Донна Гиллеспи

Несущая свет

Том 2

The Light Bearer

Ауриана будто парила между небом и землей, оставив внизу свои невзгоды, она ощущала себя чистой и невинной, словно новорожденный младенец, она была полностью раскована и свободна, она была словно неземная мелодия, устремленная к звездам, гармония, рожденная из тишины. Она больше не ощущала в себе зла и вины.

Зло не могло больше властвовать над ее душой.

СЕВЕРНАЯ ГРАНИЦА ХАТТЫ И СОСЕДНИЕ ПЛЕМЕНА

ГЕРМАНИЯ

Глава 13

К тому времени уже все забыли, что такое мир и мирная жизнь. Ранней весной в холодную промозглую ночь на праздник Новорожденной Луны старейшинам племени, собравшимся вместе со всем народом на совет, были доставлены римскими послами из крепости Могонтиак дары Императора Веспасиана — выкуп в золоте за убитых сородичей и сожженные деревни. Народ, собравшийся на совет, был поражен этим необычным проявлением раскаяния со стороны неприятеля. Люди не знали, что и думать. Некоторые были склонны принять этот выкуп, такого же мнения придерживался и жрец Гейзар, потому что Военный Правитель намеревался вручить все деньги непосредственно ему, чтобы он, в свою очередь, распределил их среди соплеменников. Это несомненно укрепило бы власть Первого Жреца, и он, кроме того, получив доступ к золоту, хорошо нагрел бы на нем руки.

Но большинство не могло смириться с понесенными племенем потерями, и золото не смягчало их горе и гнев. У многих перед глазами все еще стояло жуткое видение гибели пяти деревень, жители которых от мала до велика — от младенца до воина — были вырезаны римскими солдатами. К тому же римские послы, хотя и принесли выкуп, который был как бы уступкой Рима, вели себя словно наместники, обращающиеся с подвластными Империи людьми. Когда поднялся, наконец, вождь племени Бальдемар, готовясь дать ответ римским посланникам, народ, не дожидаясь начала его речи, принялся подбадривать его требовательными криками. И как всегда, первые же слова вождя объединили всех соплеменников, будто вдохнув в них одну общую душу. Всех охватил единый мощный порыв.

— Только нидинги и негодяи берут золото за гибель своих сородичей, — провозгласил Бальдемар звучным голосом, гордо вскинув свою величественную голову. — Кто из вас не знает, что это — самое страшное бесчестье? Возвращайтесь назад к хозяину, пославшему вас, римские рабы, и скажите им, что хатты отказываются от подачки! Мы сами установим цену наших потерь и нашего горя — но она будет выражаться не звонкой монетой, добытой в рудниках потом и кровью ваших рабов! Нет, вы заплатите нам собственной кровью!

Последние слова вождя крепко запомнились каждому хатту, и звук их не смолкал в их памяти долгие годы — словно звон колокольчика, отлитого бессмертными богами. Эти слова пережили человека, произнесшего их. Римские послы чудом избежали смерти в ту ночь. Теперь уже хаттские отряды начали делать набеги на мирные поселения, и по ночам воины, предводительствуемые германскими вождями, разоряли римскую провинцию Галлию.

* * *

Стояла тихая предрассветная пора ночи, на небе тускло сиял узкий серп новорожденной луны, четвертой в этом году. Ауриана дрожала от холода. Воды Рейна были обжигающе ледяными. Медвежий жир, которым она и ее воины-соплеменники намазались перед тем как начать переправу через реку, используя свои плетеные щиты, не согревал, а только спасал от простуды. Ее сырая туника, сшитая из кожи, казалась куском льда, прижатым к телу.

Наконец, они достигли чужого берега. И Ауриану охватило знакомое волнение, как всегда бывало в обстановке смертельной опасности. Второй ночной римский дозор проплыл по реке перед самым началом их переправы. Третий должен был появиться не раньше рассвета. Хатты привязали у берега две плетеные из ивняка и обтянутые кожей лодки, приготовленные для военных трофеев, и положили в них свои намокшие щиты. После этого Ауриана и тридцать молодых воинов — все они были дружинниками Бальдемара — забрались на крутой берег и замерли у живой изгороди, огораживавшей двор просторной усадьбы. Это была вилла работорговца Ферония, печально известного своей жестокостью всем германцам: этот богатый галльско-римский торговец занимался продажей детей.

Когда начало светать, и небо заметно посерело, в сумерках явственно проступили очертания этой зловещей усадьбы. Воины увидели жмущиеся друг к другу постройки, белеющие в полумраке обмазанными белой глиной стенами, дома были разновысокими, под красными черепичными крышами, и образовывали причудливый контур, вырисовывающийся на фоне светлеющего неба. Воинам было доподлинно известно, что вся усадьба набита неисчислимыми богатствами, приобретенными ценой крови их соплеменников.

— Месть! — негромко, но отчетливо воскликнула Ауриана.

И небольшой отряд — все, как один — перемахнул через изгородь, рванувшись к белеющим постройкам усадьбы, словно свора гончих псов, выпущенных из загона на собачьих бегах. Ауриана заклинала про себя богов, чтобы ее воины не забыли данные им наказы: «Щадить старых, малых и невольников. Наше оружие должно поразить только Ферония и его сторонников и очистить скверну этого места огнем пожара»

«Вы заплатите нам собственной кровью!» — эти слова Бальдемара звучали у нее в ушах, словно набатный колокол. «Сегодня мы возьмем с вас часть этой платы!» — мстительно думала Ауриана.

Она ощущала прилив энергии и радость хищника, готового напасть на свою жертву. Ее хищная радость была сродни стихийным силам природы — яростной буре или выходящей из берегов, сметающей все на своем пути реке. Но несмотря на охвативший ее восторг, внутри у нее, как всегда, таился страх. «Я живу на свете уже двадцать пять лет, — думала Ауриана, — и все еще накануне битвы меня тревожат видения подземных пещер Хелля. Я так надеялась, что возраст и приобретенный опыт избавят меня от страха. Но страх до сих пор гложет мое сердце».

Последние две луны Ауриана делала набег за набегом со своим отрядом в тридцать человек, нападая на неприятеля в темное время ночи и постоянно меняя свое местонахождение и расположение лагеря. В этом году они, следуя совету Бальдемара, предпринимали вылазки, ставя перед собой определенные цели — уничтожали отдельно стоящие дозорные башни или мелкие силы неприятеля, небольшие отряды римских легионеров, которые занимались строительством дорог или закладкой новых фортов в долине Веттерау. В отряде Аурианы было двадцать восемь юношей, только что посвященных в воины племени, и две девушки, которые являлись дочерьми жриц священных рощ, детьми, родившимися от ритуальных соитий в ночь великого весеннего праздника. Эти девушки, как и она сама, вступили в священный брак с богом войны. Ауриана находила огромное удовольствие в разработке планов военных вылазок, а затем с наслаждением наблюдала, как эти планы и замыслы воплощаются ее воинами. Бальдемар на каждом пиру возносил честь и славу ее подвигам. Этот набег был последним перед их возвращением в Деревню Вепря, где должен был состояться самый любимый праздник года, великое торжество в честь богини Истре. В эту пору нельзя было брать в руки железное оружие.

Они перепрыгнули через увитую виноградной лозой невысокую каменную стену и, взяв копья в руки, готовые к встрече с неприятелем, быстро пересекли двор. Миновав усыпанную гравием дорожку, ведущую между строений, они направились к постройке, где жили рабы.

Внезапно раздался оглушительный бешеный лай своры собак, устремившихся на них. Отряд был готов к такому повороту событий.

— Вульфстан! Давай! — крикнула Ауриана.

Вульфстан был сыном Гейзара и одной из жриц Водана, огромным мощным детиной, бесшабашно отважным и кровожадным воином. Он ни в чем не походил на своего отца. Вульфстан набросил большую охотничью сетку на собак, и они, сбившись в одну живую массу, путались, рычали, метались в ней. Теперь их легко было прикончить, используя копья как пики. Вскоре все они были уже мертвы, кроме той, которая не попала в сеть. Пес сомкнул свои мощные челюсти, вцепившись в руку Фастилы, самой молодой девы щита. Фастила завизжала, упала на землю и начала кататься по ней, но пес вцепился мертвой хваткой и не выпускал руку. Ауриана упала на спину собаки и одним движением ножа перерезала ей горло.

Фастила вцепилась обеими руками в Ауриану, осыпая проклятьями Вульфстана за то, что он не сумел набросить сеть на всех собак. Фастила была маленькой сильной девушкой, обладавшей грацией и проворностью лани, у нее были смоляные волосы, отливавшие иссиня-черным блеском, словно воронье крыло. Она была еще совсем ребенком и очень привязана к Ауриане. Вспыльчивая, со взрывным, безудержным характером, она напоминала Ауриане агрессивную маленькую птичку, готовую в ярости заклевать своего врага. Фастила увязалась за ними тайком и выдала свое присутствие уже тогда, когда было поздно отсылать ее в главный лагерь войска, так как отряд удалился от него на порядочное расстояние. «Ей ни в коем случае нельзя было участвовать в вылазках, — с горечью думала Ауриана, — она слишком юная и неопытная, если ее убьют, я буду отвечать за нее перед Бальдемаром».

Ауриана торопливо перебинтовала разорванную клыками руку Фастилы длинной льняной лентой, а затем помогла ей встать на ноги. Вскоре девушки присоединились к остальным воинам. В сумерках на фоне белеющих стен они заметили мелькание черных теней — это были люди, разбуженные лаем собак. По их суетливым движениям было видно, что они охвачены паникой. Следовательно, — сделала вывод Ауриана, — это не обученные обращаться с оружием охранники, стерегущие богатства усадьбы, а обыкновенные рабы.

— Назад! — коротко приказала она. Половина ее воинов подчинилась ее приказу, другая половина — нет. Вульфстан метнул копье и поразил одного из мечущихся слуг наповал. И только тут он заметил, что за люди находились перед ним. Разве могли эти перепуганные создания оказать хаттам какое-нибудь сопротивление? Обезумевшие от ужаса слуги побросали в панике палки и дубинки, которые держали в руках, и бросились опрометью прочь.

— Назад! — закричала Ауриана. — Не преследуйте их, это — рабы!

Ауриана задержалась на мгновение у тела убитого Вульфстаном человека. Она узнала в нем германца — одного из живущих вблизи Янтарного Озера племени; этот человек был захвачен в плен совсем недавно. Его лоб был обезображен огромным багрово-коричневым шрамом от ожога, полученного при пожаре.

— Будь проклят Фероний и весь его род! — процедила она сквозь зубы с презрением. — Этого труса кто-то предупредил! Фероний бежал, оставив своих собак и рабов защищать свое логово!

— Это рабы нидинга, его собственность, поэтому мы должны уничтожить их! — вмешался Вульфстан, стараясь оправдаться за свою излишнюю поспешность. Он был, пожалуй, единственным человеком в отряде, которого Ауриана недолюбливала. Он напоминал ей злобного сторожевого пса, который набрасывался и кусал всех подряд, кто бы ни проходил мимо, не разбирая друг это или враг. Должно быть, это кровь Гейзара говорила в нем.

Ауриана, будто не слыша слов Вульфстана, выпрямилась и прошла мимо него. Весь отряд быстро проскользнул в небольшую дверь с низкой притолокой, ведущую в помещение, где жили рабы. Вульфстан постоял еще мгновение и с недовольным видом последовал за своими товарищами. Воины медленно продвигались в темноте, наталкиваясь на перегородки, делившие помещение; миновав его, они вышли в садик перистиля, а затем нырнули в темные комнаты самой виллы.

Молодые хатты повидали на своем веку много римских фортов и военных лагерей, но никогда еще никто из них не переступал порог частного жилища богатого римлянина. Их раздирало любопытство при виде огромных просторных комнат, наполненных массой чудесных предметов. Они были поражены каменным узором полов и яркой росписью стен. Они не могли отвести взгляда от множества хитрых, сделанных искусной рукой мастера вещиц. Ауриана окончательно убедилась в том, что вилла была действительно покинутой. Похоже, хозяева дома оставили его совсем недавно и в сильной спешке: заправленные маслом лампы все еще горели в некоторых комнатах просторной виллы, на накрытом столе было разлито вино в позолоченные чаши, а на кухне все еще кипело в железном котле какое-то дурно пахнущее варево. Вся усадьба была сдана им без боя. Ауриана решила, что эту удачу им принесли народившаяся четвертая луна этого года и приближающийся благословенный праздник богини Истре.

Воины разделились на небольшие группы и рассыпались по всем помещениям, грабя и уничтожая то, что не могли унести с собой. Ауриана слышала, как в соседних комнатах виллы ее соратники крушат мебель, швыряют на землю скульптуры и бьют хрупкие вазы о каменный пол. Затем она почувствовала нарастающий жар от пламени, которым были охвачены ковры и парчевые занавески. Воины обильно поливали огонь маслом из амфор, чтобы тот разгорелся сильнее. Прошло довольно продолжительное время, прежде чем до ее сознания дошло, что она сама не принимает никакого участия в грабеже и разорении вражеской усадьбы. Ауриана чувствовала себя околдованной всей чудесной обстановкой, окружавшей ее в этом роскошном доме. Она глядела во все глаза на прекрасные вещи, не в силах оторвать взгляда, словно ребенок, попавший впервые в жизни на великолепный праздник.

Когда рассвет бросил первые лучи сквозь окна виллы, осветив лабиринт сумрачных комнат, взорам хаттов открылись новые чудеса, которые не просто ошеломили воинов, а, казалось, перевернули всю их душу.

Ауриана о многом знала по рассказам Деция, но одно дело слышать, а другое — видеть собственными глазами.

Одна из комнат виллы была наполнена изображениями людей, выполненными из камня. Некоторые из изображенных застыли в величественных живописных позах и были полуодеты. Другие фигуры были изваяны не полностью, а лишь по плечи человека. Когда Ауриана медленно, затаив дыхание, проходила мимо этих застывших каменных изваяний, ей казалось, что они своими взглядами тянутся к ней и молят избавить от злого, наложенного на них заклятья. Она почти не сомневалась в том, что они были когда-то живыми людьми, но чары римских колдунов превратили их в камень. На стенах другой комнаты висели, переливаясь яркими сияющими красками, живописные изображения; некоторые цвета напоминали Ауриане несмешанные красители для ткани, которые хранились у ее матери, Ателинды. Здесь были изображены огромные фантастические жилища, похожие на гору, на разных ярусах которой были расположены помещения, населенные людьми. Здесь жили богини с розовыми, исполненными жизни и энергии телами, а также животные никогда не виданные хаттами. На одном таком животном восседал маленький погонщик, а само оно имело огромные уши и длинный змееподобный нос. В следующей комнате пол казался странным образом теплым, будто он был живым. Ауриана стала на колени и прикоснулась к полу руками. Ей показалось, что под этим полом спит огромный огнедышащий дракон. А в небольшом вымощенном камнем дворике стояла огромная чаша с прирученной водой, пойманной и заключенной в каменные русла. Деций, конечно, рассказывал ей о том, что его народ владеет секретом, как пускать воду в свои жилища и использовать ее для своих нужд. Но Ауриана не представляла себе, что струйки воды могут течь чистым серебряным потоком изо рта огромного каменного получеловека-полурыбы, держащего в руке копье с тремя зубьями.

Ауриана подошла к столу, на котором стояли изящные сосуды из матового стекла. Она хотела разбить их. Но у нее не поднималась рука, и девушка застыла, словно парализованная.

«Все эти чудеса надо не уничтожать, а изучать и осваивать. Народ Деция совершает много зла, но он обладает великими секретами и искусством, недоступным даже нашему лучшему умельцу-кузнецу. Римляне создают вещи поразительной красоты. Такие чудеса не могли бы существовать без благословения богини Фрии, великого источника всего живого. Во всем этом есть поразительная величественность, глубокая тайна. А вдруг тем, что мы крушим и разрушаем это великолепие, мы совершаем святотатство?» — думала Ауриана, но тут же она предостерегла себя от подобных опасных помыслов. «Нет, я не должна так думать, это безумие с моей стороны! Все эти вещи — исчадие Нижнего Мира, подземного царства, где обитают злые духи и души нидингов Юга, вскормленных молоком волчицы и упившихся нашей кровью». Противоречивые мысли и чувства боролись в ее душе. В тайне она очень сожалела, что вообще увидела всю эту роскошь и великолепие.

Внезапно Ауриана почувствовала чей-то пристальный взгляд на себе и, резко обернувшись, увидела Вульфстана, который наблюдал за ней с выражением любопытства и легкого презрения во взгляде. Он, правда, не осмелился отчитывать ее за бездействие, но она явственно видела в его глазах осуждение. «Почему ты не ломаешь и не жжешь все вокруг?» — как бы говорил его взгляд. Ауриана почувствовала сильную тревогу: она знала, что Вульфстан непременно доложит о ее странном подозрительном поведении своему отцу Гейзару. И старый жрец, всегда ненавидевший ее, припомнит ей и этот случай, он ведь накапливает факты, готовясь к тому дню, когда наконец открыто выступит против нее перед собранием всего племени с обвинениями в нарушении многих обычаев и законов.

В комнату вошла Фастила.

— Огонь разгорелся слишком быстро, — сообщила девушка, с опаской глядя на Ауриану. — Пора уносить ноги.

По взволнованному виду Фастилы и огонькам гнева, горящим у нее в глазах, Ауриана догадалась, что девушка только что яростно спорила с Вульфстаном, защищая саму Ауриану от его нападок. Фастила была настолько верной и преданной Ауриане, что казалась последней родной сестрой. Они набрали столько сокровищ, сколько можно было увезти на двух лодках. Это были серебряные чаши и блюда великолепной работы, амфоры с золотистым вином, искусно сделанные драгоценные украшения из серебра с топазами, лазуритом и черным янтарем, которые принадлежали богатым римлянкам, жившим в этом доме.

Когда отряд уже покидал виллу, воины вступили в комнату, стены которой были похожи на пчелиные соты — так много в них было ниш на разных уровнях, все эти ниши были заполнены свитками из тончайшей бересты (так, во всяком случае, думала Ауриана), которая была испещрена римскими знаками. Ауриана знала, что Деций умеет читать эти знаки, поэтому она схватила целую охапку легких свитков, вспомнив, как горько Деций сожалел о том, что у него всего лишь одна книга. Когда она принялась заталкивать свитки в один из мешков с серебром и драгоценными вещицами, Вульфстан обернулся и недобро глянул на нее. «Зачем они тебе? — как бы говорил его взгляд. — Они ничего не стоят, это римская скверна!» Но Фастила тоже остановилась и пришла на помощь Ауриане: она схватила целую охапку свитков, подражая подруге, и запихала их в свой мешок.

Как только Ауриана и Фастила нагнали весь отряд, выбежав во двор, огонь, набравший неукротимую мощь, охватил всю виллу: огнедышащий дракон, которого они освободили из клетки, был уже неуправляем и яростно, жадно пожирал все на своем пути. Пламя перебрасывалось с одного строения на другое, его опаляющее дыхание гнало молодых воинов прочь, в безопасное место.

Когда они, наконец, выбежали на берег реки, волоча за собой мешки с награбленным добром, задыхаясь от бега, покрытые сажей и пеплом, Фастила тихо рассмеялась.

— Как все здорово прошло! Никто даже не попытался оказать нам сопротивление!

Каждый выпил по глотку вина, взятого в доме, а затем Ауриана вылила немного вина в Рейн, чтобы задобрить тем самым речных нимф, потом она плеснула вино в воздух, совершая тем самым малое жертвоприношение Водану. Наконец они оттолкнули груженые лодки от берега, два человека гребли в них, а остальные переправлялись на своих щитах. Им надо было спешить: дым от пожара был хорошо виден из крепости Могонтиак, в любую минуту здесь мог появиться конный отряд, отправленный на разведку.

Прежде чем броситься в воду, Ауриана оглянулась, чтобы вновь взглянуть на дело своих рук, и тут же вскрикнула от страха. Другие тоже оглянулись. Вокруг виллы вились стаи летучих мышей, сначала они сливались с дымом, а затем черной тучей, обезумев от жара, начали разлетаться в разные стороны. Ауриана решила, что эти отвратительные создания, в которые перевоплощались души умерших нечестивцев, жили, должно быть, огромными колониями под крышами строений усадьбы.

Фастила в ужасе отвернулась, закрыв глаза руками. Угрюмое недовольство Вульфстана мгновенно сменилось диким ужасом, и он рухнул на колени прямо в воду, чертя в воздухе знаки, оберегающие от колдовства. Ауриана глядела на это зловещее знамение с внутренней дрожью, чувство безнадежности охватило ее. Призрак надвигающейся гибели, которую она постоянно предчувствовала, тянул к ней руки, призывая в свои черные объятья. «Должно быть, он совсем близко, день моей гибели, — думала Ауриана, — слишком уж красноречиво это дурное знамение». Зло порождало зло. В грядущем году их ожидает столько скорби и горя, сколько взвилось сейчас в небо этих созданий, похожих на демонов. И причиной горя явится она — Ауриана, поскольку именно она учинила этот пожар на вилле, выпустив на свободу стаю зловещих демонов.

* * *

На обратном пути молодые воины почти не разговаривали друг с другом, стараясь как можно быстрее добраться до Деревни Вепря, чтобы поспеть к началу обряда освящения земли. Видение черной тучи летучих мышей, застлавшей весь горизонт, преследовало их, не давая покоя. Дожди, раскисшие дороги и разлившиеся реки задерживали их продвижение. Они находились в пути уже пятнадцать дней и растеряли во время переправ через многоводные реки половину из награбленных сокровищ. Наконец они добрались до реки Фульда и пошли берегом вниз по течению до реки Везер.

Ауриана ехала верхом на гнедой кобыле, своем боевом трофее: эта кобыла была верховой лошадью одного римского кавалериста, сраженного Аурианой при нападении ее отряда на речной дозор. Рядом с ней, как всегда, скакал Деций.

Молодые хаттские воины из отряда Аурианы думали, что раб-римлянин сопровождает их, для того чтобы присматривать за лошадьми и выполнять другую работу, положенную рабу, — такую, например, как подготовка дров для костра, разведение огня, освежевывание добытых на охоте животных, строительство шалашей. Однако ее отряд знал и другое, видя, как много времени она проводит в обществе Деция — воины понимали, что тот дает ей необходимые советы для планирования военных вылазок и набегов. Все старались не придавать этому особого значения и не расспрашивали ни о чем Ауриану. Все, кроме Вульфстана. Она была для молодых воинов — девой-воительницей, неизменно приносящей победу, и потому все ее поступки и действия казались им благословенными. Однако, беря в расчет злобную подозрительность Вульфстана, Ауриана старалась быть очень осторожной и, ведя беседы с Децием, всегда оставалась в поле зрения дружинников.

В последний день их путешествия домой Ауриана с радостью увидела, что Фрия являет ей лицо самой Истре: все холмы покрылись первыми весенними цветами, холмистая равнина, простирающаяся перед ее глазами, была устелена ковром всевозможных оттенков — от бледноватого желто-зеленого до густого, сочного, почти черного — там, где росли тисовые рощи. Казалось, она ощущает, как дышат леса, как пульсирует в них жизнь: копошатся в земле деловитые жучки, пробиваются бледные грибы, греются на солнце мохнатые зверушки, в кронах деревьев вьются над первыми клейкими листочками бабочки и пчелы, по стволам сосен носятся стремительные белки с такой легкостью и проворством, что кажется, они не касаются коры. И вся эта разнообразная жизнь была осенена величественными кронами деревьев, возвышающимися над мельтешащей внизу жизнью, давая ей кров и убежище. Стволы деревьев казались Ауриане столбами храма, куполом которого было небо.

Большая часть отряда скакала впереди вместе с Вульфстаном. Ближе всех к Ауриане скакала Фастила, но и она уже не могла бы расслышать ее голос. Холод пронизывал Ауриану, и она поплотнее закуталась в большой серый шерстяной плащ, такой длинный, что закрывал круп лошади. Она казалась сейчас Децию каким-то лесным странным существом с дерзким любознательным взглядом, боящимся показаться из своей норки и в то же время желающим выбежать на солнышко.

— Ты не захотела сорвать зрелый плод, готовый уже упасть тебе в руки! — произнес Деций со скрытым раздражением в голосе. По всей видимости, его совершенно не трогали красоты природы. — Форт Могон плохо защищен, и его командир будет в отъезде еще, по крайней мере, десять дней. Если бы мы не спешили назад, если бы не этот ваш праздник… Больше нам, пожалуй, такой возможности не представится.

— Деций, ты, как сорока, все болтаешь об одном и том же без умолку. Нет и еще раз нет! Я же уже сказала! И потом, ты ничего не смыслишь во всем, что касается священных обрядов.

— Этот проклятый праздник происходит каждый год, и каждый год одно и то же.

— Ах ты, волчье отродье! Ты не испытываешь ни малейшего почтения к великой богине Истре!

Деций усмехнулся. В этот момент Ауриана выглядела очень величественно, и в то же время он ощущал, как эта девушка дорога его сердцу. Ее голова была упрямо откинута назад, ясные серые глаза с осуждением глядели на него. Яркое весеннее солнышко освещало ее каштановые волосы, и они отливали золотом. Она казалась ему сейчас такой беззащитной и уязвимой — несмотря на то, что всю жизнь старалась сделать себя неуязвимой и сильной — что его внезапно охватило пронзительное чувство любви к ней. Но он не мог выразить ей свои чувства — когда он пытался это сделать, он весь цепенел и забывал все слова, словно бессловесное животное.

— Самый большой подарок богини Истре мне — это то, что миновал еще один год, а меня так и не принесли в жертву вашим кровожадным богам. Кто тот счастливчик, которого вы на этот раз утопите в болоте?

— Во всяком случае, наши жертвоприношения — дело добровольное, — ответила Ауриана, — в отличие от ваших!

— Я же уже говорил тебе, мы не приносим в жертву богам людей, не совершаем человеческих жертвоприношений!

— Неправда. Ваш народ заставляет людей сражаться друг с другом до смертельного исхода. Вся разница в том, что эти жертвоприношения делаются во имя мелкого незначительного божка — вот и все.

Он покачал головой с терпеливой снисходительной улыбкой на губах, как будто любая попытка с его стороны объяснить ей ее ошибку была бы тщетна — выше ее понимания.

— Боги хотят, чтобы мы вернулись. И я больше не желаю ничего слушать!

Деций на минуту задумался, уйдя в свои мысли. Затем он снова заговорил:

— Ауриана, а ты веришь в богов? Всегда, я имею в виду? Тебя никогда не одолевают сомнения в их существовании?

Ауриана была поражена его словами, она сердито нахмурилась.

— С таким же успехом ты мог бы спросить, верю ли я в землю? Конечно, верю!

— Это не праздный вопрос. Дело в том, что некоторые люди на моей родине не верят в них.

— Но… я же вижу их! Они многочисленные, шумные, их легко заметить. Присмотрись! Видишь, вон там?

— Но это же просто рощица ясеней, цветущих ясеней, они, конечно, очень красивые, даже величественные, но…

— Что значит «просто»? Ты что, не видишь их волшебной сверхъестественной силы? Деревья — это лик Фрии, а ветер, гуляющий между стволов, — ее дыхание. Она находится сегодня в хорошем расположении духа, поэтому и являет нам открыто свое лицо.

— Мне кажется, иногда я верю всему тому, о чем ты сейчас говоришь. Но ты никогда не заставишь меня поверить в то, что ребенок в заячьей шкуре, возглавляющий праздничную процессию, — божественное существо. По-моему, вовсе недостаточно нацепить маску, чтобы стать богом.

— Ты ничего не понимаешь. Ребенок, который возглавляет праздничное шествие богини Истре — одержим духом великого Зайца, то есть дух божества лишь на короткое время вселяется в него. Весь народ поклоняется Зайцу, потому что это — кроткое безобидное существо, обладающее мощной магической силой; оно с готовностью приносит себя в жертву. Если ты будешь умирать с голоду, заяц сам явится к тебе и попросит приготовить его и съесть. Можешь улыбаться, сколько тебе хочется, Деций, я все равно верю, что ты улыбаешься от радости, что узнал все это сейчас, а не потому что смеешься надо мною в душе.

— Клянусь Минервой, тебе бы следовало уже привыкнуть к моим ухмылкам, дорогуша.

— Мне не надо было говорить тебе всего этого, — продолжала она осторожно, как бы оправдываясь перед кем-то, — ты не заслужил, чтобы тебя посвящали в наши тайны… но те немногие избранные, кто последует за Зайцем через лес, обретут священный покой на весь остаток жизни, навек распрощавшись с тоской, недугами и скорбью. В последний день празднеств в честь Истре, когда Блаженный взойдет…

— Ты имеешь в виду того несчастного, которого убьют накануне.

— Он счастливый человек! И он вовсе не умирает!

Ауриана негодовала, но все еще не теряла надежды заставить его понять священные обычаи своего народа.

— Неужели ты не видишь цветы на том месте, где зимой правила лютая смерть? Это то же самое. Принесенный в жертву снова оживает, потому что Фрия воскрешает его. Разве луна не умирает на небе только для того, чтобы вновь возродиться на третий день? Точно так же происходит и с Блаженным и со всей землей, когда к нам приходит Фрия в образе Истре. Это единственная пора в году, когда любой из нас — вне зависимости от того, стар он или молод, печален или радостен — может попасть в Мир, Где Нет Скорби. Вот почему люди называют Истре — Милой и Любимой и восходят на самые высокие холмы, чтобы совершать там свободные соития во имя нее! Многие своими глазами видели эту богиню, Деций! Она вся в цветах и проезжает по полям в серебряной колеснице, запряженной белыми кошками. От нее исходит мягкое сияние, которое лечит исстрадавшиеся души, поэтому люди называют ее Несущая Свет. Зайцы, эти священные животные, бегут впереди нее, извещая о ее приближении и разнося ее божественный свет по всей земле. Если этот свет коснется тебя, ты узнаешь, когда и при каких обстоятельствах придет к тебе смерть — а это дарует мир душе, как утверждают Священные Жрицы, — а также ты обретешь ясное сознание того, что все живое — это одно существо, единое целое, что все благословенно и взлелеяно божественной любовью, даже крысы и черви. Я знаю то, о чем говорю, потому что сама испытала на себе однажды это — мне было откровение, в котором на меня снизошло это всеобъемлющее благостное чувство.

Лицо Аурианы погрустнело, когда она припомнила то блаженное состояние, которое испытала в присутствии Рамис и которое внезапно безвозвратно ушло. Деций заметил это внезапное изменение настроения девушки и его насмешливая улыбка угасла.

— Ты меня совершенно очаровала своим рассказом. Все это похоже на древний прообраз Элевсинских мистерий. Я всю жизнь мечтал хотя бы немного поверить во все эти сказки, — и Деций пожал плечами, как человек, которому больше нечего добавить.

Ауриана ощутила, что между ними разверзлась новая пропасть, странным образом, сильно отдалившая их друг от друга. Ей было неприятно это чувство. Ауриана вдруг отчетливо поняла, что причиной непонимания Децием ее мира является узость духовного опыта римлян — несмотря на весь их материальный прогресс. Ауриана с ужасом ощутила, что Деций только кажется живым, а на самом деле его душа во многом сродни мертвому засохшему плоду, оставшемуся в зиму на голой ветке.

— Ауриана, младшего сына Зигвульфа, — того, которого взяли в плен, звали Идгитом?

— Да, Идгитом. А почему ты спрашиваешь?

— Я обнаружил его имя в книгах, которые ты мне притащила с виллы, и сейчас вспомнил об этом. Имена варваров звучат поистине дико, и их очень трудно произносить! Надо еще раз заглянуть в ту книгу.

— А что это за книги, Деций? Тайные заклинания и магические заговоры? Предания о героях? Сказания о чудовищах?

— Эти книги просто восхитительны, мой воробышек, ничего более восхитительного я в жизни своей не видел. Ты притащила мне пятьдесят свитков с отчетами по продаже рабов. Благодарю, этим чтением я готов наслаждаться всю жизнь.

— Какой ты неблагодарный! Ты никогда не доволен, что бы я для тебя ни делала!

— Может быть, ты мне позволишь все же научить тебя нашему алфавиту, хотя бы алфавиту! А там и парочке слов…

— Ни за что на свете! Слова не должны ложиться на бересту, потому что они сразу же умирают, как птицы в неволе.

После длительного молчания, в течение которого ее воодушевление уступило место мрачной задумчивости, Ауриана заговорила вновь:

— Меня окружает целое полчище врагов, Деций. Это угнетает меня. Вульфстан, например, когда увидел, что я беру эти свитки, посмотрел на меня так, будто я — римский шпион. Есть и такие, которые говорят, что я попала под твое влияние, и что мне ближе чужие обычаи, чем обычаи собственного народа. Если мы начнем занятия, я уверена, что нас застанут за этим делом, кто-нибудь нас обязательно увидит, и пойдут новые слухи и наговоры. Гейзар следит за каждым моим шагом, подстерегая, как голодный стервятник. Я в безопасности лишь до тех пор, пока жив мой отец.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты же прекрасно знаешь, что я думаю на этот счет. Давай, наконец, распрощаемся с этой дырой, полной гнили и сырости. Мы могли бы построить домик в Галлии и зажить на лоне природы свободными земледельцами. Ты представить себе не можешь, как мне ненавистна эта земля!

Она уже два раза помогала ему совершить побег. При первой попытке его поймали соплеменники Аурианы и вернули ей. При второй попытке один из старших офицеров в форте Маттиакор узнал в нем «Деция-изменника», и он бежал, спасая свою жизнь, снова в глухие хвойные леса.

— … и, в конце концов, мы могли бы с тобой пожениться!

Ее печальный взгляд при этих словах наполнился горечью. Деций хорошо знал, что эта мысль и без него приходила ей в голову. Однако, Ауриана, как всегда, скрепила свое сердце и заговорила с трудом, как бы преодолевая себя:

— Сколько раз я говорила тебе, что это невозможно — я уже замужем!

— Возможно, если бы я познакомился с твоим мужем, это как-то помогло бы мне…

— Если бы ты познакомился с моим мужем, это плохо кончилось бы для тебя! Так что замолчи сейчас же и прекрати свои кощунственные речи!

Их лошади с ходу перемахнули низкую осыпавшуюся каменную стену, поросшую густой вьющейся викой, усыпанной веселыми фиолетовыми цветочками. Они долго ехали в полном молчании. Неожиданно Ауриана попридержала свою лошадь, как будто что-то внимательно разглядывая на земле. Весь отряд неспешно продвигался вперед легкой рысцой, и только Деций да внимательная, заботливая Фастила замедлили бег своих коней, заметив, что Ауриана остановилась.

— Смотрите! Волшебные мухоморы! — воскликнула она, подзывая своих друзей, и легко спрыгнула с лошади на мягкую, поросшую мхом землю. — Подождите меня! Я обещала Труснельде… — проговорила она, задыхаясь от спешки, и начала быстро рвать мухоморы, — что я наберу ей этих грибов, если увижу их. Вы же знаете, что молва утверждает: если съешь их, то тебе сразу же станет внятен смысл сокровенных слов великой Рамис.

— Дай-ка мне попробовать парочку этих мухоморов — может быть, тогда до меня начнет доходить смысл некоторых твоих слов! — проговорил Деций, наблюдая с нетерпеливой улыбкой за тем, как она собирает грибы и складывает их в свою сумку для провизии. Наконец, она выпрямилась и, швырнув один мухомор прямо ему в лицо, лихо вскочила на свою лошадь. Деций засмеялся, и она невольно ответила ему улыбкой.

— Прежде чем мы доберемся до своих, я хотела бы задать тебе пару вопросов — боюсь, что дома мне не представится такой возможности, — заговорила Ауриана снова после небольшой паузы. — Скажи мне, зачем ваши солдаты захватили в плен нашу великую Священную Жрицу? Неужели они хотят выведать у нее секреты пророчеств и ясновидения?

Сразу же после того, как отряд Аурианы вышел в поход из военного лагеря, их нагнал один из гонцов Бальдемара с тревожной вестью: римляне совершили странный неслыханный акт агрессии против германцев — два римских легиона проникли скорым маршем в глубь германских территорий, вторгшись на земли бруктеров, восточного германского племени, и, окружив башню Веледы на реке Липпе, схватили великую пророчицу, намереваясь переправить ее дальше в Рим в качестве заложницы. Событие это потрясло все германские племена своей необычностью и непостижимостью.

— Готов поспорить, что смысл этого поступка моих соотечественников вовсе не в том, в чем ты думаешь, — отозвался Деций. — Я догадываюсь, что эта акция была предпринята потому, что ваша Веледа неустанно призывала германцев к войне, к сопротивлению Риму, в результате чего мирные доселе племена превратились в злейшего и опаснейшего врага Империи. Я назвал бы эту операцию блестящей в тактическом плане. Подумай сама: пленена всего лишь одна женщина — пусть и священная — и сразу же все орды северных племен обезоружены этим событием, приведены в полное замешательство, и это без единой капли крови — римской или варварской! Гениально! А затем совет местных колдуний избирает эту пророчицу по имени Рамис на место плененной великой Веледы. А та, наоборот, всю свою жизнь неустанно поносит всякую войну и кровопролитие. Интересно, неужели римляне заранее знали, какой эффект произведет пленение Веледы и кто такая Рамис? Если бы правительство проявляло столько же мудрости в делах в мое время, то наверняка той ужасной бойни в Британии удалось бы избежать.

— Это же страшное бедствие, а ты ведешь себя так, будто произошло нечто радостное и отрадное! Мой народ все равно не покорится и будет продолжать вести войну с Римом. Пленение Веледы означает для нас только одно: мы будем теперь бороться с Римом в одиночку — без поддержки священных сил. Рамис не в состоянии помочь нам со всеми своими загадочными советами и неясными пророчествами. А теперь ответь мне на второй вопрос: зачем римлянам понадобилось предлагать нам выкуп за сожженные деревни? Этот поступок очень несвойственен твоему народу, который никогда не испытывает сожалений и раскаяния, совершив злодеяния.

— Ты права: мой народ не привык признаваться в совершенных ошибках или преступлениях. В этом поступке я усматриваю еще один признак необычайной мудрости нового Императора — или того, кто дает ему советы. Видишь ли, у этого Веспасиана есть вздорный сынок по имени Домициан, большой завистник, который лютой ненавистью ненавидит мир. Это он распорядился уничтожить ваши деревни, пытаясь тем самым развязать большую войну, в надежде, что Рим пошлет его во главе своего войска усмирять твоих соплеменников. Но его отец, Император, не пошел на поводу у сына и отстранил его от дел. Для вас, Ауриана, было бы намного лучше, поверь мне, принять все же тот выкуп, который предлагает Рим.

— Как ты смеешь намекать на то, что мой отец неправ?

— Я вовсе не собираюсь судить его поступки, я просто говорю о том, какие последствия они будут иметь. Вы теперь обречены на бесконечную череду войн…

— Но римляне лишили нас многих плодородных земель! Что же нам теперь ложиться и умирать с голоду?

— Вам следует прежде всего научиться более эффективно вести свое земледелие или переселиться куда-нибудь в другое место, но не на юг. Вы до сих пор не имеете верного представления о мощи вашего противника. У меня самые мрачные предчувствия того, что произойдет в ближайшее время — все это миром не кончится. Не имеет значения, какая именно из противоборствующих сторон первой толкнет тот камень, который вызовет падение лавины. Мудрый человек не станет сражаться с мощной лавиной. Он попытается уйти с ее пути.

* * *

Когда отряд Аурианы находился уже недалеко от усадьбы Бальдемара, воины увидели большие знамена красного, белого и черного цветов, развевающиеся на воротах стоявших вдоль дороги подворьев. Это были цвета священного праздника Истре, которая, как утверждали жрецы, являлась дочерью луны. Воины проезжали мимо жителей деревень, распевавших песнопения в честь Истре и собиравших хворост для костров, которые вскоре разгорятся на вершинах холмов. Эти люди расчищали также дороги от грязи и прелой листвы, готовя их для праздничных шествий и плясок. На Ауриану нахлынули воспоминания детства: она припомнила, как бегала по лесу с такими же, как сама, девочками-подростками, возлагая ландыши на священные каменные изваяния, собирая вербену и маргаритки на венки и подглядывая за юношами, которые ставили силки на зайцев, необходимых для праздничного ритуала жертвоприношения. Каждый год в это время Ауриана помогала Ателинде печь печенье в виде новорожденной луны, которое ее мать затем оставляла у источников в качестве малого жертвоприношения богине Истре. Затем Ателинда готовила свои краски, ее руки были вымазаны по локоть в красный и синий цвет: она красила священные яйца, символизировавшие вечную жизнь, которые потом прятали в лесу, чтобы дети искали их. Светлая радость охватила Ауриану при этих воспоминаниях о прошлых веселых празднованиях самого великого дня в году. Ей припомнились слова Труснельды, сказанные Ауриане, когда та была еще совсем маленькой девочкой: «Радость создана для того, чтобы править миром, — весть об этом разносят по всему белому свету душистые ландыши».

Еще находясь у кромки родных полей, Ауриана расслышала звонкие крики гостей и домочадцев большой усадьбы Бальдемара. День клонился к закату, это был канун Дня Великого Жертвоприношения. Отряд Аурианы въехал в ворота, увенчанные черепом кошки, водруженном на высоком столбе, и попал прямо в разгар суматохи праздничного пира и всеобщего веселья.

Народ стекался сюда из пяти деревень, многолюдные толпы уже заполонили весь двор и большую часть ячменного поля, начинающегося сразу же за коровником. Перед домом Бальдемара были расставлены деревянные лавки и длинные дубовые столы, которые ломились от хлеба и мяса. Недалеко от столов группа соплеменников, взявшись за руки, танцевала веселый танец под звуки отбивающего бойкий ритм барабана. Бродячие певцы пели здесь же свои полные драматизма и изящества баллады, подыгрывая себе на многострунных арфах; их баллады рассказывали о великих воинах, отважных девах, гневных троллях, злобных эльфах, а еще они пели хвалебные песнопения. Около медоварни собралась шумная толпа, окружив плотным кольцом горящую телегу и воина Амгата, который заявил, что он самый сильный человек в дружине Бальдемара и может перепрыгнуть этот костер одним прыжком. У всех под ногами путались стайки испуганных цыплят, по двору летали перья, кричали дети, играя в догонялки, шныряли озорные поросята. На одном из столов подвыпивший Зигвульф пустился в безудержный пляс, держа в руке рог, наполненный хмельным медом, и распевая во всю глотку победную песнь таким дурным голосом, что ему начали подвывать собаки на псарне.

Первым Ауриану заметил именно Зигвульф и начал громко подзывать ее к себе. Тут же целая толпа устремилась к только что возвратившимся воинам, требуя, чтобы те показали им свои трофеи. Участники похода умолчали о зловещем предзнаменовании, виденном ими на вилле, потому что не хотели никому портить праздник. Деций тем временем незаметно покинул отряд, чтобы вернуться в свою хижину и продолжать играть роль смиренного раба, не навлекая подозрений ни на Ауриану, ни на себя.

Ауриана медленно направилась к дому, пробираясь сквозь плотную толпу и здороваясь с каждым встречным соплеменником. Дочери Сисинанд остановили ее, преградив дорогу, чтобы показать подруге своих новорожденных младенцев, и Ауриана внимательно вгляделась в личики детей своих двоюродных сестер, как бы проверяя, действительно ли душа несчастного Ульрика, юноши, которого она случайно убила, возродилась в одном из новорожденных сородичей, но ей не удалось узнать Ульрика ни в одном из младенцев. И тут Ауриана увидела Витгерна.

Он подбежал к ней и, оторвав от земли, поднял в воздух, затем они дружески обнялись. Вся горечь их прежних отношений давно миновала, теперь они испытывали друг к другу теплые спокойные дружеские чувства. Любовь Витгерна к Ауриане перешла постепенно в чувство сильной привязанности, которое было мало требовательно и подразумевало прежде всего надежные приятельские отношения. Однако, однажды Ауриана заметила — когда речь случайно в разговоре зашла о Деции — как в глазах Витгерна вспыхнула обида, каким-то шестым чувством Витгерн уловил, что этот раб-римлянин возбудил в ее душе более пылкие чувства, чем он сам.

К Витгерну подбежал его маленький сынишка и уцепился за ногу отца. Ребенок еще ничего не говорил, кроме своего имени, Ауриана подхватила его на руки и ласково прижала к себе. Это дитя было живым доказательством того, что пророчества Гейзара внушены не богами и потому не сбываются: жрец утверждал, что у Витгерна родится ребенок слепой на один глаз, как и сам Витгерн, и Гейзар поэтому отказался даже совершить ритуальное жертвоприношение вепря на его свадьбе. Однако ребенок родился исключительно здоровым, без всяких увечий, самим своим появлением отрицая пророческий дар ожесточенного старого жреца. За спиной Витгерна стояла его жена, Турид, бывшая рабыня, вольноотпущенница, на которой Священные Жрицы разрешили Витгерну жениться, несмотря на его физический недостаток. Женщина радостно улыбалась и выглядела веселой и довольной жизнью, ее большой живот свидетельствовал о том, что супруги ждут еще одного ребенка. Ауриана ощутила на мгновение легкую зависть. «Эта женщина заняла мое место», — подумалось ей. Ауриана позавидовала в этот момент теплу домашнего очага, семейной заботе и оседлости жизни Турид. Но в следующий же момент она осознала простую истину — она, Ауриана, не могла бы так жить. Она, должно быть, была похожа на диких лошадей, которых можно приручить лишь до определенной степени, — они не терпят долгого пребывания в стойле, им надо постоянно скакать, брать препятствия, взбираться на крутые холмы.

Ауриана передала малыша Турид, а Витгерн помог ей пробраться сквозь толпу.

— Иди и поговори со своим отцом! — громко кричал ей Витгерн, стараясь перекрыть голосом царивший вокруг шум и гам. — Он не принимает во внимание мои слова, может быть, он послушается тебя! Зачем ему ввязываться в эти проклятые состязания!

Ауриана не на шутку встревожилась: она боялась за жизнь отца, хотя этот страх был скрыт глубоко в ее душе, потому что крепкий как дуб Бальдемар казался подчас действительно бессмертным.

Они пробрались сквозь праздничную толпу, минуя пьющих и жующих соплеменников, певцов и сказителей, пройдя мимо длинного стола, на котором стояли жареные фазаны, запеченые молочные поросята, огромные головки сыра, окорока и плоские караваи ритуального хлеба с изображением крестов, магических символов возрождения, которые помогали земле обрести новую жизнь. Вокруг пирующих бегали настырные собаки, выпрашивая кости и объедки. Когда Ауриана и Витгерн огибали угол дома, девушка на мгновение заметила в глубине двора Ателинду, но расстояние между ними было слишком велико, и поэтому она не стала окликать мать. Ателинда весело смеялась какой-то шутке одного из воинов и протягивала ему рог своего лучшего меда, она всегда с удовольствием раздавала мед другим, считая его эликсиром жизни, она угощала гостей этим бодрящим напитком так же настойчиво и серьезно, как раздавала советы своим домочадцам по ведению хозяйства. Солнечные блики играли на ее серебряных украшениях, Ателинда энергично жестикулировала, общаясь с гостями. В этот момент она была похожа на грациозную плясунью и казалась Ауриане изящной, проворной, в меру игривой и ловкой. На праздниках она всегда становилась центром притяжения всех гостей, там, где она находилась, было весело, уютно, хорошо людям; Ателинда несла окружающим надежду и благодать, словно она была самой богиней Истре.

Наконец, Витгерн привел Ауриану к площадке в конце двора, огороженной натянутыми веревками. Ауриана увидела, что соревнования по метанию копья были в самом разгаре, Она прищурилась от бьющего в глаза солнца и на противоположной стороне площадки заметила величественную фигуру Бальдемара, в его пышных волосах, густых и длинных, словно львиная грива, играл легкий ветерок. Он стоял как-то неестественно неподвижно, застыв с копьем в руке, поднятым над головой. Все наблюдавшие за состязаниями, казалось, вместе с ним затаили дыхание. Его соперник, Гундобад, вождь небольшого отряда воинов, человек с мощными покатыми медвежьими плечами, с всклокоченной рыжей бородой, широкоскулым рябым лицом и красным носом, свидетельствующим о его пристрастии к хмельным напиткам, уже выполнил свой бросок. Его копье глубоко вонзилось в дубовый столб, служивший соперникам мишенью.

— Состязания начались. Мы опоздали, — тихо промолвила Ауриана, отступая на шаг за чужие спины, чтобы Бальдемар не заметил ее; ее неожиданное появление могло отвлечь его от сосредоточенного выполнения первого броска. Девушка с тревогой заметила, что выбранная на этот раз дистанция была на пару шагов длиннее обычной, Бальдемар с такого расстояния мог и промахнуться. Зачем ему нужно было подвергать себя такому бессмысленному испытанию? Люди его об этом не просили. А в самих этих состязаниях таился большой риск. Если их исход будет не в пользу Бальдемара, соплеменники истолкуют это как утрату везения, а значит и покровительства богов.

Ауриана бросила взгляд на Торгильда, он стоял совсем рядом с соперниками и напряженно наблюдал за состязаниями. Выражение его лица было мрачным и замкнутым, и Ауриана ощутила, что он тоже испытывает растущую тревогу.

— Готова поспорить на весь наш урожай нынешнего года: за всем этим стоит коварный Гейзар, — проговорила Ауриана, понизив голос. — Гундобад никогда не осмелился бы бросить вызов отцу по своей воле.

Взгляд Витгерна помрачнел, по-видимому, он согласился в душе с доводом Аурианы. Не говоря ни слова, Витгерн медленно кивнул ей. Бальдемар стоял на пути Гейзара, мечтавшего о том, чтобы хатты снова, как во времена Видо, попали в рабскую зависимость от римлян. Тогда богатства начали бы сами стекаться в руки Гейзара: он подстрекал бы вождей совершать набеги на поселения соседних племен и имел бы большой доход от работорговли захваченными в плен бывшими союзниками.

Ауриана затаила дыхание, когда Бальдемар начал выполнять быстрый мощный разбег перед броском, потрясая на бегу копьем и группируя мышцы для того, чтобы правильно сделать бросок.

Ни один смертный человек не может сохранить всю свою силу до конца дней, достигнув преклонного возраста. Почему же все ждут от Бальдемара какого-то чуда? Ему нельзя показать свою слабость перед теми, кто черпает свои силы в его победах!

Гундобад в это время осклабился по-волчьи, скрестив на груди мощные мускулистые руки. Бальдемар метнул копье и оно полетело, чуть вращаясь в воздухе. Мгновение — и его наконечник глубоко вонзился в столб рядом с копьем Гундобада. Ауриана бросилась в объятия Витгерна, чуть не плача от радости и облегчения.

Бальдемар сделал почти невозможное! И теперь Ауриана надеялась, что отец вспомнит, наконец, о своем возрасте и больше не будет участвовать в состязаниях, оставшись в памяти соплеменников навсегда победителем, ловким, сильным человеком.

Но тут девушка с ужасом заметила, что Гундобад намечает еще более длинную дистанцию и проводит новую линию на десять шагов дальше прежней.

— Ах ты, сын черного вепря! — пробормотал негодующий Витгерн.

Ауриане стоило немалых сил сдержаться и не выбежать на площадку, ей хотелось броситься к отцу и убедить его, убедить всех окружающих прекратить этот ненужный спор, это безумие, памятуя о славных подвигах Бальдемара в прошлом.

Мальчик-раб вытащил оба копья из столба и побежал вдоль натянутой веревки к соперникам.

— Витгерн, не говори ему, что я была здесь, — тихо промолвила Ауриана.

Витгерн угрюмо кивнул. Гундобад метал копье первым. Сначала оно летело быстро и уверенно, чертя в воздухе плавную дугу, но затем в конце полета скорость копья заметно упала, оно начало быстро снижаться, и все же бросок был точен, копье поразило столб, вонзившись почти у самого основания. Мишень была поражена. Дружинники Гундобада взревели, приветствуя своего вождя. Их одобрительные крики были похожи на оглушительный лай своры собак.

Бальдемар изготовился сделать свой бросок. Ауриана поняла по выражению его лица — она слишком хорошо знала своего отца! — что он не надеялся на успех. Девушка ощутила, что ее пробирает мелкая дрожь.

— Это несправедливо! — произнесла она так, чтобы слышал один Витгерн. Он взял ее руку и крепко сжал в своей.

Ауриана заметила, что Бальдемар собрался с духом, чтобы сделать неимоверное усилие, может быть, самое большое усилие в своей жизни. Он с ходу начал яростный мощный разбег. Разве впервой ему делать то, что многие считали невозможным? Главное было — напрячь все свои физические и духовные силы, собрав их в один комок, и попросить помощи у богов. Но не слишком ли часто он прибегает к их помощи? Может быть, боги уже устали помогать ему?

Ауриана видела, что многие соратники Бальдемара отвели глаза в сторону, не желая видеть его поражение. Сама Ауриана усилием воли заставила себя следить за полетом копья и не пожалела об этом. Она заметила тот переломный момент, когда сомнение на лице ее отца уступило место воодушевлению, как будто немощь плоти была вмиг подавлена силой духа.

Вне зависимости от того, постарел этот человек или нет, он был просто не в состоянии потерпеть поражение в жизни.

Копье просвистело в воздухе, в мощном полете прочертив почти прямую траекторию. Оно летело так, будто сам Водан нес его на своем крыле, и с силой вонзилось в дубовый столб — высоко над копьем Гундобада.

Соратники Бальдемара громко одобрительно закричали, приветствуя своего вождя, но крики их не были излишне восторженными, как будто они и не ожидали ничего другого от доблестного Бальдемара. Но Ауриана ясно видела по лицу отца, что он поражен своим успехом не меньше, чем она сама. Бальдемар понимал, что произошло чудо и он сделал невозможное.

«Он понимает, что это конец, — подумала она с ужасом. — Он понимает, что больше никогда не должен вступать в подобные состязания, но он не знает, как сделать так, чтобы не принимать брошенные ему вызовы и не участвовать в поединках. Поэтому в следующем году Гундобаду наверняка удастся опозорить отца и растоптать его честь».

Гундобад засмеялся, как будто все это ничего не значило. И он был прав, время играло ему на руку.

— На следующий год мы сойдемся опять! — крикнул он своим наглым громоподобным голосом, обращаясь к Бальдемару.

Он хотел похлопать соперника по плечу, но его уже поднятая рука застыла в воздухе, когда он увидел выражение лица Бальдемара. Гундобад тут же пожал плечами, будто бы это состязание было простой шуткой и за ней не таилось никакого злого умысла, а затем, резко повернувшись, растворился в толпе своих сторонников.

Ауриана поймала себя на ужасной мысли. «Было бы лучше, если бы отец умер, чтобы никто не видел его слабости, заката его славы!» Но тут же она ощутила приступ головокружения, словно вовремя остановилась, застыв на краю бездонной пропасти.

«Нет, не может быть, это была не моя мысль! И все же, все же она промелькнула у меня в голове. Только к тем, кто прокляты богами, приходят подобные мысли», — подумала Ауриана и в памяти у нее всплыло видение черной тучи кружащихся над горящей виллой летучих мышей.

* * *

Когда на землю спустился вечер, Ауриану охватила тоска, ей уже было не до праздника, веселье и шум тяготили ее. Она вывела свою кобылу из конюшни и понеслась галопом на высокий холм, расположенный за Деревней Вепря. Это было мрачное место, поросшее только кривыми чахлыми сосенками, но с него открывался вид на все окрестности, и отсюда Ауриана могла видеть все костры, разожженные в честь Истре. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что Бальдемар решил сделать то же самое. Его вороной жеребец учуял запах кобылы и быстро нагнал ее. И вот уже дочь и отец скакали рядом в полном молчании, хотя это молчание было чисто внешним. Не произнося ни слова, они ощущали, как всегда, дружескую поддержку и искреннее чувство любви друг к другу. Это успокаивало Ауриану и внушало ей чувство надежности. На их глазах, пока они взбирались по крутому подъему, на вершине холма Железного Топорища был разожжен небольшой костер, который стремительно разгорался: дровами служили чаще всего березовые поленья и падуб, поленья которого окунали предварительно в смолу. Скоро огонь уже полыхал вовсю, устремляясь мощными языками в ночное небо, словно ликующий факел, венчающий высокий холм.

Затем в темноте возник еще один костер на холме, расположенном в южном направлении, и вот уже один за другим, будто загораясь друг от друга, темноту пронзили десятки огоньков; куда хватало взгляда, до самого горизонта, окрестность была расцвечена кострами Истре, самыми великолепными цветами весны. По мере того, как ночь становилась все непроглядней, начинало казаться, что на землю упало целое созвездие живых, теплых, трепещущих, манящих к себе звезд. Светлая радость снова захлестнула Ауриану. «Фрия видит эти костры и чувствует нашу верность и преданность ей, и в ответ на нашу любовь она дарует нам рассвет!»

Молчание прервал Бальдемар.

— Победу сегодня одержал не я, Ауриана. Гундобад сильнее меня. Это Водан проявил ко мне свою снисходительность в последний раз, совершив чудо. Я больше не должен испытывать божье терпение.

— Гундобад — маленькая подлая душонка — он не может собрать вокруг себя слишком много воинов. Поэтому тебе не стоит опасаться его.

— Все это так, но он страшит меня не сам по себе — через него мне было явлено предостережение, — неожиданно Бальдемар улыбнулся и сменил тему разговора, он окинул Ауриану взором, исполненным гордости: — Расскажи-ка мне лучше, откуда ты узнала, что форт на реке Майн был ловушкой? Чего только не говорят на этот счет! Лично я слышал по крайней мере пять противоречивых рассказов.

— Во-первых, местоположение этого нового укрепления уже само по себе должно было вызвать наш гнев. Я сразу же заподозрила неладное. Не такие уж они дураки, чтобы полностью преграждать нам доступ к нашим соляным источникам. И потом они оставили слишком небольшую охрану в своем форте, причем ворота укрепления были еще недостроены: римляне никогда не ведут себя так беспечно и неосторожно — значит, все это было сделано умышленно. Я вгляделась попристальней из укрытия и увидела стога сена, в которых укрывались их солдаты. Конечно, такой воин, как Зигвульф, все равно не послушался бы и напал на форт.

Бальдемар рассмеялся и положил ладонь на ее плечо.

— У тебя орлиный взор и волчье упорство. Я очень доволен тобой, — он так долго и пристально вглядывался в ее лицо, как будто прощался и старался запечатлеть его в своей памяти.

— Я должен тебе кое-что поведать, — продолжал он, — я давно уже собираюсь рассказать тебе об этом, ты должна все знать, чтобы быть готовой к тому, что произойдет. Прежде всего помни: тебе нечего беспокоиться по поводу того, что мои силы угасают.

Ауриана закрыла глаза, чувствуя неизъяснимую горечь в душе.

— Этим утром ко мне подлетела сова и закружила над моей головой, как будто хотела что-то сказать мне, а затем устремилась ввысь и села на крышу нашего дома, — снова заговорил Бальдемар. — В этот момент я отчетливо услышал в шуме ветра восторженное пение, несущееся из глубины Хелля: «Он уже идет к нам, он идет к нам!»

— Сова означает только то, что в нашем доме кто-то умрет. Но ведь в доме живут так много людей.

— Не надо закрывать глаза на очевидные вещи, мое возлюбленное дитя. Бездна, которая поглотит всех нас, наводит тоску только на того, кто боится взглянуть на нее открытым смелым взглядом и сопротивляется ей. Оказывать сопротивление надо на поле боя, а не в этом случае, мое воинственное дитя. Ведь эта бездна является по существу нашей праматерью, ты понимаешь, о чем я говорю, — седой древней женщиной, возникшей из небытия в тот же миг, когда возникли Три Великих Мира.

— Ты еще не стар, — пыталась убедить его Ауриана, собрав все силы, но голос выдавал ее, он дрожал от напряжения и лишал слова убедительности. — У тебя еще много сил, и нет никаких признаков того…

Ауриана чувствовала, что идет по самому краю пропасти.

— Ты не хочешь ничего видеть, или ты действительно ослепла. Я теряю силы с каждым днем, даже зрение начало отказывать мне: я уже не вижу зайца в ста шагах от себя. Так что выслушай то, что я хочу сказать тебе.

Молчание Аурианы и ее порывистое дыхание выдавали обуревавшее ее волнение и еле сдерживаемые слезы. Она взяла себя в руки, чувствуя, что наступает решительный момент, и те двери отцовской души, которые долгие годы были закрыты, сейчас наконец откроются.

— Я знаю, что раб-римлянин обучает тебя военному искусству. Я давно уже знаю это.

Ауриана остолбенела от неожиданности. Ее сердце ушло в пятки. «Мне следовало бы сразу понять, что я не смогу от него ничего скрыть», — мелькнуло у нее в голове.

— Я не одобряю этих занятий, — спокойно продолжал отец, — и вся эта история печалит меня. Я успокаиваю себя только тем, что, может быть, боги намеренно устроили все так, а не иначе, преследуя какую-то скрытую от меня цель. Ты должна позаботиться о том, чтобы лучше хранить в тайне твои занятия. Ты же знаешь, когда меня не станет, ничто не помешает Гейзару расправиться с тобой.

— Я не стыжусь своего поступка, отец. Я ощущаю благословение богов, они направляют меня в моих путях и помогают мне. Кроме того, я просто не могу действовать иначе.

— Разве я что-нибудь говорил о постыдности твоего поступка? Оставим стыд негодяям и плутам, которые должны испытывать его за свои злодеяния. Я смирился с тем, что ты делаешь, так же, как я смирился вот с этим, — и Бальдемар похлопал себя по больной ноге, которая так и не зажила окончательно, часто давая о себе знать. — Знаешь, вся твоя жизнь отмечена печатью богов.

Он отвел взгляд от ее лица и посмотрел в долину, расположенную между двумя холмами, небо над которой еще было золотисто-багряным от отблесков закатившегося солнца. Эта картина странным образом напоминала открытый, зияющий рот, и Ауриана невольно вспомнила Великого Волка, который, по хаттским преданиям, должен проглотить солнце в Конце Света.

— Слушай меня внимательно, — произнес Бальдемар. — Когда меня не станет, начнется ужасная кровопролитная борьба за мой меч.

Ауриана кивнула. Меч Бальдемара был величайшим сокровищем среди всех семейных реликвий, он был символом могущества и власти, который нельзя было выпустить из рук рода, потому что дух Бальдемара вечно будет жить в его клинке. Тот, кто завладеет им, будет не просто обладать военной удачей во всех сражениях, но и получит жизненную энергию и мудрость самого Бальдемара, а также всех его могущественных предков, которые сражались этим мечом.

