планетой, сколько у вас государств?

Анджельцы переглянулись. Тиу, сделав глоток простокваши, ответил:

– У нас нет государств, жители планеты имеют равные права и обязанности. Земля, предприятия принадлежат всем анджельцам, а руководит планетой Совет Мудрейших.

– Вы слышали? Нет, вы слышали? – матрос буквально лучился. – Ведь это коммунизм! Это то, о чём говорит товарищ Ленин! Фабрики – рабочим, земля – крестьянам, власть – Советам! И пусть мы погибнем, но разве не радостно, даже умирая, знать, что сражался за правое дело! И мы победим не только в России, не только на Земле, но и там! – Булыга поднял палец. – Во всём мире!

Еда незаметно исчезала, а земляне слушали чудесные рассказы анджельцев о других мирах, о бездонной пустоте космоса, о красных гигантах и «чёрных дырах».

– Сказки! – выдохнул Харюк.

– Сказки, говоришь? А разве то, что мы сейчас делаем, не сказка? Ты посмотри, батя, впервые на земле сошлись в битве не за деньги, не за жратву – за будущее! Разве это не сказка, когда твои дети закончат академии и полетят в гости к этим, – Булыга кивнул головой на Тиу и Виу, – а то и дальше? Жалко только – не доживут гости наши даже до завтрака. Я-то своё пожил, студента барон, может быть, и не тронет – всё-таки своя кровь – голубая, а вот этих спасти – здорово было бы.

– Эх, паря! Молодой ты больно. Впервые, говоришь, сошлись в битве? Нет, не впервые! Сколько раз вы, человеки, дрались друг с другом, не упомнить! И всё за светлое будущее… Да и было с кого пример брать. Боги – и те не раз между собой схлестывались, всё силушкой мерялись. Вот и наш Создатель с Денницей в битве сошёлся. Мир тогда разделился. Кто за Белых стал, кто за Чёрных, кто за Господа, кто за Дьявола. Но были такие, кто не захотел принимать чью-то сторону. Вот и получилось, что Белые – в Царствии небесном, Чёрные – с Сатаной в Бездне, а Серые – на земле, с людьми остались. Мы ведь столько лет жили, стараясь ни во что не вмешиваться. Просто смотрели, что вокруг делается. Столько лет… ты даже представить себе не можешь, сколько. Да разве с вами, с людями, спокойно поживёшь? Видно, когда-то выбирать надо – с кем ты?

– Значит, когда сознательные небесные массы поднялись, чтобы свергнуть тиранию и освободить трудящихся от ига эксплуататоров, и у вас нашлись ренегаты, не желающие ни во что вмешиваться? Мол, моя хата с краю, ничего не знаю?

Выражение лица Харюка изменилось. Наверное, впервые с момента его появления на свет лицо стало обиженным.

– Понимал бы ты, паря! Тоже мне, размечтался – революция, свержение тирании, трудящиеся, эксплуатация. Да никакой эксплуатации не было, и революции не было. Просто один надумал сменить другого, занять его место. А это знаешь, как называется?

– Дворцовый переворот! – подал голос Константин. Булыга бросил на него сумрачный взгляд.

– Так что ж ты, батя, ни к кому не примкнул? Ты, я чую, не из простых будешь, ох, не из простых.

Харюк тяжело вздохнул:

– Денница мне никогда не нравился, больно скользкий да угодливый. А Творец со временем меняться стал. Не столько Творец и Создатель, сколько Господь и Бог. Понимаешь разницу?

– У нас иногда говорят: «Трудно быть богом!». Ты, я понимаю, хочешь сказать, трудно быть Творцом и Создателем. Быть Богом и Господом гораздо легче?

– Ёщё как легче! И гораздо спокойнее.

– Так поможешь гостям?

– Чем помочь-то? Ну, из амбара я вас выведу, а дальше? Много их слишком, всем глаза не отведешь. Там, во дворе, телеги, лошадей я впрягу, со двора вы выедете, а потом? Тут степь кругом, а у барона вояки опытные, на конях да в голой степи они вас мигом достанут. Бежать– то некуда.

Анджельцы переводили взгляды то на Харюка, то на Булыгу, стараясь понять суть спора.

– Что случилось? Почему вы так волнуетесь?

– Эх, лягухи-путешественники! Расстреляют меня утром. Да и вас могут, за компанию. Полковника не зря Кощеем прозвали, для него кровь людская – как водица. Хотели мы с хозяином попробовать спасти вас, да, видно, не получится.

– Что такое расстрелять?

– Расстрелять – это значит убить, лишить жизни, – Булыга слегка стукнул кулаком в согнутую ладонь. Звук получился такой, словно крейсер, на котором он служил старшиной, дал залп из орудий главного калибра.

– Убивать плохо. Лишать жизни плохо! – Виу посмотрела на Тиу, и оба утвердительно закивали головами. – Плохо!

– Ну, это как сказать! Вот ежели, к примеру, врагов трудового народа, да ещё таких, как Кощей, то это ничего. А вот доблестных бойцов рабоче-крестьянской Красной армии или их героических командиров – это, братишка, действительно, дрянь! А расстрелять гостей, которые прилетели с другой планеты, чтобы поддержать молодую Советскую республику – так это вообще подлость, которую только белые сволочи могут придумать!

– Но мы не хотим умирать! Мы еще не выполнили свою миссию! – от волнения кожа Тиу покрылась узорами.

– Видишь, батя! Хоть и оттуда, – палец Булыги поднялся вверх, – а тоже в первую очередь о деле думает. Ты, братишка, не переживай. Все мы когда-нибудь умрем. Конечно, хотелось бы попозже, интересно хоть одним глазком увидеть светлое будущее. Но не волнуйся! Товарищи отомстят за нашу безвременную гибель!

Матрос прикрыл глаза.

Пришельцы вновь переглянулись. У Тиу, он явно был старшим, заблестели глаза:

– Там, возле дороги, мы спрятали наш корабль.

– Где? Там же голая степь. Там не то что корабль, телегу не спрячешь… – Харюк недоверчиво посмотрел на инопланетянина.

Виу провела ладонью по комбинезону, и ткань на груди засветилась. Словно в небольшом окошке, стала видна степь. Тихий ветерок гнал волны по верхушкам трав, облака порой прикрывали луну, но, словно обжегшись её светом, спешили дальше, освобождая место для следующего облачка. Около дороги, ведущей к хутору, виднелся небольшой курган, заросший травой. На самой вершине, принюхиваясь к чему-то, невидимому зрителям, стоял, поджав переднюю лапу, лисёнок.

– Ваш ковчег? – безучастное лицо Харюка повернулось к девушке. Она утвердительно кивнула головой.

– А чо, паря, может, и получится? – тяжелый взгляд хозяина встретился с открытым взглядом матроса.

* * *

Степную тишину разрезал разухабистый свист. По дороге, освещённой лунным светом, гремя колёсами и поднимая клубы пыли, неслась телега. Стоя, словно на палубе крейсера в штормовом море, Булыга одной рукой держал вожжи, а другой нахлёстывал пару бешено мчавшихся лошадей. С оскаленных морд летели хлопья пены.

Следом, припав к конским холкам, неслись каратели. Но курган приближался, и Тиу, вытянув палец в сторону кустов, крикнул:

– Туда!

Был ли то камень или выползшая погреться в теплой пыли черепаха, кто знает! Но телегу тряхнуло, на полной скорости она завалилась на бок. Воздух вырвался из груди беглецов, когда их тела соприкоснулись с землёй.

Матрос, перевернувшись несколько раз, вскочил на ноги, со стоном поднялся Константин. Но в пыли неподвижно лежали два неподвижных голубых тела.

– Сволочи! – обернувшись, Булыга погрозил огромным кулаком в сторону приближающейся погони. Подхватив анджельцев, он, прихрамывая, побежал вверх по склону. Константин, виляя из стороны в сторону, кинулся следом.

Рядом зацвиркали пули. Кусты медленно приближались. Каратели, видя, что беглецам некуда деться, спешились и прицельно осыпали живые мишени выстрелами. Как назло, в облаках, до этого время от времени закрывавших луну, образовался разрыв, и тёмные силуэты матроса и гимназиста представляли чёткие мишени.

Послышался шлепок, словно камень упал в жидкую грязь, и матрос, охнув, завалился на бок.

– Студент!

Константин на четвереньках подполз к Булыге.

– Держи!

Маленькое тельце Виу казалось невесомым.

– Вперёд!

Булыга встал в полный рост, не обращая внимания на свистевшие пули, пошёл вверх. Его шатало, обеими руками он прижимал к груди Тиу. Лохмотья тельняшки, уже не прикрывавшей тело, были пропитаны кровью. Ещё одна пуля попала в спину. От удара матроса бросило вперёд, и только потому, что он упорно шёл вверх по склону, краском всего лишь опустился на колено. Страшно заскрипев зубами, Булыга снова встал и двинулся вперёд.

Константин лежал, вжавшись между двумя плоскими камнями. Пулей у него сорвало фуражку, и теперь она валялась на расстоянии вытянутой руки. Рядом, на камне, лежала дрожащая девушка. Можно было повернуться на бок, и места хватило бы для двоих. Но тогда его молодое, только начинающее жить тело оказалось бы открыто шальным пулям. А как люто ненавидел он Булыгу! Этого твердолобого гиганта, не имеющего мозгов, не знающего, как устроен мир, в котором живёт Константин Сиворский, гимназист и будущий студент. Возможно, ему предстоит сделать открытия, которые перевернут сознание общества, расширят горизонты, сделают счастливыми всех людей на планете. Надо только лежать, не шевелясь, вжавшись всем телом в теплую землю, и не поднимать глаз, не смотреть, как этот фанатик-матрос, раскачиваясь, идёт вверх. А эти голубые уродцы… Вряд ли они прилетели с далёкой планеты. Разве можно пересечь чёрный холодный космос в железном ящике? Скорее всего, они действительно отбились от цирка, где их показывали на потеху публике. И не может этот холм быть инопланетным звездолётом. И пусть каратели перестреляют всех идиотов и клоунов, лишь бы остался жить он, молодой и здоровый, но такой беззащитный. А потом, когда всё кончится, его приведут к барону, и они будут вспоминать отца, академию, вести научные споры и дискуссии. Через несколько дней полковник с оказией отправит его обратно в Петроград, возможно, с провожатым, которому даст строгий наказ передать его с рук на руки отцу. И белые ночи, Мойка и Фонтанка, Сенатская площадь и шпиль Адмиралтейства вылечат душу, сотрут из памяти воспоминания о Харючьем хуторе, о деде Гнате, порубанных соседях и поруганных женщинах. Никогда не вспомнит он изрешечённого пулями Булыгу, так и не выпустившего из рук яйцеголового Тиу и маленькую голубокожую Виу, принявшую на себя пули, предназначенные ему, Кин-тин-тиуну…

Ещё один кусочек свинца, ударившись о камень, скатился по голове и шее и застрял, обжигая, на спине. Вскрикнув, юноша замахал руками, стараясь стряхнуть раскалённый металл.

Маленькая ладошка нежно коснулась кожи, пальчики, словно ножки паучка, пробежали по спине, и боль исчезла. Ладонь Константина нечаянно опустилась на голубой комбинезон. Он ощутил упругость маленькой, но развитой округлой груди, почувствовал испуганное биение сердца. Кровь прилила к щекам так, что показалось, что его лицо светится в темноте. Отдёрнув руку от груди Виу, юноша крепко обнял девушку.

Внутри Константина что-то сдвинулось. Исчез страх, заставлявший вжаться в теплую землю и лежать, лежать, лежать. Вскочив, он за несколько шагов догнал матроса и, не страшась ни пуль, ни смерти, пошел с ним рядом – шаг в шаг, плечом к плечу.

А со стороны хутора поднималась в небо гигантская птица. Несколько неспешных взмахов крыльев, и вот уже часть ночного светила прикрыл странный силуэт. Константин, выросший в семье материалиста и не особенно верующий в Бога, готов был поклясться, что видит человека с безучастным лицом и огромными крыльями за спиной. Сверху раздался удивительно чистый призывный голос, и ещё несколько крылатых силуэтов присоединились к воззвавшему. Правда, они были чуть помельче первого, а один, размером с крупного орла, вообще напоминал ребёнка.

Повинуясь неслышной команде, странные летуны сомкнули строй, крылья заслонили луну, и курган погрузился в темноту.

* * *

Пахло свежестью, как перед грозой. А ещё теплым металлом, кожей и полынью. Константин открыл глаза, осмотрелся. Он лежал в маленькой кроватке непривычной формы. Рядом, на полу, скрипел зубами Булыга. Скорее всего, для него не нашлось ложа соответствующего размера. Матрос был раздет, его тело опутывали разноцветные провода и трубки. Рядом с ним, потирая ладошки, готовилась приступить к лечению Виу.

В кресле возле странных овальных окон сидел Тиу. А через стёкла были видны прочёсывающие степь каратели Коха. Но вот чего не мог понять юноша, так это того, почему в окнах, расположенных перед анджельцем, было видно всё, что делается и сбоку, и сзади инопланетного ковчега?

«Обязательно надо узнать, почему?» – мелькнула мысль.

Пальцы Тиу переключали рычажки, нажимали кнопки, крутили кружочки.

– Да, так и девяти пальцев на одной руке не хватит, – улыбнулся Костя.

Послышался чуть слышный гул, тело потяжелело, облака приблизились, а в окнах стали видны разбегающиеся каратели.

В одном из окон был виден лунный диск с силуэтами то ли гигантских птиц, то ли крылатых людей. Внезапно на поверхности земли появилась фигура пентаграммы. Даже ночью был виден её чёрный цвет. А в глубине мелькали отблески, словно от подземных огней. В то же время в облаках приоткрылись створки ворот, и снежно-белый свет, которого не существует на земле, хлынул из них. Крылатые силуэты потянулись к воротам, к чистому свету, льющемуся из Небесного Царства.

– Вот и сделал ты, батя, свой выбор. Оно конечно, спокойнее, чем с людьми. От нас мало ли какой заразы нахвататься можно? А там, говорят, насекомые не водятся, – ни к кому не обращаясь, сказал Булыга.

Огромные птицы почти приблизились к Вратам, но, словно что-то услышав, эскадрилья неожиданно развернулась и, пройдя между воротами и пентаграммой, направилась в степь, навстречу рассвету.

– Вот так-то, студент!

– Да не студент я… – хотел ответить Константин, но промолчал.

Тиу нажал кнопку, и летучий ковчег анджельцев погрузился во тьму.

Игорь Плетинский

г. Петах-Тиква, Израиль

Стекольщик Мартин

Есть две трагедии в жизни человека: одна – когда его мечта не осуществляется, другая – когда она уже осуществилась.

Б. Шоу

Стекольщика звали Мартином. Так его звали все в маленьком городишке, раскинувшемся в уютной ложбине между холмов, которые огибала веселая светлая речушка. Холмы меняли цвет в зависимости от времени года – они были то зелеными, то красно-желтыми, то белыми с многочисленными прожилками черного, словно гранит. А иногда, в теплый летний день после ворчливой грозы, приносившей прохладу и легкость взамен удручающей жары, холмы эти становились свежими, чистыми и такими живыми, словно видны были сквозь только что вымытое, чистейшее, прозрачное и чудесное стекло…

Мартин был стекольщиком. И отец его был стекольщиком, и дед, и прадед, и, наверное, все в роду с незапамятных времен. Стекла – оконные, дверные – стекла, которые так умеют показать то, что внутри и снаружи, стекла – как стены между прошлым и будущим, настоящей реальностью и сказками, которые любят и дети, и взрослые. Мартин знал: стекло позволяет увидеть и почувствовать нечто… Он любил стекло.

Мартин был уже немолод. Невысокого роста, седой, аккуратный, одетый обычно в поношенный, но чистый костюм коричневого цвета, грубые башмаки. В холода он надевал такое же старенькое, но опрятное пальто с большими черными пуговицами и шапку, отороченную мехом. Лицо его, покрытое морщинами, было бы тоже обычным, ежели бы не веселые и мечтательные синие глаза ребенка, которые так не подходили ни к сединам, ни к стариковской сутулости и к большим натруженным рукам.

Мартин считал стекло тоже живым. Он любовно, согнутым указательным пальцем постукивал по блестящей прозрачной поверхности листа, рассматривал его, скрупулезно проверяя, нет ли какого скола, пятнышка или, не дай Бог, трещинки. Ведь стекло должно было стать тем, что дает возможность созерцать мир. Вставленное в оконный проем, дверь или нишу, стекло становилось не только частью жилища, дома. Оно становилось тем самым, что отделяет один мир от другого, но прозрачным. Ты видишь иной мир через стекло, его жизнь, его краски, чувствуешь его тепло или холод… И лишь один шаг отделяет тебя – стоит лишь открыть дверь. Или распахнуть окно.

Из-под рук Мартина выходили стекла. Одни – большие и широкие, которые своим видом как бы говорили: «Смотрите все, у меня мир большой, и я хочу видеть все, что за стеклом, тоже свободно! А вы все смотрите, каков мир моего дома…» Другие – маленькие и узкие, ворчащие, как и их хозяева: «Ходят тут всякие… В окна заглядывают… Не желаю! Сам не желаю никого и ничего видеть, да и вам не покажу, что имею!..»

Люди были разными. Стекла тоже. Мартин знал, а знал он немало, о том, каковы люди. И каковы их стекла… И была у него мечта.

С детства маленький Мартин мечтал о море. Увидеть его, коснуться, услышать шипение пены прибоя… пройтись по воде босиком, чтобы соленые ленивые волны лизали нехотя и ласково своими языками. Когда он стал старше, ему виделось море по-другому. Бурное и гордое, с белыми бурунами шторма. А он, Мартин, стоял у штурвала парусного судна, смело плывущего среди бушующих волн, то серо-стальных, почти черных, то играющих переливами всех оттенков синего и зеленого. Такая была мечта у стекольщика из маленького городка.

Но годы шли, а мечте стать явью было не суждено. Зато стекла Мартина всегда были особенными… окна и двери с его стеклами дарили людям нечто – какое-то легкое отличие от обыденности, возможность взглянуть в другой мир, увидеть свою мечту, сказку или фантазию. Только чуть-чуть, немного, но все же увидеть. И почувствовать себя хоть на мгновение, но счастливым. Именно за это Мартина так любили в городе, а его стекла уважительно называли «стеклами Мартина».

Шли годы, стекольщик старел… давно ушла на небо любимая Эльза, с которой прожито было почти сорок лет, одиночество хмуро глядело в опустевшем его домике сквозь зеленоватую муть давно не мытых окон. Мартину стало труднее работать, стекла стали тяжелыми, да и мысли тоже словно бы отяжелели, утратив свою привычную легкость и цвета. Мартин все чаще думал о том самом стекле.

С детства, когда он впервые услышал от отца о Боге, аде и рае, ему виделись и тот, и другой… Но не так, как рассказывал отец, и совсем уж не таким страшным, как рисовал его пастор в церкви, в воскресенье, когда нарядно одетые прихожане слушали его проповеди.

Мартин явственно видел стекла. Да-да, эти стекла были дверями! Одна из них, как бы подсвеченная непонятным белым сиянием, была уж точно дверью в рай… вторая, почти черная, скрывающая за стеклом темень, освещаемую изредка сполохами багрового, недоброго света, – дверь в ад. Мартин был уверен, что именно так это и выглядит, что бы ни говорили пасторы, и что бы ни было написано во всех книгах. Это были его Двери.

Мысли об этих Дверях стали посещать его все чаще, он постоянно видел свои Двери, они звали его, манили тем самым неизвестным выбором, который человек делает еще на земле, а уж Бог окончательно решает на небесах. Он стал задумчивым, грустным, несколько рассеянным, и горожане, знавшие его давно, только хмурились и цокали языками, когда Мартин, идя по улице, рассеянно забывал поприветствовать соседей или знакомых, приподняв край шапки, а, окликнутый, в ответ лишь растерянно улыбался… «Да-а-а, сдал наш стекольщик…» – говорили все, с грустью глядя уходящему вдаль, все больше сутулящемуся старику…

…Этот человек появился в городке внезапно, однако появление его не осталось незамеченным, ибо старый полузаброшенный дом, одиноко стоявший на краю городка почти у самого кладбища и пустовавший много лет, вдруг ожил.

Пустые глазницы окон, некоторые с остатками стекол, а некоторые – просто заколоченные фанерой, стали вдруг яркими и стеклянными, фасад был заново оштукатурен и выкрашен в приятный, какой-то совершенно непонятный, но манящий глаз, цвет. А над массивной, украшенной затейливой резьбой дверью, появилась красивая вывеска. Надпись на ней гласила: «Алоиз Циффер – все для вас!»

Кто был этот Алоиз Циффер, не знал никто из горожан. Так же, как и то, что именно он предлагал всем. Для этого нужно было просто войти внутрь дома и увидеть… Но никто из жителей маленького городка, даже самые смелые и уверенные в себе, почему-то не решались сделать это.

Сначала у дверей собралась небольшая толпа: праздные зеваки, мальчишки, всегда оказывающиеся в гуще самого интересного, несколько досужих кумушек, заглянувших сюда якобы по дороге на рынок. Разговоры велись почему-то вполголоса, с некоторой опаской – никто ничего не знал о хозяине лавки, а чужаков в городке побаивались.

Шло время, толпа редела, многие, так и не решившись на большее, чем внимательное созерцание дома, окон и вывески, торопливо уходили, словно бы показывая своим видом – мол, тоже мне, событие, времени у меня и так нет, успею еще!

Но внезапно двери лавки отворились, и на пороге возник человек, заставивший оставшихся застыть на месте, словно в детской игре «Замри!».

Был этот человек высок, худ, голова его – седа, волосы, длинные и белые, заплетены в косу на затылке. Голову незнакомца венчала темносерая шляпа с широкими загнутыми полями, а глаза были скрыты за стеклами круглых очков непроницаемо-черного цвета. В довершение ко всему одет он был в длинное серое пальто, серые же брюки и черные остроносые штиблеты с белыми носами. Только ярко-красное кашне, небрежно повязанное вокруг шеи, ярким, словно кровавым, мазком выделялось на фоне серого одеяния.

Человек обвел взглядом (или так только показалось горожанам?) притихшую внезапно толпу и зычным, очень красивым и уверенным баритоном с некоторой хрипотцой произнес:

– Почтеннейшие горожане и горожанки! Я вижу, вас одолевает вполне закономерное любопыство – что же вам предлагают в стенах моего скромного заведения? И кто же он, – он усмехнулся, – хозяин сего заведения, поместивший такую… многообещающую вывеску? Смею заверить вас – я не лгу и не собираюсь вас обманывать, предлагая всякую всячину, которую можно и на барахолке купить, выдавая ее за нечто, оч-чень нужное каждому! Я предложу вам именно то, в чем кажый из вас (он умышленно растянуто произнес слово «каждый») нуждается больше всего!.. Итак, заходите! Смелее! Добро пожаловать в лавку Алоиза Циффера!

Горожане, хотя и воодушевленные такой речью, не спешили все же двигаться внутрь… Даже невесть как оказавшийся здесь помощник мэра Аксель Бон, человек очень толстый, важный и глупый, всегда надувавшийся от гордости и чувства собственного достоинства, не решался войти в широко распахнутую дверь многообещающей лавки Алоиза Циффера…

– Господин… э-э-э-э, запамятовал. – тихий смешок нарушил начавшую уже становиться гнетущей тишину, – я, пожалуй, зайду к вам… погляжу, авось чего и присмотрю. Ежели Вы не против.

Старик Мартин, случайно проходивший мимо и увидевший толпу у дверей, не спеша пробрался вперед и, с нескрываемым интересом глядя на открытые двери, несмело произнес эти слова.

– О!!! Разумеется, почтеннейший! И вы не пожалеете! – мгновенно сориентировался хозяин. – Смелее же, входите! И вы, – он обернулся к загудевшей сразу толпе, – последуйте примеру сего господина, как зовут вас? – он наклонился к Мартину.

– Мартином кличут меня, сударь. Стекольщик я. Стекольщик Мартин.

– Стекольщик?! Великолепно!!! Именно для вас у меня найдется уйма всего самого-самого нужного! – Алоиз Циффер даже, казалось, стал светлее, серый цвет превратился в почти белый, а стекла очков посинели и заиграли на солнце всеми цветами радуги.

– Ну… так я… войду, сударь? – Мартин нерешительно двинулся вперед.

– Входите! Весь мой мир – ваш!

Большую полутемную комнату с высокими стрельчатыми окнами, скрытыми тяжелыми темно-бордовыми гардинами, занимали полки и стеллажи с расставленными на них разнообразнейшими вещицами, которым было несть числа.

В открытые же двери ее виднелась целая анфилада таких же комнат, уставленных еще и еще стеллажами, полками и прочим… в воздухе витал какой-то слабый, но ощутимый сладковатый аромат, заставлявший думать о некоем волшебстве. Или хотя бы о его подобии. Негромко играла музыка, звучащая невесть откуда и заполнявшая собою все пространство… скрипки нежно пели о чем-то, им вторили флейты и валторны.

Мартин в немом восхищении остановился почти у порога, рассматривая великое множество предметов, открывшихся его взору. А было их тут…

На полках стояли, замерев в ожидании того, кто станет их новым хозяином, самые разнообразные, порой совершенно непонятные и невероятные предметы. Деревянные слоны, в полметра высотою, покрытые затейливой резьбой. Кувшины и вазы с китайскими иероглифами, изготовленные из волшебного дерева и покрытые тем особым лаком, который делает их на свету темнее, а в темноте светлее… Хрустальные подсвечники с колокольцами из хрусталя же, нежно звенящими при самом слабом дуновении ветерка. Фигурки ангелов и фей – стеклянные, фарфоровые, деревянные. Солдаты в ярких, начищенных и наглаженных мундирах, в блестящих от ваксы сапогах, с черными усами, с ружьями, взятыми «на караул». Куклы… Их было великое множество – самых разных, больших и маленьких, одетых в великолепные бальные платья, костюмы и кринолины. Куклы веселые и грустные, голубоглазые и зеленоокие, светловолосые и с черными, как смоль, головками. Улыбающиеся и серьезные, задумчивые и целеустремленные, – все они, казалось, были буквально минуту назад живыми и замерли лишь на то время, пока счастливец или счастливица не приобретет их, тем самым получив в доверие душу той самой куклы, которая куплена.

– Я знаю, что необходимо именно вам, любезнейший мой стекольщик! – голос Циффера, возникшего за спиной Мартина, был заговорщицки-всесведущим, – пойдемте же, пойдемте, здесь все… не для вас.

И он, обняв Мартина за плечи, увлек его внутрь, ведя осторожно по сказочной галерее своих самых нужных предметов. Они миновали несколько комнат, уставленных статуями и вазами, дивная красота которых была столь волшебной, что стоявшие в них искуственные цветы казались совсем живыми.

Наконец Алоиз Циффер остановился посреди небольшого помещения, почти пустого, если не считать чего-то большого, задрапированного темно-синим с вышитыми на нем золотыми звездами большим полотном.

– Здесь! Именно здесь, милый мой Мартин, и находится то самое, что вам просто… необходимо! – Алоиз Циффер произнес эту фразу почти шепотом, медленно приближаясь к драпировке.

– А-а-а… что мне нужно, осмелюсь спросить, знаете ли Вы, любезный хозяин. – Мартин дрожащими руками мял свою старую шляпу.

– Я?! Да разумеется! – Циффер доверительно подмигнул. – Я знаю, что вам нужно! И о чем вы мечтали с детских лет и мечтаете до сих пор! Вам кажется, что время ушло. Чепуха! Время никуда не уходит! Оно… просто отдыхает, терпеливо ожидая, когда же придет тот, чья очередь. Именно поэтому и говорят – ваше время настало!

С этими словами он эффектно-театральным жестом откинул покрывало. И перед изумленным Мартином предстало стекло.

Мы мечтаем по-разному. Одни из нас видят свою мечту расплывчатой, туманной и сказочной, другие же – ясной, четкой и очень осязаемой. Таких несравненно меньше, и они, как правило, добиваются того, что именно их мечты становятся явью. Мартин был именно тем, чьи мечты были яркими и осязаемыми. Но сбыться им, увы, не было суждено. По крайней мере, до сих пор.

Огромное стекло, установленное на деревянном каркасе, было не просто стеклом. Это была картина, картина, написанная не иначе как волшебными красками, потому что она жила. На ней был изображен бравый капитан, стоящий с трубкой в зубах у штурвала парусного судна, в великолепном кителе с золотыми пуговицами, а в расстегнутом вороте виднелась полосатая морская тельняшка. Голову капитана украшала сдвинутая лихо назад капитанская фуражка с золотым якорем.

А над парусами, в иссиня-черном предгрозовом небе, кучились облака – белые, темно-серые, свинцовые… Внизу, у волшебной линии, проводящей границу между морем и небом, играли волны… они были настолько живыми, что Мартин даже поежился. Грозные пенные буруны, казалось, говорили: «Мы несем на спинах корабли и капитанов! Мы живые, мы настоящие!». Цвет же их менялся постоянно, как в настоящем море, которое никогда не бывает одного цвета, и это волшебство заставляет людей мечтать о море всю жизнь. Но самое главное – капитан был похож на Мартина! Более молодого, более высокого и широкоплечего, словно вышедшего из мечты, но Мартина! И это сходство окончательно добило старого стекольщика. Тихо охнув, старик покачнулся и упал бы, если бы руки Алоиза не подхватили его под локти.

– О-о-о-о-о-ох. Сударь. Вы. Как же. Откуда. Ну Вы, видать, какой… чудодей. – слова путались, и старый стекольщик с трудом их выговаривал.

– Спокойнее, мой дорогой Мартин! Далеко не все умеют достойно встретить… мечту, – Циффер ухмыльнулся, – а уж как мало людей умеют достойно встретить и старость, и славу, и даже… смерть. Люди. Как вы… несовершенны! А вы не удивляетесь, почему картина нарисована, скажем, не на холсте, а именно на стекле? Я так и знал! Кто, как не стекольщик Мартин, знает, как чудодейственны стекла!

Мартин не расслышал последних слов, его мысли путались, в голове шумело. Он старался больше не смотреть на картину, нарисованную на стекле. Ему было страшно. Но к страху примешивалось любопытство и некое, неведомое ранее, ощущение чего-то тайного, запретного и очень манящего.

– Итак, любезный мой капитан, – Алоиз сверкнул ослепительной улыбкой, – это именно то, что я хотел вам предложить! Это – ваше. Ваше навсегда.

– Э-э-э. Сударь. – к Мартину постепенно возвращались ясность мыслей и силы, – энто… денег стоит, и немалых. А я. Нет у меня их. Так что, пожалуй. Поглядел, и будет. Пойду я. И так Вас… время Ваше отнял.

– Какие деньги, любезный! – голос Циффера стал громогласным. – Я дарю вам это стекло! К тому же вы – первый посетитель и покупатель! И. – он понизил голос почти до шепота, – время нельзя… отнять! Ибо время – это я сам! Я властвую над ним.

Мартин, совершенно ошарашенный, застыл в изумлении. Алоиз Циффер продолжал:

– Но все же я возьму с вас некую… плату. Вы поможете мне. Как? Я показал вам вашу мечту. У каждого она своя. И каждую можно воплотить хотя бы в такой картине. На стекле. Почему на стекле? Вы знаете. Потому что именно стекло – прозрачно и являет собой некую… некий вход в иной мир. Мир мечты. А вы, любезнейший мой стекольщик, с вашей любовью к стеклу и его пониманием, поможете мне. Вы будете делать мне стекла, на которые я стану наносить мечты. Итак, согласны ли вы?!

– Я… вот уж… не знаю, сударь, – голос Мартина дрожал, – справлюсь ли. Мне бы подумать.

– Справитесь! Я уверен в этом, не будь я Алоизом Циффером! Что ж… Подумайте. Сроку вам дам до завтрашнего вечера. А теперь прощайте. Вернее, до встречи!

Все закружилось, завертелось, темнота внезапно опустилась на мир, и старый стекольщик так и не понял, что же произошло. Он как будто бы задремал на пару минут, и сон его был таким странным.

Мартин очнулся дома, когда совсем стемнело. Серые сумерки уже готовились плавно влиться в черноту ночи. С трудом размяв затекшие от долгой неподвижности ноги, Мартин кое-как доковылял до столика, дрожащими руками, сломав несколько спичек, зажег свечу и, переведя дух, попытался вспомнить, что же с ним произошло, явь это была или сон, после которого проснулся он на своей жесткой кровати одетым, да еще в такой неудобной и странной позе, словно бы его, как куль с мукой, принесли на плече и небрежно швырнули на постель, ногами на пол…

– Вот те на. – растерянно бормотал про себя старик. – Куда ж это нелегкая меня носила? Неужто. Был я в лавке этой. В новом старом доме? Ах. Был-таки, видать. Ах, Боже ты мой. Господин энтот, как бишь его. И стекло. Картина! Ах ты Боже мой! Старый ты дурень, Мартин, совсем… из ума выжил.

Он, с трудом волоча ноги, прошаркал к плите, поставил на огонь чайник. Свеча, тускло мерцая, освещала нехитрую внутренность домика старого стекольщика, играя бликами на давно не крашенных стенах, немытых полах и убогой меблишке. Мартин постепенно стал успокаиваться, глоток горячего чаю согрел нутро. Старик уселся в облезлое кресло, помнившее намного лучшие времена, и, облегченно вздохнув, приготовился было взять в руки Библию – почитать на сон грядущий.

Оно было тут, стояло почти посреди комнаты, оставаясь в полутьме из-за размеров. Стекло. Картина, задрапированная в то же звездное, темно-синее полотно, была в доме и своим видом доказывала, что все злоключения прошедшего дня – не сон, и это продолжается. Мартин застыл в страхе и удивлении. Кто и как доставил сюда это? Он… он вспомнил отрывки разговора с Алоизом, но как он добрался домой, да еще с этим… подарком, не помнил совершенно.

«Ах. Не иначе, нечистая сила! – мысли в голове старика тревожно роились, словно пчелы, вспугнутые дымом пасечника. – Иного и быть не может! С нами Господь. Упаси. Изыди, нечистая!»

Мартин трижды перекрестил стекло, высоко подняв Библию, но оно и не думало исчезать. Старик перепугался еще больше, почти оцепенев от страха. Он сидел в кресле, прижимая к груди книгу, словно защищаясь от зла, внезапно оказавшегося рядом с ним.

Но шло время, и любопытство взяло верх. Мартин осторожно привстал, мелкими шажками дрожащих ног приблизился к нему и так же несмело стал рассматривать. Прикрепленная затейливой позолоченной шпилькой, на драпировке висела записка.

Несколько томительных минут прошли в поисках – и на носу Мартина оказались старенькие очки в металлической оправе, перевязанной проволокой. Старик, несмело поднеся записку к глазам, прочитал содержимое, написанное ровным и красивым почерком с причудливыми завитушками:

«Помните о нашем уговоре, срок – до завтрашнего вечера».

Подписи не было, но Мартин вспомнил. Вспомнил свой разговор с Алоизом Циффером, его предложение и свои слова. Но вот дальше… Словно кто отрубил.

– Вот ведь незадача, – горестно запричитал старик, – я что же, обещался ему?.. Видать, какие парфюмы дурманные там были или курения. Одурманил меня. Ох, Боже всемилостивый, спаси и сохрани!

Внезапный осторожный стук в дверь заставил его пугливо вздрогнуть, словно от удара. Старик несмело приблизился к входной двери, запертой на крючок. «Кто бы мог быть в такую пору, – лихорадочно соображал Мартин, – а кто дверь-то запер изнутри? Неужто я, да просто не помню? Вот же… старая развалина!»

Стук повторился. Мартин приложил ухо к двери и спросил:

– Кто там?

– Любезный Мартин, отворите, это я, аптекарь Лемке!

– А-а-а-а-а… господин аптекарь, – зазвучало радостное недоумение в голосе Мартина, – сию секунду отворяю!

Дверь отворилась, и невысокий плотный человечек, одетый в длинный плащ и кепку, показался на пороге.

– Э-э-э-э-э-э. Чем обязан, господин аптекарь? Вы – редкий гость у меня, проходите, прошу Вас! – Мартин отступил внутрь дома.

– Нет, любезнейший, что Вы! Я на минуту буквально, да и дело у меня небольшое. Как Вы себя чувствуете?

– Слава Господу, неплохо, – ответил стекольщик. – А что, ведь… не жаловался я на хворь какую?

– Хм. Не жаловались, но давеча. В лавке господина… э-э-э. Циффера дурно Вам стало. Господин Циффер срочно вызвал меня к себе, и я, Господь всемилостив, Вас привел в чувство, – довольная ухмылка расплылась на круглом лице аптекаря, – да и господин Циффер был доволен!

– А-а-а… – недоуменно протянул Мартин. – А я-то, старая перечница, и не помню ничего! Говорите, дурно? Ох. А вот. Господин аптекарь, может… простите уж старика, как я дома-то оказался?

– Да все просто, любезный Мартин! Господин Циффер распорядился Вас домой отправить, да с покупкою! Клаусу, хозяину извозного дома, распорядился – Вас и покупку доставить домой. Расплатился сразу, да щедро. Вот Клаусовы молодцы Вас и Ваше… приобретение и доставили на телеге. А меня попросил Вам микстурку передать, чтоб, значит, полегчало, – с этими словами аптекарь протянул Мартину завернутый в бумагу бутылек с какой-то жидкостью. – Ну вот… Говорите – не помните? Бывает… пейте сию микстуру два раза в день. Она поможет. А засим – прощайте, любезный Мартин!

Аптекарь вежливо прикоснулся к козырьку кепки и исчез в темноте улицы.