— Зигвульф и Витгерн исполнят мою последнюю волю и не нарушат своего слова, — продолжал он. — Но что касается Гундобада и многих других, на них нельзя надеяться, они непременно захотят завладеть мечом. Я уже дал наказ Ателинде, чтобы она, когда меня не станет, зарыла мой меч в пяти шагах за медоварней на одной линии с ивой, растущей над источником.

— У Сисинанд есть сыновья, — осторожно напомнила Ауриана, нутром чуя, что коснулась очень опасной темы. — Зачем же ты говоришь это именно мне, ведь они — прямые наследники величия рода.

— Да, у моей сестры действительно есть сыновья. И двое из них, по крайней мере, отважны и мужественны на поле боя. Но никто из них не наделен поистине великой душой, как моя ганна, не обладает ее орлиным взором, ее бесстрашным сердцем львицы, защищающей своих детенышей. О них не ходит легенд и преданий, боги не отметили их своей печатью, они не получили пророчеств и предзнаменований, свидетельствующих о том, что именно они смогут защитить родную землю. Этот меч по праву принадлежит тебе.

В глубине души она всегда знала, что так все и будет, и все же сейчас у нее захватило дух от слов отца. У Аурианы было такое ощущение, словно она из темного помещения выбежала на яркое солнце и на мгновение ослепла от его сияющих лучей. Мурашки забегали у нее по спине от волнения и жутких предчувствий.

— Но я… я же… я всегда думала, что ты намерен…

Внезапно ее поразила догадка.

— Ты с самого начала решил поступить именно так! — воскликнула она, медленно повернувшись к нему и глядя на отца твердым радостным взором. — Поэтому ты и не вмешивался в мои тайные занятия военным искусством. Ты не хотел, чтобы Гейзар и Зигреда знали о твоих планах вручить мне свой меч.

Слабая улыбка тронула уста Бальдемара, но он не произнес ни слова в ответ.

— А теперь слушай меня дальше. Гейзар выслеживает тебя уже многие годы. Он знает о твоем общении с рабом-римлянином и о том влиянии, которое он на тебя оказывает, он знает, что ты прислушиваешься к его суждениям о воинской стратегии, и в этом кроется страшная опасность для тебя. Старая лиса знает также о всех тех военных машинах, которые ты захватила и собираешься использовать в бою в нарушение всех наших законов.

Ауриана сгорала от стыда, чувствуя, что отец видит ее насквозь. Она ничего не могла утаить от него! Девушка потупила взор. Неужели он знает также о ее любви к рабу? Ауриана стала горячо молиться богам, заклиная их, чтобы они не открывали отцу этой жгучей тайны.

— И вот когда наступит срок, и Гейзар уже не сможет причинить вреда мне лично, он обрушит всю силу своей ненависти на тебя. Мои дружинники будут защищать тебя после моей смерти — я взял с них клятву. Особенно я надеюсь на Витгерна и Зигвульфа, они будут стоять за тебя до последнего.

— Я вовсе не нуждаюсь в их защите, — голос Аурианы выдавал ее обиду и смущение.

— Гордые слова благородного воина! Не забудь, Ауриана, что ты, в свою очередь, должна позаботиться об Ателинде. Не бросай ее!

— Не беспокойся.

— Ты должна до конца своих дней мстить отродью волчицы, живущему на юге, и не забывать, о чем гласит закон мести: «За кровь платят только кровью». Не нарушай этого священного закона!

— Я буду помнить об этом, — твердо пообещала Ауриана, однако что-то в ее голосе встревожило Бальдемара.

— Твою душу одолевают тайные сомнения. Но в подобных вещах ты никогда не должна сомневаться.

— Деций, — произнесла Ауриана и почувствовала зыбкую топь под ногами, как будто вступив в опасную зону. Бальдемар нахмурился при звуке этого имени, но не стал перебивать ее. — Деций преподносит мне все это совсем в другом свете. Он утверждает, что среди его народа, точно так же как среди нашего, есть злые люди, негодяи, а есть блаженные и мудрые, и точно так же, как у нас, — один человек не должен рассчитываться за те злодеяния, которые совершил другой.

«Зачем я бросаюсь на защиту римлян? — с удивлением подумала Ауриана. — Неужели такое странное воздействие произвели на меня чудеса, увиденные в доме римского работорговца? Неужели к уму и хитрости римлян я приравниваю их душу?»

Гневные слова готовы были уже сорваться с языка Бальдемара. Но он слишком уважал свою дочь, чтобы так с порога отметать любую ее мысль без всяких рассуждений.

— Раб неправ, — произнес наконец Бальдемар, — это его истина, а не наша. А ты обладаешь такой великой душой, которая часто старается вместить в себя множество чужих истин, но от этого страдает истина твоего собственного народа. Ты должна заткнуть уши и не слушать лукавые речи этого раба, потому что ты дала клятву, являющуюся непреодолимой преградой для чужих истин, преградой, сравнимой разве что с морем, которое не переплыть; ты заключила свой договор непосредственно с богами.

Ауриана медленно кивнула, соглашаясь с ним. Она испытывала в это мгновение странное чувство: ей казалось, что отец совершенно прав и неправ в одно и то же время. Но разве это возможно?

— Когда ты возьмешь в руки этот меч, ты больше не будешь одинока. Я всегда буду с тобой!

* * *

Великий праздник Истре продолжался. Угасающий серп Четвертой Луны, наконец, исчез с небосклона. Наступил великий День Жертвоприношения. Сегодня один из соплеменников, представитель знатного могущественного рода, должен был стать добровольной жертвой и искупить все кощунства и святотатства своего народа, совершенные за этот год, приняв их на себя. Толпы людей стекались к Болоту Волчьей Головы. Люди хранили такое благоговейное молчание, что были слышны крики гусей и мычание коров, доносившиеся с близлежащих полей. Когда солнце скрылось уже за верхушками высоких сосен на западной стороне, оставив на небе лишь багряные размытые отблески, из леса появилась Рамис, одинокая фигура, одетая во все черное, ее ужасный лик закрывала плотная вуаль. Она двинулась твердым размеренным шагом по тропе, вдоль которой стояли Священные Жрицы различных германских святилищ и рощ, державшие в руках зажженные факелы, пламя которых чуть колыхалось под порывами свежего весеннего ветерка. На руке у Рамис висела веревка — ожерелье Фрии, с помощью которого богиня забирала людей назад в свое лоно, где они обретали новую жизнь и воскресали.

Человек, согласившийся в этом году добровольно отдать свою жизнь, восседал на краю Воронова Пруда на дубовом троне, украшенный гирляндами из душистых ландышей. Его взор был неотрывно устремлен в небо, куда он должен был скоро отправиться; он не видел Рамис, которая подходила к нему со спины, совершенно бесшумно и целеустремленно, словно ястреб, падающий камнем на свою жертву.

Она моментально набросила ему петлю на шею, даруя быструю милосердную смерть.

Ауриана представляла себе все это действо так, как ее учили: добровольная жертва сознательно отдавала свою жизнь, искупая своей самоотверженной любовью все проступки соплеменников, этот человек был искупительным даром, усмиряющим гнев богов; он умер, чтобы все остальные могли жить. Когда прислуживающие главной Жрице жрецы взяли безжизненное тело, привязали к нему груз и бросили в пруд, все присутствующие явственно ощутили дух жертвы в дуновении ветра, этот дух устремился прямо в Небесный Чертог. Нет, этот человек не умер. Он вернется к своим соплеменникам. На глазах Аурианы, точно так же как на глазах всех присутствующих, выступили слезы благодарности.

Прошло еще три дня, и вот наступил наконец великий праздник Истре, в этот день жизнь торжествуя берет верх над смертью. С этого дня человека, который добровольно отдал свою жизнь за други своя, именуют Блаженным, в этот же день он должен воскреснуть вместе с возрождающейся луной. На рассвете Ауриана села у домашнего очага рядом с Ателиндой, наблюдая, как Мудрин, стоя у черного котла, висевшего над огнем, кладет в него мед, добавляет козье молоко и помешивает кашу, состоящую из многих круп.

Когда Фредемунд разложила дымящуюся кашу по мискам и раздала завтрак всем собравшимся у очага, Ауриана заслышала у порога детские голоса — это стайки местных ребятишек подошли к двери, чтобы в соответствии с ритуалом, выпросить у хозяев праздничное угощенье. На рассвете дня Истре мальчики и девочки со всех окрестных деревень собираются вместе и обходят все дома и подворья, бросая у каждой двери горсть березовых сережек, поскольку березовые сережки символизируют возрождение новой жизни и, по хаттским поверьям, обладают магической силой обновления. Ателинда поспешила на порог, где собрались дети разных возрастов и, смеясь, осыпали крыльцо березовыми сережками. Хозяйка дома весело поговорила с детьми и наделила каждого раскрашенным яйцом, после чего дети отправились к другой усадьбе. Праздничное раскрашенное яйцо тоже обладало магической силой — где бы ни прошли дети со своими корзинками, наполненными раскрашенными дареными яйцами, там по всей округе самки животных приносили большой приплод, а фруктовые деревья готовились обильно плодоносить в пору урожая.

Затем Ателинда, Ауриана и рабыни собрались, чтобы идти к разожженным на холмах кострам. Эти костры не гасли уже четвертый день. Бальдемар находился во дворе, помогая конюху седлать лошадь. Здесь же во дворе суетились группы рабов над очагами, на которых готовились вкусно пахнущие праздничные блюда — из баранины и оленины. Рабы, суетясь, наперегонки, мешая друг другу, добавляли в котлы дикий лук, пахучие травы, горох. Из западных дверей жилого дома выходили заспанные дружинники Бальдемара, остававшиеся на ночь в усадьбе. Некоторые из них так и уснули за пиршественным столом, упившись хмельным медом и свалившись под скамейки, щиты, плетеные из лыка, прикрывали их разгоряченные лица. Другие же, более сильные, все еще сидели за столами и лениво играли в кости, потягивая мед и ожидая, когда начнутся ритуальные игры и пляски вокруг костров. Бальдемар, по давно установившемуся обычаю, не собирался идти вместе с дружинниками к кострам. Он готовился к своему собственному ритуалу, совершаемому каждый год в определенном месте, которое знали только женщины его семьи. За рекой Куницы находился одинокий холм, окруженный труднопроходимой чащей елового леса, сквозь который вилась узкая еле заметная тропа, ведущая на его вершину. Вершину увенчивал выступ скалы в форме раковины моллюска. Еще будучи совсем молодым человеком, Бальдемар принес здесь свою первую жертву после успешно завершившегося военного похода; случилось это тоже весной, в дни праздника Истре. Во время совершения ритуала жертвоприношения молодому Бальдемару было видение: он увидел поединок горного кота и волка, кот одержал верх в этой схватке. Жрецы бога Водана истолковали это видение так, что если Бальдемар будет каждый год в последний день праздника Истре молиться здесь богам, принося свои жертвы, то однажды его народ одержит победу над Римом, потому что горный кот был предком хаттов, а волк — римлян. И вот с тех пор каждый год доблестный вождь всходил на вершину этого холма вместе с девятью Жрицами Ясеня и приносил в жертву богам оленя, кровь которого стекала в естественный каменный сосуд.

С течением лет секрет Бальдемара был раскрыт женщинами его дома: сначала о месте ежегодных жертвоприношений узнали рабыни Мудрин и Фредемунд, а затем и остальные, работавшие вместе с Ателиндой за ткацкими станками. Ведь если женщины работают целыми днями в одном помещении, им невозможно утаить хоть что-либо друг от друга.

Когда Бальдемар собрался уже уходить, Ауриана остановила его на самом пороге.

— До сих пор нет никаких известий о Халльгерд, — произнесла она тихо, так чтобы Ателинда не слышала ее слов, — это очень тревожит меня, у меня нехорошие мрачные предчувствия.

Рабыня по имени Халльгерд исчезла еще в новолуние первой луны этого года, а она была одной из тех, кто знал месторасположение холма ежегодного паломничества Бальдемара.

Бальдемар улыбнулся дочери спокойной улыбкой.

— Мы же говорили уже с тобой на эту тему, она наверняка находится сейчас в одной из отдаленных деревень с каким-нибудь парнем, из-за которого и оставила нас.

— Отец, но ведь она исчезла в самую глухую и холодную пору зимы.

— Ну тогда эта бедная несчастная женщина замерзла где-нибудь в глубоких непроходимых сугробах.

— Или погибла от рук какого-нибудь римского палача, под пытками, после того как выдала ему местонахождение холма, на котором ты совершаешь свой ежегодный ритуал. Если бы она замерзла в сугробах, кто-нибудь уже давно обнаружил бы ее останки.

Отец поднял лицо Аурианы за подбородок и улыбнулся, глядя девушке прямо в глаза.

— Ты сегодня вся горишь, словно в лихорадке! У тебя просто дурное расположение духа. Думаю, что тебе надо выпить немного меда — это лучшее средство от хвори и хандры.

Она попыталась улыбнуться ему в ответ, но улыбка у нее получилась слишком жалкая. В первый раз на ее памяти их мысли с отцом не совпали, и они не поняли друг друга. «В этот раз по какой-то тайной причине, — подумала она, и сердце ее сжалось в груди от нехороших предчувствий, — боги лишили отца ясности взора и его обычной проницательности».

Когда Бальдемар уже готовился сесть верхом на своего вороного жеребца, из дома вышла Ателинда и подошла к мужу, чтобы обнять его. Ауриана с порога, с охватившим ее вдруг благоговением, наблюдала за этой трогательной сценой, свидетельствующей о силе любви двух пожилых людей, о величии этой любви и ее неиссякающей нежности. Неожиданно ей стало очень больно, и она отвернулась. «Никогда в жизни у меня не будет такой любви. Бог войны — это всего лишь дух, не дающий тепла, уюта и нежности, а союз с Децием невозможен, да и сам он слишком колючий и ершистый».

Когда Бальдемар вскочил наконец на своего скакуна и быстрым галопом поскакал прочь со двора, Ауриана ухватилась за косяк с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения, ей так хотелось кинуться вслед за отцом и уговорить его не делать сегодня ежегодного жертвоприношения.

Когда солнце находилось уже в зените, и дети, обойдя все дворы и разбросав повсюду березовые сережки, снова собрались в Деревне Вепря, все начали готовиться к ритуальному шествию, которое должен был возглавлять Лунный Заяц. В этом году племя выбрало на роль Зайца девочку десяти лет от роду, и она надела серую шерстяную шапочку с маской, на которую сверху были нашиты длинные матерчатые уши, торчащие в стороны. Дети заливались звонким смехом, и их голоса звенели над полями, словно колокольчики, когда они сбегались со всей окрестности, чтобы присоединиться к начавшемуся шествию, встав в затылок за Зайцем, идущим пританцовывая по тропинке, вьющейся меж полей. Дети выстроились в длинную цепочку, взявшись за руки, в волосы у них были вплетены белые душистые ландыши. Ауриана следила за ними глазами, пока они медленно шли вдоль кромки поля, засеянного льном. Если кто-нибудь спрашивал их, куда они идут, они отвечали, что держат путь на Луну, но Ауриана знала, конечной целью их похода является вершина холма, расположенного над Рекой Куницы. До нее доносились пронзительные крики: «Блаженный воскрес! Свет вернулся на землю!» Им вторили другие возгласы: «Она несет свет! Вечная жизнь дарована нам!»

Пора было отправляться к кострам. Ателинда распорядилась, чтобы на повозку погрузили бочонок со ставленым медом. Ауриана услышала яростную ругань, доносившуюся откуда-то со двора, и вышла узнать, в чем дело. Она увидела сердито размахивавшую руками и бранящуюся Фредемунд.

— Противная безмозглая негодница, зачем только твоя мать кормит тебя! Тебя давно бы уже следовало продать в рабство.

Заслышав шаги Аурианы, рабыня круто повернулась, ее маленькие черные глазки горели от ярости, пухлые руки были сжаты в кулаки.

— Эта дуреха не стреножила тягловую лошадь, которую мы запрягаем в повозку, и та отбилась от табуна на пастбище! Как же мы теперь завезем на гору мед, воду и мясо? Ателинда должна высечь эту девчонку!

Ауриана увидела стоявшую рядом с Фредемунд Сунию, дочь Ромильды, женщины, занимавшейся снабжением военных отрядов хаттов провизией. Это была тощая замкнутая девочка-подросток, которой не было еще и шестнадцати лет и которую ее мать часто нещадно лупила. Она сильно сутулилась и, не смея поднять глаза, прерывисто дышала от сильного испуга. Фредемунд крепко держала Сунию за руку, слезы текли по лицу девочки, оставляя грязные следы на ее щеках, нечесаные всклокоченные волосы падали на лоб и лезли ей в глаза. Когда девочка подняла взгляд и увидела, что перед ней стоит Ауриана, в ее глазах отразился панический страх, и она стала похожа на загнанного, потерявшего всякую надежду спастись зверька. От дочери Бальдемара она не ожидала никакой пощады и, кажется, уже прощалась с жизнью.

«Она испытывает ужас и стыд, — подумала Ауриана, — не делает ли это нас сестрами больше, чем кровное родство?»

Ауриана медленно приблизилась к девочке, стараясь не испугать ее и не слушая жалоб Фредемунд, которая все еще причитала о провинностях Сунии.

— Фредемунд, оставь ее.

— Но как же так? Ты не можешь отпустить ее не наказав. Ее надо хорошенько проучить, эта негодница низкого происхождения так нагло ведет себя.

— Меня не волнует ее происхождение. Отпусти ее немедленно!

Фредемунд изумленно уставилась на Ауриану, раскрыв рот. Разве можно быть милосердным к такой девочке как эта? И рабыня настойчиво продолжала свои обвинения:

— Ты что, не понимаешь, что мы потеряли из-за нее лошадь, которая наверняка ушла куда-нибудь далеко в чащу леса?

— Иди на мою конюшню и возьми одну из моих лошадей, у меня там есть как раз два пони точно такой же масти, каким был тот, который потерялся. А Ателинде вообще ничего не говорите об этом. Если вы не проболтаетесь, она ничего не заметит.

Фредемунд пыхтела от негодования, выпятив нижнюю губу, что всегда делала, когда упрямилась, и нарочито громко хмыкнула. Этот звук должен был, по-видимому, означать следующее: «Все вокруг давно видят, что ты не в своем уме, но хотя я и рабыня, а ты свободная женщина, да к тому же дочь вождя, все равно ты не права!»

— Матери Сунии тоже ничего не говорите, — добавила Ауриана. Фредемунд стояла неподвижно с сердитым независимым видом. — Фредемунд, это приказ!

Фредемунд с недовольным видом отпустила руку Сунии. Суния сначала взглянула на Ауриану с выражением радостного недоумения на лице, затем это недоумение сменилось облегчением и наконец не знающей границ благодарностью, переходящей в любовь. Все чувства ясно читались на простодушном лице девочки, на котором отражалось все, что она испытывала внутри. Ауриана знала, что Суния не хочет возвращаться домой к своей матери. По всей видимости, она страстно мечтает остаться здесь. Ауриана с досадой заметила, что коричневое шерстяное платье девочки во многих местах источено молью — мать Сунии была достаточно состоятельной женщиной и вполне могла бы лучше заботиться о дочери. Суния дотронулась кончиками пальцев до руки Аурианы и, слегка склонив голову, прошептала:

— Ты такая величественная и добрая…

И девочка медленно побрела прочь. Неожиданно она снова обернулась и, взглянув на Ауриану своими большими выразительными глазами, тихо промолвила:

— Я никогда не забуду твоей доброты, никогда…

— Суния… — промолвила Ауриана и замолчала, не зная, какими словами выразить то, что она хотела сказать. — Если ты когда-нибудь попадешь в переделку, если тебе будет очень трудно и не от кого ждать помощи, приходи ко мне.

Девочка постояла еще несколько мгновений, глядя на нее широко раскрытыми удивленными глазами и как бы обдумывая только что услышанные слова. Затем ее глаза заблестели от набежавших слез, и она, круто повернувшись, опрометью бросилась по тропинке, ведущей к деревне, спотыкаясь на ходу в своей неудобной сношенной обуви.

* * *

К тому времени, когда Ауриана, Ателинда и все домочадцы усадьбы Бальдемара прибыли на вершину Холма Железного Топорища, где вовсю полыхал костер Истре, здесь уже находились сотни соплеменников. Толпы людей ожидали приезда Труснельды и ее жриц и начала священного ритуала. Ауриану и Ателинду пропустили на почетные места, находящиеся у самого костра. Рядом с ними устроились Сисинанд с детьми и семья Витгерна. Чувство уюта и покоя, которые она всегда испытывала в кругу сородичей и друзей, охватило Ауриану, но в глубине души девушка ощущала гнетущее чувство острой тревоги — словно вечно бодрствующий часовой внутри нее заметил еще никому неприметные зловещие тучи, собирающиеся на горизонте.

Внезапно тишину разорвал мощный грохот священных барабанов — это строй барабанщиков поднимался по тропе вверх по склону холма. На барабанщиках были надеты ярко-красные плащи, поскольку красный цвет считался цветом жизни. Их строй, словно алая извивающаяся змейка, прорезал плотную толпу собравшихся. Выйдя к костру, они стали вокруг него, ни на мгновение не переставая выбивать глухую дробь, в такт которой, казалось, билось сейчас каждое сердце. Эти звуки были похожи на отголоски шагов марширующего где-то в отдалении войска великанов. Грохот барабанов оглашал окрестности, и ему вторили барабанщики, находившиеся сейчас вокруг костров на соседних холмах. Все это вместе создавало жуткое впечатление — будто земля ожила и в глубине ее под зеленым травянистым покровом гулко бьется огромное мощное сердце. Все присутствующие ощущали в этот момент трепет жизни, словно при рождении живого существа; этот трепет был сродни набегающим на берег морским волнам, барабанящему по земле живительному летнему дождю, ритмичному стремительному движению змеи в чаще леса.

«Смерть — это жизнь, смерть — это жизнь!» — казалось, настойчиво внушали барабаны. Ателинда как-то в детстве пыталась объяснить эту мысль Ауриане, но не смогла и только сказала: «Нам очень трудно понять все это. Именно поэтому мы должны каждый год участвовать в священном ритуале, во время которого нам вновь и вновь демонстрируют и внушают все ту же священную мысль».

Несколько девушек, взявшись за руки, начали водить хороводы вокруг костра. Но когда они увидели Труснельду, приближающуюся вместе со своими жрицами, они бросились врассыпную.

Труснельда с помощницами двигалась в такт барабанной дроби. Казалось, невидимая нить связывает каждый удар барабанщиков по натянутой коже барабана и шаг величественно выступающей жрицы. Круглое добродушное лицо Труснельды было сейчас замкнутым и чужим — она воплощала саму Истре. В правой руке она держала поднятый к небу факел, что означало ее перевоплощение в данный момент в сам прообраз Истре — богиню Фрию, Несущую Свет. Она должна была осветить этим живительным светом темную ночь смерти. Труснельда была одета в белые одежды, отливающие серебром — они были вышиты серебряной нитью. Вышивка, символизировавшая силы возрождения, изображала яйцо с вписанным в него крестом и прыгающего через него зайца. На лоб жрицы свешивался с головы большой серебряный диск — символ полнолуния. Труснельда прошла совсем близко от огня, так что горячие потоки воздуха, исходившие от костра, обдали ее с ног до головы. Она подняла обе руки к небу и воскликнула:

— Ты, о Блаженный, воскресающий весной! Воскресни вновь в третий день и покажи нам вечную победу жизни над смертью! Нам сказали, будто твое смертное тело навеки погибло, став добычей воронов и обиталищем червей. Но свет не может угаснуть. Яви же нам свое живое лицо!

И Труснельда бросила свой факел в пламя костра.

— Воспрянь же, о Блаженный, настал твой день воскресения!

Из-за спины Труснельды вышел жрец, держащий в руке мешок с бьющимся в нем, пойманным зайцем. Он отдал зайца Труснельде. Она быстро перерезала ему горло серебряным ножом и бросила жертву в огонь. Через мгновение из огня появился голубь и быстро взмыл вместе с дымом в небо. Со всех сторон раздались изумленные возгласы: в эту птицу воплотился сам воскресший Блаженный. Ауриана с детства знала, что голубя до поры до времени прятал под плащом один из барабанщиков, однако, она ни на минуту не сомневалась в том, что это не обыкновенная птица. В ней действительно оживал дух воскресшего, поэтому голубь превращался в эту минуту в бессмертное божество, любящее всех тех, кто с благоговением следил снизу за его полетом. Деций наверняка стал бы издеваться над ее бесхитростной верой.

Затем юноши разметили небольшую площадку для пляски с мечами. А все остальные люди выстроились в длинную цепочку, приготовившись по очереди подходить к костру, для того, чтобы самим увидеть Блаженного в его пламени. Витгерн стоял перед Аурианой, она заметила сумрачное озабоченное выражение его лица. Он был безоружным, и это делало весь его облик каким-то особенно беззащитным, он был похож в эту минуту на мальчишку, совсем невинного, не пролившего в своей жизни ни капли крови, и поэтому Ауриане очень хотелось успокоить своего друга и внушить ему чувство уверенности. Когда наступила его очередь, и Витгерн подошел к костру, Ауриана расслышала несколько слов молитвы, обращенной ее другом к воскресшему божеству.

— Сохрани его еще на девять лет! Возьми мою жизнь, но оставь его целым и невредимым!

Ауриана поняла, что Витгерн предлагает взять свою жизнь в качестве выкупа за жизнь Бальдемара. Ей стало ясно, что большинство дружинников и соратников ее отца в этот час будут молить богов о том же самом. Что же будет с ними, когда неизбежное все же случится? Мир для них сразу же расколется на части, разобьется вдребезги, а затем постепенно порядок в мире вновь восстановится, но этот мир будет вращаться уже вокруг совсем другой оси.

Наконец Ауриана приблизилась к костру. Она стояла перед огнедышащим трепещущим духом священной весны, вглядываясь долгим пристальным взглядом в раскаленную сердцевину пламени и страстно надеясь разглядеть там лицо Блаженного. Но ей не удавалось этого сделать. И тогда она в отчаяньи отказалась от попыток увидеть его. Однако, как только она признала свое поражение, в этот же самый момент на нее снизошло то блаженное состояние полной растворенности среди всего живого и неживого мира, которое она уже однажды испытала в присутствии Рамис, заставившей ее извлекать камешек из копыта своей белой кобылицы. Она не хотела выходить из этого умиротворенного состояния, но оно, накатив, тут же отхлынуло, словно живительная волна, оставив ее на пустом берегу. Ауриана встревожилась, у нее было такое чувство, что надвигаются какие-то печальные события, и ей надо быть предельно внимательной. Одновременно ее душу охватила такая тоска, что у девушки заныло сердце. Она очень часто вспоминала ту встречу с Рамис.

Ауриана бросила в огонь пучок трав, молясь про себя о здравии и благополучии всей своей семьи, причем она старательно назвала по имени, перечисляя, каждого своего племянника и каждую племянницу. Вдруг она насторожилась и замерла. Ей показалось, что она отчетливо слышит в отдалении протяжный звук рога, извещающего о вражеском нападении, но шум гусей на лугу у подножия холма заглушал все посторонние далекие звуки. Она напряженно прислушалась, однако тревожный зов не повторился.

Ауриана сразу же разыскала Витгерна, однако увидела, что тот смеется над чем-то, стоя рядом с одной из женщин Ромильды. И девушка сразу же поняла, что он не слышал тревоги. Затем она разыскала Ателинду, которая все еще стояла в толпе, дожидаясь своей очереди, чтобы подойти к костру Истре.

— Мама, ты что-нибудь слышала?

— Звук рога? Да. Наверное кто-то охотится или просто балуется. Если бы речь шла о вражеском нападении, мы услышали бы его опять.

— И все же я хочу немедленно вернуться в усадьбу, чтобы убедиться, что там все в порядке.

— Тебе, наверное, хмель ударил в голову от выпитого меда, иначе, ты не стала бы обращать внимание на такие вещи, как звук охотничьего рога. Так что сядь и…

— Мама, у меня предчувствие, что надвигаются какие-то страшные события.

Ателинда пожала плечами и тяжело вздохнула, признавая в душе свою полную неспособность управлять дочерью.

— Тебе нельзя ехать сейчас домой! Дорога в темноте слишком опасна…

— Я умею скакать в темноте по дорогам и бездорожью и обещаю тебе вернуться еще до восхода луны.

Глава 14

Ауриана летела во весь опор, направляясь к усадьбе Бальдемара, чтобы взять там свое оружие и скакать что было духу к тому холму, на котором Бальдемар в одиночестве приносил свою ежегодную жертву богам. Когда она натянула поводья и резко остановилась у порога дома, ее тревога еще более возросла. У нее уже больше не было сомнений — произошло какое-то страшное несчастье!

Ауриана услышала шум, доносившийся со стороны конюшни. Что это: воры или волки? Или, может быть, это эльфы расшалились, воспользовавшись тишиной и отсутствием людей?

Ауриана очень медленно и осторожно, словно к краю опасной пропасти, приблизилась к воротам конюшни. На дворе уже сгустились зловещие сумерки, наполнившие знакомый двор тревожными тенями, вздохами и шепотами. Злой порывистый ветер гнал по земле сухую солому, издавая шелестящие звуки, похожие на шипение змеи. Внезапно рядом с Аурианой раздалось тревожное ржание испуганной лошади, так что девушка вздрогнула от неожиданности. И тут же послышался громкий топот копыт. Неужели дикий жеребец проник во двор и вспугнул лошадей? И тут из-за конюшни выбежал огромный жеребец и, как взбесившийся, начал делать яростные круги по двору, тряся и мотая головой, на которой тонко позванивала уздечка, украшенная серебряными накладками; длинные поводья били скакуна по бокам.

Это был черный жеребец Бальдемара. Верховая лошадь без седока.

В полном отчаяньи Ауриана подошла поближе к жеребцу и то, что она увидела, заставило ее сердце больно сжаться. Поводья лошади были связаны узлом, из которого до сих пор торчали сухие сучья. Это означало, что животное было привязано к какому-то дереву, а затем ему удалось сорваться с привязи и прискакать домой. Что касается Бальдемара, то он или погиб, или был захвачен в плен. Ауриане некого было позвать на помощь, все соплеменники находились очень далеко от нее. На дворе быстро темнело. Ауриана бросилась в дом. Выхватив из груды разнообразного оружия, лежащего у стены, три ясеневых копья, она стрелой кинулась назад, стремительно вскочила на свою гнедую кобылицу и, хлестнув ее изо всех сил поводьями по крупу, понеслась со двора. Она скакала, не разбирая дороги, нещадно пришпоривая свою лошадь и зная только одно — ей надо успеть до темноты добраться до холма Куницы.

«Его предали. Кто-то из его злейших врагов узнал тайну его ежегодного жертвоприношения», — думала Ауриана.

Она стрелой влетела в березовую рощу и поскакала быстрым галопом мимо белеющих стволов. В роще уже наступила мочь. Здесь и там мелькали горящие во тьме глаза вышедших на охоту хищников, слышались шорохи и голоса животных, не привыкших к вторжению человека в эту пору в лес. Даже отсюда Ауриана все еще слышала отдаленный стук барабанов праздника Истре. Казалось, темп ударов нарастал и теперь они уже звучали, как бьющееся в страхе сердце, торопя и подгоняя Ауриану вперед. Она с жадностью ловила эти далекие гулкие звуки, держась за них, словно утопающий за соломинку, боясь совсем обезуметь от страха, который она испытывала за жизнь Бальдемара. Вскоре она уже не знала: слышит ли она все еще неутихающий стук барабана, или это кровь мощными толчками гулко пульсирует у нее в висках. Кобыла Аурианы замедлила бег, взбираясь на кручу, ставшую ее пути. Лошадиная шкура была уже липкой от пота и выступившей на боках пены, Ауриана потрепала шелковистую гриву своей лошади, стараясь усидеть на ее спине, наклонившейся почти вертикально.

Неожиданно кобыла испуганно всхрапнула, почуяв присутствие здесь чужих незнакомых лошадей, хотя никаких лошадей здесь не могло быть. Взглянув наверх, на вершину кручи, Ауриана заметила огни множества факелов, которые мелькали между деревьями. Она соскользнула на землю и привязала кобылу к дереву в зарослях боярышника. Затем она крадучись, согнувшись в три погибели, начала приближаться к камню, служившему ее отцу алтарем, прижимая к груди ясеневые копья. Когда она ближе подошла к этому камню, но все еще не выходила на открытое место, прячась за стволы сосен, она неожиданно наступила на что-то хрупкое, тихо хрустнувшее у нее под ногой. Это был рог. Не в этот ли рог трубили недавно, подавая сигнал об опасности? Всмотревшись в глубину скалистой площадки, поросшей соснами, она заметила в тусклом сумеречном свете смутные очертания всадников. Их было много. Ауриана, перебегая от ствола к стволу и стараясь оставаться незамеченной, двинулась в ту сторону.

Теперь уже она понимала, что именно разыгралось в этом священном месте, которое было предательски осквернено: на святилище ее отца посягнули враждебные силы, сюда вторглись чужие вооруженные воины. У Аурианы было такое чувство, будто она распахнула дверь кладовой, хранившей запасы, от которых зависела вся жизнь ее родных, и вдруг обнаружила, что вместо запасов кладовая кишит отвратительными навозными червями. Где бы ни встречала она этих всадников в устрашающей ее соплеменников униформе, состоявшей из металлических доспехов, блестящих шлемов и круглых щитов, их деловитая суета, размеренное выполнение жуткой работы, которая была сродни работе палачей и убийц, напоминали ей навозных жуков, руководствующихся в своих действиях слепым, лишенным всякого человеческого смысла инстинктом.

Силуэты их острых дротиков ясно вырисовывались на фоне темно-фиолетового ночного неба. Тусклый свет мерцающих факелов играл зловещими отблесками на обнаженных клинках. По большим овальным щитам всадников Ауриана догадалась, что перед нею не местные жители, завербованные в наемные войска, а настоящие римские легионеры — один из отрядов конницы из крепости Могонтиак.

«На этот раз они не переодевались и не пытались изменить свой облик, — с горечью подумала Ауриана. — Наверное, они слишком уверены в своей силе и безнаказанности. Ведь весь мир превращен ими в один барак, где содержатся подвластные им рабы».

Грубо и небрежно, словно погонщики стада свиней, римляне загоняли жриц в повозки для пленных, где бедным женщинам связывали руки и ноги. Ауриана поискала взглядом отца, но сначала нигде не могла найти его. Тогда она снова оглянулась на покрытый лишайником алтарный камень. В его чаше скопилась дождевая вода, в полумраке было все же заметно, что вода слишком темного цвета: по-видимому, она была смешана с кровью. Ауриана заметила также белеющую фигуру, привалившуюся к камню с одной стороны — она застыла в неестественной позе. Это была одна из Священных Жриц в белом одеянии, полы которого развевались по ветру, словно перебитые крылья. Еще через мгновение она увидела в стороне от конного отряда ближе к камню одинокую фигуру всадника, имевшего благородную осанку, длинную окладистую бороду и пышную шевелюру. Рядом с ним находился один из вражеских конников, державший в руках поводья лошади величественного всадника. Ауриана подавила рвущийся наружу из груди крик. Этим пленным всадником был ее отец, доблестный вождь Бальдемар.

Голова ее пошла кругом, мысли путались как в бреду. Как осмелилось это волчье отродье подвергнуть его такому бесчестью? Ауриана превратилась в обезумевшую Фурию, не заботящуюся в гневе о том, что может выдать свое присутствие. Собравшись с силами, она метнула копье в смутно белеющее в сумерках лицо конника, державшего поводья лошади, на которой сидел связанный Бальдемар. Однако римлянин молниеносным, ловким движением плеча отбил метко пущенное копье. И тут же от отряда отделился еще один кавалерист и направил свою лошадь туда, где пряталась Ауриана. Однако звонкий повелительный голос приказал ему вернуться. Римляне знали, что одинокий бросок копья мог означать какую-нибудь хитрость — ловушку, в которую их заманивают коварные варвары. К изумлению Аурианы, вражеский воин подчинился приказу. «Эти солдаты больше похожи на собак, чем на людей — так усердно служат они своему хозяину и слушаются каждого его слова», — думала Ауриана, пробираясь сквозь заросли этого природного святилища. Наконец, она оказалась за спиной Бальдемара. Она выпрыгнула из зарослей на открытое место, освещенное факелами, и, осыпаемая проклятьями и грубой бранью, быстро метнула второе копье во всадника, державшего поводья лошади Бальдемара. Но лошадь римлянина, взбрыкнув, отпрянула, и копье Аурианы поразило бедное животное, а не воина. Лошадь пала на колени, сбросив воина. Бальдемар оглянулся и увидел дочь. Ауриана ясно прочитала в его глазах смертельный испуг. «Нет! Только не ты!» — как бы кричали его глаза, но тут же это отчаянье сменилось выражением полной покорности судьбе. Казалось, что они целую вечность смотрели так в глаза друг другу, как бы прощаясь навсегда. Глаза отца выражали боль от того, что они расстаются навсегда, но в них читалась и гордость за нее, и горячая любовь к ней, Ауриане. И наконец, в них ясно выражался строгий приказ Бальдемара: Ауриана должна была принять все случившееся и не вмешиваться в то, чего не могла изменить.

Римляне решили в конце концов, что их атаковала какая-то обезумевшая женщина, действовавшая в одиночку на свой страх и риск. Горнист подал два коротких сигнала к построению отряда. Никто не трогался с места — три сотни солдат смотрели с изумлением на застывшую посреди поляны вооруженную лишь одним ясеневым копьем женщину. Ауриана поняла, что мужчины смеются над ней: они разглядывали ее с изумлением и любопытством, как какое-нибудь редкое дикое животное, в нарушение всех своих правил и обычаев представшее перед их глазами. Один из воинов что-то крикнул ей негромким строгим голосом, стараясь по-видимому быть терпеливым будто действительно имел дело с диким упрямым зверьком, не понимающим человеческой речи, а реагирующим только на интонацию. Ауриана догадалась, что ей приказывают бросить оружие на землю. В то же время еще один воин, находившийся за ее спиной, тихо спешился и начал бесшумно приближаться к ней, намереваясь обезоружить девушку силой.

Ауриана кинулась к лошади Бальдемара со смутным намерением вскочить сзади на ее круп и сделать отчаянную попытку спастись вместе с отцом. Она не замечала того, что конный отряд окружил уже их плотным кольцом. Бальдемар затряс головой, как бы приказывая ей остановиться и глядя на нее страшными глазами. Поймав этот взгляд, Ауриана будто окаменела и застыла на месте. Следующее мгновение показалось ей вечностью, хотя на самом деле этого времени хватило бы только на то, чтобы обнажить меч и вонзить его в грудь врага. Бальдемар многозначительно кивнул ей, указывая взглядом на ясеневое копье. Это был молчаливый приказ, которому она не имела права не подчиниться. Бальдемар был похож сейчас на приговоренного к смерти человека, в душе которого вспыхнула надежда на спасение. Долю секунды Ауриана не позволяла себе осознать тот приказ, который получила от отца. Но его желание было слишком понятно ей, и сердце Аурианы болезненно сжалось. Они с отцом всегда умели читать мысли друг друга, одни и те же замыслы и предчувствия посещали их, поэтому ей нетрудно было разгадать страстное желание отца, его последнюю волю, которую она должна была выполнить. Ужас парализовал ее, словно яд, проникший в кровь.

Бальдемар приказал дочери убить его. Быть захваченным живым в плен ненавистными римлянами означало бы для него не просто смерть при жизни, а участь нидинга, позорное жалкое существование. Умерев в плену, он уже не мог рассчитывать на то, что боги возьмут его в Небесный Чертог. Вне рода не существует жизни для человека, а лишь жалкое существование во мраке позора. Но если он умрет сейчас, он сохранит все накопленные им богатства — славу, отвагу и доблесть. Его дух навечно пребудет в его племени. В эту же ночь его дух вернется назад в родной дом и будет находиться у семейного очага среди домочадцев, рядом с Ателиндой.

Ауриана подняла последнее копье, дрожа всем телом, словно озябший на ледяном ветру пес. Ошеломленные римляне смотрели тем временем на нее не шевелясь, как завороженные, не веря своим глазам. Они не понимали до конца, что именно готовилась совершить эта женщина. А когда поняли, было слишком поздно.

Копье показалось Ауриане очень тяжелым. Ее мускулы напряглись и окоченели от неимоверного усилия. Она не могла унять внутренней дрожи: как сумеет она пронзить своим оружием сердце отца? Но как она может не подчиниться его приказу?! Как она может бросить его в такой беде? Сколько копий за свою жизнь метнула Ауриана, неужели она не сумеет бросить еще одно копье? «Зачем все это? Мы оба погибли», — промелькнуло у нее в голове. Отец твердо и прямо смотрел на нее, как бы подбадривая и пытаясь придать ей силы. «Ну же, быстрее, сделай это, мое возлюбленное дитя», — говорил его взгляд.

Барабаны Истре отбивали теперь мелкую дробь, их зловещие звуки казались потусторонним шумом, долетавшим сюда из загробного мира. Ауриане слышались в этом четком ритме отрывистые повелительные слова: «Ты должна убить, ты должна убить. Вот, вот та жертва, которую мы жаждем». Копье выпорхнуло из ее руки, посланное сильно и точно. Как бы издалека Ауриана услышала крики ярости и гнева. «Ну конечно! — невольно подумала она. — Я же украла добычу у этих волков, вытащила ее прямо из их пасти!»

Копье вонзилось в грудь Бальдемара, свалив его с лошади на землю. Ауриана рухнула на колени, как будто ее душа стала тяжелой, словно камень, и ее неудержимо тянуло к земле. Ауриана ощущала себя тоже жертвой в эту ночь праздника Истре, ей казалось, что у нее вырвали из груди сердце, и оно все еще продолжает биться на чужой окровавленной ладони.

«Ты победил, мрак. Ужас клеймит нас всех, ужас охватывает наши души. Твоя воля исполнилась, Херта. Рамис, ты можешь радоваться, твое пророчество сбылось. Возьмите меня к себе, обитатели Хелля. Кто обрек меня на страшную участь, кто наложил на меня это проклятье? Почему именно мне суждено было исторгнуть душу величайшего человека, убить собственного отца, давшего мне жизнь?»

— Ты — проклятая! — услышала Ауриана крик Херты, объятой пламенем. — Ты совершишь такое преступление, которого тебе не искупить!

Ауриана упала без чувств на каменистую землю. Легионеры бросились к Бальдемару, но внезапно замедлили бег и приостановились, при виде этой сцены многие солдаты растерялись, потеряв привычную уверенность в себе, им было не по себе, они вдруг явственно ощутили, что находятся на чужой земле, и дух этой земли враждебен им.

Бальдемар не был убит наповал, но жизненные силы быстро покидали его, смерть уже бросила свою тень на его побледневшее лицо, оно вытянулось, мгновение — и строгий покой последнего умиротворения отразился на неподвижном лице Бальдемара. Центурион по имени Лициний Паулин направил лошадь к нему и спешился.

«Вот так закончил свою жизнь человек, многие десятилетия наводивший страх на наши приграничные крепости и поселения, — думал Паулин, глядя на поверженного врага, — он сам был неприступной крепостью своего народа».

Затем Паулин перевернул тело Аурианы на спину, чтобы вглядеться в ее лицо. Он никогда не видел таких женщин — тонких в кости, гибких, мускулистых, похожих на нежную и в то же время сильную кошку. В тусклом свете звездного ночного неба и факелов ее лицо казалось лицом богини Артемиды.

— Это действительно девушка. Это его дочь! — тихо промолвил Паулин, обращаясь к своим людям, остановившимся в отдалении. — Как могла она сделать такое?

— Как нам поступить с ней? — спросил знаменосец отряда, подъезжая к Паулину и спрыгивая на землю. Оба смотрели на нее как на нечто чудовищное, отвратительное и противоестественное. Паулин знал, что с этой девицей необходимо расправиться, но он не хотел делать этого на глазах у своих солдат. Он понимал, что эти суеверные люди считают: над девушкой тяготеет проклятие, которое может перейти на них. Внезапно Паулин принял решение.

— Пусть ее кровь обагрит руки ее собственных соплеменников. Давайте сюда варвара, быстро!

Этим варваром, прискакавшим вместе с римскими солдатами, был Одберт, служивший отряду в качестве проводника, поскольку хорошо знал здешние глухие места. Он вышел вперед, выступая величественной походкой, его лицо со вскинутым вверх подбородком выражало полное самодовольство, его рыжие волосы, напомаженные медвежьим жиром, были аккуратно зачесаны назад, открывая низкий лоб. Весь его чванливый облик был смешным и нелепым в этой трагической ситуации. Одберт старался двигаться медленно и гордо, чтобы римляне не принимали его за услужливого лакея, потому что сам о себе он был высокого мнения: он считал себя вождем большой дружины численностью, по крайней мере, в четыреста воинов, представителей различных германских племен, кроме того он кичился своей полной свободой и независимостью; Одберт не признавал никаких законов, он сам создавал эти законы для себя и своих людей, стараясь как можно быстрее превзойти своего отца Видо богатством и славой. Его ремень и ножны блестели золотой отделкой, его плащ на груди был сколот брошью в виде головы ворона, принадлежавшей королю херусков, которые были извечными врагами хаттов и обитали к северу от них. Эта брошь была пожалована Одберту самим королем в знак того, что он признается наследником его власти.

Но самодовольная тупая улыбка торжества, игравшая на губах Одберта, вмиг погасла, когда он увидел распростертое на земле тело Бальдемара. Мгновение он стоял совершенно неподвижно, широко расставив свои толстые, обутые в кожаные сапоги ноги, и тупо смотрел на Бальдемара, не веря своим глазам — будто смерть Бальдемара была делом невозможным и более чем сверхъестественным. Коверкая латинские слова страшным акцентом, Одберт громко заявил:

— Он мертв!

— Прекрасно, по крайней мере, мы видим, что эти северные варвары умеют отличать живого от мертвого! — ядовито произнес Паулин.

Одберт осторожно, почти на цыпочках подошел к телу погибшего.

— Но вы же говорили, что не собираетесь убивать его! — произнес он, с ужасом думая про себя, что теперь он волей-неволей причастен к убийству Бальдемара, а значит должен будет искупить его кровь своей кровью. Одберт решил, что ни один человек из его соплеменников не должен знать о его причастности к этому делу.

— Мы вовсе не обязаны давать тебе отчет в наших действиях, сын Видо! — заявил Паулин. — Поэтому говори только тогда, когда тебя спрашивают.

И тут Одберт заметил, что Бальдемар был сражен местным копьем. Нет, он не мог ошибиться — на древке был ясно виден выведенный красной краской рунический знак! Наконец, он увидел Ауриану, неподвижно лежащую неподалеку. Медленно до Одберта начала доходить правда о том, что здесь разыгралось.

— Быстро отвечай мне! — произнес Паулин, коротко кивая в сторону Аурианы. — Что все это может означать? Она убила его. Что теперь твой народ сделает с ней? Говори!

— Она… она совершила убийство своего сородича, — промолвил Одберт, чувствуя такое облегчение, словно гора свалилась с его плеч. А про себя он думал тем временем: «Люди будут так ошеломлены злодеянием Аурианы, придут в такой ужас от всего произошедшего, что не будут выяснять обстоятельства гибели Бальдемара и потому никогда не узнают о моей роли в этой истории».

— Ее следует передать в руки главного жреца Водана по имени Гейзар. Он будет судить ее. И можете быть уверенными, что ежегодное собрание народа приговорит ее к смерти.

Паулин кивнул, помолчал, а затем задумчиво спросил:

— Но почему она сделала все это, ты можешь сказать?

Одберт прекрасно знал, почему все так произошло. Однако он махнул в сторону Аурианы небрежным жестом и с наигранным презрением заявил:

— Без всякой причины, просто она с колыбели имела дурные наклонности и всегда была предрасположена к злу и насилию.

Центурион снова помолчал и, наконец решительно сказал:

— Хорошо, тогда устроим все так, как ты советуешь. Одберт, ты останешься с нами. Распорядись, чтобы четверо из твоих людей доставили ее в деревню отца. Пусть они снесут туда и тело самого Бальдемара, он больше не нужен нам.

* * *

Деции пытался собраться с мыслями и чувствами. Рассвет, который последовал за страшной ночью гибели Бальдемара, застал его привязанным к дубу посреди святилища бога Водана, которое находилось в одной римской миле юго-восточнее Деревни Вепря. Здесь Гейзар приносил жертвы кровожадному богу боевого копья. Деций не знал, сколько ему еще остается жить и когда ему на шею накинут веревку или, может быть, пронзят сердце копьем. С соседних деревьев, окружавших открытую площадку, свешивалось восемнадцать тел недавно повешенных, таких же как Деций рабов, покачивающихся сейчас, словно жалкие рваные мешки, набитые лохмотьями. Они были убиты в качестве жертвы богу Водану и по его божественному требованию, — в надежде, что бог Водан откроет людям секреты священной мудрости самой Фрии. Сначала этих несчастных повесили, а затем пронзили копьем. Земля была обильно полита жертвенной кровью. Запястья Деция распухли и кровоточили, связывавшие их веревки резали кожу и впивались в тело, словно ножи.

Весть о произошедшем страшном несчастье принесла народу Аса, Жрица Ясеня, которая попала в засаду вместе с Бальдемаром и другими жрицами, но ей удалось спастись. Гейзар тут же распорядился в качестве возмездия схватить всех рабов-римлян, живших в Деревне Вепря, и принести их в жертву Водану, чтобы умилостивить бога и смирить его гнев. Вся деревня была поражена рассказом Асы. Деций в это время спал в своей хижине на краю ячменного поля. Его разбудил ужасный пронзительный вой, такой жуткий и нечеловеческий, что Деций решил: от этого крика разверзнется сейчас земная твердь и небо, расколовшись, упадет на землю; мурашки забегали у него по спине от этого отчаянного одинокого крика в ночи. Позже он узнал, что кричала Ателинда. Почти сразу же после того, как весть о гибели Бальдемара облетела окрестные селенья, к дому начали стекаться хаттские воины — но это не были дружинники самого Бальдемара — они начали бесцеремонно рыскать по усадьбе, шарить во всех помещениях. Деций сначала не понимал, чего хотят эти люди. Однако Ателинда сразу же поняла в чем дело — они искали меч Бальдемара, а это могло означать только одно: Бальдемара нет уже в живых. Они не нашли меч, но они нашли Деция — этого ненавистного всем римлянина, и отвели его к Гейзару. Деций напряг всю свою сообразительность, чтобы спастись от кровожадных жрецов. Поначалу ему удалось это сделать. Жрецы Гейзара спокойно и методично выполнили свою свою жестокую работу, принеся в жертву восемнадцать соплеменников Деция, но они пощадили его самого, поскольку ему удалось убедить их в том, что он знает, как найти пропавшего сына Зигвульфа.

Деций напряженно прислушивался к разговорам жрецов в эту страшную ночь, пытаясь хоть что-нибудь узнать о судьбе Аурианы. Так, ему удалось выяснить, что на рассвете за воротами околицы Деревни Вепря была обнаружена покинутая возницей повозка с телом Бальдемара. Вскоре затем Гейзару доставили связанную по рукам и ногам Ауриану. Больше ему ничего не удалось узнать достоверного об Ауриане, если не считать странной невероятной истории, утверждавшей, что Жрец Дуба обвиняет Ауриану в убийстве собственного отца. Деций был совершенно уверен: это были козни коварного Гейзара.

Однако, когда Деций еще несколько раз услышал то же самое известие из уст разных людей, прибывающих в святилище, он насторожился и почувствовал легкий озноб — теперь он уже не на шутку испугался за Ауриану. Откуда пошли эти чудовищные абсурдные слухи? По-видимому, против Аурианы плетется какой-то опасный заговор, скорее всего это Гейзар решил предпринять последнюю попытку окончательно расправиться с девушкой. Деций хорошо понимал, что — даже если ему удастся бежать — он никогда не сможет бросить ее на произвол судьбы, особенно теперь, когда ее так подло обвиняют в чудовищном преступлении и ей грозит жестокая расправа.

Утром, очнувшись от тяжелой дремоты и не раскрывая глаз, Деций услышал бодрый, хорошо знакомый ему голос.

— Выпустите кишки этой грязной свинье, точно так же, как вы поступили со всеми остальными! Я предпочитаю говорить с людьми, а не с волчьим отродьем, которое только и знает, что врет!

Это был Зигвульф. Ну, наконец-то! Деций с трудом поднял тяжелые веки и почувствовал острую боль от яркого света, бившего ему в глаза, все его тело жгло и болело, словно открытая рана, от впившихся в него тугих веревок. И тем не менее для него забрезжил лучик надежды. Может быть, хитрость, которая уже спасла ему жизнь, поможет ему сейчас обрести и свободу.

— Этот раб говорит о твоем первом сыне, Идгите, — произнес жрец по имени Груниг своим свистящим голосом, умелыми жестами успокаивая взбешенного Зигвульфа. Руки жреца были по локоть в запекшейся крови.

Зигвульф что-то недовольно проворчал, но было заметно, что его гнев начинает стихать, огонек интереса зажегся в глазах воина. Второй сын Зигвульфа был увечным и расслабленным. Повитуха, принимавшая младенца, говорила, что он недолго проживет, меньше, пожалуй, чем белые телята, родившиеся весной. Поэтому Зигвульф отчаянно надеялся найти своего перворожденного сына, который пропал четыре месяца назад. Все считали, что мальчик попал в рабство.

— Если все это просто уловка, чтобы отвлечь мое внимание, пока мерзавец Гундобад ищет меч Бальдемара, — прорычал Зигвульф, — то я окрашу этот алтарь твоей собственной кровью!

— Поверь мне, здесь нет никакой хитрости, о доблестный и знаменитый сын Водана! — промолвил Груниг. — Мы никогда не берем под свое покровительство одного соплеменника в ущерб другому!

Своевольный вспыльчивый нрав Зигвульфа страшил Грунига. Поэтому он обращался с ним, словно с ретивым норовистым жеребцом, к которому надо было подходить с особой лаской.

— Так я и поверил тебе! — воскликнул Зигвульф и, поворотив коня, поскакал к деревьям, на которых висели трупы римлян.

Эта картина, по-видимому, услаждала его взор. Единственное, что могло успокоить его в эту минуту, была месть римлянам, ею он упивался, словно хмельным медом. Он боялся признаться сам себе в тех чувствах, которые испытывал сейчас — а испытывал он страшное отчаянье. Это было первое утро в его жизни, которое он встретил без Бальдемара. Отчаянье Зигвульфа внешне выражалось довольно странно — он был взбешен и метал громы и молнии. Наконец он подъехал к дереву, к которому был привязан Деций, и, обнажив меч, его острием приподнял подбородок раба. Длинные волосы Деция прилипли к вспотевшему лбу, его глаза были мутными от неимоверной усталости. Неподвижным взором он уставился на Зигвульфа.

«Какие слабые и низкорослые эти римские свиньи, — думал Зигвульф. — Как удается этой жалкой расе, ничего из себя не представляющей, постоянно одерживать верх над моим народом?»

— Говори, раб. Что ты наплел такого этим жрецам? Почему они не отдали твое вонючее тело нашему великому богу?

— Ты — Зигвульф? — еле слышно прошелестел голос Деция, слова с трудом срывались с его пересохших губ.

Зигвульф проворчал что-то, что должно было означать утвердительный ответ. Ему казалось, что этот римский червяк, даже будучи полуживым и связанным веревками, ведет себя слишком дерзко.

— У меня есть донесение и отчеты, взятые с виллы работорговца Ферония. Среди других в них встречается имя твоего сына Идгита, — произнес Деций и заметил, как Зигвульф вздрогнул при звуке имени сына. — Доставь меня в первую крепость на юге, крепость Могон… — продолжал Деций слабым, еле слышным голосом.

— Отпустить тебя, этот кусок гнилого мяса, на свободу! Да никогда в жизни!

— Ты вооружишь меня копьем и мечом… — продолжал Деций, не обращая внимания на восклицания Зигвульфа.

— Ах ты наглый мерзавец! Да половина наших воинов не имеет мечей!

Однако надежда на то, что он вновь обретет своего сына, постепенно разгоралась в душе Зигвульфа и усмиряла его гнев и жажду мести.

— … и я прочитаю тебе имя землевладельца, который купил твоего сына, а так же название близлежащего селения и самой усадьбы, — закончил Деций.

Зигвульф с сомнением взглянул на Грунига. Жрец протянул ему испачканный папирусный свиток.

— Он говорит, что все это написано вот здесь, Зигвульф, — объяснил Груниг виноватым, как бы извиняющимся голосом. — Ауриана принесла это среди других трофеев из последнего военного похода. Все это очень похоже на правду, ведь работорговец Фероний занимается продажей детей. Я бы на твоем месте прислушался к словам раба, Зигвульф.

А Деций думал тем временем: «Неискоренимая любознательность и безудержное любопытство Аурианы могут на этот раз спасти мне жизнь. Но смогу ли я сам спасти ее жизнь?»

— Зачем нам надо выполнять условия этого негодяя и освобождать его, — произнес Зигвульф, с сомнением глядя на Грунига, — когда мы можем пытками заставить его прочитать все эти знаки?

— Нет, Зигвульф, тебе не удастся пытками принудить меня сделать это. Тем более, что вы, безмозглые ублюдки, убили всех, кто мог читать. И, таким образом, без меня тебе не обойтись, — голос Деция окреп, силы ему придавала надежда.

Зигвульф резко обернулся в сторону Деция и уставился на него горящими от бешенства глазами. Хорошо еще, что он не до конца понимал произнесенной Децием речи, поскольку тот, как всегда, мешал латинские и хаттские слова. Однако Зигвульф и без того почуял дерзость выражений Деция.

— Если ты начнешь пытать меня, — продолжал Деций, смело встречая злобный взгляд Зигвульфа, — я, конечно, вынужден буду сказать тебе хоть что-то. Но ты ведь не можешь быть уверенным, что я сказал тебе правду. А как ты проверишь это? Вы ведь убили всех, кто мог бы подтвердить или опровергнуть мои слова. А тем временем речь идет о свободе твоего сына. В этом деле ты зависишь от того, насколько я сам являюсь честным человеком. Если даже ты выполнишь все мои условия, ты все равно до конца не сможешь быть уверенным, что я тебя не обманул. Однако, поверь мне, пытками ты ничего не добьешься, я могу только сильно разозлиться на тебя, а в таком состоянии я напрочь забываю о собственной чести и достоинстве.

— Что такое говорит этот болтливый негодяй? Я не понимаю ни слова.

— Этот раб — большой лгун, — попытался истолковать Груниг речь Деция, кивая Зигвульфу и улыбаясь ему кроткой умиротворяющей улыбкой. — Но он обещает не обманывать тебя, честно сказав, где находится твой сын, если ты освободишь его.

Зигвульф в сердцах метнул копье в землю. Чтобы захватить в плен другого римлянина, умеющего читать, потребуется много времени, а это опасно, потому что сына Зигвульфа могут снова продать и тогда его следы навсегда затеряются. Одновременно Зигвульф никак не мог отделаться от мысли, что все это проделки Гейзара, который хочет устранить его со своей дороги, пока он и его сторонники будут обыскивать всю округу в поисках меча Бальдемара. Ни для кого не было секретом, что Гейзар страстно хочет сделать главным вождем племени Гундобада, рыжебородого великана, которого хитрый жрец легко может подчинить своему влиянию.

— Скажи этому вонючему псу, что он уговорил меня, — проворчал наконец Зигвульф. — Отвяжи его, но не развязывай руки. Я забираю этого раба.

К радости Деция примешивалась сильная горечь. Наконец-то он получил реальную возможность обрести свободу, о которой так долго мечтал. Но оказавшись на воле, он снова будет вынужден вернуться сюда, потому что не сможет бросить Ауриану в беде.

* * *

Очнувшись, Ауриана обнаружила, что находится в тесном темном сарае. По запаху она догадалась, что находится в хлеву для коз. Сначала девушка никак не могла собраться с мыслям, но затем память вернулась к ней, а вместе с памятью сильная душевная боль. Перед ее мысленным взором возникло искаженное предсмертной мукой лицо Бальдемара. Его связанные руки. Его глаза, безжизненно застывшие на бледном лице. Ауриана застонала…

Она схватила себя за правую руку, как будто хотела отрубить ее, отсечь от собственного тела.

«Мама, ты во всем виновата! Надо было выполнить волю Херты, которая хотела убить меня в колыбели! Меня следовало еще в младенчестве утопить в болоте!» — с горечью думала Ауриана. Как предстанет она теперь перед глазами матери? Ей было страшно даже подумать об этом. Она боялась вызвать презрение и ненависть женщины, вскормившей ее своей грудью. По обрывкам долетавших до нее разговоров Ауриана знала, что находится в руках Гейзара, а так же то, что этот хлев расположен в самой Деревне Вепря. Она узнала так же о жертвоприношении римских пленников и заключила из этого, что Деция уже нет в живых, а его тело качается на одном из Священных Дубов.

Ауриана удивлялась самой себе, она внезапно словно лишилась остроты чувств, отупение охватило ее, она не испытывала больше ни горя, ни ужаса. По-видимому, наступил предел ее душевных сил, и она больше не могла ощущать так же отчетливо и ясно, как раньше, ужас всех свалившихся на нее несчастий. Ауриане казалось, будто у нее больше нет сердца, а вместо него в груди зияет черная рана, холодящая душу. Ее дух лишился своей былой отваги и доблести, и она, казалось, превратилась в одного из жалких нидингов, несчастное существо, не обладающее ни великодушием, ни жизненной энергией. У нее и мысли не было о побеге, потому что она отчетливо сознавала в этот момент: ее враг вовсе не Гейзар. Старый жрец был только слепым орудием в руках ее истинного вечного палача и мучителя, который жил в ней самой: настоящим врагом была ее собственная, богом проклятая душа.

* * *

Сразу же после этих трагических событий было созвано собрание всего хаттского народа во внеурочное время, на котором должны были рассматриваться все жуткие обстоятельства гибели Бальдемара, во многом загадочные для его сородичей и дружины. На памяти живущих не было подобного, поражающего воображение случая. Ауриана убила своего кровного родственника, причем в соответствии с древним законом вопрос о ее намерении — будь оно благим или преступным — вообще не ставился, он как бы не относился к делу, потому что вне зависимости от него сам поступок превращал совершившего его в преступника. По воле богов именно рука Аурианы метнула то роковое копье, поэтому сам поступок, считалось, был неразрывно связан с судьбой Аурианы, коренясь в ее душе. Поскольку род Бальдемара не мог искупить это злодеяние по древним законам кровной мести — потому что родственники не могли проливать кровь друг друга — это преступление считалось просто ужасающим по своим масштабам и последствиям, оно наносило столь сокрушительный удар по чести и самому духу семьи, что оправиться от него было уже невозможно.

Но одновременно все ясно сознавали, что Ауриана подчинилась приказу самого Бальдемара, выполнила его желание и спасла по существу героя от самой жалкой участи, которая только может выпасть на долю доблестного воина, — жизни в плену.

Так кем же считать Ауриану — убийцей сородича или спасительницей вождя племени? Это была неразрешимая загадка.

Поскольку все произошедшее было столь поразительным, полным противоречий и стечений роковых обстоятельств, народ сразу же высказал протест, когда Гейзар объявил о своем праве судить Ауриану. Люди считали, что разобраться в столь сложном случае не по силам старому жрецу. И старейшины племени потребовали, чтобы Ауриану судила Рамис.

Ауриана осталась безразличной к этому решению соплеменников, как впрочем и к тому, что вскоре пришла весть от Рамис, которая наотрез отказалась выступать в этом деле судьей без объяснения каких-либо причин. «Подлая старуха, — довольно равнодушно подумала Ауриана при этом. — Ты не упускаешь случая, чтобы чинить препятствия на моем пути и увеличивать мои несчастья и беды».

Вот так Ауриана оказалась отданной на милость своему врагу Гейзару. Гейзар с удовольствием приговорил бы ее к смерти и утопил бы в трясине болот, привязав тяжелый груз на шею, но он знал о настроениях народа и неукротимом нраве своих соплеменников — не так-то просто будет убедить их в полной и безоговорочной вине Аурианы. Многие все еще сомневались и колебались, оправдывая в душе поступок девушки. Особенно неуютно чувствовали себя в этой ситуации дружинники Бальдемара — с одной стороны, они не могли взять под защиту убийцу своего вождя, не предав этим памяти Бальдемара. А с другой стороны, они не могли позволить расправиться с Аурианой, поскольку она была дочерью Бальдемара, а он еще при жизни взял с них клятву в том, что они будут защищать ее.

Таким образом, у Гейзара не оставалось другого выхода, кроме как провозгласить судьей самого бога Водана. Ауриана должна была подвергнуться суровому испытанию — ордалиям. Гейзар остановился на поединке двух жеребцов. Один жеребец будет воплощать в себе все зло, которое подстерегает соплеменников: подлые души нидингов, черные колдовские чары, убийц и зловещие духи болот.

А другой жеребец, выбранный самой Аурианой, должен был воплощать ее дух. Если жеребец Аурианы будет убит в поединке силами зла, воплотившимися в другом животном, она будет признана виновной, и ее утопят в болоте. Хотя и неохотно, но собрание племени одобрило это решение.

На том же самом собрании Гейзар приказал Ателинде вручить меч Бальдемара Гундобаду. Ателинда, которая заперлась в доме и ни с кем не встречалась, прислала свой отказ с рабыней Фредемунд.

— Наша хозяйка и госпожа, — доложила та, — считает, что прикосновение самого низкого раба не осквернит меч больше, чем прикосновение Гундобада.

Выслушав это, Гейзар поклялся в душе найти способ, чтобы поставить Ателинду на колени.

* * *

В день похорон Бальдемара Ауриану, связав ей предварительно руки крепкой веревкой, привели к западной околице деревни, откуда хорошо был виден погребальный костер. В соответствии со священными законами хаттов ей нельзя было запретить присутствовать на этой церемонии.

Тело Бальдемара для погребального костра готовили жрицы, которых называли Дочерьми Хелля. В их обязанность входило проводить умершего по ступеням, ведущим в загробное царство. Ауриана наблюдала из-за частокола, как со всех окрестных деревень собираются люди, чтобы попрощаться с ее отцом. К полудню вся огромная равнина была запружена людьми, они теснились вокруг тщательно возведенного деревянного помоста, с которого дух Бальдемара должен был устремиться в небо. Некоторые из них кричали Ауриане: «Убийца!» — и чертили в воздухе знаки проклятия. Однако большинство застыло в полном оцепенении и молчании. У всех было такое чувство, словно они осиротели. Наконец, из соснового бора появились Дочери Хелля, одетые в плащи с нашитыми поверх ткани ястребиными перьями. Одна за другой, выстроившись в цепь, они поднялись на пологий холм, где был устроен помост. Их главную жрицу звали Мать Ястреба, она выступала во главе всей цепочки с лицом, раскрашенным белым мелом. Когда Мать Ястреба поднялась на холм, она завыла пронзительным жутким голосом, выводя мрачную, леденящую душу мелодию погребального песнопения, в котором говорилось о том, что несчастья теперь не заставят себя долго ждать: земля больше никогда не покроется зелеными травами, ячмень засохнет на корню, а люди погибнут от меча и огня, потому что Великий Защитник родной земли погиб.

За Матерью Ястреба шествовали восемь жриц, которые несли на ритуальном щите тело Бальдемара. Погребальный костер был сложен из поленьев тех деревьев, которые обладали магической силой: яблоневое дерево сулило вечную жизнь, сосна — возможность воскресения, рябина должна была защитить от черного колдовства. Когда все пятьдесят две жрицы встали вокруг погребального костра, тело Бальдемара было возложено на погребальный помост.

Ауриана не позволяла себе отводить глаза в сторону или опускать взор, она знала, что многие наблюдают за ней, желая узнать, обладает ли она достаточным мужеством, не пряча глаз, смотреть на все происходящее. Она не позволяла себе также плакать, потому что была женщиной из камня, точно такой же, как те странные изваяния на вилле работорговца Ферония.

«Я больше не верю в лживые сказки богини Истре. Жизнь соткана из смерти и пронизана ею. Мы ходим по трупам. Мертвых больше, чем живых, поэтому миром правят они, а не мы. Лицо Истре в крови. Где же обещанное воскресение моего отца? Все рождаются только для того, чтобы умереть. Деций, гибель отца выжала из меня все слезы и истерзала всю душу, так что для тебя в ней не осталось ни скорби, ни печали. Ты тоже умер, а я даже не попрощалась с тобой. Но нам недолго быть в разлуке: Гейзар найдет средство убить меня, и мы все также будем ссориться и мириться с тобой в загробном мире, как мы делали это здесь, на земле. Если, конечно, тени римлян общаются там с тенями моего народа».

Дочери Хелля совершили жертвоприношение, обагрив землю вокруг погребального костра кровью вороного жеребца Бальдемара. Затем к костру начали подходить один за другим дружинники Бальдемара, складывая на поленья шлемы и плетеные щиты. Ауриана стала искать взглядом Витгерна и с трудом узнала его, потому что лица воинов и их волосы были в знак траура вымазаны сажей.

«Как, должно быть, Витгерн ненавидит меня. Смогу ли я еще хоть раз поговорить с ним?» — с горечью думала Ауриана.

Затем к костру начали подходить остальные соплеменники, складывая туда свои богатства и сокровища в знак малого жертвоприношения — золотые монеты, серебряные кубки.

То, что произошло в следующий момент, было обычным делом во время погребальной церемонии великого вождя, и все же комок тошноты подкатил к горлу Аурианы и по спине у нее забегали мурашки. Она хотела отвести взгляд в сторону, но не смела этого сделать. Из рядов ближайших дружинников отца выехали сначала пять, а затем еще двое воинов, и, обнажив мечи, пронзили друг друга; последний седьмой воин, оставшийся в живых, заколол себя кинжалом. Ауриана молила богов, чтобы среди них не было Витгерна, но на таком расстоянии она не могла различить лиц погибших воинов.

Дружинники, которые добровольно выбрали смерть, были тоже возложены на погребальный костер своего вождя. Своим поступком они вновь обрели утраченную честь и пошатнувшуюся славу. На тех дружинников Бальдемара, которые продолжали жить после смерти своего предводителя, падала зловещая тень его гибели: никто из живущих германских вождей не захочет взять в свою дружину воинов, давших клятву вождю, чья смерть до сих пор не отомщена, Ауриана содрогнулась всем своим существом, видя, какой ужасный сокрушительный урон племени нанес один взмах ее руки, одно пущенное ею копье.

Затем к костру приблизилась Мать Ястреба, держа в поднятой руке факел и все еще распевая свою душераздирающую погребальную песнь, при звуках которой на память приходили мертвые бесплодные пространства земли, на которых никогда не возгорался домашний очаг человеческого жилья, черное солнце скорби и зияющие бездны подземного мира. Мелодия постепенно шла на убыль, катилась под уклон, словно стекающая по щеке слеза, и наконец жрица умолкла. В скорбном молчании она поднесла зажженный факел к сухим поленьям погребального костра.

И сразу же заголосили все Дочери Хелля, они провозглашали хвалы погибшему, их голоса нарастали и становились все более звучными и мощными по мере того, как разгоралось пламя костра. Дружинники Бальдемара начали медленно описывать круги вокруг погребального костра, сидя верхом на своих боевых конях.

Костер полыхал почти весь день. Когда уже стало смеркаться, вперед вышли две Дочери Хелля с погребальной урной в руках, приготовленной для праха Бальдемара. Это был сосуд из красной глины, сделанный вручную без помощи гончарного круга и имевший на тулове контуры, изображавшие змей и яйца. Почему-то именно сейчас — при виде погребальной урны — Ауриана почувствовала острую боль в сердце, и ее силы как будто иссякли, она больше не могла сдерживаться и зарыдала.

«Я не должна была слушаться его приказа! Может быть, ему удалось бы убежать из плена, или мы могли бы спасти его. Да и мало ли что могло случиться с течением времени!» — корила она себя, безутешно плача.

* * *

На следующее утро в хлев, в котором была заперта Ауриана, явился Груниг и со слегка извиняющимся выражением лица, с чуть виноватым взглядом протянул ей миску дымящейся густой похлебки из чечевицы с добавлением побегов вьюнка, тысячелистника и осоки. Это было ритуальное блюдо, которое, по хаттским поверьям, делало человека прозрачным для богов, и они могли видеть самые потаенные уголки его души во время ордалий.

Затем жрец вывел ее наружу, и Зигреда проводила девушку до конюшни. Перед Аурианой предстали стоявшие в отдельных стойлах двенадцать тощих, полуживых от голода жеребцов.

«Значит, Гейзар вот так собирается убить меня. Похоже, он собрал со всех окрестных усадеб самых больных и слабых животных, каких только можно было найти. Надо немедленно бежать. Прямо сейчас. Пока меня не слишком строго стерегут. Если я выхвачу из рук Зигреды ее жезл, он вполне сойдет за оружие… — лихорадочно думала Ауриана, но тут же другие мысли охладили ее пыл. — Этим я ничего не добьюсь, я только навлеку на себя несмываемый позор и вечное бесчестье. Бальдемар всегда учил меня, что надо верить богам, надо доверять им, ведь они знают и видят, что я невиновна… если я действительно невиновна».

Ауриана внимательно разглядывала тощих нескладных лошадей с выпирающими ребрами и хребтами, и тревога ее нарастала. Лошади действительно были полуживыми, с мутными глазами и низко опущенными головами; у одного жеребца на ноге была большая гнойная рана, другой издавал время от времени жалобное ржание, третий нервно оглядывался и крутил хвостом, что было признаком мучивших его желудочных колик. Вокруг коней летали тучи мух.

«Фрия, обрати свой взор на меня и защити!» — взмолилась Ауриана.

Затем она заметила жеребца, стоявшего в последнем стойле. По сравнению со всеми другими он был очень низкорослым и, как и все, изможденным, что в сочетании с его малым ростом придавало всему облику животного совершенно жалкий вид, он был вялый и апатичный, по-видимому, за ним давно никто по-настоящему не ухаживал. Но что-то в нем остановило ее взгляд; вглядевшись в животное попристальней, Ауриана затаила дыхание: его глаза казались очень умными. Он был серый в яблоках с почти черными хвостом и гривой, одна деталь в его облике особенно поразила Ауриану: шея жеребца хотя и была неестественно худой, имела очень красивый изгиб, словно у натянутого лука, изящной формы голова заканчивалась угольно-черным носом, таким маленьким, что, казалось, он мог уместиться у нее в ладони. Он гордо помахивал хвостом, взметая его вверх, словно боевое знамя. Ауриана поняла, что этот жеребец принадлежал к редкой дорогой породе, но из-за плохого ухода слишком отощал.

Она подошла к нему, пристально оглядывая линию его шеи и спины. Животное повернуло к ней голову и вопросительно взглянуло на девушку, чуть пофыркивая. Его взгляд был так похож на приветствие, что Ауриана невольно улыбнулась. Она предположила, что родиной этого коня были южные далекие полупустыни; похоже, это был боевой конь одного из арабских лучников, охраняющих крепость Могонтиак, захваченный хаттами. Ауриана постаралась вспомнить все, что знала о лошадях по рассказам конюхов Бальдемара, напрягая свою память. Где только она брала силы думать, вспоминать и принимать решения, когда все, что ей было близко и желанно на этой земле, безвозвратно погибло? Тем не менее ей удалось вспомнить, что лошади безводных степей и полупустынь отличаются удивительной выносливостью, умом и скоростью бега, а так же своей невероятной способностью выживать в самых тяжелых условиях.

Ауриана протянула руку к жеребцу, и он, вытянув шею, лизнул ее ладонь шершавым языком.

— Я выбираю этого коня, — произнесла наконец Ауриана.

— Этого? — переспросила Зигреда, хмуря лоб. — Этого полудохлого коротышку? Ты уверена?

Казалось, жрица хотела сказать: «Если ты не хочешь бороться за свою жизнь, а предпочитаешь наверняка погибнуть, это твое дело».

Два конюха, стоявшие рядом, обменялись взглядами, полными сожаления. Ауриана знала, о чем они подумали: они решили, что дочь Бальдемара не разбирается в лошадях.

Зигреда протянула в сторону серого в яблоках жеребца зажженный факел, совершая обряд, и негромко нараспев произнесла:

— О хозяин наших душ! Пусть дух этой женщины вселится в этого жеребца. Всемогущий повелитель ветров! Вдохни душу этой женщины в этого жеребца…

* * *

Деревня Вепря была круглой в плане. Из ее центра к частоколу околицы разбегались лучи деревянных тротуаров, настилы которых были приподняты над землей так, чтобы жители не оступались в грязь и навоз. Здесь работали ремесленники, занимавшиеся кожевенным, кузнечным и гончарным ремеслом, здесь же они продавали свои изделия. В деревне располагался один маленький деревянный храм Водана, в тесном помещении которого мог уместиться только один жрец, совершающий жертвоприношения, этот храм был второстепенным, а главное святилище и культовые центры находились за пределами деревни. Деревня славилась своим древним источником, целебные воды которого врачевали всевозможные болезни — от ломоты в костях до боли в сердце. Она была также знаменита среди окрестных селений тем, что у ее ворот стоял удивительный камень, по форме напоминавший скорбящую женщину, склонившуюся в горе над землей. Говорили, что под этим камнем был похоронен колдун, дух которого охранял деревню по ночам и требовал ежегодных жертвоприношений. Каждый год этот камень окропляли кровью собаки.

В самом центре деревни, куда сходились все деревянные тротуары, находилась большая круглая яма — устеленная соломой арена для поединков жеребцов. Арена была окружена деревянными перилами, сюда собралась молчаливая толпа местных жителей и обитателей близлежащих усадеб. Они расположились между крытым целебным источником и кузницей, напротив них — на противоположной стороне ямы — стояли жрецы Водана и Ауриана, одетая как смиренная рабыня в узкое платье без рукавов из некрашеной шерсти, подвязанное простой веревкой. Жрецы сняли с нее все украшения, но они не посмели тронуть кольцо Аурианы, пока сам Водан не рассудил ее, и она все еще оставалась женой бога. У ворот деревни за частоколом стояла наготове повозка, которая должна была отвезти девушку на болото для совершения казни, в случае если она будет признана виновной.

Ауриана увидела свою мать, сидящую напротив нее в окружении дружинников Бальдемара, лица Ателинды не было видно за черным густым покрывалом, и весь ее облик походил на облик мрачной застывшей в скорби величественной богини. Ауриана знала, что никто не смел приближаться к ее матери, горе которой было так глубоко и безутешно, что его тень могла упасть на каждого, кто осмелился бы подойти к ней. Ей так хотелось в этот момент подбежать к матери, сорвать с ее головы траурный покров, но в следующее мгновение она поняла, что не осмелилась бы сделать это.

Некоторые дружинники плакали не таясь, другие смотрели перед собой пустым потерянным взором, но были и такие, кто враждебно и мстительно разглядывал ее, Ауриану. Зигвульф глядел в пространство перед собой с бесстрастным видом, умело пряча свои чувства. Ауриана нашла глазами Витгерна и почувствовала огромное облегчение: она была рада, что ее друг не последовал за своим вождем в загробное царство. Но выражение его лица было безжизненным и застывшим, словно посмертная маска. Он ни разу не взглянул в ее сторону. Неужели Витгерн, который так любил ее, столь круто изменил к ней свое отношение? Это было вполне возможно. Ведь Ауриана своими руками разрушила судьбу Витгерна, уничтожила смысл его жизни. Такие вещи не прощают.

Затем Ауриана бросила взгляд туда, где стояли люди Гундобада, которые наблюдали сейчас за ее маленьким серым в яблоках жеребцом, кивая с удовлетворением и злорадством. Наконец, Ауриана взглянула на женщин Ромильды и среди них наконец встретила единственное, обращенное к ней с жалостью и сочувствием лицо: это была маленькая Суния, пробравшаяся в первый ряд и глядевшая на Ауриану с обожанием сквозь слезы, набежавшие на глаза.

Наконец, серый низкорослый жеребец, которого выбрала Ауриана, был выпущен на арену и побежал по выстланному соломой земляному полу ямы, пофыркивая и поматывая головой.

Затем шесть Жрецов Дуба вывели туда же другого жеребца. И сразу же в толпе зрителей раздались вздохи и испуганные возгласы.

Это был бешеный конь в полном смысле слова — один из тех, с которыми невозможно справиться, их или отпускают на все четыре стороны, или убивают. Его еле-еле удерживали шесть мощных молодых жрецов. Это было откормленное, крепко сбитое животное, с широкой спиной, с сильными мускулами, играющими под лоснящейся шкурой, с короткой шеей, поддерживающей короткую тупую морду, похожую на молот, насаженный на рукоять. Шкура жеребца была грязно-горохового цвета, словно мутная песчаная река. Вдоль всей спины бежала темно-коричневая полоса, заканчивающаяся мощным клочковатым хвостом. Его жесткая грива агрессивно топорщилась. Он нетерпеливо бил копытами и брыкался так неистово, что сбил с ног одного из жрецов. Пытаясь встать на дыбы, он ловил воздух раскрытым ртом — ему хотелось кусаться и крушить все на своем пути сильными копытами.

«Ну вот и пришел мой конец, — обреченно подумала Ауриана, — этот зверь сильный и злой. И никто из присутствующих не знает, из каких хилых и слабых жеребцов я вынуждена была выбирать себе коня для этого поединка. Гейзар в очередной раз втихомолку творит злодеяние, и никто не может схватить его за руку и призвать к ответу».

Когда бешеный жеребец оказался в загоне у арены, серый в яблоках неистово замотал головой и начал отступать в сторону, прыгая боком с изяществом искусного танцора. Вообще в своих движениях это существо обладало почти женской грацией. В это время к яме приблизилась Жрица Дуба, ведя под уздцы кобылу, у которой началась течка. При виде самки дикий жеребец начал бешено брыкаться и издал почти человеческий крик ярости. А конь Аурианы только всхрапнул и напряженно вытянул шею в ту сторону, где стояла кобыла. Казалось, он был настолько сообразительным, что понимал: ему надо беречь свои силы и попусту не расходовать их.

Наконец, решетка загона, где стоял серо-коричневый жеребец, поднялась, и он выбежал на солому, устилавшую дно ямы. Прядая ушами, наклонив голову, словно атакующий вепрь, он устремился вперед. Серый же конек начал легкой иноходью делать круги вокруг этого страшилища, бока его тяжело вздымались от волнения и страха, в глазах вспыхнул огонек настороженности.

Ауриана поймала себя на том, что ей очень хочется зажмурить глаза, чтобы не видеть происходящего, но она взяла себя в руки, прогнала посторонние мысли и сосредоточилась на действиях своего низкорослого скакуна, стараясь внушить ему на расстоянии мужество и влить в него силы, подъем которых испытывала сейчас сама. Она живо представила себе его победу, причем у нее было такое чувство, будто это событие однажды уже происходило в ее жизни, ощущение было очень ярким: ей казалось, что она знает все, что случится мгновением позже.

Внезапно грязно-коричневый жеребец устремился прямо на своего соперника и сильно ударил того головой, используя ее словно мощный таран. Конек рухнул на колени. Крепкие желтые зубы впились в его бок над плечевым суставом. Серый в яблоках яростно взбрыкнул задними ногами, перевернулся и вскочил на ноги. Тонкие струйки крови стекали по его боку и капали с брюха на солому. Он начал снова кружить по яме, сердито тряся головой и взбрыкивая задними ногами, как бы выражая этим крайнюю степень своего недовольства и досады на соперника.

«Он слишком слаб, чтобы разозлиться как следует и вступить в открытый бой», — подумала Ауриана и, стараясь превозмочь нарастающее в душе чувство отчаянья, удвоила свои усилия, пытаясь силой внушения влить в слабые члены конька энергию и уверенность в себе.

Грязно-коричневый жеребец пустился по кругу вдогонку за своим соперником, покусывая того за бока. А затем неожиданно он прыгнул на спину хилому скакуну, и тот свалился на пол.

Оттуда, где стояли дружинники Бальдемара, послышались крики отчаянья, и только тогда Ауриана поняла, что большинство соратников ее отца надеялись, что она спасет свою жизнь.

Брюхо серого в яблоках жеребца — самое уязвимое место на теле животного — было совершенно незащищено и открыто для острых зубов бешеного соперника, когда конек катался по земле, перебирая в воздухе поднятыми вверх ногами. Грязно-коричневый жеребец яростно бил его в бока своими железными подковами.

Наконец, серому удалось неловко подняться на ноги, и он, пошатываясь, затрусил подальше от бешеного жеребца. Но тот не хотел давать ему спуску и погнался за своим соперником, низко нагнув голову и прижав уши. И вот они, наконец, сцепились в нешуточной схватке: повернувшись к друг другу задом, они начали отчаянно лягаться, брыкаться, бить соперника копытами, изгибая шеи, словно змеи, и скаля зубы, пытаясь достать один другого и побольнее укусить. Розовая кровавая пена появилась на морде грязно-коричневого жеребца, и его взгляд заволокло туманом ярости В конце концов грубый тяжеловесный жеребец сбил с ног серого конька, и на него обрушился град ударов мощных подкованных копыт; дикий жеребец рычал и хрипел, словно буйвол. Брюхо серого в яблоках жеребца было уже все в крови, в его темных умных глазах застыло выражение острой боли.

У Аурианы было такое чувство, будто это по ней наносили мощные болезненные удары, рассекая в кровь ее тело, оставляя на нем ссадины и раны. Она будто полностью перевоплотилась в бедного избитого низкорослого жеребца, и мир вдруг затих, исчез, пропал из вида, ее кругозор сузился до одной точки — серого в яблоках скакуна. Собственная жизнь казалась теперь Ауриане совсем чужой, далекой, неважной. Важно было сейчас только одно — этот поединок между двумя жеребцами, в нем сконцентрировался сейчас для нее смысл ее жизни. Грязно-коричневый гигант был для нее теперь воплощением богини Судьбы, топчущей ее, опустошающей ее душу, мучавшей ее на протяжении многих лет, в этом диком звере сосредоточилось все зло, которое Ауриана встречала на своем веку: ненависть Херты, смерть Бальдемара, Рим… Все это зло вихрем кружилось вокруг нее, застилая взор и мешая ясно видеть цель, пока она вдруг снова не услышала слова Рамис. Эти слова пророчица произнесла во время их последней встречи, и они дремали в душе девушки до того момента, пока сами вдруг с предельной ясностью не всплыли в ее памяти: «Какая бы вина не лежала на твоей дороге, ты немедленно с жадностью набрасываешься на нее и кричишь: это мое!» Неожиданно Ауриана почувствовала присутствие Рамис здесь, возле себя, это чувство было сродни порыву ветра от мощного взмаха гигантского крыла, и на одно мгновение ей показалось, что она отрешилась от всех уз этой жизни и превратилась в существо, исполненное легкой радости, лишенное всякой вины и позора.

Странным образом ее состояние будто передалось серому в яблоках жеребцу, глаза его вспыхнули силой и энергией, одновременно поднялся сильный порывистый ветер, дующий с севера, хотя до этого стояла совершенно безветренная погода. Он играл в волосах собравшихся, развевал их одежды. Ветер доносил издалека звуки трубящих рогов.

Казалось, что именно этот ветер раздувал ноздри серого жеребца, придавал ему силы, внушал уверенность. Ветер холодил кожу Аурианы, и по ней побежали мурашки: девушка знала, кто наслал этот ветер — его наслала та, которая старше, чем горы, та, которая дарует жизнь, та, которая хранит человеческие души.

Серый жеребец словно ожил, он теперь твердо держался на ногах, ветер вздымал его шелковистую гриву, словно гребень. Конь начал ловко уходить из-под ударов неуклюжего гиганта, и вдруг нанес ему молниеносный удар копытами, да так проворно, что зрители не разглядели самого удара, а видели только метнувшуюся серую тень, а затем большую кровавую рану на грязно-коричневой шкуре дикого жеребца.

Серый конь, казалось, летал по воздуху, носимый порывами ветра, время от времени в легком молниеносном скачке нанося удары сопернику; его движения были похожи на причудливый танец под стремительную, одному ему слышную музыку. Грязно-коричневый жеребец не поспевал за легкими движениями своего противника, он не попадал в ритм его огненного танца, и потому все чаще и чаще получал сильные удары, пока не начал ржать от бешенства и обиды, заметно отступая от наседающего соперника и все больше теряя ориентацию и уверенность в себе. Серый в яблоках теперь не только лягал его, но и кусал. Наконец он сделал очень опасный резкий выпад, нанеся ошеломляющий удар прямо по голове дикого жеребца — удар пришелся чуть повыше глаза. Грязно-коричневый великан отпрянул и, качнувшись, свалился на бок. Серый в яблоках тут же подскочил к нему с горящим глазами и начал осыпать бока, круп и брюхо соперника градом резких сильных ударов; удары приходились и по голове поверженного жеребца, так что трещали кости черепа.

Ветер подымал облака пыли, которые застилали взор зрителям, и те не могли рассмотреть подробности происходящего. Он завывал и свистел в ушах, издавая пронзительные звуки, напоминавшие о бескрайних северных просторах, где были погребены далекие предки германцев, где среди льдов была скована вечной мерзлотой праматерь всего живого и неживого, богиня по имени Хаос.

Когда тучи пыли неожиданно рассеялись и ветер внезапно стих, все увидели спокойно стоящего посреди арены серого в яблоках жеребца, низко склонившего голову в благоговейном страхе или сожалении о содеянном, он тянул свою темную морду к неподвижно лежавшему большому телу дикого жеребца. Грязно-коричневый великан был мертв. Затем серый в яблоках жеребец легким грациозным движением вскинул голову и рысцой побежал к забору, истекая кровью, но все же победно и торжественно помахивая поднятым вверх хвостом. Он громко приветственно заржал кобыле, право на обладание которой он завоевал в жестокой борьбе.

Несколько мгновений царила полная тишина. Ауриана чувствовала на себе взгляды всех присутствующих, пристально всматривающихся в нее. Кто, кроме женщины, обладавшей колдовскими чарами, мог распознать в таком жалком неказистом животном бойцовский дух, способный сокрушить мощного соперника?

В толпе начали раздаваться первые негромкие возгласы: «Ганна, ганна!» и «Она невиновна!» Постепенно крики усилились, стали более мощными и единодушными. Люди рассудили, что семья Аурианы, несмотря на пережитый позор сохранила всю свою силу и величие, и эти силы и величие перекрыли последствия недавних зловещих событий. Несокрушимый дух Аурианы спас ее и сохранил от гибели, это была та дева-воительница, которая выдержала противостояние самой Рамис, которая открыла ворота крепости Видо.

Гейзар застыл на месте, не веря своим глазам, его тщедушное тело содрогалось от ярости. То, что конь Аурианы вышел победителем из этой схватки, было чудом. Этого просто не могло произойти! Он многие годы слышал странные рассказы о подвигах этой девушки, и вот он увидел чудо собственными глазами, это тревожило его, пугало, он не хотел верить в очевидность произошедшего. Угрожать можно было смертной женщине, но не полубожественному созданию, в жилах которого тек ихор — кровь богов. Бальдемар вообще не обращал никакого внимания на угрозы Гейзара и причинял жрецу массу неприятностей и вечное беспокойство, однако полем деятельности Бальдемара всегда оставались лишь поля сражений, он не вмешивался в дела таинственных сил и мир духов. Эта же дева была для Гейзара намного опасней, потому что чувствовала себя как дома в обоих мирах.

Ауриана чувствовала себя совершенно обессилевшей, будто из нее выжали кровь и все жизненные Ощущение присутствия Рамис покинуло ее, а в ушах, не смолкая, звенели крики толпы: «Она невиновна!» Сначала Ауриана воспринимала эти возгласы как насмешку, а затем как мольбу, обращенную народом к Гейзару. Ауриана увидела, что плечи ее матери мелко дрожат, и догадалась, что она рыдает. «Почему она плачет — от счастья и облегчения или может быть оттого, что вынуждена вновь принять меня в семью и жить бок о бок с ненавистной ей убийцей Бальдемара?» — думала Ауриана и не находила ответа на свой вопрос.

Наконец, Гейзар возвел руки к небу, призывая всех к тишине.

— В результате поединка обвиняемой вынесен приговор — вы сами видели свершившийся на ваших глазах суд! Даже боги сомневаются в том, что делать с ней! — выкрикнул жрец, произнося слова размеренными отрывистыми периодами, которые напоминали Ауриане удары ножа мясника, свежующего свою жертву и выпускающего кишки из убитого животного. — Все это потому, что душа преступницы слишком слаба и заключает в себе много зла! Поэтому я предлагаю подвергнуть ее другому, более надежному испытанию, испытанию водой!

— Нет! Отпусти ее! Ты же видел, что боги признали ее невиновной! — это был крик Витгерна, и он тут же был подхвачен на разные голоса.

Когда Гейзару вновь удалось утихомирить толпу, неожиданно заговорила сама Ауриана.

— Гейзар! Взгляни на меня! — Ауриана сама не узнавала свой голос, так сильно и повелительно звучал он в этот момент. Толпа изумленно замерла. Гейзар медленно повернулся к ней, его сморщенное лицо злого коварного тролля имело выражение оскорбленного величия, как будто какой-нибудь низкий подлый раб публично одернул его.

— Гейзар, я обвиняю тебя в том, что ты пытался убить меня!

— Какое кощунство, — спокойно произнес он, и его тонкие губы тронула улыбка, похожая скорей на гримасы боли. — Все видели…

— Ты дал мне выбрать жеребца для поединка среди слабых больных животных и тем самым превратил священное испытание в издевательство над божественной волей! — перебила она его, нападая и тесня своими словами, словно ударами меча соперника в боевом поединке. — Боги все видели и все знают об этом, они призовут тебя к ответу, они высушат твою кровь и превратят кости в труху!

Сотни взглядов, выражающих недоумение и сомнение, обратились на Гейзара. Слова Аурианы разбудили в душах соплеменников давно живущее в них чувство враждебности к старому жрецу; многие раньше боялись открыто выражать это чувство, но теперь доводы Аурианы, признанной самими богами невиновной, убедили многих в злонамеренности Гейзара.

— Гейзар, отвечай. Это правда? — крикнул Витгерн.

— Витгерн, выйди вперед, ты тоже будешь подвергнут суду и испытанию!

Витгерн не двинулся с места. Но Ауриана хорошо видела, каких усилий ему это стоило, его била мелкая дрожь от страха. В этот момент Ауриана разглядела с беспощадной ясностью саму сущность Гейзара: это был человек с окоченевшей мертвой душой, высохшей, словно иссякший источник, человек, обладавший незначительной магической силой и ничего не понимавший в жизни, не знавший и не чувствовавший ее священных истоков. Он не ощущал присутствия богов рядом с собой и не был привязан ни к кому из людей, даже к Зигреде, которая обожествляла его.

— Может быть, ты не доверяешь богам, их способности самостоятельно разобраться в этом деле, — настаивала Ауриана, — именно поэтому ты решил помочь им! Прокляни нас всех и начни с меня! Я боюсь твоего проклятия не больше, чем пустого лая собаки.

— Демоница! Наказание своей семьи и всего рода! — кричал Гейзар так яростно, что, казалось, разбрызгивал вокруг горящую серу. — Ты будешь повешена за свою дерзость! Гундобад! Схвати ее!

Десять воинов Гундобада начали пробираться к Ауриане, хотя в их движениях ощущалась неуверенность, они хорошо чувствовали настроение толпы и опасались расправы над собой.

— Не приближайтесь ко мне! — голос Аурианы пронзил их, словно острое копье. Люди Гундобада застыли на месте.

Само это движение поразило Гейзара, оно свидетельствовало об утрате им авторитета среди соплеменников: было ясно, что Ауриана внушает им больший страх, нежели он сам. Последние сомнения покинули старого жреца: эту девушку необходимо уничтожить любым путем.

— Ты, пророчествующий за деньги, не имеешь никакого права судить меня! — продолжала Ауриана. — Сколько бы ни было во мне зла, но я всегда исправно плачу за все. А когда, жрец, ты оплатишь свои долги?

Сказав это, она повернулась и пошла к открытым воротам. Дружинники Бальдемара смотрели на нее с растущим беспокойством. Теперь ей несдобровать, она распалила гнев Гейзара до такой степени, что жрец стал смертельно опасным. Надо было срочно принимать какие-то меры, чтобы спасти лицо главного жреца, иначе Ауриане не дожить до завтрашнего утра — жрец подошлет к ней верных ему людей, и те тайно убьют ее.

— Выслушайте меня! Я буду говорить! — это был голос Ателинды. Ауриана сразу же резко остановилась, как будто ее дернули за привязанную к ней веревку. Она почувствовала головокружение и приступ тошноты от страха: что сейчас скажет мать? Она медленно пошла на место и стала у самых поручней, так что только яма отделяла ее от матери.

— Нет никакой необходимости наказывать ее за кощунство, — заявила Ателинда. — Если она будет проклята и отринута семьей, твоя месть, Гейзар, окажется совершенно ненужной. Потому что не существует ничего более ужасного на свете, чем участь изгоя, человека без рода и племени, проклятого семьей! Итак, я прошу, разреши нам изгнать ее с нашей земли без пищи, воды и оружия, прокляв ее всем родом!

Гейзар задумался. Это был, пожалуй, прекрасный способ избавиться от нее и в то же время не пятнать своих рук кровью колдуньи. Да, это прекрасное решение непростой задачи! И хорошо то, что эти слова произнесла сама Ателинда, потому что люди считали ее мудрой. Наконец, Гейзар согласился с предложением Ателинды легким, еле заметным кивком.

Ателинда медленно подняла руку и, устремив на Ауриану указующий перст, начала ритуал проклятия:

— Я заявляю во всеуслышанье, что с этого мгновения ты проклята мною! У меня больше нет дочери! Фрия, призываю тебя в свидетели! Прокляни всякого, кто даст ей кров или воду!

Ауриана помертвела, дыхание ее пресеклось — она едва могла поверить, что эти слова говорит ее мать. Она старалась разглядеть ее лицо, скрытое плотной накидкой в знак траура. Значит, вот чего хочет ее мать! На мгновение Ателинда приподняла темную ткань с лица. Да, Ауриана не ошиблась, ее мать не желала даже взглянуть ей в глаза.

Гейзар торжествовал и упивался свершившейся местью, не отводя глаз от лица Аурианы. Это был миг его ликования, миг полной сокрушительной победы над ней! Все, на чем держалась жизнь Аурианы, рухнуло, у нее больше не было почвы под ногами. Губы девушки побелели, в лице не было ни кровинки, глаза даже не осмеливались умолять или искать жалости в ком-нибудь из соплеменников. Она выглядела в этот момент маленькой и одинокой, словно брошенный ребенок. И Гейзар был удовлетворен произошедшей в ней переменой. Эта девушка многого лишила его, у Гейзара было такое чувство, будто его обокрали. Теперь люди будут осторожно относиться к его пророчествам. Она осквернила ту воду, в которой он купался с таким наслаждением. Так пусть же она медленно умрет, медленно, в изгнании, вне жизни рода и племени.

Ауриана не произнесла ни слова, да и что она могла сказать, если собственная мать объявила во всеуслышание ее проклятой и умершей? Не отдавая себе отчета в том, что делает — возможно она просто искала живую душу, которую можно было бы взять с собой в изгнание в качестве товарища по несчастью, — Ауриана открыла ворота и спустилась в яму. Серый в яблоках жеребец радостно устремился к ней и зафыркал, как бы узнавая ее. Взяв его за недоуздок, она легонько потянула жеребца и вывела его из ямы. У этого коня был ее дух, ее нрав — кто же будет препятствовать ей, отрицая ее право взять его с собой? Зигреда хотела было что-то сказать, но решила: конь больной и к тому же весь израненный, пусть же Ауриана заберет его с собой.

Все соплеменники замерли в молчании, людям было не по себе, они не испытывали никакой радости или удовлетворения от подобного решения.

Ауриана повела серого жеребца в сосновый бор, чувствуя, что навсегда покидает свою прежнюю жизнь, оставляя за собой все дорогое и близкое. Обездоленная, лишенная семьи, домашнего очага и поддержки рода, она брела куда глаза глядят. Когда она проходила мимо Холма Куницы и собиралась уже углубиться в густой лес, неожиданно до ее слуха донесся хруст веточек за спиной, и Ауриана явственно различила быстрые легкие шаги. Кто-то догонял ее. Девушка остановилась и вытащила кинжал из-за пояса. Неужели Гейзар после всего случившегося все-таки послал вслед за ней наемного убийцу, чтобы тот потихоньку расправился с ней?

Но тут Ауриана заметила, что это была всего лишь Суния Девочка робко приближалась к ней, вся измазанная в грязи бездорожья и запыхавшаяся; наконец она подошла и молча остановилась перед Аурианой. У нее были огромные скорбные глаза и худая неловкая угловатая фигура. Лицо ее светилось самоотверженной нерассуждающей щенячьей преданностью и любовью к Ауриане.

Ауриана вдруг осознала, что несчастье этой девочки было, может быть, еще более горьким, чем ее собственное, потому что мать Сунии поработила душу и тело своей дочери. Суния приблизилась к Ауриане, держа в руке узелок.

— Суния, ты с ума сошла! Ты подвергаешь себя смертельной опасности, предлагая мне свою помощь. Уходи сейчас же.

— Я и без того живу жизнью проклятого человека. Так что мне безразлично, что со мной сделают.

Ауриана взяла узелок и заглянула в него. В нем лежал детский лук со стрелами — он, конечно, не был оружием в полном смысле слова, но все же с его помощью она сможет добыть себе мелкую дичь. Там же она обнаружила краюху просяного хлеба. Ауриана не могла оторвать взгляда от этих простых вещей, чувствуя, как на ее глазах закипают слезы. Она притянула Сунию к своей груди и крепко расцеловала ее, не в силах произнести ни слова от душивших ее беззвучных рыданий.

— А теперь иди, — промолвила Ауриана сдавленным голосом. — И не пытайся больше отыскать меня.

Глава 15

Ауриана шла без остановки целый день, бредя в западном направлении туда, где простирались пустынные необитаемые земли. Она вела под уздцы серого в яблоках жеребца, не задумываясь, куда и зачем идет. На рассвете следующего дня она неожиданно оказалась у Божественного Источника. Она сделала здесь привал, чувствуя, что сюда ее привели неведомые силы.

Жить без семьи — это все равно, что жить без кожи. Быть проклятой собственной матерью — это все равно что быть отторгнутой всем человечеством.

Ауриана боялась собственной памяти, которая причиняла ей невыносимую боль. Но перед ее мысленным взором вновь и вновь возникало искаженное предсмертной мукой лицо Бальдемара в тот момент, когда копье пронзило его грудь.

«Я больше не могу так жить. Лучше я стану одним из духов этого источника и забудусь хоть на какое-то время, а потом, может быть, моя душа вновь возродится среди людей в лучшие, более счастливые времена», — думала Ауриана, глядя в чистые воды родника.

За ее спиной росла священная ольха, о которой говорили, что ее кора кровоточит, если ударить по ней топором. В этом дереве обитал дух, покровительствовавший всем утопленникам. Казалось, что ольха стоит в пышном цвету — так много белых ленточек было навязано жителями деревень на ее ветки. Этими знаками германцы знаменовали каждый свой приход сюда к священному источнику, у которого они поклонялись и испрашивали помощи у обитавшей в прозрачных водах нимфы. «Это цветы надежды, — думала Ауриана, разглядывая ольху, — каждая ленточка без сомнения свидетельствует о глубоком отчаяньи человека, пришедшего сюда за помощью».

Ауриана села на корточки у того места, где из воды бил ключ, живой, словно бьющееся сердце, искрящийся в лучах восходящего солнца.

«Я не прошу у тебя благодеяний и ничего не жду, нимфа Возьми с миром мою душу, приюти ее среди других взятых тобою душ!»

Ауриана сняла с серого жеребца недоуздок. Вчера она внимательно осмотрела раны коня и, оторвав от своей одежды кусок ткани, обмакнув ее в горячую смолистую живицу[1], сделала ему припарки. Врачуя раны животного, она неожиданно решила дать ему имя, назвав Беринхардом, что означало «отважный, как медведь». Теперь же она поняла, что ей не следовало давать жеребцу имя — имя привязало животное к ней, сделало ее ответственной за его судьбу.

По всему было видно, что конь вовсе не собирается покидать ее: он стоял неподвижно, его худые бока раздувались от спокойного глубокого дыхания. Держа горделиво красивую голову, он сверху вниз внимательно глядел на нее; в его влажных глазах светилась тревога и немой вопрос.

— Беринхард, уходи! — крикнула она, но конь еще ближе подошел к ней, всем своим поведением показывая, что не хочет да и не в силах оставить ее.

— Уходи! — крикнула она снова, но уже не так уверенно, а про себя подумала: «Это бедное животное поистине принадлежит мне. Богини Судьбы никогда не теряют чувства юмора — и вот они послали мне единственного, последнего в этой жизни друга — коня».

Она повернулась к жеребцу спиной и вошла в источник, не обращая внимания на шум за спиной, раздававшийся со стороны раскидистой ольхи, и настороженный храп Беринхарда.

Пусть нимфа сама заботится о том, что происходит на берегу рядом с ее источником. Ауриану это больше не волновало.

Неожиданно Ауриана споткнулась о подводную корягу и упала на колени, окунувшись по пояс в ледяную воду и с шумом разбрызгивая ее вокруг. И тут же испуганно и недоуменно Ауриана взглянула на ольху. «Нимфа источника, зачем ты подшучиваешь надо мной?» Ветерок шелестел молодыми свежими листьями ольхи, и Ауриана вспыхнула, явственно услышав тихий смех нимфы.

«Я хочу умереть, как ты можешь смеяться надо мной?» — с горечью подумала Ауриана и легла на дно, так что воды сомкнулись над ней, проникая в ее нос, в легкие, остужая своим ледяным холодом жар страдающего сердца. Но вода выталкивала ее из своих глубин, и Ауриане стоило большого труда удерживать свое тело под водой. Она раскрыла рот, пытаясь побыстрее захлебнуться и покончить с этим мучительным состоянием. Тут ее нога запуталась в подводных травах и действительно стала тем грузом, который тянул ее на скользкое илистое дно. Панический ужас охватил девушку. Черная бездонная пропасть небытия раскрыла свою пасть и готова была поглотить ее. Ей хотелось сделать хотя бы еще один глоток воздуха, но тут же чувства оставили ее, и она погрузилась в умиротворяющий покой непроглядного мрака.

* * *

Ауриана ощущала, как чья-то ласковая заботливая рука смывает грязь с ее лица. Было ли это человеческое существо или сама нимфа источника? «Если это и есть смерть, — подумала она, не открывая глаз, — то она удивительно похожа на жизнь. Я чувствую запах горящих смолистых поленьев и лошадиного помета, и у меня очень болит желудок, как бывает после сильной рвоты. Наверняка я не призрак и не дух, потому что они вряд ли испытывают такие состояния».

Она чуть размежила веки и сразу же встретила взгляд знакомых, насмешливых и одновременно любящих глаз. Нет, в загробном мире она вряд ли встретилась бы с иноплеменником Децием. «Проклятая жизнь все еще цепко держит меня в своих ладонях, — подумала она и тут же очнулась из своего полузабытья. — Деций! Он жив!» Она ощущала сейчас светлую, пронизывающую все ее существо радость, нежась в лучах заботы и любви своего друга, но Ауриана была все еще слишком слаба даже для того, чтобы открыть глаза. Теперь он был ее семьей и ее родом.

Несколько мгновений Ауриана наблюдала за ним сквозь прикрытые ресницы, чувствуя себя так хорошо и уютно, как будто была в теплой мягкой воде. Почему-то в этот момент все ее ощущения были особенно обострены, ее пылающая кожа, как никогда, тосковала сейчас по его прикосновениям. Раньше она подавляла в себе эти желания, а теперь они с новой силой обуревали ее. Она ощущала внутреннюю дрожь и чувствовала себя голубкой, которую он держит в ладонях. Теперь, когда она лишилась рода и племени, для нее был открыт путь к чувственным плотским удовольствиям, она была освобождена от стыда. После того, как сама мать прокляла ее, она уже не боялась никакого осуждения.

«Но что это за безумные мысли лезут мне в голову? — удивилась Ауриана. — Я пришла сюда, чтобы умереть, а вовсе не для того, чтобы нарушить еще один священный закон».

Деций, который до этого думал, что она спокойно спит, заметил наконец взгляд Аурианы из-под прикрытых век. Он нежно положил ей руку на лоб.

— Что приключилось с тобой? — спросил он тихо, с мягкой улыбкой на губах. — Я думал раньше, что все варвары отлично плавают, не хуже крыс в чане с вином. К твоему счастью, сам я отличный пловец.

— Я думала, что ты нимфа.

— Не пытайся мне льстить. Этим ты ничего не добьешься.

— Так ты следил за мной? Ты шел по моему следу!

— Я считал это необходимым, ты ведь отправилась на прогулку совсем одна, без всякого оружия, ведя с собой эту полудохлую лошадь… и вдруг тебе пришла в голову мысль искупаться в такой холодный день, в который здравомыслящие люди жмутся к огню, а не лезут в воду.

— Я не купалась, Деций.

— Я знаю. Но почему ты сделала это, Ауриана? У тебя нет никаких причин умирать — ты молодая, полная сил. Неужели ты предпочла бы, чтобы твой отец умер от какой-нибудь болезни?

Ауриана закрыла глаза и долго сидела так. Слезы бежали по ее лицу из-под прикрытых век.

— Прости, я наверное выразился слишком грубо, — поправился он, снова кладя заботливую руку на ее лоб и с горечью понимая, что не умеет успокаивать ее и находить нужные слова. Он ощущал себя неловким и неуклюжим, словно пытался сражаться мечом, держа его в левой руке.

— Деций, — наконец заговорила она, — расскажи мне, как тебе удалось спастись от рук жрецов?

Деций вкратце рассказал ей всю свою историю.

— А, значит тебе все же помогли мои книги? Сейчас же проси прощения за то, что ты говорил мне о них! Ты не знаешь, кстати, нашел ли Зигвульф в конце концов своего сына?

— Я ничего не знаю об этом. Слава богам, что ваш народ совершенно не понимает нашего языка! Когда мы приблизились к форту и часовые закричали: «Держи изменника! Живо хватай его!» — ваши воины подумали, что это теплое приветствие. Так что не все прошло гладко. Хотя я сдержал свое слово. Я успел прочитать Зигвульфу сведения о его сыне из отчетов работорговца. Только я управился с этим, как налетела наша конница. Слава Юпитеру, ваши воины успели разбежаться в разные стороны и, по-видимому, целыми и невредимыми добрались домой, а я быстро поворотил коня и умчался во весь опор в чащу непроходимого леса. Все это было бы очень смешно, и я сам смеялся бы до упаду, если бы подобное произошло не со мной самим, а с кем-нибудь другим. Хотя мне нечего жаловаться — Фортуна вновь облагодетельствовала твоего старого друга, и он выбрался из очередной смертельно опасной переделки! Моей ошибкой было то, что я не учел, насколько широко распространилась среди моих соотечественников дурная слава обо мне.

Он потянулся к костру, чтобы повернуть над огнем жарящегося на вертеле зайца.

— Теперь я доподлинно знаю, что мне заказана любая дорога домой, — продолжал он. — Я обречен оставаться здесь до конца моих дней. Обо мне распространяют уже совершенно чудовищные слухи. Они думают, что я обучил целое войско варваров тому, как вести бой и как обращаться с различными видами оружия.

— Тогда ты такой же изгой, как и я.

— А почему ты считаешь себя изгоем? Ауриана, ты должна мне все немедленно рассказать!

Ауриана закрыла глаза и начала быстро, сбивчиво говорить — для нее было легче не видеть его лица, потому что она боялась заметить на нем осуждение, такое же, как видела на лицах своих соплеменников. Но выложив ему всю правду, она вдруг почувствовала облегчение, хотя совсем не ожидала такой его реакции на свои слова: Деций пришел в сильный гнев.

— Я и раньше знал, что ты ведешь себя временами как полная дура, но подобного безумия я от тебя не ждал! Прежде всего давай вернемся к тем пяти сожженным деревням. Их разрушение никаким боком не касается ни тебя, ни того зла, которое якобы заключено в тебе, если я правильно тебя понял. Я даже говорил тебе об этом раньше, объяснял, что сын Императора Веспасиана, Домициан…

— Я помню. Но дело ведь не в этом. Если этот Дим… Дамацион не был бы вестником и орудием зла, заключенного во мне, то явилось бы какое-нибудь другое несчастье, пришедшее через другого человека. Так что не извергай на меня потоки пустых ненужных слов, это не поможет!

— До чего все это нелепо, Ауриана. Почему ты не допускаешь даже мысли о том, что событие может происходить само по себе! Выслушай меня. Ты — не убийца своего отца. Потому что убийство подразумевает злой умысел, намерение.

— Намерение?

Деций озабоченно нахмурился.

— Как тебе объяснить? Слушай внимательно. Давай рассмотрим такой случай: представим себе человека, которого недавно ограбили. Он будет долго еще находиться в возбужденном состоянии, и вот он… он вдруг убивает вора, который вторгся под покровом ночи в его спальную комнату. А наутро выясняется, что убитый им человек — его собственный брат, который поспешил войти к нему, не дожидаясь, пока слуги доложат о его приходе. Этот человек, убивший своего родственника, невиновен перед богами — он убивал вора, а не своего брата.

— Но он же все равно убил своего брата!

— Да, однако он не намеревался этого делать. Неужели ты признаешь его виновным в такой же степени, как если бы он действительно охотился за своим братом с целью убить его?

— Да. Боги видят только то, что его брат мертв. И они делают всю его жизнь нечестивой и позорной тем, что попустительствовали этому убийству.

— В твоих словах нет никакой логики, ты путаешь причины и следствия. В тебе больше природного, стихийного, чем человеческого, разумного. Любой здравомыслящий человек сразу же рассудил бы, что твоего отца убила не ты, его убил Одберт!

Ауриана резко повернулась к Децию, затаив дыхание, неизъяснимое волнение охватило ее.

— Что ты сказал? — прошептала она еле слышно.

— Твоего отца убил Одберт. Твой старый заклятый враг. Неужели ты действительно так изумлена моими словами? Он ведь теперь живет в крепости Могонтиак. Торговцы, с которыми я проделал часть пути, возвращаясь сюда, только и говорили об этом: Одберт продал твоего отца за пятьсот мечей для своей дружины, составленной из чужеземных наемников, и тысячу фессалийских коней. На одном из пиров он напился вдрызг и повторял всем без разбору: «Только герой может убить героя» или что-то в этом роде, кроме того он заявлял римлянам, что тем повезло — они нашли «подходящего убийцу Бальдемара». Теперь-то он, конечно, сильно оробел и прижал хвост, он отказался от своих прежних слов и все больше помалкивает.

— Все это сказки досужих сплетников, — произнесла Ауриана таким чужим сдержанным тоном, что Децию стало не по себе. Он сразу же уловил перемену ее настроения. В ее глазах пламенел теперь такой холодный, сдерживаемый железной волей гнев, какой, по мнению Деция, был присущ только германцам: этот огонь мог тлеть годами, даже десятилетиями — а затем вдруг вспыхнуть с неистовой силой. Деций молча выбранил сам себя, чувствуя, что каким-то образом нанес ей смертельное оскорбление. «Хотя меня нельзя за это винить, — оправдывался он перед самим собой. — Об этом действительно все говорят. Рано или поздно она бы без меня все узнала».

— Прости меня за мою бестолковость, но мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться во всем, моя маленькая голубка. Мне очень трудно понять, отчего ты сейчас гневаешься и что все это означает: считается ли теперь по вашим законам, что Бальдемара убили два человека — ты и этот мерзавец? Или может быть, ты так взволнована из-за того, что навеки оправдана в глазах богов и людей и можешь продолжать спокойную безмятежную жизнь, а воины твоего народа займутся охотой за настоящим убийцей?

— Иногда ты рассуждаешь, как малое дитя. Ты ничего не знаешь. Дух моего отца не находит покоя. Ты не понимаешь меня, потому что не вырос, как я, под сенью Священного Дуба, расколотого молнией.

— Не стану возражать, но я многие годы пытаюсь преодолеть этот свой недостаток и добился бы большего успеха, если бы ты почаще объясняла мне смысл своих поступков и ход своих мыслей.

— Деций, если бы я почувствовала себя способной жить дальше, моя жизнь имела бы только одну цель и один смысл — месть. Месть должна быть совершена ближайшими родственниками Бальдемара, иначе прекратится жизнь всего рода. Тойдобальд уже в преклонных летах. Я не знаю, отважится ли кто-либо из сыновей Сисинанд на такой самоотверженный подвиг. Моя мать — не воин, и она уже не сможет родить ребенка, который бы взялся за выполнение столь сложного дела. Значит, остаюсь я. Я должна разыскать Одберта и убить его при свете дня достойным оружием, желательно в поединке один на один, или весь наш род будет проклят и опозорен навеки.

— Ну хорошо, поскольку это все невозможно, нам следует теперь сделать, по крайней мере то, что мы можем и должны сделать в наших условиях — найти теплое сухое место для того, чтобы устроиться на ночлег…

— Ты такой же бесчувственный, как камень! Возвращайся лучше к своим приятелям рабам, которые маршируют когортами, не рассуждая и не испытывая лишних чувств!

— Однако ты не ответила мне на мой вопрос: так ты теперь невиновна по законам твоего народа?

Похоже, Ауриана колебалась и не решалась двинуться вперед, чувствуя под ногами нетвердую почву, трясину, грозящую засосать ее; она посмотрела кругом, как бы стараясь рассмотреть участки твердой почвы или то, за что можно было бы уцепиться и спастись от опасности.

— Да, я невиновна, — произнесла она наконец отважно и уверенно, но глаза выдавали ее: ее извечный застарелый стыд пустил в душе слишком глубокие корни, Херта заронила в ее душу семя вины и стыда, и из этого семени вырос огромный могучий дуб, корни которого разрывали сердце Аурианы. Отдавая себе отчет в том, что творится сейчас у нее в душе, Ауриана нахмурилась и прибавила негромко:

— Но я не чувствую себя невиновной.

— Какая безыскусная честность! — он наклонился к ней и поцеловал. — Это знак того, что я твой раб.

И он начал не спеша разворачивать одеяло, в которое была укутана Ауриана, говоря что-то об ее уже высохшей одежде. Ауриана прекрасно понимала, к чему он клонит и чего хочет, но у нее было такое ощущение, будто все ее тело и сама воля парализованы, и это ощущение было приятно ей. Она не хотела останавливать его, охваченная каким-то новым для нее безумием, стремлением идти до конца, не боясь осуждения, по пути своих желаний.

Когда Деций снял наконец с нее одеяло и начал осторожно и как бы украдкой разглядывать ее обнаженное тело, на глазах Аурианы закипели слезы.

— Ты так прекрасна! Точно такой я и рисовал тебя в своем воображении, — прошептал он с восхищением, однако даже сейчас легкий налет насмешки слышался в его словах, и веселые огоньки светились во взоре. — Сколько лет я мечтал об этом божественном теле, зная, что овладеть им так же невозможно, как овладеть Главной Весталкой на глазах Императора. Но теперь ты моя. Я знаю, что ты сама хочешь этого, я прав?

Она закрыла глаза и снова прикрылась одеялом, как будто была не в силах больше выносить его откровенных взглядов. Мечты слишком быстро воплощались в реальность, это тоже было невыносимо для нее. Однако несмотря на свое смущение, она ответила честно:

— Да, — хрипло вырвалось из ее перехваченного от волнения горла. — Со мной это случалось уже, но это было насилие, полное ненависти. Я не хочу умереть, так и не узнав, как это бывает в… любви.

Ауриану охватили тысячи страхов, но жаркая волна безумия одолела их все.

— Теперь у меня нет ни рода, ни племени, а значит я не подвластна их закону. Так какой же смысл сопротивляться своим желаниям?

«Но все же она держит одеяло и не хочет откинуть его», — трезво заметил про себя Деций.

— Все это случится только тогда, когда ты будешь к этому готова, — произнес он, ласково гладя ее по щеке.

Когда он хотел убрать руку, она сама задержала ее, взяв в свою. Ауриана медленно села на земле, и одеяло при ее движении упало с нее. Она чувствовала полную растерянность от сознания своей наготы, вся эта сцена невольно напомнила ей ту отвратительную ночь в плену, когда Одберт тоже видел ее обнаженное тело. Дрожа от холода, Ауриана притянула Деция поближе к себе.

— Но ты ведь знаешь, что кроме законов племени, существуют еще более древние законы… — прошептала она ему на ухо и обвила его шею руками.

— Да… — пробормотал Деций, страстно целуя ее шею и плечи, — существует древний неписаный закон.

— … закон самой Фрии, такой же древний, как Гиганты, населявшие когда-то землю… Фрию иногда называют Великой Любовницей, и она гордится этим именем. Ты ведь знаешь, что она объявляет каждое соитие мужчины и женщины священным, если оба они вступают в этот союз добровольно и радостно, — и с этими словами Ауриана робко поцеловала Деция и сразу же отпрянула от него. — Как это трудно и мучительно все время стараться понять, что есть зло и что есть добро, — и она снова отважно прижала свои губы к его губам, чувствуя себя так, как будто на этот раз осмелилась глубже зайти в пугающую воду незнакомого ей, таящего неведомые опасности водоема. Однако она снова робко отпрянула от него, — … поэтому я оставляю всякие попытки разобраться в причинах своих поступков. Это не имеет теперь никакого смысла, потому что в глазах своих сородичей я мертва.

— На мой взгляд, ты совершенно живая, живее не бывает! — с улыбкой произнес Деций, осторожно укладывая ее на спину и склоняясь над ней. Он с изумлением глядел на ее тело, любуясь стройными ногами, белой шелковистой кожей ее груди, всеми так долго скрываемыми от него тайнами. Эта девушка изумляла его — она была такой нежной, гибкой, тонкой в кости и уязвимой, что в нем с новой силой вспыхнул инстинкт защитника.

— Бедный мой заморыш! — проговорил он с улыбкой на губах. — Тебе давно уже надо было стать моей!

При звуке этих слов Ауриана подобрала с земли маленький камешек и шутя бросила в него. Она развязала кожаный ремешок на его тунике. Деций целовал ее глаза, шею, плечи, медленно и нежно, наслаждаясь прикосновением ее кожи к своим губам, пробуя ее на вкус, словно редкое блюдо на пиру, и одновременно помогая ей снять с себя тунику.

Внезапно Деций почувствовал на своей спине и шее теплое дыхание и влажные лошадиные губы. Он бросил снятую тунику в Беринхарда и прикрикнул на него:

— Пошел прочь!

Беринхард зафыркал, замотал головой, так что затряслась его черная грива, но отступил не больше чем на один шаг.

— Эта тварь смотрит на нас. Мне это не нравится.

— Мой конь защищает меня от римской опасности.

— Его следует обучить кое-каким манерам и правилам поведения! Пошел прочь! Иди куда-нибудь, поешь травки.

Деций натянул сверху шерстяное одеяло, чтобы скрыть их обоих от взгляда настырного коня. Ауриана сделала неуверенное движение, подняв руку и положив ее на обнаженную спину Деция; неожиданно для самой себя она получила жгучее удовольствие от прикосновения к его гладкой коже, от ощущения сильных мышц под ней. Внезапно ее охватил страх, ей показалось, что он начнет ее судить сейчас так, как он делал это во время своих уроков.

Ей даже послышался насмешливый голос Деция, полный снисходительности и легкого презрения: «Как неуклюже ты это сделала! Не говори никому, что это я научил тебя всему этому! А теперь давай попробуй сделать это еще раз и запомни, мое терпение на пределе. Нет! Не так! Запомни, это делается вот так!»

Но к ее облегчению, в следующий момент от обычной насмешливости Деция не осталось и следа. Это был совсем другой Деций, которого Ауриана прежде не знала, он ласкал ее, целовал ее грудь и живот с таким пылом и одновременно благоговением, будто ее тело было священной реликвией. Но Ауриана все еще ощущала приступы страха и время от времени ей хотелось вырваться из его объятий, хотелось сопротивляться его ласкам, причиной этого была прежде всего ее память, в которой не умирали воспоминания о пережитом насилии. Но в конце концов он сломил ее внутренние попытки к сопротивлению своей лаской и нежностью.

Они привыкали друг к другу постепенно, разговаривая, подбадривая друг друга нежными прикосновениями. И когда наконец на землю упала весенняя ночь, и совы огласили лес своими ухающими криками, любовь соединила их. Ауриана почувствовала наслаждение, граничащее с болью. Ей казалось, что в своей безудержной страсти они готовы поглотить друг друга. В этом было нечто ошеломляющее, до основания потрясшее ее душу: она ведь так долго хотела его любви, так долго, что это желание превратилось в смутный сон, в мечту, которой, казалось, не дано было воплотиться; и вдруг все эти мечты, все эти неясные сны превратились в самую что ни на есть реальную реальность, в которой она обнимала его своими трепещущими руками, ощущала все тайные уголки его тела, глядя в звездное весеннее небо.