Мартин, словно бы во сне, закрыл за аптекарем дверь, затем, тяжело ступая непослушными ногами, добрел до кресла, и, совершенно обессилевший, тяжело опустился в него. Картины, одна удивительней и ужасней другой, мелькали перед глазами старика, заставляя его невольно жмуриться и прикрывать глаза рукой.

Но что-то – непонятное и очень сильное чувство – привело его в себя. Картинки исчезли, ум приобрел ясность, и даже свеча, казалось, разгорелась ярче, пытаясь все же победить темноту, выползавшую из закоулков старого домишки стекольщика.

Любопытство… Сильное, неведомое ранее, заглушавшее даже страх и стыд перед событиями минувшего дня. Оно становилось все сильнее, наливая руки и ноги силой, учащая дыхание и давая рассудку ясную и четкую команду: «Посмотри! Снова посмотри на картину! Ведь это же нравится тебе… Это ты. Ты там – настоящий, не жалкий стекольщик из захолустного городишки, а тот, кем мечтал стать всю жизнь!»

Море… Его волны… Корабль… И капитан, бесстрашно и уверенно держащий в руках штурвал. Мартин смотрел на стекло, не отрываясь. И ему начало казаться, что именно он – там, у штурвала. Он даже почувствовал его в руках, в лицо брызнули соленые капли, а запах моря был настолько явственным, что Мартин мог с уверенностью сказать – это я!!! Море – настоящее, и я – настоящий!..

Утреннее солнце нехотя раздвинуло темные и пыльные шторы заспавшейся ночи и яркими бликами заиграло на стенах, на потолке, на выщербленном и некрашеном полу убогого домишки. И заставило картину на стекле заискриться еще явственней, еще красивее манящими красками мечты… Мартин так и просидел всю ночь в кресле, неотрывно глядя на картину и мечтая… вернее, он не мечтал – он жил в своей мечте. Годы повернули вспять, молодой капитан уверенно вращал штурвал, ему покорялись моря и океаны, страны и люди, и… женщины.

Мартин даже не вспомнил о своей Эльзе. Тихая, скромная и незаметная, всегда хлопочущая по хозяйству, с добрым, немного грустным лицом и огромными синими глазами, делающими ее еще добрее и беззащитнее, она вошла незаметно в его жизнь, пробыла в ней положенный кем– то долгий-долгий срок и так же тихо и незаметно ушла из этой жизни, оставив лишь слабый аромат резеды и бегоний – ее любимых цветов, служивших скромным украшением их старого, бедного домика.

Тут же… в мечте ли, наяву ли, капитан Мартин был любим самыми красивыми женщинами, они бегали за ним чуть ли не толпой, ждали его у причала, напряженно всматриваясь в даль морскую и смахивая набежавшую то ли от ветра, то ли от тоски по нему предательскую слезу. Они смеялись счастливым смехом, когда он обнимал их, сойдя после дальних странствий на берег, пьяные от счастья уже тем, что встреча все же состоялась – короткая, но такая яркая, страстная и желанная.

Мартин окончательно очнулся только к вечеру. Солнце уже садилось, неслышно подкрадывались сумерки. Приближался вечер – вечер, которого он так боялся. И так ждал. Мартин решил пойти к Алоизу и, честно рассказав ему все, отказаться от предложения последнего, пообещав вернуть господину Цифферу его подарок. Хотя в самой сокровенной глубине души Мартину страшно не хотелось расставаться с картиной, нарисованной на стекле…

Вечерело… Старый стекольщик, торопливо семеня, обходя освещенные дома и лавки в центре городка, спешил к старому новому дому… Странная тишина удивила его. Не было слышно привычного вечернего шума, так оживлявшего городок… шума, говорящего о том, что близится вечер, день окончен, и скоро можно будет спокойно отдохнуть дома, забыв на время о всех бедах, удачах и неудачах, спокойно ужиная с семьей, за столом, на котором, слава Всевышнему, есть пища и питье.

Городок, казалось, вымер. Не было видно прохожих, спешащих по своим делам, извозчиков, занятых седоками и груженных разнообразной поклажей, стук копыт о булыжную мостовую не нарушал тишины спокойного, теплого еще, осеннего вечера… не нарушали его и голоса людей, обычно раздающиеся отовсюду – с улиц, из домов и дверей лавок и магазинов, не гудел веселыми голосами, попыхивая трубочным табаком и запахом свежего пива из полуоткрытых дверей, маленький кабачок «У Рыжего Руди» – излюбленное место отдыха доброй сотни почтенных граждан городка, так любящих славный напиток, веселую музыку и хорошую компанию… Даже дома были какими-то другими. В них было больше света! Горели все свечи, керосиновые лампы и прочая световая амуниция, зажигаемая в таких количествах разве что раз в несколько лет или на большие праздники…

– Господи Исусе, что ж это… город-то какой… другой стал? – старик, боязливо вздрагивая от ощущения чего-то нехорошего, вопрошал сам себя, мелко семеня по мостовой, мимо здания ратуши. Он поднял голову – и обмер. На большом балконе, с которого в праздники обычно господин мэр и знатные горожане, члены Совета, приветствовали граждан, стоял, подбоченившись, Аксель Бон. Он был одет в латы, на голове – шлем с перьями. А перед ним, укрепленная на массивной золоченой подставке, стояла такая же картина из стекла, как и у Мартина, только что было там изображено, старику видно не было. Вокруг картины были расставлены сотни свечей, все они ярко горели, создавая впечатление если не тронного зала, то уж роскошного замка по крайней мере.

– Святая Дева, и господин Бон туда же. – с изумлением и страхом пробормотал Мартин, – и он… купил себе мечту у этого. Бог ты мой, кто же он?

Старый стекольщик в страхе перекрестился и поспешил в сторону от ратуши, петляя закоулками. Но и тут видны были последствия появления Алоиза Циффера – в открытые окна старик видел людей, неотрывно смотрящих на картины из стекла – разные, но одинаково действующие. Это были картины мечты, самой-самой заветной мечты, позволяющие не только грезить наяву, но и жить. Жить там, в картине, которая давала войти в рай, а назад уже не выпускала.

– Господин стекольщик! Господин Мартин! – голос, негромкий, немного испуганный, оторвал его от горестных мыслей, наполнявших страхом и отчаянием все существо. – Я здесь!

Мартин приблизился к невысокой тщедушной фигурке, прятавшейся в нише каменной стены чьего-то дома. Близоруко щурясь, он рассмотрел в полутьме нотариуса Фишеля, тишайшего и зануднейшего человечка, всю жизнь проведшего с бумагами, законами и формулярами, единственным другом которого был старый пес по кличке Тоби. Нотариус был бледен, как смерть, его жидкие усики уныло обвисли. Глаза боязливо бегали за стеклами круглых очков в серебряной оправе.

– Господин Фишель… Что с Вами приключилось-то? Вы… видите, что творится? О-ох… Беда какая… – Мартин обреченно вздохнул.

– И не спрашивайте! После того, как этот. Циффер вручил вам картину… люди стали разбирать их с невиданной смелостью. Каждый получал свою. А уж что было далее – Вы, видно, догадываетесь. А потом. – голос нотариуса дрогнул, и в нем послышались рыдания, – потом стали происходить и вовсе ужасные вещи!

– Боже милосердный! Вы-то, надеюсь, не стали следовать дурному примеру?

– Я?.. – нотариус горько усмехнулся. – У меня была… всю жизнь была мечта. Я мечтал стать одним из тех блестящих офицеров в парадных мундирах, расшитых золотом, с роскошными эполетами, саблями, в начищенных до зеркального блеска сапогах со звенящими при ходьбе шпорами. Я видел их еще ребенком, когда покойная моя мать привозила меня на коронацию курфюрста в столицу. Мечта. Ей не суждено было сбыться – я стал лишь нотариусом, бумажным червем, буквоедом и занудой. И вот… я прихожу в эту лавку, чистое любопытство, и. Ну скажите – откуда!!! – он вдруг вцепился мертвой хваткой в руку Мартина, – откуда ему знать??? Он… не иначе, он с нечистой силой! И предлагает мне купить картину… на стекле, на которой изображен точь-в-точь такой красавец-офицер! Но… с моим лицом! – он в бессилии отпустил руку стекольщика.

Худые плечи нотариуса мелко вздрагивали от глухих рыданий. Мартин несмело похлопал его по плечу, промолвив:

– Господь всемогущ, господин мой любезный Фишель. Он… не оставит нас… сирых. Молитесь. А я. Все же пойду к… нему. Попробую поговорить с ним, попрошу, чтоб… прекратил напускать на людей эту… порчу. Может, и послушает старика.

– Господь. – Фишель поднял голову, в его глазах застыли слезы, – Господь, говорите? Вы еще к пастору сходите. Он вот… купил картину. Гарем паши турецкого. Теперь вот… блаженствует там. Пытался я поговорить с ним – куда там! Пастор! Услаждает бренную плоть самым греховным образом! Каковы же его мечты-то были? А нам Слово Божье проповедовал! Эх. Как ничтожны мы и слабы, ежели мечтаем о такой… грязи. Да! – Он выпрямился, глаза его заблестели. – Да! Это наказание нам за грехи! Грешны! Все грешны, милый мой Мартин! Помните, как– то говорили Вы о дверях? Так вот, двери в ад уже отверзлись! И нас ждут там! Недолго, ох, недолго осталось! А слуги Его уже здесь! В ад! Только в ад дорога нам!

Зловещий огонек безумия, зажегшийся в глазах бедняги-нотариуса испугал Мартина, но и несколько отрезвил.

Испуганно подбоченившись, он быстрыми шагами направился прочь от безумного, продолжающего громко вопить о неотвратности геенны огненной…

– Ох. Как нехорошо-то… Все это… – бормотал старик-стекольщик. – Ох, нехорошо! Не иначе, прав бедолага – наказание это нам. А нечистый-то не дремлет! Ох. Господин энтот. Алоиз. Неужто?..

Внезапная, страшная догадка осенила его… Алоиз Циффер… Люцифер!!!

От страха кожа покрылась липким потом, ноги подкосились, и старик в изнеможении опустился на камни мостовой.

– А ты, дурень старый, еще и помочь ему обещался вроде… Говорить хотел, просить. Неужто нечистую силу просить можно?.. Эх. Что же. Господи, что же делать-то. – бормотал в бессилии и отчаянье старик.

– Помочь мне, самому себе и всем людям вашего паршивого городишки! – громкий, немного насмешливый и такой знакомый голос прозвучал совсем рядом. – Поедемте со мной, милейший стекольщик!

Алоиз Циффер собственной персоной стоял на мостовой рядом с Мартином.

Он был одет в черный фрак с широким красным поясом, белоснежную накрахмаленную сорочку, ярко-красным же пятном выделялся на белом галстук-бабочка. Широкий плащ черного цвета, расшитый золотыми нитями, укрывал его плечи, на голове гордо возвышался цилиндр с золоченой тульей. Черные, блестящие, как зеркало, башмаки дополняли наряд. Он был без очков, и глаза его, с ярко-красными, словно кровавыми, зрачками поразили совсем уж полумертвого от страха стекольщика.

Рядом с Циффером, громко урча и наполняя округу едким дымом, стояла странная коляска без лошадей. О такой никто в городке и не слыхивал, не считая болтовни побывавшего в дальних странствиях бродяги, который, попивая уж которую кружку пива, с увлечением рассказывал о ней.

– Итак, любезнейший Мартин, вы, я вижу, согласны с моим предложением! Так поедемте же и завершим начатое, – Алоиз театральным жестом обвел рукой вокруг себя.

Мартин замер на месте, подняться сил не было, язык не слушался его. Он пытался что-то сказать, слабо махая рукой, но из горла выходил лишь хриплый неразборчивый шепот…

– Эк вас… пришибло, сударь вы мой, – Циффер усмехнулся своей ослепительно-белозубой улыбкой, – нате-ка, выпейте! Да не бойтесь, это не адское какое снадобье и не яд, – он усмехнулся еще шире, – сей напиток благороден и вобрал в себя труд и любовь людей, его изготовивших! К тому же он немало лет прожил на свете!

С этими словами он поднес к губам стекольщика металлическую плоскую флягу, украшенную затейливым вензелем. В нос Мартина ударил запах изысканного дорогого коньяка. Он в страхе было отвернул голову, но сильная рука, схватив его за шиворот, заставила все же принять в себя глоток напитка.

– Не ерепенься, Мартин! Это приведет тебя в чувство… Такого коньяку, клянусь… преисподней, – Циффер вновь усмехнулся, – ты отроду не пробовал. Ну же, выпей!

Жидкость горячим комком обожгла горло, влившись в желудок, словно растопленная смола… Но уже через несколько секунд старый стекольщик ощутил, что силы возвращаются к нему, а голова проясняется, собирая прыгающие от страха и обилия впечатлений мысли… Он, кряхтя, тяжело поднялся на ноги, опираясь на стену, и несмело спросил:

– Как же. Как же Вас звать-величать по-настоящему, господин хороший? И… кто Вы, осмелюсь спросить?

– А то ты не догадался?! – Циффер захохотал, и смех его, отразившись миллион раз эхом от, казалось, каждой стены, громом наполнил всю округу, заставив Мартина поморщиться от боли в ушах.

– Я? Да, я именно тот, о котором ты думаешь. Но вот почему я здесь, ты узнаешь позже!

С этими словами Циффер увлек Мартина в самобеглую коляску, легко, словно пушинку, подняв его с земли и небрежно опустив на сиденье рядом с собой. Алоиз тронул рычаг, и машина, зарокотав, как рассерженный зверь, двинулась с места, выпустив облачко сизого вонючего дыма.

Пока коляска резво неслась по пустынным улицам, грохоча колесами по булыжнику, Мартин, окончательно пришедший в себя, мучительно соображал, что же нечистый хочет от него. А по сторонам он видел все новые и новые картины ужасных последствий посещения горожанами лавки Алоиза Циффера.

Люди, до недавнего времени жившие своей размеренной, обыденной жизнью, словно сошли с ума… некоторые жгли имущество, воображая себя Неронами, некоторые размахивали невесть откуда взявшимся оружием, представляя себя теми самыми полководцами, взлелеянными в своих сокровеннейших мечтах. Женщины, разорвав одежды, полунагие, танцевали под луной, полностью входя в образ ведьм, обладающих колдовской силой, подаренной им дьяволом. Слышны были крики и предсмертные стоны – кто-то уже начал действо войны, убийств и насилия, реализуя черные мечты забитых существ, которым так хочется стать еще хуже и более жестокими, чем те, которым они подчинялись, терпя унижения и издевательства. Мартин смотрел на все это, и кровь леденела в его жилах.

Тебе страшно, Мартин? – Циффер повернул улыбающееся лицо к старику, блеск его красных глаз стал совсем зловещим. – Не бойся. Это пройдет, – он усмехнулся, – когда все станут жить в мечтах. Полностью. Ведь именно это – их настоящая жизнь! Так вот, я им… вам всем и дарю правду! Настоящую жизнь! Не прозябание в замызганных домишках с толстой и некрасивой, надоевшей до смерти сварливой женой и вечно голодными, грязными и непослушными ребятишками! Не жалкие гроши, достающиеся тяжким трудом, отнимающим жизнь и здоровье! Не такое же жалкое, как и жизнь, времяпровождение в кабачках – грязных, шумных и прокуренных чертовым зельем, пропахших скисшим пивом и мочой! И не страшно ли одиночество? А? – Циффер приблизился еще больше, – одиночество, этот ужас и холод, когда ты, жалкий и ничтожный, совсем один? У тебя одна тарелка и одна чашка, один стул и односпальная кровать! А о чем же мечталось, старик? О семье, веселой, доброй женушке, счастливых детях и красивом маленьком домике? Ан нет! Мечты… Им не суждено было сбыться… А даже если некоторые сбылись, то вовсе не так! Не так, как мечталось! И я скажу тебе, почему… Но всему свое время!

Они подъехали к старому новому дому, ставшему местом обитания дьявола. Двери лавки были широко распахнуты, в них была видна та анфилада комнат. Горело множество свечей… И где-то в глубине, сотрясая весь дом, играло нечто, и звук этот был не похож на настоящий, реальный звук живой музыки, хотя громкость его была невиданной.

– Входи, дружище, – Алоиз, легко спрыгнув с сидения, рукой указал Мартину на дверь, – не бойся. Сейчас ты увидишь и поймешь все. Сам. Входи же!

Старый стекольщик, медленно ступая непослушными ногами, вошел, поднявшись по ступенькам, покрытым роскошным, невесть откуда взявшимся ковром, в широко распахнутые двери. Он с удивлением заметил, что те вещи, которые он видел в первый раз, исчезли, и теперь вместо ровного строя солдатиков, кукол и прочей дребедени на полках лежали, стояли и были развешены разнообразнейшие украшения, драгоценности и дорогое оружие. Сияние маленьких радуг невиданной красоты бриллиантов соседствовало с зеленым огнем изумрудов, тяжелые, мерцающие тусклым блеском драгоценного металла, золотые украшения словно кичились еще и синевой сапфиров, красным, словно кровавым, огнем рубинов и желтыми россыпями топазов, ослепительно сверкали невиданные кривые сабли, ножны которых были усыпаны яхонтами. С ними соседствовали тяжелые мечи со вделанными в рукоять огромными камнями и щиты, покрытые золотом, с роскошными гербами, выложенными самоцветами.

– Видишь, Мартин, друг мой, сколько всего есть тут у меня? И это еще лишь ничтожная часть! Я, я, Люцифер, владею всеми богатствами вашего мира, я распределяю их, и все, – Циффер повысил голос, – все те, кто считает, что сказочно богат и обладает властью, – лишь мои жалкие слуги, земля на подошвах моих ботинок! Ты, – он ткнул пальцем в сторону Мартина, – будешь иметь несравненно большее… Нет, не вечную молодость, бессмертие или богатство, ты будешь жить так, как мечтал! В точности так. И каждый, слышишь, каждый, самый последний бездомный нищий станет жить так, как видел он свою жизнь в самых розовых грезах. Именно так… но для этого мне нужна помощь. Твоя. Я всесилен, – он усмехнулся с изрядной долей самодовольства, – но и у всесильных есть свои обязательства, мы ведь тоже… с двух сторон смотрим на вас. Ты думаешь, что лишь я дарю вам мечты, их исполнение или горькое разочарование несбывшегося? Нет, милый мой стекольщик, есть и Он.

– Да ведь. – Мартин несмело промолвил слабым голосом. – Он… есть ведь, да?

– Да… Он есть… И Он тоже дарит или воплощение мечты, или же ту самую жалкую жизнь неудачников, лишь во сне, пьяном и тяжелом, или некрепком и тревожном, видящих свои красивые грезы. У Него есть книга… Он ведет в ней записи… Он думает, рассуждает – кому дать, а у кого отнять надежду и мечту… Это Его право. Он создал ваш мир, и Он устанавливает в нем правила. А я. Я иногда вмешиваюсь. Ибо и я был с ним, был его верным слугою и соратником, пока не понял – Он тоже не всегда справедлив! Впрочем, какая тебе нужда знать это. Ты мне нужен, и все!

– Осмелюсь спросить… зачем… я вам… какая во мне, простом стекольщике, нужда? – голос Мартина задрожал.

– Какая? Идем, стекольщик, я покажу тебе все. – Циффер, взяв Мартина за локоть, быстрой походкой направился вперед сквозь комнаты и залы, чудным образом вместившиеся вдруг в небольшой домик и наполнившиеся невиданными стариком вещами.

Они шли долго по огромным, великолепно украшенным комнатам, в которых, казалось, были собраны все чудеса, ведомые человеку. И даже те, которые были ему неведомы… В громадных бассейнах и аквариумах вперемешку с диковинными рыбами резвились смешливые русалки, расплескивая хвостами воду на сияющий белизной мраморный пол. Среди бесконечных колоннад игриво прятались полуобнаженные наяды, а сказочные джинны – кто летал по во воздуху, кто лобызался с девами, а кто при появлении Алоиза и Мартина в страхе исчезал в горлышках покрытых плесенью и зеленью окиси ламп. Невиданные звери, прекрасные и ужасные, бродили в сени деревьев, в помещениях, непонятным образом разросшихся до размеров леса. Гигантские змеи увивали собой деревья, осыпанные спелыми плодами, ни вида, ни названия которых старик стекольщик никогда не знал…

Мартин лишь тихо охал, иногда пытаясь осенить себя крестом, едва поспевая за широко шагающим хозяином дома. Лишь один раз он замедлил ход: в большой золотой клетке, прикованный за шею, молча стоял великолепнейший единорог… Его белоснежная шерсть и грива были усыпаны блестками, рог искрился золотом, как и копыта… А глаза, совсем человечьи, были полны тоски и безысходной печали… Мартин, встретясь с ним взглядом, невольно отвел глаза.

– Пойдем, пойдем же, смертный, – нетерпеливо одернул его Циффер, – времени мало. Да и что тебе в этом бесполезном и нелепом создании? От него проку-то… Лишь… проблемы, – в дьявольской усмешке Мартин увидел удовольствие и ненависть…

Роскошные комнаты заканчивались коридором, стены которого были сложены из грубого серого камня – именно такого, который идет на строительство темниц и подземелий, мест, где всегда хранятся страшные тайны, где боль и мучения, не в силах вырваться наружу, оглашают криком и слезами глухие, мрачные и неживые стены…

Циффер остановился около двери, массивной и укрепленной поверх толстых деревянных брусов железными полосами. Взмах руки с длинными красными ногтями – и дверь отворилась легко, словно бумажная, несмотря на солидный вес и размеры.

– Входи, стекольщик! Именно здесь закончится все… вернее, начнется! Здесь тебе суждено стать участником передела вашего мира! – Алоиз Циффер расхохотался…

Гигантская зала, выложенная из того же серого камня, была освещена десятками смоляных факелов, вставленных в держатели на стенах. Блики огня, полыхающего в диковинном сооружении, похожем одновременно на печь и на котел, плясали на стенах вместе с тенями невидимых Мартину существ… У огромного сооружения, которое заканчивалось такой же огромной воронкой, стоял громадных размеров каменный стол. Поверхность его, гладкая, как зеркало, была чернее самой черной ночи… У стола, противно повизгивая и рыча, возилось с десяток мелких бесенят, покрытых отвратительного зелено-бурого цвета шерстью, с мелкими острыми рожками и рыльцами, удивительно похожими на свиные. Они сновали суетливо туда-сюда, перетаскивая какие-то непонятные инструменты, стеклянные колбы и реторты, банки и склянки с разноцветными жидкостями, при этом ругаясь друг с другом. А один из бесенят, не выдержав, вдруг накинулся на другого, колошматя его кулачками по голове и таская за жидкую бороденку. Другие, бросив свои ноши, присоединились к потасовке, и скоро зала наполнилась ревом и писком разъяренных чертенят…

– А ну тихо, проклятое отродье! Вот я вас, поганцев, испепелю мигом! – голос Циффера, казалось, звучал сильнее грома, отдаваясь стократно гулким эхом в просторах огромной залы. – Все по местам!

Затем последовал такой дьявольский рык, что стены задрожали, и с потолка потекли струйки песка. Мартин даже уши заткнул – ему стало больно.

Бесенята замерли на мгновение, словно статуи, а затем, огласив негромким, жалким визгом пространство залы, мгновенно выстроились в ряд у стола, опустив повинно рогатые головенки.

Циффер, негромко рыкнув еще раз, для острастки, щелкнул пальцами, и бесенята, сорвавшись с места, молниеносно притащили невесть откуда взявшийся старинный, черненого золота, поднос, на котором красовались два потрясающей красоты бокала, наполненные рубиново-красной, искрящейся в тусклом свете факелов, жидкостью, удивительно похожей и на вино, и на кровь…

– Ну-с, стекольщик Мартин, выпей! – Дьявол (а в том, что это именно он, у Мартина уже не оставалось сомнений), высоко поднял бокал.

– Э-э-э… не могу, ваше… э-э-э… господин Циффер, – заикаясь, промолвил стекольщик, – не могу… хоть казните…

– Да ты прямо святой, стекольщик! – Циффер захохотал громогласно, и стены вновь отразили многократным эхом дьявольский смех вместе с дребезжащим, тонким хохотком чертенят. – Не пьешь, не куришь, баб у тебя не было вот уже лет десять. В Бога веришь! – он захохотал снова.

– Осмелюсь сказать – верю, – тихо, но твердо сказал старик.

– Да?.. Ну… верь, верь в своего бога… Это не помешает, – Циффер залпом осушил бокал и с размаху бросил его в печь…

Там пламя заискрилось вихрем, разноцветные искры рассыпались в стороны, озарив на мгновение ставшее почти каменным лицо Алоиза… он преобразился на глазах – стал еще выше, глаза лишились зрачков, одежда таинственным образом сменилась… Теперь перед Мартином стоял, подбоченившись, огромного роста, весь покрытый черной блестящей шерстью, увенчанный длинными рогами, сам Сатана… На плечах его покоился аспидно-черный, с красной подбивкой, плащ, расшитый золотыми пентаграммами и непонятными знаками. Глаза горели адским огнем, и лишь ослепительная белозубая улыбка напоминала о некоем подобии Алоиза Циффера…

Даже голос стал нечеловеческим – этаким глухим и трубным, истинным голосом преисподней…

– Слушай же меня, стекольщик, и внимательно! Ты – душа смертная, коей позволено будет помочь самому Князю Тьмы… Помочь совершить великое действо – позволить миру стать настоящим! Да! Он, – Дьявол поднял вверх палец с длиннейшим когтем вверх, – считает, что мир Его совершенен. Но знает, что это не так, причем – из-за вас! Вы, его творенья, настолько жалки и неуправляемы, что даже мечты не умеете воплощать! Все!!! Он хотел сделать вас идеальными – сделал похожими на себя, но ошибся. Его Мир – и вы, отродье, не получились! А я, изгнанный и проклятый им, ему помогу исправить это! Ибо я… обожаю совершенство. Во всем: в жизни, мечтах, смерти… Да! В смерти особенно… Но это уже потом. Я подарю Миру вашему свои картины – множество их, каждому смертному – по картине, картине, на которой будет изображена его самая тайная, самая сокровенная мечта. И пусть каждый смертный живет в ней!!! В мечте! Она сбудется, и сбудется именно так, и даже стократ лучше, чем грезилось!!! А картины будут на стекле. Почему? Ты знаешь, Мартин. Стекло усиливает сознание реальности того, что за ним… таинство стекла всегда было, есть, и будет именно тем, что позволит мне дать вам, грешным, полную свободу мечтать!!! Ты ведь видел даже Двери… Да, Двери – ты не ошибался… именно так все и есть – две Двери, обе из стекла, и ведут они к разным Владыкам! Стекло. Оно имеет власть над пространством и временем. Прозрачность времен недосягаема, она запретна для вас, ибо вы – вы не понимаете и малой толики того смысла, который заложен в этом. Ты же… ты всю жизнь был со стеклом, ты знаешь его, ты чувствуешь. И ты мне поможешь – мне нужны холсты для картин моих, – Сатана расхохотался снова, – а холстами послужат стекла. Ты… Ты станешь резать их на ровные куски, правильные и совершенные, идеально-прозрачные и блестящие, те самые, что будут дверями в мечту. И вы все, все! Вы будете жить в мечте… Мир станет совершенным… Абсолютно, ведь даже войны и смерть будут за стеклом… Люди уже не смогут без этого… Никогда… А владыкой идеального мира стану я! Он… я поставлю Его перед свершившимся, и Ему нечего будет сказать… И делать. Итак, готов ли ты, смертный?

Мартин, совершенно оглушенный и сломленный сказанным, не в силах был даже звука произнести и лишь слабо бормотал что-то…

Да… впрочем, твоего согласия мне и не надобно! Ступай к печи и возьми резак, – Сатана пальцем указал на сверкнувший алмазом золотой резак, лежащий на краю стола, – режь ровно, с любовью и вдохновением! Я же буду рисовать… Рисовать мечты нового мира! Но помни! – голос загрохотал громом, – если хоть крохотный кусочек стекла отколется… если трещинка, даже величиной с волосок, появится по твоей вине – все пропало!!! Я не смогу. Он поставил это условие. Давно, еще до того, как я появился в вашем городишке, когда я написал первую картину. Для чего – не знаю, но условия Его нужно выполнять. Таковы правила. Так что помни! Если что. – он еще повысил голос, – то я мгновенно испепелю тебя! Да, душа попадет на самое дно ада, в самые страшные муки, которые вы, людишки, даже и представить себе не можете! Ну, пошел!

Мартин, двигаясь, как во сне, на деревянных ногах, шаркая, поплелся к столу… Негнущимися, словно чужими, пальцами осторожно взял резак, не обращая внимания на пляшущих вокруг чертенят, оглашающих воздух визгом и кривляющимися рожицами выражающими свой восторг…

Холод, странный, пронизывающий все тело холод исходил от золотой рукояти, и алмаз резака, сверкающий холодным, надменным блеском, казалось, говорил: «Ты смертен. Мечты твои – ничто. Холод и пустота. Повинуйся».

«А как же Он? – вдруг молнией мелькнуло в мозгу старика-стекольщика. – Он-то все видит? Как же разрешил… Знает ли? Ведает? Козни этого… проклятого ему известны ведь всегда! А как же Царство небесное? Кому… кому уготовано место там, ежели все станут… в этих сказках жить. Ведь Мир помрет!!! А… детишек растить… Дома строить… Хлеб сеять… Нет!!! Он так не мог поступить! Вранье все это!!!»

Внезапно, словно бы убрав некую пелену, застилавшую мозг, возникло сияние… Слабое вначале, оно стало сильнее, осветив, казалось, весь полумрак проклятого подземелья… Мартин явственно увидел Дверь – прозрачную дверь из сияющего стекла, открывающуюся ему навстречу. И в проеме этой двери, освещенная неземным сиянием, появилась его Эльза. В простом светлом платье, молодая и красивая… такая, какой он впервые увидел ее лет сорок тому.

– Эльза… – тихо проговорил он. – Эльза, почему ты здесь? Ты ведь… упокоилась. Я… я скоро уж… К тебе…

Эльза не говорила ни слова, лишь смотрела на Мартина. Взгляд ее, так хорошо видный Мартину, такой чистый, казалось, говорил: «Я с тобой… Мне тут хорошо и спокойно.» И вдруг Мартин понял.

«Да ведь это Он мне говорит! Он! Говорит, что Мир-то его хорош!!! И мы хороши, а смерть – не страшна тому, кто чист!!! Эх, старый ты дурень, испугался смерти… нечистый запугал… Да ну его!!! Пора!!! Пора к Эльзе моей… Но Мир-то… Нельзя… Нельзя ему, проклятому, Мир отдавать, нельзя! Нешто хочет всех… под одну гребенку – в сон, значит, чтоб стали… как бараны… Ох… Нельзя!»

И вдруг зазвучал, отдаваясь барабанным грохотом в ушах и мозгу, голос Сатаны: «Но помни!!! Если хоть крохотный кусочек стекла отколется… если трещинка, даже величиной с волосок, появится по твоей вине – все пропало!!! Я не смогу. Он поставил это условие.»

Огромная печь, словно очнувшись от спячки, загудела огнем. Громко забулькала в ней ярко-оранжевая, с красными прожилками, масса… Гудение постепенно перешло в мерный рокот, котел наполнился варевом, которое проворные бесенята с поразительной скоростью помешивали длинными металлическими лопатками. И наконец извергнув облако синеватого дыма, печь выпустила в воронку поток варева, красно-желтого, пышущего адским жаром. Варево потекло вниз, распластываясь на столе, и, о чудо! – постепенно остывая и превращаясь в лист прекраснейшего, прозрачного, как слеза, стекла.

– Ну, что же ты медлишь, стекольщик! – вывел Мартина из забытья голос Сатаны. – Режь! Да осторожнее! Я устал ждать!

Мартин несмело приблизился к столу, сжимая в руке тяжелый резак. Стекло. Он никогда не видел такого, хоть на своем веку повидал немало стекол. Огромный толстый лист был чист и прозрачен, и, казалось, бесцветен, но в то же время поверхность его играла всеми цветами радуги, переливаясь и сверкая в свете чадящих факелов. Свет, испускаемый печным варевом, тоже отражался в нем – Мартину показалось, что на стекле он видит некие неясные образы, тени и лица. Вздрогнув, он поднял резак и приготовился провести линию реза.

И вдруг. Он снова увидел Свет. И Эльзу. Только теперь она была в языках пламени, а глаза ее наполнились тревогой и страхом. Языки лизали ее, не причиняя вреда, однако в этом видении было столько мольбы и отчаяния, а в глазах ее – столько любви и надежды, что старик задрожал.

– Нет, не сметь! Стекло это. Дьявольское. Погублю я себя. И тебя, Эльза. И всех. Мир погублю. Проклят будь, сатанинское твое дело! Не буду! Говоришь, нельзя разбивать? Так вот же. Получи, отродье адово!

Мартин, к которому словно вернулись силы, с размаху ударил резаком по сверкающей поверхности. Однако тот отскочил, не причинив стеклу ни малейшего вреда, даже царапины не оставив. Мартин еще раз нанес удар – ничего. Стекло лежало целехоньким, переливаясь теперь темно-багровыми сполохами, словно гневаясь и угрожая.

– Глупый, ничтожный старикашка! Что, позвали тебя? Он хочет твоими руками меня остановить? – громовой хохот огласил вновь стены подземелья. – Ты что же, всерьез думаешь, что мне помешаешь? Я непонятно обьяснил тебе, смертный?

Дикая боль пронзила все тело старого стекольщика, железной рукой схватив за сердце, ноги подкосились, холодный пот прошиб до костей… Мартин чуть не выронил резак, едва удержавшись на ногах. Он оперся на стол, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами.

– Режь, смертный. И будь послушен, – голос дьявола был сух и спокоен, – и тебе воздастся за труды твои.

Бесенята, на время прекратив перемешивать варево, толклись у ног Мартина, противно и сердито попискивая и скаля зубы. Ручками они тянули стекольщика к столу, заставляя его вновь поднять резак для свершения сатанинской задумки. Котел загудел, печь отозвалась рокотом.

И тут Мартин, ухватив край стекла, потянул его на себя, пытаясь переместить. Лист был таким тяжелым, что не сдвинулся с места… бесенята, пронзительно завизжав, повисли на руках стекольщика… Но у старика вдруг, словно по велению какому, силы удесятерились. Не обращая внимания на проклятых чертенят, кусающих его и хватающих за руки, он изо всех сил потащил стекло на себя… лист сдвинулся и медленно сполз на край огромной столешницы.

– Нет!!! Остановись, мерзкий, ничтожный человечишко! Адские муки ждут тебя!!! Не смей. Ты не помешаешь мне!!! – голос Люцифера приобрел такую силу, что камни в стенах задвигались, а бесенята, тоненько застонав, осыпались, как сухие листья, с рук и плечей Мартина и, зажав уши, катались по полу.

– Эльза… милая… прости старика. Иду к тебе! – это были последние слова старого стекольщика.

Лист, задержавшись на секунду на краю, словно в раздумьях, медленно сполз вниз и одним краем упал на пол. Странный, мелодичный и печальный звук, похожий на звон колокола, огласил своды подземелья. Огромное стекло треснуло сначала пополам, а затем рассыпалось на несколько больших осколков.

Стены затряслись. Люцифер, изрыгая пламя и проклятия, медленно почернел, словно остывая, и постепенно исчез, как бы врастая в землю. Огненный вихрь вырвался из печи, закружил в диком танце саму печь, котел, стол, визжащих от ужаса бесенят и старого Мартина. Гигантская воронка, засасывая в себя все, кружилась, перенося в другое измерение подземелье и все, что находилось в нем… мелькали своды и небо, драгоценные камни и мечи, щиты… окровавленные латы, плахи и виселицы, костры с корчащимися на них в муках еретиками, рушились дворцы, огонь пожирал хижины… миллионы самых разных лиц закружились в воронке, постепенно превращаясь в размытые маски, безликие и немые, а затем исчезли, словно стертые невидимой рукой.

Лавка Алоиза опустела, как словно бы некто просто выдул из нее все содержимое. Жалобно поскрипывая, дрожали ставни на открытых окнах, двери уныло приоткрылись, показывая пустоту и унылую скорбь внутренних помещений. Ветерок кружил маленьке столбики пыли, невесть откуда взявшейся на пустых полах.

И одновременно с этим вдруг исчезли все картины Циффера, проданные им горожанам! Люди, оставшиеся в живых, тяжело размыкая веки, словно очнулись от нелепого, страшного сна, приходя в себя, и с недоумением и страхом озирались вокруг – что же это, Господь милостивый? Что же было? Как и зачем?..

Городок, словно возвращаясь к жизни после тяжелого обморока, постепенно зализывал раны. Люди, испуганно крестясь, чинили разрушенные жилища, смывали кровь, хоронили мертвых… многие так и не нашлись – пропал невесть куда сбежавший пастор, Алоиз Бон, по свидетельству некоторых сгоревший дотла в охватившем его адском пламени, и многие другие. Впрочем, люди и не надеялись их найти, да и искать никто не решился. Все единодушно сошлись на том, что городок посетила нечистая сила, затмившая разум людей, и лишь вмешательство Всевышнего спасло их от адовых мук после неминуемой и мучительной гибели…

Никто так и не решился войти в опустевшую непонятным образом лавку Алоиза Циффера. С тех пор дом этот, обветшавший и полуразвалившийся, уж много лет с опаской обходили стороной, запрещая детям приближаться к нему, рассказывая страшные истории и упоминая, крестясь, имена Циффера и старого стекольщика, по мнению многих, заключившего сделку с дьяволом и отправившегося прямехонько в преисподнюю вслед за своим патроном… Кстати, тела стекольщика так и не нашли. Лишь сумасшедший, бывший нотариус Фишель, грязный и в лохмотьях, бродивший по городку и живший подаянием сердобольных граждан, рассказывал, что видел Мартина, да не с кем-нибудь, а с самим Сатаной, и укатили они на адской колеснице, веселясь и распивая нечистое вино.

Прибывший на смену исчезнувшему новый молодой пастор, собрав прихожан на воскресную проповедь, долго и красноречиво убеждал их, что Господь всесилен и прощает любые грехи лишь тогда, когда он – в сердце каждого. Нечистый же, принимая самые разнообразные обличья, стелет мягко, даря сиюминутные блаженства, а сам потом тащит упирающиеся души прямехонько в адовы котлы. Горожане, еще не пришедшие окончательно в себя, испуганно молились, вздрагивая при упоминании нечистой силы, и истово просили Бога, чтобы тот дал им покой и мир.

Так закончилась эта история. Городок стал жить прежней жизнью, постепенно забылись все злоключения нескольких дней, стоивших такую цену. Лишь несколько событий, да и то похожих более на сказку или выдумку, занимали еще какое-то время умы горожан.

Первая из них была таковою, что маленькая девочка Линхен, выдумщица и егоза, играя на лугу и срывая цветы, увидела Единорога. Она, как зачарованная, смотрела на прекрасное существо, сиявшее под ласковым солнцем, грациозно передвигавшееся среди высокой травы. Единорог был великолепен… рог его мерцал золотыми блестками, а белая шерсть – чище свежевыпавшего снега.

Девочке не поверили, конечно. Но она пронесла это видение через всю жизнь.

А на могиле жены старика Мартина невесть каким образом, словно в сказке, появились по весне веселые и буйные побеги бегоний, словно зелеными руками обвивавшие камень, а также множество метелочек душистой резеды, столь любимой покойницей.

Татьяна Попова

г. Кемерово

Дорогие друзья! Я хочу предложить вашему вниманию, наряду с обычными миниатюрами, то, что было увидено мною в сновидениях. Это были так называемые «осознанные сновидения» – явление для меня пока загадочное и удивительное. Конечно, такие сны снятся не каждую ночь, но когда они снятся, то просто невозможно их не записать!

Джен в плену у тёмных магов

(по мотивам сновидения от 27.06.2008)

Здравствуйте! С вами говорю я, Джен. Так мне удобнее представлять себя, потому что так легче людям воспринимать моё имя. Моё настоящее имя – Дженкримасольвира. Так назвали меня при появлении на свет, хотя на самом деле наш мир не является светом, но так принято говорить на местном наречии. Как вы, наверное, знаете, имя даётся не просто так. Имя составляет духовную сущность человека. Но это настоящее имя. Не все знают своё настоящее имя. Я, Дженкримасольвира – духовная сущность одного из вас. Но вы зовите меня просто Джен. Будем знакомы!

Впрочем, кое с кем из вас мы уже и так хорошо знакомы. Если вы хотя бы раз отправлялись в сновидении в таинственное путешествие и испытывали странные, неземные приключения, если вы во сне смотрелись в зеркало, но видели не своё земное отражение – знайте, вы были со мной! Вы были во мне, а я – в вас. Такое возможно. И вы путешествовали во сне со мной. Или с кем-то из моих братьев. Братья – это условное название. На Земле люди делятся на братьев и сестёр, на мужчин и женщин. В духовном мире не существует такого деления. Поэтому в духовном мире возможны истинные братские отношения, свободные от ревности и недопонимания.

Но каждый из вас видит сны земным сознанием, духовное лишь чуть приоткрывается. И поэтому в сновидениях вы можете видеть мужчин и женщин, а также вы можете не только видеть, но и участвовать в борьбе светлых и тёмных сил! Я и мои братья также постоянно участвуем в этой борьбе, но эта борьба совсем не похожа на земную войну. Это вечное противостояние скорее похоже на урок в школе, на ваши земные учебные занятия и экзамены. Мы боремся так же, как вы сдаёте экзамен: мы прилагаем множество усилий, напрягаем все свои возможности и способности. Но у нас не бывает страха. Но у нас не бывает и смерти, точнее, не бывает одной-единственной окончательной смерти, после которой бы всё заканчивалось.

Сейчас мне приходит на память одно моё приключение, о котором я вам и поведаю. Начну с того, что я являюсь светлой сущностью, поэтому «сражаюсь» на стороне света, против тьмы. С земной точки зрения моё очередное испытание началось с досадной оплошности. Кто мы были такие? В той истории мы все обучались в школе волшебников, я – в отделении светлых. У нас был очередной экзамен. Не для всех, а только для тех, кто подготовился, остальные были зрителями и помощниками. Дело в том, что тем, кто проходил экзамен, необходимо было продемонстрировать свои новые полученные способности, а для этого нужно было присутствие других из нас.

Каждый из проходивших экзамен-испытание должен был выбрать кого-то из нас, пассивных наблюдателей, для прохождения испытания. Обычно в наблюдатели приглашались младшие классы. При этом ни экзаменующийся, ни наблюдатель не могли видеть друг друга, поэтому «выбор» был неосознанным. Испытание состояло в том, чтобы узнать ученика-наблюдателя, не видя, но лишь слегка прикасаясь к его ногам, а потом сделать кувырок-сальто в воздухе над его головой, назвать имя и сообщить ему тихо на ушко что-то хорошее. Полагаю, в отделении тёмных был похожий экзамен, только на ушко шептали что-нибудь зловещее…

Мне довелось быть среди наблюдателей. Когда очередь дошла до выполнения задания и ученик, выбравший меня, коснулся моих ног, то мне стало щекотно, так щекотно, что невозможно было не засмеяться. Этот смех и выдал меня, как говорится, «с потрохами». Кувырка в воздухе надо мной не последовало, экзамен был сорван. И спустя немного времени за мной пришли, чтобы наказать за нарушение строгих правил присутствия на экзамене в качестве наблюдателя. Наблюдатель не должен был выдать свою личность ничем, включая кашель и чихание, не говоря уже о смехе.

Каратели пришли, как водится, из отделения тёмных. Они потребовали выдать меня на испытания. Наш учитель очень сожалел об этом, но всё-таки вынужден был согласиться с их требованиями – таковы правила. И вот меня повели… Было ясно, что меня будут пытать и тем самым попробуют вынудить лгать и, в частности, сознаваться в том, в чём на самом деле не было моей вины. Мы шли длинными коридорами, но коридоры не были тёмными. На белых оштукатуренных стенах висели небольшие круглые зеркала на уровне головы, так что у меня была возможность посмотреться в них несколько раз по дороге.

Надо сказать, что у меня лицо младенца: наивное, черты лица круглые. «Какое-то слишком уж безоблачное и невинное у меня выражение лица», – подумалось мне, и вдруг пришло на ум: «С волками жить – по-волчьи выть». (Это земная поговорка, но она для вас понятнее, поэтому я привожу её). Пришлось в срочном порядке вспоминать, какие приёмы нужно сделать, чтобы сменить свой облик. И мне удалось преобразиться: чёрные, как смоль, волосы, бледное вытянутое лицо со впалыми щеками, трагический рот – вот лицо, которое наилучшим образом соответствовало этой ситуации. Лицо преступника, которого ведут на казнь. Лицо жертвы.

Тут мы пришли. Мне стало по-земному тоскливо и страшно. И в этом нет ничего удивительного: стоит сменить облик и принять несвойственный образ, как меняется и образ мыслей, и образ чувствований, и приходится прилагать огромные усилия, чтобы, приняв чужое обличье, оставаться внутренне собой! Мне едва удалось успокоить себя мыслью, что это всего лишь обыкновенная процедура, испытание, экзамен, и как бы мне ни было больно и страшно, всё это рано или поздно закончится. И вот мои мучители приступили к испытанию. Да, это было именно испытание, экзамен! Не кара и не казнь.

Но самое удивительное то, что, случись мне хоть на миг потерять контроль, точнее, настрой и впасть в панику, экзамен мог легко обернуться для меня казнью! Такова сила мысли. Вам, землянам, это трудно понять, поэтому редко кто, живущий на Земле, может считаться светлым или тёмным: ведь вас наполняет множество светлых и тёмных мыслей одновременно…

Мои испытания начались с демонстрации того, что вы зовёте холодным оружием. В моём случае это была коса – «рабочий» инструмент смерти, как вы её себе представляете. Острая, заточенная коса свешивалась с потолка возле стены. Мне приказали встать к стене спиной, так что остриё косы «смотрело» прямо на меня, нацеливаясь мне в лоб. Это типичное испытание страхом! Страхом смерти, страхом боли… А дальше… никто меня не трогал. Меня просто побуждали к самоистязаниям. Так они обычно и действуют, тёмные. Они искушают. Они подсказывают дурные мысли, предлагают что-то недоброе сотворить с собой или с кем-то другим. Это очень сильные искушения, если мы только согласимся принять эти внушаемые ими мысли за свои собственные. К счастью, мне удалось сохранить понимание, что у меня есть выбор, всегда. Твёрдое «нет» было ответом на их гнусное предложение.

Но вот, наконец, настало время сказать искушению «да», так как появилась уверенность, что я могу справиться, пройти до конца. Мне протянули мешок с кактусами и предложили взять их в руку. О, как они деликатно действовали! Всегда очень вежливо просили, и все испытания были исключительно добровольными. Ну, вот и кактус в моей ладони. Я чувствую лёгкое покалывание, но мне не больно. Я поглаживаю кактус, как живое существо, и говорю: «Нежный, мягкий, хороший кактус!» Мне показалось, что кактус на самом деле был колючий, но решил меня не колоть, так как, видимо, почувствовал исходящую от меня положительную энергию. Преображение кактуса и неожиданно пробудившаяся сознательность растения привели тёмных испытателей в недоумение и вызвали у них удивление и досаду. Они явно были сбиты с толку. Но не зря же я учусь в отделении светлых!

Последнее моё испытание состояло в том, чтобы устоять перед искушением сочинять о себе всякие небылицы, то есть лгать! Но нет, у них ничего не получилось, и мне удалось обойти эту ловушку так же благополучно, как и все предыдущие… На этом мои приключения закончились. Впрочем, они продолжаются, но об этом вы узнаете в другой раз. И, может быть, не от меня, а от кого-то из моих братьев – от вашей личной духовной сущности. Главное, что теперь вы имеете представление о том, в чём обычно состоят испытания в нашей духовной школе. Я говорю «обычно», потому что это не только наша, но и ваша школа! И испытания далеко не всегда напоминают по форме экзамены. Чаще это выглядит просто как часть жизни. По большому счёту, вся земная жизнь – это череда испытаний, победы и поражения. Это единая большая Школа, в которой все разумные сущности учатся любви и вере, учатся противостоять искушениям волей и бесстрашием, чтобы при любых обстоятельствах оставаться собой!

Конец света

(сновидение)

Наступил конец света: небо стало тёмным, и начался град. Льдинки необыкновенно большого размера, больше ладони, имели форму человеческого сердца. Не такой формы, как, бывает, рисуют сердечки, а естественный вид человеческого сердца, каким его можно увидеть на картинках в книгах по анатомии. «Расцветка» же этих ледяных сердец была похожа на вид планеты Земля из космоса. Падали они достаточно медленно, но всё равно угрожали пробить стёкла окон. Моё окно было наполовину открыто. И я стояла у окна и протягивала руки, пытаясь не то оттолкнуть эти ледяные сердца-метеориты подальше, не то приостановить их падение. Мною владело не столько чувство страха, сколько ощущение заворожённости. Это было красиво! И – чуть-чуть – страшно.

Обыкновенное чудо

(фантастическая зарисовка)

Она – такая. Она никогда не думает о том, что можно, а чего нельзя. Сказала: «Хочу ту звезду!» Он пожал плечами. Ну как объяснить этой девчонке, что есть вещи невозможные? Даже в новогоднюю ночь… «Хочу звезду!» Он нахмурился. Заглянул оценивающе в её глаза, но увидел только упрямое требование ребёнка. Бесполезно. На небе одиноко плавала звезда. Он снова пожал плечами: зачем звезда ей понадобилась?

Минутная стрелка вот-вот ляжет между цифрами 1 и 2. Пора наполнить бокалы. Он налил шампанского в её бокал и вопросительно поднял брови. Её взгляд остановился. «Звезду-у», – простонала она. Последняя секунда года. Время на миг остановилось. Та самая звезда. Да где она? Он искал её глазами и вдруг увидел, как она ярко вспыхнула, словно взорвалась. Он невольно выронил бокал. От звезды отделился тонкий белый лучик. Он вытягивался, становясь длиннее. Он следил за движением луча, как заворожённый. Наконец этот белый луч опустился на плечо девушки, словно звезда хотела похлопать её рукой по плечу. А она не удивилась. Улыбка замерцала на её губах, и она упоённо произнесла: «Моя… звезда.»

Наша звезда

(миниатюра)

Луна высоко в небе белеет маленьким серебряным диском, перечёркнутым паутиной тонких ветвей земных деревьев. Деревья выше меня… Луна ещё выше этих высоких деревьев… Но выше луны в высоком небе моя мысль о тебе. Я отправляю её, крылатую, в долгое путешествие к самому краю Вселенной, чтобы она достигла Создателя и шепнула Ему простое желание – чтобы на этом бескрайнем небе зажглась ещё одна звезда. Наша звезда.

Пусть это будет маленькая звёздочка – я отыщу её на небосклоне, когда мне будет особенно грустно здесь без тебя. Я увижу, как эта звёздочка улыбается мне с неба, и мне покажется, что это ты улыбаешься мне. Откуда-нибудь издалека, сквозь пространство и время. Тогда я тоже улыбнусь, и мне станет легче. И я смогу сладко заснуть до утра.

А утром солнышко разбудит меня, погладив лучиком по щеке – и я снова вспомню о тебе, потому что ты – моё милое солнышко. И я снова улыбнусь.

Но даже если небо будет закрыто тучами, и солнце не сможет пробиться через них, чтобы послать мне твою ласку, я всё равно буду помнить, что оно есть там, на небе, и оно помнит обо мне, потому что ты помнишь обо мне. И даже если ты не думаешь обо мне, я знаю: ты помнишь меня сердцем. Память сердца – вечна.

Летим!

Я с тобой взлетаю в пропасть,

Мне с тобой ничуть не страшно!

Нам и холодно и жарко —

Только это всё – неважно!

Вечность или миг короткий,

И кого-то кто-то держит,

Быстро-медленно летим мы,

И конца и края нету!

Чувство жизни непрерывной

Пламенем в глазах сияет —

Тот, кто знает эту силу,

Никогда не умирает!

И вот так лететь мы будем —

Вечность или лишь секунду —

Сквозь поток рабочих будней —

В воскресенье… тела с духом!

Алла Райц

г. Воронеж

Мы оба были

«Центр Азии никогда не был затронут ни одним катаклизмом и потому всегда существовал и будет существовать до самого конца нашей Манвантары».

Е. И. Рерих

«Манвантара – период манифестации против периода Пралайе, или покоя, составляющий 4320 000 000 солнечных лет».

Франчия ла Дью «Ученик храма»

Привычно сунув ноги в бутсы, намертво прикрепленные к днищу его летающего скейта, Серж подумал, что это крепление – единственный неподвижный и потому надежный предмет в окружающем переменчивом мире. Включив защитную капсулу, голубым облаком окутавшую его «биопланер», он быстро нарисовал взглядом на крошечном дисплее джойстика маршрут следования. Кстати, необязательно было утруждаться: машина сама могла считать его мысли и мгновенно выбрать оптимальную траекторию полета. Так уж устроен этот скейт нового поколения, что IР-устройство выполняет всю работу за пассажира: просчитывает маршрут, преодолевает препятствия, заботится о климате внутри капсулы.

Но сейчас Серж не собирался делиться с искусственным интеллектом сокровенными мыслями. Он знал точно: если машина попытается воспроизвести их во время движения, то заоблачная высь и разрядка капсулы гарантированы. Поэтому, стараясь не выводить машину из обычного рабочего режима, Серж уверенно потянул рулевой джойстик на себя и направил бесшумный аппарат в полет.

Серж был сочинитель, ему достался музыкальный дар. Музыка была его страстью, болью, недосягаемой мечтой и жизнью. Поэтому сейчас, задав направление движения, он сосредоточился на новой мелодии.

Серж играл на клавишных. Собственно, клавишные инструменты давно отошли в прошлое. Только в музее древностей на Солнечном плато можно было увидеть виртуальные образы старинных фортепиано, роялей и синтезаторов. А современное пианино умещалось в тончайших клавишах, которые музыкант надевал себе на пальцы, наподобие перчаток. Клавиши, считывая информацию из его сознания, в прикосновении рук к любой «неодушевленной» поверхности, воспроизводили ту мелодию, которая звучала в душе музыканта. Если ты захочешь, то сможешь услышать музыку собственной души.

Серж шутил над своим фортепиано: «Клавуха» – звучание духа!» Иногда он ощущал себя «великим слепым», так как часто ходил, вытянув вперед руки, осторожно прикасался к различным поверхностям, пытаясь извлечь все новые и необычные звуки, возникающие из-за разности в поверхностях покрытий.

Серж находился в постоянном поиске совершенных звуков. И именно поэтому сейчас стремительно летел в березовую рощу, появившуюся недавно близ его городка. Неизвестно, сколько она еще простоит, надо было спешить. Каждое дерево, как он слышал от своего учителя, дарит единственно-неповторимое звучание. Еще из старой легенды Серж узнал, что у каждого музыканта должно быть свое дерево, и только душа подскажет, какое из множества деревьев – его… Если сегодня ему повезет, он найдет и услышит свою музыку.

Неузнаваемо изменился мир после окончания эпохи великих катастроф. Исчезли континенты, восстала из небытия Атлантида, пристанище нынешних археологов. Плоть земли оказалась уязвимой и нежной, как душа ребенка. Любое нарушение зыбкого равновесия, которого удалось достичь в результате кропотливого труда ученых, могло снова привести к необратимым последствиям.

Для поддержания хрупкого баланса жизни биологи и геофизики изобрели блуждающие леса. Сержа не очень интересовало, как все это работает, он просто знал, что были выведены специальные деревья, корни которых располагались горизонтально поверхности земли. Сплетаясь друг с другом, они образовывали устойчивые и в то же время подвижные лесные массивы, которые размещались на субстанциях-платформах. Блуждающие леса, казалось, умели думать и чувствовать, по крайней мере, они улавливали малейший диссонанс в колебаниях земной коры. Могли распознавать информацию страха, тревоги или возмущения живого тела земли и моделировать быстрое перемещение леса в безопасные места или, наоборот, туда, где требовалась защита пространства от воздействия внешней среды, или было необходимо общее успокоение.

Серж не знал точно, какие причины привели на этот раз в его края Березовую рощу, но с удовольствием приземлился неподалеку. И, предвкушая новые ощущения, вошел в притихший лес в поисках своего Дерева.

Он узнал эту березу сразу: она опутала его ветвями, осыпала сережками. Шелестели о чем-то бледно-зеленые листья. Серж торопливо надел клавиши на пальцы и прижал руки к белому с черными выбоинами стволу. Музыка зазвучала.

– Удивительно красиво! – раздался возглас поблизости.

Серж недовольно оглянулся и увидел миловидную девушку с белым и круглым лицом, слишком белым для этого времени года. На ней была черная шапочка археолога, из-под которой выбивалась светлая и жесткая челка.

«А глаза у девушки цвета голубой льдинки», – машинально подумал Серж. И тут же звуки мощным аккордом вспугнули стайку птиц. Серж поспешно отдернул руки от березы и снял с рук клавиши, сдерживая сердцебиение. Подумал с горечью о том, что нет места на земле, лучшего для творчества, но и здесь ему пытаются помешать.

– Извини, я не хотела тебе мешать, – сказала девушка. – Случайно оказалась здесь, а завтра уезжаю на раскопки в Новую Атлантиду, пришла пообщаться с лесом. Кстати, это моя любимая береза, ее зовут Флора, как и меня…

«Мистика какая-то», – подумал Серж.

– Скорее мифология, – словно прочитав его мысли, ответила девушка, потом спросила: – Сыграешь еще? Пожалуйста.

Серж так и не смог объяснить себе позже, почему он подошел ближе к девушке, зачем «раздетым» пальцем провел по ее щеке? Щека была гладкая и теплая, до смерти захотелось, чтобы Флора услышала его музыку без перчаток. Но это невозможно.

– Хорошо, слушай! – сказал он отстраненно, отдаваясь порыву души, ритму сердца и бледному свету бесхитростных голубых глаз девушки.

Расставались они уже вечером, договорились встретиться через месяц. На прощание Флора поцеловала его мягкими губами. Клавиши под рукой Сержа предательски пискнули.

«Это потому, что я на траве сижу», – подумал он упрямо.

– Нет, потому что мы расстаемся, – сказала Флора и вдруг засмеялась: – Представляешь, прилетим сюда через месяц, а лес убежит. Получится, как в древней песне – мы оба были, я у аптеки… ла-ла-ла… не помню, как дальше.

– Так значит, завтра, на том же месте, в тот же час, – закончил песенку Серж.

Флора улетела в голубом облаке своего скейта, а Серж еще долго и неподвижно лежал в траве, прислушиваясь к забытым звукам леса. Смотрел на близкую луну, скользящие тени невидимых ночных птиц и сочинял новую музыку.

– Нет, я не потеряю свою Флору, – Серж решительно сорвал березовый лист и положил его в индикатор памяти биопланера, информация считана. Теперь, где бы лес ни находился, умная машина доставит Сержа к березе и через месяц, и через много лет.

Уже собрался улетать, но вернулся и повязал на березу свой шарф, на всякий случай.

– Кажется, в древности подобные повязки назывались мартинцами, только были они еще и красного цвета.

«Ничего, Флора подберет нужный цвет», – думал он, улетая.

Береза, казалось, махала ему вслед белым платком.

Евгения Романова

г. Санкт-Петербург

Как поймать привидение

фантастический рассказ

Леха Стигалев проснулся в ужасном настроении. Утреннее солнце с трудом пробивалось сквозь запыленные узкие она, его лучи ложились на пол неровными бледными полосами. В комнате было сыро и довольно холодно, так что вылезать из-под одеяла Лехе совершенно не хотелось. Он потянулся, до хруста разминая одеревеневшие за ночь суставы, и подумал, что идея поселиться в замке посреди безлюдной местности себя не оправдала совершенно, хотя еще год назад казалась невероятно привлекательной.

– Год! – сказал сам себе Леха. – Юбилей, считай! И отпраздновать не с кем! Скука смертная. Остается только Бакса привлечь… кстати, где он? Бакс! Бакс, ко мне!

Эхо еще не успело замолкнуть под гулкими сводами, когда в комнату важно вошел красавец-пес, похожий на немецкую овчарку. Леха точно знал, что его четвероногий друг был помесью овчарки с… а вот с кем – оставалось загадкой. Иногда казалось, что с медведем, не иначе, настолько внушительными были габариты собаки. Леха купил его крохотным щенком у какого-то мальчишки на улице, даже не подозревая, во что вырастет этот маленький кудлатый комочек. Впрочем, о своем приобретении он ни разу не пожалел. Бакс вырос и стал молодому человеку по-настоящему надежным и верным другом. Наверное, единственным по-настоящему надежным другом из всех, что у него были на сегодняшний день.

На холеной шкуре собаки поблескивали капельки воды. Бакс величественно прошествовал через комнату и положил морду на край кровати, всем своим видом демонстрируя, что и у собак могут быть свои дела.

– Опять купался с утра пораньше, Урод Пушистый? – поинтересовался Леха, нежно похлопав пса по спине. – Мы же договорились, что ты не будешь никуда убегать, не предупредив меня. Или нет?

Бакс серьезно посмотрел на хозяина и передней лапой не менее серьезно поскреб одеяло. На прозвище, которое дал ему Леха, пес перестал обижаться уже давно – понимал, что хозяин беззлобно подшучивает над ним, не желая обидеть всерьез. Посидев минуты две в ожидании, он, наконец, не выдержал и в один миг зубами содрал с Лехи одеяло, после чего отбежал в сторону и устроился на почтительном расстоянии.

– Бакс, холодно ведь, – начал было возмущаться Леха, но потом махнул рукой: – Ладно, ты прав, все равно вставать пора! – вздохнув, он соскочил на пол и, поеживаясь от холода, подошел к окну, открыл раму и проворчал: – Лето на дворе, днем градусов тридцать на улице, не меньше, а тут сыро, как в болоте. Безобразие! Надо что-то делать с этим замком, как-то приводить его в порядок, если я не хочу заработать себе хронический насморк.

Несмотря на собственное постоянное ворчание, уезжать обратно в город Леха не собирался. Во всяком случае – пока. Из окна замка открывался превосходный вид на окрестности. Сам замок стоял на невысоком холме. С двух сторон к нему почти вплотную подходил лес, еще с двух сторон раскинулось обширное озеро. По слухам, которые бытовали среди местных жителей, в озере водились русалки. Место тихое, уединенное. До ближайшего крупного населенного пункта – несколько километров на аэромобиле.

На самом деле никакой это был не замок, а старая каменная усадьба – одна из тех, что когда-то были заброшены и сгинули бы вовсе, если бы не были выкуплены у государства в частное пользование лицами, которые могли себе это позволить. Леха себе это позволить мог, чем и не преминул воспользоваться, когда его в очередной раз накрыл приступ меланхолии и острой нелюбви ко всему миру.

В замке были толстые стены, крутые лестницы и темные кельи, которые хранили множество тайн. Прожив в этом странном доме целый год, Леха смог обнаружить только парочку потайных комнат да подземный ход… но на большее он и не рассчитывал.

Леха позавтракал, накормил Бакса и, выйдя на улицу, спустился по тропинке к озеру. Легкий туман, укрывавший поверхность воды, медленно таял под лучами солнца. Растянувшись на мягкой траве, молодой человек задумчиво уставился в зеленоватую глубину. На него опять, уже в который раз, напала меланхолия.

– Сложная это штука – жизнь, – бурчал себе под нос Леха. – Она похожа на длинный узкий коридор со множеством поворотов: никогда не знаешь, что тебя ожидает за очередным углом. Всегда что-нибудь неожиданное. И ведь не отскочить вовремя, не попятиться, потому что попросту некуда! Сегодня ты уже не тот, что вчера, завтра – не тот, что сегодня. Интересно, почему люди часто оказываются совсем не такими, какими кажутся? Не поэтому ли как раз? Я вот и сам не знаю, чего хочу: в городе был недоволен постоянным вниманием со стороны друзей и знакомых, уехал сюда – недоволен одиночеством. Что-то во мне тянется к прежней городской жизни, а что-то упорно твердит, что уезжать отсюда еще рано. Ну, вот чего я хочу? Не знаю! – он запрокинул голову и, глядя в небо, громко крикнул: – Не знаю!

Мимо с надсадным карканьем пронеслась потревоженная ворона.

– Ну и местечко, – вздохнул Леха, – ладно, за работу пора. Сколько можно пялиться то в воду, то в небо?

В подвале с единственным узким оконцем под потолком располагалась лаборатория, которую Леха устроил в замке с использованием всех самых новых технологий. Молодой человек колдовал над приборами, когда по крутой каменной лесенке к нему спустился Бакс. Высоко держа голову, он прошествовал на свое привычное место у стены, откуда любил наблюдать за хозяином: не слишком близко к странному аппарату, который не внушал псу доверия, и не слишком далеко от выхода… на всякий случай. Деловито оглядевшись, пес удовлетворенно вздохнул и устроился поудобнее.

Едкий белый дым заполнил подвал. Довольно рассмеявшись, Леха заправил полученной смесью длинный цилиндр и сообщил, обращаясь к Баксу:

– Ну что, Урод Пушистый, еще немного, и мы с тобой закончим опыты! Останется только послать сигнал и дождаться ответа… если получится, а я надеюсь, что получится!

Леха работал в Институте связи и, помимо всего прочего, мечтал установить контакт с внеземными цивилизациями, чем и занимался на протяжении всего последнего года, благо возможности позволяли. О своих опытах он предпочитал никому не говорить, чтобы не вызвать насмешек в среде коллег, хотел получить сначала реальный результат.

Бакс тяжело вздохнул, наблюдая за хозяином, который с энтузиазмом колдовал над своими приборами. Леху он любил искренне и беззаветно, но не очень-то верил в его начинания, хотя и старался не подавать виду.

Леха же тем временем подрегулировал свой аппарат, действие и механизмы которого были понятны только ему самому, и нажал несколько кнопок. В следующую секунду раздался оглушительный треск, зазвенели разбившиеся колбы и линзы, а под потолок взвился целый фонтан искр. В воздухе вспыхнули разноцветные сполохи, похожие на миниатюрное северное сияние, неизвестно откуда взявшийся порыв ветра закружил в причудливом танце оставшиеся целыми вещи. В помещении стало трудно дышать, и, схватив Бакса за ошейник, Леха бросился прочь из подвала. Впрочем, пес уже и сам сообразил, что пришла пора спасаться, так что особо не упирался, а устремился вперед едва ли не быстрее хозяина, стремясь поскорее покинуть опасную территорию. Только на берегу озера оба позволили себе перевести дух и осторожно оглянуться.

Ничего себе, – задумчиво сказал Леха, – миленькое завершение отчаянного предприятия. Уж чего-чего, а такого светопреставления я не ожидал! Похоже, придется начинать все заново. Вот только интересно как? Если я не то что в подвал – в замок-то сунуться боюсь? Вдруг он мне на голову рухнет, я же не знаю, что там произошло!

Бакс посмотрел на своего хозяина с явной укоризной.

Они просидели на берегу озера до самого вечера, периодически с подозрением поглядывая на замок, который продолжал возвышаться темной громадой на фоне неба, как будто несколько часов назад ровным счетом ничего не произошло. Лехе хотелось есть, он сердился сам на себя за несоблюдение техники безопасности, хотя так и не смог придумать, что бы такое соблюсти в следующий раз. Если этот следующий раз, конечно, будет. Ко всему прочему стало холодать, да еще из тучки, очень некстати нарисовавшейся на небе, заморосил мелкий противный дождик, и Леха, наконец, не выдержал. Как бы то ни было, но что-то надо было делать, и он решил рискнуть вернуться в замок.

К порогу Бакс подошел первым. Внимательно принюхавшись и прислушавшись, пес спокойно вошел внутрь – это обнадеживало. Леха знал, что Бакс прекрасно чувствует опасность и не стал бы заходить в дом, который готов вот-вот рухнуть, поэтому, положившись на собачью интуицию, осторожно заглянул в лабораторию. Глазам его предстала печальная картина: почти все оборудование было перебито и исковеркано, в воздухе пахло озоном и еще чем-то непонятным.

Остаток ночи Леха занимался уборкой в подвале, и к утру следы разгрома удалось ликвидировать. Помещение приобрело более-менее пристойный вид, только в воздухе все еще витал непонятный запах не то горелой проводки, не то жженого сахара.

– Завтра… вернее, уже сегодня принесу сюда вентилятор, – решил Леха, – а пока хватит с меня. Устал, как собака. Бакс, миленький, прости за сравнение!

Он протянул руку, чтобы потрепать пса по загривку, но тот тихо зарычал и попятился, с подозрением косясь на темный угол за спиной хозяина.

– Эй, дружище! Что это с тобой? – удивился Леха. – Чего ты испугался?

Он обернулся и сам чуть не зарычал от неожиданности. Из темноты в круг света, сформированный яркой настольной лампой, которая каким-то чудом уцелела во время разгрома, вплывала туманная белая фигура. Неустойчивая, постоянно изгибающаяся и дрожащая, она была так нематериальна, что сквозь нее просвечивали стены лаборатории. Но вот воздух, словно поверхность озера, подернулся легкой рябью, и фигура, будто пройдя сквозь невидимое препятствие, начала преображаться. Она все уплотнялась, очертания приобретали реальную форму, и вскоре из тумана материализовалась девушка.

Леха мечтал установить контакт с внеземными цивилизациями, но к встрече с привидением оказался совершенно не готов морально. Вспомнив разом все страшные истории про русалок, которые ему доводилось слышать от местных, он ломанулся вверх по лестнице прочь из подвала, успев все-таки краем сознания отметить, что девушка вообще– то симпатичная.

Споткнувшись о Бакса, который, в отличие от хозяина, почему-то никуда не собирался бежать и крутился на лестнице, Леха оступился и едва не сломал себе шею, кубарем скатившись под ноги привидению. Последнее, что он увидел, прежде чем потерять сознание, были кружевные оборки пышной белой юбки и босые ноги. Под сводами лаборатории раздался испуганный крик, и наступила темнота.

Очнувшись, Леха поспешил убраться прочь из подвала. В течение нескольких дней он носа туда не показывал, надеясь тем самым избавить себя от встреч с привидением, но не тут-то было. Незваной гостье, видимо, стало скучно в темном подвале, и она решила побродить по замку. Леха неоднократно натыкался на нее в самых разных частях дома, но непосредственных контактов старался избегать. Ушибленная голова немилосердно болела, и он надеялся, что привидение – не более чем плод его больного воображения.

Прошло несколько дней, и Леха окончательно свыкся со странным соседством. Привидение не причиняло ему никакого беспокойства, и он, набравшись смелости, даже попытался его выследить, но безуспешно. Создавалось впечатление, что новообретенная соседка его боится и сама старается как можно меньше попадаться на глаза хозяину дома.

Ночь выдалась на редкость неспокойной. Гроза подкралась к замку незаметно и накинулась на него со всей яростью, на какую только была способна. Леха ворочался в постели и не мог заснуть. Грозы он не боялся, но беспрестанно сверкавшие молнии и громовые раскаты не давали расслабиться. Непогода бушевала всю ночь, но под утро стала стихать. Едва Леха задремал, как его разбудил неожиданный звонок домофона, которым были оборудованы ворота, ведущие на территорию замка. Недовольно ворча, Леха включил экран монитора наружного наблюдения. Перед воротами плавно покачивался серебристый аэромобиль, а его водитель – молодой человек в потертых джинсах и не менее потертой кожаной куртке – пританцовывал на месте от нетерпения.

– Это еще кто? Опять, что ли, турист какой-нибудь? – недовольно поинтересовался сам у себя Леха, которого одно время действительно донимали назойливые любители старины, а потом сказал уже в микрофон: – Это частная территория, я не вожу экскурсии! Вы, должно быть, ошиблись адресом! Исторический музей находится в нескольких километрах к северу отсюда!

Гость вскинул голову, ища глазок видеокамеры, а потом широко улыбнулся:

– Я ошибся адресом? Это абсолютно исключено! Ты ворота-то открывать собираешься? Тут, знаешь ли, чрезвычайно мокро и холодно!

Леха от такой наглости даже растерялся, ввиду чего действительно открыл ворота и впустил незнакомца вместе с его аэромобилем, а сам пошел встречать незваного гостя.

На пороге стоял вполне симпатичный молодой человек, но Лехе он решительно не нравился.

– Здорово, братан! – сказал гость, бесцеремонно отодвигая в сторону хозяина и входя в дом. – Тебя как зовут?

– Леха Стигалев, – машинально ответил Леха, а потом спохватился: – Да кто ты такой-то?!

– Как это кто? – изумился гость. – Иван Егоренков, конечно же! Неужели не знаешь? Совсем уже одичал в своем замке!

– Да я тебя первый раз в жизни вижу, – возмутился Леха.

– Ну, уж слышать-то должен был, – не сдавался незваный гость.

– Ты настолько знаменит? – Леха не смог скрыть ехидство в голосе.

– А то! – еще шире улыбнулся Егоренков. – Я же почетный член Института Химии и Ее Приложений, очень талантливый химик, между прочим! Если не веришь, могу документы показать, – примирительно закончил он, видя, что еще немного, и хозяин дома просто взорвется от раздражения. Он тут же извлек из нагрудного кармана золоченую корочку удостоверения и сунул ее Лехе под нос: – На, читай! Такое не часто увидишь! Ты вообще много потерял, если до сих пор не познакомился с моими научными трудами. Но ничего, все поправимо. Лучше поздно, чем никогда!

– Ты химик, что ли? – Леха немного расслабился.

В среде своих коллег он и сам слыл чудаком, а то, что незваный гость был из своей, из научной, братии – немного успокаивало.

– Химик, химик, – гордо сказал Егоренков, – не лирик же! Неужели ты, и правда, не читал ни одной моей статьи?! Или ты, как все и всегда, просто переврал мою фамилию и теперь попросту не признал меня за автора? Я Егоренков – ударение на второе «е», а не куда-нибудь еще!

Леха честно попытался вспомнить, встречалась ли ему эта фамилия раньше, но в итоге просто пожал плечами:

– Не помню, может, и встречал, но уж точно не придал этому такого большого значения! – он тяжело вздохнул и добавил: – Надо же мне было впустить тебя в дом! Ты вообще когда-нибудь успокоишься?

– Да я бы давно уже был спокоен, если бы ты меня до сих пор на пороге не держал, – бесцеремонно заявил Егоренков.

– Ну, заходи, что ли, – снова вздохнул Леха.

Его новый знакомый прошелся по просторному холлу, деловито оглядываясь, и, наконец, вынес свой вердикт:

– Ничего так местечко, ты хорошо устроился! Я вообще-то переночевать попроситься хотел…

– Пе… переночевать? – не понял Леха. – В пять часов утра?

– Ну а что такого? – пожал плечами Егоренков. – Летел мимо, вижу – замок… а тут еще гроза недавно прошла как раз. В общем, самое время!

Почему самое время, Леха так и не понял, но возражать у него уже просто сил не было.