А потом настал момент, когда он вновь резко отдалился от нее: она прошептала его имя, и он громко хрипло выкрикнул в тишину ночи ее имя; его движения и действия становились все более настойчивыми — он стремился достичь высшей степени наслаждения и в этот момент неприятное чувство шевельнулось в душе Аурианы так, как это бывало прежде, когда он намеренно старался держать ее на расстоянии от себя. Все это было трудно объяснить словами, она сама не понимала, в чем дело: может быть, дело было в том, что его наслаждение отдаляло его от нее, закрывало перед ней уже, казалось бы, открытые двери, как будто он боялся разделить это наслаждение с ней и потому тихо, но решительно и окончательно преграждал ей путь в свой самый тайный уголок души, куда ей никогда не будет разрешено войти. «Ты всегда будешь учителем», — сказала она ему как-то. А учитель и ученик не могут смотреть на мир одними и теми же глазами. Когда он достиг предела своего наслаждения, Ауриана крепче прижала его к своему телу, как будто эта близость могла позволить ей понять, наконец, что же он знает такое, что непременно хочет скрыть от нее?

Однако она чувствовала, что блуждает во мраке и не находит того, что ищет.

Затем она долго лежала, разнеженная и опустошенная, а в душе у нее шевелилась тревога — она боялась, что он опять начнет сейчас подсмеиваться и критиковать ее.

Деций повернул, наконец, к ней свое лицо, озаренное светом костра.

— Ну и как ты? — спросил он улыбаясь.

— У тебя это лучше выходит, чем у меня. Боюсь, что я делала все не так, как надо.

— Нет, ты делала все превосходно.

— Раньше я думала, что для того, чтобы дождаться от тебя подобных слов, мне следует наброситься на тебя и приставить кинжал к горлу! — засмеялась она и, поцеловав его, отвернулась. Сладострастный, преследовавший ее долгое время сон, став реальностью, начал бледнеть, уступая место самобичеваниям и упрекам. «Нечестивая женщина, полная зла и скверны! — звучал в ее душе чей-то сухой надтреснутый голос. — Теперь твое тело навеки осквернено иноземцем!»

Ауриана скрыла эти мучительные мысли от Деция, потому что не хотела терять с ним дружбы и близких товарищеских отношений, нанося ему оскорбление. Она взяла его руку и положила себе на грудь. Молчание тяготило ее, обуревавшие ее мысли и ощущения рвались наружу, ей хотелось выразить их, объяснить Децию хотя бы часть того, что она чувствует.

— Знаешь, я ждала от этого одновременно большего и меньшего.

— Ты умеешь заставить человека почувствовать себя королем! — добродушно отозвался он. — А что же было то «большее», чего ты ждала?

— Я ожидала, что… унесусь в те края, где обитают боги, что почувствую себя нимфой. Ты понимаешь, о чем я говорю: так описывают это состояние люди. Возможно, я действительно была на полпути в край богов. Но тут же я невольно опомнилась, и ты тоже опомнился… Жесткая земля, на которой я лежу, так и осталась жесткой землей, и муравьи, которые меня кусают, тоже странным образом никуда не исчезли. Любовь, конечно, приятная вещь, но все же ее приятность люди сильно преувеличивают.

К изумлению Аурианы, Деций начал хохотать, как безумный.

— Вот они, философские суждения варвара об Эросе! Возможно, в скором будущем тебе это начнет нравиться намного больше. Молодым девушкам обычно сначала это не очень нравится, они постепенно входят во вкус…

— По всей видимости, в себе ты совершенно не сомневаешься! Ты уверен, что сам ты отлично справился с этим делом! — произнесла она, стараясь уколоть его.

— Во всяком случае лучше, чем кто-либо другой, будь он на моем месте.

* * *

На следующий день они отправились на восток — туда, где начинались смешанные леса из дуба, ели и бука, расположенные чуть южнее самых дальних полей Ателинды. Здесь Деций построил навес из переплетенных ивовых прутьев, который спасал от дождя. Это место было расположено вдали от людных троп, и в то же время в относительной близости от них находились два огромных поля, засеянных рожью и пшеницей. Их обрабатывали женщины Ромильды. То, что Ауриана находилась здесь неподалеку, не могло долго оставаться в тайне: рабы-земледельцы частенько видели Беринхарда, пасущегося на общественном пастбище, а также дым от костра в лесу. Однако присутствие здесь же Деция необходимо было тщательно скрывать, потому что Зигвульф без сомнения считал, что раб-римлянин заманил его в ловушку около крепости. Поэтому два изгоя решили, что только Ауриана будет подавать признаки жизни здесь в отдаленной местности, Деций же, если возникнет необходимость, должен ускакать на своем вороном мерине в глубь необитаемых земель.

Ауриана каждый день ходила к Расколотому Молнией Дубу, чтобы вознести там свои молитвы богу Водану — распевая перед священным, отмеченным небесным огнем деревом свои заклинания, она молила позволить ей свершить месть над заклятым врагом ее рода. В эти дни ее поддерживала только жгучая жажда мести, не давая погрузиться в море мрака и скорби. Неужели ее душа вместе с другими проклятыми душами навсегда будет заточена в этом изуродованном могучем дереве? Ауриана горячо надеялась, что ее мать уже узнала о роли Одберта в гибели Бальдемара — потому что сама возможность мести и искупления придавала Ауриане жизненные силы.

Как-то Ауриана заметила, что рабы из усадьбы Ателинды наблюдают за ее ежедневными ритуалами у Дуба. Однажды она даже узнала издалека Мудрин по ее красному, плохо сидящему на женщине платью.

Ауриана не оставляла надежды получить в свои руки меч Бальдемара, потому что только он мог обеспечить ей успех в поисках Одберта и совершении священной мести — так как она считала, что сам клинок боевого меча ее предков жаждет крови врага. Но Ауриана не смела приближаться к усадьбе Бальдемара. Она спрашивала себя, знает ли Ателинда о последней воле Бальдемара, желавшего, чтобы его дочь — и никто другой — владела этим мечом. И надеялась в душе, что мать знает об этом, потому что у Бальдемара не было секретов от жены, и уж наверняка он посвятил ее в дело такой огромной важности. Как же поступит мать? Станет ли она препятствовать Ауриане? Нет, этого девушка не могла себе представить — даже прокляв дочь, Ателинда вынуждена будет считаться с последней волей Бальдемара.

Ауриана и Деций жили тем, что могли поймать в протекающем рядом с полями ручье. Когда Деций возвращался в эти края, он по дороге набрел на покинутую усадьбу и разжился там многими необходимыми в хозяйстве вещами — такими, например, как рыболовная сеть, крючки и лески из жил. Кроме того они охотились на фазанов, белок и диких кроликов. В трудную минуту их выручало Правило Трех: Ауриана объяснила Децию, что в соответствии со священным законом «три взятые вещи — не кража», поэтому каждый путник может сорвать три плода с дерева в любом хозяйском саду или поймать три рыбы в частном пруду какой-нибудь усадьбы. Труснельда рассказала как-то Ауриане, когда та была еще девочкой, что этот обычай был установлен и соблюдался племенем в память тех далеких лет, когда на земле царил безмятежный мир, и люди свободно странствовали по свету, а миром правила одна Фрия. Водан был тогда ее послушным сыном, люди не знали войны и всеми плодами земли владели сообща. Однако Правило Трех не распространялось, предупредила Ауриана Деция, на домашних животных, которые требовали ежедневного ухода и корма. Увести их со двора или пастбища считалось кражей.

Со дня гибели Бальдемара луна успела вырасти и вновь сойти на нет. От женщин Ромильды Суния узнала, что Ауриана часто посещает расколотый Молнией Дуб, и однажды девочка проследила за ней до самого лагеря. Обнаружив место стоянки Аурианы и Деция, Суния начала часто приходить к ним, принося хлеб, мед и новости.

Суния поведала им, что жизнь дружинников Бальдемара превратилась в жалкое существование. Витгерн и Торгильд заперлись в своих усадьбах и не знают, чем кормить семьи. Из этого сообщения Ауриана сделала вывод, что весть о предательстве Одберта еще не дошла до соратников отца, иначе они бы вновь воспряли духом, потому что у них появилась бы цель — месть изменнику. Ауриана не могла поручить Сунии передать им весть об измене Одберта, потому что мужчины вряд ли поверят босоногой девчонке, кроме того Сунию ждет жестокое наказание, если ее мать узнает, что девочка разыскала Ауриану и общалась с ней. Один Зигвульф, по утверждению Сунии, казалось, был готов похоронить прошлое без всяких церемоний: он уже начал формировать собственный маленький отряд. Это нисколько не удивило Ауриану, потому что из всех соратников отца Зигвульф, по ее наблюдениям — хотя и был безоговорочно предан Бальдемару — все же не питал особых чувств к своему вождю.

Суния рассказала также о том, что по ночам на земли Ателинды стекаются мужчины со всей округи, роют и обшаривают каждую пядь земли, надеясь отыскать меч Бальдемара. Ателинда не хочет спускать на них собак, потому что подозревает: среди них находятся и бывшие дружинники ее мужа, его боевые соратники.

Но одна весть, услышанная из уст Сунии, пожалуй, особенно встревожила Ауриану. Оказывается, Гундобад настойчиво добивался руки Ателинды. Соплеменники считали людей Гундобада табуном диких жеребцов, не более того, а сам Гундобад тем временем страстно стремился к славе, уважению, авторитету; всего этого он мог достичь только одним путем — женившись на Ателинде. Люди до сих пор продолжали относиться к Ателинде с полным уважением, несмотря на неотомщенную смерть Бальдемара. Соплеменники смотрели на нее как на чистый родник, источник священной крови, обладавший магической силой, из которого черпал свою мощь и энергию Бальдемар.

Однажды, придя к Расколотому Молнией Дубу, Ауриана обнаружила у подножия дерева одно из серебряных колец Ателинды, завернутое в волчью шерсть. Увидев его, Ауриана помертвела: казалось, сердце остановилось у нее в груди. Она не осмеливалась прикоснуться к нему несколько мгновений. Наконец, она стремительно схватила его, как бы опасаясь, что все это привиделось ей, и находка окажется нереальной.

Один из пасечников Ателинды шел сегодня всю дорогу за ней следом, и Ауриана догадалась, что именно этот старый раб положил сюда кольцо незадолго до ее прихода, а теперь, возможно, затаился где-то поблизости и наблюдает за ней, чтобы убедиться, что она обнаружила это кольцо.

Ауриана поспешила назад к Децию, забыв от волнения, зачем пришла к Дубу, ее голова пылала, тысячи мыслей теснились в ней — ей не давало покоя то, что может означать такая находка.

— Причем здесь волчья шерсть? — спросил Деций.

— Волчья шерсть означает, что в доме появился какой-то чужак с враждебными намерениями. Но кто это может быть? Гундобад или кто-нибудь из его людей? И почему она хочет, чтобы я знала об этом? Объяснение может быть только одно: мать находится в серьезной опасности, и это крик о помощи, — Ауриана помолчала немного, тревога ее не утихала, а наоборот все больше возрастала. — Деций, боюсь, Гундобад собирается силой жениться на матери. А я ничем не могу помешать ему!

— А почему бездействует дружина Бальдемара? Почему они не защитят ее?

— Похоже, что присутствие духа сохранил один лишь Зигвульф, но Суния сказала, что он ускакал куда-то на юг, чтобы разбить отряды гермундуров, захвативших снова наши соляные источники. Мать осталась одна.

— Как не стыдно Витгерну и остальным воинам твоего отца? Почему они не хотят помочь ей?

— Деций, ты совершенно не понимаешь нас, и думаю, никогда не поймешь. Витгерн и Торгильд ведут себя так, как и должны вести себя люди, утратившие честь. Они отлично знают, что если вступят в сражение, то непременно проиграют его. Их военное счастье безвозвратно утеряно. Поэтому своим вмешательством они причинят только вред матери, но не смогут помочь ей. Поведение же Зигвульфа, напротив, странно и необъяснимо — он живет так, будто бы для него не существует прошлого.

— Как раз он-то и представляется мне человеком, обладающим здравым смыслом, в отличие от всех остальных.

— Это происходит от того, что все твои мысли и представления вывернуты шиворот-навыворот, как у всех римлян.

— Благодарю тебя искренне и сердечно за то, что ты так доходчиво объяснила мне это.

С этого дня Ауриана начала тайком наблюдать за усадьбой Бальдемара, чувствуя себя призраком, подглядывающим за жизнью живых людей на земле. И она сразу же заметила многое, что не могло не вызвать тревогу в ее душе.

Во-первых, люди Гундобада, похоже, прочно расположились на дворе усадьбы, почти у самого дома. Ауриана видела испуганных рабынь Ателинды, старавшихся держаться подальше от этих необузданных грубых жеребцов. Она видела также, что в дом ежедневно являются посланцы от хаттских воинов и Священных Жриц. Судя по их поведению, они приходили сюда, чтобы испросить совета Ателинды по различным важным вопросам. Суния рассказала Ауриане, что Ателинда в эти смутные времена стала для племени чем-то вроде живого божества. Однако Ауриана догадалась, что некоторые посланцы являются совсем с другой целью — это были посланцы вождей, мечтавших жениться на Ателинде и пытавшихся какой-нибудь хитростью выведать у нее местонахождение меча Бальдемара.

В те же дни, когда дом не наводняли гонцы и посланцы, Ауриана видела иногда свою мать прохаживающейся вдоль кромки поля, засеянного льном. Ее скорбная одинокая фигура в плаще с большим надвинутым на лицо капюшоном казалась Ауриане безжизненным призраком во плоти. Даже со значительного расстояния Ауриана угадывала настроение матери, ей казалось, что она видит полный отчаянья блуждающий взгляд Ателинды — взгляд медленно умирающего человека, существование которого отравляет мысль о неотомщенной смерти родича. Несколько раз Ауриана видела, как ее мать таскает по двору тяжелые ведра с молоком, яростно полет сорняки на огороде, задает корм скоту. И опять все та же Суния объяснила ей эту странность в поведении матери: оказывается, горе обезумевшей Ателинды находило свой выход в том, что она начала отдавать все свое свободное время и силы труду, которым обычно занимались только рабы.

На следующий день, когда Ауриана снова пришла к Расколотому Молнией Дубу, она снова обнаружила там оставленную для нее весточку. На этот раз это была — как догадалась Ауриана — собачья бедренная кость. Снизу к ней был привязан маленький серебряный меч — похожий на мечи, которые жрецы Водана носили на цепочке вокруг шеи.

Эти знаки Ауриана истолковала очень легко. Кость означала скованную зимним холодом землю или погребение. По всей видимости, в этом послании подразумевался могильный холм над прахом Бальдемара, а маленький серебряный меч мог означать только одно — меч Бальдемара.

Значит, меч Бальдемара зарыт в его могильном холме. Это было вполне возможно, потому что подобное место действительно могло рассматриваться как наиболее надежное и безопасное: никто, кроме близких родственников Бальдемара, не осмелится приближаться или оставаться на какое-то время рядом с могилой великого вождя, особенно ночью.

Когда Ауриана поняла, что священное, самое могущественное оружие находится так близко от нее, девушку начали одолевать сомнения: «А не оскверню ли я его своим прикосновением? Нет, я не должна бежать от своей судьбы, не должна искать оправданий своему бездействию. Я ведь помню те слова, которые сказала мне много лет назад Хильда в священной Ясеневой Роще: «Твоя участь быть защитницей своего народа, защищать его своим собственным телом… служить ему живым щитом…»

* * *

Ауриана дождалась первой же темной безлунной ночи и в самую глухую ее пору отправилась вместе с Децием туда, где высились курганы хаттов, воздвигнутые над погребальными урнами.

Их лошади продвигались вперед неспешной рысцой по еле угадывающейся в ночном мраке дороге, мягкая трава и мох приглушали топот лошадиных копыт. В ночном воздухе разносились сильные ароматы весеннего леса, которые казались Децию даже чрезмерно приторными; возможно, непроглядный мрак до крайности обострил его обоняние.

— Мы должны будем потревожить его прах? — спросил вдруг Деций.

— Конечно, нет! Меч и другие сокровища зарыты в курганной насыпи.

— Это очень странно, что вы, варвары, приписываете обыкновенным мечам магические свойства. Так делают только темные дикари.

— Деций, однажды, когда ты будешь спать, я зашью тебе рот. Мне надоело то, что ты постоянно пачкаешь своими словами меня и мой народ, словно грязью. Как только оказывается, что мы делаем что-то не так, как это делается у вас, римлян, ты сразу же называешь нас варварами и дикарями.

В темноте Ауриана услышала его приглушенный смешок.

Наконец Ауриана заметила еле различимый в тусклом свете звезд камень у дороги, за которым начинались погребальные курганы. Деций натянул поводья, останавливая свою лошадь.

— Стой! Здесь кто-то есть и это отнюдь не бесплотный призрак.

— Это Андар, раб, который стережет курган отца, — прошептала Ауриана. Подожди. Я сейчас напугаю его и он уйдет.

Ауриана бесшумно соскользнула на землю. Затем она подкралась ближе к кургану и издала звук, похожий на крик ночной совы, чем очень позабавила Деция.

— Прямо как настоящая сова! — восхищенно прошептал он.

Тем временем Ауриана подкрадывалась все ближе, издавая все тот же совиный крик. Когда раб в третий раз услышал крик совы, он остолбенел, напрягся всем телом, сделал несколько неуверенных шагов назад, а затем круто повернулся и бросился бежать, спотыкаясь на ходу, и чуть не врезался в дерево от страха и сильной спешки.

— Он думал, что это приближается сама смерть, — прошептала Ауриана Децию, и тот понимающе кивнул.

При тусклом свете звезд они нашли невысокий свеженасыпанный могильный холм и начали не торопясь рыть его с помощью глиняных заостренных черепков. Вскоре они обнаружили зарытые в земле золотые гривны и браслеты, галльские блюда, броши с драгоценными камнями, бронзовые фибулы и позолоченные кубки, но меча среди всех этих сокровищ не было. Ауриана остановилась на мгновение, чтобы взглянуть на свои кровоточащие ладони.

— Похоже, над нами кто-то смеется. Я ничего не понимаю. Я духом чую, что мама действительно спрятала его здесь.

— Первый раз вижу, что ты так легко сдаешься.

И они опять принялись рыть землю. Незаметно подкралось утро, густой туман начал стелиться по земле. Оба они окоченели от холода. И вот, когда Ауриана в очередной раз копнула своим черепком землю, она ощутила странное тепло, как будто кто-то родной и знакомый приблизился к ней. Слезы выступили на глазах девушки, и дыхание ее пресеклось, когда кусок обожженной глины в ее руках наткнулся на что-то железное. Ауриана торопливо начала раскапывать свою находку.

— Деций! Это меч. Но неужели это он? — не веря самой себе, спросила она его.

Теперь они вместе принялись яростно рыть землю. Наконец, Ауриана взялась за рукоять и вытащила меч из земли. На длинном клинке играли блики от призрачного звездного света.

— Так это и есть он? — спросил Деций, пробегая пальцем по лезвию, пробуя его на ощупь.

Но Ауриана ничего не отвечала, уйдя в глухое молчание. В ее памяти вспыхнули старые детские сны, и она задрожала, поняв, что реальность в точности повторила те видения, которые посещали ее в детских снах. Значит, все так и должно было случиться, и в этом нет ничего случайного.

А Деций тем временем продолжал с беспристрастным видом рассматривать оружие. Рукоять была из кости, а верхняя часть ее отделана драгоценными камнями. Деций догадывался, что каждый из них обладал определенной магической силой, защищавшей от ранений, заклятий и предательства.

На клинке у самой рукояти был вытравлен рунический знак, обозначавший бога войны.

— Клянусь Минервой, этот клинок отлит из первоклассной стали, я и понятия не имел, что твой народ владеет секретом изготовления таких клинков. Ответь же мне наконец на мой вопрос, это именно тот меч, который мы искали?

— Да, — с трудом выдавила из себя Ауриана хрипловатым от сдерживаемого волнения голосом. Она склонила голову и прикоснулась губами к клинку.

— Прекрасное и грозное оружие, правда? — произнес тихо Деций.

Ауриана кивнула.

— Мы должны закопать все сокровища и придать могильному холму такой вид, будто его никто и не трогал — или Андара сурово накажут, убьют за то, что он бросил могилу на разграбление.

Внезапно Ауриана насторожилась, подняв голову и замерев; она напоминала сейчас Децию осторожного лося, почуявшего волка. Он увидел следы слез на ее щеках и обнял девушку, чтобы успокоить ее.

— Я слышу его, — прошептал она. — Я слышу голос Бальдемара в шорохе листьев, он говорит: «Исполни мою волю и свою собственную, взяв в руки этот меч!»

В течение целой луны Ауриана и Деций устраивали учебные поединки для того, чтобы рука девушки привыкла к мечу Бальдемара. Он был легче, чем мечи римских легионеров, хорошо знакомые Ауриане, но как и у многих германских мечей, у него был более длинный клинок. Сначала Ауриана действовала очень осторожно, все время помня о силе своего оружия и постоянно сдерживая себя, боясь, что ранит Деция. Но однажды — почти в самом конце длинного напряженного поединка — он внезапно напал на нее, испугав; она отступила от неожиданности и наткнулась спиной на ствол сосны. В этот же момент она совершенно инстинктивно бросилась вперед, чтобы нанести ему ответный удар, забыв о том, где и при каких обстоятельствах находится.

Для нее существовали только порыв ее движения и хаотичный ритм ударов клинка о клинок. Она стремительно упала на землю, перекатившись за его спину, вскочила на ноги и начала теснить его, предупреждая каждый его удар. На Деция обрушился град молниеносных ударов, ему казалось невозможным то, что произошло сейчас, он никак не мог уследить за ее движениями, и у него было такое ощущение, что он сидит на быстро мчащемся коне, который бросился с места в карьер, прежде чем всадник приготовился к этому. Деций явно отставал от нее, он пропускал удары, не успевал отбивать их, и вот наконец она выполнила длинный скользящий удар снизу вверх, которому он никогда не учил ее, и чуть не выбила меч из его руки. При этом лезвие коснулось его предплечья и поранило кожные покровы; острая боль обожгла его, и он невольно закричал.

Ауриана остолбенела, затем тоже вскрикнула и бросила меч на землю. Она быстро сбегала за куском чистой льняной ткани и принялась туго перевязывать его руку, ничего не говоря и наблюдая с растущим беспокойством, как на белой повязке быстро разрастается кровавое пятно.

Через некоторое время Деций произнес:

— Все, Ауриана, достаточно. Хватит. На веки вечные.

Она с тревогой взглянула на него.

— На веки вечные? О чем ты говоришь?

— Я говорю, что я сделал для тебя все, что мог. Ауриана… ты настолько искусно и мастерски владеешь мечом… я просто не знаю, откуда это взялось.

— Не знаешь? Но это так просто. У меня в руках оружие, обладающее магической силой, которая увеличивает мои воинские умения в три раза, а некоторые говорят даже, что в девять раз.

Деций покачал головой.

— Я не верю в магию. Ты можешь называть это, как хочешь. Но я искренне говорю: я никогда не видел ничего подобного, не видел такой… грации, такой… умной ловкости. Клянусь Минервой, в этом поединке ты была похожа одновременно на кошку, лань и ястреба!

— Какой вздор. И тебе пришлось по нраву такое ужасное чудище? Ты сведешь меня с ума! Наконец-то я дождалась от тебя похвалы в свой адрес, однако заслужила эту похвалу вовсе не я, а мое оружие!

— Нет, это ты, именно ты заслужила похвалу, моя маленькая глупышка.

Ауриана покачала головой.

— Ты неправ. В этом мече заключены мудрость и жизненный опыт моего отца. Взгляни на клинок. Неужели ты не видишь огонь, горящий внутри него? Вот где обитает та «умная ловкость», о которой ты говоришь.

Теперь он в свою очередь грустно покачал головой.

— Ты можешь верить во все это, если тебе так нравится. Но я действительно больше не нужен тебе, моя маленькая голубка. Ты превзошла своего учителя.

Ауриана явственно ощутила, как растет разверзшаяся между ними пропасть, в этот момент она казалась ей, как никогда, огромной и непреодолимой. Сердце ее похолодело и болезненно сжалось. Он больше не мог быть ее учителем, кем же он мог оставаться тогда в ее жизни? Ауриана чувствовала, что Деций недостаточно любит ее для того, чтобы оставаться рядом с ней всегда, и у нее сейчас было такое ощущение, будто своим клинком она нанесла болезненную рану не ему, а самой себе.

— Деций… — начала было она тихим голосом, но слова замерли у нее на устах. Ауриана потянулась к нему и поцеловала, как бы проверяя его чувства к себе. Он сначала даже не двинулся к ней, оставаясь холодным и бесстрастным. «Нет, это он просто притворяется, он не может оставаться безразличным ко мне», — подумала Ауриана, чувствуя себя жалкой и несчастной. Она нарочно вложила в свой поцелуй всю страсть, на которую только была способна, он очень сдержанно ответил ей. «Что я такое сделала? — думала она. — Я ведь только выполняла волю богов…»

Глава 16

Проснувшись на рассвете, Ателинда сразу же поняла, что новый день несет с собой новые несчастья. Она встала с постели, двигаясь вяло, без своего обычного воодушевления. Каша на меду, которую ей подала Мудрин, показалась Ателинде совершенно безвкусной, и она с трудом проглотила три ложки. На дворе стояло позднее лето, в этот день Ателинда и Мудрин должны были пойти на огород, чтобы собрать урожай хмеля, коробочки которого, растущие на вьющихся вокруг специальных опор побегах, уже созрели. Хмель добавляли к меду, он придавал медовому напитку горьковатый привкус и сохранял его на долгое время. Затем женщинам предстояло перелить в бочонки новый мед. Ателинда не позволяла себе ни о чем думать, кроме сегодняшнего дела, ее разум был похож на душную комнату с плотно затворенными окнами и дверьми. «Будет ли у нового меда тот же насыщенный бронзово-красный цвет, какой был у меда в прошлом месяце? — думала Ателинда. — Будет ли он так же пениться в кубках и чашах, суля жизненные силы и здоровье человеку? Достаточно ли я положила закваски, мирты и имбиря?»

Ателинда медленно, как бы в оцепенении, свернула свою постель и проверила, хорошо ли укреплены мешки с зерном, свешивающиеся с балок крыши, укрепленные высоко над землей для того, чтобы до них не добрались мыши; затем она прошла к ткацким станкам, за которыми сидели рабыни, и посмотрела, как идет у них работа. Она отчитала девушку, моловшую зерно на каменной зернотерке за то, что у той в муке было много сора. Наконец, Ателинда пересекла широкие сени и откинула шкуру, занавешивавшую дверной проем. Мудрин и Фредемунд следовали за своей хозяйкой. Но как только Ателинда выглянула во двор, она тут же замерла на месте и тихо в отчаяньи воскликнула:

— Нет! Пусть я лучше умру!

Мудрин подошла к ней, чтобы посмотреть, что за новое несчастье свалилось им на голову.

Во дворе люди Гундобада разбивали свадебный шатер. Ателинду поразил сам вид этих белых льняных полотнищ, натянутых на четырех отполированных столбах из рябины: белый цвет был знамением смерти, цветом зимы, цветом мертвых костей, цветом, который предвещал ее собственную близкую кончину.

Со дня смерти Бальдемара прошло четыре луны, целое лето, однако время военных походов было еще в самом разгаре, поэтому все, кто мог защитить ее, находились далеко на юге в военном походе.

Ателинда послала Мудрин за Труснельдой, надеясь, что уговоры и увещевания Священной Жрицы заставят Гундобада одуматься. Одновременно она послала Фредемунд к Витгерну, хотя и сильно сомневалась, что он отзовется на ее просьбу и придет. Пока она ждала, стоя у крыльца, приготовления к свадьбе шли полным ходом; люди Гундобада не обращали на хозяйку усадьбы никакого внимания, даже не поздоровались с ней. Ателинда видела, как они принесли дубовый стол и установили его под навесом большого шатра, на него возложили ритуальный свадебный меч. Затем люди Гундобада установили у всех четырех столбов шатра щиты, на которых были изображены знаки, оберегающие от злых сил. В этот момент во двор въехала повозка, нагруженная свадебными дарами; люди Гундобада начали разгружать ее и складывать дары у порога дома. Среди них были кельтская серебряная чаша, усыпанная аметистами и карбункулами, древний ткацкий стан, игральная доска с накладками из серебра и слоновой кости, зяблики в серебряной сетке, отрезы тонкой дорогой ткани, украшенной узорным ткачеством. За этим последовали более значительные дары: пять воинов Гундобада ввели в ворота усадьбы прекрасного белого вола, фессалийского скакуна и трех породистых кобыл в дорогой сбруе, с новыми роскошными чапраками. Затем на двор въехала еще одна повозка, запряженная волом, на которой восседали музыканты, один из них держал арфу, а двое — свирели. На этой же повозке сидела мрачного вида свадебная жрица в сером одеянии с амулетами, висящими на поясе. К этой же повозке была привязана жирная откормленная свинья, украшенная цветочными гирляндами. Она предназначалась для свадебного жертвоприношения.

Ателинда с трудом могла дышать от охватившего ее волнения, мысли ее путались и бились в голове, словно зяблики в серебряной клетке. Она ощущала свою полную обреченность, потому что теперь уже не могла уклониться от свадьбы и должна была дать брачную клятву.

Первой вернулась Мудрин и сообщила, что Труснельду закрыли в ее доме и стерегут десять человек из свиты Гундобада. Старая жрица ничем не могла помочь и, запершись в одной из своих кладовых с колдовскими и целебными травами, старалась заклинаниями воздействовать на творящего беззаконие Гундобада.

Когда солнце встало уже довольно высоко над землей, вернулась Фредемунд с известием, что Витгерн придет, а вместе с ним придут Торгильд и Коньярик, но они находятся в очень жалком состоянии и потому идут сюда не спеша, полные одолевающих их сомнений.

«Что они смогут сделать, чем помочь? — думала Ателинда, чувствуя, как сердце сжимается у нее в груди. — Здесь на дворе двадцать пять или двадцать шесть воинов Гундобада, и без сомнения целый отряд укрылся где-нибудь неподалеку в засаде и сторожит дороги, ведущие к усадьбе».

Дружинники Гундобада встали тем временем в две шеренги, лицом друг к другу, соединив над головами поднятые пестро раскрашенные щиты, образуя коридор, по которому должна была пройти невеста. Среди них Ателинда с горечью увидела четырех бывших соратников Бальдемара. «Негодяи!» — в сердцах подумала Ателинда, однако она хорошо понимала, что отношение этих воинов к Гундобаду было прохладным, и их переход к нему на службу был без сомнения вызван прежде всего боязнью превратиться в таких же жалких людей, как Витгерн и Торгильд, а вовсе не горячей любовью к самому Гундобаду.

Наконец к усадьбе подъехал сам Гундобад на вороном астурийском жеребце, выбранном им в качестве боевого коня, по мнению Ателинды, из-за его схожести со скакуном Бальдемара. Гундобад был одет в ярко-шафрановый плащ, отороченный мехом куницы и застегнутый на груди брошью в виде головы ворона, указывающей на его статус вождя. На голове Гундобада сверкал бронзовый шлем, украшенный клыками вепря, в руках он держал небольшой круглый щит с золотыми накладками. Его высокие сапоги, со шнуровкой, из красной кожи сверкали на солнце. Ателинда знала, что таких сапог не изготавливали в германских племенах, они были привезены издалека каким-нибудь торговцем, имеющим связи с городами Галлии.

При других обстоятельствах Ателинда от души посмеялась бы над нелепым обликом Гундобада, изображающего из себя жениха, но сейчас она была скована страхом, потому что его роскошное одеяние только подчеркивало грубую сущность этого неотесанного человека. Создавалось такое впечатление, будто какой-то разбойник украл пышные одежды заморского принца и нацепил их на себя. Сам по себе Гундобад выглядел так, как в представлении Ателинды выглядели злые альвы: жесткая рыжая борода, огромный выпяченный живот, кривые ноги, сверкающие злобными огоньками глаза. Казалось, он не нравился даже своему собственному коню — животное похрапывало и недовольно переступало с ноги на ногу, как будто хотело, но никак не могло решиться сбросить своего седока на землю. Гундобад изо всех сил натягивал поводья, словно он имел дело с опасной собакой, держа ее на привязи. Его лицо землистого цвета было испещрено красными точками и прожилками от беспробудного пьянства. Соплеменники знали об его неумеренном аппетите и пристрастии к хмельному меду.

— Приветствую тебя, госпожа моего сердца Ателинда! — воскликнул он, обращаясь к хозяйке дома. — Пришло время вступить тебе в новый брак, а лучшего мужа, чем я, тебе не сыскать. Так что готовься, надевай свадебные одежды да поторапливайся. Не то мое терпение лопнет!

— Если ты думаешь, что можешь ходить по тем же тропам, по которым ходил Бальдемар, ты — достойный сожаления безумец! — голос Ателинды звучал резко и хрипло. — А если ты будешь настаивать и силой заставлять меня вступить с тобой в брак, я лишу себя жизни!

Гундобад не обратил никакого внимания на столь суровый ответ и спешился у свадебного шатра, отряхивая дорожную пыль со своего роскошного плаща. Затем он распорядился, чтобы арфист начинал играть. Плавные звуки красивой звучной мелодии показались Ателинде столь нелепыми и неподходящими в этих обстоятельствах, что ей на мгновение почудилось, будто она сошла с ума и находится в бреду. Печаль и скорбь в ее душе уступили место закипающей злобе на столь наглого мерзавца.

— Если ты вздумаешь лечь здесь спать, ты окажешься в осином гнезде и тебе не будет пощады! — закричала Ателинда с порога. — Если ты ляжешь там, где лежал Бальдемар, постель загорится и пламя уничтожит тебя! Если ты отведаешь моего меда, Гундобад, пусть тебя поразит страшная болезнь, пусть черви заживо сожрут тебя!

Дружинники Гундобада стояли как громом пораженные, не смея в ужасе пошевелиться. Во всем облике этой красивой величественной женщины таилась какая-то мрачная угроза. Воины чувствовали, что на их глазах творится несправедливое: Ателинда, самая благородная среди них, должна была унижаться перед ними, беснуясь от сознания своего полного бессилия и незащищенности. Поэтому они были уверены, что ее голос будет услышан темными силами ночи, и те явятся на ее защиту.

После долгой неловкой паузы Гундобад с наигранной веселостью заявил, усмехаясь и насмешливо кивая головой:

— Мне нравится расположение духа моей невесты!

Он решил во что бы то ни стало развеять мрачное настроение своих людей. Поэтому он распорядился, чтобы открыли бочонок хмельного меда, привезенный им самим, а не взятый из кладовых Ателинды, что свидетельствовало о его серьезном отношении к ее угрозам. Сам Гундобад не собирался пить сегодня, так как чувствовал, что ему нужно сохранять трезвый рассудок для обуздания своей строптивой несговорчивой невесты.

Ателинда глядела на Гундобада пустым безжизненным взором, который он неправильно истолковал как признание ею своего поражения. Неожиданно женщина повернулась и исчезла в глубине дома. Оказавшись в своей комнате, Ателинда шепотом приказала одной из рабынь:

— Мудрин, подай мне мое свадебное платье.

Мудрин подбежала к дубовому сундуку, стоявшему рядом с домашним очагом, и, открыв его, начала дрожащими руками вынимать оттуда пышный свадебный наряд: серебряный пояс и платье из белой шерсти, квадратный ворот которого и подол были вышиты свившимися друг с другом змеями красного цвета, изображенными среди зеленых лесных трав. Ателинда надевала это платье только однажды — в день свадьбы с Бальдемаром. Мудрин взглянула на Ателинду глазами, полными безнадежности и сожаления.

— Неужели мы посмеем осквернить этот священный наряд!

— Я думаю, он вполне подойдет для погребального костра. Пойми, Мудрин, я готовлюсь к смерти. Я хочу убить его, прежде чем дам брачную клятву, а затем я сведу счеты со своей собственной жизнью.

Услышав это, Мудрин рухнула на лавку и разразилась горьким отчаянным плачем. А Фредемунд в это время, обхватив голову руками, медленно раскачивалась из стороны в сторону и бормотала себе под нос:

— Госпожа ночи, помоги нам, прояви свое милосердие! О Фрия, как ты можешь безучастно взирать на все это!

Ателинда взяла старый римский короткий меч, висевший на стене, это была реликвия в память о поединке с Видо. И когда Ателинда надела просторное развевающееся белое платье, она приказала Мудрин спрятать меч в его складках и сделать разрез в ткани, чтобы иметь возможность в нужный момент выхватить оружие.

— Теперь принеси мне мои украшения и замшевые туфли. Сегодня я предстану перед Бальдемаром в Небесном Чертоге одетая точно так, как в день нашей свадьбы.

Фредемунд тщательно оправила платье, чтобы не было видно меча. Затем она надела серебряный венчик на голову своей хозяйки и застегнула ее рукава железными, усыпанными самоцветами пряжками. Поверх всего наряда рабыня накинула на плечи Ателинды плащ, покрашенный в бледную красно-синюю клетку, и скрепила его на плече витой золотой фибулой в форме вепря с красным рубиновым глазом.

— А ну живо погаси очаг, а то он что-нибудь заподозрит! — произнесла Ателинда, обращаясь к Мудрин. Та тяжело встала с лавки и пошла качаясь, словно пьяная, ничего не видя от слез, за кувшином с водой, а затем, плеснув из него в огонь, загасила очаг. Во время свадебного ритуала очаг должен быть зажжен вновь. В последний момент Ателинда почувствовала такой приступ малодушия, что повернула назад от двери.

— Я никогда в жизни не брала в руки меч, — прошептала она. — Я не смогу!

Фредемунд наклонилась к ней и, оттопырив нижнюю губу, как всегда делала перед каким-нибудь решительным поступком, прошептала грубоватым голосом, положив толстые руки на плечи Ателинды:

— Но ты же потрошила свинью, выпуская ей кишки, не так ли? Оставь все свои страхи, хозяйка. Водан сам будет управлять твоей рукой.

В ответ Ателинда слегка кивнула, а затем выпрямилась, расправила плечи и вышла на залитый солнечным светом двор с полной решимостью, заставив себя забыть до поры до времени о спрятанном мече, в надежде, что Гундобад не заметит его под тонкой тканью свадебного наряда.

Пока Ателинда собиралась и готовилась к свадебному ритуалу, в усадьбу прибыл Витгерн со своими товарищами. Как и подозревала Ателинда, к ней на двор явилась жалкая горстка прежних соратников Бальдемара; от них веяло полной безнадежностью; их опустошенные глаза, мрачный вид наводили уныние. Среди них был тот самый Амгат, который на празднике Истре прыгал через горящую повозку, а также высокий золотоволосый Коньярик, не знавший соперников в состязаниях по бегу. Они пришли пешком, сочтя себя, по-видимому, недостойными восседать верхом на лошадях. Бывшие дружинники Бальдемара стояли молча, столпившись у самых ворот.

«Мне не следовало посылать за ними, — подумала Ателинда. — Чего я добилась? Я добилась только того, что увеличилось число свидетелей этого отвратительного ритуала».

Свадебная жрица, статная женщина средних лет с кротким лицом, стояла в тени шатра, опустив голову. Звали ее Альруна. В одной руке она держала факел, которым должна была зажечь в домашнем очаге новый огонь, а в другой — позолоченный кубок с медом, который должны были разделить молодожены.

Гундобада удивило неожиданное смиренное спокойствие Ателинды, но он подумал: «Ее восхитила моя дерзость, и потом — она же разумная женщина!»

Когда Ателинда шла по коридору невесты под навесом из ярких щитов, а затем двинулась под сень шатра, ее походка казалась слишком напряженной и не совсем естественной, но лицо ее хранило выражение полной безмятежности. Ателинда не смотрела по сторонам, чувствуя ледяные прикосновения клинка к своему бедру. Наконец, она остановилась рядом со своим женихом под белыми полотнищами свадебного шатра. Незаметным жестом она положила правую руку на разрез в платье, который сделала Мудрин. Гундобад тяжело прерывисто дышал, с шумом вдыхая воздух. «Вол, и тот наверное обладает более тонкими чувствами, чем этот грубый человек, — с отвращением думала Ателинда. — Неужели никто не видит, как сильно я дрожу? Что за безумие! Бальдемар, подойди ко мне и вдохни в меня мужество и силы».

— Призываю Фрию в свидетели, — нараспев произнесла Альруна.

Ателинде была отвратительна эта жрица. Как могла она принимать участие в таком беззаконии и освящать этот насильственный брак? Но Ателинда хорошо понимала, как велико еще влияние Гейзара на Священных Жриц: ни одному жрецу Водана до него не удавалось подкупом или уговорами заставить свадебную жрицу освятить неправедный брак. Наступили поистине несчастные времена, времена, в которые хорошо было умирать, но не жить.

— … этого священного союза мужчины и женщины… — монотонным голосом продолжала Альруна. Ателинда не очень прислушивалась к словам, пока вдруг не услышала: — … а теперь скрестите руки, возьмитесь левой рукой за левую руку супруга, а правой за правую.

Ателинда насторожилась. Начинался ритуал священного рукопожатия, часть церемонии, которая должна была навсегда связать ее с Гундобадом. Он уже протянул к ней свои руки. Ателинда заставила себя взглянуть ему в глаза. Очень медленно она начала поднимать свои руки, ладони ее увлажнились от выступившей на них испарины.

«Вот сейчас. Надо схватить меч. Сейчас или никогда».

Внезапно тишину разорвал громкий стук копыт. В ворота усадьбы на полном скаку влетел одинокий всадник, он резко осадил коня там, где поле зреющего льна заканчивалось, и начинался двор. Сначала Ателинда узнала коня: это был серый в яблоках жеребец, который участвовал в поединке. Она внимательнее всмотрелась во всадника. Не обращая ни на кого внимания, Ателинда, затаив дыхание, сделала быстрый шаг вперед, чтобы лучше видеть, и чуть не перевернула дубовый стол жрицы. Ауриана!

Ателинде захотелось крикнуть, чтобы предупредить дочь об опасности. «Мое бедное дитя, почему ты прискакала одна? Они же убьют тебя!» — слова рвались наружу из ее груди, но комок подступил к горлу Ателинды, и она будто онемела. Ее судорожные движения выдали тайные намерения, и Ателинда слишком поздно заметила, что из разреза на свадебном платье торчит рукоять меча. Гундобад все понял! Он грубо схватил Ателинду, выхватил меч из-под ее одежды и в ярости швырнул его на землю к ногам своих воинов.

— Схватить ее! Связать эту подлую предательницу! — заревел он и, вцепившись железными пальцами в предплечье Ателинды, больно сжал ее руку, а затем толкнул женщину, так что она упала на колени. Ателинда вскрикнула от боли.

Люди Гундобада напряженно молчали, им было не по себе, противоречивые чувства одолевали их, они испытывали одновременно смущение и злость на Ателинду за ее коварство. В этот момент Мудрин, забыв все на свете, бросилась к своей хозяйке с пронзительным криком, обращенным к злодею:

— Свинья! Да как ты смеешь!

Когда Мудрин подбежала к самому шатру, Гундобад, сильно размахнувшись, ударил рабыню кулаком в лицо, так что Мудрин рухнула на землю и из ее разбитого рта потекла тонкая струйка крови.

— Гундобад, — окликнул его один из воинов негромким голосом, — оглянись!

Гундобад повернулся и увидел, что к нему приближается спешившаяся Ауриана. Гундобад пожал плечами и произнес с беспечностью самонадеянного человека:

— Я не вижу ничего, кроме призрака подлого нидинга, который осмеливается появляться среди живых людей! А ну вставай! — приказал он Ателинде, пытаясь поставить ее на ноги, но женщина вырвала свою руку и вновь упала на колени. Она застыла, сидя неподвижно в пыли и устремив глаза в небо, губы ее быстро беззвучно шевелились, произнося слова проклятья.

Ауриана остановилась, не доходя нескольких шагов до свадебного шатра. Все свидетели этой сцены напряженно молчали, взгляды всех присутствующих были прикованы к девушке. Ателинда тоже медленно повернула голову и устремила свой взгляд на дочь. Ателинда была неприятно поражена видом Аурианы: ей показалось, что перед ней стоит совсем чужая незнакомая женщина. Волосы Аурианы были гладко зачесаны назад и собраны в тугой узел на затылке, эта прическа придавала ее лицу еще более суровое выражение. Взгляд серых глаз Аурианы был отчужденным, далеким, она стояла в позе воина, готового к поединку, сконцентрировав все свое внимание на одном Гундобаде. Сердце Ателинды дрогнуло и она испытала страх за дочь и одновременно гордость за нее, залюбовавшись ее стройной прямой осанкой и молодым боевым задором. В одежде из оленьих шкуры Ауриана была похожа одновременно на грациозную женщину и дерзкого мальчишку, но кроме этого в ней ощущалась какая-то скрытая таинственная сила, коренящаяся в несокрушимой воле, унаследованной Аурианой от отца, и страстности, присущей ее собственной натуре. Вся эта сцена напоминала какой-то эпизод из древнего сказания или древней героической песни. Эта дева-воительница, вернувшаяся из мира мертвых, чтобы помочь живым, казалось, была создана поэтическим воображением барда.

Внезапно Ателинда заметила рукоять меча Аурианы, выглядывающую из ножен. «Она нашла его! Но что она собирается делать? Не может же она прямо здесь среди врагов вступить в поединок с Гундобадом! Какая дуреха! — с тревогой думала Ателинда. — Чтобы уметь сражаться мечом, надо много времени посвятить учебным поединкам и овладению боевым мастерством, ведь одного мощного оружия и доблестного сердца недостаточно для того, чтобы побеждать. Бедное мое дитя, сейчас твоя кровь обагрит эту землю».

— Убирайся отсюда немедленно, Гундобад, — произнесла Ауриана.

Этот звонкий чистый голос, не лишенный мелодичности, казалось, вмиг привел всех к покорности и смирению, словно храмовый колокол, ударивший в тишине. Одна Ателинда заметила, что он слегка дрожал.

— Тогда я не трону тебя!

— По-видимому, в предвкушении близкого супружеского счастья я совсем потерял голову! — воскликнул Гундобад наигранно шутливым тоном, и на его толстых красных губах заиграла широкая добродушная ухмылка. — Мне даже показалось, что я слышу твой голос…

— Ты прекрасно понял все, что я сказала тебе! — и легким проворным движением Ауриана выхватила меч из ножен.

Ателинда помертвела и закрыла глаза.

— Альруна! Начинай! — приказал Гундобад. — Не обращай на нее никакого внимания!

Но Альруна как завороженная не отрываясь смотрела на меч в руке Аурианы, на ее лице проступило выражение изумления, когда она наконец узнала его. Витгерн, Торгильд и другие бывшие соратники Бальдемара подошли ближе и тоже начали с возрастающим интересом разглядывать меч Аурианы. Гундобад до сих пор еще не понял, в чем дело.

Неожиданно Ауриана бросилась на него, сделав мощный молниеносный выпад. Только обостренный, словно у дикого зверя, инстинкт самосохранения помог Гундобаду спасти свою жизнь, и он успел вовремя выхватить меч, чтобы отбить удар, который иначе снес бы ему голову.

Леденящий душу лязг стальных клинков вывел наконец Гундобада, — инстинктивно обороняющегося, но все еще не соображавшего, что происходит, — из шока, и он понял, как близко он был от смерти.

«Что это такое? Колдовство? Безумие взбесившейся женщины?» — мелькали у него в голове разрозненные мысли. События происходили так быстро, что сознание Гундобада не поспевало за ними. Его жизнь висела на волоске, и у него просто не было времени удивиться тому, откуда взялось у этой девушки боевое мастерство, почему она столь искусно владеет мечом, действуя быстро и уверенно. Она летала вокруг него, словно порыв ветра, и единственной мыслью, заботившей Гундобада, было уцелеть в этом вихре, в этой смертоносной круговерти. Ошеломленные воины следили за всем происходящим в полном молчании. Казалось, легче было следить за стремительной схваткой двух собак, чем за этим невероятным по своей скорости поединком.

Когда Гундобад несколько оправился от изумления, он собрался и начал надвигаться на нее, тесня сильными грубыми размашистыми ударами меча, стараясь добиться преимущества за счет своей превосходящей физической силы. Но Ауриана действовала проворно, двигаясь плавно, словно вода, обтекающая мощные валуны, она, как будто исполняла танец, нанося удары мечом крест-накрест, словно орудовала хлыстом. Все это было похоже на игру, она дразня и легко уходя от него, выманивала Гундобада вперед.

Ателинда похолодела, словно порог ее дома переступил призрак. В Ауриане ощущалась сверхъестественная сила, которая была выше понимания Ателинды, именно эта магическая сила поразила мать больше, чем удивительное мастерство, неожиданное проворство, уверенность и ловкость движений дочери. Эта сила без сомнения коренилась в самом мече. «Богини судьбы не оставили меня в трудную минуту, они ниспослали мне избавление!» — благодарно думала Ателинда.

Гундобад медленно наступал на Ауриану, действуя своим мечом, словно серпом, жнущим невидимые колосья. Ему не хватало гибкости и ума, он не понимал, что такое тактическая уловка или хитрый прием, да это и не нужно было ему в жизни: в том мире, в котором он жил, грубая сила тягалась с грубой силой, и он, будучи физически мощным, побеждал многих. Вес Гундобада превосходил вес Аурианы более чем в два раза, и потому, если бы его клинок напрямую скрестился с клинком девушки, он бы своей массой мог отбросить Ауриану на землю с такой силой, что причинил бы ей серьезные увечья, а то и вышиб бы из нее дух. Гундобад считал, что его победа — всего лишь вопрос времени.

Но ее выдержка и выносливость начали серьезно беспокоить его. А хитрость и сноровка соперницы просто сводили с ума тугодума Гундобада. Он никак не мог взять в толк, каким образом ей удавалось уходить от его ударов. Или он сходит с ума? Чувствуя, что его авторитет вождя падает в глазах воинов, Гундобад пришел в крайнюю степень ярости. Поединок слишком затягивался, слишком долго он не мог справиться с ней. Он чувствовал себя теперь смешным и нелепым, словно человек, который на глазах других пытается поймать назойливую муху, но все время промахивается.

Гундобад взревел, лицо его побагровело, струйки пота стекали по его лицу, с каждым мгновением он становился все более неловким и неуклюжим. Он сам понимал, что очень устал.

Ауриана же была такой же свежей, как и в начале поединка, она сама ощущала себя комком энергии и силы. Она приехала сюда, готовая умереть, но вместо этого, к ее изумлению, она осталась не просто жива, но и испытывала теперь торжество над смертельным врагом своей семьи. Ауриана будто парила между небом и землей, оставив внизу свои невзгоды, она ощущала себя чистой и невинной, словно новорожденный младенец, она была полностью раскована и свободна, она была словно неземная мелодия, устремленная к звездам, гармония, рожденная из тишины. Она больше не ощущала в себе зла и вины. Зло не могло больше властвовать над ее душой.

Все присутствующие, наблюдавшие за поединком, воспринимали происходящее как божественное провидение, в каждом взмахе клинка, в каждом ударе ощущалась воля и направляющая сила богов. Витгерн явственно чувствовал дух Бальдемара, витающий рядом, и радостно думал: «Он живет здесь, рядом с нами. Как же я мог сомневаться в этом, почему позволил отчаянью завладеть моей душой?»

Ауриана воображала себя кошкой, чутко дремлющей и одновременно подстерегающей свою жертву, она выслеживала Гундобада, дожидаясь того момента, когда соперник утратит бдительность.

Неожиданно Гундобад схватил один из столбов, поддерживающих навес шатра, и вырвал его из земли, белое полотнище свободно развевалось теперь на легком ветерке. Теперь у него было два оружия — меч в правой руке и рябиновый кол в левой. Подобные действия участника поединка возбудили волну негодования не только среди бывших дружинников Бальдемара, но и среди людей самого Гундобада.

— Нарушение правил! Подлость! Бесчестие! — послышались нестройные крики. Священный закон регламентировал поединок до мельчайших подробностей и запрещал соперникам пользоваться другим оружием, кроме основного на данном поединке.

Но ярость Гундобада была столь велика, что он забыл все правила и законы. Он размахнулся длинным увесистым колом и нанес Ауриане сильный удар по правому плечу; девушка упала на одно колено, лицо ее исказила гримаса боли, однако она быстро вскочила на ноги и, схватив свой меч обеими руками, сильно размахнулась и перерубила кол пополам. Ауриана сразу же поняла, что сделала ошибку, превратив неповоротливый кол в удобную, короткую дубинку с заостренным концом, которой можно было с успехом пользоваться в ближнем бою. В первый раз за все это время страх шевельнулся в ее душе.

Гундобад устремился на нее, держа дубинку низко, нацеливая ее острый край в живот Аурианы. Они сошлись в ближнем бою, и девушке удалось ускользнуть от его удара. Дубинка прошла совсем рядом с ее боком, чуть-чуть не задев его. Она перехватила ближний конец дубинки свободной рукой и изо всех сил потянула его на себя, стараясь вывести Гундобада из равновесия. Ей удалось это сделать, Гундобад стал валиться на землю и выпустил из рук оружие, чтобы обрести равновесие и устоять на ногах.

— Прекрасно! Отличный прием! — послышались крики стоявших во дворе воинов. Гундобад окончательно потерял авторитет среди своих людей, которые подбадривали теперь только Ауриану. Он снова схватил свой меч, в то время как девушка откинула подальше разрубленный столб, чтобы он не мешал честному поединку.

Не переведя еще дыхание и не оправившись от конфуза, Гундобад снова бросился на Ауриану. Ауриана отбила удар меча своего соперника, направленный очень низко, по ее ногам и, чуть потеряв равновесие, отпрянула в сторону. Нанеся ответный удар, она вдруг застыла на месте, как будто в нерешительности, не зная, что ей предпринять дальше.

Гундобад тут же в мощном порыве обрушился на ее незащищенный левый бок, не подозревая, что ему расставлена ловушка. Гундобад ожидал, что она попытается отбить его натиск, но вместо этого девушка резко ушла из-под удара в сторону, и меч соперника пронзил воздух. Ауриана крутанулась на месте и вновь оказалась лицом к Гундобаду, который еще по инерции продолжал движение вперед, вытянув руку с мечом, изумленный тем, куда подевалась его соперница. Молниеносный клинок Аурианы вонзился в бок ошеломленного Гундобада. Во дворе стало совсем тихо. Гундобад наклонился вперед, схватившись за глубокую рану в груди и пытаясь остановить сильное кровотечение, он не отрываясь глядел своими горящими злобными глазками на Ауриану. Один из людей Гундобада произнес негромко:

— Да это же меч самого Бальдемара!

Гундобад услышал эти слова и содрогнулся всем телом. Он наконец взглянул на меч с таким ужасом, как будто это была ядовитая змея или какое-нибудь другое хищное существо, действующее по своей собственной воле. Теперь он расценивал мастерство владения Аурианы мечом как чудесную особенность самого оружия.

Ауриана подскочила к нему и выбила меч из его рук. Гундобад тяжело рухнул на колени. Ауриана размахнулась и нанесла сильный удар по его толстой, заросшей жесткими волосами шее.

Напряженная благоговейная тишина, царившая среди воинов, постепенно начала уступать место робкому осторожному выражению восхищения и ликования. Ауриана доказала свое право на то почетное место, которое занимала среди соплеменников до гибели Бальдемара. Отстояла она и права своей матери. Она была благословенной среди людей, отмеченной божественной благодатью, иначе боги никогда не позволили бы ей обрести этот священный меч.

Никто из присутствующих не сомневался в том, что в этот момент здесь среди них присутствовали и вершили свой суд три богини Судьбы, эти мрачные девы, прядущие нити мировых судеб под Священным Ясенем, Мировым Деревом; их древний дух светился сейчас в глазах Аурианы. Похоже, Рамис неслучайно назвала девушку в честь священной земли «Аурр», на которой пребывали три божественных сестры.

— Победа за нами! — радостно воскликнул один из людей Гундобада.

— Бальдемар поразил своего противника из могилы! — воскликнул Витгерн, смеясь во все горло. Ателинда заметила, как ожило лицо Витгерна, хорошо помня, каким мрачным он явился сегодня к ней во двор. Никому не казалось странным то обстоятельство, что бывшие враги так неожиданно ощутили вдруг свою общность, слившись в одно целое. Все воспринимали это как вполне естественное дело, объясняя произошедшее присутствием среди них духа Бальдемара.

Стоя над поверженным, задыхающимся от боли врагом, Ауриана изумлялась самой себе. Какая сила овладела ею во время поединка? Она не чувствовала себя столь одержимой во время учебных поединков с Децием. Сегодня же ею овладел такой экстаз, что ей временами казалось, будто душа расстается с телом — подобное состояние бывает наверное у исполнителей ритуального танца с мечами, когда они танцуют уже в полузабытьи до полного изнеможения. Почему ей никто никогда не говорил о том, что сражаться этим мечом все равно, что пить мед богов?

Ауриана боялась теперь за Деция: после того как она явила всем свое мастерство, свое боевое искусство, она окончательно уверилась в том, что никто не должен знать о ее долгих годах обучения и тайных тренировок. Если ей повезет, то никто и не догадается о них, приписав самому оружию ее боевое мастерство.

— Мне не следовало бы оставлять тебя в живых, — заявила она Гундобаду, — потому что ты нанес моей матери жестокое оскорбление.

Гундобад выглядел сейчас жалко и как-то по-детски беззащитно, он утратил всю свою привычную самонадеянность.

— Пощади меня и я буду верно служить тебе до конца моих дней, — произнес он голосом, напоминающим жалобный собачий вой, — я буду более предан тебе, чем раб. Я пригожусь тебе. Я отдам тебе на службу всю свою дружину. Подумай об этом!

Ауриане была не по душе роль судьи. Она понимала, что многого не знает, многое остается тайной для нее. Кто был на самом деле этот человек? Может быть, в глубине его души не умерло еще доброе начало? Конечно, с его стороны было чудовищным преступлением принуждать Ателинду к браку. Но, может быть, им в то время овладел злой демон, который теперь навсегда утратил власть над его душой? Действительно, в этот момент во всем облике и поведении Гундобада не было ничего чудовищного.

Однако во время поединка он вел себя подло, недостойно, что с несомненностью свидетельствовало о зле, заключенном в нем. Значит, надо было обезопасить от него племя, покончить с ним. Но тут на ум Ауриане пришел другой довод: она ведь сама путем хитрости справилась со своим противником. Было ли это достойной победой?

Неожиданно она оборвала все свои размышления по поводу вины и невиновности Гундобада, осознав то, что думает обо всем этом точно так же, как рассуждал бы Деций, то есть она рассматривает не сам поступок как таковой, а обстоятельства, приведшие к нему, Священный закон для нее больше не был непреодолимой стеной: эта стена осыпалась у нее на глазах, и она могла заглянуть по другую ее сторону.

Ателинда во все глаза глядела на дочь, и та знала, чего хочет ее мать. Ателинда хотела, чтобы Ауриана убила своего врага. Но Ауриана не могла этого сделать, и в этом сказывалось не только влияние Деция. Мучительные воспоминания об искаженном предсмертной судорогой лице отца произвели в ее душе настоящий переворот, теперь она с какой-то особой трепетной любовью и сочувствием относилась ко всему живому, вне зависимости от того, что это живое представляло собой. Ауриана видела Бальдемара в каждой смерти. Может быть, это было безумием с ее стороны, потому что нельзя было сравнивать Бальдемара и Гундобада, и Ауриана рассматривала иногда свои умонастроения как проявление слабости.

— Я оставлю тебе жизнь, — ответила наконец Ауриана, — если ты загладишь свою вину перед матерью, заплатишь за то оскорбление, которое нанес ей. Все твои свадебные подарки останутся у нее как выкуп. Кроме того, ты будешь платить ей третью часть урожая с твоих полей в течение трех лет.

Ателинда сначала рассердилась на Ауриану, которая отпустила на свободу человека, причинившего ей столько страданий, но величина выкупа настроила ее на более миролюбивый лад, прежде всего потому, что подобная исправительная мера в отношении Гундобада показалась ей эффективной. Это было действительно суровое наказание для него, и Ателинда слабо улыбнулась.

— Да, я сделаю все так, как ты сказала, — пылко подтвердил Гундобад.

— И еще. Ты должен дать клятву, что поможешь мне добраться до убийцы отца.

Гундобад яростно закивал головой в знак согласия, он был слишком рад, чтобы задуматься над смыслом ее слов. Но остальные воины были поражены услышанным и начали озадаченно переглядываться.

— Кроме того, ты должен смиренно и униженно испросить прощения у Ателинды, — продолжала Ауриана.

Гундобад все с таким же пылом и рвением кивнул головой. Тогда Ауриана махнула рукой, разрешая ему подняться с земли. Гундобад с трудом встал на ноги, покачиваясь, подошел к Ателинде и пал пред ней ниц.

Только в этот момент Ауриана осознала наконец все, что произошло. Смерть дышала уже ей в затылок, держа уже ее в своих ладонях, а затем, посрамленная, отступила. И только теперь задним числом Ауриана испытала страх — как будто ярость и ликование битвы долго не отпускали ее, и вот наконец это наваждение прошло, и она спустилась с небес на землю, слабая, дрожащая, смертная женщина.

Ауриана стояла неподвижно, устремив взгляд на Гундобада, поскольку не осмеливалась встретиться глазами с Ателиндой. Она все еще сомневалась в тех чувствах, которые вызывает у матери. Может быть, Ателинда испытывает к ней ненависть и отвращение? Ателинда же в это время наслаждалась унижением Гундобада, она долго молчала, а затем прошептала наконец:

— Встань, сообщник нидинга! И никогда больше не приближайся к моей усадьбе, только в этом случае я не буду настаивать на твоей смерти!

Два воина помогли Гундобаду добраться до хижины Труснельды, которая занялась его ранами.

К Ауриане, которая все еще не смела взглянуть на мать, подошел Витгерн.

— Ауриана, — спросил он осторожно, — что ты имела в виду, когда говорила об убийце твоего отца?

У Аурианы перехватило дыхание при виде Витгерна: он так исхудал, что, казалось, его может свалить с ног порыв ветра.