– Вот и славно, – Иван совершенно правильно уловил его настроение, – я же знал, что ты не будешь против! Тем более, что такси я уже отпустил…

Леха выглянул в окно. Действительно, аэромобиля нигде не было видно, но хозяин замка предпринял еще одну слабую попытку защитить свой покой:

– Вообще-то в мои планы не входило…

– Пустяки, – жизнерадостно прервал его Егоренков, – я же понимаю, что ты не сможешь отправить человека сырым холодным утром через дебри незнакомого леса искать себе другое пристанище. Это же негуманно! Спасибо, ты настоящий друг! – и он по-приятельски похлопал Леху по плечу, а потом обернулся на какой-то новый звук, который привлек его внимание: – Ого, какой красавец!

С верхнего этажа по лестнице, чинно цокая когтями, спускался Бакс, всем своим видом выражая живейшую заинтересованность происходящим. Егоренков тут же сорвался с места, опустился перед псом на корточки и осторожно протянул руку раскрытой ладонью вперед:

– Давай знакомиться!

Бакс внимательно обнюхал гостя, а потом сел и степенно протянул ему переднюю лапу, которую Егоренков тут же принялся с воодушевлением трясти. Пес осторожно высвободился, а потом вдруг неожиданно лизнул Егоренкова в нос.

– Кажется, Бакс тебя принял, – удивленно сказал Леха, – он такой бесцеремонности никому, кроме меня, не позволяет!

– Значит, я остаюсь, – подытожил Егоренков.

– Мне негде устроить тебя на ночь, то есть на утро, – предупредил Леха. – У меня нет комнаты для гостей!

– Не проблема, – Егоренков ободряюще улыбнулся, – я могу и тут на диванчике вздремнуть. Да ты не бойся, я тебе не помешаю.

Не дожидаясь дальнейших возражений, он устроился на одном из диванов холла и тут же заснул.

– Видно, действительно умаялся, – Леха ему даже посочувствовал.

Ваня Егоренков сладко потянулся и заорал на весь замок:

– Леха, ты где?

– Здесь я, – вздрогнул от неожиданности тот, – где мне еще быть-то?

Он поймал себя на мысли, что постепенно перестает ощущать себя хозяином собственного дома.

– Вот и хорошо, – Ваня бодро соскочил с дивана. – Я снова готов для великих дел, но сначала неплохо было бы пообедать. Что у нас на обед, кстати?

По-прежнему пребывавший в глубоком шоке Леха ответил, не совсем отдавая себе отчет в том, что он делает:

– Суп грибной и макароны по-флотски. Я не очень люблю готовить.

– Отлично, – воодушевился Егоренков, – я тоже готовить не люблю, кстати. Ничего, проживем! Я знал, что мы с тобой прекрасно поладим. Пожалуй, я у тебя тут задержусь на пару дней…

– Я тебе уже говорил, что у меня нет комнаты для гостей, – заметил Леха. – Я даже уборку-то еще не везде сумел сделать, тут пылищи за несколько веков скопилось!

– Да что ты опять распереживался? – удивился Ваня. – Комнату какую-нибудь сообразим, вон их в замке сколько. Пылищу уберем. Нельзя же всю жизнь прожить вот так – без гостей!

Целый день новые знакомые трудились, не покладая рук. Между делом Ваня успел познакомиться со всем зданием, а Леха почувствовал, что первый шок от вторжения Егоренкова вроде бы прошел. К вечеру все было готово. Комната получилась просторная, светлая и чистая, зато на полу в коридоре выросла целая гора мусора.

– Завтра уберу, – решил Леха, обозревая это безобразие.

– Уберем, – поправил его Егоренков. – Видишь, как здорово, что ты уговорил меня погостить! Поживу тут, глядишь, и весь замок в порядок приведем.

– Поживи, – проворчал Леха, – поживи… если тебя кошмары по ночам не мучают!

– При чем тут кошмары? – не понял Ваня.

– Да так, – Леха неопределенно махнул рукой, – мелочи… мелочи жизни.

– Слушай, я все-таки чего-то не пойму, – после некоторого молчания вновь подал голос Егоренков, – с чего ты вдруг решил поселиться в этой глуши?

– Чего тут непонятного, – невесело усмехнулся Леха, – достали все, вот и поселился. Имею я право на отдых и покой или нет? Хотя чувствую, что спокойной моей жизни вновь пришел конец… есть у меня почему-то такое подозрение.

– Что-то случилось? – искренне огорчился Егоренков.

– Ты, например, случился, – фыркнул Леха. – Свалился на мою голову. Думаешь, этого мало?

– Выгоняешь? – обиделся Егоренков.

– Нет, – Леха вздохнул. – Живи, чего уж теперь. Главное, меня не трогай, – и после непродолжительного молчания задумчиво добавил: – Это уже не замок, а коммунальная квартира какая-то!

На рассвете Леху разбудил громкий вопль Егоренкова. Выскочив в коридор, он успел увидеть, как в одном из боковых ходов мелькнуло что-то белое, а потом из новой комнаты для гостей выскочил взъерошенный Ваня.

– Ты ее видел? – выпалил он, налетев с разгону на Леху.

– Кого? – удивился тот.

– Ну эту… в белом… рыжую! Должна была тут пробегать, – Егоренков был до крайности взволнован.

– О ком ты? – Леха уже откровенно веселился.

– О девушке, которая была в моей комнате! – рявкнул Ваня.

– Девушка? В твоей комнате? – Леха в притворном удивлении изогнул бровь. – Ночью? Кажется, о том, что ты будешь водить сюда девушек по ночам, мы не договаривались!

– Прекрати издеваться, – обиделся Егоренков. – Скажи лучше, что у тебя здесь происходит? Я по глазам твоим бессовестным вижу, что тебе что-то известно. Заманил в гости, а теперь сюрпризы устраивает! Она, между прочим, здорово меня напугала!

– А я, между прочим, тебя предупреждал, что у тебя должны быть крепкие нервы, чтобы жить в этом доме. С некоторых пор в моем замке поселилось привидение. Прости, что сразу не сказал, но ты бы мне все равно не поверил.

– Привидение? – Ваня привалился к стене и задумчиво уставился на Леху. – Привидение, говоришь? Что-то не очень она похожа на привидение! Надо бы ее поймать…

– Кого? – не понял Леха.

– Привидение твое, – пояснил Ваня. – Поймать немедленно!

– Поймать? – глаза Лехи оживленно заблестели. – Неплохая идея, конечно, правда, я пытался, но получилось не очень…

– Значит, плохо пытался, – Егоренков пожал плечами, и Леха не мог с ним не согласиться. – Значит, ты меня поддерживаешь?

– Еще как! – с воодушевлением сказал Леха. – Я бы, наверное, все отдал, чтобы узнать, что она из себя представляет. Должен признать, что эта призрачная соседка мне уже порядком надоела. Никогда не знаешь, в какой части дома на нее наткнешься, шастает повсюду, как привидение… тьфу ты, черт!

– Вот и ладненько, – кивнул Егоренков, – значит, узнаем. И заметь, тебе это ровным счетом ничего не будет стоить, потому что за дело берусь я. Вспоминай-ка все, что ты знаешь об этом своем привидении.

– Во-первых, появляется она в основном ночью, – стал старательно вспоминать Леха. – Во-вторых, предпочитает пользоваться дверями, причем, как я заметил, открытыми. В-третьих, на контакт не идет, меня боится, но еще больше боится Бакса, хотя он-то как раз совершенно спокоен и, похоже, настроен к ней весьма благодушно, – он задумался ненадолго и добавил: – И еще у меня стала пропадать еда из холодильника. Пожалуй, это все.

– Ясно, – кивнул Егоренков. – Будем разрабатывать план. Странное какое-то это твое привидение. Неправильное.

Ночью опять разразилась гроза. Уже под вечер все небо заволокло тяжелыми неприветливыми тучами. Воздух стал вязким и неподвижным. Едва Леха успел захлопнуть последнее окно, как хлынул дождь. Потоки воды обрушились на замок и лес, взбаламутили поверхность озера, а раскаты грома слились в один непрерывный гул. Приближалась полночь.

Приятели спустились в подвал. Леха сообщил Ване, что чаще всего привидение попадалось ему на глаза около входа в лабораторию, поэтому начать они решили именно отсюда. Леха остался сторожить выход наверх, Бакса, несмотря на его протесты, спрятали среди лабораторного оборудования на случай непредвиденных обстоятельств, а Егоренков притаился в тени у стены.

– Интересно, а если она не придет сегодня? – нервно спросил Леха.

– Тише ты, – шикнул на него Ваня, – спугнешь еще. Если не придет сегодня, значит, придет завтра, если не сюда, значит, еще куда-нибудь. У холодильника будет караулить, в конце концов… или просто попросим Бакса ее выследить!

Со стороны лестниц раздалось что-то похожее на сдавленное ругательство, а потом Леха спросил:

– Скажи мне, пожалуйста, почему я сам до этого раньше не додумался? И почему мы должны торчать тут, если есть возможность.

– Тише, – прервал его Егоренков, – слышишь?..

Между двумя раскатами грома, отголоски которого долетали даже в подвал, послышался тихий скрип, а потом в стене открылся потайной ход, из которого вышла девушка в белом кружевном платье с фонариком в руках. Этот фонарик Леха потерял несколько дней назад и никак не мог найти. Не заметив засаду, девушка прошла вглубь комнаты к противоположной стене и принялась там что-то искать.

– Попалась! – воскликнул Леха.

Девушка ойкнула и стремительно обернулась. Увидев Леху, она бросилась было к потайному ходу, но путь ей преградил Егоренков, а когда из-за приборов и аппаратов с беззлобным, но предупреждающим ворчанием поднялся Бакс, тихо вскрикнула и повалилась на пол. Егоренков еле успел ее подхватить, прежде чем она ударилась головой о каменные плиты.

– Надо же, – хмыкнул он, – никогда бы не подумал, что призрак может потерять сознание от страха!

Леха, ничего еще не понимая, но уже мучаясь угрызениями совести, бросился за нашатырным спиртом. Девушка медленно приходила в себя.

– Мы вовсе не такие уж страшные, – попытался успокоить незнакомку Леха, когда та открыла наконец глаза.

– И не такие уж злые, – добавил Егоренков. – Однако нам бы очень хотелось узнать, что все это значит. Вся надежда только на тебя, знаешь ли… – он перенес девушку в комнату Лехи и теперь сидел на краю кровати в ожидании, когда незнакомка полностью придет в себя.

Девушка медленно села и смущенно расправила оборки на подоле платья. Гроза за окном почти утихла, только ливень все еще барабанил по стеклу.

– Кто ты? – спросил Леха, опустившись на кровать с другой стороны. – Как ты оказалась в моем доме? Ведь ты совсем не привидение!

– Какая проницательность, – хмыкнул Егоренков.

– Меня зовут Влада, – не обратив на его замечание внимания, сказала девушка. – Боюсь, я не смогу удовлетворить ваше любопытство, потому что сама не знаю, что происходит, – она поежилась и, всхлипнув, добавила: – Мне страшно…

– Теперь тебе бояться нечего, – Леха ободряюще похлопал девушку по руке, – с нами ты в полной безопасности!

– Ну да, сначала напугали до полусмерти, а теперь и утешить можно, – самокритично заметил Егоренков.

Влада вздохнула:

– Что я могу вам рассказать? Я живу в большом городе, в самом центре, играю в театре. Несколько дней назад я, как обычно после спектакля, занималась своими делами в гримерке, как вдруг раздался взрыв, а потом я увидела подвал этого дома. Я никогда в жизни не видела ничего подобного! Меня протащило сквозь какую-то туманную завесу, и я оказалась здесь. Я не знала, где нахожусь, и как мне вернуться обратно, поэтому предпочла спрятаться на некоторое время, пока не сумею понять, что происходит. Здесь все выглядит совсем не так, как в моем городе! Я до сих пор не поняла, это другая страна? Но мы ведь говорим на одном языке и понимаем друг друга! – Влада перевела дыхание и поспешно продолжила: – По ночам я осматривала дом, стараясь не попадаться вам на глаза, – она повернулась к Лехе: – Извини, мне пришлось воровать у тебя еду, иначе я бы просто умерла с голоду. Вот, пожалуй, и все, что я знаю. – она вздохнула и украдкой смахнула слезинку с ресниц: – Дома, наверное, очень волнуются… а из театра меня, скорее всего, уже уволили.

– Не густо, – покачал головой Леха, – но очень интересно. Надо бы спуститься в подвал и хорошенько там все осмотреть, ведь я и сам там не был ни разу до сегодняшнего дня.

В подвале, на первый взгляд, не было ничего интересного, но приятели, тем не менее, принялись за детальное изучение пространства.

– Бесполезно, – вздохнул, наконец, Егоренков.

– Подожди, – оживился вдруг Леха. – Что если мне повторить свой эксперимент, с которого все началось? Только надо заранее убрать подальше все бьющееся, не хочу снова гору мусора выгребать отсюда.

– Нет, убирать мы ничего не будем, – тут же возразил Егоренков. – Тоже мне горе-исследователь! Для чистоты эксперимента нужно создать условия, максимально приближенные к изначальным!

Когда дым рассеялся, в воздухе отчетливо запахло озоном и еще чем-то, не то палеными проводами, не то жженым сахаром. Одна из стен лаборатории исчезла, а на ее месте возникла туманная завеса. Леха шагнул вперед и почувствовал легкое сопротивление воздуха, словно перед ним была невидимая преграда. Завеса изогнулась и исчезла, а за ней открылась просторная светлая комната с огромным зеркалом во всю стену.

– Ой, это же моя гримерка! – воскликнула у него за спиной Влада. – Наконец-то я дома!

Она шагнула в комнату и, бросившись к вешалке с платьями, которая стояла в углу, радостно обняла их, словно старых друзей после долгой разлуки.

– Переход нестабилен, – заметил Егоренков, появляясь рядом с Лехой, – но по моим расчетам он просуществует еще несколько часов. В принципе, я могу попробовать его стабилизировать, но не думаю, что это хорошая идея. Вряд ли в этом театре обрадуются наличию дырки между двумя мирами.

Он шагнул в комнату вслед за Владой и подошел к окну, за которым раскинулся чужой город из высоких белых домов и металлических башен. Городской пейзаж за окном был в чем-то даже похож на привычный им городской пейзаж, но что-то в нем было такое, что сразу выдавало его принадлежность иному миру.

Вернувшись в свою лабораторию, Леха сказал Егоренкову:

– Полагаю, что мы имеем дело с параллельными мирами, которые пересеклись в некоторой точке пространства благодаря моим экспериментам. Жаль, конечно, что мои опыты с треском провалились… Виной всему, я думаю, та смесь, которую я использовал в своем приборе. Все– таки я не очень хороший химик, вот и получил совсем не то, что планировал.

– Нет, вы только посмотрите на него, а? – Ваня вытаращился на приятеля в полном изумлении. – Сделал грандиозное открытие, да еще и недоволен! Ты хоть понимаешь вообще, что ты сделал?! Опыты у него провалились! Все нормально, Леха, опыты только начинаются! Я тебе помогу, можешь не сомневаться!

– Что-то мне как-то страшно уже, – усмехнулся Леха.

– Можно я вам тоже помогу? – Влада в последний момент выскочила из закрывающегося портала с охапкой платьев в руках.

– Тебя же дома ищут, – возмутился Леха, – волнуются!

– Я связалась с родителями, объяснила, что со мной все хорошо, – беспечно ответила девушка, – так получилось, что моего отсутствия почти никто не заметил.

– А театр? – попытался возразить Леха.

– Перебьются, – Влада махнула рукой, – я же не могу пропустить такое приключение!

– Детский сад какой-то, – Леха вздохнул, понимая, что его спокойной жизни действительно пришел конец, но на душе у него почему-то было легко и спокойно как никогда.

Дмитрий Савельев-Беляков

г. Новомосковск, Тульская обл.

Дашенька

Ах, что за кони! Чудо-кони! Особенно этот – серый в яблоках. Батюшка привез его из-за границы. Ужасно дорогой, как говорит маменька. А как красив, как грациозен! Гордо бьет копытом и никак не дается в руки конюху Степану.

– Барышня, – говорит Степан, – покататься не желаете?

– Но как же? – отвечает Дашенька. – Ведь он совсем, совсем дикий.

– Ничего, вы барышня смелая, – говорит Степан и тянет ее за руку. – Ох, и покатаемся! Ох, покатаемся!

Он громко смеется… и Дашенька просыпается.

За окнами во дворе слышится конское ржание. Дашенька слетает с постели и мчится через гостиную, едва не сбив с ног няньку Пелагею.

– Куда вы, барышня, – кричит Пелагея, – надобно одеться!

– Там папенька, папенька приехал! – кричит в ответ девчушка и в одной ночной рубашонке выбегает через парадную дверь на широкую мраморную лестницу, ведущую во двор…

Я медленно передвигаюсь от одного оконного проема до другого, плыву в воздухе, не касаясь пола. Да и касаться-то нечего, пола подо мной практически нет: фрагменты прогнивших досок и ржавых железяк, торчащие из стен.

Вспомнила: вот здесь на втором этаже была маменькина спальня. На этой стене висел большой портрет, на нем мы были все вместе: папа, маменька и я, еще совсем маленькая. Картина была большая, в тяжелой золоченой раме, и висела вот на этом крюке. Он так и торчит в облупившейся почерневшей стене…

От нашего поместья остались одни стены. Даже крыша не уцелела. А мраморная парадная лестница, а вернее, все, что от нее осталось, заросло травой и бурьяном.

Мне так хочется прижаться к этим родным когда-то для меня стенам, но я не могу этого сделать – не всегда это получается…

Отсюда, со второго этажа моего бывшего дома, виден и наш пруд. Мы катались там с маменькой на лодке когда-то давным-давно. А потом этот пруд стал… нет, не хочу больше об этом, это нехорошее место.

– Вон там, смотрите, Владимир Кузьмич, именно там, на взгорочке, были конюшни князя Шиховского. Так что поместье у него, сами видите, большое было. Ну а саму усадьбу подлатать – и просто загляденье будет!

– Ты слышишь, Вадим? Подлатать! – толкает в бок своего приятеля Стешкин. – Не надо мне сказки рассказывать, Николай Петрович. От усадьбы одни стены остались, легче новый особняк построить за ту сумму, которую вы просите у меня. Но вот такой я человек: хочется мне иметь эту развалившуюся усадьбу!.. Вижу, рядом пруд, что ли? Что за лужа, Николай Петрович?

– Помилуйте, ну какая же это лужа? Это пруд княжеский. Все местные из деревни там рыбу ловят. Говорят, там и карпы, и много всякой рыбки водится.

– Ловят, говоришь? – прищурился Стешкин. – Ну, так скоро не будут ловить! Хорошо, черт с тобой, Николай Петрович, оформляй документы и все такое… Только вместе с прудом, слышишь? Буду там Ленку на лодке катать под зонтиком от солнца. Вадим, ты там что, обос…ся, что ли? Поехали уже!

Из кустов торопливо вышел Вадим. Захлопали двери двух «Мерседесов» и бритые затылки квадратных охранников скрылись в машинах…

Нет, это совсем не папенька – расстраивается Дашенька – это земский доктор Николай Иванович Преображенский. Он стоит у своей брички и с улыбкой смотрит на десятилетнюю барышню.

– Здравствуйте, Дарья Кирилловна! И куда это вы так летите, что даже забыли одеться? – спрашивает он. – Простудитесь еще, дни уже не такие теплые, да и роса – посмотрите, какая.

Доктор идет за погрустневшей Дашей, по дороге интересуясь, как там больная Софья Степановна.

– Маменька все лежит, доктор. Она такая грустная и бледная, и так же, как и я, скучает по папа.

Доктор Преображенский поднимается на второй этаж к Софье Степановне, по дороге здороваясь с прислугой. А Дашенька, наконец одевшись, выходит прогуляться.

Она подходит к пруду и с интересом смотрит на солнечные блики, играющие на поверхности воды. А еще она снимает свою соломенную шляпку и смотрит на солнце.

– Солнце в решете, – говорит она тихо.

Что-то большое шагает совсем рядом, шумно отфыркиваясь, и Дашенька, убирая шляпку от лица, видит конюха Степана. Он ведет под уздцы Орлика, того самого, серого в яблоках.

– Гуляете, княжна? – спрашивает Степан и останавливается на минутку рядом. – А я вот Орлика купать веду, барышня.

– Что у тебя с рукой, Степан? – спрашивает Даша.

Рука у конюха перевязана несвежей тряпкой с проступившим на ней кровавым пятном.

На глазах у Степана, пожилого седеющего мужика, появляются едва заметные слезы.

– Благодарствую вам, барышня, за заботу, – чуть слышно произносит он. – Добрая вы, хорошая… А рука… что рука, – пройдет. Нам не привыкать. Это Орлик меня подковой ободрал немного.

– Ты бы пошел, Степан, в усадьбу, да пусть тебя тетка Матрена как следует перевяжет, – рассудительно говорит маленькая княжна…

Ну зачем, скажите, зачем нам дано помнить даже то, что помнить не надо?!

За несколько секунд до моей смерти я открываю глаза и вижу мутную зеленую воду. Она уже холодная. Она всегда холодная в октябре. Всюду водоросли, а стайки рыб испуганно шарахаются от моего опускающегося на дно окровавленного тела.

Сейчас ночь, и все строительные работы наконец-то прекратились. Я плыву над усадьбой. Она вся в строительных лесах, она отстраивается заново. Скоро ничего не останется от моих старых родных стен. Застывший до утра кран, мешки с цементом, кучи песка и щебня. Вся стройка освещена мощным прожектором, и мне не очень уютно. Только пруд, мой черный пруд недвижим и спокоен. ПОКА спокоен.

…Сколько помнила себя Дашенька, матушка ее все время была больна. Как родила ее, так и слегла, и больше уже не вставала. В комнате маменьки Софьи Степановны пахло лекарствами. Большое окно, выходившее в сад, было наполовину прикрыто плотной шторой так, чтобы лучи послеобеденного солнца не тревожили княгиню. Тихо отщелкивал время маятник старинных часов, навевая мысли о вечном, нерушимом, неприкосновенном мире их старого дома. Мире, в котором была больная маменька, лежащая в кровати на больших, высоко взбитых подушках. Она слабо улыбалась Дашеньке, разговаривала с нею, правда, совсем недолго, потому что быстро уставала. И тогда Даша целовала ее тонкую руку и уходила, тихонько затворив за собой тяжелую дверь.

Ей было жаль свою больную матушку, и она иногда выходила от нее со слезами на глазах. Но пока она проходила по длинным коридорам дома, печаль ее исчезала и пропадала совсем, как только отворялись громадные двери с красивыми бронзовыми ручками, и яркие, теплые солнечные лучи набрасывались на нее со всех сторон, заставляя вприпрыжку бежать куда-то.

Прыгая через ступени парадной лестницы, рискуя сломать себе шею, она неслась в сад и падала там в упоении в густую зеленую траву, изнемогая от любви к этому цветному и такому яркому мгновению своего детства…

– Уж не знаю, что делать-то теперь, батюшка Кирилл Николаевич, сгорело ведь все, сгорело! Нету дома! Ушла глупая баба в церкву, а свечку-то, видать, не загасила. Теперь одно – пропадать! – чуть не плача говорит маленький мужичок Митрофан.

Папенька только приехал: обкатывал Орлика, заодно навестил своего старого товарища помещика Алексея Загорского. И едва слез с двуколки, тут как тут мужичок-погорелец.

– Перестань, Митрофан, – успокаивает он плачущего мужика, – слезами не поможешь. Я прикажу леса тебе, сколько нужно, отписать, ну и мужиков подкину в помощь.

Батюшка, – падает на колени Митрофан, – князь Кирилл Николаевич! Век Бога молить буду за тебя, кормилец, за княгиню-матушку Софью Степановну! Дай тебе…

Гулянье да веселье целый день во вновь отстроенной усадьбе бывшего князя Шиховского.

Вся огромная площадь усадьбы вместе с прудом теперь огорожена высоким каменным забором. А за забором на лужайке столы с яствами диковинными да гостями пьяными. Громко играет музыка, горят разноцветные фонарики в летних беседках, рекой льется дорогое шампанское. Это Вовка Стешкин – новый хозяин усадьбы князя Шиховского – справляет новоселье.

– Ну, как тебе, Серега, особнячок? Ничего, а?

Стешкин со своим старым приятелем Серегой Сморчковым сидит за отдельным столиком недалеко от пруда.

– Это тебе не Рублевка, Серега! Это домик – кого надо домик! – смеется Стешкин. – Князек тут жил когда-то по фамилии Шиховской. Во!

– Да, поднялся ты, братан, слов нет! – говорит Сморчков. – А помнишь, как мы начинали в девяностые? Это сейчас у тебя своя мебельная фабрика. А вспомни, с чего начинал…

– Не хочу я вспоминать, Серега, – отвечает Стешкин, – ничего не хочу вспоминать, – и заплетающимся языком шепчет: – Они мне и так почти каждую ночь снятся. Стоят и смотрят, смотрят… Да и у тебя, Серый, руки, поди, тоже в крови: вспомни приватизацию.

– Что было, то прошло! Времена такие были, Вова, времена!.. Давай, братан, за тебя выпьем, за Леночку твою. Слышь, малый, водочки нам принеси! – кричит он официанту.

– Знаешь, Серега, три дня как тут живу, и каждую ночь мне снится девчушка малая. Никогда раньше ее не видел. Стоит рядом с постелью и смотрит. А платьице на ней все в крови. Впервые ее вижу, веришь?.. Сам не пойму, Серега, почему я так хотел этот дом купить. Да еще в ремонт столько бабла втюхать! Вариантов предлагали – кучу! Ан нет, хочу этот – и все! Правда, говорил мне батя, что прадед мой то ли комбригом был, то ли комиссаром в восемнадцатые годы, и вроде бы в этих местах он лихо погулял: рубал сабелькой буржуев недобитых. Может быть, есть какая связь, а?

– Ладно, не парься, Вовчик, ты-то тут при чем? – говорит Серега и наливает себе водки.

…Так и не дождалась Дашенька папеньку Кирилла Николаевича. Да и не могла дождаться: не дошел князь до своей усадьбы всего-то пару верст, куда так торопился, чтобы увезти дочку да больную жену свою от озверелой взбунтовавшейся черни, захотевшей в одночасье стать богатыми, умными и благородными. Наткнулся на князя, добиравшегося пешком со станции, красноармейский разъезд из двух конников. Вот, не долго думая, и зарубили они князя Шиховского, да раздев донага, бросили тут же в овражек.

Вечером того же дня в усадьбу ворвалась полупьяная солдатня комбрига Кузьмы Стешкина.

Дашенька успела спрятаться в комнате у матушки и через оконное стекло с ужасом наблюдала происходящее возле дома.

Сначала солдаты застрелили лакея Гаврилыча – безобидного полубольного старика. Затем повесили на воротах усадьбы Дашенькину гувернантку Розалию Львовну. А потом стали разбредаться по дому в поисках добычи.

Находясь в полуобморочном состоянии от страха, Дашенька обнимала мать, и, когда пьяные солдаты ломали двери в спальню к маменьке, она молила Бога о том, чтобы закончился этот безумный страшный сон.

Но сон не прекращался. И последнее, что почувствовала маленькая княжна перед тем, как потерять сознание, был мерзкий запах сивушного перегара, исходивший от отвратительных оскаленных рож с гнилыми зубами, одетых в солдатские шинели.

Конюх Степан слышал, как страшно кричала княгиня, когда солдаты насиловали ее и маленькую княжну. Слышал и мерзко улыбался…

Надругавшись над княгиней и Дашенькой, красноармейцы закололи их штыками и бросили в пруд.

– Очнись, Вовчик, что с тобой? – спрашивает Серега.

– Так… Привиделось вдруг что-то, – отвечает Стешкин и трясет головой.

По его лицу пробегает едва уловимая судорога, он смотрит помутневшими глазами на Серегу. – Вот не знаешь ты, Серега, какая рыба водится у меня в пруду. Сейчас я тебе покажу! – говорит Стешкин и спускается к воде. – У меня и «доночка» здесь припасена.

В его руках появляется леска с крючком и колокольчиком.

Стешкин забрасывает свою нехитрую снасть в пруд и смотрит на колокольчик. Вскоре колокольчик начинает дергаться, а потом и вовсе уходит под воду.

– Серега, беги за сачком! Он в доме, в коридоре! – кричит Вовчик и все дальше заходит в воду следом за леской.

Она тянет его все дальше и дальше… Когда вода доходит Стешкину до груди, он в страхе отпускает леску и пытается повернуть к берегу, но не может этого сделать: кто-то невидимый под водой плотно закручивает леску у него на ногах. Затем следует сильный рывок, и Вова Стешкин скрывается под водой.

Еще достаточно светло, и последнее, что он видит, это мутно-зеленоватую воду, водоросли, стайку рыбок и лицо маленькой девочки с печальными глазами.

Новый день

Вадим сидел в скверике на скамейке прямо рядом с домом и ни черта не мог вспомнить. В голове было пусто и тихо: исчез привычный шум в ушах, к которому он в общем-то привык за последние несколько лет. Да и дышалось как-то по-другому, легко. Хронический насморк мучил Вадима уже давно и – на тебе! – нету.

В луже, оставленной ночным дождем, весело плескались воробьи, смешно потряхивая крыльями. Переведя взгляд с воробьев на свои ноги, Вадим увидел, что они без кроссовок и даже без носков. «Во, нормально!» – мелькнуло у него в голове. Посмотрел на себя повнимательнее: слава Богу, черная футболка с белым трафаретным рисунком листочка конопли на груди и джинсы на месте. Но почему босиком?

Мимо пробежали двое парней, и что-то знакомое почудилось в их лицах. Повернув голову вслед за ними, Вадим увидел, что рядом на лавочке сидит черноволосый человек непонятного возраста в белом, модно облегающем его костюме и с усмешкой смотрит на него.

– Денек сегодня какой хороший, – проговорил незнакомец, – тепло, солнечно. Ну настоящее бабье лето, правда?

– Вы кто? – спросил Вадим и удивился звуку своего голоса: медный какой-то, как из трубы.

– А никто, – ответил человек. – Имя у меня трудно запоминающееся. Да тебе оно и ни к чему. Просто я много лет тебя знаю. Ну, скажем так, лет четырнадцать тебе было, когда я с тобой познакомился. Ты тогда с Вовкой и Серегой первый раз за гаражами травку курил. А потом вы кошку поймали и в жертву принесли, правда, непонятно кому. Кошку-то не жалко было?

– Да маленький я еще был, пацан совсем, – ответил Вадим. – А подглядывать нехорошо. Подсматривали, да?

– Нет, ну что ты, – обиделся незнакомец, – видел и все. Ты знаешь, я много чего видел.

– И что же вы видели? – спросил Вадим и опять удивился: что с голосом-то?

– Ну, например, как вы с дружками ночью пенсионера грабанули. По башке тюкнули и всю пенсию у него вытащили. А ведь деньги эти у него последние были. Отлежался старичок в больничке, только так и выжил.

– Так вы из милиции что ли? – спросил Вадим, и ему стало как-то некомфортно. – Пьяные мы тогда были, вот и получилось так. Мне тогда семнадцать исполнилось, погуляли, выпили, не хватило, а денег больше нет. И он как назло подвернулся.

– Да не парься ты, не из милиции я, – незнакомец расстегнул пиджак. – Уф, жарко, ну совсем как у нас.

Тут прямо на глазах у Вадима картинка, до этого такая яркая и солнечная, стала серой и какой-то липкой. И по луже по направлению к Вадиму шла кошка. Он ее сразу узнал: на шее у животного болтался обрывок веревочной петли. Жалобно мяукая, она подошла к Вадиму и стала тереться о его ноги.

– Пошла, пошла отсюда! – ужаснулся Вадим и отпихнул кошку ногой.

Кошка мяукнула и пропала.

Вадим зажмурился и потряс головой. Открыв глаза, увидел знакомые яркие краски. Но незнакомец не исчез.

– Слушай, а помнишь институтский стройотряд? Вы тогда еще в деревне квартировали. Как их звали, сокурсников твоих? Ага, вспомнил, – человек в белом костюме рассмеялся, – Глеб и Санек. Вот как их звали.

Незнакомец подвинулся поближе и, улыбаясь, похлопал Вадима по плечу.

– Ну, помнишь танцы там, в деревне, в клубе? Ой, и много же местного самогона вы тогда выпили!

Он оживился, было видно, что воспоминания доставляют ему удовольствие.

– А после танцев вы местную девушку со своими дружками в лесочке изнасиловали. Ну, вспомнил?

Вадим отвернулся.

– Да ты не скромничай, – улыбался незнакомец.

Он вдруг стал серьезным и добавил:

– Девушку ту Тоней звали. Она после этого руки на себя наложила. О, да я вижу, ты не знал… Да, правда жарко.

Картинка вдруг вновь стала негативом, то ли снег, то ли пепел летел вокруг. А рядом возле Вадима стояла та самая Тоня. Она протягивала руки с изрезанными венами к нему и просила:

– Обними меня, ну пожалуйста!

Из глубоких порезов на ее руках сочилась темная кровь.

Вадим вновь закрыл глаза. Но открыв их, не увидел привычной яркой зелени: все было серым и безжизненным.

Незнакомец положил руку Вадиму на плечо.

– Ну, пойдем, – сказал он.

– Куда? – испуганно спросил Вадим.

– Тебе понравится, я уверен.

Они встали с лавочки и пошли по дорожке сквера. За спиной у незнакомца едва слышно шелестели большие черные крылья.

Возле подъезда девятиэтажки толпился народ.

– Говорят, парень с девятого этажа бросился, – слышались слова, – наркоман вроде.

На асфальте в обступившей его толпе лежал молодой парень в черной футболке с белым трафаретным рисунком листочка конопли на груди.

Владимир Сапрыкин

город-курорт Анапа

Страшилки высокого берега

Высокий берег в районе Лысой горы – любимое место вечернего отдыха жителей спальных микрорайонов города: свежий морской воздух, чудесный морской пейзаж располагают к задушевным разговорам и диспутам на самые разнообразные темы. Наша постоянная разновозрастная компания давно облюбовала этот участок местности всего в полукилометре от нагретых до предела бетонных многоэтажек для вечерних посиделок у костра с хорошим виноградным вином и аппетитным до умопомрачения шашлыком. Как правило, после шашлыков долго наслаждались жареными на барбекю шампиньонами, баклажанами, сардельками-сосисками, помидорами и всевозможными морепродуктами, включая мясо рапанов, мидий, креветок и крабов, приготовленных на древесных берёзовых углях. За интересными беседами и разговорами, а порой и жаркими диспутами, время пролетало незаметно, а пища усваивалась на все сто процентов, разливаясь неописуемым блаженством по всему телу. В эти часы отдыха душа поёт и хочется чего-то необыкновенного и загадочного.

Солнце скрылось за горизонтом тёплого июльского моря. Блёклое пламя догорающего костра освещало походный стол, накрытый видавшей виды гобеленовой скатёркой. Под столом, с беспорядочно расставленными на нём бутылками с недопитым вином, пустыми стаканами и тарелками с остатками царского яства, уже расплескалась вечерняя морская мгла, в которой как-то сиротливо догорали свечи, защищённые от ветра стеклянными колпаками из бездонных трёхлитровых банок. За стеклом, жужжа и падая вниз, кишел рой всевозможных мошек, мотыльков и прочих жужелиц и комашек, привлечённых пламенем свечей.

Среди вечерней тишины и всеобщего молчания механические карманные часы генерала Михайлова, подаренные ему ещё в годы детства дедом, Христофором Петровичем, купцом первой гильдии двора Его Превосходительства, отчётливо пробили полночь под мелодию гимна царской Российской Империи «Боже! Царя храни…». Генерал гордился и часами деда, и своим именем Христофор, которое ему дали родители в честь деда, патриота государства Российского.

– А не пора ли нам, пора… как будто стало свежее? – предупредительно предложила очаровательная Натали, студентка-старшекурсница одного из местных ВУЗов, которая пришла на посиделки с очередным своим бой-френдом, мичманом Владиславом.

– Свежее? Что ты, дорогая! В такую чудную июльскую ночь! – послышались со всех сторон восторженные возражения.

– Действительно, действие вина закончилось, – проворковала сердобольная и неугомонная Васильевна. – Что-то стало холодать! Не пора ли нам опять грамм по двадцать-двадцать пять взять на грудь лечебного нектара? Почто молчите, други? – она передала бутылку чудесного «Шардене» своему мужу Александру, и тот быстро разлил её по стаканам.

– Натали! – бравый мичман нежно обнял девушку за плечи. – Возьми стаканчик, выпей, если тебе действительно свежо. Выпей, светик мой, вино, оно на радость нам дано. Мой старпом всегда учит салажат, что вино согревает душу, укрепляет, ядрёна корень, нервы, но расслабляет бдительность. Если и после этого стаканчика вина тебе будет как-то не по себе, я накину на тебя свой китель. Рано ещё по домам даже нам с тобой. Мы толком так ни о чём ещё не поболтали, а ведь собрались пообщаться.

– А мичман прав, – заметила Людмила, подбрасывая дрова в костёр.

– Естественно, прав я всегда во всём, как всегда, и нет надобности вам сомневаться в этом. Ведь это вам не игрушки какие-нибудь и не хухры-мухры… нам прохлада не преграда, мы могём всё то, что надо… и не срок ещё прощаться, мне приятно на природе с женским полом пообщаться, – пропел мощным баритоном мичман и накинул на хрупкие плечики юной Натали свой китель.

– Вы правы, Александр, – произнёс любимец компании, повидавший много на этом белом свете генерал Михайлов, – расходиться действительно ещё рано. На чём же мы остановились? Кажется, уже обо всём болтали: и о литературе, и погоде, политике, научных и мировых проблемах, семье и даже о делах амурных… ничего не укрылось от нашего всевидящего ока! Все темы исчерпаны! Чего же ещё не хватает до полной картины завершения нашего вечера? Разве только…

– Ужастиков нам не хватает, у-жас-ти-ков! Этаких страшилок с привидениями с того света, от которых волос дыбом и мурашки по коже. В них под покровом ночи легче верится, – в тон генералу, шутливо, с хрипотцой в голосе, прошептала Людмила, которая вместе со своим мужем Александром не пропустила ещё ни одной посиделки. – Господи! Прости меня грешную, – Людмила трижды перекрестилась.

– В нашей семье никто не верит в привидения и никто сам не встречался ни с пришельцами из других планет и галактик, ни с пришельцами с того света, – весомо обозначил тему Владимир. – И мы не верим в барабашек, пришельцев и прочих духов. Лично я поверю в «это» только тогда, когда сам своими собственными глазами всё увижу и как следует рассмотрю. Если мы, все собравшиеся здесь, до сих пор их не встречали, значит нет ни барабашек, ни привидений, ни духов.

– Ваше утверждение беспочвенно. Разве можно отвечать за других? – спокойно перебил Владимира генерал, человек до фанатизма преданный науке.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Чудеса в решете. Да мы и не подозревали, что наш почётный генерал сторонник спиритизма! – раздались со всех сторон удивлённые возгласы… – Ну можно ли было предположить, чтобы военный учёный в чине генерала увлекался такими пустяками, такой глупостью, как спиритические явления?

– Позвольте, позвольте, генерал, если вы заранее, не зная брода, суётесь в воду, то есть, берётесь рассуждать голословно о том, во что вы сами не верите и не хотите верить, а хотите, чтобы в это верили другие, будет очень уместным попросить вас доказать на примере несостоятельность спиритизма! – предложила Васильевна. – Меня можно убедить, доказав то или иное предположение только на примере. Я очень опытный специалист. Меня на работе все ценят за то, что все свои решения и действия я предпринимаю в строгом соответствии с действующим законодательством и нормативными актами, которые для меня и пример, и норматив, и сигнал к действию, – Васильевна, закончив свой пылкий монолог, перекрестилась.

– Васильевна выстрелила в десятку, генерал! – поддержал жену Александр. – Теперь ваш выстрел: докажите примером, если вам случалось беседовать с обитателями загробного мира. Один мой знакомый утверждал врачу, что он водил хороводы с зелёными человечками, такими симпатичными и такими весёлыми. Но это была всего лишь алкогольная «белая» горячка.

– Нет-нет, друзья, никакие примеры не помогут, если самим не верить в привидения! – горячо вмешался в разговор Владимир. – Разве у нас не принято сваливать на привидения, на вмешательство сверхъестественных сил, на барабашек и домовых всё, что людям кажется чудным и необъяснимым в их повседневной земной жизни? И, наконец, как вы сами, генерал, известный в научных кругах учёный, можете верить в существование бесплотных тел?

– Во, блин-оладушки! – с удивлением в голосе изрёк уже дошедший до нормальной для разговоров кондиции мичман.

– Простите меня, други, но к великому сожалению, я не могу оправдать ваших надежд и ожиданий, – спокойно, с едва заметной улыбкой произнёс генерал. – Я уже давно верю в духов.

– Оба-на! Это вам, господа хорошие, не там, чтоб тут! Епишкины шишки в нашем кузовке, – эти и другие перлы морского фольклора разнеслись на всю округу.

Генерал, однако, продолжал, не смущаясь:

Вы, конечно же, правы со своей точки зрения, но прав и я. Никакие теории и доказательства не в состоянии убедить человека, который решился стоять на своём, то есть на том, в чём он уверен, так как всё «это» видел своими глазами и слышал «это» своими ушами, в обратном. Тут никакие ни научные, ни псевдонаучные теории не помогут: фактов подавай нам, фактов! И если вы позволите, я дам вам эти факты?

– Пожалуйста, пожалуйста, генерал, – оживлённо подхватили все вокруг, – ваш рассказ о привидениях должен быть особенно интересен.

Генерал провёл ладошкой по лицу, словно в смущении, или же чтобы собраться с мыслями, и тихо произнёс:

– Я должен, прежде всего, попросить у вас прощения, если речь моя пойдёт недостаточно гладко и непоследовательно. Я никак не ожидал от вас этого вопроса и, естественно, не подготовился к собеседованию по данной теме.

– Да ладно тебе, Христофорыч (так все соседи звали генерала), – с приветливой строгостью перебила генерала Людмила. – Стоит только начать, и всё у вас, мой генерал, сложится и склеится. Мы вас знаем не первый год и всегда охотно слушаем ваши рассказы, которые всегда интересны, а порой и поучительны. Так что вперёд, дружок, труба зовёт.

И генерал полушёпотом, не спеша, завораживая всех присутствующих взглядом, начал свой рассказ.

После похорон жены, Елизаветы, с которой я прожил в мире и согласии прекрасных и неповторимых пять лет, всё своё внеслужебное время отдал уединению. В первый год моего вдовства почти всё время я отдавал службе, дома появлялся редко, а потом совсем, где-то в середине зимы, переселился жить на дачу. Дача располагалась в самых что ни на есть настоящих дебрях вятского леса. Хотя и вдали от цивилизации, но зато вблизи от воинской части, которой я когда-то командовал и в которой ещё остались мои сослуживцы. Обстановка на даче была спартанская, из дома я взял лишь необходимые для работы книги и портрет жены, написанный неизвестным широкой публике художником-передвижником в наш медовый месяц, когда мы безмятежно и весело отдыхали в Анапе. Без этих немых утешителей в моей печали мне было бы не под силу тяжёлое бремя одинокой жизни, без её любви и ласки…Лиза была набожным человеком, как и вся её семья, и истинно верующей женщиной. Она очень любила петь своим чистым ангельским голосом «Ave Maria», аккомпанируя себе на видавшем виды рояле, который подарил нам начальник гарнизонного клуба на первую годовщину свадьбы. Мы счастливо жили в любви и согласии, несмотря на то, что она свято верила в загробную жизнь и существование души, а я нет. Политотдельцы разных уровней пытались влезть в нашу личную жизнь, но их попытки были тщетны. Я всячески оберегал свою Елизавету от злых языков ретивых военных партийных бонз и никогда не запрещал ей посещать церкви и соборы. Я дал ей полную свободу в отстаивании своих православных христианских принципов. Не знаю почему, но рояль я также перевёз на дачу. Лиза, Лизонька, Елизавета! Как мне тебя не хватает! Она часто, нежно прижавшись к моему плечу, говорила:

– Христюшка, любовь моя! Наступит событие в твоей жизни, и ты увидишь, увидишь, свет очей моих, сам то, во что не веришь. Придёт то время, когда ты сам будешь верить. Когда тебя осенит благодать свыше, когда ты сам на себе испытаешь знамения загробной жизни, ты перестанешь сомневаться, ты уверуешь, мой ненаглядный Христюшка, в существование души.

– И всякий раз, когда я пытался доказать ей, что таких знамений и чудес вообще не бывает, она в испуге закрывала мой рот горячими поцелуями:

– Молчи, молчи, любовь моя! Это великий грех так говорить. Не мучь меня своим неверием. Я, кажется, готова умереть, чтобы только получить возможность в бесплотном виде являться к тебе, и вот увидишь, Христюшка, я явлюсь непременно.

Моё семейное счастье было недолгим. Елизавета таяла на глазах, медицина была бессильна. Специалисты лучших клиник страны только разводили руками, разнообразные курсы лечения положительного результата не давали. Умирая на моих руках, она прошептала с просветлённой улыбкой:

– Знаешь, милый, почему Бог так быстро отзывает меня к Себе? Не знаешь? А я, Христюшка, знаю. Чтобы послать душе твоей спасенье. Спасенье, Христюшка, спасенье. Вот увидишь, я принесу твоей душе спасенье, слышишь, принесу!

– Бррр… какой ужас… аж мурашки пробежали по всему телу, – испуганно прошептала Натали и крепко прижалась к мичману. – Меня бьёт озноб, согрей меня своим объятием, Владислав.

– Айн момент, моя прекрасная леди, Айн момент. Просьба женщины – закон, честь поставлена на кон. Моряки не подведут, до конца всё доведут, – торжественно и радостно протараторил мичман и, посадив Натали к себе на колени, нежно обнял её. – Рядом со мной ещё никто не мёрз. Я словно печь в любой мороз, и тот, кто рядышком со мной, всегда за каменной стеной. Когда в работе мичмана, спокойно может спать страна. Оба-на!

Ухмыляясь во все оставшиеся из былых тридцати двух двадцать два зуба Александр, глядя на Васильевну, пожал плечами:

– Неудивительно, если после такого вот вступления, от которого у молодых особ по их нежной коже пробегают огромных размеров мурашки и волосы начинают шевелиться, начнётся повествование, леденящее душу.

Ну да, естественно. – пролепетала до этого молчавшая и не участвовавшая в разговоре Нелли. – Галлюцинации, видения, непонятные звуки и всякие там штучки-дрючки. Ничего такого мудреного нет, всякое может померещиться, когда человек сходит с ума от постигшего его горя… да ещё и жить одному вдали от друзей и цивилизации… Я замужем, имею взрослую дочь, но когда муж мой, Николя, в командировке или на работе и я остаюсь ночью дома одна, постоянно ощущаю в квартире чьё-то постороннее присутствие, какие-то звуки, стуки, шорохи… появляется чувство какого-то животного страха, но стоит прийти мужу или дочери, в моей душе наступает покой и никаких тебе звуков, стуков и шорохов.

– Тихо, тихо, друзья, не надо перебивать генерала. Мне кажется, что он подошёл к самому интересному месту своего повествования, – перебил девушку Владислав. – Я должен буду эту байку рассказать своим корешам, когда будем коротать время в далёком-далёком походе по бескрайним морям и океанам. Продолжайте, генерал, продолжайте, мы все во внимании.

– Извольте! – генерал не спеша раскурил трубку. – Вы уж простите меня, но я закончу своё повествование, а потом уже все вместе будем спорить. Итак, я возвращаюсь к своему рассказу.

– Время, хотя и медленно, но всё-таки шло вперёд. Служба, командировки, инспекции, проверки, учения, испытательные полигоны.

Про предсмертное обещание Лизы я успел напрочь забыть, так как был твёрдо уверен, что между земной и загробной жизнью ничего общего нет, да и быть не может. Поэтому я не придавал особого значения её словам. О них я вспомнил лишь тогда, – генерал перешёл на шёпот и обвёл всех пристальным пронзительным взглядом, – когда моя Елизаветушка, моя добрая и нежная Лизанька, сдержала своё обещание.

– Не может быть. – прошептала Васильевна и трижды перекрестилась. – Кстати… обратите внимание на свечи. Они почему-то все разом погасли. Ветра нет, а они погасли. Не лучше ли.

– Нет, нет! Продолжайте, генерал, – поспешно возразил мичман. – Коль пошла такая пьянка, освещенье ни к чему. Ночью, да притом ещё в обнимку с дамой и под шофе слушать такие ужасные страшилки сплошной кайф. Это, как я ощущаю, сплошной выброс адреналина. Не правда ли, друзья? Считаю ваше поголовное молчание убедительным знаком вашего согласия. Дослушаем наконец-то всё до конца, а то вон и луна уже спряталась за облака, да и ветерок-злодей задул не вовремя… а ведь всего несколько минут назад она сияла нежным серебристым светом. Свечи потухли, костёр еле-еле тлеет… кромешная темнота… чего только может не показаться.

Однажды вечером, за работой над рукописями новой книги, – продолжал генерал, – моё внимание привлёк какой-то непонятный шум. Описать вам я сего не могу: это не было похоже ни на звук, ни на стук, ни на пение… это был не голос человека, не вой животного, а какой-то странный звук, доселе мне не ведомый. Это больше походило на сигнал оповещения, но сигнал не земной, а какой-то сверхъестественный. Поэтому он меня не только поразил своим необычным тембром, но и, надо честно вам признаться, напугал, хоть я и не из робкого десятка. Я встал и, прислушиваясь, прошёлся по комнате. Звук был объёмным и тянулся ровно, протяжно и назойливо. Вдруг он исчез так же внезапно, как и появился. Я продолжал работать над рукописью, вслушиваясь в поочерёдно приходящий и уходящий непонятный, однообразный и протяжный голос. Какие-то невидимые нежные волны окружали меня, нежно ласкали и убаюкивали. Они то внезапно набегали на меня, то так же внезапно исчезали. Я был на вершине блаженства, но глаза стали закрываться, меня клонило в сон. Собрав в кулак всю свою волю и силу, я еле-еле добрался до постели и заснул крепким богатырским сном. Проснулся я свежим и бодрым часов через двенадцать. Так много я спал лишь в детстве. Прошло более полугода, как вдруг ни с того ни с сего эти звуки снова стали посещать меня по ночам. Сначала через неделю, потом через три дня, а потом ежедневно. Я свыкся с ними, мне стало их не хватать. Но однажды они исчезли. Работа не клеилась, настроение скверное, да ещё замучила бессонница. Слоняясь взад-вперёд по комнате, я случайно задел рояль, и нахлынули воспоминания прошлых лет. Нахлынули, и невольно из глубины души вырвалось: «Ли-и-за-а!» – и в тот же миг звуки вернулись, окружили, окутали меня своей незримой сетью. И потом, каждый раз, когда я призывал свою милую Елизавету, звуки становились яснее и чище, звуки пели, ликовали, и у меня на душе становилось светлее и радостнее. Всё, что я вам рассказал, это чистой воды правда, правда и то, что в день седьмой годовщины со дня смерти моей любимой Лизоньки, поздней ночью, когда я уже собирался ложиться спать, рояль сам заиграл «Ave Maria». Это событие заставило меня искать и найти разгадку этого явления. Я боялся сойти с ума, так как всё это без всяких натяжек можно было отнести к области невроза галлюцинаций расстроенного воображения. И, твёрдо уверовав в то, что в городской квартире мои странные видения прекратятся, я вернулся к бурной, но в то же время какой-то суетливой жизни. Так прошло более года. Я давно уже забыл о своих приключениях на даче, но однажды… – генерал вновь раскурил потухшую трубку, – когда я отдыхал на природе в обществе своих сослуживцев, зашёл горячий спор о сверхъестественных явлениях. Спор был долгим, горячим, но безрезультатным, так как никто не мог привести пример правоты своей точки зрения. Даже если бы мы съели ещё по шашлыку и выпили бы ещё бутылочку отменного «Хереса», ничего бы не изменилось. Было уже далеко за полночь, как и сейчас, луна спряталась за облака, а с моря подул свежий, чуть-чуть влажный ветерок, когда меня попросили изложить своё мнение.

«Я, безусловно, этому не верю!» – ответил я совершенно искренне, так как впечатления минувшего для меня уже не существовали. Но едва умолкли в воздухе мои слова, как вокруг раздались те же самые звуки и нашу лужайку секунды на три осветил яркий-яркий свет, каким-то чудом пробившийся через облака, а в шумных порывах ветра отчётливо слышалось: «Э-э-то я-я-я!!»

«Что это было? – с изумлением в голосе воскликнули все присутствующие. – Что это такое?» – они увидели и услышали то, что видел и слышал я, а значит, моя любимая Лиза достигла своей цели, сдержала своё обещание: пришла ко мне. И вот с той самой минуты я свято верю в существование духов.

Луна как-то неуверенно и сиротливо появилась из-за облаков, осветив взволнованные лица присутствующих. Под впечатлением услышанного заговорили не сразу, но через минуту вдруг каждый захотел высказать своё мнение.

– Такого рассказчика, как генерал, я ещё не слыхал, хотя всевозможных баек переслушал больше, чем селёдки скушал. Кстати, о селёдке: я её съел уже более ста метров, а до ухода в запас лежит на складе про запас ещё полтысячи деликатесных метров. Удалось убедить нас, держи краба, генерал, удалось пощекотать нам нервы. Этот рассказ надо опубликовать в нашей флотской газете, – возбуждённо проговорил мичман. – Жёны моих сослуживцев очень обожают такие истории. От страха у них мокрыми будут не только глаза… ёхарный бабай. Надо будет посоветовать дамам запастись памперсами.

– А вам это, очевидно, не по вкусу? – обращаясь к Александру, с ехидной ухмылкой на губах, задал вопрос мичман. – Но согласитесь, что в наш 21-вый век надо всё-таки дать, в конце-то концов, дорогу истине.

– Браво, мичман, браво! Да, надо дать дорогу истине! – поддержал Владислава генерал. – Но выслушайте меня до конца. Страшная история, которую я вам только что рассказал, есть чистой воды вымысел с огрехами и недочётами. Вспомните начало нашего разговора о спиритизме. Людмила была уверена в том, что я поддержу её, и… я, по мере сил своих и возможностей, старался оправдать её надежды. В этом помогло мне ваше легковерие, которое и есть самое главное основание того, что в головах людей укрепляется уверенность, я бы даже сказал, убеждённость в достоверности таких рассказов.

– Не шутите так, генерал, – растерянно промямлила Васильевна, укоризненно качая головой. – Не хотите ли вы взять свои слова назад? Ваш рассказ заставил меня поверить в существование не только каких– то домовых и барабашек, которые якобы живут в каждом доме, но и в то, что это был дух вашей покойной жены Елизаветы.

– Давайте всё расставим по своим местам. Мой рассказ – это плод моего воображения и фантазий. Вы хотели развить эту тему, и я попытался её изложить в придуманном по ходу нашей беседы сюжете. Я придумал себе даже жену, хотя не был ни разу женатым.

– Христофорыч, я вам не верю! – Неля удивлёнными глазами посмотрела на генерала. – Такой мужчина, мечта каждой женщины, и не женаты?! Не верю. Здесь что-то не так.

Всё так, Нелли, всё так, – генерал опять раскурил трубку. – Была у меня большая любовь. Любил я одну девушку, кстати, звали её Елизаветой, но она вышла замуж за моего лучшего друга, нарожала ему трёх прекрасных пацанов. Прекрасная семья, прекрасные взаимоотношения. Обоюдная любовь. За эти годы судьба сводила меня со многими женщинами, но второй такой Лизы я ещё не повстречал. Вот и остаюсь по сей день холостяком.

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ… мои батоны закипели, – присев на корточки, удивлённо вскрикнул мичман. – Лампасы есть, а жены нет… гарнир отдельно от котлет. Ну, генерал, ну, генерал… какой пример мне преподал! Это я обязательно возьму в свою жизненную копилку и буду учить других, что если врать, то врать так, чтобы сам в это мог поверить.

– Никогда бы не поверила, что наш всеобщий любимец такой враль… вернее, выдумщик и фантазёр. Как он лихо всё закрутил. Так закрутил, что мы все поверили, – качая головой, проворковала Натали. – Выходит, генерал, что вы нас просто ввели в заблуждение, а если сказать точнее, то обманули нас.

– А вы считаете, что более естественно верить всякому вздору и всяким небылицам, нежели допустить, что людям свойственно ошибаться в своих воображениях, тем самым обманывать других и даже… даже самого себя, – генерал опять раскурил свою потухшую трубку. – Я смог вовремя сам разоблачить свой обман, а как приходится легкомысленным людям, если они этот обман не распознали и распространяют его среди своих родных и знакомых, среди соседей и сослуживцев, принимая всё на слово. В наше время, как и во все другие времена, на подобные обманы и закона нет. А на нет и суда нет. Так что, друзья мои, я неподсуден. Любите и принимайте меня таким, каков я есть.

– Ну, нет так нет! – подвёл черту в затянувшейся беседе Александр. – Пора и по домам.

Внезапно налетел порыв ветра. Из почти что потухшего костра искры стали подниматься к небу. Вдруг ни с того ни с сего небо озарилось молнией, а от сильного раската грома под ногами закачалась земля.

– Полундра! Поднять якоря, – зычно завопил мичман, и все засуетились собирая свои пожитки, время от времени озираясь по сторонам и удивлённо всматриваясь в чистое и звёздное ночное небо, которое ещё минут десять назад всё было затянуто облаками. – По домам! – и все толпой двинулись в сторону спального микрорайона. Позади всех, отставая метров на двадцать-тридцать, шла, заливаясь нервным смехом, но прочно опираясь на руку мичмана, Натали. Китель она сбросила с плеч, ей было жарко, хотя с моря по-прежнему дул прохладный влажный ветерок, луна опять спряталась за облака. Темень, ни зги не видать, и какой-то непонятный шум сопровождал полуночных гуляк до самого подъезда дома.

Светлана Скакун

пос. Иноземцево, Ставропольский край

Чуть не зарубили!

Снится сон: за мною гонится мужик с топором. В ужасе просыпаюсь. Стоит раннее летнее утро. В доме подозрительная тишина. Только слышится стук топора во дворе и петушиное «Ку-ка-ре– ку». Прошлась по дому. Смотрю: в зале посреди комнаты стоит стол, на нем что-то лежит, накрытое белой простыней. Открыла, увидела мертвого полуторагодовалого братика. Он умер от приступов «младенской».

В ту пору мне было девять лет, когда дети друг друга пугали мертвецами и прочими страхами, ужасами, связанными с кладбищем, могилами. В общем, я, как увидела мальчика мертвым, да еще один на один в доме, стояла вначале в глубоком шоке, а потом, как рванула, крича, прочь!

Во дворе увидела дедушку за неприятным занятием. Он сколачивал гробик для мертвого малыша. Днем собрались люди. Вдруг появился отец. О похоронах сына он узнал случайно, так как пришел его проведать. И тут я вспомнила сон, в котором за мною мужчина гонялся с топором. В отце мальчика я узнала именно его. В зале было много народа. Папаша подошел к гробику. Стал обвинять дедушку и бабушку в смерти сына.

Скандал набирал обороты. Я незаметно для всех спряталась за огромный дубовый шкаф, который стоял, поставленный на угол комнаты. Спрятаться заставил увиденный ночью сон. А дальше все шло, как в фильме ужасов. В руках отца ребенка неожиданно оказался топор, и с ним он начал гоняться за всеми, кто попадался на пути. А я сидела за шкафом и тряслась там от происходящего кошмара. Я воспитывалась у дедушки и бабушки после смерти их дочери. Им я заменила её. Так вот этот взбесившийся папаша орал: «Где ваша внучка? Пусть тоже умрет, как мой сын!»

Искал меня, но никто не знал, где я. Из зала все разбежались, а я опять один на один осталась с мертвым мальчиком, дрожащая за шкафом, но боялась выбежать, так как меня мог зарубить топором папаша умершего братика. Мать ребенка была в это время в Грузии. Приехать на похороны не смогла.

Помню, приехала милиция, скорая. Пока суть да дело, я такого страха натерпелась, что и сейчас без содрогания не могу вспомнить. Однако, спасибо сну. Если бы не он, может, меня и в живых не было на сегодняшний день. И некому было бы поведать эту историю.

Судьба

Не верить в рок судьбы

С коварною приметой,

Ни в вестников борьбы

Добра со злом при этом —

Такая была глупость

С туманной пеленой,

Воображенья – тупость,

Расплата – головой!

Или своей, или того, кто от тебя зависим.

Проникать в законы пространства и времени дано не каждому. Но любому поступают предупреждения о наступающей беде или о предстоящем крупном событии в жизни. Необходимо к этому прислушиваться, так как это поможет мягче, легче пережить горе.

Я хочу рассказать о том, что судьба есть у всего живого, на личном примере. Например, у птиц тоже.

Весной муж принес птенца стрижа. Он мог погибнуть. Из Интернета выудила всю информацию о содержании и особенностях этого вида птиц. Кормила только мясом, давала кузнечиков, благо рядом полянка была, а их там была – тьма. Птенец оказался чудом природы. Корм принимал из рук. Любимое место – сидеть на плече. У кошки любил искать на брюшке блох, выщипывать шерсть. Клевал её в нос. Кошка его не трогала, так как в доме у нас всегда досматривались обиженные природой птицы и животные. Она привыкла к этим незваным квартирантам.

И вдруг мне снится сон: будто соседка дарит красивую деревянную клетку для стрижа. Я поняла, что сон – к гибели птенца! Я приняла решение: из клетки его не выпускать, при этом соблюдать все требования по содержанию, а на свободу хотела взрослого выпустить, сейчас было рано, слабо летал!

Ушла в магазин. В беседку, густо обвитую виноградом, повесила клетку со стрижом. Мать попросила присматривать. Вернулась через полчаса. Наш стриж был мертв.

Сквозь сетку клетки сойка удосужилась клюнуть его в голову на глазах матери. Она не успела даже сразу сообразить, что произошло. Подлетела сойка, стриж громко закричал и умолк. Сойки к нам никогда не залетали раньше.

А ведь за три дня было предупреждение! Приснившийся новый домик: деревянная клетка для стрижа, это был тот же гроб, вернее – его смерть.

Я поняла, от судьбы трудно уйти, даже тем, кто принадлежит к животному миру. Я ни на минуту не должна была оставлять птицу одну.

Её жизнь была в моих руках. Но все было предопределено свыше. А предупреждение было в форме энергетического импульса из будущего, как свершившегося факта. Прислушивайтесь к себе чаще. Будьте в гармонии с окружающей действительностью и высшей реальностью, не всегда доступной пониманию.

Нарочно не придумаешь…

Однажды мы всей семьей решили: «Пора покупать машину».

Деньги откладывали, да мать немного подкинула, проблем с ними на пути покупки машины не было. И вдруг соседка нашего дома стала продавать свою половину. У неё уже были покупатели, но в самый последний момент понадобилось наше письменное согласие, так как в доме на двух хозяев мы имеем право первых покупателей.

Мужу говорю: «Давай вместо машины выкупим вторую половину дома?»

Что вы! Разве может мужик расстаться даже с мыслями о машине, если уже почти видел её у себя во дворе?

Вот тут-то и началось. Снится мне сон, что в каждой из половин дома стоит по одной литровой банке, наполовину заполненной сметаной. При этом раздается голос: «Ну, слей же сметану в одну банку! Ну, слей же сметану в одну банку!»

Я проснулась, говорю мужу: «Мы должны выкупить остальную часть дома, мне даже сон приказывает слить в целый дом две его половины».

– Нет, будем брать машину!

Утром я не стала подписывать документы соседке о том, что мы согласны с продажей её половины дома кому угодно.

Ночью снится тот же сон. Повторяются слова: «Слейте сметану в одну банку!».

На третью ночь голос с угрозой произнес, если не сольем сметану в одну банку, то старик Антимир нас накажет.

Дело почти дошло до развода. Кончилось тем, что плакала машина, так как выкупили вторую половину дома.

И сейчас: весь дом наш, а позже появилась и машина. Я все время благодарю того ангела – хранителя семейного очага, который настоял на этом жизненном варианте.

Мистические истории происходят во всем мире, но я ограничусь своими удивительными событиями.

Относитесь с уважением к навсегда ушедшим. Наказание

Меня вырастили бабушка и дедушка. Ничего никогда для меня не жалели. Дед твердил, сколько его помню: «Запомни, внучка, главный Бог – это совесть. Будешь по совести жить, то все заповеди Библии будут выполняться тобою, независимо от твоего вероисповедания».

Выросла я от его мудрых нравоучений такой, какая есть. В жизни ни на что не жалуюсь. Ушли друг за другом в мир иной мои старички-родители. Вышла замуж. Однажды свекровь начала рассуждать о дедушке: «Он был очень жаден. Однажды не дал мне сорвать сливы с этого дерева». И в таком духе плести Бог знает что. Не хочу повторять глупости.

– Мама, да что вы такое говорите? Он же при жизни мне дарственную оформил на все, что имел. А ведь у него есть и сын, и дочь. А внуков сколько! И сейчас вы хаете его, а ведь мы живем и пользуемся его добром. Грех такое говорить. Если вы будете наказаны свыше, я не удивлюсь.

Разговор был утром. Тут же я уехала на работу.

Вечером прихожу домой. Батюшки, что это с моей свекровью?

Колено разбито, голова перевязана.

Рассказывает, что внутренняя дверь между смежными комнатами неожиданно как откроется и как ударит её, да так сильно, что она пролетела через всю комнату. При этом и головой, и коленом так ухнулась, что не поймет, как вообще живой осталась.

Я удивилась. Ветра не было. Дверь никогда сама по себе не открывалась. Сквозняков не бывает. И тогда я ей выдала: «Нечего было утром покойного дедушку и память о нем оскорблять своими глупыми разговорами. Я вас предупреждала. А теперь сами видите, как он вам отомстил».

Сейчас моя уважаемая свекровь никогда не позволяет себе такую вольность. Вот такая поучительная история, на грани с мистикой, произошла в нашем доме.

Как это произошло?

На днях вечером со мною произошла странная вещь. Моя свекровь – свидетель. Я вышла на порог, смотрю на небо, звезды, которые добросовестно пасла луна-пастушка – сплошная идиллия. Было от луны очень светло.

Свет над порогом не стала зажигать, мне от души хотелось любоваться первозданной красотой, а если учесть, что в цветах перед порогом всё утопало, и аромат цветущих роз дополнял блаженное впечатление от летнего вечера, то я расслабилась. Вдруг свекровь попросила срочно что-то помочь ей сделать, что – это не важно, главное, что я резко отреагировала, поспешила с высоких ступенек и… полетела вниз. Мне казалось, что лечу вечность, мысль пронзила, как молния: «ОПЯТЬ!»

Опять сломаю руки…

Но ничего подобного, чувствую, что я мягко падаю. Я как бы была кем-то положена, а затем поднята. Естественно, ни ушиба, никаких ссадин, удара, боли, страха, что упала, не было, а было огромное удивление: «Что это? Может, кто это помог мне? И за что? Что я такое в жизни сделала, что меня невидимка поддержал?»

Свекровь видела мое замедленное падение. Спросила: «Как тебе удалось так красиво, как бабочка, лететь? Почти упасть и аккуратно встать?»

Еще одна странная особенность меня не перестает удивлять.

В наших местах очень много водится клещей. Я специально теперь держу много котов, которые собирают с утра пораньше эту нечисть, затем я хожу по саду, ничего не боясь. Раз в три дня я брала каждое животное, надевала перчатки, пинцет и проверяла наличие этих «бяк».

И вдруг на днях я почувствовала, что стоит взять в руки кота, как я сразу чувствую, есть у него или нет клещ. Удивительно. Свекровь – свидетель. А чувствую, как будто мне сигнал об этом идет внутренний.

Очень чувствую двуличное отношение к себе или просто потребительское. От таких людей меня отталкивает какая-то сила, как от больных чумой. Иногда приходится бороться с собою, чтобы переломить мнение извне.

Насчет того, что падала и вдруг как полетела и встала, может, так можно объяснить?

И всё гораздо проще. Во время войны люди переплывали Днепр, не умея плавать. Переплывали на плоту. Попадал снаряд. Люди от страха вдруг с легкостью начинали плыть. Ученые установили, что от страха действительно удельный вес тела становится намного меньше, поэтому вода выталкивает на поверхность. Есть даже пословица: «От страха душа вылетела из тела!»

А я, когда начала падать, очень испугалась, что руки сломаю по новой. Вот и произошла ситуация, что легче стала и удержалась, пролетев, не упав.

А есть случаи, когда верующие поднимались над полом во время службы. Здесь не страх, а медитация помогла этому явлению. Саровский где-то на полметра от земли мог парить. Он просил монахинь не оглядываться и шел всегда сзади. Но они видели, что он иногда не шел, а будто скользил над дорогой.

Над этим явлением ученые давно ломают голову. Ю. Лонго мог на метр подниматься над полом. Была по телевизору передача, и он это демонстрировал.

Вот такая небольшая мистика иногда сопровождает меня.

А вам слабо?

Каждый человек от природы обладает определенными данными. Одни являются типичными для всех: умение видеть, слышать, любить, ненавидеть, испытывать страх и так далее. Однако есть люди, которые озадачивают нас своими индивидуальными особенностями.

Куда их отнести с этим даром? К людям, которых искушает нечистый, или к людям, обладающим божьим даром? Решайте, читатели, сами, т. к. я ставлю вопрос ребром перед Вами, не зная на него ответ.

За примером далеко бегать не надо. У меня никогда не бывает проблем с поиском той или иной вещи. Просто, если мне необходимо взять предмет, а его кто-то из домашних положил куда-то, то стоит мне сосредоточиться, как в комнате на мгновение исчезают все вещи, при этом остается только нужный мне предмет. Это длится доли секунды, но вполне достаточно, чтобы я запомнила его местонахождение. Затем опять всё на свои места мгновенно возвращается, а я спокойно подхожу, убираю стопку газет, а под ними, скажем, беру искомую вещь.

Мужу я сказала: «Если захочу, то даже могу знать, где ты в любой момент находишься и чем занимаешься!»

В этом моём даре или наказании убеждались не раз. С одной стороны мне это импонирует, а с другой пугает, так как после у меня повышается немного температура и знобит. Длится последующее состояние около трех часов.

А ВАМ СЛАБО?

Случай на кладбище

Сегодня я расскажу о том, что со мною произошло на кладбище.

А начну издалека. У меня умерла бабушка, вернее, моя мама, так как она меня воспитала и вырастила. Похоронили, а через год на её могиле установили памятник.

Рядом с могилой бабушки была могила священника. Он был когда– то репрессирован. Семьи, родственников у него не было. Похоронило его государство, точнее, работники собеса.

Могила священника была в запущенном состоянии. Это был заросший травой холмик, деревянный крест сгнивал, и люди время от времени его меняли на новый деревянный.

Я решила принять живое участие в том, чтобы могила была ухоженной. Поставила надгробный памятник, посадила в гробнице памятника цветы, а вокруг все зачистила от травы. Каждый год приводила в порядок и его могилу, и мамину.

Если заказывала службу по усопшим, то в списке, который подавала служке, указывала имя священника, а затем перечисляла своих родственников. Фактически я его как бы считала членом своей семьи. Вчера я пошла на кладбище, чтобы положить цветы на могилу мамы в честь её дня рождения. Могила была немного не в порядке, я привела все в норму. Затем увидела, что и могилу священника надо тоже привести в порядок. Я нагнулась и стала вырывать и выпалывать траву.

Вдруг я почувствовала, что кто-то смотрит на меня, при этом я даже почувствовала дыхание присутствующего. Оглянулась. О Боже, что я вижу? На могиле матери, рядом со скамейкой, стоит священник. Он был в черном одеянии, на голове черный убор с длинными концами, на рясе находился большой серебряный крест. На ногах черные ботинки. Он молча смотрел на меня. Вокруг не было ни души. Все, казалось, замерло. У меня сперло дыхание. Во рту от страха пересохло. Все молитвы вылетели из головы. Даже кричать я не могла, меня парализовал страх. Ощущение, как будто отнялся язык. Волосы встали дыбом.

Это длилось с минуту. Затем на моих глазах он рассеялся. Пропал. Мне стало дурно. Я думала, у меня рассудок помутится. Ноги стали ватными, я быстро стала уходить с кладбища. Если раньше домой шла по балке, то тут поспешила по широкой дороге, чтобы ближе держаться к людям и подальше от кладбища.

Домой пришла в 18.00. Слегка начало темнеть. От страха меня начало знобить. Позвонила подруге. Она сказала: «Это был сатана в образе священника, поэтому ты его так испугалась. Если бы был священник, ты бы и молитвы вспомнила, и так не испугалась». В субботу пойду в церковь. О случае со мною расскажу попу. Может, он мне поможет советом.

А теперь мое личное мнение. На кладбище много блуждающих душ, неумиротворенных своим уходом из жизни. У кого-то остались дела, у кого-то расчеты с теми, кто их обидел.

Появившийся священник, возможно, был похоронен без панихиды, без погребального обряда, поэтому появился, видя, что я выполняю элементарный долг по отношению к из мира ушедшим.

Как бы то ни было, но я хочу для священника заказать погребальную службу. Одна я больше в жизни на кладбище не пойду и другим не советую. И вообще, в мире столько необъяснимого, что лучше, «не зная броду», не соваться на кладбище. А цветы я успела бабушке положить и навести порядок на двух могилах: её и у священника.

Меня волнует еще один вопрос: почему я вижу то, чего другие не видят? Почему меня этот потусторонний мир так пугает? Я боюсь уже саму себя. Вечно что-то новое открываю в себе и ломаю голову…

Я всегда знаю, когда придут гости. Я всегда знаю, когда умрет кто– то на улице или у нас из родственников. Даже смерть животных у себя знаю заранее.

А мертвых видела не раз в виде призраков. Первым увидела дедушку в первую же ночь после похорон, в три часа утра. Как я заорала, когда поняла, что мы его похоронили, а он тут околачивается. Все подскочили, а в комнате спало шесть человек. Когда призрак дедушки исчез, раздался глухой стук. Это и муж услышал, а я, помню, закричала: «Это крышку гроба он за собой захлопнул!»

Хотите верьте, хотите нет. Только из своей жизни рассказываю истории.

Чужих мистик мне не надо, у меня и от своих историй скоро крыша

Марина Сливко

г. Могилев, Беларусь

Космическая фантазия

В безбрежном космическом море,

В объятьях звезды своенравной

Плывет в безвоздушном просторе

Планета с названием странным.

Ее называют Венера,

Богиней Любви величают.

Окутана облаком серным,

В печали она утопает.

Прошли миллионы столетий,

Умчались в безбрежные дали

Те годы, когда на планете

Иные ветра бушевали.

Как радостно пели метели,

Снегами ее укрывая,

Задорно звенели капели,

Весеннее солнце встречая,

Как дети резвились, купаясь

В ласкающих волнах прибоя,

Счастливо судьбе улыбаясь,

Как жили тут люди без горя,

Планета теперь вспоминает,

Но нет ей дороги обратной:

Судьба за ошибки карает,

Взимая налог многократный.

…

Давно, на заре мироздания,

Заброшен межзвездною бурей,

Принес к нам живые создания

Кораблик, от ржавчины бурый.

У Солнца в планет хороводе

Собратьев напрасно искали:

Хоть радугой красок в природе,

Но полным безмолвьем встречали

Тела в этой звездной системе.