— Я узнала от… от одного раба-римлянина о том, что хорошо известно в стане наших врагов и ни у кого из них не вызывает сомнения, — и Ауриана коротко с бесстрастным видом передала всем присутствующим рассказ Деция. Ей казалось, что тихие приглушенные рыдания Ателинды сведут ее с ума, и старалась не прислушиваться к ним.

Улыбка озарила лицо Витгерна.

— Это просто чудо! Значит, мы можем свершить месть! Мы спасены! — шептал он.

Из толпы воинов раздались негромкие радостные возгласы. Старым соратникам Бальдемара требовалось время, чтобы прийти в себя, осознав до конца, что они избавлены от позорной участи. Ауриана не могла разделить царившее среди воинов оживление. Она с головой ушла в свои переживания, поглощенная невеселыми думами.

— Ауриана, в таком случае ты должна… — начал было Витгерн, но тут же осекся. Он хотел сказать «вернуться к нам», но неожиданно вспомнил про проклятие Ателинды.

— Уходите все, — раздался резкий голос Ателинды. — Оставьте меня в покое!

Ауриана бросила на Витгерна понимающий сочувственный взгляд и дружески обняла его. Все начали расходиться, подчиняясь воле Ателинды; группами по два-три человека воины покидали двор, направляясь в деревню.

Когда все разошлись, Ауриана повернулась к яблоням, у которых пасся Беринхард, собираясь вернуться в свой лагерь в лесу.

— А ты останься, дочка.

Ауриана замерла на месте. Теперь они были один на один посреди пустого двора, на котором только ветер вздымал пыль. Ауриана невольно вспомнила тот поздний сумрачный вечер, когда она, прискакав на этот пустынный двор, встретила здесь коня Бальдемара без седока. Затянувшееся молчание начало тяготить Ауриану, и она прервала его первой.

— Ты вряд ли хочешь видеть меня здесь, мама. Я лучше пойду.

— Я никогда не говорю того, чего не думаю, — отозвалась Ателинда.

Ауриана пыталась сдержать себя, чтобы не наговорить лишних ненужных слов, но слова сами рвались из ее груди:

— Я представить себе не могу, как у тебя повернулся язык проклясть собственную плоть и кровь!

От изумления Ателинда, казалось, онемела.

— Ауриана, — произнесла она наконец голосом твердым и одновременно мягким, тронувшим душу девушки, — я полагаю, что ты все поняла. Ты ведь должна была понять, что я прокляла тебя, спасая твою жизнь. Гейзар непременно убил бы тебя после твоих дерзких нападок на него, после того как ты разоблачила его перед всем народом. Я мать. А любая мать скорее проклянет свое дитя, чем позволит погибнуть ему, пусть даже и геройски. Должно быть, твой ум помутился от горя — раньше ты бы с легкостью разобралась во всем произошедшем, поняв мотивы моих поступков.

— Неужели ты никогда не считала меня убийцей отца? — проговорила Ауриана сдавленным неестественным голосом, как будто ее горло было открытой раной, а слова — разъедающей ее солью.

— Никогда! Никогда я не думала так.

— Почему же ты прятала от меня свои глаза в день погребения?

— Я вообще не глядела в тот день ни на кого. Горе ослепило меня, я ничего не видела перед собой.

— И все же жестокие слова Херты оказались правдой!

— Нет. Ее дух был слишком ожесточен, слишком ненавидел людей. Она усматривала зло во всем. Даже если бы сам Водан явился ко мне и мне в лицо заявил, что моя дочь станет убийцей сородича, и тогда я не поверила бы такому пророчеству.

— Значит… значит, ты снимешь с меня проклятие? — только сейчас Ауриана медленно повернулась к матери и взглянула наконец в ее глаза. В глазах Ателинды не было ни тени ненависти, а только выражение неизбывного горя.

— Проклятие с тебя я сняла сразу же, в ту же ночь, вместе с Труснельдой мы втайне совершили этот ритуал.

Ауриана бросилась в объятия матери, и та крепко прижала ее к груди. Они долго не могли вымолвить ни слова от избытка переполнявших их чувств.

— Мое бедное дитя! — произнесла наконец Ателинда, гладя дочь по голове. — Я больше не стану хранить это в секрете. Хотя твое возвращение будет для Гейзара подобно возвращению самого Бальдемара, или даже хуже, потому что ты открыто попираешь его авторитет. Я очень хочу, чтобы ты осталась со мной, поверь мне. И все же я думаю, что тебе лучше пока жить в лесу, потому что Гейзар не успокоится, пока не найдет подходящий способ убить тебя.

Ауриана высвободилась из объятий матери и открыто взглянула ей в лицо.

— Нет мама. Я должна остаться здесь… Я уверена, что такова была бы воля отца. Что сделано, то сделано, — и Ауриана повернулась лицом на юг, откуда грозила ее народу самая главная опасность. — Гейзар — маленький назойливый слепень по сравнению с угрозой, надвигающейся на нас с юга. Я не могу бросить свой народ на произвол судьбы.

Ателинда снова крепко обняла ее. Они опять помолчали, а затем снова заговорила мать:

— Дух Бальдемара велик и могуч, и все же ты не могла так искусно сражаться без всякой подготовки, без обучения. Признайся мне, во имя всех богов, кто обучил тебя искусству владения мечом?

Ауриана не была удивлена тем, что ей не удалось провести мать. Но она колебалась, медля с ответом, поскольку знала, что Ателинде точно так же, как раньше Бальдемару, не понравится правда. Но она знала также и то, что мать сразу же догадается, если она скажет ей только часть правды.

— Меня обучил раб-римлянин, — заговорила она наконец. — Тот же самый человек, который сообщил мне известие о злодеянии Одберта.

Глаза Ателинды потемнели.

— Ты оставалась наедине с мужчиной, который является чужеземцем? Это неосторожно с твоей стороны. Что подумали бы о тебе соплеменники?

Ауриана ничего не могла ответить на это матери. Неожиданно непонятно откуда взявшиеся слова сорвались с ее уст.

— «Богини Судьбы дали нам наши священные законы, но когда завершится круговорот времен, они изберут мудрого безумца или безумицу, которые отменят их».

— И вместо ответа ты повторяешь зачем-то слова Рамис! Я думала, что ты терпеть ее не можешь.

Ауриана изумилась, она и не знала, чьи это были слова. Девушке стало не по себе. Неужели Рамис вторглась в ее тайные мысли, пока она спала, для того, чтобы изменить ее умонастроение, лишить ее желания бороться и сопротивляться воле пророчицы?

— Да… да я не люблю ее. Но, мама, мы накануне страшных испытаний! А от того, что я была наедине с чужеземцем, никому не стало хуже, никто не умер и не заболел. Если же я смогу научиться всем магическим приемам римлян, это позволит мне спасти всех нас, сохранить наш народ.

— Как и у твоего отца, у тебя всегда готово оправдание для своих необычных, противоречащих традиции поступков! — сказала Ателинда, улыбаясь и качая головой. — Этот день — великий дар Фрии. Поклянись мне, что ты никогда не покинешь меня, больше, что отныне нас сможет разлучить только смерть.

* * *

На следующий день Витгерн со своими товарищами устроили праздник в честь Аурианы. Коньярик, самый богатый из всех бывших дружинников Бальдемара, отдал трех волов для торжественного жертвоприношения Водану в благодарность за то, что бог сохранил Ауриану и вернул ее племени. После жертвоприношения туши были зажарены для праздничного застолья. Повсюду трубили праздничные горны, сзывая весь окрестный люд на пир в Деревню Вепря. Это был первый радостный день, день торжества и ликования после гибели Бальдемара. Ауриана, о божественной сути которой свидетельствовали ее многочисленные подвиги и явленные ею чудеса, разогнала тучи зла, сгустившиеся над Деревней, этим священным центром всего племени. Отныне никому даже в голову не приходило подумать или прошептать, или как-то намекнуть на то, что она убийца сородича.

Когда кубок с медом несколько раз был пущен по кругу, со своих мест поднялись Витгерн и Торгильд. Призвав всех к тишине, они обратились к Ауриане с просьбой возглавить хаттское войско вместо Бальдемара. Ауриана не возражала — она прекрасно знала, куда несет ее стремительный поток жизни, которому было бессмысленно сопротивляться. Сто десять человек тут же пригубили братскую чашу и дали клятву сражаться и умереть за нее, большинство из этих воинов прежде входили в дружину Бальдемара, но среди давших сегодня клятву были также двадцать человек из свиты Гундобада, несколько молодых воинов, никогда не входивших ни в чью дружину, и полдюжины девушек — дочерей Жриц Ясеня, воспитывавшихся в святилищах, — которые присоединились к войску Аурианы прежде всего с целью отомстить Гейзару, нещадно грабившему их родные святилища и творившему произвол. По лицу Труснельды Ауриана догадалась, что старая жрица неодобрительно относилась ко всему происходящему, хотя она и улыбалась внешне довольно благодушно. Ауриана знала, что, по мнению Труснельды, женщина оскверняет себя, беря в руки меч, что священный дух, обитающий в душе каждой женщины, терпит урон от ее прикосновения к железу. Однако большинство жриц совсем по-другому воспринимало происходящее: по их мнению, не Ауриана оскверняла себя, а напротив само сражение, само поле битвы освящалось женщиной, отмеченной богами, а убийство оборачивалось священным жертвоприношением. Это необычное сочетание в одной женщине духовных сил и отточенного военного мастерства рассматривалось большинством как хорошее знамение для судеб хаттского народа. Однако Труснельда, освящая огонь каплями жертвенной крови вола, с такой болью взглянула на Ауриану, как будто та покидала свой родной дом, отправляясь в чужие земли.

Ауриана не говорила никому о той несокрушимой уверенности, которая жила в ее душе: она не чувствовала себя невиновной, напротив, она постоянно ощущала следующее за ней по пятам зло, неразрывное с ее сутью, оно было упорно и следовало за ней с той же неизбежностью, с какой ночь следует за днем. Разве она могла сказать об этом людям? Да они просто приняли бы ее за сумасшедшую!

Труснельда тем временем приготовила костер из ясеневых поленьев для тех, кто хотел дать торжественную клятву в священном месте. Затем она стала рядом с огнем, держа меч Бальдемара в руках на белом льняном полотенце.

Первой к костру подошла Ауриана, взявшись одной рукой за прядь своих, заплетенных в косичку волос, положив другую руку на клинок меча, она громко произнесла слова клятвы:

— Перед лицом самого Водана клянусь — я не успокоюсь до тех пор, пока Одберт не будет уничтожен моей рукой. Я не буду стричь своих волос, пока эта священная месть не свершится. Я призову его к ответу где бы он ни был — за тремя морями или за высокими горами, все равно я достану его. Знай, Бальдемар, твой дух будет наконец успокоен. Та, которая стоит сейчас перед тобой, воскресит тебя кровью твоего убийцы, Одберта.

Ауриана взяла кубок с медом, выпила залпом до дна, снова наполнила его и передала Витгерну как свидетелю. Он произнес ту же самую клятву, осушил кубок, а потом, наполнив, передал его Торгильду…

Пир продолжался всю ночь. Сказители и певцы, исполнявшие героические баллады, пели до тех пор, пока Витгерн не вынес свою лиру, и тогда они умолкли, помрачнев от зависти. Ни один певец не мог сравниться с Витгерном, обладавшим сильным звучным голосом, имевшим мягкие бархатистые оттенки.

Ателинда назвала однажды его голос темно-золотистым тягучим медом. Витгерн исполнил одну из самых любимых песен — мрачную балладу о чудовище, обитающем на болотах, которое нападает на усадьбу великого вождя, еженощно унося по десять-двенадцать его дружинников на обед себе и своей кровожадной матери, любившей лакомиться человеческим мясом. И вот вождь призывает на помощь более великого и могущественного военного вождя — здесь, чтобы польстить Ауриане, Витгерн вставил вместо обычного имени этого былинного героя имя Бальдемара — и этот великий вождь является во всей своей славе и убивает чудовище, разрывая его на части. Половина пирующих внимательно слушала певца, а другая половина уже погрузилась в сон, выпив за столом слишком много хмельного меда. Однако и те и другие за свою жизнь слышали множество вариантов этой старинной баллады.

Когда Витгерн и Ауриана, а с ними еще несколько человек, остались одни за столом среди похрапывающих соплеменников, он сказал ей с полной откровенностью, прямо глядя в глаза:

— Ты знаешь о том, что Зигвульф повсюду разыскивает раба-римлянина по имени Деций?

Ауриана не на шутку встревожилась, но постаралась скрыть свое состояние.

— Правда?

— Он даже объявил крупное вознаграждение за его поимку; когда Он вернется из южного похода…

— Витгерн, а что он собирается делать с этим рабом, когда поймает его? Разве это достойно воина тратить так много усилий на то, чтобы наказать какого-то низкого раба?

— Наказать? Он, наоборот, хочет возвысить его и осыпать дарами. Ауриана, этот раб помог ему вновь обрести сына.

— Что? Не может быть!

— То, что вычитал раб в книге, оказалось сущей правдой. Зигвульф разыскал одного местного кузнеца в селении, расположенном за римской крепостью Маттиакор, и тот проводил его до усадьбы, названной Децием. Сын Зигвульфа Идгит работал в цепях на поле — а ведь он совсем ребенок, ему только девять лет! У этих мерзавцев нет ни стыда ни жалости. Зигвульфу удалось через двух торговцев выкупить мальчика за огромную сумму, от которой даже на лице Гейзара появилась бы довольная улыбка.

— Так значит все это хорошо окончилось, — произнесла Ауриана, стараясь не выдать своей радости. А она действительно была очень рада тому, что Децию теперь не надо было ни от кого прятаться.

— Ты рада намного больше, чем стараешься это показать, Ауриана.

Она взглянула на него и поняла, какую цель он преследовал, сообщая ей об этом деле. Он хотел проверить ее реакцию, увидеть по выражению ее лица те чувства, которые она испытывала.

— Да, — сказала она, грустно взглянув на него, а потом потупив взор. — Ты очень проницателен, Витгерн, или я сама не владею больше собой, и у меня все написано на лице, — она помолчала немного, не решаясь пускаться в дальнейшие объяснения. — Не знаю, поймешь ли ты меня.

— О, я прекрасно понимаю безответную любовь и любовь, которая не имеет будущего! — Витгерн взял ее руку и долго держал в своей. — Я понимаю это лучше, чем кто-нибудь из присутствующих.

Ауриана неожиданно ощутила свое одиночество в этом мире, где не было ни уюта, ни покоя. Она знала также, что то же самое чувство преследует и Витгерна, и обеими руками сжала его голову, чувствуя биение его пульса.

— Любовь очень своевольна, ее нельзя держать в узде, взаперти, ею нельзя помыкать — она ведет нас за собою, куда хочет, не зная препятствий и заводя нас подчас в опасные ловушки. Ты согласен со мной? Во всяком случае я надеюсь, что моя тайна останется между нами.

— Конечно. Но это очень опасно, Ауриана. Только это и беспокоит меня. Особенно сейчас. Когда Гейзар узнает, что ты вернулась и что мы все вновь собрались в сильную дружину, как при Бальдемаре, он объявит тебе войну. Представляешь, как его обрадует весть о твоей любви к иноземцу, о твоей готовности разделить с ним ложе. Мало того, он заранее обвинит тебя в том, что ты уже вступила в любовную связь с чужеземцем.

Ауриана поняла, что Витгерн недалек от истины, но все же всей истины он не знал.

* * *

На следующий день Ауриана поскакала в свой лагерь за Децием, которого намеревалась привести в усадьбу.

— Это означает, что все пойдет так, как прежде? — спросил Деций, когда они скакали галопом по лугу, цветущему душистыми розоватыми цветами майорана. — И ты полагаешь, что я смогу вновь продолжить свое жалкое существование в хижине со ставшими мне дорогими дырами в потолке, не опасаясь, что твои соплеменники сдерут с меня шкуру на барабан?

— Нет, тебя ожидает более счастливое будущее, — прокричала Ауриана, захлебываясь бьющим в лицо ветром. — Зигвульф настаивает, чтобы тебя освободили! У нас рабов освобождают очень редко!

— «Освободили»! Какой сладкой музыкой прозвучало бы для меня это слово два года назад! «Деций, ты свободен, но только не пытайся вернуться в знакомый тебе мир».

— Знакомый мир?

— В ту часть мира, где существуют книги и бани, форумы и настоящие дороги, настоящая сытная еда и душная жара южного климата. Скажи Зигвульфу, что я ему благодарен, но что моя свобода, пожалуй, не внесет никаких изменений в мою жизнь.

— Это потому, что мы варвары.

— Я этого не говорил.

— Глупец, я отлично слышу твои мысли.

Деций, как всегда, оставался глух к ее гневу, насмешливо ухмыляясь, будто над капризами ребенка, которые не стоит брать в расчет. Ауриана подстегнула Беринхарда, и тот вырвался вперед, оставив позади лошадь Деция. Ауриану изумляла скорость ее низкорослого жеребца. Казалось, в округе нет ни одного скакуна, которого Беринхард не мог бы догнать и перегнать. Но вскоре гнев Аурианы потух, и она решила, что Деций достаточно долго дышал пылью, вздымаемой копытами ее жеребца. Она попридержала коня и снова поехал рядом со своим другом.

Неожиданно Деций поменял тему разговора, переведя его на их близкие отношения.

— Скоро нам будет очень трудно… делить общее ложе. Эта потеря значит для меня больше, чем какие-то мифические выгоды от моей сомнительной свободы.

— Мы найдем выход из этого положения. Давай не будем сейчас говорить на эту тему, — произнесла Ауриана и, немного помолчав, продолжала. — Казалось бы, последние события должны были принести мне радость, но это далеко не так. Вроде бы все хорошо устроилось: я дома, Гундобад посрамлен, мать любит меня… Однако я не могу не чувствовать, что дым моего очага отравлен, а мед безвкусен или горчит. Проклятие еще не снято с нашего дома. И то испытание, которое мне предстоит, будет очень сложно преодолеть. Я даже не знаю местонахождение Одберта. Он трус, и не явится на мой вызов сам. Что же мне делать? С чего начать?

— Думаю, тебе следует забыть об этом до поры до времени и постараться не думать ни о чем подобном.

— Какой вздор! Я не могу этого. Я думаю о мести каждый день. Неужели ты мог бы забыть о мщении, если бы перед твоими глазами постоянно стояла картина смерти отца?

— Я ничего не могу ответить на этот вопрос, меня с отцом не связывали близкие отношения. Что же касается тебя, то я отчетливо вижу многие опасности, подстерегающие твой народ. Каждый раз, когда ваши воины переплывают реку, чтобы грабить и убивать на том берегу, они тем самым приближают день, когда разразится ужасная по своим последствиям война с Римом, настоящая война, а не те стычки, которые ты знала до сих пор. Я говорил тебе об этом много раз — ты представления не имеешь, что такое настоящая война!

* * *

Ауриана немедленно послала гонца на север к королю херусков, так как, по ее сведениям, Одберт находился на службе у этого короля. Теперь она была по крайней мере уверена, что ее враг получил вызов; гонец по возвращении сообщил, что Одберт выслушал ее послание в покоях короля Хариомера. Но как и опасалась Ауриана, ответом Одберта было молчание.

Ауриана увидела своего врага только поздней осенью следующего года.

В конце года проходили ежегодные священные конские скачки на землях, расположенных между территориями, где жили хатты и херуски. Эти торжества отмечались всеми германскими племенами, поскольку сам ритуал имел своей целью дать энергию земле, чтобы она накопила достаточно сил для своего последующего возрождения после зимней спячки, подобной смерти. В этом году награда была особенно большой — победитель в скачках получал столько железного оружия, сколько необходимо было для того, чтобы вооружить целую королевскую свиту. Так случилось, что один галльский торговец выудил из реки пятнадцать повозок, нагруженных местными копьями и мечами, которые были брошены в реку как жертвоприношение богу Водану. Затем этот ушлый купец продал найденное им оружие королю Хариомеру. Когда же Хариомер узнал, что это оружие самым святотатственным образом было украдено у могущественного грозного бога, он отказался от права владения им и отдал это оружие в качестве награды победителю скачек, надеясь, что Водан смилостивится и пощадит его жизнь.

Ауриана знала, что ее народ крайне нуждается в этом оружии — в южных пределах хаттских земель римляне начали совершать систематические набеги, целью которых было разоружить все деревни, отобрать оружие у каждого хаттского воина. Римляне хорошо знали, что производство оружия было крайне затруднено, изготовление его шло очень медленно и потому, чтобы люди могли вновь вооружиться, им потребуется очень много времени. Поскольку Ауриана считала, что у Беринхарда есть отличные шансы одержать победу, завоевав награду, — во всех состязаниях, проводившихся в деревне, он неизменно одерживал верх над самыми быстрыми лошадьми Римской конницы, захваченными хаттами в качестве военного трофея, — она предприняла девятидневное путешествие на север, чтобы стать участницей состязаний.

И вот уже Ауриана сидела на своем готовом в любую секунду сорваться с места жеребце, ожидая вместе с другими пятьюдесятью девятью всадниками того мгновения, когда упадет стартовая веревка и начнется скачка. На всей равнине вдоль первой беговой дорожки раскинулись многочисленные шатры и навесы зрителей, мужчин и женщин разных германских племен, приехавших сюда на праздник. Здесь же находились торговцы лошадьми, совершая выгодные сделки, и купцы, торговавшие всякой всячиной: глиняными горшками, янтарными украшениями, дорогой стеклянной посудой, окороками, тканями разных цветов и оттенков. Перед участниками соревнований выстроились в ряд тринадцать жриц и жрецов, одетых в выкрашенные охрой шкуры, с лошадиными черепами вместо головных уборов. Они монотонными голосами нараспев читали заклинания, обращенные к Эрде, богине тайных глубинных сил земли, которая была праматерью Фрии, ее первобытным прообразом. Среди всадников, участников скачек, Ауриана заметила коричневато-красные туники своих врагов, гермундуров, а также обожженные солнцем лица поджарых жилистых тенктеров, которых учили держаться в седле и скакать верхом с раннего детства, сажая на коня ребенка, еще не умеющего ходить. Здесь же были высокие статные всадники из племени бруктеров, родного народа ее матери. Кроме того Ауриана заметила здесь же три мускулистых девицы отталкивающего вида из племени колдунов и волшебниц, обитавшего у Янтарного Озера, это были так называемые ситоны или Народ Королевы, потому что их вождем всегда выбиралась женщина. Рядом с Аурианой восседали на высоких римских кавалерийских скакунах два лохматых молодых херуска, хохотавших во всю глотку над шуточками друг друга и одновременно бросавших на нее игривые похотливые взгляды.

И только когда лошади сорвались с места, и Ауриана очутилась в вихре опрометью скачущих стремительных, громко бьющих копытами скакунов с пригибающимися к спинам, настегивающими их седоками, она узнала Одберта, который, оказывается, тоже был участником скачек. Он был довольно далеко от нее, примерно на двадцатой дорожке, Ауриане показалось странным, что несмотря на все его богатство, его конь и снаряжение выглядели довольно бедно и невзрачно. Сам вид этого ненавистного лица с пухлыми губами, бесцветными глазами, странно бесчувственными и пустыми, заставил Ауриану содрогнуться от омерзения. Ей был отвратителен этот человек, способный на любую низость, способный даже искалечить тело своего павшего врага. Бросив еще раз украдкой взгляд на него, Ауриана заметила, что он с полным спокойствием следит за ней, как бы оценивая ее достоинства и недостатки — ловкость, быстроту реакции, физическую силу так, как взвешивают качества своего будущего соперника. Ауриана больше не думала о том, что должна победить в этих скачках, отныне ее беспокоила только одна мысль — надо во что бы то ни стало остаться в живых! Сначала лошади бежали почти голова в голову, выстроившись в одну шеренгу, затем постепенно одни стали выбиваться вперед, другие отставать, и через некоторое время порядок был полностью нарушен, и всадники рассыпались по равнине. Ауриана не подстегивала Беринхарда, а напротив, чуть сдерживала его, чтобы конь сохранил силы для финиша. Она моментально успокоилась, когда заметила, что Одберта нигде не было видно, заключив из этого, что он наверняка скачет впереди в лидирующей группе.

Маршрут скачки пролегал по огромному кругу, часть пути шла по глухой местности, скрытой от глаз зрителей. Самый западный участок представлял собой опасную горную дорогу, идущую по скалистой террасе над пропастью, обрыв был очень крутой, внизу лежали большие валуны и острые куски скальной породы, а вокруг простирался голубовато-зеленый океан Герцинского леса, теряясь на горизонте в молочной дымке. Дорога, идущая по террасе, была неширока, на ней могли уместиться лишь пять идущих голова в голову лошадей. Во время предыдущих скачек не раз случалось, что крайнего всадника сталкивали вместе с лошадью в пропасть, когда участники скачки начинали тесниться на этом опасном участке пути, и несчастный разбивался насмерть.

Ауриана въехала на дорогу, ведущую над пропастью, вместе с тремя другими всадниками, она находилась в центре этой группы и ее от обрыва отделяли два участника скачки, и вдруг, как будто по сигналу, оба они осадили своих коней, так что холодок пробежал по спине девушки — она наконец заметила, что на этих людях были синие плащи херусков, племени, принявшего в свои ряды Одберта. Тут же, одновременно с этим, наездник, находившийся впереди нее, попридержал коня и в мгновение ока оказался рядом с ней, начав теснить ее к краю обрыва. Этим наездником был Одберт.

Из-под копыт Беринхарда летели мелкие камни, падая с обрыва в глубокую пропасть. Сын Видо ухмылялся ей с довольным многозначительным видом, как будто она была его соучастницей в каком-то грязном неизвестном ей преступлении. Ауриана невольно вновь ощутила гнилой запах болот, грубую физическую силу, вспомнила свой ужас в ту ночь, когда он совершил над ней насилие.

Одберт взмахнул хлыстом, прокричал какие-то слова, отнесенные в сторону порывом ветра, и резко направил свою лошадь прямо в ее жеребца, как это бывает, когда один военный корабль таранит другой. Серый в яблоках жеребец вздрогнул всем телом, еле удержавшись на ногах. Ауриану подбросило вверх, и она уцепилась изо всех сил в шелковистую гриву, чтобы удержаться на спине своего скакуна. Обрыв был совсем рядом, и Ауриане казалось, что она несется сейчас не столько по краю пропасти, сколько уже по воздуху над самой бездной.

— Мерзавец! Свинья! — хрипло кричала Ауриана. — Ты боишься встретиться со мной в честном поединке, сын вшивого волка!

В ответ он только ухмылялся своей злобной ухмылкой и продолжал теснить ее. Лошадь Одберта была сильным крупным животным, имевшим вдвое большую массу, чем масса Беринхарда. Эта лошадь совсем не годилась для скачек, поскольку была типичным тяжеловозом. Неужели Одберт заранее планировал ее убийство и потому выбрал такого коня?

Конь злодея при одном из столкновений сильно сдавил ее ногу, и она теперь не чувствовала ее. Одновременно Одберт начал размахивать хлыстом перед мордой Беринхарда, пытаясь испугать его. Ауриана почувствовала, как дрожит ее жеребец, неожиданно он весь напрягся — его передние ноги оставались все еще на твердой почве, а задние соскользнули в пропасть, и он начал делать отчаянные судорожные попытки, чтобы удержаться на скале и выкарабкаться на дорогу. Ауриана закричала от ужаса.

Злодей ударил ее хлыстом по лицу, кровь из рассеченной брови залила ей глаза, теперь она ничего не видела. Однако от охватившего ее панического ужаса Ауриана совсем не чувствовала боли. Она судорожно пыталась помочь своему скакуну найти точку опоры, чтобы выбраться на безопасное место.

Но как только Беринхарду удалось выбраться на дорогу, Одберт снова налетел на нее; в этот раз она разобрала слова, которые он кричал ей сквозь ветер.

— Умри, преступница, убийца своего сородича, отродье ненавистного Бальдемара!

Эти слова полоснули ее больнее, чем любой удар хлыста. Безудержная ярость охватила Ауриану. Не владея собой больше, она схватила длинные концы поводьев и, используя их как хлыст, огрела ими Одберта по спине, задев шею его лошади, которая начала кровоточить от ее удара.

Одберт снова попытался врезаться с ходу в Беринхарда, но теперь его лошадь была сильно напугана и боялась Аурианы, животное упиралось, не желая повиноваться своему седоку, в глазах его застыл ужас.

Ауриана выхватила кинжал из-за пояса. Два участника скачек, следовавшие за ними, промчались мимо. Теперь Ауриана и Одберт были совершенно одни на горной дороге. Они скакали рядом, обмениваясь яростными враждебными взглядами, пока не миновали скалистую террасу и не выехали на широкий луг, за которым простирались заросли ежевики. Теперь уже Ауриана пыталась атаковать своей лошадью лошадь Одберта.

— Нидинг! Убийца! — кричала она, стараясь достать его своим кинжалом, но ее клинок пронзал лишь воздух. Одберт умело правил лошадью, уходя из-под ее ударов и как бы дразня Ауриану.

— Ты уходишь от поединка! — кричала Ауриана, напрягая горло и срывая свой охрипший голос.

Внезапно он круто остановил свою лошадь, повернув ее так, что перегородил Ауриане дорогу, и та тоже была вынуждена осадить своего жеребца, чтобы предотвратить его столкновение с лошадью врага.

— Ты недостойна поединка, отцеубийца! — издеваясь крикнул ей в лицо Одберт. — Пойдем со мной вон в те кусты и я тебе покажу, чего ты достойна, взбесившаяся сучка!

— Я доберусь до тебя! Смерть не осмелится взять меня прежде, чем я отомщу тебе! Я достану тебя даже в мрачных долинах Хелля — если надо будет, я последую туда за тобой!

Но Одберт, не дослушав, уже поворотил своего коня и помчался во весь опор по еле заметной, вьющейся среди трав тропе, ведущей на север в земли херусков. Он сошел с дистанции, не желая больше участвовать в скачках, и Ауриане надо было немедленно принимать сложное решение. Что ей делать? Оставить гонку и кинуться вслед за своим врагом? Хотя Беринхард, обладая завидной скоростью, еще может нагнать лидеров и даже обойти их на финише. Может быть, Одберт именно эту цель и преследовал: он хотел совершить покушение на ее жизнь, а в случае, если оно не удастся, помешать ей хотя бы выиграть скачки, чтобы Ауриане не досталась награда. Сам он не осмелится показаться на финише, где Ауриану ждет Витгерн и многие другие хатты, принесшие торжественную клятву отомстить ему.

Помедлив несколько мгновений, Ауриана решила продолжать гонку. Преследовать Одберта не имело никакого смысла, поскольку он не хотел вступать с ней в честный поединок, которого требовал священный закон кровной мести.

Он опять нанес ей оскорбление, поправ ее честь и достоинство, и снова ушел безнаказанным, довольным собой.

Беринхард резво взял с места в карьер, радостно устремившись за несущимися впереди всадниками, исчезающими уже один за другим в буковой роще. Жеребец наращивал скорость, не менее страстно стремясь догнать своих соперников по скачке, чем сама Ауриана. Она ощущала себя сейчас снарядом, выпущенным из катапульты. Ауриана не была больше всадницей, она была птицей в полете или самим порывом ветра, неведомой стихийной силой, неудержимо рвущейся вперед. Она хорошо видела лидирующую группу лошадей, находящуюся все еще далеко впереди и преодолевающую, словно стадо грациозных оленей в стремительном летящем прыжке, невысокую каменную стену; но постепенно она приближалась к ним.

«Мы непременно победим!», — думала Ауриана, чувствуя радостный восторг в душе. До финиша было еще довольно далеко, а в Беринхарде не ощущалось ни тени усталости, он был так же скор и стремителен, как и в начале гонки. У него было еще время, чтобы догнать лидеров. В мощном неудержимом беге Беринхард обогнал наконец всадников, замыкающих лидирующую группу.

Когда наконец участники гонки появились на финишной прямой, и зрители увидели их, толпа сразу же поняла, что Ауриана на их глазах делает невозможное, нагоняя всадников, лидировавших на протяжении всей скачки. Ее героические усилия не могли оставить равнодушными никого из зрителей вне зависимости от того, к какому племени они принадлежали. Толпа взревела, поддерживая Ауриану, подбадривая ее своими приветственными криками. Беринхард, казалось, превратился в серое пламя, быстро стремящееся к финишу. Держа голову почти у самой земли и подняв вертикально темный хвост, похожий на взметнувшееся к небу знамя победы, он нес Ауриану, слившуюся с ним и почти невидимую зрителям, к финишу.

Теперь Ауриану опережал единственный всадник, прекрасный наездник из племени тенктеров, и расстояние между ними стремительно сокращалось. Однако финишная веревка была уже слишком близко. Тенктер опередил Ауриану всего на полкорпуса лошади. Разочарованные крики и вздохи сожаления вырвались из сотни глоток.

Одберт добился того, чего хотел. Он снова одержал над ней победу. Если бы ни он, награда вне всякого сомнения досталась бы Ауриане, а значит, — и ее народу. Когда она скакала по направлению к шатрам, где расположились ее соплеменники, она старательно прятала глаза, чтобы не видеть разочарования на лицах Витгерна и Ателинды, и стараясь не слышать возмущенных криков своих воинов, негодующих на богинь Судьбы. Одберт стал для нее воплощением позора, преследующего Ауриану всю жизнь; он возникал у нее на пути внезапно, словно по мановению руки злого волшебника, лишал ее покоя и тут же исчезал, оставив в душе очередную незаживающую рану.

Ауриана отчаялась в своих надеждах когда-нибудь обрести душевный покой.

РИМ

Глава 17

«Никто никогда не докажет, что это было убийство. Хотя, конечно, они попытаются это сделать», — думал Домициан, стоя у смертного одра своего брата, Императора Тита, на родовой вилле Веспасиана в маленькой италийской деревне Реате.

Умирающего вынесли в атриум для того, чтобы императорские сановники и историк-летописец могли стать свидетелями последних слов Тита. Воздух был насыщен терпким благоуханием винограда — в эту пору осени по всей округе давили спелый виноград на вино. В атриум залетела пчела, она кружилась в потоке золотистого солнечного света, как бы маня душу умирающего с собой в далекие края, ее жужжание только подчеркивало давящую тишину, установившуюся в доме.

После смерти Веспасиана Тит правил государством два года и два месяца, неожиданно он почувствовал легкое недомогание, и дворцовые лекари настояли на том, чтобы он отправился отдохнуть в загородное поместье. Врачи были уверены, что он скоро поправится, и доложили об этом Сенату. Однако накануне вечером, неожиданно для всех, состояние здоровья Тита резко ухудшилось.

«Отныне я должен рассчитывать только на самого себя, на свою ловкость и изворотливость, — думал Домициан. — Я не удостоился любви народа, как ты, Тит, будь проклято твое имя! Я сделаю все, что велит мне долг, пусть я возбужу за это ненависть к себе. Ты, брат, проявлял всегда снисходительность и ставил любовь выше дисциплины и страха. Как всегда, все самое неприятное ты оставил мне, я должен быть суровым и непреклонным».

Домициан бросил быстрый взгляд на Марка Аррия Юлиана, который теперь занимал должность старшего судебного магистра и стоял сейчас напротив него среди высших государственных сановников. В глазах Юлиана светилось беспокойство, его ясный взор выражал нечто, похожее на грустное смирение, покорность судьбе, как у человека, который против своей воли должен вступать в бой.

«Он не может ни в чем заподозрить меня, во всяком случае, у него нет для этого никаких оснований. К тому же мое восшествие на трон явится для него самого улыбкой судьбы, потому что он отлично знает, что я намерен и дальше способствовать его продвижению по службе и осыпать его всяческими благодеяниями. Должно быть, он искренне скорбит по поводу кончины моего брата. Тем хуже для него! Я всегда считал, что он обладает лучшим вкусом, — думал Домициан, украдкой наблюдая за Марком Юлианом. — Никогда в жизни я не нуждался в нем больше, чем сейчас! Марк Аррий Юлиан, именно ты должен будешь составить мне первую речь, с которой я в качестве Императора обращусь к Сенату, когда он будет утверждать меня в этом новом статусе. Твой дар располагать к себе людей и вызывать у них любовь более удивителен, чем дар моего брата, потому что он приобрел популярность в народе уже в зрелые годы, да притом не сам по себе, а с помощью высшей власти. Твой же успех коренится исключительно в тебе самом, поэтому все твои способности должны быть поставлены мне на службу».

Внезапно правая рука Тита начала приподниматься. Домициан застыл от ужаса. «Сейчас он укажет на меня и обвинит в своей смерти!» — мелькнуло в голове у него. Но эта рука только хватала пустоту, судорожно сжимаясь и разжимаясь, как будто умирающий пытался вновь ухватить слабеющими пальцами ту огромную власть, которая недавно принадлежала ему.

Домициан много лет ждал возможности занять наконец подобающее ему место. Тит все время держал его в вынужденном безделье, не подпуская к власти, в то время как сам при отце начал занимать самые высокие посты в государстве, а затем занял и императорский трон. Домициан был уверен, что в момент кончины Императора Веспасиана Тит подделал завещание отца, чтобы самому стать следующим Императором, не допустив к власти Домициана. Ведь Тит всегда хвастался тем, что умеет подделывать почерки.

Рука Тита безвольно упала на покрывало, как будто дух мгновенно расстался с его телом, оставив после себя безжизненную оболочку. Клеомен, придворный врач, прошел мимо Домициана с серебряным подносом в руках, на котором лежали губки, смоченные в целебном отваре, чтобы проверить пульс и дыхание Тита.

— Он отошел, — произнес Клеомен, эти слова прозвучали для присутствующих, словно скорбный звон погребального колокола. Из внутренних покоев дома послышался женский плач.

Домициан закрыл глаза брату. Все присутствующие услышали цокот копыт быстро удаляющегося по проезжей дороге всадника — это гонец спешил в Рим, чтобы передать Сенату скорбную новость. Слуги начали украшать виллу кипарисами, деревьями смерти.

Только сейчас Домициан позволил себе наконец в полной мере ощутить то, что произошло, его била мелкая дрожь возбуждения, переходящего в восторг, дух захватывало при мысли о том, что лежало теперь у его ног: великий Рим — от его канализационных систем и перенаселенных доходных домов до позолоченных базилик, аристократических особняков и священного Храма Весты. Теперь ему будет принадлежать высокомерный Сенат, всегда презиравший его и глядевший на него свысока, а также надменный императорский двор с его наглыми слугами, которые позволяли себе разыгрывать с ним, Домицианом, жестокие шуточки. Он вспомнил также цветущие города многочисленных римских провинций, рассыпанные по всей земле, словно драгоценные камни. Жители этих городов будут отныне заниматься своими делами, рождаться и умирать под сенью его золотых статуй. Средиземное море отныне принадлежит ему целиком и полностью, словно личное озеро в каком-нибудь поместье. Легионы, дислоцированные в землях, которых он сам никогда в жизни не видел, будут отныне послушны любому его приказу. Варвары по ту сторону имперской границы будут молить своих богов о том, чтобы он, Домициан, проявил к ним снисходительность и терпимость. Судьбы народов от Британии до Азии и Африки могут быть изменены одним росчерком его пера.

Но почему-то — Домициан сам не мог понять, почему — особый восторг вызывала у него мысль о том, что ему теперь принадлежит Колизей, эта семейная святыня и реликвия, строительство которой начал еще его отец, брат освятил ее первой кровью, а он сам мечтал окончить ее возведение, пристроив последний ярус амфитеатра. Возможно, это монументальное сооружение вызывало у него такие чувства, потому что представляло собой подвластный ему мир в миниатюре. Это был микрокосмос, где для каждого сословия общества существовали свои строго определенные места — от сенаторов до вольноотпущенников и рабов, а также послов подвластных Риму народов. Все эти люди будут с уважением и благоговением взирать снизу вверх на него, Домициана, в то время как внизу на песке арены будут разворачиваться настоящие бои не на жизнь, а на смерть, и по мановению его императорской руки будут сходиться в поединке люди и экзотические звери, вывезенные из далеких покоренных Римом стран, лежащих у его ног, как и вся полуголодная римская чернь, заискивающая перед ним и умоляющая его о великодушии. Домициан знал, что нигде не ощущается так остро дыхание его власти, как в императорской ложе Колизея.

Домициан снова бросил украдкой взгляд на Марка Юлиана, выражение лица которого было строгим и непроницаемым, и подумал: «Такое впечатление, как будто он читает мои тайные мысли и явно не одобряет их».

Первый секретарь Тита снял с руки мертвого кольцо с печаткой, символ императорской власти. Домициан не задумываясь над тем, что делает, сразу же взял его и быстро надел на свой палец с такой суетливой торопливостью, как будто боялся, что кто-нибудь другой завладеет им, и сразу же поймал на себе удивленный взгляд Марка Юлиана; сердце его дрогнуло.

«Какой я идиот! Я погиб; один суетливый жест перечеркнул все мои надежды! Мне следовало бы немного подождать и надеть это проклятое кольцо только тогда, когда останусь один, потому что Марк Юлиан является единственным человеком, который доподлинно знает, что это кольцо по своему размеру не подходит мне.

Я обмолвился как-то об этом еще несколько лет назад, неосторожно пошутив при этом, что мои руки крупнее рук Тита, и чтобы надеть на мой палец кольцо Императора, необходимо увеличить его в размере. Такую шуточку мог забыть кто угодно, но Марк Юлиан не забывает ничего. И этот его изумленный взгляд свидетельствует о том, что он прекрасно все понял. Наверняка он сделал уже выводы из всего увиденного и пришел к заключению, что я заранее носил это кольцо к ювелиру для того, чтобы тот увеличил его в размере, а значит, он поймет, что я еще вчера — когда все врачи в один голос твердили о скором выздоровлении Тита — наверняка знал о том, что Император непременно сегодня умрет».

Руки Домициана заметно дрожали, он чувствовал на себе проницательный взгляд Юлиана, от которого ничего не укрывалось, и старался не показать своего замешательства. С нарастающим беспокойством он вглядывался в угрюмые лица старших офицеров преторианской гвардии, которые любили Тита так, как не любили ни одного Императора до него. Эти люди не задумываясь поджарят его на вертеле, если узнают, что он явился причиной гибели их друга и благодетеля. Кроме них Домициан видел перед собой лица наиболее влиятельных Сенаторов — Сатурнина, Сенецио, Галла и самого Марка Юлиана, который непременно произнесет перед Сенатом несколько великолепных речей, насыщенных литературными ассоциациями и реминисценциями, а также украшенных другими премудрыми приемами риторики, а целью всех этих речей будет обвинение его, Домициана, в самом гнусном из преступлений, убийстве близкого родственника, за которым последует требование какой-нибудь варварской по своей жестокости кары.

«Что же делать? — лихорадочно думал Домициан. — Марк Юлиан должен умереть вместе со всеми слугами, которые так или иначе помогали мне в этом деле».

Однако тут же душная волна стыда захлестнула его, прогнав преступные мысли: «Я и часа еще не нахожусь у власти, а уже задумал погубить одного из Сенаторов. Мой отец за все годы своего правления казнил лишь одного человека. Неужели я не смогу быть по крайней мере таким же хорошим правителем, как он? Может быть, Марк Юлиан проявит мудрость и забудет все, что видел».

Именно в этот момент Домициан с пронзительной ясностью понял причину жестокости людей, стоящих у власти: она коренилась в страхе. Когда те, которые находились вокруг смертного одра, увидели, что кольцо Императора заняло свое новое место, они начали произносить здравицу негромкими торжественными голосами вразнобой:

— Аве, Цезарь, Император…

До Домициана не сразу дошло, что люди обращаются к нему — не к его брату, не к его отцу, а к нему, Домициану! Но почему он не испытывал в этот момент того упоения, которое ожидал испытать при звуках подобного приветствия, обращенного к нему? Он чувствовал себя бездарным актером, вынужденным играть одну из самых выдающихся ролей, к которой сам так долго стремился, перед зрителями, готовыми освистать его при первой же фальшивой ноте.

* * *

Когда императорский двор вернулся в Рим, по городу уже вовсю ходили слухи о том, что Домициан убил своего брата. На городских стенах повсюду появились стишки, живописующие преступление Домициана, их царапали прямо на штукатурке или писали углем — и как всегда, отсутствие прямых доказательств злодеяния не мешало, а помогало сделать рассказ еще более занимательным. Распространению сплетен и слухов способствовало также то обстоятельство, что жители города очень любили Тита и терпеть не могли Домициана за его скрытый и коварный нрав.

В день возвращения императорского двора в Рим в дом Марка Аррия Юлиана пожаловал посланец от Императора, принесший письмо, написанное собственноручно Домицианом. Император воздавал хвалу опыту и знаниям Марка Юлиана в области законодательства и предлагал ему стать Главным Советником в Высшем Совете Императора. Кроме того Марка Юлиана приглашали этим вечером ко двору на званый пир, устраиваемый в его честь. Марк рассудил, что подобными благодеяниями Домициан мог преследовать несколько целей — или он хотел заставить его замолчать, осыпав своими милостями, или стремился продемонстрировать всем окружающим, насколько тесная и ничем неомрачимая дружба связывает их обоих. Последнее нужно было Императору для того, чтобы никто не смог обвинить его в убийстве самого Марка Юлиана, когда это убийство произойдет.

В тот же самый день один из клиентов-вольноотпущенников Марка Юлиана, служивший в комитете петиций выкрал список запрещенных Императором книг, который еще не был опубликован, а только готовился. Среди других подвергнутых опале сочинений в этом списке значились труды его отца — двадцать томов об обычаях и верованиях германских племен. Эта весть вывела Марка Юлиана из себя — если бы Домициан осквернил на его глазах могилу его отца, кажется, это не привело бы Марка Юлиана в большее бешенство, чем запрещение книг.

«И месяца не прошло со дня его восшествия на трон, а он уже махнул рукой на то торжественное обещание, которое дал в последние дни правления Нерона. Неужели он думает, что я буду молчать? Мне удалось облегчить предсмертные муки отца только тем, что я дал ему клятвенное обещание позаботиться о деле всей его жизни — его литературных и исторических сочинениях. Я обещал отцу, что его книги будут жить».

Однако Марк Юлиан прекрасно сознавал то, что он не сможет переломить ход надвигающихся событий — пытаться противодействовать в этом деле Домициану было равносильно попытке победить медведя голыми руками, оказавшись с ним в одной яме. Марк Юлиан встретился со старым другом отца, Сатурнином, для того, чтобы сообщить Сенатору о последних событиях. Марк Юлиан хотел, чтобы Сатурнин, в случае его собственной смерти, был вооружен доводами и фактами против Домициана.

Чтобы избежать посторонних ушей, они прогуливались по дорожкам огромного сада, усыпанным гравием. Марк Юлиан вкратце поведал старику историю о кольце Императора.

— Ловкий и коварный мерзавец! Я чувствовал в душе, что это он разделался со своим братом. Весь вопрос в том, каким образом он это сделал? — Сатурнин нахмурился, уйдя в свои мысли. Он был похож на древнего Кроноса, намеревающегося уничтожить целый выводок более молодых богов, своих детей. Однако внешность его была обманчива, это был великодушный старик, крепкий и кряжистый, словно скала, с упрямым несгибаемым духом, напоминавшим Марку Юлиану камни, попадающиеся на поле, о которые ломаются плуги. Хотя года не пощадили его — он недавно отметил свое семидесятилетие в доме Марка Юлиана — глаза старика все еще светились энергией и живым огнем, а когда он произносил речь своим громким полнозвучным голосом, его слова хорошо были слышны даже на самых высоких галереях базилик.

— Ты спрашиваешь, каким образом это ему удалось? На теле нет никаких следов отравления ядом. Так что можно даже думать, что он убил своего брата магическими заклинаниями. Клянусь тенью своего отца, я узнаю, как ему удалось совершить это убийство вне зависимости от того, сколько потребуется на это времени и усилий, — произнес Марк Юлиан, еле сдерживая себя; в душе у него все кипело. — Двое из трех пользовавших Тита врачей умерли таинственным образом на следующее утро, третий все еще жив, это человек по имени Клеомен, который, как я узнал, родом с острова Родос. Он спасся тем, что сразу же бросился в один из портов и успел сесть там на отходящий корабль. Таким образом, мы можем надеяться на то, что когда-нибудь узнаем правду об этом преступлении. Я хочу найти этого человека раньше, чем это сделает Домициан.

— Сомневаюсь в том, что этот человек будет жить слишком долго, ты можешь не успеть разыскать его, — произнес Сатурнин и, сделав красноречивую паузу, подбадривающе похлопал Марка Юлиана по плечу. — Послушай меня! — старик понизил голос до свистящего шепота. — Тебе надо первому нанести предупредительный удар. Выдвини против него обвинение, прямо сейчас — гвардия поверит тебе, а не ему. Не давай ему времени заменить в гвардии людей, преданных Титу, его собственными людьми.

Марк Юлиан устало отмахнулся.

— Исход этого сражения слишком непредсказуем, — ответил он тихо после некоторого раздумья. — И потом у нас недостаточно доказательств. В лучшем случае я добьюсь того, что поймаю крысу, спалив весь дом. Внезапное отстранение Домициана от власти развяжет такую же гражданскую войну, которая была после свержения Нерона и его смерти. Мне не следует предпринимать подобных действий по крайней мере до тех пор, пока не будет назван наследник трона. К несчастью, Домициан отлично знает эти мои умонастроения и даже учитывает их в своей политике. Именно поэтому хитрая лиса никогда не объявит своего наследника, зная, что тем самым он связывает мои руки.

— Ну хорошо, однако надеюсь, ты не воспринимаешь серьезно его предложение занять высокий пост в Верховном Совете. Не будь глупцом! Домициан понимает, что ты все знаешь о нем. Неужели ты думаешь, что ему будет приятен советник, который насквозь видит его и знает всю его подноготную? Думаю, тебе следует немедленно отправиться в самое дальнее из твоих поместий и спокойно переждать там годы этого несчастного правления. Он убил своего брата, который был всегда добр и милостив к нему. Он не задумываясь убьет тебя.

Марк Юлиан закрыл на мгновение глаза и тихо промолвил:

— Я не могу.

«Этот человек постоянно взваливает на себя невыносимое бремя долга перед живыми и мертвыми, — с грустью думал Сатурнин, — но на этот раз выбранное им бремя поистине неподъемно».

— Это из-за той проклятой школы, да? И из-за всех тех людей, которым ты оказываешь покровительство и предоставляешь кров?

— Да, и из-за всего этого тоже.

Семь лет назад Марк Юлиан основал школу философии и естественных наук и с тех пор нянчился с ней, как с любимым ребенком, составив для нее библиотеку, ставшую знаменитой из-за чудесного собрания редких и уникальных рукописей. Кроме того он сманил обещанием щедрой оплаты многих знаменитых учителей из десяти афинских академий, так что граждане Афин обратились с жалобой к римскому правительству. Эта школа являлась домом родным для бедных и обездоленных людей, которых гнали отовсюду. Нищие последователи учения замученного Нероном Изодора жили здесь, пользуясь покровительством Юлиана. Здесь же могли получить образование презираемые всеми рабы из богатых аристократических домов. Несмотря на то, что школа Юлиана была расположена в ветхих полуразвалившихся строениях близ рыбного рынка и не обладала никаким внешним блеском, она стала модной, и сюда начали поступать сыновья Сенаторов, которые затем заканчивали свое образование в Александрии или Афинах. В школе Марка Юлиана для них не делали никаких исключений, обращаясь с ними точно так же, как и с самыми бедными учащимися. Эта школа была необычайной еще и тем, что Марк Юлиан тратил на нее огромные суммы денег, поскольку принимал туда всякого, кто страстно стремился к знаниям — будь то дочь торговца курами или сын владельца какой-нибудь нищей лавки, которые платили столько, сколько могли.

— Есть и еще одна причина, — продолжал Марк Юлиан с грустью в голосе, — я не могу не думать о том, что являюсь единственным человеком, который способен держать Домициана хоть в какой-то узде. Ты же знаешь, мой старый друг, что у меня довольно своеобразные отношения с Домицианом. Я сам до конца их не понимаю. Домициан всю жизнь восхищался мною, но никогда не любил; он считал меня своим другом, хотя я сам никогда не считал его таковым.

— Да, я давно наблюдаю ваши отношения, они действительно очень странные.

— Пойми, я говорю сейчас об этом без всякой гордости или бахвальства. На моем месте мог бы оказаться каждый, если бы он попался на глаза Домициану в его юности и возбудил бы интерес к себе. Подчас молодой человек, встречая кого-то на своем пути, кто кажется ему — справедливо или несправедливо — более достойным и одаренным, чувствует свою неполноценность, чувствует, что ему никогда не быть таким же, как этот человек. Власть такого человека над ним длится всю жизнь и оказывает свое влияние на многие проявления характера и поступки. Именно таким человеком — по воле случая — я стал для Домициана…

— В этом большую роль сыграло твое выступление в суде в защиту отца. Так что не скромничай. Многие другие люди, кроме Домициана, восхищаются твоим бесстрашием, граничащим с безумием, твоей исключительной сыновьей преданностью, мой друг.

— Сейчас важно именно то воздействие и влияние, которое я оказываю на Домициана. Мы должны воспользоваться его настоятельной потребностью в моем одобрении и благорасположении. Мне не следует ни на минуту забывать об этом, я должен идти по лезвию ножа, сохраняя равновесие. Это очень трудно и опасно. Если я покажу ему свое презрение, это выведет его из себя. И в то же время я должен сохранять полную независимость, иначе он перестанет доверять моим суждениям…

— Все это похоже на то, как будто в глубине души он воспринимает тебя скорее как собственного отца, обладающего непререкаемым авторитетом, нежели как друга.

— Совершенно верно. Теперь ты понимаешь, что я не могу бежать в безопасное место, потому что любой совершенный им поступок будет мучить меня, я буду терзаться мыслью, что — останься я в Риме — я, может быть, сумел бы предотвратить или смягчить его. Мы как будто скованы одной цепью. Богини Судьбы словно дразнят нас, взрослых, теми несбыточными мечтами, которые одолевали нас в юности! Раньше я посчитал бы должность советника Императора благородной и благодарной, требующей знания философии. Но мрачная действительность не оставляет больше места для иллюзий — на этой должности я вынужден быть интриганом, старающимся перехитрить и обвести вокруг пальца жестокое хитрое чудовище.

— Я мог бы попытаться уверить тебя в том, что ты с блеском справишься с делом, за которое большинство людей просто побоялось бы взяться. Но я не стану говорить ничего подобного, потому что очень боюсь за тебя и печалюсь о твоей судьбе.

— Печалиться следует тогда, когда битва уже проиграна, а не тогда, когда только разрабатывается стратегия дальнейшей борьбы! Но я хочу, чтобы ты знал еще кое-что на тот случай, если я сделаю роковую ошибку в ближайшие дни, — и Марк Юлиан понизил голос до шепота, хотя рядом не было никого, кто мог бы услышать их, кроме любопытного оленя, подкравшегося к ним сквозь заросли кустов олеандра. — Тит описал несколько попыток Домициана, покушавшегося убить его, в своих письмах к наложнице Веспасиана, Каэнис. Это увеличивает наши шансы на успех, когда мы начнем наконец открыто действовать и раскроем гвардии глаза на все злодеяния Домициана. Из этих сообщений мы, возможно, сможем установить и способ убийства Тита. Я знаю, что эти письма заперты в какой-то кладовой, находящейся в подвальных помещениях Дворца, но чтобы точно установить их местонахождение необходимы время и терпение. Домициан подозревает, что такие письма существуют, но не знает об этом наверняка. Мы должны пустить слух о том, что они действительно существуют и не жалеть сил на их поиски.

* * *

В десятом часу дня Марк Аррий Юлиан занял свое место за столом Императора в пиршественном зале Дворца Августа, по правую руку Домициана. Семьсот приглашенных на этот пир гостей располагались на огромном пространстве залы, размеры и великолепие которой поражали воображение человека; высокий сводчатый потолок был так же далек от возлежащих пирующих, как небеса; массивные колонны из красного гранита играли отблесками в свете хрустальных светильников; три расположенных в центре фонтана, украшенных изваяниями нимф, извергали мощные струи воды, падавшие в опаловые с молочным оттенком чаши; стены из нумидийского мрамора с красными прожилками, украшенные рельефными пилястрами, были отполированы до зеркального блеска; вокруг — по периметру всего помещения — в нишах располагались статуи богов и героев, выполненные из базальта. Повсюду виднелись роскошные цветы на фоне драпировок из шелка, тихая музыка сливалась с серебристым журчанием воды. На женщинах блестели роскошные украшения, усыпанные драгоценными камнями. Однако все это сияющее великолепие не могло заглушить чувства тревоги и рассеять мрачные тени, присутствие которых было ощутимо в этой зале; казалось, сам воздух был насыщен запахом крови, словно воздух над полем битвы. Эта угрюмая тень падала от самого Домициана: было невозможно выбросить из головы страшное преступление, слухи о котором омрачили начало его правления.

Домициан усадил за свой стол восемь избранных гостей, выбрав их с тем расчетом, чтобы произвести на окружающих впечатление человека культурного и образованного. Марк Аррий Юлиан чувствовал себя в этот вечер своего рода сценической декорацией, на фоне которой решил покрасоваться сам Император, желавший, чтобы о нем говорили как о друге ученых и философов. Место Сатурнина осталось за ним только потому, что среди его клиентов находился маститый драматург, особо ценившийся при дворе. Время от времени Сатурнин бросал на Марка Юлиана беспокойные взгляды, по-видимому, тревога снедала его. Рядом с Сатурнином возлежал Лициний Галл, который заслужил свое место тем, что был знаменитым гурманом — говорили, что отведав устрицу, он мог по ее вкусу назвать ту бухту или залив, откуда она попала на стол. Юнилла не получила в этот вечер права сесть за один стол с Императором — Марк Юлиан решил, что это без сомнения было следствием ее выходки, о которой много говорили в Риме, произошедшей на одном из частных увеселительных вечеров Домициана; на этом вечере Юнилла, основательно подпив, скатилась со своего пиршественного ложа прямо на известного поэта и литератора Мило и на глазах у ошарашенных, однако горящих любопытством друзей Домициана, начала самым бесстыдным образом совокупляться со знаменитым сочинителем, причем воспринимала это в своем затуманенном винными парами мозгу как сладкий десерт, полученный после обильных угощений. По левую сторону от Домициана возлежала сейчас его шестнадцатилетняя племянница, Юлия, дочь Тита, убитого им брата. Расточаемые ей Императором щедроты и нежности далеко превосходили обязанности доброго дядюшки и выходили подчас за рамки приличия. Юлия была хрупким нервным существом, внимательно исподтишка наблюдавшим за всеми присутствующими. В отличие от Юниллы, в натуре Юлии ощущалась аристократическая струнка, она была склонна к задумчивости. Ее высокий аристократический лоб, изящно выгнутые брови, сложная прическа, бело-розовая шея делали Юлию похожей на цветок, чуждый этому миру. Похоже, ничто не удивляло девушку, ничто не могло повергнуть ее в изумление — она слишком привыкла к придворной жизни, попав ко двору еще в детские годы.

Следующее блюдо долго не подавали, поскольку Домициан принялся многословно объяснять состав и предназначение соусов, стоявших на столе в серебряных чашах, демонстрируя свои обширные познания в области кулинарии. Это было совершенно ни к чему, поскольку его могли слышать только те пирующие, которые находились с ним за одним столом — а им уже давно наскучили разглагольствования Императора, и они хотели есть. А одетые в белые одежды слуги все еще медлили у своих тележек, заставленных блюдами, стоя у ярко-красных занавесей входа в пиршественную залу, они ждали сигнала Императора. Марк Юлиан тем временем наблюдал за картинными жестами Домициана, производимыми с почти комической величественностью, как будто каждое мановение его руки создавало новое королевство на земле или раздавало хлеб голодающим, — он подумал: «Как быстро он вошел во вкус всех внешних атрибутов верховной власти. Ему не надо было, по-видимому, привыкать к этому. Это произошло, должно быть, от того, что он всегда держался в стороне от людей, равных себе по возрасту и рангу, как бы дистанцируясь от них. С юных лет он имел склонность обходиться со своими друзьями как с хорошими или плохими слугами. Даже его отцу, его брату и Нерону требовалось значительное время, чтобы привыкнуть к Императорскому пурпуру, но только не ему».

— Но самый нежный соус, — продолжал говорить Домициан, — вот этот.

И он наклонился над своим ложем и, ко всеобщему изумлению, взял тонкую прозрачную руку Юлии, затем тяжеловесно навис над девушкой и на глазах нескольких сотен пирующих страстно поцеловал ее. Его толстая рука с короткими жирными пальцами гладила по спине Юлию самым бесстыдным образом. Гости отводили взгляды, как бы в знак вежливости, но на самом деле они были просто шокированы, и многие онемели в замешательстве. Юлия начала извиваться и слегка отталкивать его инстинктивным движением пойманного в ловушку животного, но она не смела прервать поцелуй и оттолкнуть его изо всех сил. Марк Юлиан понял, что этим действием Домициан хотел оскорбить память своего брата, заявив во всеуслышанье о своей собственной безраздельной власти. Он как бы говорил народу: «Я сделаю с дочерью брата все, что мне заблагорассудится. Мне плевать на ваши сплетни и слухи обо мне. Считайте, если вам так хочется, что это я убил Тита, говорите об этом вслух — мне все равно! Я тем временем буду открыто развлекаться с его дочерью».

«Я должен остановить его, — думал Марк Юлиан. — Иначе Юлия задохнется или у нее будет разрыв сердца».

Марк Юлиан сделал знак слугам, чтобы те приблизились со своими серебряными тележками и начали подавать очередное блюдо. Этим он надеялся отвлечь внимание Домициана от его жертвы, расчеты Марка оправдались. Когда перед Императором было поставлено большое тяжелое золотое блюдо с огромной зажаренной рыбой, фаршированной фазаньими мозгами и залитой соусом из душистого меда, Домициан сердито глянул на него, а затем тяжело оторвался от Юлии и уселся на свое место, оставив на руках девушки следы от своих толстых сильных пальцев. Лицо Юлии заливала мертвенная бледность. Она поняла, что Марк Юлиан попытался помочь ей, и бросила на него взгляд, полный благодарности и одновременно отчаянья.

Мгновением позже Домициан тоже понял, кто помешал ему, приказав подать очередное блюдо. Он повернулся к Марку Юлиану и взглянул на него холодным отчужденным взглядом.

— Прошу, будь добр явиться завтра ко мне во Дворец на утреннюю аудиенцию!