Не радует это скитальцев.

С другой стороны, без сомненья,

Готовы принять постояльцев

Планеты, ближайшие к Солнцу.

И создан был Рай на Венере:

Приборы сказали, что воздух

Особый в ее атмосфере —

Несет существам он блаженство.

И будто скитальцам в угоду,

Плодов и цветов совершенство

Дарует бессмертье народу.

И жизнь потекла в наслаждении

От полного братства с природой.

Детишки росли в убеждении,

Что в счастье пройдут все их годы.

Века потекли за веками.

Обжиты все суши и воды.

Отдавшись души воспитанию,

В согласье живут все народы.

Как долго, не знаю, планета

Гостей у себя принимала.

Но тяга к познанию Света

Отдельных людей обуяла.

Опять возводились ракеты,

Как предков далеких наследье.

И в космос направив корветы,

Они покидали бессмертье.

…

Осели одни на планете,

Что названа была Землею,

И до предначертанной смерти

Трудились тут с чистой душою.

Хоте дальше от Солнца летала

Земля, по сравненью с Венерой,

Но был для людей очень малым

Воздушный барьер атмосферный.

И Солнца лучи, проникая

Сквозь зыбкую эту преграду,

Не только людей согревали,

Несли им старенье в «награду»

За подвиг Земли освоенья.

За их отреченье от Рая

Их души терзали сомненья.

На грешной Земле пребывая,

Тяжелым трудом добывая

Свой хлеб и с природой сражаясь,

В душе своей что-то теряя,

Все ниже они опускались.

Забыты науки и предки,

Утеряны знанья в погоне

За плодом растения терпким,

За грибом сухим или корнем.

Тут стал человек мясоедом:

Нужда изменила сознание.

Живя на Венере, об этом

Никто б не подумал заранее,

Что жизнь на Земле так меняет,

Привносит свои коррективы.

Да! Много они потеряли,

Меняя планеты-квартиры.

…

Другие ракеты помчались

К планете с сиянием красным,

И людям она показалась

Созданием грозно-прекрасным.

Тут кровь в жилах просто кипела,

От страсти душа бушевала,

Воинственная атмосфера

К войне с кем-нибудь призывала.

Одной одержимы все целью,

Одною мечтой непременной —

Чтоб зорко следить за мишенью,

Добиться карьеры военной.

К созданию супероружия

На Марсе шли долгие годы,

Черпая все, что было нужно,

Из Марса богатой природы.

Пока на Земле голодали,

Лепешки пекли из кореньев,

На Марсе войска создавали,

Готовясь идти в наступленье.

Им мирная жизнь на Венере

Покоя никак не давала.

Направлены пушек прицелы

Туда и глаза генералов.

Во имя войны марсиане

Свой первый набег совершали,

Сады на Венере сжигали,

Селенья людей разрушали.

Но силою мысли и воли

Отбились народы Венеры:

Сковали немыслимой болью

Врагов, и взорвали их нервы.

С позором ракеты вернулись,

Неся обезумевших в боли.

От вида их все ужаснулись,

Но ярость вскипала все боле.

Не раз еще Марса посланцы

Несли разоренье и беды.

С завидным в бою постоянством

Венера держала победы.

И тут подоспела идея,

Явил ее мозг воспаленный,

Как, малую силу имея,

Создать катаклизм грандиозный.

Мы, к счастью, еще не достигли

Больной их науки развития,

Поэтому, как все свершили,

Сейчас не смогу объяснить я.

Но только однажды сорвали

С орбиты несчастной Венеры

Три спутника, их разбросали,

Нарушив все связи Системы.

Один превратился в планету,

Ближайшую к Солнцу, – Меркурий.

Других двух уж нету на свете,

В звезды нашей пламя нырнули.

Народ на самой же Венере

Погиб весь в парах ядовитых,

Что вырвались, будто бы звери,

Из недр ее, бурей разбитых.

Но Марс не отметил победу,

За грех потерпел наказание:

Сорвало с него атмосферу —

Вот был результат состязания.

И только Землю «пощадила»

Гигантская буря в системе:

Её наводненьем облила

И… смыла людское все племя.

Об этом слагают легенды —

Как Ной, генофонд наш спасая,

Построил Ковчег и сквозь беды

Прорвался, Потоп проплывая.

…

Идет к завершению повесть,

И нет в ней интриги любовной,

И тех нет давненько, чья совесть

Повинна во всем, безусловно.

Погибло великое племя.

Одно только есть утешенье:

Посеяно разума семя

Людского им было на Землю.

Но вот что волнует безмерно

И спать не дает мне спокойно:

Что движет людьми – непременно

Устраивать глупые войны?

Юрий Табашников

г. Барнаул, Алтайский край

Гретхен и Эльза

Давно это было. И я молодой тогда был. И люди, с которыми я рос, тоже ещё молодыми в то время были. И лес, который вы видите каждый день, и горы…

Жила в то время в нашем селении девочка по имени Гретхен. Она старше нас была, и мы, совсем ещё юнцы, обходили её стороной. Но вот случился в её доме пожар. Огонь полыхал такой, какой я и не видел больше никогда. Всю улицу зажёг он, и вся деревня сбежалась на борьбу с ним. Когда пожар потушили, то оказалось, что из всех живших на той злосчастной улице спаслась одна только Гретхен. Маму и папу, сестру и брата, всех дружных соседей забрал в своё царство жадный огонь, чтобы целый век мучить, и одну лишь Гретхен удалось вырвать из его цепких объятий. Но как она изменилась! Огонь отдал её людям, но успел забрать у девочки слишком многое. Ему мало было всех родственников и друзей Гретхен – вдобавок к бедам девочки он присвоил себе ещё и её красоту. Кожа у неё сделалась больной и красной, а сама она стала даже передвигаться с трудом. На лице у девочки выросли такие безобразные наросты, что нельзя было без страха смотреть на неё.

Хуже всего было то, что при пожаре погибли все родные, которые жили на одной улице. Некому стало заступиться за девочку, некому было покормить и пожалеть. А мы в то время молодые были, весёлые и злые. Рано утром появлялась обезображенная Гретхен на улице вместе с двумя неведомо каким чудом уцелевшими, а теперь такими же бездомными и никому не нужными собаками. Гретхен подходила к каждому дому и, постучав в чужие двери, просила накормить. Мы же бежали за ней и бросали в неё зимой снежки, а летом куски земли и грязи. И всей толпой кричали в спину, дразня девчонку: «Гретхен-плакса», «Гретхен– страшила!». А она лишь тихо плакала и ругалась. И ещё смотрела на нас недобрыми глазами сквозь свою страшную маску. Но вот собаки.

Две огромные бешеные собаки чувствовали, что мы задевали хозяйку, и бросались на нас, готовые разорвать за свою Гретхен меня с друзьями на части. Мы с криком убегали. Такая забава продолжалась бы долго, но в один прекрасный день собаки Гретхен догнали одного из нас – малыша Клауса и сильно искусали его. Отец Клауса отнёс своего сына домой, а потом вернулся, чтобы убить собак Гретхен. Гретхен-плакса упала перед ним на колени и просила не трогать псов, но он оттолкнул её и убил обоих. Я слышал, как взвизгнул сначала один, а затем второй. Вскоре появился отец Клауса с топором в руках, с металлического лезвия которого на землю капала кровь. Несмотря на нас, испуганных ребятишек, он прошёл мимо. Когда он достаточно далеко отошёл от нашей компании, то вдруг обернулся и осыпал нас упрёками: «Куда вы смотрели? Почему бросили одного из вас?». Мы молчали и стыдливо рассматривали землю. А что можно было сказать в ответ?

Утром следующего дня Гретхен ушла в лес. Все в нашей деревне боялись нашего большого леса. И Гретхен очень боялась его. В нём всегда было что-то зловещее. Он поглотил многих охотников и путешественников, а мы в отместку вырубали и выжигали его силу, дерево за деревом.

Гретхен, убегая от людей, забралась в самую чащу и нашла там такую же одинокую избушку. Не знаю, кто в ней жил и когда, но человек, который поселился один в лесу, вдалеке от людей, был точно не в себе. И под стать такому человеку оказалась и избушка, вся пропитанная запахом зла. Может быть, это был сбежавший от герцога убийца, а может, и злой колдун, сотворивший немало горя.

В новом месте Гретхен никто не трогал, и она стала жить в старой избушке. Девочка питалась ягодами и гнилыми желудями и всё время, пока не спала, плакала и причитала. С каждым новым днём она всё больше ненавидела жителей нашего поселения и вообще всех людей на свете. Она призывала проклятия на голову каждого из нас, вспоминая всех по отдельности. Гретхен желала всем смерти, и её злые слова разносились по огромному лесу, а если им удавалось подняться выше деревьев, то ветер подхватывал проклятия и приносил в нашу деревню, бросая их в лицо тем, кому они были предназначены. Животные, которые тоже не очень-то любили людей, услышали слова отверженной. Они стали сотнями приходить к её домику и, усевшись вокруг, слушали страшные речи, иногда, в виде согласия, подвывая крикам Гретхен. Однажды мне удалось подобраться к её домику, но увидев ужасное представление, я, не останавливаясь, побежал и не смог остановиться до самого своего дома…

Животные, услышав Плаксу, приняли её. А потом принял Гретхен и лес. Он тоже очень не любил, людей и, право, было за что. Он поддакивал ей, шумя кронами деревьев, и каждое утро полевые мыши и ежи приносили к порогу её дома дары леса. Вскоре случилось кое-что похуже. Слова Гретхен услышали те, кто с нами не живёт. В один прекрасный миг призраки двух убитых собак явились к Гретхен, и она была счастлива в тот день. А затем появился сам Нечистый и, напоенный кровью Плаксы, заключил с ней Договор. Он дал ей Силу, он дал ей Волю, а взамен забрал её душу. Душа уже не была нужна Плаксе, одна ненависть осталась у неё внутри, и ей одной она продолжала жить.

Одним утром, как было обещано, к Плаксе пришла Сила. Она, как всегда, роняла свои слёзы, и вдруг одна из её слёз, упав на землю, превратилась в огромную, в полчеловека, жабу. У жабы выросли очень острые когти и большие ядовитые клыки. Жаба появилась не одна. Каждая слеза с этого момента, падая на землю, обращалась в страшную жабу. Скоро жабы в своём жутком воинстве образовали сотни и тысячи. «Мы готовы, мама! – кричали они. – Мы готовы, любимая мама, веди нас на людей!»

Когда жаб собралось очень много, Гретхен повела свою армию в поход. Большой и страшной массой двинулись они по лесу, и лес принялся помогать им. Деревья расступались, пропуская воинов Гретхен, а следом шли все животные леса, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

На окраине леса воины Гретхен встретили отряд людей герцога, преследующих разбойничью шайку. И разбойники, и одетые в броню солдаты герцога в несколько мгновений были разорваны на куски огромными жабами. Покончив с воинами, они обрушились, как наказание Господне, на нашу деревню. Люди пытались бежать, но жабы быстрыми прыжками легко догоняли беглецов и убивали их. Многие хотели спрятаться в домах, но жабы выламывали деревянные двери. На меня, тогда совсем ещё мальчишку, напали сразу два страшных создания. «Ну-ка стой, паренёк», – сказала одна из жаб, но я не послушался и побежал.

Не знаю, каким образом мне удалось убежать от опасных противников, но очнулся я возле дома Эльзы, который стоял одиноко на пригорке. Все оставшиеся в живых жители деревни с надеждой собрались у одинокого дома. Никто не знал, откуда была родом Эльза, но говорили, что она последняя представительница древнего и странного народа, уничтоженного дедом нашего герцога. Она пришла к нам в деревню очень давно, и мой дед показывал её моему отцу, когда тот ещё только учился говорить. Долгое время, много десятков лет подряд, с помощью Богом проклятого колдовства она сохраняла свою юность и свежесть. Ещё она владела магией Слова. Иногда Эльза могла выйти на улицу и тихо запеть. И тогда собаки превращались в камень, а птицы падали с небес. Стоило же ей замолчать, как снова всё оживало. Мы часто спрашивали себя: а что будет, если Эльза запоёт громко?

«Эльза! Эльза! Помоги!» – закричали все мы, и Эльза, как всегда прекрасная, вышла к нам из своего дома. Она увидела наступающую, скачущую по улицам и крышам армию Гретхен и тихо запела. Незнакомые слова звучали всё громче, громче, и все люди внезапно лишились сил, потеряв возможность даже шелохнуться. А Эльза пошла в наступление на воинов Гретхен, и они, один за другим, принялись лопаться, разрываясь на мелкие куски.

На краю леса стояла Гретхен и всё плакала и плакала, производя на свет новых чудовищ. Здесь её и заметила Эльза. Эльза пошла к ней, оставляя за собой покрытую слизью землю, и Гретхен, не выдержав, отступила перед силой Эльзы. Она отступала всё глубже и глубже в лес, а Эльза следовала за ней всё дальше в чащу.

Через некоторое время мы ожили, повалившись на землю. Затем убрали наши жилища и похоронили павших. Но Эльза так и не вернулась из леса. Постепенно нашу деревню, не зная её истории, облюбовали торговцы императора Карла, и наше поселение разрослось в шумный город. Всё это время Эльза находилась в лесу, и едва Гретхен начинала плакать, Эльза принималась петь.

Давно всё это было…

Но я знаю, что когда силы покинут Эльзу, когда она заболеет и прекратит петь. Тогда спаси Господи ваши души, детки мои.

Наталья Тамамян

г. Москва

Зеркала

Ну какая это трагедия? – приподнимая бровь. – Комедия, интермедия, в крайнем случае – корь. Ты не понимаешь своего счастья – не отражаться в зеркалах. Ты их боишься? Откуда в тебе этот нездешний страх? (вкрадчиво) Попробуй. Хочешь – венецианские, старинные, с кружевом патины по всему стеклу? Хочешь – бронзовые, недолговечные, словно выплавленные в аду? Потемневшие, как кожа мулаток под знойным солнцем далеких стран. А может, серебряные, дрожащие нездешними волнами, как океан? Или вот, держи – это Лимож, 17 век, совершенство стекла, фарфор.

Ну что ты бледнеешь?

Давай – уговор! Если ты дорожишь нашей дружбой, если тебе дорог наш милый мирок – дай зарок: загляни хоть разок в него, прикоснись хоть мизинцем, чуть-чуть. Вот увидишь, дружок, отраженье не страшно ничуть. Протяни мне ладонь, держи… Ах, на мраморный пол… Как же я неуклюжа, пропал мой Лимож. Уронила нечаянно. Жалко. Осколки.

Не трожь!

Ты, бедняжка, порезалась, вот мой платок, изволь.

Но… Постой, я не верю глазам!.. у тебя… амальгамная кровь.

Леди Зеленых Холмов

осколки памяти…

И ты ходишь по этой земле, не мечтая, и помнишь-то через раз. Раз в три года ты видишь во сне зеркала, край одежды, разрез своих глаз. Просыпаясь от звука нездешнего в серой ночной тиши, в голове ускользающим образом – зелень Холмов и ши.

На Холмах все заснежено, входы и выходы замело. А в Зеленых Холмах все затихло на зиму, медовый сон. Лишь старинной монетою солнце, как серебро, посылает лучи на снег, огибая спираль времен.

Тронный зал так натоплен и пуст, и горит камин, отражаясь живым огнем по дуге в глазах. В тонких пальцах, сжимающих теплый бокал с вином, заключается сила, которой не встретишь, увы, сейчас.

Остановлено время, затих быстрый бег коней, и Благая Охота и Дикая где-то на гранях снов. Вы-ды-хаешь, сложив бремя власти один раз в год. Ощу-ща-ешь дыхание ночи и силу слов.

А напротив сидит, улыбаясь, у ног твоих, Кто сильней и верней среди всех бесконечных миров. Только с ним ты возможна. Сильна, как река. Ясна. Только Он знает силу твою и твоих даров. Так неспешно течет разговор под бокал вина, так усталость уходит под землю и дальше, вниз, прорастая теплом этой ночи весной в разлив. И горит от распахнутых крыльев твоя спина.

Ты осталась бы здесь, в этом зале, где светит в ночи камин, обвивая руками бокал, где вино Холмов. Где на стенах, среди гобеленов, полотна картин. Где касание пальцев нежней, чем касанье шелков.

Так не хочется в мир, где ты снова без памяти, вкось.

Так не хочется в свет, где в тебе стекло-боль насквозь.

Только жемчугом слезы, беззвучно к ногам, из глаз,

под слова: «Не сейчас, моя Леди. Не время.

Увы.

Не сейчас…»

Такая белая, такая твоя

Среди всей этой кутерьмы, которой вечно с утра навалом, ты не замечаешь, как вырастают клыки и белая шерсть окутывает покрывалом. Не замечаешь, как внутри ощеривается Она – белая и уставшая, чуточку сонная, чуточку злая. Возводящая между мирами мосты и рвущая горла за свою, за дикую стаю. Не замечаешь за ворохом дел своей жажды снежного леса или полей: Салимов Удел. Сайлент Хилл. Мир остыл. Мир заснежен и бел, остр, как кромка снегов. Но когда жар костров превратится в биение сердца, сквозь снега и пески, сквозь глаза и виски, что подернуты пленкой былой остроты, в мир посмотрит Она.

Такая белая.

Такая твоя.

Владислав Тарарыв

г. Белгород

Лое

Ждёт у оконца девица,

Ждёт девица, дивится,

Что ж милый к ней не едет?

А милый к ней не едет,

Ведь в небе солнце светит!

Пока на небе солнце,

Что делать у оконца?

Сборы длились недолго. Над прапором с символом треноги в крепости Гарант велел укрепить белый вымпел с зелёной полосой, символ отъезда. Дувший с востока ветер расправил полотнища и просигналил окрест, что Полковник Гарант собирается в дальнюю дорогу. Тут же к воротам крепости набежали тётки, гомонящие про войну. Их успокоили, объяснили, что командир отбывает за подкреплением и что война не случится без Полковника. Прискакали и главы местных родов под защитой Империи. Для них сигнал. Гарант побеседовал с каждым, пожал руку и представил Агриполка в качестве полковника.

В отличие от многих своих офицеров и даже нижних чинов, Гарант семьи не имел, на сборы оказывался лёгок и привычен. Немногочисленное имущество своё он запер в сундук, а ключ передал в канцелярию. Наведался к матушке Мартине, содержавшей увеселительное заведение, попрощаться да приказал ей позаботиться о белье и стареньком мундире.

Агриполк объявил построение и торжественно проводил командира под дудки и барабаны.

Трое конных выехали из крепости и отправились на запад. Затем Гарант и Семён повернули южнее, а посыльный севернее, в губернский город.

К вечеру ветер стал меняться с восточного на южный и принёс запах дыма и гари.

– Семён. Сдаётся мне, что несёт к нам с юга пожар. Степь горит.

– Да, господин полковник, мне тоже чудится, – Семён влез на круп лошади и осмотрелся. – Точно, дым. И птиц-то… Разрешите на горку въехать, заслоняет.

– Айда…

С горки след пожарища стал более заметен. Животные мелкие и покрупнее волной бежали от огня. Хищные птицы собрались со всей степи и зорко наблюдали с выси. Время от времени сокол или ворон настигали зазевавшихся травоядных или их детёнышей. Кому беда, кому мать родна…

Сильный восточный ветер пригнал огонь ровной полосой, вогнав пепельный клин ровно между Прилойской и Шквардовской крепостью. И теперь, повернув направление на север, огонь широким фронтом наступал в сторону покидаемой Гарантом крепости.

– Семён. Видно, вернуться тебе к жене раньше срока придётся.

– Поворачиваем, господин полковник?

– Ты поворачиваешь. Пересаживайся на вторую лошадь, да имущество перекладывай на мою, вторую. И дуй в крепость не останавливаясь. Передай, что пожар в степи. Пускай пропашут борозды вокруг, а то погорят. А успеют, так пусть пашут в обе стороны насколько хватит сил. Лошадей в крепость, а баранов и быков, похоже, уводить надо. Пастухам виднее. Да передай Агриполку, чтобы выслал гонца на север, в Испару. Если ветер не прекратится, то пожар может и до них добраться. Исполняй!

Семён спешно перевязал свои мешки и ранец на свежих лошадей.

– Господин полковник, разрешите мне своего второго ребёнка в вашу честь назвать!..

– Разрешаю, поторапливайся! – Гарант стегнул лошадь под дьяком, и та с места рванула в обратную дорогу.

До реки оставалось совсем недалеко. Но переправа находилась гораздо южнее. Перестоять в воде – единственный шанс выбраться из передряги. Полковник влез в седло, взглянул в сторону пожара и без излишнего рвения направил лошадей на северо-запад. И от пожара, и в сторону реки. Ветер пока не сильный, есть шанс.

На памяти степь горела редко. Кочевники никогда не оставляли открытый огонь. Пограничники вели себя так же. Огонь – беда. В этом сезоне дожди большая редкость, а значит, стоять степи чёрной. Пастухи уведут стадо от пожара далеко на север, куда огонь может и не добраться, а вот крепостям деться некуда. Корм лошадям придётся везти издалека. Дорого и расточительно. Если повезёт отвоевать у огня хотя бы часть степи да переждать некоторый срок, трава подымется снова, всё наладится… Досталось Агриполку сразу… Пусть ему повезёт.

Огонь не мог возникнуть сам собой, разве что от молнии. Но нынче не похоже. Грома давно не было, как и грозовых облаков.

Помнится, Ивангора рассказывал, что при набеге на стойбище габаран не оставил в живых никого. И дожидаться не стал, сделал дело быстро. Грабить не стал, а просто поломал шатры, забрал пленных, стадо и вернулся. Очаги под шатрами не тушил. Шкурами их придавило, и те затухли. Возможно, огонь всё же выбрался наружу. И из тихого, ласкового, домашнего превратился в необузданного, жестокого, испепеляющего округу исполина. В ответ на зло, что Эвилев, габаранский вождь, учинил в Прилое, Гарант повелел расправиться с его родом. Ивангора истребил родовые шатры, убив всех: и старых и малых, без разбора. Нынче зло, восторжествовавшее и вобравшее в себя всю человеческую черноту, раздуло пламя мести до природного пожара неимоверной мощи, пожирающего степь и всё в степи. Пожар неторопливо превращал населённую тысячами мелких животных и птиц, заросшую высокой травой равнину в выжженную, безжизненную пустыню. Не всякий коварный колдун мог бы совершить подобное. Но вызванный человеческой ненавистью огненный дух, беспощадный и разрушительный в своей первооснове, с лёгкостью расправлялся с живностью, неся вокруг мучительную смерть от пламени или удушения дымом.

Степь, широкая и долгая, уходила на запад ровно, как учебный плац. И казалось, уже видны ивы, раскинувшиеся мягкими подушками, у реки. Прохладные воды Лое успокоят, напоят и укроют от огня. Вот оно, спасение… Порыв южного ветра заставил Гаранта закашляться. Как удар палкой, запершившая в горле гарь вернула полковника к действительности. Треножник оглянулся. Полоса огня, ещё совсем недавно ровно и неторопливо стелившаяся за тихим ветерком, стала рваться всполохами, расширяться, протягивать жадные лапы далеко в сухостой. Тот вспыхивал, подкармливая волну, и отправлял её дальше, всё глубже и глубже, образуя новые очаги, растекавшиеся янтарными кольцами, как от пущенного по воде камня. Занимавшиеся сухие перекатиполе при каждом порыве ветра взлетали высоко в воздух, затем падали в иссушенную солнцем траву, взметая вокруг искры и подпаливая всё вокруг. Широкие пятна ковыля с треском пропускали сквозь себя огненные валы, которые набегали на плотные зелёные участки с низкой травой и, словно морские волны, разбивались о берег. Одна. Вторая. Третья волна безуспешно растеклась вокруг пятачка жизни, откусывая от границы всё больше и больше. И вот уже огненный смерч проносится сквозь остров и мчится по ковылям всё дальше и дальше…

Гарант стянул лошадей бок к боку, накинул на морды мокрое тряпьё, стянул луки сёдел верёвкой, накрыл бока толстым плащом, на который вылил почти всю воду. Замотал лицо мокрым рушником и, уперев ноги в сёдла, погнал пару вперёд. Огонь преследовал, жарил ноги бедных животных. Они тяжело дышали, фыркали и кашляли при каждом порыве ветра. Сам полковник, увидевший на своё счастье берег, гнал обоих вперёд интуитивно, по памяти, нервно вглядываясь слезящимися глазами в дымовую завесу. Впереди то ли дым, то ли верхушки ив?..

Перескакивая занимающиеся от летящих травяных бомб костры, он желал лишь одного: чтобы этот едкий дым, смешанный пополам с пеплом сухостоя, поскорей кончился. Даже языки пламени не так страшили полковника болью ожогов, как этот сухой, дерущий горло и не приносящий вдоха, воздух.

Впереди, со стороны пламени, поднялись сразу несколько крупных огненных шаров перекатиполе. Пути полковника и траектории полёта пламенной травы, казалось, сходились в одной точке. Гарант зажмурился, втянул голову в плечи. В голове пронеслась мысль, что ожог заставит лошадей рвануть в сторону, вспыхнувший мундир не сразу разгорится, а шапку можно быстро скинуть. Полковник наддал плетью по бокам лошадей и нагнулся к их спинам, усевшись на корточки и держась левой за луку седла, а правой направляя пару.

На излёте шары вдруг подхватило вихрем, они взмыли вверх и с хрустом пожираемой пламенем травы пронеслись над головой. Горячим ветром ударило и полковника. Но он сумел удержаться на согнутых ногах. Проскочив вихрь, Гарант поднял глаза. Прямо перед ним – впереди, слева и справа – вокруг полыхало пламя. Лошади учуяли огонь, палящий ноги, заржали хором, но в горячке доверились человеку и помчали прямо в гнездо огненного демона. Внезапный страх сковал грудь. Руки потянули поводья на себя, плечи сдавило железным ободом…

– Сойди с меня прочь! А не то пожалеешь! – хрипло выдохнул треножник, втянул жаркий дым в лёгкие и дунул впереди себя на невидимого духа.

Тот отскочил в сторону, закружил огненным хороводом вокруг, шумя и волнуясь. Тем временем обе лошадиных головы влетели в огненную стену. Мгновение. И треножник скрылся в жарких языках пожарища.

Внезапно топот исчез, лошади просели под Гарантом, и он полетел куда-то, держась за соскочившую с лук верёвку и пару тлеющих поводий. Дух огня подхватил свои жертвы и понёс их, ударяя пламенем в бока, животы, спины, торжествуя и трубя низким гудением о победе над человеком. Но вот жар, окруживший со всех сторон полковника, схлынул перед волшебством, отступил перед желанной прохладой и свежестью. Затем последовал удар. Лошади, лишившись связывающей их верёвки, раздвинулись в стороны. И когда неожиданно натолкнулись на препятствие, Гарант соскользнул между ними и со всего маха врезался в воду, ушёл с головой вниз и отпустил поводья.

Обрывистый берег сразу уходил в глубину. Дым стелился над поверхностью и крался через реку на другой край, что терялся вдали где– то на горизонте неба и воды. С лошадей соскочили истлевшие тряпки, и те по здравому разумению поплыли обратно к берегу. Но не тут-то было. Выбираться-то некуда. Из огня – да на глубину.

Полковник осмотрелся. Слева и справа, насколько хватало глаз, берег всё так же оставался крут и обрывист. Наверху полыхали ивы, предсмертно скрипя стволами и роняя обгорелые ветви. Течение реки на юг позволило бы обойти огненный след и выплыть к пепелищу. Опять же, ближайшая переправа на юге. Гарант направил лошадей по течению. Уставшие, обожженные лошади едва держались на поверхности, но старались не отплывать далеко от берега. Гарант тоже уже не грёб, а лишь пытался не утонуть. Течение делало своё дело, протягивая бедолаг вдоль пути.

Время шло. Непривычные к плаванию, уставшие животные стали захлёбываться. Гарант отстегнул мешки с припасами. Сундучок с наличностью и оружие пошли ко дну. Следом распустил ремни и отправил в пучину тяжёлые сёдла.

Лошади благодарно пофыркали и призывно заржали. Затем животные стали погружаться и отталкиваться от дна задними копытами. Мелко им. Немного расслабившись, они снова поплыли прежним темпом…

Усталость накатывалась всё сильнее. Вода затягивала. От однообразия полковник несколько раз тихо засыпал и оказывался под водой. Он бешено выскакивал на поверхность, хватая лошадей за гривы, а те недовольно фыркали и время от времени ржали, призывая лошадиных богов на помощь. Гарант не молился. Боги глухи к тем, кто почитает их в череде. Узри Солгура Светочем – и он поможет. Превознеси Хальмиру Единственной – и она одарит чудом. Молись Творцу и, возможно, будешь услышан. Но к кому обращаться, если ревностное семейство знает тебя как облупленного, знает, что не возлюбишь ты в молитвах, не вознесёшь на высоты и не наречёшь кого-то из них первым и главным, ибо существуют лишь три опоры мира, три высших существа, без каждого из которых невозможны свет, тень и их смена. Что делать, когда человек желает сохранить возможность использования высших сил для расширения пределов мироздания? Боги не любят, когда их беспокоят. Но ещё больше они не любят, когда существо смертное, низкое в своём рождении, не спрашивая богов, творит их мощью свою славу. Может, поэтому и потухли маяки в древнюю эпоху?..

Лёгкий туман спустился на воду.

Справа тяжело плеснула большая рыба. Гарант отвлёкся от своих мыслей и осмотрелся. Берег совсем близко. При желании полковник мог бы уцепиться за корень или корягу, торчащую из обрыва, и переждать, отдохнуть, а может, держась за них, как по ступеням, выбраться наверх. Но лошадей было жаль. Они вынесли Гаранта из пасти огненного демона, как же теперь их оставить?

Снова справа булькнуло. Точно крупная рыба. Очень крупная. Говорили, что в Лое водятся огромные, с быка, а то и поболе – сомы. Рыбаки рассказывали о встречах со страхом. Огромные рыбины проплывали мимо лодок и, если бы их потревожили, то с лёгкостью перевернули бы и торговый шлюп. Говорят, что сомы подкарауливают баранов и телят на водопое. А самые большие рыбины могли бы проглотить и человека. Никто не знает, едят ли сомы людей? Но кто ж расскажет про то, что его съели?..

С мыслью о соме Гарант пожалел, что отправил оружие на дно. Даже нож, что был за голенищем, утоп вместе с тяжёлыми сапогами. Справа снова колыхнуло.

– Эй, сом-батюшка! Если это ты, то не гневайся на нас. Не по своей воле плывём. Берега ищем. Берег бы найти, покой твой бы не нарушали…

Справа, в тумане, захихикали высокие голоса. Будто девичьи. Словно водные феи потешались над Полковником за его невежество.

– Я зову-зову, а кто-то насмешки строит. Не то нынче у меня настроение, чтобы в игры играть. Коли можешь – покажись, коли добрый – помоги. Вспоминать стану с благодарностью. Коли смогу, отвечу услугой на услугу…

Справа снова кто-то захихикал и гулко шлёпнул по воде. Лошади заржали и зафыркали от страха. Но всё затихло, как и не было. Только река всё дальше и дальше уносила три живые души: человека и двух лошадей.

Сумерки сменились ночью. Луна оказалась полная, величиной с огромное круглое блюдо. Светила ярким, белым светом, серебря воду и окрашивая берег в чёрно-белое. Внезапно прямо впереди кто-то снова захихикал и легко колыхнул воду. Та волнами ткнулась в грудь. Животные занервничали, но тут же успокоились.

Впереди из воды торчала коряга. На её крае, откинувшись, сидела светловолосая молодая девушка с распущенными мокрыми волосами. Кожу её неестественно серебрила луна. Она смотрела прямо на Гаранта и улыбалась, поигрывая пышным ожерельем из речных цветов. Девушка вытянула руку вперёд, указала пальцем на обесселившего треножника и одними губами произнесла:

– Проведёшь ночь с водою или со мною?

– Ты кто?.. – прохрипел полковник.

– Проведёшь ночь с водою или со мною? – одними губами повторила девушка и слегка нахмурилась.

– Мне нужно на берег, отплачу…

Лошадей несло прямо к коряге.

– Со мною! Со мною! Со мною… – колокольчиком зазвенел смеющийся голосок.

Девушка грациозно выпрямилась, раскрыла объятия, пошевелила пальчиками, словно наматывала невидимые нити. Затем заливисто рассмеялась, подняла руки вверх и легко ушла под воду, почти не оставив следа.

Немедленно вслед опустился на дно и полковник. Не в силах сопротивляться охватившей его силе, он выдохнул под водой последний воздух и приготовился к смерти. Никто не держал его. Никто не толкал, но поток воды, что давил на лицо и плечи, явственно чувствовался всем существом. Странно, но после выдоха вовсе не хотелось дышать. Вода захлестнула нос, давящей тяжестью проникла в уши. Но Гарант не умер. Не захлебнулся. Но и не дышал!

Мимо проплывали широкие серебристо-зелёные листья. Поверхность воды искрилась и переливалась. Верх и низ как будто поменялись местами. Гарант словно парил над светящейся рекой, а сверху из чёрного неба то и дело свешивались длинные листья, из темноты выныривали крупные рыбы в серебристой чешуе и с горящими лунными глазами.

Гаранта несла под водой неведомая сила.

Время тянулось. Полковнику надоело разглядывать проносящиеся декорации. Захотелось поделиться, крикнуть что-нибудь той девушке, утопиться накрайняк… Ну, чтобы что-нибудь уже произошло и прекратилось однообразное мелькание. Он уже начал открывать рот, но тут движение прекратилось. В серебристый свет напротив полковника вторглась блестящая фигура с длинным хвостом. Она пронырнула темноту дна и вынырнула оттуда с белой, ещё не распустившейся лилией, казалось, светившейся изнутри. Фигура неторопливо поднялась из глубины речного неба перед Гарантом и оказалась той самой девушкой.

Она чуть подалась вниз, и её волосы волнами поднялись серебристым сиянием вокруг белого лица с зелёными глазами.

Девушка протянула цветок и улыбнулась. Гарант взял. Стебель оказался упругим, даже твёрдым и холодным на ощупь. Куда бы его деть? Немой вопрос предательски что-то изменил в лице Гаранта. Девушка протянула убранные было руки и подтолкнула лилию. Гарант поднёс цветок ближе, чтобы лучше рассмотреть. Но лилия, едва коснувшись кончика носа треножника, стала раскрываться! Медленно разворачивались лепестки, открывая сияющее гранями содержимое. Лилия словно росла, затягивала лицо в свою белую, светящуюся живым светом глубину. Внезапно остро захотелось вдохнуть, и Гарант сделал это. Яркий, пряный, обволакивающий негой аромат пролился по всему телу тепло и расслабляюще. По лицу потекла вода. Он снова сделал вдох. Медвяный томный запах сменил пряность лилии, а мышцы налились тяжестью. И болью. Каждая точка тела отозвалась болью. Казалось, даже кости, касавшиеся друг друга в суставах, невыносимо ныли и требовали покоя. Гарант застонал. Руки и плечи обожжены, часть лица тоже стягивало коркой. Над ним в небе ярко светила полная луна. Он зажмурился. Но тут почувствовал лёгкие прикосновения. Кто-то водил прохладой по лбу. Это успокаивало. Гарант не стал открывать глаз, потому что луна больно резала глаза. Прохлада успокоила лицо, переместилась на пылающие руки, затем пробралась под рукава и за шиворот. Там, где она касалась измученного тела, боль утихала и, словно становясь жидкой, стекала в землю. Так продолжалось некоторое время, пока полковник не почувствовал, что боли больше нет. Но прохлада с каждой минутой превращалась в холодное забытьё. Он попытался открыть глаза. Тяжёлые веки не подчинялись.

Холод сводит судорогами, выворачивает наизнанку, доходит до самого сердца. Тук-тук-тук… Такое горячее, такое сильное, такое доброе, большое сердце славного воина. Морозящие руки гладят его: тук-тук… И сердце затихает.

Вдруг снова: тук-тук, тук-тук… Горячие струи разносят жизнь по телу, проникают в каждую точку, заставляют почувствовать каждый остывший орган внутри. Холодная вода вопреки всем законам стекает на грудь.

«Со мною! Со мною! Со мною…» – несётся в голове. Образ речной феи выплывает из зелёного тумана. Совершенное белое лицо, улыбающееся, милое, такое знакомое и будто бы родное… «Да! Да! Да…» – словно эхо. Лицо ниспадает и раскатывается тысячами холодных ручейков, которые струятся по разгорячённой кровью груди, льются к ногам, нежа и шевеля родниковыми покалываниями кожу.

– Кто ты?

Я с тобой… с тобой… тобой… тобой… – шёпот, одними губами, разносится по холодной коже, отражаясь многократно, заполняет всё его существо невыносимой болью… Напряжение. Гарант открыл рот, тужась вытолкнуть своё нетерпение хотя бы в стон. Но эхо, слившись в один ледяной поток, словно горный водопад, устремляется ниже и выбрасывает давящим горячим вулканом бурлящее течение, освобождая место изнеможению.

– Да…

Снова холодные струи вымораживают грудь и руки, проникают в горло. Морозными щупальцами забираются в лёгкие. Кажется, что выдыхаемый воздух обращает окружающий туман в густые клубы пара. И вот уже сам туман становится паром, выдыхаемым Гарантом. Как гигантское речное животное, выброшенное разливом на берег, бессильное тело полковника тяжело дышит и холодными раскатами растворяет осоку и камыши, ивы и траву в клубящемся молоке…

«Со мною! Со мною! Со мною…» – затихает льющийся лесным ручьём шёпот.

Кто-то гладит Гаранта по щеке, затем прижимает влажными губами окоченевшие губы. Полковник силится открыть глаза.

Над полковником стремительно светлеющее небо с чуть видной луной. Девушка с серебристыми влажными волосами улыбается над самым лицом:

– Прощай… – шепоток ветром уносится вдаль.

Тяжёлые веки снова опускаются, и Гарант проваливается куда-то и летит… летит… летит… А мимо проносятся серебристо-зелёные водоросли и безумно глубокое, беззвёздное, чёрное небо над серебристой рекой…

«Фр-р…» – полковник открыл глаза. Прямо над ним лошадь крутит ушами и хлопает огромными чёрными глазами, в которых отражается вид на бледного, как утопленник, человека. В стороне пасётся другая. День. Даже почти полдень. Гарант лежит на опалённом плаще, головой на седле. В стороне второе. Сундучок с наличностью. Оружие. Сумки с бумагами. Сапоги. Мешок со сменой одежды… Серая папаха с выгоревшим мехом. Сумка с едой на дорогу…

В ногах справа и слева камыши, посередине деревянные мостки в воду.

Гарант поднялся и осмотрелся. Обгорелая одежда на нём вся изорвана в ленты. Но на руках и лице – ни следа от пожарища. Лошади тоже выглядят здоровыми, хотя и шерсть под брюхом и на ногах коротковата. Но хвосты и гривы!.. Десятки тоненьких косичек с вплетёнными зелёными и белыми ленточками свисали там, где недавно красовались роскошные чёрные пряди.

Полковник переоделся в слегка влажную смену, натянул парадный мундир, другого не брал. Влез в сапоги. Нож пропал, будто не было. Уложил сёдла, поклажу, вскочил на лошадь и пристально посмотрел на пустынную реку, на камыши у пологого берега. Горло по-прежнему морозило:

– Прощай…

Антонина Тесленко

г. Пятигорск

Горилла

Горилла лежал и смотрел в небо. Не свойственное для горилл занятие.

Но он лежал и ДУМАЛ. Что это за сверкающие точки на небе и почему их так много? Что это за огромный шар желтого цвета, то круглый, то вообще видно только кусочек. Почему ночью темно?

Горилла еще многого не знал. Он даже не знал, откуда он сам появился. Впрочем, он догадывался, откуда. Наверное, так же, как и вся эта мелюзга, которая висела и сидела на ветках деревьев в разных позах.

Была ночь, и все спали. Неожиданно Горилла увидел в небе точку. Она двигалась и была похожа на звездочку. Сначала она просто летела по небу, а потом резко повернула и стала двигаться прямо к Земле. И надо же такому случиться, эта штука летела прямо к тому месту, где лежал Горилла.

Это был огромный космический корабль. Кормовая часть его выступала далеко вперед и была острой, словно острие копья. Дальше от корпуса отходили как бы огромные крылья, но по краям они закруглялись. Весь корабль переливался яркими синими, красными, оранжевыми, зелеными огнями. Это было удивительно красивое и великолепное зрелище.

Горилла даже привстал на четвереньки, а потом и во весь рост, и задрал голову, оскалив пасть. Разве он мог понять хоть что-нибудь. Угрожающе зарычав на корабль, который завис прямо над ним, Горилла не успел глазом моргнуть, как оказался внутри.

Он был один в какой-то комнате белого-белого цвета с серебристым отливом. Потом откуда-то появилась желеобразная масса. Она увеличивалась в размерах прямо на глазах. Цвета она была неопределенного. Смесь коричневого с зеленым. Вдруг от нее резко отошли два щупальца и очень крепко обвили Гориллу. Тот дернулся, но тут же обмяк и упал на пол. Щупальца отпустили его и зависли над ним. Вдруг брызнули прямо в лицо какую-то жидкость. Одно щупальце проникло Горилле в пасть и тоже впрыснуло ему в рот жидкость. После этого слизь уползла или ушла, потому что Горилла все равно этого уже не видел.

Он лежал с закрытыми глазами и ничего не соображал. Его тошнило, у него раскалывалась голова. Через некоторое время ему стало лучше, намного лучше. Он медленно открыл глаза и увидел над собой все то же звездное небо. Но теперь он четко знал, что это было небо, и что мигающие точки не что иное, как другие планеты и миры.

Ему стало холодно. Он поднял руку и увидел, что она была белая и нежная. У него не было густой шерсти на ногах и на руках. Он был красив.

Тут же у него в голове прозвучали слова:

– Ты теперь человек. Найди себе подобных и обживай эту планету. Великий Человек Вселенной!

Тогда Горилла пошел искать себе подобных. Самое удивительное было то, что он все помнил. Он знал, что он был Гориллой, этой ужасной обезьяной, он помнил, что лежал в серебристой белой комнате. Он помнил все. Он знал, что он человек.

Он знал, что ему надо делать. Такие же, как он, люди шли навстречу ему.

Великие Люди Вселенной. Они многое знали и многое умели делать. Наши предки.

Их сделали Великими.

Мысль

Когда Мысль проносилась по небу, ей все аплодировали. Она была чиста и честна. Но тогда её ещё никто не видел. Тогда кому и чему аплодировали, если мысль была невидима? И естественно, её никто и не слышал. Но её уже тогда, в те далекие времена, чувствовали. О да, её чувствовали! И как только она появлялась – ЭТО было великим достижением человечества.

Чего только не было создано при помощи Мысли. И хорошее, и плохое. Но Мысль стала постепенно уставать. Она уже не носилась по небу радостная и счастливая. Ей все время хотелось спать. Она стала большой-пребольшой и очень гордой.

Она устала от аплодисментов. А потом и вовсе стала отлынивать от работы. Да, Мыслить означало работать. Ей не хотелось больше утруждать себя все новыми и новыми открытиями.

А в это время на Земле появились Люди. Они бродили бесцельно по планете, и не было у них никаких мыслей. Но зато жители других планет, более развитых, не захотели мириться с тем, что Мысль перестала мыслить и все время спала и спала. Они прилетели к ней и стали её расталкивать, пытаясь разбудить. Но Мысль к тому времени стала такая большая и толстая, и такая гордая, что не обратила на них никакого внимания. Но они продолжали ее трясти и толкать, и случилось так, что Мысль вдруг лопнула.

Просто разлетелась на бесчисленное множество кусочков, которые и сосчитать-то было невозможно.

Так вот, часть этих кусочков угодила прямо в головы жителей Земли. Кусочки были очень шустрые. Они сразу расшевелили мозги этих существ, и те стали мыслить. Правда, с той разницей, что кто-то был умнее, а кто-то глупее. Кусочки-то ведь были разные, то есть не одинаковые… Кому что досталось…

Но говорят, что где-то в глубинах Вселенной зреет Новая Мысль. Может быть, хоть она сделает всех умными-преумными, добрыми-предобрыми… и счастливыми.

Сны контактера

16.1. Все время убегала от какого-то мужчины. Бегала по каким-то лабиринтам, с непонятно откуда свисающими не то лентами, не то верёвками.

18.01. Кругом вода, волны. Куда плыву, зачем? Не знаю и не понимаю.

19. 01. В ночь на Крещение меня попросили сделать выбор. Дом или монастырь. Выбрала монастырь. А потом – как полетела над лесом. Сначала лес был зеленым, а потом все кругом побелело. Одна белизна. А дорогу, над которой летела, так хорошо было видно. Дорога тоже была белая. А потом встала и нарисовала акварелью рисунок. Дала название «Полет мысли».

21. 01. Одно расстройство и смех. Ночью во сне сочинила песню. Мелодия получилась очень красивая. Ну а чтобы не забыть, вслух пропела мелодию несколько раз. Ноты я знаю, но мелодию записать сама не могу. Думала, что встану утром, попрошу дочку записать. Она окончила музыкальную школу и нотную грамоту знает хорошо. Главное не забыть мелодию.

Но утром, конечно же, ничего не вспомнила. Но зато проснулась с мыслью, что надо написать сказку для детей «Колокольчик». Надо же! Даже название дали. Но мелодию песни так жалко. Уж больно красивая была.

27.01. Я на небе. Среди огромных белых существ. Они поют, стоя на массивном балконе, который просто висит в космосе среди звезд. Я стою где-то с краю, рядом с ними. Но такая малюсенькая, просто малюсенькая-премалюсенькая. Наверное, это были Ангелы, такие большие и красивые. Они стояли, как одно целое. Одежда белого цвета, неосязаема, чуть колышущаяся. А я что-то даже пыталась там подпевать. А они стояли спокойные, не обращая на меня внимания. Никогда такого не забуду.

28.01. Вижу железнодорожное полотно. А сверху гора желтого песка. Наверное, думаю, вагон, когда ехал, развалился, и песок высыпался прямо на рельсы. Лезу на эту гору песка, ноги вязнут в песке. Но вот и вершина. Смотрю вниз, вижу двух-или трехэтажное здание. Не совсем понятно, так как вижу все это смутно. Но иду ближе. В окнах горит свет. Кажется, это школа. Заглядываю в окна и вижу большую комнату. В комнате на кушетках лежат люди. Промелькнула мысль:

«Эвакуированные, что ли?»

Но я уже внутри. Иду вдоль рядов многочисленных кроватей и кушеток. Вижу старика, роженицу. Вот кушетка, а на ней мать и ребенок. Он подполз к самому краю подушки и вот-вот упадет вниз. Я его подхватила и отдала матери. А она мне говорит:

– Я сама могу уследить за своим ребенком.

Вот и делай после этого людям добро.

29.01. Я качаюсь на гигантских качелях в космосе. На чем они держатся? Непонятно! Но ощущение неописуемое. Восторг и немота. На лице радость. Дух захватывает. Как здорово.

30.01. Лечу. Тело осталось там, внизу… на кровати… Земля стремительно удаляется. Вдруг слышу голос:

– А ты не боишься, что улетишь слишком далеко и не сможешь вернуться обратно в свое тело? Возвращайся!!!

О! Как же не хочется. Ой, как не хочется. Там, в небе, среди звезд и планет, так хорошо.

3.02. Насыпаю в чашку кофе. А там – ежевика, большая, свежая, сочная.

4.02. Большой двор. Посреди двора куст винограда. Вернее, его ствол, потому что верх винограда расположился на каркасе из проволоки и каких-то деревяшек. Хозяйка двора сокрушается, что машина из-за этого куста не может въехать во двор. Куст довольно старый, потому что ствол толстый, покрыт лохматой корой.

Я ей советую куст старый убрать, а виноград посадить в открытом месте. Тут же перед глазами появляется чудная площадка с уже обработанной землей. Я ей говорю:

– Вот тут надо сажать виноград. Сажать рядами, потому что виноград – это куст, а не дерево.

А хозяйка твердит свое:

– Жалко. Виноград – это память.

О ком? О чем? О муже, который умер год назад, или о прошлой жизни?

5.02. Какой-то большой дом. Все люди готовятся к обороне от нападения огромного неизвестного зверя. А дверь почему-то заклеивают скотчем. Кого-то забыли на улице. Он ломится в дверь. Скотч отклеивается. Дверь открывается. Вбегает забытый всеми мужчина. Дверь снова заклеивают скотчем. Не думаю, что он защитит от зверя. Впрочем, зверя я так и не увидела.

8.02. Получила знаки. А расшифровки полной нет:

24. 01. 200… Видела, как наяву… Стекло выскальзывало из рук. Оно было очень большое, и удержать его можно было или только по краям, или пальцами ладоней сверху. Но удержать его было невозможно. Это было ужасно. Где-то там, в неведомом пространстве, я летела неизвестно куда, едва удерживая это стекло на лету в кровь израненными руками. Кровь текла сильно. Она заливала стекло и каплями падала с другого края вниз. В темноту…

Из последних сил я старалась удержать его пальцами, но оно все– таки выскользнуло и понеслось в сторону от меня. А я полетела в другую, как будто какая-то сила отшвырнула нас друг от друга.

Но странно, стекло полетело вверх, а я вниз. А может быть, и наоборот.

Но это, залитое моей кровью, стекло вдруг неожиданно стало падать прямо на меня. Тоже вниз?

Закрыв глаза, я летела и думала:

«Только бы не ребром… иначе – конец».

Но стекло упало на меня плашмя и разбилось, разлетаясь на мелкие осколки. Я тут же перестала падать вниз. Я вообще никуда не падала и не летела. Просто зависла…

Наверное, я так долго провисела в воздухе, потому что когда я открыла глаза (заснула?), то увидела, что все-таки медленно поднимаюсь опять наверх.

Вернее, не я, а мое тело медленно летело или парило, как угодно, наверх. Сначала я летела горизонтально, а потом вертикально. Только без крыльев. Господи, я была совершенно одна.

Но тут прямо перед моими глазами появился Ангел (ничего удивительного), тоже весь в белом (значит, я тоже была в белом), с огромными белыми крыльями за спиной (а где же еще).

Он сделал знак рукой и сказал:

– Все, дальше лететь не надо. Если бы ты не цеплялась за это стекло, то уже давно была бы здесь, и жизнь твоя была бы другой.

– Но ведь это стекло и есть моя жизнь, – вырвалось у меня.

– Ты же видишь, оно разбилось. Его больше нет. И той жизни тоже больше нет. Хорошо, что, падая, оно не разрезало тебя пополам. Но это уже наши секреты, – сказал Ангел.

И жизнь, как стекло, была и нет,

В пространстве затерялся след,

Была бы чистою душа,

А жизнь не стоит и гроша.

Не надо ни о чем жалеть,

Когда стеклом приходит смерть,

Она лишь миг – была и нет,

Душой бессмертен человек.

17.03…Стою у окна… Я маленькая девочка… Слышу музыку… это музыка космоса… я знаю… Кругом множество планет. Ух, как красиво.

15. 04. Меня чуть не забрали в космос. Открываю глаза и вижу в углу комнаты голубой свет. А потом в голове слышу слова: «Мы тебя забираем». Чувствую, как тело мое поднимается над кроватью вместе с одеялом, разворачивается и начинает проходить сквозь стену. Тут я сознаю, что это все происходит на самом деле. Тяжелыми, ставшими совсем немыми губами я пытаюсь что-то сказать, даже крикнуть и тут чувствую, как сквозь горло прорывается хриплый голос: «Нет, я еще не готова!»

В этот момент тело мое перестает двигаться, я как бы зависла, потом меня медленно стали двигать обратно. Я думала, что меня сейчас как бросят на кровать, но этого не произошло. Меня плавно положили на место. Но зато перед глазами появилась книга – карта, страницы стали сами переворачиваться, и я увидела города на других планетах. Совсем не похожие на наши.

А потом на двери комнаты появился красный узорчатый рисунок. И всё.

19.04…Видела во сне креалёт… Креалёт Чишья. Написала потом стих: «Чишья, Чишья, креалёт, мне покоя не дает»…

Сознание Осознанность рождает постоянно

(из цикла «Контакт»)

Сознание Осознанность рождает постоянно,

И эта Суть ведет себя порою очень странно,

То дерзновенно правду ищет в небесах,

То лжесвидетельствует прямо на глазах.

Под образами жизни стойко помолись,

А что найдешь в увиденном – крепись,

Ковыль-трава – потустронний мир,

А там идет борьба за Вечности бессмертный пир.

Пир провоцирует расслабленность души,

А в подсознании все мысли хороши,

И должно только эти мысли порождать,

Где положительность мечты не будет ждать.

Где только Подвиг, устремленный в небеса,

Поднимет за собой не плач, а голоса

Вселенской радости в Сознании о том,

Что мы осознанно в Сознательность идем.

P.S.

Душа сгорит, и ты войдешь в нутро…

Там, где глубины Истины прошиты нитками давно,

А как давно? Возможно, эту суть

Узнаешь ты, когда пойдешь в обратный путь.

Мария Трещёва

г. Тамбов

Не всё то зло, что чёрно

(Отрывок из фэнтези-романа «Чёрный маг»)

Элиза бродила по светлой роще в поисках ягод. Ей было уже пятнадцать лет, и скоро – следующей весной – в её дом и дома её ровесниц будут заходить чужие люди – родители будущих мужей. В отличие от многих девушек деревни Элиза не жаждала этого времени. Ей вовсе не хотелось провести всю жизнь рядом с человеком, который ей даже не нравится. Она мечтала выйти замуж по любви, но не говорила ничего родителям, потому что боялась их огорчить. Она и так чувствовала себя обузой для них. Элиза была второй дочерью фермера Сергио Донтра. Её сестра-двойняшка Агнесс была почти точной копией матери. Такая же невзрачная, с каштановыми волосами и светло-карими глазами. Сам Сергио был смуглый черноволосый кудрявый мужчина с тёмно-синими глазами и заросшим жёсткой щетиной лицом. Элиза же была не похожа ни на отца, ни на мать. Единственное, что досталось ей от Сергио – кудри. Мелкие, будто их нарочно накручивали на палец. Пушистое облако светло-русых волос окутывало её голову и никогда не соглашалось покоиться смирно под косынкой. Любопытные серые глаза всегда были готовы увидеть и запомнить нечто особенное, чего не видел никто другой.

Таких, как Элиза, называют «не от мира сего». Она любила бродить по лесу, сидеть между корнями старого дуба, закрыв глаза, и слушать звуки природы. Её не боялись ни птицы, ни звери. Она кормила голубей и белок с ладоней, гуляла босиком по мягкой зелёной траве в обнимку с лесным оленем, а бабочки путались в её пушистых волосах.

– Ты перепутала меня с цветком, – смеялась Элиза, аккуратно вытаскивая бабочку из ловушки.

Бабочка смотрела на неё цветными глазами и, расправив лёгкие крылья, улетала по своим делам.

Будущая невеста вздохнула, глядя вслед свободной бабочке, и поднялась на ноги. Ей нужно было искать малину для варенья. Надо сказать, что её варенье приезжали покупать для господ из ближайшего города. Баночки с ароматной сладостью раскупались в мгновение ока на Зимней Ярмарке. В этом году малина уродилась особенно сладкая и душистая. А ещё её было очень много.

Девушка вышла на знакомую поляну и начала собирать ягоду в корзинку. Вдруг совсем недалеко раздался хруст веток, и она обернулась.

– Ах, это ты, Сластёна, – выдохнула она. – Ты меня напугал. А твоя мама не будет тебя опять искать?

Сластёна – смешной бурый медвежонок – тряхнул головой. Над кустами на задних лапах поднялась медведица, обнюхивая воздух.

– Понятно, ты тут с мамой. Добрый день, госпожа медведица, – поклонилась учтиво Элиза. – Не буду вам со Сластёной мешать лакомиться, отойду подальше. Малины на всех хватит.

Медведица прокряхтела в знак согласия и снова опустилась на четвереньки.

На другом конце поляны малина оказалась куда крупнее. Радостная Элиза с ещё большим рвением стала наполнять корзину, попутно не забывая баловать себя сочной ягодой. Она совсем не заметила, как ушла вглубь зарослей. Когда корзинка наполнилась с верхом, девушка выбралась назад, но очутилась не на поляне, а с другой стороны малинника. Ей было странно, что сейчас никто из животных не сопровождает её. Пожав плечами, она стала рассматривать исцарапанные руки – не осталось шипов в коже, заметила только, что порвала рукав.

– Ай-яй-яй. Опять матушка наругает за неосторожность. Ох! Зато корзинка полная. И на варенье хватит, и на пирог с малиной останется.

Позади неё снова раздался хруст веток.

– Сластёна, опять ты от мамы сбежал? – обернулась Элиза. – Нехорошо…

У девушки внезапно пропал голос. На неё из кустов малины выходил огромный волк. Элиза сделала шаг назад. Волк обнажил клыки. Ещё шаг. Раздался рык, волк приготовился к прыжку. Шаг. Прыжок. Визг. Трава у самого лица. Неестественно яркий свет.

Элиза открыла глаза. Она сидела на коленях, прижавшись лбом к земле и обхватив голову руками. Лес выглядел так же, как и всегда. Волка больше не было. К ней спиной стоял человек в чёрном одеянии, он повернулся к ней. Его лицо закрывал капюшон, но она знала, кто это. Чёрный маг. Мерзкий колдун, что поселился несколько лет назад в лесу. Люди рассказывают про него много жутких историй. Иногда он приходит в деревню, чтобы пополнить свои запасы у травника. Ужас охватил Элизу. Кровь отлила от лица, и похолодело внутри. От волка не осталось ни следа. Что он сделал с бедным зверем? Испепелил? Проглотил вместе с костями? Колдун протянул ей руку, из-под капюшона донёсся страшный голос. Элиза завизжала что было мочи. Силы вернулись внезапно, подняли её на ноги и понесли прочь. Она не остановилась, когда лес расступился и впереди показалась деревня.

Добравшись до дома, девушка забежала на второй этаж и рухнула на кровать в своей комнате. Сердце бешено билось от безудержного бега и утихающего страха. Тут в голову бедняжке пришло, что корзина с малиной осталась в лесу. Элиза разревелась от обиды на себя, на волка, на этого мага. Что теперь она скажет родителям? Опять они будут корить её. Опять Агнесс будет улыбаться, радуясь тому, как стоит сестра с поникшей головой, как горят у неё от стыда щёки и уши. А может, они и не вспомнят про её поход… Ну конечно же! Они все будут уставшими, а она тут же усадит их за стол, расспросит о проделанной работе, накормит чем-нибудь вкусным. А завтра можно сходить снова в лес, вдруг корзина будет там. В конце концов, зачем Чёрному магу малина? А если он со злости её растоптал, можно подбросить её в хлев и свалить всё на крыс.

Решив так, Элиза утёрла слёзы и отправилась вниз, чтобы приготовить ужин. Уже с середины лестницы был виден простой, но большой и добротный деревянный стол. Девушка взглянула на него и замерла. Потом протёрла глаза, ущипнула себя. Нет, не наважденье. На столе стояла её корзина, полная крупной малины. По бокам прилипли травинки и кусочки земли. Так она всё-таки взяла её с собой? Глупости! Элиза была уверена, что никакой корзины в руках у неё не было. Тогда неужели. Нет, быть того не может. Чёрный маг не помогает девушкам в лесу и не приносит им забытые корзинки.

– Но он помог мне, – сказала сама себе Элиза. – Он спас меня от волка. Но это, скорее всего, чтобы попросить взамен мою душу. А ягода наверняка отравлена.

Но выбросить малину, на сбор которой был потрачен не один час, у неё не поднялась рука, и Элиза загадала: «Вот сейчас съем ягодку, если со мной ничего не случится, завтра же пойду в лес, найду этого мага и поблагодарю». Ягода растаяла на языке. Прошёл час в приготовлении к ужину. Другой. Но с ней ничего не происходило. Она не упала замертво, не превратилась в чудище и даже не сошла с ума. Значит, придётся ей завтра просить прощения у самого Чёрного мага.

Элизе вдруг стало стыдно. Стыдно совсем по-детски. Всё-таки этот маг спас её и от волка, и от недовольства родителей, а она не только не сказала ему «спасибо», но ещё и оклеветала его мысленно. А вдруг он слышал её мысли? Он же Чёрный маг. Элиза оглянулась вокруг себя.

– Я завтра принесу тебе пирожков с малиной, – сказала она пустой комнате. – Ты не сердись и… прости меня, пожалуйста.

С малых лет Элизу оставляли на целый день дома хлопотать по хозяйству. Не потому что в поле от неё не было прока, а потому что дома от неё было гораздо больше толка, чем от Агнесс. Скотина так и увивалась за девушкой. Даже громадный бык с кольцом в носу, которого боялась вся ребятня в деревне, смиренно слушался её приказов. В поле она помогала лишь весной во время посева. Грядки, посаженные ею, давали великолепный урожай. На них никогда не гибли саженцы, не было пустоцветов, не налетала хворь.

Молодая хозяйка быстро управила скотину, привела в порядок дом и двор, подхватила корзину и осторожно вышла за калитку.

Деревня, в которой она жила, была одна из многих безымянных деревень, что были разбросаны по всей Велзарии. Безымянной не потому, что у неё не было имени, просто в каждом месте такие деревни назывались по-разному. Сами жители величали её Лесовичиной.

Лесовичина ютилась меж двух лесов, изгибаясь подобно месяцу. «Задний» сосновый бор был местом добычи дров и строительного материала. «Передний» светлый лиственный лес природа наполнила ягодами, грибами и дичью. Деревня считалась богатой. Здесь стояла церковь, и священник жил тут, а не приезжал каждую службу из другого селения. А ещё в Лесовичине жил единственный во всей округе лекарь– травник, так что приезжих всегда хватало.

Элиза почти выбежала за ворота деревни и остановилась в высокой траве у кромки леса. Мать Природа будто стряхнула на холст кисти с разноцветными красками, и теперь разноцветные кляксы пестрели в зелени. Светло-голубое небо с лёгкими перьями облаков пронзали золотые солнечные лучи. За это Элиза и любила лето: за тепло, яркость, запахи и вкусы. Стоило ей ступить в лес, как её окружили мохнатые и пернатые друзья. Девушка смеялась и пела, играла с попутчиками и почти забыла, зачем пришла в лес, пока не дошла до малинника.

– Хм, дальше туда – там напал на меня волк, – рассуждала она вслух. – Значит, этот колдун живёт где-то недалеко. А ещё Гуляка Тодд говорил, что колдун живёт на берегу озера. Пф, ну какое в лесу озеро!

Жёлтая синичка внезапно зависла прямо перед её лицом, тенькнула и полетела куда-то вглубь леса.

– Ага, ты знаешь, где он живёт? Ну, показывай дорогу.

Элиза всё ждала, когда лес из светлого превратится в тёмный, деревья станут жуткими корягами, окутанными паутиной, а от земли поднимется сиреневый дурманящий туман. Но лес не менялся, даже не становился гуще, а наоборот внезапно расступился, представив взору бедной девушки небольшое озерцо. На берегу его стояла лачуга, крытая еловыми ветками. Даже издалека было заметно, что её расстраивали по мере необходимости. Перед домиком в землю были вкопаны длинный стол и лавки у него по бокам. Недалеко возвышалась поленница дров рядом с подобием уличной печи.

Незваная гостья уже хотела сделать шаг вперёд, как вдруг дверь лачуги отворилась. На улицу вышел молодой человек. На вид ему было не больше тридцати. Он был в простых штанах, сапогах, рубахе с капюшоном. Единственное, что объединяло его с тем жутким колдуном – одежда вся была чёрного цвета. Тем временем парень присел на корточки у печи и начал её заполнять дровами. Элиза посчитала это подходящим моментом и начала подкрадываться к нему со спины.

– Так значит, ты больше меня не боишься? – приятный мужской голос заставил её остановиться, как вкопанную.

Колдун распрямился и повернулся к ней лицом. Ветерок взъерошил русые волосы, серые глаза внимательно смотрели на девушку.

«И правду говорят люди: у страха глаза велики. Вовсе голос не жуткий, да и сам он вполне милый. А может, это не он? Ученик, например», – подумала Элиза.

– Это ты вчера меня спас? – недоверчиво прищурилась она, обретая смелость. – Чем докажешь, что ты – Чёрный маг?

– Ничем, – пожал плечами парень и щёлкнул пальцами в сторону печи.

Сухие дрова тут же вспыхнули жарким весёлым пламенем. Элиза от неожиданности села на лавку.

– Если решишь, как вчера, убегать, пожалуйста, прихвати с собой корзину. А то я с горем пополам твой дом нашёл.

– Так ты вчера всё-таки был у меня дома?

– Нет. Я твою корзину телепортировал.

– Телепор… Что?

– Перенёс с помощью магии. Так понятней?

Элиза кивнула.

– Тебя, кстати, каким ветром ко мне занесло?

– Ах, да. Я тут вот… спасибо пришла сказать и прощения попросить за то, что убежала. А это вот пирожки с малиной.

– Попросить прощения было бы очень кстати: неприятно, знаешь ли, когда от тебя шарахаются сильнее, чем от лютого зверя. А спасибо… ты сама виновата.

– Я виновата? Да я же ничего не сделала. Чего этот волк вообще на меня набросился? Просто так, ни с того ни с сего.

– Волки просто так не нападают. Ты для него угрозу представляла.

– Угрозу? Да какая из меня угроза такому могучему зверю!

– А сама как думаешь?

– Я не справлюсь с волком! Разве что… со щенками, – осенило её.

– Именно. На тебя напала волчица. Ты слишком приблизилась к её логову, где спали волчата.

– А ты, выходит, светом её просто напугал. Как бы и я тоже так хотела, чтобы «ПУФ!» – и все разбежались от меня.

– Мало этого хотеть, – улыбнулся маг. – К этому талант нужен.

– А как узнать, есть ли к этому талант?

– Ты вполне взрослая девушка, поэтому если ты ещё не узнала о своих магических способностях, значит, их попросту у тебя нет.

– Хм, – надула губки Элиза. – Ну, вот тебе пирожки, а я пошла домой.

– Иди и корзину забери. Не приведи Всевышний, люди из деревни узнают, что ты пирожки Чёрному магу таскаешь. В тот же миг на костре окажешься.

– Да никто не узнает. Спасибо ещё раз и прощай, – Элиза развернулась и побежала прочь от озера.

– Эй! Эй! А корзина?! Эй! Да что это за девчонка такая?!

Вокруг корзины уже начали собираться птицы и белки.

– Кыш, нахлебники! – разогнал их рукой маг. – Это мои пирожки.

Из кустов выкатился на поляну медвежонок Сластёна и заревел.

– Что? Ты считаешь, что я один это не осилю? А вот давай проверим.

Парень повалил медвежонка на спину и начал чесать ему животик.

Элизе показалось, что она выдохнула, только когда захлопнула дверь дома. Она отлично понимала, что Чёрный маг был прав: стоит жителям Лесовичины узнать о её походе к нему, и ей несдобровать. Но она впервые чувствовала себя по-настоящему живой. Тайное приключение, о котором нельзя рассказывать никому. Что может быть волнительней!

Девушка хихикнула в кулачок и принялась набирать воду для стирки. Когда чистое мокрое бельё заняло своё место на верёвке, она снова вернулась в дом. Улыбка расцвела на её личике. На столе стояла её корзина. Она была пуста.

– Надо же: колдун-сладкоежка, – проворчала она, определяя корзину на место. – Мог бы и наполнить чем-нибудь.

Каждый раз, проходя мимо неё, Элиза заглядывала внутрь: не услышал ли колдун её слова, не исправил ли свою погрешность. Нет, корзина стояла пустая.

Ощущение того, что она прикоснулась к запретному, не покидало её. Дела не ладились, из трясущихся от волнения рук несколько раз выпадала метла. В итоге она не выдержала и побежала к человеку, который всегда её выслушает, всегда поймёт и поддержит.

Элиза почти сбила с ног Катарину, выбежав за калитку.

– О, привет, подружка! Куда спешишь?

Катарина была старше её почти на десять лет. Все её родственники умерли, либо пропали без вести, и она жила сиротой. Так как не было того, кто мог бы насильно выдать её замуж, девушка до сих пор была свободна. От женихов отбоя не было, но Катарина и не собиралась привечать кого-либо из них. Сирота держала одной рукой на бедре кадку с мочёными яблоками, на другой висела корзина с грязным бельём. За её спиной удалялись прочь очередные ухажёры.

– Привет! Ты от старушки Мэри? – Элиза намекнула на бельё. – Как она?

– Сегодня лучше. Вот угостила меня яблоками. Будешь?

– Конечно. Давай помогу донести.

– Спасибо, – Катарина передала подруге кадку. – А то от этих мужланов помощи не дождёшься. Всю дорогу жужжали мне, какая я красивая, а поклажу взять никто не догадался. Ух, женишки!

Катарину с трудом можно было назвать красавицей, но внешность ей досталась яркая. Чёрные волосы крупными волнами, смуглая кожа и удивительные зелёные глаза. Элизе казалось иногда, что они приобретали желтоватый оттенок, когда сирота злилась.

– Я вообще-то шла к тебе, чтобы кое о чём поведать.

– Так значит, мне не показалось, что у тебя был вид нашкодившего котёнка?

– Ну да, так и есть.

– Вот мы и пришли. Проходи.

Маленький домишко Катарины был чисто убран. Он мог считаться образцом аккуратности, даже не смотря на то, что порядком обветшал без мужских рук. Элиза вдруг вспомнила лачугу Чёрного мага. С его-то способностями можно было чуть ли не дворец отгрохать. А может, так и есть? Может, под крышей из еловых веток спрятаны великолепные залы с мраморным полом и золотыми канделябрами. И каждый, кто входит туда, магическим образом облачается в прекрасные богатые наряды…

– Эй, ты о чём задумалась? – Катарина отобрала у неё кадку.

– Да так. О том, что хотела тебе рассказать.

– Хотела? Теперь уже не хочешь?

– Хочу. Нет, мне просто необходимо рассказать это тебе, иначе я лопну от эмоций.

– Ух, всё так серьёзно. Садись к столу, угощайся, – хозяйка поставила на стол миску с нарезанными яблоками. – Ты уверена, что не влюбилась?

– Ну хватит уже! В общем, вчера я ходила за ягодами для варенья в лес.

– А я всю голову сломала: куда ты вчера пропала.

– Могла и совсем пропасть, – шепнула Элиза.

Катарина отложила кусок яблока и впилась глазами в подругу.

– Я вчера собирала ягоду в старом малиннике и нечаянно вышла по другую сторону от него.

Элиза без утайки рассказала про волка, про спасение Чёрным магом, про то, как она с утра отнесла ему пирожки, а он рассказал про волчат.

– Катарина, ты чего побледнела? Водички тебе принести?

– Д-да. А лучше хворостинку.

– Зачем?

– Тебя пороть буду. Ты в своём уме! Нельзя общаться с этим колдуном!

– Тише ты!

– Так, слушай меня: ни в коем случае не говори об этом больше никому. Слышишь? Ни-ко-му!

– Да я.

– Не перебивай! И чтобы к нему больше ни ногой!

– Я и не собиралась. Просто поблагодарить сегодня сходила, больше не пойду.

– Вот и славно. Главное – не вздумай поздороваться с ним, когда он к травнику придёт. С тебя станется.

Возвращаясь домой, Элиза чувствовала себя более спокойной. От общения с Катариной всегда оставался приятный тёплый привкус, будто бы все горести оставались за дверью её дома.

Жизнь снова вошла в прежнее русло. Повседневные заботы закрыли собой пережитое приключение. Однообразные дни с привычной хозяйственной рутиной сменяли друг друга. Как и прежде, Элиза работала дома или уходила в лес за ягодами или грибами. Вскоре случайная встреча с Чёрным магом стала казаться всего лишь сном, выдумкой её подсознания. Хотя, прикасаясь к корзине для ягод, она до сих пор чувствовала, как часто бьётся сердце. Подходя к малиннику, она искала в зелени леса фигуру в чёрном одеянии. Сказка закончилась, но Элизе совсем не хотелось её отпускать.

– Элиза, вставай! Мы уходим в поле! – голос матери вырвал девушку из утренней дрёмы. – Похоже, надвигается гроза – нужно укрыть сено и позаботиться о сохранности урожая. Отец ушёл на охоту с остальными, поэтому ты останься дома, встреть его.

– Хорошо, матушка.

– Проведай старушку Мэри. Я оставила на столе крынку с молоком. Не задерживайся у неё. Отец вернётся голодный.

Вскоре Элиза спешила в гости к старушке с крынкой молока и ежевичным пирогом. Старушка Мэри была одинока. Её единственная дочь против воли родителей вышла замуж за богатого купца и жила где-то в столице. После свадьбы она ни разу не навестила свою престарелую мать. Катарина после смерти родной бабушки почти всё время проводила у Мэри. Убирала, готовила, стирала. Старушка была уже слаба, и ей помогали все, кто чем мог. Все, кто ездил на Королевскую Ярмарку в столицу, пытались разузнать что-нибудь о её дочери, но всё было тщетно.

Пока девушка гостила у старушки, на улице шёл сильный дождь. Она очень волновалась за мать и сестру и ещё больше за отца – он-то точно попал под него.

По дороге домой Элиза заметила, как из леса показалась группа мужчин. «Охотники», – догадалась Элиза. Добыча, похоже, была крупной. Лошадь покорно тащила за собой небольшую телегу, накрытую тогой. Она уже различала травника, Говарда и своего отца. Как только телега поравнялась с ней, сын травника оказался рядом с девушкой.

– Привет, Элиза. Твой отец меня сегодня похвалил…

– Я так понимаю, в сегодняшней охоте Говард отличился. И кто же попался в его цепкие лапы? – фыркнула девушка.

– Волк, – гордо ответствовал жених, не заметив сарказма в голосе Элизы. – Огромный такой. Вот посмотри, – Говард откинул тогу с телеги.

На досках лежал волк, и Элиза узнала его. Нет, её – волчицу, которую встретила около малинника. У Элизы потемнело в глазах. Рядом с мёртвой матерью лежали пушистые комочки. Девушка ждала, что кто– то из них шевельнётся, заскулит, но они не подавали признаков жизни. Волчата были мертвы.

Вы… Вы все убийцы. Монстры! Как вы могли! Видеть вас не могу! Элиза сорвалась с места в сторону дома. В окнах уже был виден огонь свечей.

– Дитя моё, что случилось? – Маргарита смотрела на вбежавшую дочь. – Ты выглядишь, будто Чёрного мага встретила.

– Мама, ох, мама, матушка! – девушка бросилась к ней на шею. – Они мёртвые! Они все мёртвые! Их убили! Они убили их!

В этот момент в дом вошёл Сергио Донтр.

– Всё ревёшь, истеричка?

– Сергио, что у вас там произошло?

– Мы с парнями обнаружили логово волка и убили его, а она увидела труп и разошлась: «Убийцы! Монстры!»

– Элиза, ты же понимаешь, что присутствие этого волка означало бы опасность для деревни.

– А волчат-то за что? – срывающимся голосом прокричала девушка.

– Их можно было принести в деревню и воспитать!