Домициан никогда прежде не разговаривал с Марком Юлианом таким надменным угрожающим тоном, Император говорил как бы не с одним конкретным человеком, а с целой толпой — обращаясь к своенравным слугам, которых необходимо приструнить. На Марка Юлиана повеяло холодом, но он справился с собой и изобразил на лице любезную улыбку, как будто между двумя культурными людьми произошло забавное недоразумение. Он близко наклонился к Императору и тихо сказал ему:

— Неужели я заслужил твой выговор? Я, который спас тебя от позора! Ты же знаешь, что это блюдо было бы неминуемо испорчено, если бы его хоть чуть-чуть передержали на огне!

Домициан оторопел. Передержали на огне? Затем он вдруг вспомнил, что в серебряных тележках слуг горел огонь, который поддерживал блюдо в теплом состоянии. Он совсем забыл об этом! Его угрюмый взгляд слегка потеплел, он действительно чувствовал себя благодарным. Неужели этот Юлиан вовремя заметил его промах и помог ему исправить его? Домициан бросил тайком быстрый взгляд на Лициния Галла. Этот утонченный гурман в случае такого грубого промаха мог, конечно, с презрением подумать о нем: «Наш грубый Император, этот деревенщина, слишком невежествен, чтобы разбираться в таких деликатесах, и знать, как долго надо держать на огне то или иное блюдо».

— Ты когда-нибудь сломаешь себе шею, если будешь и дальше следовать своей привычке брать на себя чужие заботы, мой друг. К счастью для тебя, хорошее вино настроило меня на довольно миролюбивый лад.

— Хороший слуга в своих поступках руководствуется не желанием получить похвалу, а желанием исполнить свой долг, так что давай забудем этот неприятный момент, — ответил Марк Юлиан с любезной улыбкой.

Домициан внимательно глянул на него, как бы проверяя, не смеется ли тот над своим Императором, но затем он счел за лучшее в данной ситуации вести себя так, будто у него не возникло никакого подозрения о тайном умысле. Поэтому Домициан кивнул своему евнуху Карину — виночерпию и любовнику, пользующемуся в данное время его особой благосклонностью, который стоял позади него, ожидая распоряжений своего хозяина, — чтобы юноша подал ему одну из закрытых чаш с соусом. Светлоголовый Карин с длинными льняными волосами поставил чашу рядом с тарелкой Домициана, не открывая ее, а доставая содержимое ложечкой из отверстия крышки и кладя соус только на тарелку Императора. Марк Юлиан уловил отвратительный запах, похожий на запах гнили, и понял, что это был самый дешевый рыбный соус, называвшийся гарум, которым приправлял свою пищу бедный люд. Домициан приказал юноше полить этим соусом все, что находилось на его тарелке, — рыбу, зелень аспарагуса, кусок хлеба, — а сам тем временем бросал осторожные взгляды, внимательно оглядывая залу и слегка отодвигаясь от Юлии, чтобы та ничего не заметила. После всех его ученых разглагольствований о соусах он не желал, чтобы кто-нибудь уличил его в приверженности к плебейскому рыбному соусу.

Хорошенько подкрепившись, Домициан вскоре уже совершенно забыл о дерзости Юлиана и, казалось, наконец вспомнил, зачем он собрал гостей. Император положил свою властную руку на плечо Марка Юлиана и бросил на него благосклонный взгляд, полный гордости и отеческой заботы, при этом его глаза уже затуманились, и взгляд начал уже как бы растворяться в вине, теряя свою сосредоточенность.

— Друзья! — провозгласил Домициан звучным голосом, призывающим всех ко вниманию. Стол Императора был помещен на невысокий подиум, поэтому все собравшиеся могли хорошо видеть его, хотя не все разбирали произнесенные им слова, — давайте поднимем чаши за этого человека, которого мы чествуем сегодня и ради которого собрались на этот пир.

Марк Юлиан насторожился, полный тревожного ожидания. Все гости послушно прекратили жевать и повернули головы в сторону Императорского стола.

— Я хочу, чтобы вы все знали — этот человек первый среди моих друзей, и я в своем правлении намерен прежде всего опираться на его мудрость, прислушиваясь к его советам, — время от времени Домициан вставлял греческие слова в свою речь, демонстрируя окружающим свою образованность. Правда, Марк Юлиан и Сатурнин делали неимоверные усилия над собой, чтобы не взвыть в конце концов, когда он в очередной раз сделал грубую ошибку в произношении иностранного слова, доказывая тем самым свою полную невежественность: слишком поздно занялся он изучением греческого языка и слишком плохо усвоил его.

— Он не позволяет мне оказать ему обычные почести из-за своей скромности, поэтому я решил воздать ему хотя бы эту дань, устроив пир в его честь. Это не просто удивительно образованный человек, но это человек, принадлежащий к исключительно редкой породе людей, говорящих правду в глаза властителям.

Марк Юлиан бросил быстрый взгляд на членов Императорского Совета, чтобы увидеть их реакцию на эти слова Императора. Большинство из них располагалось за вторым столом справа от главного стола. Среди них был старый враг Юлиана, Вейенто, во взгляде которого Марк Юлиан всегда встречал сдержанную ненависть, и выкормыш Вейенто, Сенатор Монтан, встретивший его взгляд своим мутным туманным взором заплывших глаз, у него были жирные поросячьи щеки от постоянного переедания, в руках он держал обгрызанную перепелиную ножку, оставшуюся еще от предыдущего блюда.

— Он не дал мне назначить его Консулом, — продолжал Домициан нараспев торжественным голосом и коротко глянул на Юлиана, который явственно прочитал в этом взгляде: «Прими мои дары и благодеяния и веди себя хорошо, если ты действительно умный человек, тогда между нами не возникнет никаких недоразумений». — И тем не менее он все же согласился войти в мой Верховный Совет — и я хочу, чтобы все знали: он будет там первым среди равных! Давайте же выпьем за благополучие моего большого доброго друга, Марка Аррия Юлиана.

Все с видимым удовольствием подняли свои чаши, все, кроме Вейенто, на лице которого сквозь его обычную маску сдержанной вежливости проступило выражение угрюмого ожесточения, и он демонстративно не притронулся к вину. Марк Юлиан догадался о причинах негодования Сенатора: Вейенто свято верил в то, что его самого провозгласят Первым Советником. Его подручный Монтан потянулся было к своей чаше с вином, но Вейенто остановил его взглядом, похожим на удар кинжала. Домициан предпочел сделать вид, что не замечает ничего этого.

Юнилла выпила свою чашу, нарочно пустив струйку темного вина из уголка губ, так что она, словно струйка крови из разбитого рта, побежала по ее подбородку. Не делая ни малейшей попытки утереть губы, она многозначительно взглянула на Марка Юлиана, чуть заметная улыбка кривила ее уста. В этот момент она напоминала маленького хищного зверька, который только что сожрал свою жертву. Марк Юлиан осознал в этот момент, что Юнилла затеяла какую-то новую коварную интригу, имеющую целью погубить его. Чем больше почестей оказывалось ему, тем большую обиду она ощущала, поскольку считала его своей собственностью. Марк Юлиан давно уже заметил отсутствие логики в такой позиции, ее противоречивость: если бы Юнилле удалось погубить его — чего она собственно добивалась — это не принесло бы ей по существу никакого удовольствия, поскольку сделало бы невозможным восстановление их брачного союза, к чему она прежде всего и стремилась.

Когда в пиршественной зале вновь послышалось жужжание множества голосов гостей, ведущих между собой разговоры, Домициан обратился к Марку Юлиану дружеским тоном:

— Ну, вот мы с тобой и победили! Вспомни, как мы хотели переделать мир на свой лад, когда учились в школах и академиях! Теперь мы можем преобразовать его так, как мечтали! Свет и познание одержали победу в тот миг, когда мы пришли с тобой к власти! Но скажи мне честно, Марк, ведь ты не верил в то, что так действительно произойдет? — и Домициан шутливо пырнул его в грудь ложечкой. — Я настаиваю, признайся мне как друг, а не как подданный!

Марк Юлиан улыбнулся, а затем произнес осторожно, но твердо:

— Боюсь, мой господин, свет и познание до сих пор все еще не одержали своей победы.

На широком лице Домициана, похожем на расплывшееся лицо Аполлона, отразилось выражение растерянности. Но он сумел скрыть свои чувства и снова вернулся к доверительному восторженному тону. — Так значит… значит, тучи заволокли наш небосклон, что же я на этот раз сделал такого? Чем заслужил твое неодобрение?

Марк Юлиан почувствовал в его словах подлинную озабоченность и подумал: «Слава богам, он все еще нуждается в моем благорасположении и одобрении своих действий». Но прежде чем он смог что-либо ответить, Домициан заговорил вновь:

— Я знаю, мой друг, что ты долго колебался, прежде чем согласиться пойти ко мне на службу. Это очень огорчает меня, очень огорчает…

— Мне необходимо было… многое взвесить.

В глазах Домициана загорелся воинственный огонек.

— Многое — или все же только одно?

Он уставился в лицо Марку Юлиану, как бы пытаясь разгадать его, словно это была загадочная криптограмма. Марк понял, что Домициан хочет проникнуть в его тайные намерения и мысли относительно кольца Императора. Домициан подошел вплотную к опасной черте — еще немного и с его губ сорвались бы роковые слова; роковой вопрос давно мучил его, он рвался наружу из его груди, но все же Домициан подавил в себе желание задавать этот вопрос, потому что хорошо знал, какие последствия он повлечет за собой. Если он прямо спросит Марка Юлиана, то у того будет только один выход — так же прямо обвинить его, Домициана, в убийстве брата, что в свою очередь приведет к необходимости выдвинуть против самого Марка Юлиана обвинения в измене.

— Да, ты прав, только одна причина удерживала меня от быстрого принятия решения.

— Только одна причина?

Сатурнин с растущей тревогой взглянул на Марка.

— Много лет назад ты дал мне обещание, что не будешь преследовать философов, историков и литераторов.

Глаза Юлии расширились от страха — такими дерзкими показались ей слова Марка Юлиана. Внизу за ближним столом прислушивавшаяся к ним Юнилла метнула в их сторону стремительный взгляд, почуяв оплошность Марка Юлиана, которая, по ее мнению, могла стоить ему жизни. Она уставилась на него кошачьим взглядом сквозь полуприкрытые веки и на ее лице разлилось выражение жестокого удовольствия. Однако, к изумлению наблюдавших за ним, Домициан почувствовал облегчение, поскольку им двигали тайные соображения: он обрадовался, что Марк Юлиан вовсе не подразумевает проклятое кольцо. Но через мгновение его облегчение сменилось раздражением.

— У тебя возмутительно острая память, мой друг. Однажды это может довести тебя до беды и очень плохо кончиться. Многие люди часто испытывают желание уничтожить чью-то память, не уничтожая при этом самого человека, — промолвил Домициан с недовольной улыбкой на лице. — Я удивлен, неужели ты не знаешь, что неприлично напоминать Императору о тех обещаниях, которые он давал много лет назад?

— Но ведь ты просил меня говорить с тобой как друг, а не как подданный.

— Клянусь Минервой, у тебя просто дар выводить людей из терпения! — раздраженно воскликнул Домициан, стараясь сдерживать себя, однако его рука бессознательно кромсала в этот момент рыбу в тарелке острым столовым ножом.

— Сегодня утром я получил приказ прекратить публикацию трудов моего отца, касающихся германских племен, — упорно продолжал гнуть свою линию Марк Юлиан. — Не понимаю, что могло оскорбить тебя в этих книгах, повествующих всего лишь об обычаях и верованиях далеких варваров.

Все сидевшие за столом замерли от страха. В больших серых глазах Юлии отразилась глубокая неизбывная печаль, как будто ее единственный друг и союзник совершал сейчас самоубийство. Сатурнин в этот момент был похож на предводителя плакальщиков, возглавлявших каждую похоронную процессию в Риме.

— Но они… копируют мой собственный литературный стиль, — промолвил Домициан напряженным голосом, пытаясь поймать взгляд Марка Юлиана, чтобы предостеречь его от дальнейшего углубления в эту тему. Однако Марк Юлиан сделал вид, что ничего не замечает.

— Не может быть! Мой отец начал писать эти книги, когда ты был еще грудным младенцем. Так что это объяснение не годится!

Гнетущая тишина воцарилась за ближайшими столами. Император и его почетный гость были теперь словно актеры на сцене, разыгрывающие трагедию, исход которой никто не мог предугадать.

— Мы чудно проводим время, вспоминая прежние годы, не правда ли? — с наигранной веселостью воскликнул Домициан. Однако его разрумянившиеся щеки свидетельствовали об его возбужденном состоянии. — Итак, ты требуешь другое объяснение. Ну что же, слушай. Эти книги выставляют моего покойного отца в жалком свете, потому что привлекают внимание к германским племенам… А мой отец, как известно, так и не смог справится с ними.

— Очень странно слышать все это из твоих уст, я уверен, что твой отец вовсе не считал свою политику в отношении германских племен неудачной.

— Я объявляю дискуссию оконченной.

— Ты не можешь сделать этого. Ты же сам сказал, что наступил век мудрости и просвещения, а не век Нерона.

Теперь уже во всей пиршественной зале воцарилась мертвая тишина. Сатурнин закрыл голову руками. Раньше он молил богов, чтобы дерзость и бесстрашие Марка Юлиана с годами хотя бы немного поутихли. Но этого не произошло. Однако несмотря на свой страх за жизнь Марка, старик не мог не чувствовать в глубине души восхищение готовностью Юлиана бескомпромиссно следовать своим принципам, куда бы ни вела эта опасная дорога — пусть даже в пропасть кровожадного дракона.

По лицу Домициана было видно, что он серьезно задет за живое.

Марк понимал, что рано или поздно его власти над Императором придет конец: первобытная жестокость и грубость все больше овладевали душой Домициана и скоро уже никакими призывами невозможно будет пробудить в нем совесть.

— Мой отец заслужил всей своей жизнью право на то, чтобы люди знали его сочинения, — продолжал Марк Юлиан спокойным бесстрастным голосом. — Приказ, запрещавший его труды, равносилен уничтожению памяти о нем. Ты должен разрешить мне продолжить дело всей его жизни.

Юлия замерла, словно насмерть перепуганная птичка.

— Я сказал: нет, — произнес Домициан, лоб которого блестел от пота, хотя в пиршественной зале было довольно прохладно.

У Марка Юлиана было такое ощущение, будто он бьется в глухую стену.

Внезапно его осенила разгадка этой странной неуступчивости Домициана. Причем эта разгадка казалась до того очевидной, что Марк Юлиан изумился ее простоте и своей несообразительности. Он сделал довольно продолжительную паузу для того, чтобы в зале возобновились разговоры и их никто не подслушал.

— Хорошо, давай пойдем на компромисс, — предложил он Императору, понизив голос. — Я прекращу публикации трудов отца до тех пор, пока ты не одержишь победу над хаттами.

Домициан еле заметно вздрогнул и удивленно взглянул на Марка. О начале военной кампании еще никто официально не объявлял. К тому же Домициан терпеть не мог такого вмешательства в его тайные мысли и намерения. Его взгляд стал непроницаемым, он не желал больше открывать свою душу перед этим слишком проницательным человеком, догадливость и сообразительность которого временами казались ему просто несносными. Марк Юлиан понял одно — он правильно ухватил суть дела: запрещение подобного рода литературы могло последовать только в одном случае — если Домициан планировал начать военную кампанию против тех варварских племен, о которых писал его отец, самым же вероятным противником в предстоящей войне могли быть только воинственные хатты. Книги отца могли умалить значение великой войны, развязываемой Домицианом, потому что содержали неприкрашенную правду о том, что варвары бедны и маломощны в военном отношении, что у них лишь каждый десятый имеет на вооружении меч, что у них на удивление плоха организация и дисциплина в войске, что они сражаются не за добычу, не за военные трофеи, а прежде всего за землю, поскольку их методы ведения земледелия очень несовершенны и через десять лет их возделанные поля становятся непригодными для дальнейшего использования. Вот и вся крамола, содержавшаяся в книгах отца, именно из-за нее они были запрещены.

— Скажи мне имя того человека, который сообщил тебе о моих планах.

— Мне никто не сообщал ни о каких планах, мой господин.

— Ну хорошо, я верю тебе, мой премудрый колдун, — отозвался Домициан, делая вид, что ему наскучил этот разговор. — Я уступаю тебе. Пусть будет так, как ты сказал.

Холодная улыбка тронула уста Домициана. От этой улыбки по спине Марка Юлиана пробежал холодок и он почувствовал сильную тревогу. Нет, Домициан вовсе не уступил; по мнению Марка, он вообще был неспособен на уступки.

Домициан тут же вернулся к своей рыбе, как будто и не было никакого разговора. Евнух Карин поспешил к своему господину, чтобы наполнить его чашу вином. При резком движении юноши туника на его спине чуть соскользнула вниз и Марк Юлиан заметил багровые рубцы на его коже — следы от хлыста; они выглядели совсем свежими и, вероятно, все еще причиняли Карину сильную боль. На Марка нахлынули воспоминания: он сразу же вспомнил об Эндимионе, запахе мочи, злобной ухмылке Гранна, всей окружавшей его в ту пору вони, сулившей существование, полное душевной и физической боли, и преждевременную гибель. «За пределами этого мира утонченных удовольствий, — думал Марк Юлиан, — кроется совсем другой мир, изобилующий такими страданиями и муками, которые недоступны пониманию свободного человека. Почему общество до сих пор не услышало голоса философов-стоиков? Они ведь не молчат, а говорят достаточно громко и внятно, но люди затыкают уши, не желая слушать их. Рабство не может считаться естественным состоянием точно также, как смерть от ножа убийцы не может считаться естественной смертью».

Домициан поймал Карина за руку и быстро прошептал ему несколько слов на ухо, давая какие-то распоряжения. Марк Юлиан насторожился, смутно почувствовав, что надвигается опасность.

— Знаешь, наша бедная Юнилла, — продолжал Домициан, язык которого начал заметно заплетаться от выпитого вина, и довольно недоброжелательно взглянул на Марка Юлиана, — всегда без всяких на то причин очень любила меня. И все же она остается верна тебе, о чем свидетельствуют ее постоянные просьбы, обращенные ко мне. Как ты думаешь, о чем она просит? Она хочет, чтобы я приказал тебе снова жениться на ней. Только это, возможно, доставит ей истинную радость в жизни и сделает счастливой.

— Ты угрожаешь вновь соединить меня с этой ядовитой коброй? Как расценивать твои слова — говоришь ли ты сейчас как Император или как мой друг?

Юлия зажала рот рукой, чтобы помешать себе громко рассмеяться.

— Вижу, мой друг, тебе нравится дразнить палкой тигра, — воскликнул Домициан довольно дружелюбно. — А теперь тихо! Моя труппа египетских танцоров готова к выступлению.

Раздались негромкие удары гонга, призывая всех к тишине и вниманию. Позади стола Императора была установлена небольшая сцена, к которой подошли музыканты. Раздались звуки флейт и барабанов. На сцене появились слуги, изображавшие египетского бога Анубиса, на них были маски шакалов, они установили на сцене огромную деревянную декорацию, раскрашенную под камень, — это была одна из величественных египетских пирамид; высота декорации достигала второго этажа большого дома. Внезапно все четыре плоскости пирамиды упали и на сцену выбежала под восторженные крики гостей сотня танцоров. Они взяли в руки факелы и начали исполнять, — как сообщил Домициан, наклонившись к Марку Юлиану, — танец змей. На смуглых танцовщицах с огромными призрачными глазами, подведенными черным контуром, не было ничего, кроме поясов из змеиной кожи на талии и шапочек с оперением на головах, их позолоченные соски мерцали в тусклом свете факелов. Танцовщицы извиваясь рассыпались по всему залу, скользя между столов, кружась и подпрыгивая с такой легкостью, словно их ножки не касались мраморного пола. Флейты громко надрывно играли, барабаны грохотали в полную мощь.

Рядом со столом Императора вновь появился Карин — по-видимому, он выполнил поручение Домициана: он протянул Императору свиток, содержащий какой-то государственный документ.

— Я набросал тут несколько эдиктов, восстанавливающих некоторые правила в отношении вольноотпущенников и рабов, — прокричал Домициан Марку Юлиану сквозь оглушительный шум, — и хочу, чтобы ты посмотрел мои наброски.

«Почему именно сейчас?» — мелькнула в голове Марка Юлиана тревожная мысль, но он взял документ и начал читать. В этот момент Домициан указал на одну из танцовщиц.

— Видишь вон ту девицу? Ту, которая вертится, словно угорь на раскаленной сковородке? Я хочу провести с ней сегодняшнюю ночь. И обрати внимание, как надует губы от обиды мой избалованный Карин!

«Карин будет только рад», — зло подумал Марк Юлиан и снова углубился в чтение. Многое из того, что он прочитал в этом документе, не вызвало у него никакого удивления. Этого и следовало ожидать от Домициана, ставшего правителем. По существу многие пункты проекта представляли собой возвращение к старым порядкам. Эдикт имел целью восстановить обязанности вольноотпущенников перед своими бывшими хозяевами. Он запрещал им занимать определенные государственные посты. В проекте документа Марк Юлиан заметил несколько забавных моментов: например, он предусматривал очень строгие наказания за ввоз евнухов, в то время как у самого Домициана, по иронии судьбы, было с полдюжины таких евнухов. Марк Юлиан почти уже пробежал весь свиток до конца и начал удивляться, зачем Домициан показал ему этот документ, как вдруг увидел строки, приковавшие к себе его внимание. В пункте, обозначенном как наказание за «подстрекательство рабов к бунту», запрещалось рабам посещать лекции и занятия по философии без согласия их хозяев.

Добрая половина учащихся школы Марка Юлиана состояла из рабов. Их право посещать эту школу никогда никем не оспаривалась — вне зависимости от того, приходили ли они на занятия тайком или с согласия своих хозяев. Честно говоря, Марк Юлиан никогда даже не удосуживался спросить их об этом. Весь смысл его начинания состоял именно в том, чтобы дать возможность рабам, людям униженным и обездоленным, получать образование в его школе. Этим деянием он воздавал дань памяти Эндимиона, несчастного мальчика, который так страстно стремился стать полноправным человеком.

Марк Юлиан сразу же понял, что здесь дело не обошлось без коварства Юниллы. Без ее совета Домициан сам никогда бы не сообразил, что этим запрещением он нанесет очень чувствительный удар по нему. Домициан наблюдал за ним настороженным взглядом, похожим на взгляд подстерегающего свою жертву хищника.

— Мой брат Тит был мягкосердечным глупцом и до многого у него просто не доходили руки, — пояснил Домициан, — именно поэтому мы видим сейчас разгуливающих повсюду, праздношатающихся рабов, а также потомков вольноотпущенников, занимающих придворные должности, которые должны занимать только люди всаднического сословия. Именно поэтому всюду наблюдается безнравственность, с которой мирятся и которую терпят даже среди священных Весталок. Я хочу в корне изменить этот порядок вещей и возродить древние законы. А те, кто находится у меня на службе, должны первыми подать остальным подданным примером.

Марк Юлиан свернул документ и спокойно произнес:

— Я хочу отказаться от поста твоего Советника, члена Верховного Совета.

Громкая музыка заглушала его слова, которые разобрал один Домициан. Он отпрянул от Марка, лицо его вытянулось от изумления. Такого скверного поворота событий он не ожидал. Домициан думал, что Марк Юлиан воспримет все это лишь как серьезное предупреждение и предостережение от дальнейших дерзких поступков.

— Ты разгорячился, мой друг, по пустяковому поводу, — промолвил Домициан, беря себя в руки. — Ты не можешь отказаться от поста Советника. Ты обречен служить обществу всю свою жизнь точно так же, как я. Разве я не говорил тебе об этом прежде? Умные образованные люди имеют определенный долг, определенные… обязательства перед государством. Наши судьбы с тобой взаимосвязаны, мой друг.

— Ты лишил мою школу основ ее существования.

— Порядок и справедливость только улучшат атмосферу в твоей школе.

— Знай же в таком случае, что я отказался от предложенной тобой должности в своей душе и буду служить тебе не добровольно, не по велению своего сердца, а по принуждению, как раб.

Взгляд Марка Юлиана пронзил Домициана. Это был для Императора очень неприятный момент — он ясно увидел себя таким, каким представляется Марку Юлиану: демоническим, так и не ставшим взрослым, мальчишкой, выглядящим смешно и нелепо в наряде взрослого мужчины, и, как капризный ребенок, крушащим все на своем пути, что так или иначе не нравится ему, но чего он изменить не в силах. Домициан отогнал от себя неприятное видение.

— Я понимаю так, что у меня нет выбора, — промолвил Император с легкой улыбкой на устах. — Ну что ж, раб так раб, это тоже подходит мне, если подобным образом я добьюсь нужного результата: обуздать твой несдержанный язык.

Марк Юлиан с изумлением заметил, что Домициан кокетничает и старается очаровать его. Казалось, любые попытки Марка Юлиана настоять на своем, проявить властность характера вызывали в душе Домициана желание добиться похвалы своего друга, доброго слова в свой адрес. Вот и сейчас, исподтишка взглянув на Марка Юлиана, Император неожиданно спросил:

— Я говорил тебе уже, что послал писцов в Александрийскую Библиотеку для того, чтобы они изготовили копии с книг, сгоревших в наших государственных библиотеках во время великого пожара?

— Ты говоришь мне об этом уже второй раз.

— А также о том, что отныне все профессиональные доносчики и шпионы будут подвергаться серьезным наказаниям?

Молчание Марка Юлиана было красноречивее слов. Домициан вспомнил, что сам только что ввел Вейенто, самого пресловутого доносчика, в Императорский совет.

— Ах да, этот человек… я сделал для него единственное исключение. Вейенто оказал мне ряд значительных услуг в первые дни после моего вступления на престол, и мне нужно было вознаградить его за усердие. К тому же это очень способный человек.

Марк Юлиан и Сатурнин обменялись взглядами и, казалось, подумали об одном и том же: «Что это за услуги? Устранение врачей, непосредственных убийц Тита, чтобы обеспечить их молчание и неразглашение тайны?»

— Господин мой, я хотел бы попросить тебя об одной милости.

— Прекрати именовать меня «господин мой». Мой Первый Советник имеет право просить меня о чем угодно! Говори.

— Я хотел бы сопровождать тебя в военном походе против хаттов.

Марк Юлиан хотел тем самым спасти своих друзей: он опасался — и не без основания — что если останется в Риме, болезненная подозрительность Домициана внушит тому мысль о том, что он, Марк Юлиан, вместе с Сатурнином и другими наиболее независимыми членами Сената плетут заговор с целью свергнуть Императора с трона.

— Прекрасная идея! — радостно подхватил Домициан самым дружеским тоном. — Хотя я и предлагал оставить тебя здесь для того, чтобы ты присматривал за всеми государственными чиновниками — поскольку отлично знаю, что в мое отсутствие они начнут распродавать государственные должности и выкачивать деньги из просителей — но я найду для этих целей другого верного сторожевого пса. По пути своего следования я намереваюсь заниматься правосудием, устраивая суды и разбирательства, для участия в которых ты мне очень понадобишься. Кроме того, у тебя обширные знания об этих дикарях. Да, это во всех отношениях прекрасная идея! Ты развеешься, стряхнешь с себя скуку. Хотя продолжительная война тоже начинает надоедать — поэтому я рассчитываю быстро управиться с врагом. Надеюсь истребить это племя за шесть месяцев, но каждая военная кампания чревата непредвиденными осложнениями.

Марку Юлиану стало душно в огромной зале, словно ядовитые пары гниющих болот наполнили все помещение — так резануло его слух слово «истребить». Ко всему этому добавились также багровые следы от хлыста на спине Карина, мрачная тайна смерти Тита, попытка Домициана расправиться с его школой и весть о том, что Вейенто, этот мастер узаконенных убийств, входит в круг ближайших друзей Императора. Теперь Марку Юлиану казалось, что Сатурнин был прав: он действительно вступил в сражение, в котором невозможно одержать победу, однако теперь уже было поздно уклоняться от битвы. Марк Юлиан усилием воли подавил отчаянные мысли, он не хотел верить в то, что совершенно бессилен против безумий надвигающихся несчастных времен.

ГЕРМАНИЯ

Глава 18

Весть о смерти Императора Тита передавалась от одной римской крепости на Рейне до другой с помощью сигналов — разожженных костров. И только намного позже в крепости явились императорские посланцы с сообщениями о восшествии на трон Домициана. Все это дурно пахло и неизбежно порождало подозрения о том, что дело не обошлось без подлого убийства. Однако большинство солдат в прирейнских крепостях — от Аргентората до Ветеры — хотя и с явным недовольством, но все же признали Домициана Императором. В одной только крепости Могонтиак солдаты Первого и Четырнадцатого легионов пошли на открытый бунт, отказавшись приветствовать вступившего на трон нового Императора.

Вместе с официальным сообщением о том, что Домициан провозглашен Императором, в крепости пришли приказы обеспечить каждому легату по сто жертв для поединков в Колизее, где должны были в течение целого месяца проходить кровавые представления в честь Домициана. Луций Антоний, ставший после Марка Аррия Юлиана-старшего Военным Правителем в крепости Могонтиак, медлил с отправкой заключенных так долго, как только мог. Он опасался, что хатты предпримут попытку освободить пленников в дороге, потому что большая часть захваченных варваров состояла именно из хаттов, среди которых был Тойдобальд, брат Бальдемара.

Правитель сидел на своем обычном месте в принципии, административном центре римского военного лагеря; перед ним находилось помещение, за каменной стеной которого хранились священные штандарты двух легионов, расквартированных в этом лагере. Он слушал доклад первого центуриона, Руфина, крепкого, исполнительного человека, который своими огромными, в поллица, скорбными карими глазами и безоговорочной преданностью напоминал Антонию печального верного пса. Руфин чувствовал себя не в своей тарелке перед легатом, он предпочитал общество своих неотесанных, воспитанных в деревнях солдат.

— В течение этого часа, мой господин, в настроениях людей не произошло никаких перемен, — докладывал Руфин. — Нам остается надеяться только на то, что они смирятся с неизбежным, когда увидят статую нового Императора на площадках крепости.

Голоса отдавались гулким эхом в высоких каменных сводах. Тусклый свет скупо проникал в помещение сквозь верхние ряды окон. С главной площади лагеря доносились непристойные крики мятежных солдат, требующих наказать Домициана за преступление.

— Как! Статуи все еще не на положенных местах?

— Тут такая загвоздка, мой господин, головы очень трудно смонтировать.

Несколько артелей, охраняемых сотнями оставшихся верными легионеров, предприняли попытку установить три статуи Домициана: одну в поселке за воротами крепости, другую в самом военном лагере, а третью у камня, обозначающего первую милю дороги, ведущей в южном направлении.

— Что за проклятье, клянусь Гадесом! — Луций Антоний был удивлен собственной яростью. «Все это последствия пребывания в варварской стране, — думал он. — Она провоцирует приступы гнева и несдержанности даже у самых разумных людей».

Временами он спрашивал сам себя, не наслали ли хатты какого-нибудь колдовского заклятья на его военный лагерь. В крепости Новесии солдаты сразу же присягнули новому Императору — хотя и без особой радости, однако без единого инцидента.

— Эти суеверные люди истолкуют стоящие без голов статуи в том смысле, что все государство осталось без головы! А ты пробовал увеличить оплату, а? Может, это помогло бы делу сдвинуться с мертвой точки?

Руфин коротко кивнул головой.

— Они были настроены слишком решительно и заявили с полной непреклонностью, что не желают получать подачки от убийцы.

Конечно, солдаты и артельщики сказали не только это, они сказали намного больше и в более резких выражениях. Если бы Руфин передал все их слова легату, тот наверняка встал бы от страха на задние лапки, как послушный пес при виде хлыста хозяина, но жизнь давно уже научила Руфина не докладывать начальству всего, что он видел и слышал.

— Я мог бы, конечно, увеличить плату, добавив значительную сумму из своего личного кармана, — задумчиво произнес Антоний. — Хотя нет. Я не желаю задабривать взятками мерзких бунтовщиков. Пусть их рассудит Немезида! Пленники будут отправлены сегодня в ночь, вне зависимости от того, образумятся солдаты или нет.

Медлить с отправкой пленных больше было нельзя. Если учесть, что дорога до Рима займет у них не меньше двух месяцев, они могли не успеть к торжественным играм в честь Императора, а это грозило Антонию гибелью карьеры.

— Я сам прослежу за подготовкой и отправкой. Хотя, кажется, мы приняли все мыслимые меры предосторожности, я все равно не могу отделаться от чувства, что эта дикарка, этот оборотень, опять обо всем пронюхала и уже взяла наш след.

— На этот раз, думаю, подобного не случится. Только Басс, ты и я знаем о сроках отправки пленных. Тем более что о самой ганне давно ничего не слышно, с самого дня ее набега на крепость Могон. Наверное, она все это время живет в полном довольстве, попивая вино и наслаждаясь созерцанием той богатой добычи, которую ее отряд захватил в крепости, — неожиданно Антоний наклонился вперед и недовольно нахмурился. — Руфин, что это у тебя на шее?

Руфин бросил взгляд на свою грудь и поспешно убрал серебряный талисман за ворот туники, злясь на самого себя на свою забывчивость и неаккуратность. Этот талисман изображал месяц, а под ним поднятую вверх руку. Руфин знал, что все его люди наденут сегодня вечером такие же обереги, спасающие от злых чар этой колдуньи, крадущейся по лесам, этой демоницы по имени Ауриния, которая своей ворожбой заставляет идущих следом за ней хаттских воинов совершать подвиги, исполненные доблести и отваги.

— Ты подаешь своим подчиненным дурной пример, мой дорогой, — раздраженным тоном произнес Правитель. — Ты говорил мне как-то, что веришь только в то, что видел собственными глазами или до чего дотрагивался. Это самая обыкновенная женщина, Руфин. Она ест, спит, в ее жилах течет такая же кровь, как и у нас с тобой. И если она попытается нам помешать сегодня вечером, она умрет. Мы и прежде встречались в этих краях с женщинами-воительницами. Что же особенного именно в этой женщине, почему она с такой легкостью превратила тебя, храброго опытного солдата, в суеверную старую кухарку?

Руфин вспыхнул до корней волос, еле сдерживая свой гнев и обиду.

— Когда ты был в отъезде, мои люди настояли, чтобы я надел это, — произнес он, стараясь говорить ровным сдержанным тоном. — И потом ты не можешь не признать, что этой женщине сопутствует сверхъестественное военное везение. Только мы пытаемся захлопнуть ловушку и думаем, что вот теперь-то она, наконец, в наших руках, как происходит что-нибудь невероятное: подымается ураган или наших стрелков у баллисты охватывает приступ странного безумия, и они обстреливают своих же воинов, или она просто скрывается с места, с которого невозможно скрыться незамеченной. Поэтому нет ничего удивительного в том, что наши солдаты пытаются хоть как-то обезопасить себя, хватаясь за все доступные им средства. Это лучше, чем если бы они теряли рассудок при первых признаках приближающейся ночи.

Антоний был вполне удовлетворен его ответом: ему казалось, что он получил разумное объяснение хотя бы одному инциденту. Вообще-то сам легат полагал, что баллиста стреляла по римлянам в тот день, потому что сами варвары пускали из нее снаряды — вещь совершенно невероятная, однако, другого разумного объяснения у Антония не было. Он верил своим стрелкам, которые клялись, что не стреляли по своим, хотя все в пылу боя могло быть и доказать ничего было невозможно. Антоний видел один из снарядов, вытащенный полевым лекарем из черепа убитого наповал римлянина, это был снаряд, которым заряжались маленькие катапульты старого образца, их называли еще «скорпионами». Таких катапульт не было на вооружении его солдат в день той битвы. Однако Антоний опасался делиться с кем-нибудь своими соображениями на этот счет, полагая, что его, пожалуй, сочтут сумасшедшим. Больше всего в этих обстоятельствах его беспокоила мысль о том, что варвары были способны повернуть оружие армии цивилизованного народа против нее же самой. Эта мысль пугала его больше, чем все сверхъестественные чудеса.

Наконец, Антоний слегка махнул рукой, давая разрешение Руфину идти.

— Поступай, Руфин, по своему усмотрению, но помни — эти проклятые пленные должны быть сегодня ночью вывезены из крепости.

* * *

Две сотни легионеров под командованием Руфина отправились выполнять ответственное задание ровно в полночь, когда во мраке, залитом лишь мерцающим лунным светом, пробил колокол на плац-парадном месте. Они связали крепкими веревками сотню пленников-хаттов — среди них был и Тойдобальд — и разместили их на десяти повозках, запряженных мулами. Руфин приказал Бассу, младшему центуриону, скакать впереди вместе со ста шестьюдесятью солдатами. Сам же он намеревался двигаться в арьергарде. Варвары предпочитали нападать с тыла — а так как они были варварами, а значит, в глазах Руфина, и круглыми идиотами — они не понимали, что эта их тактика хорошо известна римлянам и всегда учитывается ими. Люди Руфина и Басса должны были доставить пленных в крепость Аргенторат, расположенную южнее по Рейну. А оттуда их будут сопровождать свежие силы конвоя.

Солдаты продвигались молча. Все настороженно прислушивались к ночным шорохам и задумчивому шуму сосен, возвышающихся вдоль дороги. Лесные чащи жили своей сокровенной, подчас враждебной людям жизнью. Лягушки завели надрывную музыку, которую на лету подхватила сова, отзываясь через определенные промежутки глухим уханьем. В воздухе время от времени слышалось хлопанье крыльев невидимых птиц, шуршали листья под сильными лапами каких-то неведомых, скрытых во мраке зверей. От земли исходили душные пряные ночные ароматы, смешанные с запахами гниения. Полная луна, тускло мерцающая сквозь быстро бегущие по небу черные облака, казалась враждебно настроенной к римлянам. Она была похожа на глаз какого-то хищного зверя, подстерегающего и выслеживающего их, помогая врагам легионеров. Ведь это была чужая земля, чужая, несмотря на все их успехи по сдерживанию варварских орд. И потому каждый римский солдат нутром чуял, как ненавидит его каждый клочок этой проклятой земли, как ненавидят его обитающие здесь духи.

Очень долго единственными звуками, вторгающимися в шорохи и шелест леса, были случайный лязг стали о сталь и топот солдатских сапог по мягкой земле лесной дороги.

Руфин наблюдал за своими солдатами, и они казались ему странными и нереальными существами в тусклом полумраке лунной ночи — с овальными щитами и копьями они походили на полчища огромных жуков, вставших странным образом на задние лапки. Когда они прошли уже полмили, солдат, шедший рядом с первой повозкой, неожиданно споткнулся и сбился со строевого шага: он заметил что-то необычное на земле, похожее на отпечаток гигантского копыта в мягкой почве на обочине дороги.

— Это ведьма! — воскликнул он сдавленным голосом. — Она прошла здесь!

— Ганна! — сразу же пронеслось по рядам римских солдат, и каждый из них дотронулся до висящего на шее талисмана. — Ганна! Ауриния!

Руфин воскликнул резким повелительным голосом:

— Следующий из вас, кто собьется со строевого шага, отведает палки!

Слова прозвучали звонко, далеко разносясь в прохладном ночном воздухе.

В первой повозке находился Тойдобальд, он чувствовал огромную слабость в силу своего преклонного возраста и долгого пребывания в плену. Старик ни на чем не мог сосредоточить свои мысли, находясь как бы в прострации, его сердце сжималось от боли и страха, предчувствуя новые беды. Его захватили в плен через несколько месяцев после смерти Бальдемара, с тех пор — вот уже четыре года — он не имел никаких известий о своих родных и близких. Периоды вялости сменялись в его душе периодами возбуждения, когда, казалось, он сходит с ума: в эти минуты старик явственно видел дух Бальдемара, моливший его покинуть землю и уйти с ним в загробное царство. Но сейчас запахи и шорохи леса возбудили в душе старика мучительное желание жить. Луна, которую он не видел столько лет, представлялась ему сейчас скорбящей матерью, изливающей свою целительную прохладу и золотистый медовый свет в тщетных попытках успокоить души своих детей, утешить их, помочь им. Восходит ли луна над теми краями, куда везут его сейчас?

Руфин тем временем приказал своим людям ускорить шаг. Он полагал, что на рассвете его отряд будет уже вне опасности.

Они приблизились к камню, обозначающему первую пройденную ими милю дороги. Здесь в полумраке возвышалась статуя Домициана, достигавшая двенадцати футов в высоту, изваянная из белого мрамора, она мерцала голубоватыми отсветами в неверном свете луны. Руфину это изваяние показалось смешным в своей дутой величественности; одна рука Домициана простиралась вперед, отеческим жестом указуя в пустоту. Император казался здесь посреди живой трепетной природы окоченевшим глупым истуканом.

«Именно здесь со всей отчетливостью понимаешь, насколько мы чужие на этой земле, — думал Руфин. Может быть, бунтовщики в военном лагере были правы, говоря, что мы оскорбили духов этой земли, воздвигнув статуи братоубийцы на ней. И за это боги и стихийные силы накажут нас, наслав скорую и жестокую кару».

Руфину очень не нравилось то, как внезапно занервничала его лошадь, вспотев от страха и начав грызть удила; неожиданно, странно вскинув голову, она встала на дыбы, так что Руфин еле оседлал ее, крепко натянув поводья. Он бросил взгляд на высокую стену черных деревьев обочь дороги, но ничего не увидел.

«Кстати, почему не слышно лягушек?» — насторожился центурион.

Действительно кругом стояла жуткая тишина.

Из леса слышался тихий свистящий звук, как будто между деревьев с шумом ползла огромная чудовищная змея. Тучи закрыли луну, и все погрузилось в непроглядный мрак. Руфин отдал приказ остановиться.

Однако его крик никто не услышал. Звук его голоса перекрыл жуткий клекот, доносившийся с верхушек деревьев, затем он перешел в пронзительное улюлюканье, такое оглушительное, что от него, казалось, раскалывался череп. У Руфина было такое чувство, будто его отряд своим приближением растревожил огромное гнездо гигантских ос.

«Мы погибли!» — пронеслось в голове Руфина, он знал, что это «баррит» — ритуальный боевой клич хаттов, которым они приветствуют своих богов войны.

Руфин подал сигнал горнисту, и тот протрубил построение в боевой порядок. Легионеры быстро сомкнули свои ряды и закрылись щитами. Руфин спрыгнул с коня и занял место на самом краю первой шеренги: он считал, что центурион обязан сражаться плечом к плечу со своими солдатами.

Из темноты леса неожиданно вырвалось пламя, которое сразу же рассыпалось на множество язычков, похожих на звезды в темной пустоте, как будто от одного огня зажглось множество факелов.

Затем раздался громкий шум продирающихся через кусты воинов, и темная масса устремилась на римские порядки. У Руфина было такое впечатление, как будто сломали плотину и мутные, грозящие гибелью воды бурной реки устремились на его отряд. Хатты были выстроены клином, верхушка которого нацеливалась в центр римской цепи.

Легионеры метнули свои тяжелые дротики с такой выверенной точностью, как будто ими руководил один общий разум. Несколько десятков наступающих упали, сраженные метким броском, но их место сейчас же заняли другие воины. Второй залп пущенных дротиков нанес еще больший урон наступавшим, поскольку некоторые копья пронзили сразу несколько тел или пригвоздили атакующих к стволам деревьев. Хатты сталкивались друг с другом и падали, некоторых раненых свои же соплеменники затаптывали насмерть. Многие вынуждены были бросать свои щиты и, лишенные всякой защиты, устремлялись на обнаженные клинки римлян, так как римские дротики невозможно было извлечь из щитов. В этот момент Руфин даже решил, торжествуя в душе, что беда обошла его стороной.

Но тут произошло нечто ужасное, чего центурион никак не мог предположить: внезапно раздался новый пронзительный крик — боевой хаттский клич — но прозвучал он с противоположной стороны дороги. Руфин был поражен. Дикари никогда не держали свежие силы в резерве: казалось, они были просто неспособны додуматься до такого. Похожие на возбужденных детей, они как будто не могли сдержать своих безрассудных порывов, атакуя всем скопом. Но самым невероятным и примечательным в этих обстоятельствах было то, что резервные силы терпеливо дождались, пока каждый легионер выпустит оба своих дротика. Руфин не ожидал от варваров подобной сообразительности.

Теперь уже он не сомневался, что их атаковала кровожадная Фурия, которую римские солдаты называли Ауринией. Ее приемы ведения боя часто были похожи на зеркальное отражение римской военной тактики.

Руфин дал команду перестроиться на новый боевой порядок — так называемый «алмазный», который, по мнению центуриона, наиболее подходил для данных обстоятельств, когда надо было отражать атаки со всех сторон. Но первая волна атакующих варваров уже вклинилась в ряды римлян и расстроила их. Теперь уже Руфин явственно ощущал холодную руку смерти, сжимавшую ему горло. Варвары превосходили его отряд по численности, к тому же сама ночь была их союзницей: она придавала их облику демонические черты, парализовавшие волю римлян. Хаттские воины — посверкивая в темноте белками своих глаз, с развевающимися за плечами шкурами диких зверей, с поднятыми над головами боевыми топорами, с болтающимися на поясах отрубленными головами горных кошек — казалось, были сами порождением тьмы.

Вклинившиеся в ряды римлян варвары раскололи их строй пополам. Руфин ощутил, как вздрогнула его лошадь, получив сильный удар, и в тот же момент острая горячая боль пронзила его плечо. Ударной волной его сбросило на землю, и он рухнул на колени, глубоко пронзенный копьем. Басс увидел его падение и устремился к своему командиру, чтобы прикрыть его. Теперь Руфин уже ничего не мог исправить или изменить, ему оставалось только одно — молча следить за происходящим. Басс тем временем сразил одного воина, затем еще сразу двух, пронзая их своим обоюдоострым мечом. Но все равно дела римлян были из рук вон плохи: по всей видимости, в бой уже ринулось больше тысячи хаттов, и они все прибывали и прибывали из глубины леса, как будто сама природа, враждебная римлянам, извергала их в своей ярости волну за волной на чужеземцев. Казалось, мощный бушующий поток, против которого невозможно было устоять, смывал легионеров. К своему стыду, Руфин заметил, как то там, то здесь его люди бросали оружие и устремлялись прочь в паническом бегстве. Но большинство солдат стояли насмерть, не двигаясь с места и хорошо зная, что их ждет неминуемая гибель.

Наконец Руфин увидел ее — ганну, деву-воительницу. Она скакала на сером жеребце по полю с развевающимися распущенными волосами. При виде нее варвары разразились новыми радостными криками, а у римлян вырвался вопль ужаса и страха. Она промчалась к переднему краю, где шло кровопролитное сражение, так близко от лежащего неподвижно Руфина, что копыта ее боевого коня чуть не задели центуриона. Затем она резко остановила своего скакуна, вложила меч в ножны и взяла в руки сложенную кольцами веревку. Когда Руфин понял, что она делает, беззвучный крик замер у него на устах.

Она набросила петлю на статую Домициана. Веревка обвила плечи статуи, дальнейшему ее продвижению мешала поднятая рука Императора. Воительница ловким движением стянула петлю, а затем, резко поворотив коня, подстегнула его и помчалась прочь. Когда веревка натянулась до предела, серый призрачный конь встал на дыбы, перебирая в воздухе передними ногами, пригнувшаяся к его голове всадница, казалось, слилась с конем в одно целое — и это дикое сильное животное в неудержимом порыве рвалось вперед. Статуя накренилась, и с нее на землю с грохотом свалилась плохо смонтированная голова. Сначала медленно, а затем все быстрее обезглавленное каменное тело устремилось на землю. Статуя расплющила одну из повозок, уже освобожденную от пленников. Затем на поле боя на мгновение воцарилась полная тишина, все оцепенели от изумления и благоговейного ужаса.

Римлянам казалось, что это сама оскорбленная природа привела вынесенный Домициану приговор в исполнение. Остатки мужества покинули легионеров, когда они увидели, что наводящая на них ужас ганна галопом несется прямо на расстроенные ряды. Руфину показалось, что он лицезреет саму Смерть в образе девы: в ее облике было что-то роковое и в тоже время утешительное, она походила на невинную голубку, но голубку, исполненную желанием мстить; она походила на разъяренную нимфу, чьи волосы были пропитаны человеческой кровью. Она была воплощением одной из богинь Судьбы, обрезающей нити человеческой жизни своим разящим, не знающим усталости мечом.

Затем все тени слились для Руфина в один клубок, только призрачный свет играл бликами на стремительных клинках. Последние легионеры были убиты, оттеснены или бежали с поля боя. Наконец погиб и Басс, и Руфина некому было больше прикрывать.

Еще одно копье пронзило бок центуриона, но он даже не почувствовал боли, хотя сразу же понял, что этот удар был смертельным. Он больше не испытывал ни боли, ни страха. И в последние минуты своей жизни Руфин вновь увидел перед собой Ауринию — или, может быть, это был уже предсмертный бред? Ее лицо превратилось в лицо Судьбы-Разрушительницы, безобразной старухи с зеленоватой кожей, вываливающимся языком и змеями вместо волос, — она тащила его за собой в подземные пещеры, где никогда не бывает солнечного света.

* * *

Вид римских легионеров, охваченных ужасом и бегущих в страшной панике, взбодрил хаттов, придав им новые силы, словно волшебный эликсир жизни. Ауриане страстно хотелось броситься в погоню за бегущим противником. Вот оно, мщение, теперь можно было утолить свою жажду мести! Беринхард чувствовал ее возбуждение и рвался вперед. Но Ауриана понимала, что продолжать преследование было бы очень неумно — потому что перед ее воинами стояла другая задача: необходимо было увести отбитых у неприятеля пленников с дороги подальше в чащу леса, в безопасное место. У нее не было сомнения в том, что противник вернется, укрепив свои ряды, для того, чтобы расправиться с хаттами.

Но не все соглашались с мнением Аурианы. Зигвульф, который помогал ей в этой операции вместе со своей дружиной — это он сидел в резерве, а затем в нужный момент бросился на неприятеля — взял одну из лошадей, припасенных для освобожденных соплеменников, и бросился в погоню с сотней своих воинов, не отстававших от него ни на шаг. Использую свое копье как пику, Зигвульф, словно рыбу гарпуном, приканчивал налево и направо разбегающихся римлян. Ауриана закричала ему вслед, приказывая вернуться, но он не обратил на нее никакого внимания. Он был словно взбесившийся конь, ослепленный яростью, и мог остановиться только тогда, когда ему откажут силы.

Хатты разбрелись по полю боя и в ярком свете луны начали собирать свои боевые трофеи, снимая с мертвых римлян их короткие мечи, шлемы, панцири и кинжалы, а также собирая валявшиеся на земле дротики. Другие воины развязывали освобожденных пленников, помогали им сесть на низкорослых спокойных лошадок, поскольку они были слишком ослаблены для того, чтобы идти пешком. Все действовали очень быстро, ловко и без лишних слов. Многие из дрожащих, насмерть перепуганных пленников, казалось, до сих пор не понимали, что они на свободе. Ауриана вглядывалась в их бледные, залитые лунным светом лица. Она знала большинство из них, многих встречала на собрании племени, но среди них не было ее родственников и близких. Тревога охватила Ауриану, она боялась, что не встретит среди отбитых пленников Тойдобальда. Должно быть, он умер и его тело бросили в какую-нибудь выгребную яму.

Наконец она узнала его; оказывается, она уже несколько раз проходила мимо этого старика. Тойдобальд очень сильно переменился. Грива его густых пышных волос облетела, и теперь его старческий череп покрывал редкий пушок. Глубоко запавшие глаза не светились больше горделивой уверенностью, а были пусты и безжизненны. Губы его шевелились, и наконец с них сорвались слова, свидетельствующие о том, что ум старика помутился. Ауриана разобрала, что он называл имена своих детей, павших в битвах много лет назад.

«Сосна, которая стоит одна, быстро вянет», — эти слова Ауриана часто слышала от мудрых людей, они относились к соплеменникам, оторванным от племени, и их правоту не раз доказывала жизнь. Тойдобальд тоже был живым доказательством этих слов. С помощью юной Фастилы Ауриана посадила своего сородича на спину Беринхарда. Однако Тойдобальд до сих пор не узнавал ее.

— Тойдобальд, я твоя родственница, — повторила она несколько раз громко и настойчиво.

— Ауриана? — произнес он наконец дрожащим голосом, протянув руку и касаясь ее лица сухой ладонью. — Может ли быть такое? Ты — дочь моего брата? — Тойдобальд наклонился к ней, и только сейчас Ауриана заметила, что старик почти ничего не видит. — Ты благословенна самим богом Воданом! — прошептал он и силы внезапно оставили его. Старик упал на шею Беринхарда, и Ауриана заметила язвы, покрывавшие все его тело. Она положила ладонь на его руку.

— Ты будешь жить, как жил прежде в своем доме, — произнесла Ауриана твердо и уверенно и пошла впереди, ведя коня под уздцы. — Я сохранила все твое богатство и состояние, Тойдобальд. Твои стада в целости и сохранности, они не пострадали от неприятеля. Наш род снова будет славным среди племени хаттов.

После долгого молчания Тойдобальд наконец снова собрался с силами и произнес:

— Гордость, переполняющая мое сердце, когда я гляжу на тебя, благословенная дочь Бальдемара, придает мне силы, но скажи… наш род уже свершил месть над убийцей Бальдемара?

Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал об этом, у Аурианы было такое чувство, будто острый нож вонзается ей в сердце. Она ожидала, что Тойдобальд задаст ей такой вопрос, и отвернулась в сторону, не желая видеть выражение горького разочарования на лице старика.

— Нет, — произнесла она сухо. — Негодяй все еще ходит по этой земле. Одберт еще жив.

Ауриана никак не могла отделаться от мучительных мыслей, которые внушила ей встреча с Тойдобальдом: «Все эти годы, проведенные Тойдобальдом в плену, в душах родственников жила надежда на его спасение. Точно также мог бы сейчас жить и Бальдемар. Если бы я не убила его, до сих пор сохранялась бы возможность вновь увидеть его на свободе… Но ведь он сам выбрал смерть! Однако я могла бы не подчиниться его приказу… И тогда он мог бы жить».

* * *

Когда израненные, покрытые потом и кровью солдаты, попавшие в засаду, вбежали в крепость, они начали наперебой рассказывать своим товарищам о произошедшем на их глазах страшном чуде: сама природа в образе пророчицы Ауринии явила им ясное знамение, касающееся нового Императора. Легионеры крепости Могонтиак, оказывается, поступают правильно, отказавшись присягнуть Домициану: его правление явится величайшим несчастьем для римского народа. Весь лагерь пришел в страшное волнение после этого сообщения, мятеж вспыхнул с новой силой. Легионеры повалили на землю изваяние Домициана, установленное перед принципией. На рассвете они подожгли свои казармы, затем помещение, где жили трибуны. Огонь с этих построек перекинулся на продовольственные склады. Солдаты заперли своих командиров в качестве заложников в здании претория, личных апартаментов Военного Правителя.

Луций Антоний послал сумбурное, полубезумное письмо с последним курьером, которому удалось покинуть расположение лагеря, предупредив его, что это послание должно быть передано в руки самого Императора. В нем легат докладывал, что вверенные ему легионы остаются преданными своему Императору, но дикарка-ганна по имени Ауриния, гроза и бич здешних приграничных территорий, довела римских солдат до суеверного ужаса, граничащего с безумием, тем, что низвергла с пьедестала статую Божественного Императора, что явилось причиной разгоревшегося в крепости мятежа. Таким образом, Луций Антоний перекладывал ответственность за бунт в своем лагере с себя на стихийные силы природы.

В тот же самый день после полудня отряд хаттов численностью в две тысячи воинов взошел на крутой поросший лесом берег Рейна; далеко внизу широкая спокойная река лениво несла свои медленные воды. Зима была уже не за горами. Зелень пожухла, окрестности приобрели мрачные краски. Рощицы голых осин и полуоблетевших дубов теряли свои последние листья с тихим печальным шорохом, который напоминал легкую поступь смерти. Белые облака быстро бежали в высоком чистом осеннем небе. На некотором расстоянии от себя на пологом холме хатты увидели крепость Могонтиак. Охваченные ярким пламенем казармы напоминали огонь в кузнице бога войны, это было единственное яркое пятно среди застывшей, приготовившейся к зиме природы.

Ауриана держалась несколько в стороне от остальных, расположившись под раскрашенной яркими охристыми и багряными красками осиной и наблюдая за пожаром крепости в Могонтиак. Рядом с ней на земле сидел Деций, жадно уплетающий тушеное с диким луком мясо белки. Во время военной операции он находился здесь, в лагере, вместе с заботящимися о провианте женщинами Ромильды, однако он всю ночь не сомкнул глаз, беспокойно обдумывая и переживая вновь и вновь тот план, который Ауриана составила с учетом всех его советов накануне операции. Правда, некоторыми советами хатты все-таки пренебрегли. Большинство воинов, сильно устав в бою, сразу же улеглось спать. Только Витгерн и Торгильд все еще бодрствовали, играя в кости и попивая хмельной мед.

Деций тоже был усталым, но довольным. В эти дни он превратился в одного из хаттов и, по мнению Аурианы; его новый облик был великолепен. Он высветлил свои волосы с помощью специальной золы, и теперь густые длинные пряди падали ему на плечи, как у всех варваров. Его лицо заросло нестриженной спутанной бородой. Когда он яростно хмурился, он напоминал, по мнению Аурианы, своим обликом рассерженного Торгильда. Правда, у Деция были более тонкие черты лица. Фокус с переодеванием и изменением облика работал только до тех пор, пока Деций молчал; когда же он начинал говорить на своей ужасающей смеси из исковерканных хаттских слов и скороговорки на латыни, он тем самым немедленно выдавал себя. Однако, по мнению Аурианы, Деция выдавали и его глаза, если в них вглядеться попристальнее. В них светилось чисто римское упрямство. Деций смотрел на этот мир так, как смотрят римляне на него: если упавшее дерево перегораживало дорогу, он немедленно отдавал приказ разрубить и убрать его. Хатт же на его месте оставил бы дерево лежать там, где оно упало, построил бы рядом жертвенник, а саму тропу проложил бы в другом месте. Чисто римский взгляд на вещи и окружающий мир видел в природе лишь орудие, которое надо поставить себе на службу или, если это невозможно, устранить со своего пути.

— Теперь уже горят помещения госпиталя, — произнес Деций, обращаясь к Ауриане. — И если не ошибаюсь, огонь перекинулся на арсенал. Чудесная картина! Присаживайся рядом, моя голубка. А то у тебя такой вид, словно ты опять готова лететь и начинать новое сражение.

Но взгляд Аурианы нисколько на смягчился от этих слов, он был все таким же угрюмым.

— Мы потеряли четырех человек, — произнесла она мрачно, таким тоном, как будто признавалась в совершении какого-нибудь страшного преступления.

— Зато спасли девяносто шесть остальных. Это была замечательная операция! Почему ты думаешь всегда только о потерях? Все прошло замечательно, и я бы даже сказал, что эта военная операция явилась прекрасным завершением всего военного сезона! За одно лето мы в третий раз освобождаем один и тот же проклятый соляной источник от неприятеля, затем отвоевываем плодородные земли в долине реки Веттерау, и наконец освобождаем брата Бальдемара, который сможет теперь спокойно умереть среди своих родных и близких. Неужели все эти успехи не настраивают тебя на более приятный лад?

Деций встал и подошел к ней. Если б они были совершенно одни, он обнял бы ее; однако, на этот раз дружинники находились слишком близко, поэтому Деций довольствовался тем, что подошел к ней вплотную и продолжал говорить, утешая и ободряя ее.

— И не забывай также о том, что ты сама стала живой легендой для своих и чужих воинов, такой же, какой был твой отец.

Казалось, ничто не могло рассеять мрачного настроения Аурианы.

— Если бы я собрала в поход больше воинов, те четверо не погибли бы, — произнесла она голосом, полным боли. — На этот раз нам помогли боги, они внушили римлянам ненависть к их новому Императору и нежелание присягать ему. Ты уверен, что этот Домициан обрушит на нас всю свою ярость и пойдет войной?

— Готов поспорить на кусок вот этой жесткой, словно подметка, кожи, которую ты почему-то называешь мясом, — отозвался Деций, потрясая перед ней длинной полоской сушеной оленины. — Он не сможет совладать со своим бешенством! Тем более, что Домициан уже много лет страстно стремится устроить кровопролитную битву в этих землях, как голодный пес стремится сцапать жирную курицу. И в этом смысле мы для него — подходящая цель, поскольку доставляем его солдатам массу неприятностей; мы непокорны воле Рима и в то же время, по его мнению, являемся достаточно варварским примитивным народом, победу над которым одержать несложно. Ты нанесла рану буйволу, которого дразнила все эти годы, и теперь он разъярился. Если солдаты все же примут этого Императора, то будь уверена, что мы падем жертвой, которую они постараются возложить на его алтарь. Однако мы имеем перед собой только один пример, один военный лагерь. Мы ведь и понятия не имеем о том, что происходит в Аргенторате, Ветере или в легионах на востоке, мы не знаем также, что сейчас творится в самом Риме.

Ауриана стояла молча, слушая Деция, но он ощущал, как лихорадочно работает ее мысль: она обдумывала все услышанное, взвешивала, строила планы. Через некоторое время она вновь заговорила.

— Я еще не рассказывала тебе о том, о чем узнала от наших лазутчиков и шпионов, — у Аурианы были свои люди среди женщин, торгующих на базаре в поселке рядом с крепостью. — Горные кошки содержатся в крепости не для цели колдовства, как утверждает Гейзар.

Дело в том, что римляне в последнее время занимались отловом горных кошек, заманивая их в ямы, в которые клали для приманки ягнят, а затем помещали шипящих разъяренных вырывающихся хищников в деревянные клетки. Хатты были обеспокоены всем этим, так как не понимали, для каких целей неприятель отлавливает этих священных животных.

— Конечно, не для колдовства. Я был всегда уверен в этом, в отличие от тебя, — произнес Деций с озорной улыбкой. Ауриана знала, что он находит забавным ее путаные объяснения разных непонятных ей действий римлян, но тем не менее она всегда старалась сохранить достоинство — даже тогда, когда явно попадала впросак.

— Оказывается, римляне построили в своей столице огромный просторный каменный храм, размеры которого просто невероятные, своей высотой храм уходит прямо в небо, таким задумал и построил его один могущественный колдун. Этот храм называют Кол… Коло…

— Колизей.

— Да, и на огромном алтаре происходят поединки и сражения людей, кровь которых приносится в жертву богу Солнца, а иногда люди сражаются не с людьми, а с животными, и те пожирают человеческую плоть. Именно для этих целей и отлавливают в наших местах горных кошек. Римлянам нет дела до того, что это наши священные животные и скоро… Что такое? Деций, что с тобой?

Самоуверенная улыбка исчезла с лица Деция, а в его глазах появилось выражение отчуждения и тоски.

— Все это очень похоже на правду. На этот раз тебе удалось получить более правдивые сведения, чем обычно. Ауриана, обещай мне одну вещь. Если тебя когда-нибудь захватят в плен мои соотечественники, и у тебя не будет никакой надежды бежать — ты найдешь верный способ лишить себя жизни.

Ауриана повернулась к нему лицом, пораженная мрачной страстностью его тона.

— Почему ты вдруг заговорил об этом?

— Совсем недавно я видел страшный сон, в котором ты оказалась в том ужасном храме, как ты его называешь.

Ауриана была снова поражена, теперь уже тем, что Деций верил в предчувствия, хотя обычно его предположения относительно будущих событий основывались только на достоверном знании.

— Тебе не надо брать с меня обещание, Деций. Потому что я позволю скорее продать себя в рабство в какую-нибудь самую бедную усадьбу на севере германских территорий, чем дамся живой в руки твоих соотечественников.

Но говоря это, Ауриана в душе сознавала, что не верит в возможность своего пленения. Весь этот разговор внимательно слушал Торгильд, который ненавидел Деция и все еще обращался с ним, как с рабом. Этот разговор вызвал в Торгильде сильное раздражение, потому что он не понял и половины из сказанного Децием. Вообще-то обычно он считал ниже своего достоинства даже заговаривать с Децием, однако крепкий мед Ромильды, изрядное количество которого он выпил, развязал ему язык.

— Скажи мне, раб, — вмешался вдруг Торгильд в беседу, подкрепляя свои слова размашистым жестом пьяного человека, — твои соотечественники по своей натуре рабы — как же это у них хватило храбрости сопротивляться новому королю?

Деций почувствовал прилив гнева: эти дикари пользовались его военным опытом и знаниями, но лишь немногие из них выражали ему за это признательность. Он сделал усилие над собой и ответил ровным голосом:

— Есть такие преступления, которые наша армия не может простить своему правителю. И одним из таких преступлений является убийство близкого родственника, а наш новый Император — братоубийца, — Деций посмеивался в душе над Торгильдом, который не улавливал смысла многих его слов, но из-за своего важничанья не переспрашивал собеседника. — И потом, ни о каком рабстве римлян не может быть и речи, потому что строгое повиновение своим командирам не является рабством, — последние слова Деций произнес, отчеканивая каждое слово, как будто имел дело с непонятливым ребенком. — Это не рабство, а мудрость.

Торгильд пожал плечами, объяснение не удовлетворило его и его враждебность к Децию только возросла. Не обращая больше на него никакого внимания, Деций продолжал свой разговор с Аурианой.

— Зигвульфу не следовало бросаться в погоню. Если военный лагерь в Ветере вышлет подкрепление, он может угодить со своими людьми в опасную переделку. За день он потеряет столько железного оружия, сколько мы собрали за год с большим трудом.

— Деций! — произнесла Ауриана, понизив голос. Это было предупреждением, поскольку бывший раб не должен был подвергать критике поступки свободнорожденного воина.

Но было уже поздно. Торгильд все слышал. Он швырнул в сердцах кожаный стаканчик с игральными костями на землю.

— Раб, тебе что, нечем заняться по хозяйству? Ауриана, почему ты позволяешь этому наглому ослу околачиваться тут среди нас!

Ауриана резко повернулась к нему, глаза ее горели бешенством.

— Потому что он говорит всегда только правду, Торгильд. И я считаю глупостью пренебрегать человеком, который говорит правду, приносящую нам пользу.

Торгильда поставили на место скорее не эти ее слова, а яростный взгляд, которым Ауриана пронзила его. Однако, поднимая с земли стаканчик с игральными костями, он тихо пробормотал Витгерну:

— Что хорошего может посоветовать раб! Это доведет нас до беды.

Он не заметил, как Ауриана приблизилась к нему, и потому чуть не вздрогнул, обнаружив, что она стоит над ним с яростно горящим взором.

— Его советы — это мои советы! Или ты собираешься оспаривать мое право командовать войском?

В этот момент проснулись другие дружинники и удивленно уставились на Торгильда. Однако рыжебородый воин не обладал гибкостью ума, будучи большим тугодумом. Поэтому он никак не мог остановиться — его уже понесло.

— Я не собираюсь оспаривать твое право, — ухмыльнулся Торгильд пьяной улыбкой и кивнул на Деция, — до тех пор, конечно, пока этот раб выполняет обязанности твоего супруга, когда вас никто не видит.

Прежде чем Ауриана пришла в себя от изумления, Витгерн быстро вскочил на ноги и поднял с земли сидящего Торгильда, затем он нанес ему сильный удар в ухо, сбил его с ног, и тот рухнул на колени.

Широко расставив ноги, Витгерн стоял, уставившись на своего ошарашенного распластанного на земле товарища. Торгильд поглядывал на него снизу вверх с обиженным видом.

— Ты недостоин произносить ее имя, — спокойно промолвил Витгерн. — Ты дорого заплатишь, Торгильд, если будешь упорствовать в своей клевете.

Ауриана почувствовала легкую тошноту, стыд мучил ее: Витгерн был так доверчив, так верил в ее чистоту и невинность. А если бы у них были доказательства ее позора, что бы сделали они с ней и с Децием? Казалось, зло само липло к ней, как навозные мухи к падали.

Ауриана бросила смущенный взгляд на проснувшихся дружинников, которые все слышали, и поняла, что они придерживаются тех же мыслей, что и Торгильд.

После этого происшествия Ауриана решила порвать близкие отношения с Децием. Ей нелегко было принять такое решение, ее чувства сопротивлялись, но она не могла поступить иначе в подобных обстоятельствах.

«Они верят в мою святость, — рассуждала Ауриана. — И я не могу так подло обманывать их доверие».

Теперь, когда она больше не считала себя умершей для соплеменников, необходимо было следовать законам и обычаям, принятым среди ее народа.

Хотя ее решение было твердым, она не могла отделаться от мысли, что законы ее родной земли представляются ей теперь старым тесным платьем, из которого она выросла.

Ауриана не знала, что слишком поздно приняла свое решение, и что тучи уже сгустились у нее над головой.

* * *

Когда Ауриана преподнесла Гейзару лишь символический дар, состоящий из нескольких захваченных в бою мечей римских легионеров, для того, чтобы жрец посвятил их богу Водану в священных рощах, — в то время как львиную долю трофеев она раздала бедным нуждающимся воинам — разъяренный Гейзар проклял ее перед всеми жрецами и жрицами бога Водана. И теперь, зная о твердом намерении Гейзара уничтожить ее, Ауриана вынуждена была постоянно ходить в сопровождении телохранителей — двадцати дружинников.

Когда в воздухе замелькали первые снежинки, и воды покрылись тонким льдом, до хаттов дошло известие о том, что нового Императора признал весь мир. Вскоре после этого к Гейзару явилась одна из жриц Священной Девятки, возвратившаяся из крепости Могонтиак, куда ходила в качестве посланницы. Она принесла новый эдикт от Императора Домициана. Никогда еще императорские эдикты не вручались хаттам, это было неслыханное дело. Поэтому народ племени пришел в сильное негодование. Перечень законов должны были огласить на следующем общем собрании всего племени.

Утром того дня, когда должно было состояться большое собрание Новой Луны, Деций отправился со своего клочка земли, который подарил ему Зигвульф, к усадьбе Бальдемара для того, чтобы помочь Ателинде и рабам нагрузить повозку в дальний путь до Священного Дуба — места проведения собраний племени. Деций был удивлен, когда Ателинда сказала ему, что Ауриана все еще спит, — ведь солнце стояло уже довольно высоко. Ателинда объяснила, что Ауриана почувствовала себя ночью плохо и, по-видимому, заболела.

Деций нашел ее в северном крыле жилого дома на ложе за плетеной из ивовых прутьев перегородкой. Она крепко спала, погруженная в тяжелый недужный сон, укрытая целым ворохом овчин. Несколько мгновений он любовался ее лицом, чуть освещенным проникающим сквозь соломенную крышу рассеянным солнечным светом. Выражение ее лица было безмятежным и невинным. «Это создание трудно представить себе разъяренным на поле кровопролитной битвы, — размышлял Деций, — трудно поверить, что ее влечет к мечу так же, как других женщин влечет к шелкам и любовникам».

— Ауриана, — произнес он и дотронулся до — как ему показалось под кучей овчин — ее ноги. Она зашевелилась, что-то пробормотала со сна, а затем вдруг села на ложе и, неожиданно бросившись к Децию, припала к его груди.

— Не надо, — бормотала она что-то несвязное, находясь, должно быть, все еще между сном и явью. — Я не убивала его… Меня больше не считают виновной!

— Прекрати! — прошептал Деций и слегка встряхнул ее за плечи. — Очнись. Конечно, ты не убивала его. Проснись!

Деций давно привык уже к таким состояниям Аурианы. И еще когда они жили вместе в лесу, научился успокаивать ее и приводить в себя. Сначала взгляд Аурианы был совсем потерянным, а затем ее глаза начинали наполняться все большей уверенностью и самосознанием, как будто вместе с пробуждением она вновь возрождалась к жизни, становясь прежней Аурианой. Неожиданно она резко поднялась на ноги.

— Нынешнее собрание племени нельзя пропустить, оно будет очень важным для нас, — произнесла Ауриана и начала быстро расхаживать по помещению, собираясь в дорогу. Она остановилась у бронзового тазика, чтобы сполоснуть холодной водой свое лицо, а затем присела на корточки у дубового сундука и начала рыться там среди аккуратно сложенной одежды, разыскивая свое платье из белой шерсти и серый плащ. — Мы должны спешить.

— Ауриана, подожди, — старался остановить ее Деций, но безрезультатно. — Взгляни на меня, что с тобой? — он схватил ее за руку. — Ателинда сказала, что тебе было плохо сегодня ночью. Что случилось?

Она открыто встретила его взгляд, и он заметил полное тоски и грусти выражение ее глаз, затем она резко отвернулась.

— У нас нет времени…

— У нас достаточно времени!

Она покачала головой, но Деций не отставал от нее. Он усадил ее рядом с собой на груду овчин.

— Пусть я покроюсь мхом и лишайником, но я не сдвинусь с места, пока ты мне не скажешь в чем дело.

Ауриана уставилась в пол, а затем быстро прошептала, как будто нанося смертельный удар со стремительностью, делающей его милосердным.

— Так слушай же, Деций. Я беременна.

Деций вздрогнул от неожиданности, а затем начал быстро озираться по сторонам, как бы проверяя, что их никто не подслушал. Однако поблизости никого не было, кроме Мудрин, неторопливо помешивающей что-то в горшке, стоявшем на огне. Но ей можно было доверять.

— О Немезида! — прошептал Деций. — Это же смертный приговор!

Он обхватил голову руками и надолго застыл в этой позе, не произнося ни слова.

— Ты не должен бояться за меня, Деций. Моя жизнь в руках Фрии!

— Твоя жизнь в руках Гейзара, маленькая глупышка. Боги слишком далеко! — он снова взглянул на нее. — Ты не можешь родить ребенка от чужеземца! — зашептал он с горячностью. Он очень осторожно взял ее руки в свои ладони, как будто это был хрупкий новорожденный ягненок. — Если бы подобное случилось с нами где-нибудь в другом месте, каким бы счастливым чувствовал бы я себя! Но здесь… Даже Ателинда и все твои родичи обвинят тебя в совершении страшного преступления. Единственным человеком которого обрадует эта весть, явится ваш вшивый жрец! Теперь-то ты у него в руках — с каким злорадством он прикажет предать тебя смерти! Ты должна отправиться к Зигдрифе и попросить ее избавить тебя от беременности!

— Нет! Я не сделаю этого.

Деций печально покачал головой. Он понял по пристальному угрюмому взгляду Мудрин, что рабыня все уже знает. Кто еще знал об этом?

— Я знаю, что у этого ребенка не будет домашнего очага, — заговорила Ауриана горячим шепотом, слезы уже были готовы брызнуть из ее глаз, — и что ребенок не будет знать ни своего рода, ни даже своей родной бабушки. В него войдет дух одного из наших предков, и младенец будет проклят Священными Жрицами. Ах, Деций, после гибели Бальдемара жизнь стала такой безотрадной, такой гнусной, поэтому пусть я лучше рожу ребенка с неполноценной душой и погибну из-за этого, чем умру вообще без всякой причины, только потому, что так хотят мои враги.

Взгляд Аурианы тревожил Деция. Обычно, когда она попадала в трудную ситуацию и была крайне озабочена, ее взгляд становился хмурым, но в глубине его все равно таился живой блеск и озорные искорки, так что чувствовалось, что прежний задор рано или поздно вернется к ней. Теперь же в ее глазах разлилось столько мрака, что сквозь него не видно было никакого просвета, ни единой искорки надежды.

— Ты умрешь прежде, чем дашь жизнь этому ребенку!

— Нет — я могу удалиться в последние месяцы беременности, чтобы укрыться среди послушниц Рамис.

— Я и не знал, что вы с Рамис теперь в таких близких дружеских отношениях. Насколько я помню, ты совсем недавно называла ее сукой, и это было еще самое ласковое прозвище из тех, которые ты ей давала.

Ауриана понимала, что он прав, но не могла дать ему вразумительный ответ. Просто в глубине души она отчетливо знала, что Рамис всегда позаботится о ней, и это знание поражало ее саму. «Пророчице следовало бы покарать меня — и она была бы совершенно права. Но почему у меня такое предчувствие, что она вовсе не намерена делать это? Почему я уверена, что те слова, которые я бросала, словно камни, в Рамис в тот день много лет назад, были всего лишь бурей на поверхности озера, не затронувшей его глубины?»

— Деций, я просто не знаю никого другого, к кому бы я могла обратиться… ребенок есть ребенок, вне зависимости от того, кто является его отцом. Рамис никогда не берет на себя роль судьи, словно холмы или рощи. И это тоже является одной из причин…

Однако Деций слушал вполуха, он был слишком ошеломлен свалившимся на них горем.

— Этот ребенок был зачат среди наших славных побед, Деций. В промежутке времени между битвой на Рейне, где мы уничтожили не меньше сотни римлян, и той засадой в долине реки Веттерау, которая принесла нам богатую добычу. Это было время силы и нашей непобедимости. А значит она — или он? — будет наделен магией победы. Если я умру, как умер Бальдемар, не изгнав захватчиков с наших земель, может быть, именно этот ребенок продолжит наше дело. Поэтому пойми, этот ребенок, кроме всего прочего, является своего рода даром Бальдемару.

Внезапно на дворе поднялся оглушительный лай собак, раздались взволнованные крики конюхов и, наконец, послышался громкий топот копыт. Ауриана быстро вскочила и накинула поверх своего домашнего одеяния просторный плащ. Мудрин находилась ближе к входной двери и потому выскочила стрелой за порог, прежде чем Ауриана успела подойти к очагу.

Тут же раздался топот копыт второй лошади, как будто кто-то кинулся в погоню за первым всадником.

Когда Ауриана добежала до конюшни, староста рабов-земледельцев Гарн объяснил ей, что какой-то конокрад только что похитил одного из самых быстрых скакунов, принадлежавших Ателинде. Страшное подозрение закралось в душу Аурианы: это не мог быть простой конокрад — кто бы осмелился средь бела дня проникнуть со злым умыслом в усадьбу столь могущественного рода? Только тот, кто ощущал за собой мощную поддержку.

Когда же она узнала, что украденное животное находилось в стойле рядом с северным крылом дома, где она беседовала с Децием, Ауриана вся обмерла от страха. Теперь она не сомневалась, что кража лошади была лишь маскировкой, предпринятой лазутчиком, чтобы скрыть свои истинные цели. Это был человек Гейзара, и он наверняка все подслушал. По выражению лица Деция Ауриана догадалась, что ему в голову пришли те же самые мысли.

Ауриана напряженно, лихорадочно размышляла. Раб, который бросился вдогонку за конокрадом, конечно, не догонит его. Украденную лошадь мог догнать только Беринхард, но ее серый в яблоках жеребец пасся сейчас далеко на западных лугах.

«Мы погибли. Мне нельзя появиться на сегодняшнем собрании племени, это слишком большой риск. Но я должна там быть! Моему народу необходим мой совет, когда будет зачитываться этот проклятый эдикт», — мрачно думала Ауриана.

Глава 19

Ауриана сидела между Зигвульфом и Витгерном в первом ряду собравшихся. Она целый день ничего не ела, поскольку чувствовала приступы тошноты и сильное недомогание, хотя она выпила немного меда, приготовленного Ателиндой. Эта ночь уже ознаменовалась зловещими приметами: во время жертвоприношения перед открытием собрания жертвенный вепрь вырвался из рук жрецов и убежал в лес, пронзив по дороге своими острыми клыками одну из жриц. Гейзар и Зигреда пытались сохранить втайне от народа это дурное предзнаменование, но новость со скоростью ветра распространилась среди соплеменников.

Перед собравшимися стоял Гейзар, держа в высоко поднятой руке необычный для многих предмет — папирусный свиток, на котором был написан императорский эдикт. Одна из жриц Святой Девятки, которая доставила свиток из крепости, явилась не одна, с ней был грамотный римский курьер, который должен был прочесть эдикт собранию хаттов, но Гейзар отослал курьера прочь и устроил все дело так, что вместо него эдикт должен был прочесть Деций, поскольку старый жрец опасался, что римский курьер выбросит свиток по прочтении, а ведь этот свиток, до которого дотрагивались руки римлян и который был исписан словами на их волчьем языке, можно было использовать для колдовства против них же самих, точно так же, как использовались для колдовства против врагов обрезки их ногтей и пряди волос.

Гейзар поднял свой жезл, призывая всех к тишине. Тусклый свет факелов выхватывал из темноты его лоб, на котором залегли глубокие морщины, тонкогубый рот с опущенными вниз уголками и глубокие глазницы, в которых не было видно глаз — как будто это было не лицо живого человека, а глазницы черепа, и только изредка из черноты провалов посверкивали злобные огоньки. Рядом с ним стояла Зигреда, на губах ее играла холодная улыбка, холодная, словно серебристый свет луны; ее тяжелые веки были полуприкрыты; ее мутный рассеянный взгляд наводил на мысль, что она приняла какое-то наркотическое зелье. Однако от этого взгляда ничего не укрывалось. Она была похожа на черного стервятника, сидящего на плече Гейзара, и с нетерпением поджидающего того момента, когда старик умрет, потому что она жадно стремилась проявить однажды свои накопленные магические силы и ядовитый дух, всегда дремавший в ней.

— Сейчас я познакомлю вас, — выкрикнул Гейзар своим пронзительным, похожим на жалобный вой голосом, далеко разносившимся в тихом ночном воздухе, — с законами Императора Домициана, Божественного Правителя римлян, присланными нам, свободным хаттам, как будто бы мы были его рабами. Число его титулов и званий превышает количество репейных колючек в хвостах ваших лошадей. Я прошу вашего разрешения вызвать сюда в этот священный круг иноземца по имени Деций, поскольку он умеет читать написанное на языке римлян. Деций, выйди сюда.

Ауриану охватила страшная тревога. Никто не предупредил ее о том, что Деция призовут в священный круг ее соплеменников. Может быть, это была просто ловушка? Если сейчас кто-нибудь обвинит их в преступлении, Деций уже не сможет бежать, поскольку будет окружен со всех сторон врагами.

Деций пробрался вперед, лавируя между сидящими воинами. Сначала Ауриана узнала только хорошо знакомую ей фигуру, вырисовывавшуюся в полумраке. Затем он вышел в круг света, отбрасываемого мигающим на ветру факелом Гейзара. Сердце Аурианы стеснилось от любви и жалости к этому человеку. У Деция был довольно ошарашенный вид, хотя это мог заметить только тот, кто хорошо знал его, — у него был вид человека, зашедшего слишком далеко в своей безоглядной беспечности и вдруг осознавшего всю серьезность грозящей ему опасности.

Ауриана привязала Беринхарда к березе, растущей неподалеку, до него можно было добраться сквозь толпу преданных ей воинов. Совсем рядом был густой непроходимый лес. Прибыв сюда, она не особенно беспокоилась о мерах предосторожности и путях к отступлению, но теперь она не могла не задумываться о возможности спасения своей жизни.

Деций развернул папирус и начал читать; он еще вечером познакомился с этим эдиктом для того, чтобы попрактиковаться в его переводе, поэтому прекрасно знал содержание документа, которое не могло не ужаснуть его. Он быстро перечислил все титулы Домициана и пропустил вступительные приветствия, которые ничего не значили для присутствующих.

— Итак, вот слова Божественного Повелителя, — начал Деций негромким голосом, поэтому Гейзар громко во всеуслышанье повторял за ним каждую фразу. После естественного голоса Деция надрывный крик Гейзара звучал, словно взбесившееся эхо. — Несмотря на вашу мятежность, разбойные набеги, ваши грабежи и убийства и многие другие возмутительные проступки, мы готовы проявить к вам свое милосердие, если вы выполните следующие наши требования.

Во-первых, вы не должны переправляться через Рейн ни днем ни ночью, даже в тех местах, которые узаконены как места обмена и торговли, — здесь Деций вынужден был сделать продолжительную паузу, потому что толпа разразилась взрывом негодования. Гейзар криком призвал всех к тишине. — Во-вторых, вы должны отступить на тридцать миль от восточного берега Рейна, оставив эти земли незаселенными и невозделанными. Все деревни вдоль этой линии должны добровольно сдать имеющееся у них оружие. Наши солдаты явятся за оружием в календы ноября. В-третьих, вы не должны посягать на земли и собственность гермундуров, которые находятся под нашей защитой и покровительством. Вы должны уступить гермундурам соляные источники, именно им я отдаю право на них, потому что этот народ доказал мне свою преданность и находится у меня на службе.

При этих словах негодование достигло своего предела, толпа буквально кипела от возмущения и неистовства. Деций вынужден был прервать чтение. Неужели римляне всерьез полагают, что хатты покорно сложат оружие, в то время как их извечный враг, отравляющий их колодца, уводящий их лучших коней, завладеет драгоценными соляными источниками, необходимыми им, как воздух, потому что соль является единственным средством сохранить мясо, самый ценный продукт питания.

— И в-четвертых, за совершение многих злодеяний и за унижение и оскорбление Образа Божественного Императора вы должны выдать нам женщину по имени Ауриния для сурового наказания.

Ауриана не была удивлена этим требованием римлян, хотя, услышав эти слова, почувствовала ужас загнанного в угол зайца; кровь застучала у нее в висках.

— Передай этим свиньям, что мы скорее выдадим своих собственных матерей, — это был голос Витгерна; и его возглас был подхвачен громом одобрительных криков, сопровождаемых душераздирающим лязгом железа о железо и стуком щитов. Она была для них Дочерью Ясеня, живым священным символом. Эта страстная единодушная поддержка поразила Ауриану и тронула ее сердце, на глазах у нее закипели слезы.

Но затем она заметила грозные приметы и почувствовала новый прилив страха. Справа от нее вблизи священного дуба располагалась большая группа воинов, хранивших суровое молчание. Среди них были люди Гундобада, которые все еще не могли простить ей унижения и разорения своего вождя после его попытки жениться на Ателинде; здесь же был заклятый враг Аурианы Вульфстан, сын Гейзара, который сразу после смерти Бальдемара начал собирать свой собственный отряд воинов; там же сидели и люди старого соратника Видо, Унфрита, который на протяжении всех этих лет считал семью Аурианы ответственной за смерть Видо. Ауриана заметила, как многозначительно посмотрел Гейзар на этих враждебно настроенных к ней воинов, и ее охватило такое чувство, будто у нее за спиной захлопнулась невидимая ловушка. Ауриана всегда знала, что у нее есть враги, но почему они собрались сегодня все вместе и расположились так близко от нее?

Когда волнение понемногу утихло, Деций продолжал чтение:

— Отныне вы будете собираться на свои собрания не чаще одного раза в месяц. На каждом таком собрании будут присутствовать наши представители для того, чтобы в точности сообщать нам обо всем происходящем у вас. Мы стремимся к миру, но сохранение его зависит от вас.

Вульфстан встал на ноги, вышел вперед и вырвал эдикт из рук Деция Размахивая им над головой, он взревел грозным голосом:

— Чем они собираются сражаться с нами? Вот этой трубкой?

Толпа разразилась громовым хохотом. Вперед вышел Зигвульф и выхватил эдикт из рук Вульфстана.

— Каждый год мы наносим им поражение за поражением! — прокричал он. — И вдруг они указывают нам, что нам делать и чего не делать, будто мать малому несмышленому дитяти! Мы что, их рабы? Неужели мы покорно сунем свои головы в их ярмо?

Поднялся оглушительный шум одобрительных криков, перемежающихся возгласами: «Нет! Никогда!», и лязгом железа о железо, а также стуком деревянных копий о щиты. Вульфстан снова вырвал эдикт из рук Зигвульфа и, бросив его на землю, начал топтать. Когда он вновь поднял его, то толпа, увидев изорванный грязный ненавистный им документ, разразилась новыми криками и шумом возбужденных голосов.

«Глупцы. Неужели они не видят, как изменился мир вокруг? — с горечью думала Ауриана. — Не время смеяться над противником, время ощутить настоящий страх перед его угрозами». Ауриана попыталась встать, но Витгерн удержал ее.

— Не сейчас, — умоляющим голосом прошептал он ей. — Подожди, пока они успокоятся и немного придут в себя!

Когда шум немного поутих, Зигвульф снова закричал:

— Наш ответ этому волчьему отродью может быть только один: надо сжечь этот эдикт. Давайте устремимся снова на крепости неприятеля, словно туча разъяренных ос. Мы нахлынем на них, словно пенная морская волна на песчаный берег!

Пока толпа переживала новый приступ неистовства и восторга от этих слов, Ауриана наблюдала за Децием: он изо всех сил пытался скрыть выражение презрения и насмешки, — именно эти чувства вызвало в нем безрассудство толпы.

Зигреда ударила в бронзовый гонг, призывая всех к тишине.

— Желает ли кто-нибудь возразить против подобного решения? Хочет ли кто-нибудь пойти против воли племени? — Зигреда слышала о том, что у Аурианы есть свои соображения по этому поводу.

Гейзар бросил на Зигреду одобрительный взгляд, а затем начал с нарочитым видом обегать глазами всех присутствующих, пока его взгляд не остановился на Ауриане.

— Говори, Ауриана, у тебя такое выражение лица, будто ты хочешь что-то возразить.

Ауриана медленно поднялась со своего места с таким трудом, как будто ее гнул к земле нелегкий груз горечи и испытываемого ею страха. Чтобы переубедить этих людей, ей понадобится предпринять неимоверные усилия — она была исполнена решимости, как будто собиралась остановить на полном скаку взбесившуюся лошадь. Мучившая ее тошнота, усилившаяся было от страха, неожиданно отпустила ее. Когда она шла к освещенному огнями кругу, она явственно ощущала прикосновение шерстяного платья к своему телу при каждом движении. Может быть, чей-то пристальный взгляд заметил, что веревка вокруг ее талии была завязана не так туго, как всегда. Ауриана ощущала на себе враждебный взгляд Гейзара, который оглядывал ее с головы до ног, как бы пытаясь заглянуть под одежду и заметить неуловимые еще признаки беременности.

«Я должна гнать от себя подобные мысли, — думала Ауриана. — Я обязана сосредоточиться, чтобы сказать своему народу все, что хочу сказать».

Во мраке многие видели только светлый ореол вокруг ее распущенных волос, в руках она держала копье, устремленное острием в небо. Гейзар заметил с чувством недовольства, что появление Аурианы перед соплеменниками вызывает у них большее благоговение и интерес, чем появление Зигвульфа или Вульфстана. Толпа сразу же умолкла и успокоилась.

«Она даже не осознает свое собственное мужество и свою способность вселять мужество в души других, — думал Витгерн. — Она, словно рука Фрии, распростертая над нами».

Ауриана начала говорить тихо медленно, чуть нерешительным голосом.

— Трудно идти против воли всего народа, но я должна смиренно принять выпавший мне жребий. Я считаю, что Зигвульф неправ. Мы вовсе не непобедимы, несмотря на то, что одержали множество побед в последние годы, захватив множество повозок, груженых острыми мечами, — с каждым словом голос Аурианы креп и становился все более звучным. — Я, как и вы, до недавнего времени считала, что мы окончательно сломили неприятеля. Но теперь я отчетливо вижу следующее: все эти годы противник не пускал в ход против нас свои истинные силы, всю свою мощь.

Эти слова неприятно поразили всех собравшихся, отрезвляя их, словно холодный ливень. «Теперь люди чего доброго подумают, что она просто не хочет сражаться с неприятелем, напрягая все свои духовные и физические силы», — с опаской думал Витгерн.

— Мне кажется, вы не осознаете размеров грозящей нам опасности, мощь нашего неприятеля — потому что вы мало знаете о нем. Я видела их чертежи, изображающие весь мир, и рисунки всех тех мест, которые принадлежат Риму. Это огромные богатые пространства, которые вам даже трудно себе представить. Я видела лагеря, в которых живут их солдаты. Они расположены по всем землям, на огромных расстояниях, чтобы попасть туда, вам следовало бы идти полных три луны, некоторые из этих военных лагерей расположены вдоль берега моря. Галльские купцы, живущие у стен крепости Могонтиак, в один голос говорят о том, что сюда перебрасывается огромное количество солдат с далекого таинственного острова Альбион. Они утверждают, что это может означать только одно: Рим готовится к великой войне, по сравнению с которой все наши битвы и сражения могут показаться не более как маленькой стычкой. Никто не знает доподлинно, против какого именно народа затевается эта война, но подготовка к ней уже ведется изо дня в день. Сам характер нового Императора таит в себе для нас настоящую угрозу, — продолжала Ауриана, и голос ее теперь обрел полную силу, торжественная тишина воцарилась вокруг, соплеменники тянулись к ней и впитывали каждое ее слово. — Конечно, он никакой не бог, несмотря на все свои притязания на божественность. Мы бы не назвали его даже и настоящим мужчиной. Он не участвовал ни в одном сражении, потому что его собственный отец считал его недостойным для поля битвы и держал его дома. Вы можете сказать мне на это: вот и хорошо, в таком случае мы с легкостью разобьем его. Но такой ход мыслей был бы глупостью и роковой непоправимой ошибкой, потому что их народ не похож на наш и законы у него совсем другие. Мощь и магическая сила их войска происходит не от доблести и священной воли их вождей, а от следования примечательным обычаям, состоящим в полном повиновении солдат своим командирам и в слаженных действиях на поле боя. Если их Император отдаст приказ выступить всем солдатам против нас, они сделают это все, как один.

Ауриана помолчала немного, давая возможность переварить свои слова присутствующим и хоть немного свыкнуться с ее мыслями.

— Запомните также, что этот новый Император стремится к войне так же отчаянно, как последний нидинг стремится вновь обрести свое честное имя, — продолжала она. — Как только кто-нибудь в мире предпринимает попытку к сопротивлению его власти и неповиновению, он тут же обрушивает всю свою мощь на этот народ. Если мы не будем проявлять сейчас открыто свое негодование, он, возможно, обратит свои силы против какой-нибудь другой жертвы. Именно исходя из этих соображений, я заклинаю вас: мы должны притвориться покорными его воле, принять все условия эдикта на какое-то время, прекратить военные действия и позволить его соглядатаям присутствовать на собраниях нашего племени, сообщив им, что вы намерены выдать меня римлянам. Если же настанет такой день, и я действительно должна буду принести себя в жертву ради спасения своего народа, я сделаю это не колеблясь. Я не могу отказаться от этого шага, если от него будет зависеть жизнь моего народа.

Из толпы раздался тихий нестройный хор голосов: «Нет! Никогда!» Ауриана ждала с благодарной улыбкой на лице, пока стихнет шум. Втайне она надеялась, что если ее решат выдать врагу, ее позорная гибель будет отсрочена до рождения ребенка.

— Во всем этом нет никакого бесчестия, — продолжала она. — Потому что, если сто человек наваливаются на одного человека, для того нет никакого позора в желании избежать подобного неравного поединка. Наша сила в нашей выдержке: мы не должны позволить себе прийти в безрассудную ярость, грозящую нам неминуемой гибелью. Наступает время, когда мудрый должен отступить. Я прошу вас серьезно обдумать мои слова от имени всемогущей Фрии.

Ауриана склонила голову, чувствуя внутри полную опустошенность. Поначалу толпа хранила молчание, хотя на лицах было написано дружественное расположение к Ауриане, но до многих еще не доходил смысл ее слов. Наконец, один из дружинников Зигвульфа громко воскликнул:

— Она правильно говорит!

И тут же этот возглас подхватили другие голоса:

— Это слова самого Бальдемара!

— Прекрасные речи! Ее устами вещает сама Веледа! — прозвучал голос одной из женщин Ромильды.

Гейзар был изумлен тем, с какой легкостью Ауриана успокоила неистовство и боевой раж народа. Хитрый жрец знал, что всего лишь один мирный год будет иметь для его авторитета среди соплеменников самые разрушительные последствия — его власть над людьми неминуемо пошатнется. Он платил некоторым вождям, подкупая их вместе с их отрядами для нападения на соседние селения, где легко можно было грабить и убивать, а затем требовал богатые пожертвования, превышавшие его подачку в троекратном размере, и эти самые вожди обязаны были жертвовать ему богатые дары в качестве своей благодарности богу Водану за одержанную победу. Без войны такие набеги были бы невозможны, а значит иссяк бы сам источник обогащения Гейзара.

«Клянусь богами, это сражение ей не выиграть», — злорадно подумал Гейзар и кивнул Зигвульфу, который давно уже порывался что-то сказать, сердито посверкивая глазами. Зигвульфу нравился этот поворот событий не больше, чем самому Гейзару, но по совсем другой причине — просто он всей душой ненавидел мирную жизнь.

Зигвульф в последний момент передумал открыто выступать против Аурианы, поскольку чувствовал к ней искреннюю дружескую приязнь. Он кивнул Вульфстану, который горел желанием высказать свои возражения. Если бы только Зигвульф знал в точности то, что собирался сказать Вульфстан, он бы никогда в жизни не позволил ему заговорить.

Вульфстан медленно поднялся на ноги. Это был самый рослый воин среди хаттов, хотя из-за своей сильной сутулости не производил такого впечатления; у него было продолговатое узкое лицо, длинные обвислые усы, лицо его было бледным и прыщавым, на губах всегда играла кислая ухмылочка. Ауриане он напоминал человека, которого только что отравили. Спутанные пряди волос падали ему на глаза, мутный взгляд которых, казалось, свидетельствовал о каком-то тайном недуге.

Вульфстан указал на Ауриану толстым коротким пальцем и прокричал:

— Эта женщина явилась сюда, чтобы повелевать вами словно королева! Но там, где нет войны, там для нас нет жизни и нет чести! Ей всегда нравились римские порядки больше, чем наши собственные. Она с восхищением смотрит на все те затейливые вещицы, которые умеют изготавливать люди-волки, эти оборотни. Я своими глазами видел, с какой почтительностью она обходится с этими вещами! И я скажу вам, почему она так поступает. Все это происходит потому, что она пала жертвой колдовства — злых чар чужеземца по имени Деций!

Вульфстан сделал шаг вперед и его голос начал набирать звучность и высоту.

— Мы все свидетели того, как она все время советует нам щадить наших врагов, избегая столкновений с ними! Это потому что она делит ложе с одним из них! Неужели вы разрешите околдовать вас изворотливой ложью той, которая спит с собакой-иноземцем?

Несколько мгновений царила полная тишина; казалось, весь народ затаил дыхание — словно какое-то великое божество, вдохнув воздух в свои мощные легкие, выкачало его и лишило возможности дышать всех присутствующих. Первыми пришли в себя Витгерн, Фастила и несколько других дружинников Аурианы: они медленно встали со своих мест и начали окружать Вульфстана плотным кольцом, держа наготове свои копья.

Но первым прозвучал голос Гейзара. Прошло несколько мгновений, прежде чем народ понял, что старый жрец смеется, это был приглушенный сиплый смех, похожий на урчание собаки, предвкушающей лакомый кусок. Ауриана стояла совершенно неподвижно, ничего не ощущая в этот момент, сжавшись в комок в своей готовности бороться до конца. Деций был опытным человеком, закаленным в передрягах, грозивших ему смертью, поэтому его лицо было совершенно бесстрастным, на нем не отразилось ни тени страха, хотя каждый мускул его тела напрягся и изготовился к схватке, а правая рука незаметно потянулась к кинжалу.

Наконец, толпа пришла в движение, раздались возгласы, полные сомнения и недоверия к словам Вульфстана. То, в чем Вульфстан обвинил Ауриану, многим приходило в голову, но они гнали от себя эти мысли, не желая верить своим подозрениям. Он произнес вслух то, о чем все предпочитали молчать. Гейзар протянул свой жезл в сторону Витгерна и дружинников, направивших копья на Вульфстана.

— Всем сесть на свои места! — повелительно воскликнул он. — Если Вульфстан лжет, он будет наказан, причем самым суровым образом. На место, или я прокляну вас!

Витгерн и дружинники Аурианы даже не пошевелились. Гейзар хмуро поглядел на Ауриану.

— Приведи доводы в свое оправдание, Ауриана, — произнес он. — И люди поверят тебе.

Гейзар прекрасно знал, что Ауриана, будучи потомком благородных предков, линия которых восходила от самой праматери Эмблы, была просто неспособна сказать неправду. Ложью она могла отравить источник, из которого черпали души всех ее родственников свои силы, а она не могла нанести вред своему роду только для того, чтобы спастись самой.

Ауриане так хотелось, сказав неправду, сохранить свою жизнь и свободу, чтобы защитить еще нерожденного ребенка. Но ее язык вдруг окаменел, он не слушался предательского разума, действуя по древним законам, запрещавшим ему лгать.

«Я совершила зло! Потому понесу заслуженное наказание».

Мгновение медленно сменяло мгновение, время шло, а Ауриана все еще не могла произнести ни слова. Она ощущала, как будто все ее тело было пронизано призрачным светом, в висках гулко стучала кровь.

— Обвинение справедливо, — ответила она наконец чистым звонким голосом, в котором не было ни тени стыда.

Эти слова в ее устах показались соплеменникам дикими и кощунственными, потому что они привыкли доверять ее боговдохновенному голосу, вещавшему всегда спасительную правду. Гейзар с раздражением заметил, что многие до сих пор не верят обвинению — так горяча была их привязанность к Ауриане, так настоятельна потребность в ней. Многие с отчаяньем и смущением оглядывались по сторонам с таким недоуменным видом, как будто любящая преданная мать вдруг изменила им, своим детям. Но Гейзар был готов и к этому. Легким кивком головы, не заметным никому в толпе, он подал сигнал. И все тут же услышали надтреснутый старушечий голос Ульфины, родственницы Гундобада:

— Она ждет ребенка!

Ауриана молчала, бодро и спокойно глядя поверх голов, хотя внутри у нее все дрожало, и ей приходилось тратить немало сил для того, чтобы удержать себя в узде.

Ульфина за свое предательство получила от Гейзара стадо коров в пятьдесят голов. Многие были ошарашены ее словами, что полезли к старухе драться и осыпали ее, самыми страшными проклятиями, отчего она вынуждена была убраться подальше и скрыться в толпе своих родственников. Только тут старуха поняла, что Гейзар обманул ее, заплатив слишком мало за такое оскорбление и поругание ее седин: с тех пор она лютой ненавистью возненавидела те пятьдесят коров, которые получила от Гейзара.

Ауриана заметила, как быстро гаснет выражение сочувствия в глазах даже ближайших ее соратников. Многие их них упорно отводили от нее взгляды. Особенно болезненно Ауриана восприняла реакцию Витгерна, ее словно обожгло огнем, когда он внезапно нахмурился и, опустив копье, медленно пошел прочь от нее. Она восприняла это как выражение полного отвращения к себе.

— Суди ее! — раздались крики из толпы многочисленных врагов Аурианы. — Она отравила души многих из нас!

— Гейзар! Дай нам увидеть свершившееся правосудие! — кричал Вульфстан.

Но даже и теперь большинство соплеменников — хотя их и ужасало обвинение в столь чудовищном преступлении, в совершении которого Ауриана призналась с полной очевидностью — горячо желало найти какой-нибудь способ для того, чтобы Ауриане спастись. Но люди, оставшиеся до сих пор преданными ей, были полностью обескуражены таким неожиданным поворотом событий и никак не могли прийти в себя, в то время как враги Аурианы подготовились и — в соответствии с планом Гейзара — начали громко, настойчиво, в один голос требовать сурового наказания для нее.

Ауриана чувствовала, как закипает в ней гнев и негодование на Гейзара: «Гейзар недостоин судить меня. Я признаю суд древних богинь Судьбы, а они до сих пор не произнесли своего слова».

— Она будет подвергнута суду! — прокричал Гейзар, посверкивая своими злыми, как у хищной лисы, глазами. И он тут же сломал пополам свой сучковатый жезл, что было равносильно вынесению смертного приговора. Держа оба конца высоко над головой, жрец приказал. — Вульфстан! Унфрит! Схватите ее и отведите в дом жрецов!

Враги Аурианы тут же поднялись со своих мест, намереваясь окружить ее — этот маневр был заранее спланирован. Но дружинники Аурианы быстро бросились им наперерез, чтобы остановить их.

Ауриана и Деций в один и тот же момент кинулись вперед, как будто заранее договорились об этом или прочитали мысли друг друга. Деций сильно толкнул Гейзара и выхватил из его рук один конец дубового жезла — к полному ужасу всех стоявших рядом жрецов. Только безумец, по их мнению, мог осмелиться прикоснуться к столь священному предмету. Гейзар тоже был слишком ошеломлен для того, чтобы оказать сопротивление или возражать.

Несколько десятков дружинников Гундобада бросились на выручку своим сторонникам, пытаясь пробраться к Ауриане. Деций ударил одного из них прямо в лицо неровным острым краем сломанного жезла, выбив ему глаз и залив все лицо кровью. Ауриана резко повернулась и оказалась лицом к лицу с Гундобадом, который бежал к ней, потрясая над головой боевым топором. Ауриана отразила его удар своим копьем, а затем, используя его как пику, вонзила острие в грудь Гундобада.

Посреди всей этой суматохи, в том полубезумном состоянии, в котором она находилась, Ауриану охватила слабость, ноги ее чуть не подкосились: ей показалось, что она пронзила само сердце Гундобада, и оно трепещет на острие копья, словно загарпуненная рыба. Гундобад медленно опустился на землю. Ауриана оставила свое копье — у нее не было времени вынимать его из тела Гундобада — и выхватила из ножен меч Бальдемара.

Теперь уже вся толпа ходила ходуном, волнуясь, словно поверхность озера в страшную бурю под порывами ураганного ветра. Враги Аурианы, которые имели огромное численное преимущество, навалились всей своей массой на ее дружинников, отовсюду доносились боевые крики и яростные удары копий о копья. Лишь некоторые достали свои мечи, и к общему шуму добавился лязг железа о железо. Вскоре все смешалось в одну кучу, и каждый соплеменник сцепился в поединке со своим противником или же, подвергая свою жизнь опасности, находился между сражающимися. Крики жрецов, призывающих к порядку, никто не слышал.

Когда Деций склонился к земле, чтобы вытащить из окоченевшего кулака Гундобада боевой топор, Ауриана спасла ему жизнь, отбив удар дубинки, которая грозила разможжить голову римлянина. Друзья и враги смешались в одну толпу, сплелись в один клубок, поэтому Ауриана боялась начинать активные действия, опасаясь, что может своим смертоносным мечом поразить невзначай своего же дружинника. Ее конь — а значит и спасение — был все еще очень далеко, и она начала прокладывать себе путь в том направлении В ближнем бою ее меч был более эффективен, чем копья, которыми были вооружены почти все воины, и поэтому она быстро продвигалась вперед — до тех пор, пока ее не остановила чья-то железная рука, вцепившаяся ей в плечо.

Это был один из сородичей Гундобада, настроенный очень решительно — он явно намеревался здесь же на месте расправиться с Аурианой. Он медленно и неотвратимо тащил ее снова в людской водоворот, грозящий Ауриане неминуемой гибелью. Ее отчаянные крики заглушал шум схватки.

Наконец, она заметила, что Деций пробирается вслед за ней, хотя ей было непонятно, каким образом он собирался помочь ей: топора у него уже не было, и в руках он держал только простое копье.

Затем она увидела, что Деций упал на колени прямо под ноги сражающихся воинов и ловко бросил между ног одного из них копье, вонзившееся в бедро человека, тащившего Ауриану на расправу. Родич Гундобада проревел проклятье и выпустил ее плечо. Оказавшись на свободе, Ауриана почувствовала, как ее сносит людской поток, но тут Деций рванул ее вниз и она упала на бок. Рядом с ней оказался Витгерн. Только тут Ауриана заметила, что находится в плотном кольце своих дружинников. У нее не было времени задавать вопросы, на ее ли они стороне и хотят ли, как и раньше, защищать ее. Они явно не хотели отдавать ее врагу.

Теперь у нее было пространство для маневра, она сражалась рядом с Витгерном, Децием, Фастилой и еще полдюжиной дружинников, отступая медленно шаг за шагом в том направлении, где была привязана ее лошадь. В тот момент, когда напор противника ослаб из-за того, что все сбились в слишком плотную кучу и невозможно было сражаться, Ауриана поймала взгляд Витгерна — но тот сразу же отвел глаза в сторону. У него было выражение лица человека, обманутого в лучших чувствах и безжалостно преданного. Его лицо с единственным зрячим глазом напоминало Ауриане одноглазого бога Водана, ее собственного обманутого супруга, который без сомнения изливал теперь на нее весь свой гнев.

Однако несмотря на все свои чувства, Витгерн, по всей видимости, все же не мог отдать ее в руки врагов. Положение его было очень мучительным, потому что он помогал ей, сознавая вся тяжесть преступления Аурианы.

Сражающиеся воины перевернули один за другим все воткнутые в землю факелы и затоптали их, и потому вскоре все поле битвы покрылось мраком, освещенным только слабым светом звезд. Никто уже не мог отличить друг от врага, и потому родич часто поражал своего же родича. Священное собрание Новой Луны погрузилось в хаос.

Ауриана различала в темноте впереди себя смутные очертания Беринхарда. Но им нужна была еще одна лошадь. Похоже, Витгерну пришла в голову та же самая мысль.

— Ауриана! — прокричал он. — Возьми вон ту, что стоит позади твоего жеребца. Это кобыла Ромильды. Я потом улажу дело.

Но тут вдруг Деций поскользнулся в луже крови и тяжело упал на спину. Один из людей Гундобада подскочил к нему и изготовился нанести римлянину смертельный удар своим копьем.

Звериный крик вырвался из груди Аурианы, и она молниеносно метнулась вперед, подняв свой меч и чувствуя, что вся ее жизнь сконцентрировалась сейчас в этом клинке. Держа меч обеими руками, она нанесла диагональный удар, стремительно отбив занесенное над Децием копье, так что его острие пронзило ступню самого нападавшего.

Воин дико закричал, поняв, что пригвожден к земле своим собственным копьем. Ауриана торопливо помогла Децию встать на ноги.

Когда оба уже почти добрались до лошадей, Ауриана увидела, что к Беринхарду быстро бежит пригибаясь один из дружинников Вульфстана. Ауриана разгадала его намерения: он хотел перерезать сухожилия ее жеребцу. Деций тоже заметил воина и бросился к нему. С разбегу он прыгнул на спину противнику, и тот рухнул под тяжестью его веса, забившись в судорогах от боли — по-видимому, у него были переломаны лодыжки. Деций не отпускал его, и оба начали кататься по земле. Ауриана тоже подбежала к лошадям и, чтобы не терять времени отвязывая их, перерезала поводья лошадей. Деций в это время нанес последний смертельный удар кинжалом, покончив с противником.

Тем временем дружинники Аурианы, преодолев сопротивление своих врагов подбежали к Ауриане и Децию, закрывая их своими телами от возможной атаки неприятеля.

— Возьми Беринхарда! — прокричала Ауриана Децию. — У него большая скорость. Я лучше знаю местность, меня они не поймают.

И Ауриана вскарабкалась на спину вороной кобылы, однако Деций тут же стащил ее на землю.

— Нет! Ты должна взять лучшую лошадь. Ты беременна, и я настаиваю на этом. Если кто-то из нас и должен обязательно остаться в живых, то это именно ты! — с этими словами Деций ухватился за гриву низкорослой кобылы и легко вскочил ей на спину. — Хотя, поверь мне, я тоже не собираюсь быть пойманным, — добавил он, усмехаясь.

Времени на споры не оставалось, и Ауриана вскочила на спину Беринхарда.

— Пригнись! — закричал Деций.

И тут же камень, выпущенный из пращи, просвистел рядом с ее головой. Не медля ни секунды, к Ауриане подбежали Витгерн и, повиснув на уздечке лошади, удержал Беринхарда, — готового уже взвиться на дыбы и подставить таким образом свою всадницу под град летящих камней, — на месте. А затем Витгерн повел коня, держа его под уздцы, в сторону леса, с другой стороны Беринхарда подхватила Фастила, помогая Витгерну справится с испуганным животным.

— Куда ты направляешься теперь, Ауриана? — прокричал ей Витгерн.

В сердце Аурианы шевельнулась надежда: значит он не испытывал к ней ненависти или непреодолимого отвращения, раз интересовался тем, где ее можно будет разыскать.

— К Рамис, — прокричала она в ответ, чувствуя некоторую неловкость, — в ее хижину на Ольховом Озере.

Ауриане хотелось добавить: «Я так долго была мертвой, Витгерн, так долго — поймешь ли ты меня?», но гордость не позволила ей произнести эти слова. Она представила себе все, что он сейчас думает о ней, и ей стало жарко; эта мысль постепенно становилась ее навязчивой мыслью, причинявшей Ауриане сильную душевную боль.

Когда они подошли к темнеющей громаде сосен, Витгерн обратился к ней с торжественными прощальными словами:

— Пусть везение и удача не покинут тебя, Ауриана.

Он пожал ей руку, но на взгляд Аурианы, все это было не больше, чем вежливый ритуал, поддерживающий только видимость дружбы. Неожиданно Фастила взмолилась громким голосом, обращаясь к Ауриане.

— Ауриана, а приду к тебе, как только смогу, клянусь! Мы не расстаемся с тобой!

— Ты не должна этого делать! Тебя проклянут!

Фастила едва ли могла расслышать ее слова в шуме и грохоте, поэтому продолжала кричать, срывая голос до хрипоты:

— Я приду к тебе!

Затем Витгерн выпустил из рук уздечку Беринхарда, и тот зафыркал, взбрыкнул и помчался по широкой просеке между сосен в глубь леса. Лошадь Деция тоже сорвалась с места и побежала как-то очень неуклюже, вскидывая на ходу свой круп. Это было очень неловкое животное, не отличавшееся природным изяществом, и Ауриана затаила дыхание, наблюдая за тем, с каким трудом Деций удерживается у нее на спине. Он не должен был упасть! Через несколько мгновений их враги поймут, что они ускакали верхом в лес, и тогда наверняка начнется погоня. Ауриана вынуждена была придерживать стремительный бег Беринхарда, иначе ее жеребец мог оставить далеко за своей спиной вороную кобылу с ее седоком.

Вскоре они услышали приглушенный топот копыт у себя за спиной. Судя по звуку, их преследовали три или четыре человека.

— Мы должны разделиться! — прокричала она Децию. — И моли своих богов, чтобы погоня последовала за мной. — Ауриана понимала, что их врагам не составит большого труда догнать лошадь Деция. — Сейчас будет ручей, и ты свернешь резко на север!

— Хорошо! — крикнул Деций. Ауриана надеялась, что их преследователи услышат плеск и шумное продвижение Беринхарда по ручью и кинутся вслед за ней. Тогда, возможно, их внимание не привлечет приглушенный топот копыт лошади Деция, удаляющейся по поросшему травой берегу на север.

Деций прокричал на ходу:

— Ты спасла мне жизнь! Ты стремительна и упорна, словно львица! Венок из дубовых листьев по праву принадлежит тебе! — он намекал на почетную награду, которую получал римский солдат, спасший в бою жизнь своего товарища.

Ауриана почувствовала одобрение в этих словах и представила его улыбающееся довольное лицо — без тени обычной насмешливости. И все же она нутром ощутила какое-то противоречие в этой похвале и, может быть, впервые в жизни с полной ясностью осознала, что его нежелание расточать ей похвалы коренится в страхе стать ей ненужным, нарушить их хрупкий союз, доказав ей ее полную независимость и самостоятельность. Им руководила не гордыня и не самомнение, а боязнь, что она покинет его. Все это казалось ей сейчас таким глупым и бессмысленным, однако в глубине души Ауриана не могла отделаться от подозрения, что в чем-то его страхи были вполне оправданны. Ауриану охватила жалость к этому человеку, и она почувствовала такой прилив любви к нему, которого не испытывала никогда прежде.

На полном скаку они обменялись прощальным рукопожатием.

— Деций! — крикнула Ауриана, сама не зная, что хочет сказать ему. По-видимому, она просто хотела отдалить момент прощания, хотя бы тем, что окликнула его по имени. Ауриане была нестерпима мысль о том, что они, быть может, расстаются навсегда. Он еще раз крепко пожал ее руку и тут же выпустил. Рука Аурианы ловила теперь только холодную пустоту.

Деций резко поворотил своего коня на север, следуя вдоль берега ручья. Сразу же после этого Беринхард с шумом и плеском кинулся в мелководный ручей; к счастью, нынешнее лето было довольно засушливым, иначе им бы пришлось вплавь переправляться на другой берег. Когда Ауриана выбралась на сушу, она отпустила Беринхарда на широкий луг, и тот помчался по нему радостным галопом во всю свою прыть, несдерживаемый больше поводьями. У Аурианы было такое чувство, будто ночь поглотила ее, темная грива жеребца хлестала по лицу, она низко пригнулась к шее своего скакуна, слившись с ним в одно целое.

У себя за спиной Ауриана отчетливо слышала шумный плеск перебиравшихся через ручей лошадей. Прекрасно: значит, они действительно бросились в погоню именно за ней. Ауриана была уверена, что преследователям не догнать ее до тех пор, пока не падет Беринхард.

«Как я смогу теперь вернуться назад? На этот раз ворота захлопнулись за мной навсегда. Рамис, ты получила то, что хотела. Я навсегда отлучена от поля битвы, разлучена со своим родом. Возрадуйся же, сестра Хелля! Теперь ты получишь не только меня, но и моего ребенка!»

* * *

Схватка на холме у Священного Дуба постепенно утихла сама собой. Никто из соплеменников не горел желанием сражаться в кромешной тьме, тем более, что та, которая была причиной ссоры, спаслась бегством. Когда были сосчитаны все раненые и мертвые и назначен выкуп за пролитую кровь родичей, Зигвульф разыскал обрывки документа, присланного Императором. Он поднес к ним факел и под крики одобрения сжег эдикт Домициана, Божественного Короля римлян.

* * *

Ауриана держала путь строго на запад, в бесплодные земли с поросшими ельником холмами. Она не разводила костров и держалась подальше от тех троп, по которым обычно двигались торговые караваны. Она часто останавливалась на возвышенностях для того, чтобы взобраться на дерево и внимательно оглядеть окрестности — изрезанную холмистую местность с красноватыми тенями от стволов сосен и елок. Ауриана хотела убедиться, что ее никто не преследует. Она явственно ощущала присутствие в этом глухом печальном краю эльфов и духов, но вокруг, по-видимому, не было ни единой человеческой души. Временами ее охватывало такое беспросветное чувство одиночества, что Ауриана почти сожалела об отсутствии рядом хотя бы и какого-нибудь преследователя.

Жуткий холод пронизывал ее до костей. В первую ночь Ауриана нашла для ночлега неглубокую пещеру. На следующих ночных привалах она сооружала навесы из лапника, охапок травы и попоны Беринхарда. Два дня Ауриана питалась небольшим количеством захваченной ею из дома еды — краюхой овсяного хлеба и кусочком козьего сыра. Когда она обходила стороной редкие усадьбы, она отчетливо чувствовала в воздухе резкий запах свежей убоины. Это время года так и называлась у хаттов Днями Крови, потому что в эти дни закалывали лишний скот, которому не хватило бы на долгую зиму ограниченных запасов корма, — принося его в жертву богине Фрии. Люди пировали, отъедаясь свежим мясом, а остатки его солили на зиму. Ауриана часто видела клубы поднимающегося к небу дыма от очагов и слышала далекие веселые голоса пирующих людей.

Больше всего ее угнетала мысль о том, какой стыд и позор принесла она Ателинде. «Уже второй раз за свою недолгую жизнь я подвергаю мою бедную мать тяжелейшему испытанию, бремя которого едва ли по силам вынести смертному человеку. А что будет с ней, когда разразится великая война, и она останется совершенно одна вместе со своим горем?» — терзалась Ауриана.

Когда Ауриана достигла мало знакомых ей земель, где ее, похоже, никто не знал, она утратила бдительность и перестала прятаться от людей, часто проходя совсем рядом от селений, где вовсю праздновали люди. Они обходились с ней милостиво и щедро, угощая мясом и медом. Местные жители с любопытством поглядывали на ее браслет воина. Один раз ее даже спросили, не предводительница ли она войска хаттов, знаменитая своими легендарными подвигами. Ауриана не стала признаваться в том, что это действительно она, поскольку не хотела лишних разговоров о себе, но ее поразила широко распространившаяся за пределами родных земель молва о ее славных победах.

На четвертый день выпал снег и запорошил все холмы. Ауриана ощущала себя, словно природа вокруг, скованной зимним сном, похожим на смерть, но только у нее самой — в отличие от природы — не было надежды воспрянуть весной к новой жизни. Ауриана находилась уже на приграничных территориях тенктеров, умелых всадников и любителей лошадей. Она остановилась у одиноко стоящей в стороне от селений усадьбы, намереваясь уточнить дорогу в те места, где зимой обитала Рамис. На пороге дома появилась дряхлая старуха и направилась к Ауриане, переваливаясь с боку на бок на кривых ногах; она была рада помочь забредшей к ней путнице. На шее старухи болталось длинное ожерелье из зубов рыси — оберег, защищавший от злых духов. Ее глазки превратились в щелочки, заплыв в складках жира. Ауриане показалось, что перед ней стоит хранительница жутких тайн и неведомых секретов. Старуха указала ей в северном направлении, туда, где вздымались два одинаково пологих, поросших чахлой растительностью холма, напоминавших могильные курганы двух великанов. Она сказала Ауриане, что если та направится прямо по долине, проходящей между ними, и будет скакать полдня быстрой рысью, то окажется прямо на берегу Ольхового Озера, где живет великая пророчица, хотя люди очень редко могут видеть ее. Старуха рассказала также, что на том месте возникло небольшое поселение людей, прибывших к озеру в надежде получить помощь великой Жрицы.

— Однако наша госпожа разочаровывает большинство из просителей, не проявляя участия к их судьбе.

Услышав это, Ауриана мрачно подумала: «Эта старуха отлично знает ту, к которой я держу путь. Рамис всю свою жизнь сеет вокруг себя одни разочарования».

Старуха заверила Ауриану, что пилигримы протоптали заметную тропу в те места, обозначив ее по обочине священными знаками и жертвоприношениями: грудами гладких камней, связанными в пучки стеблями тысячелистника, а также заячьими черепами.

— Если у тебя еще сохранилась хоть капля ума, — закончила старуха свою речь строгим предостережением, — ты поворотишь своего коня и вернешься домой. Ты красивая, умная и сильная, поэтому она сделает из тебя свою рабыню. Она превратит тебя в лягушку для того, чтобы ты своим пением услаждала ее слух по ночам. Она распоряжается по своей воле всеми демонами Хелля, которые, словно ручные жирные гуси, берут пищу прямо у нее из рук.

Ауриана поблагодарила старуху за полученные сведения и двинулась в путь. Въехав в долину между двумя холмами, она легко обнаружила хорошо утрамбованную тропинку, бегущую между заснеженными полями, поросшими пожухлой осокой и ракитником. Здесь Ауриана пустила Беринхарда галопом. Когда ее жеребец уже начал выбиваться из сил, он взошел на пологий холм, на котором располагалась рябиновая рощица. Ауриана поняла, что эти ровные ряды рябин были недаром посажены здесь человеческой рукой — рябина была деревом, оберегающим от вредоносной магии. Ауриана напряглась всем телом, чувствуя в душе неизъяснимое волнение: еще немного и ее судьба решится. Вскоре ее взору предстала черная застывшая гладь Ольхового Озера. Над ним подымался легкий пар, похожий на дыхание призраков. Ауриана поняла, что в озеро впадают теплые источники. Она долго вглядывалась в расстилавшуюся перед ее глазами картину, все более погружаясь в тихий безмятежный покой. У нее было такое странное чувство, как будто сама Фрия держит ее сейчас в своих нежных ладонях. Посреди озера располагался поросший буйной растительностью небольшой островок — размером с земельный надел раба-земледельца, имевшего обычно площадь, которую может вспахать вол за один день. Здесь находились три деревянных постройки из сосны, причем центральная была самой большой из них и над входом в нее возвышался на столбе череп оленя, выкрашенный красной краской. Со двора перед входом в центральную постройку в небо поднималась тонкая струйка дыма от разведенного костра. Как и предполагала Ауриана, именно в этом доме находилась резиденция Веледы, Той Которая Видит, — самое священное место на северных землях. Это было место, очень похожее на саму душу Рамис — удаленное от других обитаемых земель, строгое, суровое и одновременно вполне доступное для тех, кто хочет добраться до него, кто имеет упорство и терпение перебраться по темной глубокой воде на одинокий остров. В отличие от своей предшественницы, наводившей на всех страх старой женщины, которая жила, запершись в высокой башне, никогда не появлялась на люди без густой вуали и говорила с людьми только через посредников — Рамис открыто ходила по улицам поселка, разрешая просителям обращаться к ней лично, ведя с ними беседы и в то же время пренебрежительно относясь к тем, кто пытался обожествлять ее, делая из нее живое божество на земле. До Аурианы дошел слух о двух батавах, которые проделали в эти места далекое путешествие, везя с собой пленного римского легионера, которого они с гордым видом передали Рамис для жертвоприношения. Но Рамис вместо благодарности вела себя так, словно была страшно оскорблена этим поступком батавов. Она приказала отпустить жертву на свободу и даже подарила римскому пленнику небольшой ларец, наполненный серебряными монетами. Батавов же она прогнала прочь с глаз своих. Большинство германцев, которые слышали этот невероятный рассказ, были просто поражены — как могла Веледа отказаться от такого поистине царского подарка?