– Что за бред ты несёшь?! – рявкнул Сергио. – Волк останется волком! Он никогда не станет домашней собакой! Мы сделали то, что должны были сделать! А теперь заткнись и подавай на стол!!!

– Успокойся, дорогой, садись. Элиза, иди к себе в комнату. Мы с Агнесс справимся.

– Элиза слышала, лёжа в кровати, как родители и Агнесс поднялись наверх. Как разошлись в свои комнаты. Девушка боялась закрыть глаза ей мерещились трупы волков. Внезапно сознание жестоко подняло со дна слова Маргариты: «Ты выглядишь, будто Чёрного мага встретила». Всевышний, помилуй! Он же знает, где она живёт. Она знала про логово волков. Он подумает, что это она рассказала отцу про них. Ей конец! И отцу тоже. Никто не спасёт их. Но ведь она не виновата! Тогда пострадает только отец. Элиза вдруг поняла, что должна сделать. Она пойдёт к Чёрному магу, скажет, что не виновата, и предложит свою невиновную душу в обмен на жизнь отца. Да, нужно идти к нему.

Луна светила ярко, бежать было не страшно. Элиза не замечала красоту ночного леса. Не замечала, как пробивались сквозь кроны серебряные лучи, как искрилась в лунном свете ночная влага на стволах, как мотыльки и светлячки кружились в замысловатых па воздушного танца.

Вскоре она выбежала к заветному озеру. Чёрный маг сидел к ней полубоком на лавке и смотрел нахмуренно на гладь озера. Он заметил её не сразу.

– Ты чего это? – встал колдун. – Тебе жить надоело, что ли?!

– Я… я не виновата! – задрожала она. – Я никому не говорила о них! Они сами их нашли! Но ты накажи меня, не трогай отца, пожалуйста!

– Ты чего несёшь?

Колдун сделал шаг в её сторону, и ноги девушки отказались слушаться. Она упала на землю. Рыдая, она причитала: «Я не говорила. Не трогай отца». Элиза едва не вскрикнула, когда почувствовала на плечах его руки.

– Ты о волках?

– Д-да…

– Не волнуйся ты так. Знаю я, что ты не виновата. И с охотниками ничего делать не буду. Хоть и очень хочется. Я предупреждал волчицу, что слишком близко к деревне она обосновалась, но она была женщиной спесивой. Вставай.

Маг усадил её на лавку, принёс из лачуги кружку, над которой возносился пар.

– Пей.

– Что это?

– Зелье забытья, – с издёвкой в голосе проговорил колдун. – Что же ещё, как не зелье, может предложить тебе Чёрный маг.

Элиза неуверенно посмотрела на кружку, вдохнула аромат.

– Пахнет, как травяной отвар.

– Потому что это он и есть. Ты очень смелая девушка, – аккуратно начал он.

– Смелая? Да у меня поджилки до сих пор трясутся!

– Ты меня боишься?

– Да.

– И всё же ты пришла сюда, чтобы принять наказание вместо настоящих виновников. Ты очень смелая девушка.

– Меня зовут Элиза.

– …и очень глупая. Кто же говорит своё имя Чёрному магу?

– А мне кажется, что ты не такой злой, как тебя представляют. Если бы таким был, то не спас бы меня от волчицы, не вернул корзину… дважды. Да и вообще уничтожил бы меня, чтобы я не смогла рассказать, где ты живёшь.

Чёрный маг сидел и смотрел на неё. Ему казалось, что она. Нет, не казалось – она больше не боялась его. Даже больше: она его ни во что не ставила. Парню даже стало немного обидно. «Чем бы её напугать? – думал он. – Ведь не отвяжется теперь». Монолог Элизы вдруг резко оборвался.

– Что такое? – смутился маг под её пристальным взглядом.

– Я сошла с ума…

– Я подозревал это с нашей первой встречи.

– Я слышу, как скулит щенок.

– Ах, ты про это. Это не щенок, а волчонок. Я пришёл к жилищу волчицы сразу после бойни. Этот малыш закатился в угол, поэтому его не заметили.

– Покажи! Пожалуйста! – Элиза умоляюще сложила руки.

Колдун пожал плечами и ушёл в лачугу. Когда вернулся, положил девушке на колени покрывало, в которое был завёрнут маленький волчонок. Он только начал открывать глазки, скулил и тыкался мордочкой в ладонь Элизе.

– Жаль, но этого карапуза ждёт та же участь, что и его братьев и сестёр, – вздохнул маг. – Он совсем мал. Я не знаю, как выкормить его.

– Давай я тебе помогу. Я уже имела дело с этим. Этого волчонка надо спасти, маг. Я чувствую – он особенный.

– Я тоже это чувствую, но.

– Но в деревню я его взять не могу, поэтому мне придётся ходить к тебе.

– Вот этого «но» я и боялся, – вздохнул колдун.

– Не бойся, мне сюда тоже не очень-то хочется ходить. Я только обучу волчонка кушать самостоятельно, и всё. И ты меня больше не увидишь.

– Хотелось бы в это верить.

Чёрный маг немного помолчал, посмотрел на волчонка. Он не врал, когда говорил, что чувствовал в нём что-то особенное. Малыш был наполнен магией – большая редкость для животных. Нельзя потерять такое уникальное существо.

– Хорошо, – кивнул он. – Договорились. Ставь этого карапуза на ноги, но потом ты забудешь про меня.

Колдун чувствовал, что зря соглашается на это. Изменения в его однообразной и одинокой жизни не очень радовали его. Он ещё долго сидел на лавке у стола после того, как ушла Элиза, поглаживая пушистый бок волчонка, которого окутал лёгкий магический сон.

– Не к добру всё это, малыш. Ох, не к добру.

Ольга Фёдорова

г. Санкт-Петербург

Проводник

Эмили ушла шумно. Схватив в охапку роскошное пальто, пряча заплаканные глаза.

Перед глазами Конрада заискрились цветные пятна, наплывая друг на друга, сливаясь… Он проваливался в болото из прозрачных размытых пятен. Мысли сплетались в причудливую паутину, рассыпались, застревали в ней.

– Вот так… Хорошо. Это именно то, что мне нужно.

Сэм активизировалась внутри, зазвучала, завибрировала.

– Что? Теперь сыта? Ты ведь этого хотела? – зло пробормотал Конрад, пытаясь встряхнуться и собрать остатки разума.

– Да. Хотела. Ты слабак, Конрад. Ты не умеешь жить.

– Заткнись.

– Ты боялся её. Ты боялся набрать её номер, трус. Это я заставила тебя. Ты набирал и колотился. И она пришла, а ты думал, это невозможно? С тобой такого никогда не произойдёт? Ты покорил её, ты любил её. А я пила твои эмоции до дна.

– Зачем же ты заставила меня её выгнать? – заорал Конрад. – Зачем? Ты же насытилась? Чего тебе ещё было надо?

– Я хочу твою ярость. Твою злость. Для контраста. – Сэм завибрировала нежнее, будто мурлыкала. – Это как электрический разряд… как электрошок. Ты же знаешь, что я заряжаюсь от тока… от живого тока. Батареек мне мало, они быстро садятся. А теперь можешь приступать, я готова.

Конрад подошёл к окну, глянул вниз, окунувшись в фиолетовую муть полуночи. В голове кружилась цветная мошкара беспорядочных мыслей. Они кусали, давили, ныли, жгли, разрывали мозг…

– Не заставляй себя ждать так долго. Давай, полегчает.

Конрад вернулся к столу, взял ноутбук, нажал чёрный квадратик иконки, откинулся на спинку дивана. Опустил чуткие пальцы на клавиши, плотно.

По экрану в полной тишине пошли зигзагообразные полосы, напоминающие графику электрокардиограммы. Чёрные по белому.

В моменты приёма сигнала Сэм всегда молчала. Она говорила импульсами на кончиках пальцев Конрада.

Завтра выходной. Через день он отнесёт шифровку в Учреждение.

Полдня после сеанса передачи Конрад был в отключке. Окончательно выходной был испорчен беспрестанными звонками Эмили. Все эти «прости…», «…давай встретимся…» в исполнении той роскошной женщины, некогда казавшейся ему неприступной.

– Вот видишь! – торжествовала Сэм. – И не вздумай больше встречаться с ней. Ты получил, что хотел. Не говори с ней. Пусть она просит, пусть. Просто слушай. Слушай.

– Почему я должен.

– Потому что ты можешь это. Ты можешь всё, что захочешь.

Сэм жила внутри него. Он постоянно слышал её голос, то нежный, то жёсткий.

Конрад был проводником.

– Представьтесь.

Кнопка окошка у входа мигнула красным.

– Уайлдер. Конрад Уайлдер.

– Проходите.

Охрана. Коридор. Длинный кабинет. Двое в зелёных халатах и масках. Ставят флэшку в свой рабочий компьютер. Переглядываются. Конрад уловил неподдельное удивление.

– Что там? Я могу хотя бы взглянуть?

– Нет, не можете. Ваш гонорар, – в руку сунули пергаментный конверт. – Всё, идите.

– Подождите. Когда это закончится?

Неуверенное движение плечами, вежливо распахнутая перед ним дверь… Длинный узкий коридор проглотил Конрада и выплюнул у самого парадного входа.

Сэм появилась полгода назад. Точнее, полгода назад он начал её слышать, а как и когда она поселилась внутри, Конрад не знал.

Автомобильная авария, ушиб, рентген… прибор показал какое-то облако внутри грудной клетки. Дым?

Пара звонков, и он в Учреждении. Пара недель процедур – и он стал слышать Сэм.

Он проклинал тот день.

Кипа бумаг на столе стремительно перемещалась из одной папки в другую. Всё уже давно дошло до автоматизма. Ещё пара-другая документов, и он свободен.

Резкий звонок. Сэм научила его не вздрагивать.

– Мистер Уайлдер? – голос женский, стальной и приятный.

– Да. Я.

Сара Бест, Уэйн Ди Компани. Мы получили ваше резюме и хотели бы срочно видеть вас. Когда вам удобно подойти? Лучше сделать это сегодня.

– Хорошо. Буду через час.

– Записывайте адрес…

– Ха, – завибрировала внутри Сэм, – вот видишь? Ты считал, что эта компания слишком крута для тебя? Тебе никогда не видать места в центральном офисе? Ну, что скажешь?

– Меня устраивает мой график. Я не хочу зависеть от Большого Босса.

– Ты пойдёшь туда как победитель. Ты пойдёшь и посмотришь, как тебя просят. Ты увидишь, как ты нужен. Ты ведь сомневался в этом? Покажи своё превосходство, почувствуй его. И откажись. Откажись гордо. Ради таких моментов стоит жить.

– Пустая трата времени.

– Нет. Чувство превосходства дорогого стоит. Увидишь сам.

Он запомнил. Роскошное здание, шикарный офис. Белая мебель. Белая. Чёрный стол. Сара Бест, стройная блондинка с непроницаемым лицом и дежурной улыбкой, затянутая в чёрный костюм, настолько обтягивающий фигуру, что Конрад удивился, как она дышит.

Такое внимание и заинтересованность сперва совершенно озадачили Конрада. Но он держался уверенно, это оказалось легко. Очень легко.

– Ваше резюме. Образование, опыт. Казус, который вы блестяще решили. Вы первый.

Снисходительная улыбка и лёгкий кивок.

– Сколько времени у вас ушло на это?

– Примерно полчаса. Это было легко.

Сара удивлённо приподняла бровь, не отрываясь от бумаг.

– У вас большой опыт руководящей работы.

– Но сейчас я работаю оператором.

– Это неважно. Вы нам подходите.

На каждом пальце Сары было по золотому кольцу. Конрад ненавидел излишества.

– Да. Но ваша компания не подходит мне.

По правде говоря, ему хотелось увидеть, как вытянется лицо этой замороженной офисной красавицы.

– Вас не устраивает зарплата? Сколько вы хотите? Мы готовы пойти на уступки. Нам нужен такой человек, – профессиональный эйчар изо всех сил пыталась спасти ситуацию.

– Благодарю. Мне важно было решить казус. Для себя. И я сделал это.

Недоумённый взгляд. Что может быть важнее денег? Да свобода.

Свобода, чёрт возьми. Свобода от дурацких костюмов, от графика, от большого босса, от дисциплины…

Он шествовал к выходу, чувствуя торжество.

– Глуши, глуши… давай. Не поможет, – навязчиво и нежно вибрировала Сэм.

– Заткнись!

Конрад со всего маху шарахнул по барной стойке. Аккуратный и вежливый официант с удивлением и испугом открыл было рот, чтобы поинтересоваться, что не так, но Конрад извинился с натянутой улыбкой и одним махом опустошил стакан виски.

– Это тоже вариант… не смаковать, а жечь горло. По-мужски.

Горело не только горло, но и ушибленная рука.

– Ты не чувствуешь себя всесильным? Разве ты не этого хотел? Свобода.

– Я зависим от тебя. От тебя и твоего голоса. Какого чёрта? Я устал.

– Я – это ты… я озвучиваю твои тайные желания и делаю их материальными. Учись наслаждаться, каждой клеткой кожи, каждым мигом, каждым часом. Учись приобретать и оставлять, оставлять вовремя. Я фиксирую всё. Каждую твою эмоцию… поэтому наслаждайся. Желай и наслаждайся.

– Достала.

– Ты желаешь. Ты чувствуешь. Я фиксирую. Ты избавляешься. Только и всего.

– И этому нет конца. Мне больно.

– Тебе больно, потому что ты чувствуешь. Слишком много энергии концентрируется в тебе. Энергии победителя. Ты выбрасываешь её и освобождаешься. Это бесценный опыт. На нём вырастет целое поколение, поколение победителей.

– Я чувствую себя подопытной свиньёй.

– Да ладно. Это пройдёт.

– Конрад? – он почувствовал руку на своём плече и обернулся.

– Барт, здорово.

– Пошли, присядем.

Свободный столик посреди зала, темнота. Какая дурацкая шляпа. Неглаженный костюм. Всё понятно – опять у Барта нелады с женой.

– Неважно выглядишь, – Барт смотрит на него с тревогой, которая кажется Конраду смешной. Но ему надо, надо с кем-то поговорить.

– Зачем тебе этот неудачник? – завибрировала Сэм. – Сейчас будет тебя парить своей Лизой и её тупой мамашей. Избавься от него.

– Поссорился с Лизой?

– Знал бы ты. Деньги, деньги, чёртовы деньги. Мало, мало.

– Бывают вещи и похуже, – рассмеялся Конрад. – Представь – сидит у тебя внутри существо и разъедает тебя, твоё сердце, твой мозг день за днём.

– Да я знаю, она сидит у меня дома. У неё даже есть имя – Мила Джонс. Это она капает Лизе на мозги. Ей всё мало, мало, мало… Всё ей не так.

– У моей тоже есть имя. Сэм.

– Саманта? Женщина?

– Можно так назвать.

– Избавься от неё, и всех дел.

– Она живёт там, внутри.

– Любовь? Найди другую.

– Это хуже. Я не могу говорить.

– Не можешь говорить? Ха. А вот сейчас встань и скажи ему – да пошёл ты, неудачник! Строй свою жизнь сам, а не иди на поводу у двух тупых баб! – нервно вибрировала Сэм. – Сделай это! Тебе не нужны такие друзья.

А дальше что-то произошло…

Конрад не помнил, как очутился на улице. Кажется, был скандал. Барт стал последним из друзей, от которых он избавился из-за Сэм. Наверное, он действительно сам так хотел.

– Отлично… – оценила Сэм его смелость. – Больше никаких баров. Я же сказала, тебе не заглушить меня… себя. Ничем. А теперь иди домой и зафиксируй всё, что ты получил. Иначе у тебя опять будет рваться мозг.

– Больно? Сейчас… ещё минуту.

– Голова… чёрт. Там всё переворачивается.

Какие у Лив прохладные, мягкие руки. Ему действительно легче.

– Не уходи. Пожалуйста…

– Я не оставлю тебя, нет. Я рядом. Я с тобой.

– Не уходи.

– Послушай, тебе надо избавиться от этого, Конрад. Я договорюсь… это закончится.

– Бесполезно – я нужен им.

– Я же врач, послушай меня… я скажу им, что твой мозг не выдерживает. Твоё тело истощено… Не молчи, Конрад. Слышишь? Поговори со мной. Не молчи.

– Она сказала – прыгай, прыгай, прыгай. А там было высоко. Она хотела, чтобы я разбился… Ей мешает моя оболочка, ей уже нужна другая. Она хочет убить меня.

Её руки… спасительные руки… Только Лив умеет так обнимать. Так успокаивать…

– Всё закончится. Я договорюсь, и всё закончится. Спи – я рядом. Спи. Всё хорошо…

Сон… который уже не спасает. В его снах продолжение того же наваждения. Голос, нервные вибрации, боль. Боль. Боль…

– Ха. Конрад. Даже не думай. Мы – одно… Я – часть тебя. Убив меня, ты убьёшь себя, – вибрировала хохотом Сэм. – Не проще ли взять пистолет и… пиф-паф! Прямо в лобик, а? И всё закончится… Кто захочет помогать тебе? Конрад, тебе платят за то, что ты – проводник. А потом? Что потом? Эта девчонка, единственная, которой ты нужен любым… а у тебя не останется чувств для неё… для себя. Ты ничего не сможешь решать. Ты задумал убийство себя? Ха. Ха. Слабак. Ты пожертвуешь всем, перестанешь быть тем, кем стал, потому что струсил. Ну-ну. Давай. Давай!

Конрад не отвечал. Последнюю флэшку он уничтожил, изо всех сил раздавив её ботинком.

Датчики. На голове, на груди, на конечностях. Зелёные халаты и маски. Он сам в зелёном халате. Топчан жёсткий и неудобный.

– Что со мной будут делать?

– Вы больше не будете её слышать.

– Но она не исчезнет?

– Исчезнет. Для вас исчезнет. Считайте. От двадцати до одного в обратном порядке.

– Двадцать… девятнадцать… восемнадцать.

Провал в пустоту. В пустоту без боли.

Монитор прибора накрыла волна зелёных, жёлтый, красных огней. И отхлынула. Громко завизжали предупреждающие сигналы. Человеку, лежащему под накрахмаленной простынёй, было уже всё равно.

ПУЛЬС:–

ДЫХАНИЕ:–

СИГНАЛ:–

ПАМЯТЬ:–

Каждый вечер в старом парке, где загадочно перешёптывались вековые деревья, появлялась молодая пара. Девушка в белом, в небесно-голубом прозрачном шарфе, и худой осунувшийся молодой человек с прозрачными глазами. Его лицо было спокойным и безразлично-радостным. Казалось, его ничто не беспокоило. Он был безмятежно счастлив.

Они крепко держались за руки и будто были потеряны для всего мира.

Когда в его глазах возникала внезапная тревога, будто он вспоминал что-то нехорошее, девушка доставала из крошечной сумочки красную таблетку. Нежно шепча, она уговаривала своего спутника проглотить лекарство, тот безропотно слушался.

Память и боль медленно стирались, как осенние листья с широкой безлюдной аллеи.

Продолжалась жизнь…

Олеся Шмакович

г. Ленинск-Кузнецкий

Шкатулка с секретом

Я в нетерпении расхаживала по платформе. Электронное табло на здании вокзала показывало двадцать три ноль-ноль. И плюс двенадцать градусов по Цельсию. Холодный нынче август. Но по крайней мере, ветра нет. Дождя тоже не ожидается. Уже прекрасно.

Подошла очередная электричка. Люди высыпали из вагонов. Мимо промчалась девушка в цветастом сарафане. Каблучки звонко цокают по асфальту. Длинные локоны разлетаются на ветру. Глаза сияют. А навстречу парень с букетом садовых ромашек.

Кто-то тронул меня за плечо. Высокий блондин в строгом тёмном костюме и лакированных ботинках выглядел нелепо в окружении типичных дачников и грибников. Я усмехнулась, вспомнив старую французскую комедию, где музыканта принимали за шпиона. Блондин улыбается:

– Привет, Рит.

Я не верю своим глазам:

– Ромка?! Ты что ли?!

– Что ли, – подтвердил бывший сосед по парте. Как же я сразу его не узнала? Впрочем, неудивительно, учитывая, что в последний раз мы виделись лет семь назад на выпускном.

Ромка посторонился, пропуская бабушку с корзиной земляники.

– Давай уйдем с прохода, – предлагаю я.

Неподалёку от вокзала обнаружилось открытое кафе. Мы присели за шаткий пластмассовый столик. Взяли кофе в одноразовых стаканчиках. Я сделала глоток. Напиток был остывшим и приторно-сладким. Вот и славно. Терпеть не могу слишком горячий кофе. А сахар, говорят, полезен для мозгов. И содержит какие-то гормоны счастья. Хотя сегодня я и так счастливая.

Отставляю стакан в сторону. Спрашиваю:

– Ты всё ещё собираешь шкатулки?

Ромка смотрит удивлённо:

– Да, а что?

– Да вот бабуля подарила, – достаю из сумки небольшую деревянную коробочку в форме сердечка. – Говорят, она принадлежала императрице Александре Федоровне – жене Николая II.

– Бред какой-то.

– Но и впрямь выглядит очень старой. Дерево потемнело, местами потрескалось.

Замолкаю, перехватив пронизывающий взгляд Романа. Нервно пытаюсь заправить непокорную прядь за ухо. Он задумчиво разглядывает недоеденный беляш:

– Слушай, поехали в нормальный ресторан? Или в кино, если хочешь, конечно.

– Хочу, – протягиваю руку к сумке. Но её на спинке стула не оказывается. Оглядываюсь. И успеваю заметить выбегающего из дверей подростка лет тринадцати с дамской сумкой, прижатой к груди. Мы с Ромкой вскакиваем и бросаемся в погоню. Пробегая мимо здания вокзала, замечаю припаркованные Жигули. Сажусь за руль, а Ромка – на соседнее сиденье. И продолжаем преследование.

Пацан бежит свободно и легко, полы распахнутой ветровки развеваются за спиной. А расстояние между нами не уменьшается. Хотя скорость «Лады» такая, что холмы вдоль дороги сливаются в сплошную полосу. В конце концов воришка начинает выдыхаться. Ещё чуть-чуть – и мы его настигнем. Но сперва мотор заглох посреди поля. А потом исчез автомобиль. Зато украденную сумку мы нашли в целости и сохранности вместе со всеми деньгами и документами. Странно, конечно. Впрочем, сновидения вообще вещь странная. Зачастую лишенная логики и какой бы ни то было связи между событиями.

Бредём куда глаза глядят. Становится совсем темно. Всходит луна и тут же тонет в облаках. Не замедляя шаг, я щёлкаю переключателем. Зажигается мощный карбидный фонарь. Откуда он взялся, понятия не имею. Но появился как раз вовремя. Луч скользнул по траве. Что-то тускло блеснуло. Оказалось – ключик. Маленький, не больше шпильки для волос. Ромка долго вертел его в пальцах. Спросил: «Шкатулка у тебя?». Я молча вытащила её из кармана. Сбоку в шкатулке нашлась крошечная щель. Ключик вошел в неё легко, как будто смазанный. Крышка со скрипом откинулась. На дне покоилась бархатная подушечка, а на ней – пара колец с янтарной крошкой. «Обручальные, что ли?» – удивляется Роман. «Возможно», – пожимаю я плечами. Поднимаю голову и обнаруживаю, что мы не одни. Наголо бритый мордоворот в кожанке и тёмных очках стоит, расставив ноги и помахивая опущенным пистолетом. Позади – ещё трое вооруженных ребят, словно скопированных с главаря. У них и бородавки одинаковые на носу…

Мордоворот довольно лыбится:

– С замочком справились? Вот умнички. Колечки подайте, пожалуйста.

Эти вежливые обороты и уменьшительно-ласкательные суффиксы настолько не вязались с образом бандита, что его слова трудно было воспринимать всерьёз. Хотя стволы, на нас направленные, говорили об обратном. Вместе с тем я понимала – кольца отдавать нельзя ни в коём случае. И Ромка понимал, я это чувствовала. С бандой клонов нас разделяет узкая тропа. Но, видимо, бандиты не могли её переступить. Да и мы с Ромкой будто вросли в землю. Его рука нашла мою. Крепко стиснула пальцы, как будто говоря: «Не бойся, я с тобой». Это прикосновение наполнило меня уверенностью и спокойствием. Страх улетучился. «Вместе и в горе и в радости, и в богатстве и в бедности, и в болезни и в здравии, – вдруг пришли в голову слова обета. – И даже смерть не разлучит нас».

Улыбка медленно сползла с лица бандита, в голосе прорезался металл:

– Ну? Долго мне ещё ждать?

Мы молчим и не двигаемся. Главарь с нарочитой медлительностью поднимает оружие. Он уже готов спустить курок. И вдруг падает в грязь лицом. В прямом смысле. А между лопаток у него торчит стрела. Клоны начинают беспорядочно палить, а в них со свистом летят стрелы. Не знаю, откуда, и, честно говоря, знать не хочу. Хочу оказаться подальше отсюда.

Чудом выскочив из под огня, бежим по шумному проспекту. Мокрый асфальт блестит, как полированная мебель. Столбы-фонари отбрасывают розовые блики. Витрины призывно сияют огнями. Прямо сквозь стекло заскакиваем в супермаркет. Мчимся мимо прилавков, забитых товарами. Ни продавцы, ни покупатели на нас не реагируют. Сердце колотится в горле, дыхания не хватает. А преследователи уже дышат в затылок. Скользим по плиточному полу. Резко сворачиваем, едва не теряя равновесия. И упираемся в неприметную дверь.

За нею – туалет. На удивленье чистенький. Всего пара кабинок и столько же умывальников. Напротив – зеркало. И совершенно неуместные здесь вазочки с цветами вместо мыльниц. Подпираем дверь полупустой железной урной. Неуклюжей и громоздкой. Такой место где-нибудь в скверике или парке. Приходится тащить её волоком, при этом мусор сыплется под ноги. В основном это обертки от конфет и шоколада.

Едва мы успеваем забаррикадироваться, как в дверь начинают ломиться. Словно точно знают, что мы здесь. Ромка растерянно оглядывается. В кабинках прятаться бессмысленно. Туда в первую очередь заглянут. Форточка слишком узка и слишком высоко от пола. Распахиваю облупившиеся дверцы полированного шкафа. Там висит на плечиках халат уборщицы, стоит ведро со шваброй, валяются какие-то коробки и бутылки с чистящими средствами.

– Лезь туда, – приказывает Ромка.

– А как ты?

– Я за тобой. Давай быстрее.

Шкаф – укрытие не самое надежное. Но всё равно деваться больше некуда. Я прижимаюсь к задней стенке, чтоб хватило места на двоих. Может быть, Ромка замешкался. А может, передумал прятаться. И дверцы со щелчком закрылись перед ним. Или он сам закрыл их. Казалось бы, чего проще – открыть шкаф изнутри. Не тут-то было. Дверцы оказались запертыми на замок и на толчки не реагировали. Прильнув к замочной скважине, я видела только кусочек стены, облицованной плиткой. Зато слышала всё. Треск входной двери и грохот падающей урны. Быстрые шаги и лязг металла. Гортанный мужской голос, что-то требующий на смутно знакомом языке.

В ярости пинаю дверцы шкафа, задевая ногою ведро. В нос ударяет едкий запах хлорки. Налегаю на дверцы всем телом, буквально вываливаясь наружу. И замираю в изумлении. Ромка сидит на полу с безвольно вытянутыми ногами и остекленевшим взглядом. А над ним возвышается римский легионер в сандалиях и латах. С пустым колчаном из-под стрел за спиною и обнаженным двуручным мечом, занесенным над головою Романа. Меч стремительно падает. Ромка дергается, и удар приходится в плечо. Под руку мне подворачивается шкатулка, и, плохо соображая, что делаю, я замахиваюсь ею, чтоб огреть легионера по затылку. Он оборачивается и перехватывает шкатулку. Вырывает крышку, выгребает кольца и с довольною улыбкой топает к двери. Бросаюсь к Ромке. Лицо у него совершенно белое и неподвижное. В глазах упрёк.

– Зачем? Зачем ты отдала ему шкатулку? Разве скептик в латах лучше пессимиста в солнечных очках? Эти кольца – залог настоящей любви. Нельзя, чтобы их переплавили…

Что за чушь? Он бредит, что ли? Лоб холодный. Рубашка в кровавых потёках. На плече – глубокий шрам. Давно заросший. Я начинаю злиться, оттого что ничего не понимаю:

– Да объясните же по-человечески, что это значит!

– А что у тебя в руке?

Я медленно разжимаю кулак. В ладони – два кольца с янтарной крошкой. Вот теперь приходит понимание. Есть настоящая любовь. И есть влюбленность. Любовь прочна и долговечна, как кольцо из драгоценного металла. Влюбленность же постепенно тускнеет. Как подделка или бижутерия. Сложность в том, что бижутерию от натуральных драгоценностей не сразу отличишь. Ромка встаёт на ноги:

– А ты уверена, что наши кольца – настоящие?

– Время покажет, – улыбаюсь я.

Ирина Шумина

г. Екатеринбург

«Ночь планету окутала звёздной сияющей тканью…»

Ночь планету окутала звёздной сияющей тканью.

Брошью лунной скрепила, прошила огнём метеоров.

От томлений невнятных – познать, что за чёрной той гранью,

Засыпаю под шорох страниц книг бессмысленных споров.

Спорят годы учёные. В тайны Вселенной проникнуть

Удаётся на миг, и опять за загадкой загадка.

Только в новый закон об энергиях силишься вникнуть,

Как пространство все догмы былые крушит без остатка.

Ясновидящих рать смотрит взглядом иным и особым.

Но и им открываются двери познания редко.

До величия многих из них далеко вялым снобам —

Так прекрасны иллюзий их мыльный пузырь или клетка.

Я читаю и тех и других, это мне интересно.

В разговорах пытаюсь понять суть – зачем и откуда?

Для чего мы приходим на свет? Отчего мыслям тесно?

Почему верим в сказки и ждём с нетерпением чуда?

Многоликость времён и событий меня будоражит.

И порой всего в слове одном – сотни новых открытий.

Жаль, что ворох красиво написанных белых бумажек

Превращается в сотни томов бесполезных наитий.

Многословие – бич, укрощающий самых упорных.

Мишурой лишних слов украшают себя лжепророки.

Сколько в мире вопросов по сей день воистину спорных

Разрешают «на веру» кому-то, без лишней мороки.

Я хотела бы, может, поверить, что всё в жизни просто.

Утром встать и, одевшись, привычно пойти на работу.

Жить, как все. Иногда лишь глядеть на полночные звёзды

И считать с понедельника дни, ожидая субботу.

Только это не мой путь! Мой ритм выбивается снова

Из рутины привычных «картин» и зовёт в бесконечность.

И ищу я в себе сердцевину той первоосновы,

Из которой мы все состоим и транслируем в вечность…

«Он любил слушать песни, когда за окном…»

Он любил слушать песни, когда за окном

город вязнул в потоках дождя.

Тьма, как сумрачный вестник под чёрным зонтом,

появлялась, в мир снов уводя.

Он по линиям ночи скользил в темноту,

не встречая препятствий в пути.

И себе сам пророчил, что сможет к утру

он звезду счастья в небе найти.

Погружаясь с улыбкой в бездонную тень,

в эти странные сны без границ,

В нереальности зыбкой исследовал день,

полыхающий светом зарниц.

Видел он в танцах молний любовь и мечту,

воплощённую в яви земной,

Ту, что сможет заполнить его пустоту,

став надеждой его и весной.

Он любил слушать небо, когда за окном

город вязнул в потоках дождя.

Он упрямо и слепо твердил об одном,

в мир мечтаний своих уходя.

Пусть в словах его крылась печаль от того,

что звезда счастья так далека,

Он не сдался на милость судьбы, и его

взгляд легко раздвигал облака.

Звёзд серебряных стая в путь снова звала,

отражаясь в бездонных очах.

И мечта, обретая два сильных крыла,

ввысь взмывала в их ярких лучах.

А любовь уходила в обнимку с зонтом

под звенящие струи дождя,

Превращаясь в унылый и серый фантом

и мечту его нового дня…

«Белой птицей судьба на плечо опустилась с небес…»

Белой птицей судьба на плечо опустилась с небес.

А в глазах отражение солнца встаёт и заходит.

Рысью всадницу конь мчит дорогой мечты и чудес

К облакам, что парят в вышине, где фантазии бродят.

И встречает её кто-то смутно знакомый такой,

На таком же коне и в такой же одежде похожей.

А она говорит: «Я нашла здесь себя и покой —

Отраженье моё, как же в сущности мы с тобой схожи!»

Льются света потоки, в руках расцветают цветы.

Голос тихо поёт, и пространство ему вторит нежно…

А она, возвращая любовь в мир пустой суеты,

Остаётся и верой его, и последней надеждой.

«Рассыпается время мгновеньями прожитых дней…»

Рассыпается время мгновеньями прожитых дней,

Утекает сквозь пальцы секундами прожитых лет.

Где-то в небе сияет звезда сокровенных идей.

Ты глядишь на неё, завернувшись в матерчатый плед.

В воспалённых глазах жар бессонницы плавит стекло,

Шар луны оставляя там, где-то за серой спиной.

Ты сознаньем стремишься к тому, что годами влекло,

В черноте растворяясь небесной, до боли родной.

Звёздный свет наполняет тебя, ты в пространстве паришь.

Ни проблем, ни забот, только чувство блаженства в груди

Разрывает на части как будто, и ты говоришь:

«Мне не выдержать этой огромной вселенской любви!»

Отрезвляющей вспышкой волна дел насущных собьёт,

И сознанье, барахтаясь, вынырнет в утренний свет.

Лбом коснувшись стекла, ты очнёшься, закончив полёт.

И опять окунёшься в привычный мир штампов и смет…

«Ты судьбою по свету гоним…»

Ты судьбою по свету гоним.

Свят в себе и в миру на устах.

Что ты ищешь, скажи, пилигрим?

Что ты видишь в своих странных снах?

Где проложен тот путь в небеса?

Как найти его, дай мне ответ!

Что светиться заставит глаза,

Несмотря на дни боли и бед?

Где горит та звезда, что твой путь

И тебя освящает с небес?

Мне поведай, в чём жизни всей суть

И каков он – Творенья Венец?

Ты идёшь, ноги сбиты давно.

Ты провёл годы странствий в пути.

Неужели тебе всё равно,

Где искать то, что нужно найти?

Пилигрим мне кивнул головой.

«Поиск мой – это поиск себя.

Можно выбрать путь жизни любой

И пройти, святость духа храня.

Но, каким бы он ни был, твой путь,

От себя самого не уйти.

Лишь в себе ты найдёшь жизни суть,

И к чему тебе надо прийти».

Пилигрим растворился, как дым.

Я очнулась от сна своего,

Осознав, что у всех путь один —

Путь к концу и началу всего.

Выбираем лишь способ идти.

Оставляем во времени след.

И найдёт тот, кто хочет найти.

Только ищущим нужен ответ…

Content

По ту сторону реальности
Сборник мистики и фантастики. Том 3

Максим Апостол

Человечный мир

Кристиана Берестова

Принц

Марина Болгова

Отчёт Дьявола перед Богом

Костик и его войско

Наталия Бочкарёва

По мотивам японского аниме «Эрго Прокси»

Сбежавшие от себя

Странник пустошей

Real

Бог из машины

Алексей Весин

Телефон

Вика Викина

Гиблые земли

Утопленница

Карусельщик

Прощай, мой светлый эльф

Безмолвие

Луна

Оксана Гринберга

Близкий контакт

Ольга Грэйс

Джели или (архитектурные казусы)

Путь Марии Магдалины

Зоя Гурбанова

Сорок седьмая хромосома

Оксана Давыдова

Недолгий отпуск

Татьяна Дорофеева-Миро

Быдыщ и Апусь

Альмира Илвайри

Школьный вальс

Арсений Кручинин

Мертвый лик Луны

Борис Кудряшов

Антарктический гамбит Юмористический рассказ

Катерина Летящая

Маяк

Щелчок

Александр Мецгер

Секретная миссия Петра Медяшкина

Полёт за бессмертием

Григорий Неклюдов

Я помню

Сказание о неведомых землях

Время, дай мне ответ!

Михаил Петухов

Харюки

Игорь Плетинский

Стекольщик Мартин

Татьяна Попова

Джен в плену у тёмных магов (по мотивам сновидения от 27.06.2008)

Конец света (сновидение)

Обыкновенное чудо (фантастическая зарисовка)

Наша звезда (миниатюра)

Летим!

Алла Райц

Мы оба были

Евгения Романова

Как поймать привидение фантастический рассказ

Дмитрий Савельев-Беляков

Дашенька

Новый день

Владимир Сапрыкин

Страшилки высокого берега

Светлана Скакун

Чуть не зарубили!

Судьба

Нарочно не придумаешь…

Относитесь с уважением к навсегда ушедшим. Наказание

Как это произошло?

А вам слабо?

Случай на кладбище

Марина Сливко

Космическая фантазия

Юрий Табашников

Гретхен и Эльза

Наталья Тамамян

Зеркала

Леди Зеленых Холмов

Такая белая, такая твоя

Владислав Тарарыв

Лое

Антонина Тесленко

Горилла

Мысль

Сны контактера

Сознание Осознанность рождает постоянно (из цикла «Контакт»)

Мария Трещёва

Не всё то зло, что чёрно (Отрывок из фэнтези-романа «Чёрный маг»)

Ольга Фёдорова

Проводник

Олеся Шмакович

Шкатулка с секретом

Ирина Шумина

«Ночь планету окутала звёздной сияющей тканью…»

«Он любил слушать песни, когда за окном…»

«Белой птицей судьба на плечо опустилась с небес…»

«Рассыпается время мгновеньями прожитых дней…»

«Ты судьбою по свету гоним…»