Деревня представляла собой временное поселение, дома которого были устроены на скорую руку вдоль озера в полном беспорядке: землянки, шатры и навесы из шкур, хижины из разобранных повозок, шалаши… К Веледе прибывали многочисленные послы от богатых вождей с дарами, ожидая от нее пророчеств и предсказаний. Рамис, взяв себе на пропитание малую толику, отдавала остальное просителям, расположившимся в деревне, чем те и жили.

Ауриана остановилась перед закрытой на щеколду калиткой в заборе, огораживавшем всю деревню, и поняла, что без разрешения не имеет права въехать в поселок.

В этом странном месте, куда люди собрались не жить, а ждать, царила необычайно праздничная атмосфера. До Аурианы доносился бой нескольких барабанов и она явственно различала порхающих между шатров ярко одетых танцоров. Здесь можно было встретить представителей различных германских племен: Ауриана видела среди них воина-свева с черными волосами, туго стянутыми в пучок над одним ухом, он нянчил ребенка-калеку. Две черноволосые женщины с белоснежной кожей лица в остроконечных головных уборах, свидетельствующих о том, что они принадлежат к племени ситонов, — с любопытством взглянули на Ауриану, оторвавшись от какой-то игры: на их шеях висели ожерелья из коровьих колокольчиков, а глаза горели загадочными огоньками. Мимо по улице прошла аристократического вида галльская дама с уложенными узлом волосами в золотой сеточке и в роскошном клетчатом платье, длинный подол которого мел дорогу; она тащила за собой на поводке маленькую комнатную собачку, а по сторонам ее шли две молоденькие служанки. Ауриана к полному своему изумлению заметила среди обитателей деревни даже соплеменников Деция — судя по виду, живших где-то далеко на юге. Повсюду между хижин разгуливали коровы, козы и гуси, — им нечего было опасаться ножа мясника, здесь никто не ел мяса. Ауриана потянула веревку бронзового колокола, висевшего на покосившемся заборе.

На пороге одного из шатров сразу же появилась какая-то женщина и зашагала к воротам стремительным шагом. У нее было очень замкнутое выражение лица, а на губах лежала печать молчания, как будто она раз и навсегда решила как можно меньше общаться с человеческим родом. Судя по ее облику, она принадлежала к одному из племен, обитавших в лесах — это можно было заключить по ее огромным печальным глазам с разноцветной радужкой, по темным веснушкам на носу, по платью, сшитому из ткани, окрашенной в охристо-серые тона, по лисьему меху, накинутому сверху для тепла. Ее широкоскулое некрасивое лицо странным образом контрастировало с полногубым чувственным ртом. Глядя на нее, Ауриана почему-то подумала, что это худощавое сильное тело никогда не знало ласки мужа или любовника. Она производила впечатление чистого целомудренного человека, полностью посвятившего себя жреческому служению. Женщина назвалась Хельгруной, служанкой Рамис.

— Будь благословен этот день, в который к нам приехала внучка Гандриды! — произнесла она радостно, впрочем, без излишней экзальтации, как бы просто констатируя сам факт.

— Будь же и ты благословенна и да прибудет с тобой удача! — промолвила Ауриана, склонив голову и пытаясь скрыть свою настороженность и неотпускавшую ее тревогу. — Но откуда ты меня знаешь?

— Я не знаю тебя, но тебя знает Она, — и Хельгруна кивнула в сторону острова. Ауриана заключила из этого, что само ее прибытие в этот день было заранее предсказано пророчицей.

Хельгруна начала было открывать ворота, но внезапно остановилась, бросив мрачный взгляд на меч Аурианы.

— Стихия железа — земля, его надо вернуть в ее недра. Ты должна оставить это за воротами.

Ауриана стала возражать, объясняя жрице, чей это меч.

— Мы любили Бальдемара, но все же это — меч, и его надо оставить за воротами. Заверни его в полотно и зарой где-нибудь за околицей, с ним ничего не случится.

Волей-неволей Ауриана вынуждена была подчиниться. Затем она натерла шкуру Беринхарда углем, изменив его масть для того, чтобы никто не узнал его, а значит — и ее, и отвела скакуна на конюшню.

Для Аурианы настал период, который Хельгруна называла временем очищения. Она должна была очиститься не только от скверны железа, но и от крови, пролитой ею. Ауриана попробовала было возразить, оправдываясь тем, что это ведь была кровь врагов — но это оправдание здесь считалось неуместным. Ее закрыли одну в отдельной хижине, сколоченной из рябиновых бревен, и давали в пищу только специально приготовленную ритуальную кашу. Она пила родниковую воду из чаши, на дне которой лежали драгоценные камни, каждый камень — как объясняла Хельгруна — исцелял определенный род духовного недуга. Каждый день Ауриана купалась в священных водах озера. С каждым минувшим днем ее беспокойство возрастало. Она уже сильно сомневалась в том, что Рамис станет проявлять заботу о женщине, которая много лет назад оскорбила ее.

Каждый день кого-нибудь из просителей перевозили на лодке на остров, на встречу с Рамис. Из разговоров вокруг Ауриана поняла, что не существовало видимого порядка в вызове просителей к пророчице Подчас вновь прибывшего приглашали на остров сразу же, а другие жители поселка томились в ожидании по четыре луны и более. Говорили, что Рамис особенно долго заставляет ждать богатых людей. Но сама Ауриана считала, что Рамис исходила из каких-то более темных глубинных соображений. Так Ауриана видела одного британского вождя — человека, полного достоинства и скрытого внутреннего напряжения, нагруженного слитками золота — которого Рамис приняла всего лишь через четырнадцать дней.

На шестой день пребывания в деревне Ауриана была разбужена Хельгруной посреди ночи. Удивленная и ослепленная светом факела, бившим ей прямо в лицо, она не сразу поняла, где находится и что с ней. «Где Деций?» — была ее первая мысль, и тут же слезы выступили на ее глазах, когда она все вспомнила и пришла в себя.

— Время настало, — только и сказала Хельгруна, кивнув в сторону острова.

— Прямо сейчас? — прошептала Ауриана, — в самую жуткую пору ночи?

Хульгруна ничего не ответила, взглянув на Ауриану так, как будто та нарочно притворяется ничего не понимающей. Она резко бросила ей длинное платье из белого полотна, вышитое по подолу янтарем, и приказала снять обувь, хотя на улице было очень холодно. Затем торжественно и церемонно она накинула на плечи Аурианы мех белой кошки.

После этого Ауриана и Хельгруна отправились к озеру, сопровождаемые двумя послушницами, несущими факелы. У берега рядом с привязанной к колышку лодкой стояли еще две послушницы. Что все это могло означать? Ночь считалась временем зла, когда могли твориться только самые нечестивые дела.

Она готова была уже испугаться этим необычным обстоятельством, но тут заметила, что все разбуженные обитатели деревни почитали такой ночной вызов к пророчице за большую честь. Те, кто встали посреди ночи, чтобы сопровождать Ауриану на тот берег, невольно разбудили остальных, и теперь Ауриана слышала обрывки восклицаний и разговоров шепотом.

— Она пробыла здесь всего лишь пять дней…

Но больше всего всех окружающих поразил тот факт, что ее пригласили на остров ночью. По всей видимости, подобное произошло впервые на памяти местных старожилов. И почему ей на плечи набросили мех белой кошки, священного животного? Кто была эта воинственная дочь далекого вождя, почему ей оказывались такие почести?

Теперь почти уже все обитатели деревни толпились на берегу, наблюдая за отплытием Аурианы с любопытством. Некоторые из них подходили к ней, чтобы прокричать или пробормотать, заикаясь от волнения, о своих бедах и печалях, с которыми они явились сюда за помощью. Они надеялись, что Ауриана замолвит о них словечко перед Рамис, и та пораньше примет их. Но Ауриана с трудом понимала людей, говорящих на почти непонятных ей наречиях. Хельгруна отогнала просителей подальше от берега.

Нос лодки был сделан в форме головы дракона, в его полую резную голову повесили светильник, так что глаза дракона горели ярким светом и из них шел дымок, создавая впечатление того, что здесь до сих пор жил древний дух, которого все боялись и от которого одновременно ждали многих милостей. Когда Ауриана вошла в маленькое суденышко, оно качнулось под ее весом, и курящаяся дымом голова дракона как бы приветственно кивнула ее. За ней в лодку вошли две послушницы с факелами и заняли места — одна на носу лодки, а другая на корме. Единственный гребец оттолкнул лодку веслом от причала и начал делать мощные размашистые гребки. Огни двух факелов отражались в совершенно неподвижных водах озера, словно на поверхности лунного камня. С темного острова доносился звук свирелей, выводящих призрачную мелодию, стелящуюся над озером, словно ночной туман. Этой музыке вторил плеск весел. У Аурианы дух захватило от таинственности и странности всего происходящего, она поняла, что свирели приветствовали ее приближение, и в то же время чувство опасности не покидало Ауриану, она решила быть начеку. Кто знает, что на уме у этой Рамис?

«Она непостижима и непредсказуема, к тому же она знает, что я сильно недолюбливаю ее», — думала Ауриана.

Лодка мягко причалила к берегу острова. Хельгруна и две послушницы с факелами повели Ауриану вверх по каменным ступеням. Здесь на острове обитало множество прирученных Рамис змей, их расписанные разными узорами спины мелькали в свете факелов, струились словно ручейки, быстро убегающие от света.

Они миновали каменную арку, на которой был водружен шестиугольный щит, символизирующий покровительство Веледы всем германским племенам в битвах. Сразу же за аркой стояло деревянное изображение Фрии, это был собственно говоря сучковатый отполированный дубовый ствол, над которым трудилась только природа, но не рука человека. Хельгруна остановилась, и Ауриана поняла, что должна поцеловать изображение богини. Она быстро встала на колени и прикоснулась к гладкой поверхности — чуть не вздрогнув, так явственно она почувствовала трепет живой плоти.

Чем ближе они подходили к разожженному у порога главного дома костру, тем отчетливее Ауриана различала строгую торжественную фигуру женщины, сидящей к ним спиной в суровом молчании. Она была окружена таким непроницаемым одиночеством, как будто была первым, созданным богами человеком на земле. Ночь давила и наваливалась со всех сторон на нее, грозя поглотить, однако женщина усилием недюжинной воли не подпускала мрак близко к себе, удерживая его на расстоянии — она сидела у ритуального костра, никогда не гаснущего у порога святилища. Отблески огня играли в ее овевающих всю фигуру золотых и серебряных прядях длинных волос, похожих на шелковый плащ, наброшенный на плечи. Змеи острова прекрасно знали, что эта женщина — их хозяйка, вся земля вокруг нее кишела земными гадами, которые свивались клубками у ее ног, выпуская время от времени свои дрожащие язычки, как будто пробуя ночь на вкус.

Хельгруна остановилась и произнесла, обращаясь к Ауриане, ритуальные слова, которые должны были успокоить посетительницу:

— Она — смертная женщина.

После этого высокомерная жрица и две послушницы с факелами растаяли в ночи, оставив Ауриану один на один с Веледой.

Несколько долгих мгновений Ауриана не могла ни пошевелиться, ни произнести ни слова — застыв на месте, как завороженная. Она заметила, что Рамис сидит в круге, очерченном черепами, окрашенными красной краской. Приступ первобытного дикого страха охватил ее.

«Это ловушка! Черепа принадлежат несчастным безумцам, которых она заманила на остров и убила!» — мелькнула у нее в голове.

Ей хотелось убежать, но ее ноги будто запутались в переплетениях трав и цепких корней и не могли стронуться с места, точно так же, как не могла сдвинуться с места ни одна ольха, растущая у озера. Этот образ дерева никак ни шел из головы Аурианы, как будто его внушила ей сама Рамис: теперь она ощущала свои руки развесистой могучей кроной, под спасательной сенью которой укрывался ее народ — даже сейчас, когда она была в изгнании. Если она убежит, она оставит их без защиты, бросит их на произвол всех ветров и стихий.

Но сознавая, что не может убежать, Ауриана одновременно отдавала себе отчет в том, что не может и подойти к Рамис. Со времени их последней встречи много воды утекло: ее страх перед Рамис стал совсем другим, она не испытывала больше того детского ужаса перед ней, который испытывала прежде, у нее не было больше боязни, что Рамис украдет ее из семьи и заставит жить в темноте и одиночестве. Теперь же ее истерзанная измученная душа трепетала просто от того, что Рамис захочет дотронуться до всех ее ран и язв и причинит тем нестерпимую боль. Жизнь сама по себе была достаточно мучительной штукой, а видение этой жуткой загадочной женщины только усугубляло беспросветный мрак, окружавший Ауриану в последнее время.

Но вот в душе у нее взыграла гордость — как могла она, неустрашимая дева щита, почувствовать робость перед смертной женщиной? — и Ауриана двинулась вокруг костра. Теперь она уже видела благородный профиль старой ведуньи, окаменевший, похожий на очертания скалы. Рамис и костер были связаны какой-то невидимой нитью; казалось, огонь был подчинен воле прорицательницы: его языки вспыхивали и вновь притухали в такт ее мыслям. Веки Рамис были полузакрыты; ее взгляд, казалось, выражал пустоту, но это была особого рода пустота — пустота, чреватая мыслью и силой. В этот момент ее душа, по-видимому, витала где-то далеко, оставив неподвижное тело. «Может быть, ее душа рыщет сейчас по лесу, словно хищный волк?» — думала Ауриана. Неожиданно ей вспомнились слова Рамис, произнесенные ею много лет назад: «Ты мучаешься страхами своей матери, а не своими собственными». Ауриана поняла, что это было верно. Ателинда так боялась за Бальдемара, которому прорицательница предсказала жуткую смерть, что ее разум сразу же отказывал ей, как только речь заходила о Рамис, именно поэтому мать не видела в прорицательнице ничего кроме скрытой угрозы. Теперь же уже нечего было бояться за Бальдемара — жребий свершился.

«Страх ловит нас в свои ловушки и пожирает наши души. И все же мы до сих пор живы. И теперь, мама, я могу взглянуть на эту внушавшую нам такой ужас женщину не твоими, а собственными глазами».

Ауриана явственно ощутила приказ Рамис войти в круг, очерченный черепами, и сесть напротив нее.

Чуть дыша от волнения, Ауриана переступила черепа, цепочка которых, словно устрашающее ожерелье, бежала вокруг костра, и уселась на землю лицом к Веледе.

Лицо величайшей жрицы Священной Девятки было похоже на лунный лик, низко нависший над пламенем костра, и ее лоб был алым от жара огня. Какой упругой и гладкой казалась ее кожа несмотря на то, что Веледа находилась в очень преклонном возрасте и годилась Ауриане в бабушки. Лицо Рамис напоминало гладкие отполированные водой речные камешки, имеющие мягкие округлые формы, наводящие на мысль о вечности.

Полуприкрытые глаза медленно сосредоточились на Ауриане, в их глубине светился сейчас огонек беспокойного, но всегда сдерживаемого непреклонной волей разума. Это были глаза человека, который видел и дно озера и глубины ночного неба, который знал те тайны, что происходят под насыпью могильных курганов и сам освещал темные уголки бытия своим немеркнущим светом. Ауриану била мелкая дрожь, она чувствовала, как эти глаза пронизывают ее, проникая прямо в душу.

Когда Рамис заговорила, Ауриана сразу же испытала такое чувство, будто между их последней встречей и этим свиданием не было пропасти прожитых лет.

— Скажи мне, дитя, почему внутри каждого черепа лежит яйцо?

Ауриана внимательно взглянула на красные черепа и через пустые глазницы увидела, что внутри каждого из них действительно лежит яйцо — очень крупное, по-видимому, гусиное. Она затаила дыхание. Ей казалось, что скорлупа яиц как будто трепещет от пульсирующей под ней жизни, пробивающейся наружу.

— Потому… потому что смерть несет в себе семена новой жизни.

Ауриана была горда тем, что ей удалось дать пророчице умный ответ, и она замерла в напряженном ожидании похвалы или хотя бы одобрения. Но не дождалась их.

— Так отчего ты тогда горюешь? — эти слова Рамис были словно точный удар оружия прямо в сердце Аурианы. В них прозвучал суровый упрек. Ауриану поразила эта резкая смена тона пророчицы.

— Потому что… потому что я не могу не любить его. Может быть, моя любовь чрезмерна, — произнесла Ауриана, имея в виду Бальдемара.

— Нет, напротив, ты любишь недостаточно. Если бы ты испытывала настоящую крепкую любовь, ты не горевала бы так.

Ауриана промолчала, озадаченная словами Рамис.

— Ты не понимаешь того, о чем я говорю, потому что знаешь только один род любви — это печальное, болезненное чувство, источник бесконечных опасений, горечи и тоски. Поистине ты в любви, словно скряга. Ведь кроме этого чувства существует еще сотни других. Например, любовь к каждому мгновению жизни. Неужели ты не помнишь того чувства, которое испытывала в детстве, когда тебе было три или четыре года? Тогда ты умела любить каждое мгновение своей жизни, проживая его с исчерпывающей полнотой. Это чувство можно восстановить в своей душе.

— Но… но ведь это так по-детски.

— Однако тебе дано было испытать нечто подобное в то время, когда ты уже была вполне взрослой женщиной.

Ауриана поняла, что Рамис говорит о том полном слияния и самозабвения состоянии, в котором она бесстрашно и ловко вынимала камень, застрявший в копыте белой кобылицы.

— Но это же были твои колдовские чары.

— Нет, это было твое истинное состояние, такое состояние присуще тем, кто еще не погиб в этой жизни. Ауриана, настало время познакомить тебя с Ритуалом Огня.

— Я не хочу знакомиться с колдовскими ритуалами!

— Очень хорошо, потому что я их не знаю. Колдовством невежественные люди называют свое искаженное зрение, когда встречаются с проявлением божественного естества. Знание огненного ритуала необходимо для подпитывания твоих сил, если ты собираешься выжить в эти годы, которые — я должна сказать тебе — будут несчастными, но и славными для тебя.

— Славными? Значит, я прославлюсь?

— Я бы сказала… Ты станешь королевой в смерти. А сейчас тихо! Больше я ничего объяснять не буду.

— А этот ритуал поможет мне вернуться домой?

— Ты и так уже дома. Тихо!

На этот раз Ауриана подчинилась, чувствуя, как тяжелая дверь захлопнулась за ней.

— А теперь сужай свой кругозор до тех пор, пока не будешь видеть один лишь огонь, вот так, и пойми, что это весь огонь, имеющийся на земле, потому что у огня общий дух — жадный, все пожирающий, но надежный, если ты сумеешь его приручить. Забудь о своем теле, о своем сердце. Ты — взмывающее ввысь пламя, устремляющееся все выше и выше, пламя, все время терпящее поражение, мечтающее достичь неба, но неспособное сделать это.

Ауриана ощутила, как ее пальцы превратились в язычки огня, а сердце раскалилось добела. Она страшно перепугалась, и мужество покинуло ее.

— Не смей! Не делай этого! Тебе нечего бояться, это не причинит тебе никакого вреда.

Мудрость возобладала в душе Аурианы, и она отдалась этому новому для нее состоянию — постепенно на нее нахлынуло ощущение огненной стихии, она чувствовала себя легким пламенем, начинающим разгораться все сильней и сильней.

— А теперь представь себе мир таким, каким он был до века Гигантов, когда в нем царил мороз, иней и океан, несущий зародыш жизни, — голос Рамис был низким, напевным и странным образом подкупающим, манящим.

Ауриана ощущала себя все больше очарованной, завороженной, шаг за шагом приближаясь к той опасной черте, за которой начиналось небытие. На лбу Ауриана выступила испарина от охватившего ее ужаса.

— А теперь ты видишь Зияющую Бездну. Богов еще нет, они еще не созданы. Есть только чреватая жизнью пустота. Бездна, готовая порождать свет и жизнь.

Ауриана увидела мир совсем в другом свете, в другом образе. Сердце ее забилось от радости, когда, разглядев этот образ, она поняла, что знала мир таким еще задолго до встречи с Рамис на дороге. Сейчас она будто колыхалась на теплых ласковых водах. Вся ее память была смыта волной и преображена. Боль и горе растворились, превратив ее воспоминания в гармонию сияющего света. Ауриана вновь сделала заключение, что мир устроен несколько по-другому, не таким, каким он представлялся ей в обыденной жизни: он был цельным, все его части взаимопроникающими, а сама ткачиха этого прекрасного полотна казалась ей бесконечно милостивой. Потрескивание огня звучало для нее сейчас, словно музыка самой природы; объявшие Ауриану воды ласкались к ней, как шелк, а само ее тело медленно колыхалось, удерживаясь на поверхности, и было сильным и гибким. Сосредоточив все свое внимание на огне, Ауриана ощущала себя исполнительницей торжественного, лишенного четкого ритма плавного танца. Милосердный свет проникал в самые темные уголки ее души, перед этим добрым светом у нее не было причин скрывать какой-нибудь поступок или какую-нибудь тайную мысль. Кроме того у Аурианы было странное чувство, будто сейчас рядом с ней находились все, кого она знала, — живые и мертвые. Они не просто присутствовали, они были неотделимой частью ее самой.

Все это время Ауриана явственно слышала звучный низкий голос Рамис, произносившей нараспев слова. В этом голосе слышалось биение тысяч сердец, и девушку неожиданно охватил приступ отчаянья: «Я хочу сама, по своей воле достигать такого состояния — я не хочу зависеть в этом от нее».

Неожиданно Ауриана почувствовала присутствие здесь рядом кого-то третьего, подобравшегося совсем близко к ним: это чувство в зрительном плане было сродни волнению на поверхности вод, когда какое-нибудь крупное животное, вынырнув на мгновение, тут же уходит на глубину, а по глади вод идут круги.

— Госпожа моя, — произнесла Ауриана как бы в полусне, — мы здесь не одни.

Сказав это, Ауриана заметила, что Рамис тоже застыла на месте, почувствовав что-то необычайное и настороженно прислушиваясь. Наконец она заговорила:

— Да… чья-то душа подошла к нам сейчас слишком близко… Нас сейчас разделяет огромное пространство… но твоя душа соприкасается с его душой… — голос Рамис был еле слышен и вился над землей, словно легкий дымок от костра, Ауриана с трудом различала произнесенные ею слова, поэтому не была уверена в том, что правильно разобрала последнюю фразу: «… потому что он тоже носит на груди Священную Землю».

Ощущение постороннего присутствия нарастало: дух приблизившегося сейчас к ней человека вился вокруг нее, свивался с ее собственным духом, взаимопроникая и играя, словно тень с тенью. Это было странное волнующее ощущение.

Рамис сказала «он». Значит, в какой-то чужедальней стране живет мужчина, который носит на груди аурр. Кто же он? Однако тут. Рамис вывела ее из блаженного состояния, прервав своим голосом наваждение.

— А теперь прочь от огня. Ты больше не видишь его, взгляни на меня!

В этот же момент Ауриана почувствовала, как могучие крылья медленно и мягко опускают ее на землю. И тут же она вздрогнула от зябкого холода. Девушка дотронулась рукой до шеи, надеясь, что кожаный мешочек с землей, который Рамис надела на нее в день рождения, снова окажется на своем прежнем месте, но к ее великому сожалению амулета не было. Она нахмурилась, до сих пор плохо соображая, что же случилось с ней.

— Не пренебрегай этим ритуалом, Ауриана, — произнесла Рамис, помахивая в такт словам своим указующим перстом, как бы подчеркивая их важность. Причем глаза пророчицы сияли в этот момент особой нежностью и бережностью, которых Ауриана раньше никогда не предполагала в ней. — Пусть это будет твой спасательный корабль в мрачных водах повседневности. Очень может быть, что именно он позволит тебе в грядущие времена сохранить это смертное тело для великих свершений, написанных тебе на роду. Если ты окажешься в таком месте, где у тебя не будет возможности разжечь огонь, разожги его в своем воображении.

Ауриана не верила своим глазам — неужели это та самая Рамис, которую она знала с детства? Не была она похожа сейчас и на то полубожество их последней встречи, которое только озадачило ее, осыпав своими строгими резкими поучениями, словно градом стрел. Сегодняшняя Рамис походила больше на добрую, дружески расположенную к Ауриане спутницу, скачущую вместе с ней по одной дороге и дающую ей советы и нужные наставления только потому, что старая женщина уже однажды прошла этот путь и хорошо знала его опасности.

— Это не я изменилась, а ты сама, — неожиданно отозвалась Рамис, как будто прочитав невысказанные мысли Аурианы. — Теперь твой дух готов к тому, к чему не был готов раньше. Хотя меня печалит то, что ты явилась сюда не сама по себе, а из-за ребенка.

Ауриана вздрогнула. Она ведь никому не говорила в этих краях о том, что беременна. Непроизвольно она положила руку на уже начинающий округляться живот, как бы защищая свое дитя. Тут же Ауриана вспомнила тот вопрос, который хотела задать пророчице:

— Госпожа моя, защитишь ли ты меня, укроешь ли ты меня здесь на время моего изгнания? Пока я не разрешусь от бремени?

— Даже боги не могут тебя защитить от предстоящих невзгод! Но, конечно, ты можешь остаться, если подаришь мне то, о чем я попрошу тебя, — Рамис подняла руку и прищурилась, словно вглядываясь в один из грядущих дней; теперь весь ее облик снова дышал прежней непреклонной суровостью. — Ребенок, которого ты носишь под сердцем, — девочка. Отдай мне ее.

— Я… мой ребенок принадлежит только мне! Ты не можешь взять ее у меня!

— Если ты хочешь, чтобы младенец остался в живых, Ауриана, ты должна отдать его мне. Твоя судьба поведет тебя через такие испытания, что ни один ребенок не сможет выжить в подобных условиях.

Сердце сжалось в груди Аурианы. У нее было такое предчувствие, что ей недолго осталось жить. Тем более, Рамис только что дала ей смутное — а по существу мрачное — предсказание о том, что она явится для своего народа «королевой смерти». Этот ребенок будет проклят ее собственным народом. А у Рамис он познает силу и мудрость и будет почитаем людьми. Ауриана не могла надеяться на помощь Деция, который скорее всего был уже схвачен или мертв. Поэтому сам остров, на котором она находилась, казался ей сейчас надежным спокойным местом в мире бушующих бурь.

— Ребенок наполовину чужой крови.

— Для меня не существует чужой крови.

Ауриана чувствовала себя раздавленной, несчастной, загнанной в ловушку.

— Нет, я не могу отдать моего ребенка.

— Ну как хочешь, — мягко сказала Рамис. Однако Ауриана прекрасно знала, что пророчица не сдалась, это был всего лишь тактический прием. Когда наступит подходящий момент, Рамис возобновит свои попытки и тогда уже постарается добиться своего.

— Не могла бы ты сказать мне… жив ли Деций?

— Жив, но не спокоен духом. Однако он доволен этим обстоятельством, он доволен тем, что жизнь лишила его покоя.

— А я… увижу ли я его когда-нибудь снова?

Рамис улыбнулась и покачала головой, как мать, которая видит уловки своего избалованного чада, посредством которых оно стремится получить недозволенное.

— Некоторые линии судеб не являются предначертанными и потому их невозможно предсказать заранее.

— А почему ты меня вызвала к себе ночью?

— Ах это… Если бы ты знала ответ на этот вопрос, ты, пожалуй, в отчаяньи размозжила бы себе голову о скалу! Поэтому ты еще не готова услышать мой ответ. Но позже ты услышишь его и примешь с радостью это известие, — Рамис замолчала, поглаживая длинным изящным пальцем голову небольшой гадюки, которая поглядывала на нее своими колючими глазками. Ауриана знала, что это был наиболее ядовитый вид местных змей. «Неужели она околдовала змею, или, может быть, Рамис не придает смерти никакого значения?» — с изумлением думала Ауриана. И тут невольно с ее губ сорвался мучительный вопрос:

— Я должна обязательно знать… — еле слышно прошептала она. — Умоляю тебя… скажи мне… почему судьба заставила меня совершить самое страшное преступление?

Рамис смотрела на нее некоторое время долгим сочувствующим взглядом, не произнося ни слова. Затем она намеренно резким движением начала дразнить змею, и та в конце концов, молниеносно вскинув свою голову, укусила ее. На мякоти ладони пророчицы выступили яркие капли крови. Придя в ужас, Ауриана попыталась встать со своего места.

— Ты нарочно дразнила ее! Зачем? Неужели ты хочешь умереть?

— Я не умру, — спокойно сказала Рамис.

«Нет, она не человек! Она даже не вскрикнула от боли!» — думала Ауриана.

— Если бы это количество яда попало в твою кровь, бедное дитя, ты бы начала корчиться на земле, потому что в твоей крови уже и так слишком много яда — и эта капля явилась бы последней. Ты отравляешь себя день за днем — без посредства каких-нибудь ядовитых змей. Ты отравляешь себя ядом вины и позора. Мое же тело находится в слишком близких отношениях со смертью. Она движет моим телом, и оно не сопротивляется ей. Я невеста смерти. Я каждую ночь делю с ней свое ложе, — произнесла Рамис звучным проникновенным голосом, все еще поглаживая голову змеи.

— Поединок двух коней доказал тебе твою полную невиновность, — продолжала Рамис. — Но ты до сих пор говоришь о каком-то своем «преступлении». Я думала, что если откажусь собственноручно свершить этот суд, передоверив решение твоей участи поединку коней, это поможет мне окончательно убедить тебя, заставить поверить в твою невиновность. Однако, совершенно очевидно, что этого не случилось. Почему?

Горячие слезы навернулись на глазах Аурианы.

— Я ведь тоже явилась однажды причиной смерти, — тихо промолвила Рамис. — Смерти свой собственной дочери.

Ауриана была поражена, она замерла на месте, словно парализованная: почему великая пророчица решила поделиться с ней своей сокровенной тайной? У Аурианы было такое чувство, словно ей показали что-то, чего не должен видеть смертный человек — как не должен он видеть истинный образ Фрии, который каждую весну жрец укрывает алым покрывалом, ставит на повозку и провозит по полям, пробуждая их к новой жизни.

— Это случилось много лет назад, когда я служила послушницей у великой наставницы и пророчицы по имени Матабруна, в краю Священного Ольшаника, — продолжала Рамис слегка изменившимся голосом, свидетельствующим о том, что ее рана до сих пор не зажила, — каждая из нас должна была владеть одним видом оружия. Меня обучили обращаться с луком. Однажды ночью на нас напал отряд гермундуров, и в воцарившейся неразберихе, в кромешной темноте… я выстрелила и убила ее… мою собственную плоть и кровь… Ее звали Фреавару. Наконечник стрелы был намазан ядом — поэтому она умерла почти мгновенно, хотя и испытала короткую мучительную предсмертную агонию. Я была тогда моложе, чем ты сейчас, и точно так же, как ты, отравляла себя много лет сознанием вины и позора. Мое горе казалось мне огромней, чем все Три Мира. Я до сих пор горюю, это правда, но теперь моя кровь очистилась от яда. Ты тоже можешь очиститься от отравляющего кровь яда, Ауриана.

У Аурианы пресеклось дыхание от волнения: к своему полному изумлению, она увидела одинокую слезу, скатившуюся по гладкой щеке пророчицы.

— Жизнь в своей основе совсем не такая, какой представляется нам, — продолжала Рамис тихим голосом. — Вот этот камень, который так давит на мою руку, оставляя на ней следы, на самом деле является полной пустотой. Бальдемар жив. И твое страдание причиняет ему муки. Пока ты находишься здесь, я постараюсь показать тебе твоего истинного врага. Твой враг — вовсе не смерть, как ты думаешь.

— А я когда-нибудь смогу вернуться к своему на роду?

— Вот он, твой истинный враг!

— Как? Мое желание вернуться к своему народу?

— Нет. Но никогда не подменяй вопросом своих желаний. Твои желания — твои идолы, которых ты слепо обожествляешь. Однако твоим величайшим идолом является даже не само желание вернуться к своему народу. А терзающая твою душу страстная мечта свершить месть!

Ауриана напряглась всем телом, в эту минуту она ощутила, какая пропасть разделяет ее и Рамис. Ей не следовало обсуждать с пророчицей эту тему. Потому что она знала наверняка, что непременно отомстит за смерть Бальдемара, что смерть настигнет убийцу ее отца с той же неизбежностью, с которой весна следует за зимой. Наступит день, и она, вызвав на поединок Одберта, убьет его. Да и кто на ее месте — будь он гордым отпрыском благородного рода — не поступил бы так же? Это был священный закон, которому следовали все люди, все германцы, кроме последователей самой Рамис, известных повсюду своими странностями.

— Ну хорошо, мы наткнулись на преграду, находящуюся в заоблачной дали, потому что воспарили слишком высоко, и самое время остановиться сейчас, — произнесла Рамис, вставая. Ауриана поднялась вслед за ней. Но прежде чей выйти из круга, Рамис склонила голову, взяла руку Аурианы и закрыла глаза. Повернувшись лицом к огню, она начала нараспев повторять известную молитву, обращенную к Фрии:

— Ты — чистейший свет, излучаемый ясной луной… ты — сияющая в ореоле солнца… ты — прародительница всех существ, рождающая вновь и вновь солнечный свет, подательница благ всем народам… твое божественное имя — победительница…

Ауриана повторяла молитву вслед за Рамис, эту молитву знал каждый ребенок. Закончив молиться, Рамис бросила в огонь связку сухой вербены — символический дар Фрии. Затем она взяла факел и зажгла его от костра. Медленно шествуя в полном молчании, Рамис подвела Ауриану к одной из небольших хижин.

«Она собирается оставить меня здесь на острове», — мелькнуло в голове у Аурианы, и у нее упало сердце от радости и великого облегчения. Ведь это было самое надежное место для нее — ни один наемный убийца Гейзара не осмелится пробраться на этот остров.

Хижина была очень скромной, просто обставленной: на грубо сколоченном из соснового дерева столе стоял кувшин с водой, рядом с ним лежала дудочка, сделанная из птичьей трубчатой косточки, тут же находился сосуд из полой тыквы. На полу лежала охапка свежей соломы, служившая мягкой уютной постелью. Упав на нее, Ауриана тут же погрузилась в глубокий сон. Ей снилась Рамис. Ведунья говорила со страшными духами. Но из всех слов Ауриана явственно разобрала лишь одну непонятную ей фразу:

— Да… она одна из них.

Глава 20

Наступила середина зимы, а с ней подошло время колядок — зимних забав и игрищ. Осеннюю распутицу прочно сковало морозом. На рассвете Рамис прогуливалась вместе с Аурианой вокруг острова. В потоке ее плавно льющейся речи вольно переплетались мир видимый и мир духовный: она могла начать рассказывать о привычках водоплавающих птиц, которых долгое время целенаправленно изучала в природе, а затем незаметно перейти на другую тему, заговорив о смерти и о том, почему люди часто представляют ее себе в образе летящей птицы. Однажды, когда Ауриана вдруг повела речь о своих дурных предчувствиях относительно будущей весны, Рамис внезапно остановилась и стала пристально смотреть на курящуюся воду озера, как будто бы тщательно обдумывая те слова, которые собиралась сейчас сказать. Наконец, она медленно проговорила:

— Запомни, Ауриана: тот день, в который судьба, на твой взгляд, повернется к тебе своей безжалостной и жестокой стороной, ты благословишь однажды, когда вдруг выяснится, что на самом деле это был день твоего избавления.

Ауриана глубоко задумалась над ее словами, но смысл их не успокаивал ее, не вселял в душу уверенность. Она, словно животное надвигающуюся бурю, всем своим естеством чуяла грозное приближение большой войны.

По утрам, после таких прогулок, Ауриана часто брала лодку и переправлялась на веслах на берег, чтобы вывести Беринхарда попастись на скудно поросшие сухой травой холмы, где жеребец мог побегать вволю без седока. Здесь Ауриана занималась метанием копья, чтобы поддержать свою форму — все еще надеясь, что ее народ призовет ее однажды в свои ряды. По мере того, как созревал в ее чреве плод, она проникалась новым для нее чувством материнской любви — теплая волна нежности накатывалась на Ауриану, и она ощущала свою нерасторжимую связь с крошечным незнакомым еще существом, находящимся внутри нее. Ее раздирало любопытство, она задавалась сотней вопросов: «Кто ты? — спрашивала она, проводя рукой по быстро набухающему животу. — На кого ты будешь похож — на меня или на Деция? Или, может быть, на тебе скажется проклятие Гейзара, и ты появишься на свет безобразным и уродливым — с головой теленка и телом черного пса?»

Одновременно ее раздражало новое неловкое, неуклюжее тело с большим животом, из-за которого с каждым днем было все трудней и трудней заниматься обычными делами. Вскоре ее начали одолевать мрачные мысли, граничащие с безумием: «Старое должно уступать дорогу новому. Поэтому мое тело набухнет и лопнет, словно весенняя почка, из которой пробьется на свет новая жизнь. Жеребая кобыла и самка оленя не так страдают от своего бремени и не так беспомощны в своем положении. Почему же природа столь безжалостна к матерям человеческим, почему так давит на них, делая из них легкую жертву для любого хищника?»

Когда Ауриана уезжала с острова, Рамис принимала посетителей. Большинство из них хотели получить от ведуньи пророчество или совет по разным вопросам, касающимся священного закона, земельных споров, браков или войны. Доверие Аурианы к этой величайшей Священной Жрице неизмеримо возросло, когда она заметила, с какой радостью и облегчением покидают остров принятые посетители. Иногда Рамис отсутствовала по нескольку дней подряд — в эти дни она возглавляла посольство германцев в римские крепости, куда они доставляли жалобы на произвол легионеров, или же пророчица отправлялась на ночные сборища жриц Священной Девятки, которые проходили каждое новолуние в священной Вязовой Роще, расположенной на востоке от этих мест в полудне пути. Молва утверждала, что там совершались леденящие душу ритуалы, целью которых было восстановить гармонию между старыми и новыми богами и поддерживать равновесие между Тремя Мирами. Один раз Рамис призвали на общее собрание племени тенктеров, живущих поблизости: она должна была уладить спор, возникший по поводу нарушения военным вождем племени священного закона мести — он, мстя нанесшему ему смертельное оскорбление роду, убил невинного, не прошедшего еще ритуал посвящения в воины подростка. Таким образом, Ауриана очень часто оставалась одна с державшей ее на расстоянии суровой Хельгруной.

Когда наступили самые короткие в году дни, над притолоками всех хижин и шатров в маленькой деревеньке, расположившейся вокруг озера, прибили ветки вечнозеленых хвойных деревьев — символы того, что весенняя зелень вновь возродится в этом году. Это были чары, заклинающие приход весны. В День Солнцестояния приозерная община сложила огромный праздничный костер из бревен и зажгла его, что тоже являлось своеобразным заклинанием света, долженствующего вернуться в мир после лютой мрачной зимы. В деревеньке пили мед, присланный женщинами знатных родов из племени тенктеров. На пиру в честь Праздника Вепря подавали ритуальное овсяное печенье, испеченное в форме кабанчиков — потому что люди в этом священном месте не употребляли мяса в пищу. На праздник колядок Ауриана приехала с острова в деревню, она долго сидела перед дотлевающими дубовыми бревнами, разложенными Хельгруной, и явственно ощущала в этот момент горечь полного одиночества, ее одолевали страхи за судьбу матери и Деция. В минувшие годы Ауриана часто гадала о событиях наступающего года по очертаниям красных тлеющих угольков ритуального костра, но то, что она увидела сейчас, было невыносимо для ее сознания: новый год предвещал мрачные события и катастрофы, об этом явственно говорили уродливые страшные очертания красных углей, похожие на пятна крови.

Через два дня начались обильные снегопады, белым покрывалом оделась мерзлая увядающая земля, а затем ее покрыли высокие топкие сугробы. Большие шапки снега пригнули лапы елей и маленьких сосенок к земле. «Они так похожи на меня, — думала Ауриана, — их ветви гнутся под тяжестью непосильного бремени, и точно так же, как мне, им не суждено освободиться от этого бремени, пока не наступит весна». Снегом занесло все пути и дороги, ведущие через лес, так что ни один путник, кроме самого отчаянного и решительного, не мог пробиться в деревню. В этом году Ауриана возненавидела зиму, она обостряла ее ощущение изолированности от своего народа.

Всю зиму озеро не замерзало, его спокойная гладь оставалась черной, как ночь — это происходило из-за теплых подземных источников, питавших священный водоем. Наконец, снежные бураны и вьюги поутихли, и многие пути впервые за долгое время снова стали проходимыми. И в ту пору, когда Ауриана, казалось, была близка к умопомешательству от отсутствия каких-либо известий из дома, в деревню прискакала Фастила вместе с шестью послушницами святилища Ясеневой Рощи, в котором сама она в свое время воспитывалась. Это произошло на девятый день третьей лупы нового года. Ауриана уже была на сносях и не делала далеких прогулок, довольствуясь тропинкой, ведущей вокруг острова. Фастила явилась в отсутствие Рамис, которая отправилась в земли бруктеров, чтобы свершить суд над человеком, обвинявшимся в поджоге святилища.

Хельгруна перевезла Фастилу через озеро. Ауриана была удивлена, увидев подругу одетой в серый балахон и серебряное витое ожерелье — это было одеяние Жрицы Ясеня. После того, как Фастила обняла и расцеловала Ауриану, она объяснила, что не хотела после позорного изгнания Аурианы из племени оставаться в рядах воинов и вернулась к тихой спокойной, регламентированной священным ритуалом жизни в святилище своей матери.

Ауриана сразу же заметила, что в черных глазах Фастилы не видно было больше озорных огоньков. Она больше не говорила взволнованной скороговоркой, захлебываясь словами; теперь ее речь была рассудительной и спокойной, как будто она отмеривала необходимые доли целебных трав, делая какую-то волшебную мазь. Лицо Фастилы приобрело выражение зрелой женщины, опытной и основательной в своих рассуждениях о жизни.

Фастила уселась на медвежью шкуру, расстеленную у костра перед хижиной Аурианы, и та молча ждала, пока подруга снимет свои теплые с начесом сапоги из телячьей шкуры и завернет окаменевшие от холода ноги в шерстяное одеяло. Затем Фастила с наслаждением сделала большой глоток из чаши с хмельным медом и приготовилась к вопросам Аурианы.

— За Ателинду тебе нечего бояться, она под надежной защитой, — произнесла Фастила, отвечая на первый вопрос Аурианы. — Гейзар пытался потребовать от нее двести коров в качестве возмещения за твое «злодеяние», но дружинники помешали ему. Теперь же они спят в сенях усадебного дома, положив рядом с собой оружие. Однако, сто ваших коров замерзло — весной обнажатся разбросанные по пастбищу белые кости павшего скота. Гейзар же не удовлетворился этим, он проклял ваш урожай. Его подлости, его ненависти к вашей семье нет конца.

— Когда будешь уезжать, возьми с собой побольше золы от праздничного священного костра — Рамис разрешит тебе сделать это, если я попрошу, — промолвила Ауриана, и в глазах ее зажглось выражение сильной озабоченности. Золу от священного костра Дня Зимнего Солнцестояния распыляли над полями, чтобы обеспечить плодородную силу земли, проснувшейся после суровой зимы, а зола, освещенная присутствием самой Рамис, делает ее силу особенно действенной.

— Ателинда обрадуется твоей помощи и благословит тебя. Она постоянно подчеркивает твою полную невиновность, Ауриана. Знай, что у тебя очень благородная и преданная мать. Она настаивает на том, что дочь Бальдемара не могла делить ложе с иноземцем. Если ты понесла, то отцом ребенка является сам бог Водан или какой-нибудь великий лесной дух. Она не хочет верить дурным слухам о тебе.

Ауриана уронила голову на руки и не скрываясь разразилась безудержным плачем.

— Она только усложняет этим все дело, как трудно мне признаться ей, сказав правду! О бедная моя мать! Пусть она верит тому, чему хочет верить. Фастила, я стыжусь многого в своей жизни, но только не этого. Однако, как мне больно причинять матери страдания!

— Я хорошо понимаю тебя, — ответила Фастила с дружеским участием. — Сама я всегда придерживалась древних установлений и законов. Тебя же, Ауриана, ведут по твоим путям сами боги Судьбы. Разве великая Фрия испытывает стыд, когда делит ложе со своими любовниками? Конечно, нет — ее любовные соития благословляют плодородную силу всей природы! Зло бессильно осквернить тебя.

— О, если бы я могла поверить в это! — отозвалась Ауриана, улыбаясь над трогательной попыткой Фастилы успокоить ее, взглянув на вещи просто. — Скажи, есть ли у тебя сведения о Деции?

— Вот это было передано твоей матери, — произнесла Фастила и вытащила из кожаного кошелька, висевшего на поясе ее платья, влажный от сырости засаленный папирусный свиток; это был обрывок из книги Деция «Искусство военной осады». Ауриана сразу же узнала его и выхватила из рук Фастилы. От волнения у нее перехватило дыхание. Всмотревшись в свиток, она заметила, что начальные фразы были смыты, а вместо них каким-то красящим составом были написаны другие слова.

— Он жив! — Ауриана прижала измятый папирус к своей щеке, а затем поднесла его к глазам и долго-долго изучающе вглядывалась в буквы, как будто это могло помочь ей вникнуть в смысл написанных слов. — Как мне хочется знать, где он сейчас, в безопасности ли он?

— Он все равно не сказал бы тебе об этом, — возразила Фастила. — Он и под жесточайшими пытками, сказал бы тебе только: «Ну вот я опять попал в довольно неприятную переделку». — Она немного помолчала. — Ты вернешься к нему?

Ауриана долго не отвечала, уйдя в мрачную задумчивость. Наконец она промолвила:

— Нет. Вне зависимости от того, что здесь написано, или что он скажет мне, пытаясь увлечь за собой, я не смогу этого сделать. И не потому, что я недостаточно люблю его. Просто я связана своей клятвой, связана неотмщенной кровью отца. Я не умею жить по-другому. Знаешь, Фастила, меня не оставляет надежда, что люди вновь позовут меня.

Хотя взгляд Фастилы, полный сомнения, свидетельствовал о том, что девушка была не столь оптимистично настроена по этому поводу, она все же кивнула Ауриане и сказала с твердостью в голосе:

— Конечно, они позовут тебя.

— А что решили на общем собрании племени? — задала Ауриана следующий вопрос, хотя сердце ее подсказывало неутешительный ответ на него.

— Приговор богинь Судьбы не смягчился за это время. Поверь, мне очень жаль. Если бы ты знала, как мне тяжело говорить сейчас обо всем этом. Но большинство соплеменников даже не произносят твоего имени вслух, хотя — я уверена — ты в каждом сердце…

Ауриане вдруг стало душно, сам воздух, казалось, горчил теперь. Ее вновь начали раздирать мучительные вопросы: почему ей выпала на долю такая странная судьба, не похожая на судьбу обыкновенных женщин? Ведь у нее мог бы быть обыкновенный супруг — человек, а не бог. К ней по наследству от матери могли бы перейти богатые плодородные земли. У нее мог бы родиться ребенок от соплеменника, а не от чужеземца. И теперь бы она жила под защитой своего рода, в уюте и покое.

Внезапно Ауриана отмахнулась от этих досужих мыслей. В глубине души она всегда знала, что не была бы довольна такой жизнью.

— Ателинда неустанно старается защитить тебя перед соплеменниками и выступает даже смелее, чем это делает Тойдобальд. На каждом народном собрании звучат их мольбы и просьбы о твоем возвращении.

— Мать еще может как-то поколебать враждебные настроения племени. Но кто будет слушать дряхлого старика, которого давно уже ждет погребальный костер? А как ведут себя Витгерн и Зигвульф?

— Зигвульф ничего не говорит ни за ни против тебя. Ты же хорошо знаешь его. Он предан только в тех пределах, которые считает необходимыми, но не любит, чтобы его излишняя преданность мешала собственным жизненным планам. Он хочет создать себе большую дружину, а Гейзар теперь — будь он проклят — полностью взял в свои руки контроль над ритуалом посвящения в воины племени и теперь единолично решает, кто достоин быть воином, а кто нет. Витгерн же постоянно выступает в твою защиту.

— Неужели это правда? Я… я очень удивлена. Я думала, что он возненавидел меня после всего открывшегося.

— Он так много значит для тебя, — произнесла Фастила неестественно напряженным голосом и начала пристально вглядываться в лицо Аурианы, как бы пытаясь проникнуть в ее сокровенные мысли.

— Конечно, — ответила Ауриана, встревожась не на шутку, поскольку в голосе девушки явственно уловила нотки ревности. — Но не в том смысле, в котором ты подумала. — И Ауриана взяла в свои ладони руку Фастилы, глядя на нее всепонимающими глазами. — Фастила, так ты… и Витгерн…?

Лицо Фастилы вспыхнуло до корней волос, и она тут же потупила взор: Ауриана была первым человеком, который выведал ее жгучую тайну.

— Да. Это случилось однажды. Во время весеннего ритуала плодородия. Я люблю его больше жизни. Но он даже не смотрит в мою сторону. Если я даже загорожу дорогу, раздевшись донага, чтобы соблазнить его, он только бросит мне свой плащ и проскачет мимо!

— Берегись, Фастила, следи за тем, чтобы никто не заметил твоих нежных взглядов, обращенных на него!

— Но почему? Ведь Турид была простой рабыней, когда ее и Витгерна связали браком, у нее нет родственников, которые отомстили бы мне!

— Но разве ты забыла, что этот брак устроил сам Гейзар? Он сам может призвать тебя к ответу по священному закону мести.

Фастила рассмеялась притворным натянутым смехом.

— Я, может быть, и кажусь дурой в выборе любовника, но я не настолько глупа, чтобы не суметь обвести вокруг пальца кровожадного жреца. Не беспокойся обо мне!

* * *

На следующий день Ауриана заметила среди населения приозерной деревушки новичка — молодого человека, дворового раба, убежавшего из одного галльского поместья. Он служил своему хозяину чтецом. Ауриана попросила его за серебряный денарий, который носила на шее, прочитать ей письмо Деция.

— «Я пленник царя херусков, хотя он и называет меня гостем, — бегло читал молодой галл. — Меня схватили на третий день пути, после того как мы расстались. Я остался в живых только благодаря твоему мужеству, Ауриана. Я всегда любил тебя и до сих пор люблю — но почему я не мог никогда сказать тебе об этом? Умоляю тебя, оставайся там, где сейчас находишься. Сейчас я более Чем когда-либо уверен в том, что грядет ужасная разрушительная война. Вместе с этим письмом посылаю тебе немного царского золота. Молю богов, чтобы оно не было украдено в дороге…»

«Конечно, кошелек заметно полегчал в дороге», — подумала Ауриана, взглянув на полупустой кожаный кошелек, доставленный ей вместе с письмом. А чтец тем временем продолжал:

— «… это мой подарок на день рождения ребенка. Надеюсь, что он никогда не узнает горечи кровопролитной войны. Пусть несчастное дитя живет в мире в отличие от своих родителей! Я очень устал от этой суматошной жизни. Пришлю тебе весточку, как только смогу».

У Аурианы защемило сердце. Это письмо было так непохоже на Деция, которого она знала — как будто эти строки написал чужой человек, смертельно усталый, отчаявшийся человек. На одно короткое мгновение Ауриану даже охватило сомнение, что письмо писал действительно Деций. Особенно ее изумили слова, которые он не мог произнести, но которые сумел написать на клочке папируса: слова о любви к ней. Значит, люди пишут то, что они обычно не осмеливаются произнести вслух — им, должно быть, легче набраться мужества, когда посторонний взгляд не следит за ними. В таком случае в этом странном римском обычае действительно было доброе разумное зерно.

Ауриана рассудила, что Деций спасся от неминуемой смерти скорее всего тем, что заинтересовал херусков своими обширными познаниями в военном деле. Однако, сохранив тем самым свою жизнь, он потерял свободу. Ауриана очень надеялась, что Деций рано или поздно найдет способ бежать из плена.

Внезапно Ауриану охватило чувство острой жалости к Децию, человеку, который никогда не просил ни у кого помощи и никогда не рассчитывал на чужую поддержку. «И вот по иронии судьбы, — думала она, — он, который, казалось бы, не нуждается ни в чьей помощи, вызывает во мне страстное желание оказать ему эту помощь, спасти его. Все, что я знаю о внешнем окружающем мире, я узнала от него, он был моим учителем. А чем я отблагодарила его, что дала взамен?»

* * *

И только на следующий день Фастила сообщила ей новость, которая надолго лишила Ауриану спокойного сна и преследовала ее долгие дни. Сама же Фастила совсем не придавала этой новости никакого значения и обмолвилась почти случайно, сказав как-то в дружеской беседе:

— Один из соглядатаев Витгерна в поселке при римской крепости сообщил, что Император Домициан покинул Рим и отправился в Галлию делать перепись. Ты не знаешь, что это такое?

Ауриана насторожилась.

— Римляне любят время от времени переписывать свой народ. Это обычное для них дело, — произнесла она, взглянув на Фастилу с возрастающим беспокойством.

— Знакомый Витгерна сказал также, что Император ведет с собой огромную армию, и что они намереваются разбить лагерь на землях треверов в северной Галлии… Ауриана, что случилось? Тебе плохо? Это из-за беременности? Что с тобой?

Ауриана медленно поднялась на ноги.

— Со мной все в порядке, — прошептала она, тяжело ступая, скрестив руки на своем большом животе. — Мы погибли, Фастила! Почему ты не сказала мне об этом сразу же?

Фастила пожала плечами и тоже поднялась на ноги.

— Но… но зачем мне было говорить тебе это? Я не… понимаю… Что такого ужасного в том, что Император пересчитает свой народ?

— Дело не в этом, Фастила, это только хитрость! Они не собираются пересчитывать народ. Точно к такой же военной хитрости они уже прибегали однажды во времена, когда жили наши деды. За каких же глупцов они принимают нас? — Ауриана помолчала, а затем поймала взгляд Фастилы. — Для того, чтобы сделать перепись, римляне никогда не посылают своих Императоров, не посылают они для этих целей и многочисленные войска. Они идут на нас. Они собираются весной навалиться на нас всей своей мощью, застав наш народ врасплох! — Ауриана отвела взгляд в сторону, взгляд ее сделался печальным. — Фастила, не могла бы ты привести сюда ко мне мою мать?

— Но я… я не смогу повлиять на Ателинду! Хотя я, конечно, попробую.

— Какая подготовка к войне ведется сейчас у нас дома?

— Никакой, если не принимать в расчет планов мести Одберту. Это подлое отродье Видо хитростью влез в доверие царя херусков. Его дружина выросла за это время в сильное войско, которое представляет собой однако сборище разного рода преступников — убийц и воров. Весной он намеревается — насколько нам стало известно — напасть на северные окраины наших земель. Поэтому все наши честные и доблестные воины, поклявшиеся отомстить за гибель Бальдемара, хотят выступить в поход в те края и сразиться с ним. Нам нетрудно будет одолеть его.

— Проклятье Хелля! Вы что, ослепли и обезумели? Он же заодно с ними!

— Я не понимаю тебя, Ауриана.

— Неужели ты ничего не видишь? Одберт хочет отвлечь наше внимание от южных границ! Я готова поспорить на все свое имущество, римляне хорошо заплатят Одберту за это очередное предательство. Когда наши лучшие воины отправятся на север, чтобы сразиться с предателем, все племя станет легкой добычей для грозного противника, наступающего с юга. Вот тогда Император и предпримет решительное наступление. Это злодеяние — месть Одберта своему народу!

— Но… но это слишком гнусно и жестоко даже для такого негодяя, как он! У него, конечно, вздорная натура, как у дикого жеребца, Ауриана, однако он не способен на такое безумие — он ведь один из нас, рожденный здесь, на этой земле!

— Ты неправа. Мой отец однажды сказал, что Одберт способен на такие злодеяния, которые даже не снились Видо. Теперь я уверена, Бальдемар говорил правду. Одберт страстно стремится к славе — пусть даже дурной, а о величайшем зле, совершенном им, народ будет складывать легенды, сказания, петь песни. Кроме того, он отлично знает, что в открытом честном сражении с нами у него нет ни малейшего шанса на победу. Без сомнения у Одберта не хватило бы духу на такой решительный поступок, если бы его не поддерживал царь херусков. Весной, когда мы увязнем в войне с Одбертом и будем вдали от дома, римляне обрушатся на наши селения такими мощными силами, которых наш народ никогда не знал.

Фастила, казалось, обдумывала все услышанное несколько долгих мгновений, внутренне сопротивляясь суровой правде, однако разум возобладал в ней, и она сдалась, промолвив с мрачной решимостью:

— Да, ты права.

Ауриану тем временем снова охватило беспокойство. Ведь Деций находился в плену как раз у царя херусков. Поэтому его могли заставить давать советы воинам-херускам в войне против ее собственного народа. Неужели Деций предаст ее? Да, он может сделать это, если у него не будет выбора, и речь пойдет о спасении собственной жизни. Он предал уже однажды свой собственный народ, поэтому для него не будет так уж трудно стать снова предателем — теперь уже народа чужого. Богини Судьбы любили подобным образом подшучивать над людьми.

Однако Ауриане не хотелось верить в возможную измену Деция. «Он честный человек», — убеждала она себя. Но что значило слово «честность»? Смысл этого понятия был довольно расплывчив для человека, дважды уже потерявшего народ, которому он служил.

— Фастила, — произнесла Ауриана тихо, но твердо, — ты должна сообщить все мои выводы о надвигающихся событиях на ближайшем собрании племени. Наши воины не должны принимать вызов, брошенный Одбертом!

На лице Фастилы отразилось выражение крайней тревоги, ей было явно не по себе.

— Я хочу остаться в живых, Ауриана! Сам Гейзар благословляет эту северную войну. Его поддерживают все влиятельные соплеменники, потому что считают, что в этом походе с легкостью убьют двух зайцев: свершат священную месть над предателем и получат богатую добычу от грабежа соседних земель. Им никто не сможет помешать!

«Бальдемар смог бы помешать им, он остановил бы этих безумцев, — с горечью подумала Ауриана, и сердце ее стеснилось от боли. — Видит ли он нас сейчас?»

— И все же ты должна попытаться остановить их, — настаивала Ауриана. — Объясни все, что я тебе сказала, Труснельде и дай ей понять, что это мои мысли. Пусть она сообщит все это соплеменникам в виде пророчества.

— Хорошая мысль! Никто не осмелится поднять на нее руку, хотя многие и захотят сделать это.

— Вероятнее всего даже это не остановит их. Но это зародит в их души сомнения, они начнут задумываться… И я надеюсь, между ними разгорятся споры по поводу военного похода на север, а это остудит их безрассудный пыл.

На рассвете следующего дня Ауриана проводила в дорогу Фастилу. Их прощание было невеселым.

* * *

На ущербе четвертой луны, когда наступил Праздник Каравая, и люди начали печь круглый овсяный хлеб для ритуала первой борозды, Ауриана, доя одну из коз, обитавших на острове, с беспокойством заметила смутно вырисовывающиеся фигуры далеких путников, появившихся в долине между двумя холмами. Ауриана была уверена в том, что война еще не началась, иначе мимо их поселка проходили бы уже толпы беженцев, бегущих от войны вместе с плачущими детьми, взвалив на плечи свои небогатые пожитки.

Внезапно ее пронзила острая боль, казалось, эта боль разрывает все ее тело. Ауриана задохнувшись упала на колени и позвала Хельгруну, которая в это время разбивала каменным топором корку льда в корыте с водой, чтобы дать домашним животным напиться. Хельгруна помогла Ауриане доковылять до ее хижины, а затем послала гонца к Рамис, которая уехала в полдень на очередную встречу жриц Священной Девятки, проходившую в полночь каждого новолуния.

— Она не вернется, — жалобно простонала Ауриана. — Разве будет Рамис возвращаться с дороги из-за какой-то одной роженицы, когда она направляется для совершения ритуала, обеспечивающего благоденствие всех германских племен?

— Ей не следует возвращаться, — коротко согласилась с Аурианой Хельгруна, поддерживая ее крепкими руками и укладывая на соломенную подстилку. — Но это не значит, что она не вернется.

В этот момент Ауриана почти ненавидела Хельгруну. Эта женщина казалась ей колючей и ершистой. Боль охватила ее с новой силой — она накатывала приступообразно и казалась нестерпимо острой, невыносимой, словно ночной кошмар. «Наверное это сам Водан карает меня мучительной пыткой за то, что я изменила ему с чужеземцем», — вспыхнула безумная мысль в воспаленном мозгу Аурианы.

Хельгруна с недовольным видом расхаживала по хижине — сначала она воткнула в земляной пол факел, затем сходила на сеновал и принесла оттуда кошачий череп, который водрузила над дверным проемом для защиты новорожденного от демонов, там же она захватила пояс из змеиной кожи. По поверьям, змеиная кожа облегчала родовые схватки, ускоряя появление на свет новорожденного. Хельгруна торопливо обвязала живот Аурианы этим поясом, старательно избегая взгляда роженицы; казалось, каждое прикосновение к ней вызывало у жрицы чувство острого отвращения. «Ну и везет же мне! — с горечью думала Ауриана, ощущая себя несчастной и всеми покинутой. — Хельгруне явно ненавистно это занятие. Я заперта здесь на острове вместе с женщиной, которая, похоже, с большей радостью ляжет на раскаленные угли, чем займется обязанностями повитухи».

Ауриане невольно припомнились наводящие ужас рассказы о том, что некоторые женщины мучились родовыми схватками в течение многих дней и даже нескольких фаз луны, и что такие роды кончались самым несчастным образом — рождением мертвого ребенка и смертью самой матери, лишившейся своих жизненных сил. Она попыталась совершить огненный ритуал в своем воображении, но у нее ничего не получилось — это занятие было слишком внове для нее. Каждый раз, когда на Ауриану накатывала новая волна неистовой боли, она цеплялась за солому и чувствовала себя терзаемым животным, которое не отличает огня от воздуха или воды. Когда же боль немного отступала, Ауриана концентрировала все свое внимание на пламени факела, представляя себе, что оно пытается разгореться еще ярче, как бы давая рождение себе самому.

Наступил вечер, длинные тени укрыли весь остров. Хельгруна сообщила с раздражением в голосе о том, что Рамис не вернулась, и послала в приозерную деревню за повитухой. Ауриана надолго осталась одна. Хельгруна оставила ее, занявшись чем-то во дворе. Через дверной проем своей хижины Ауриана наблюдала за заходом солнца, которое медленно закатилось, оставив на небосводе только кровавый отсвет; небо приобрело жемчужно-перламутровый оттенок, ярко-кровавые полосы на нем представлялись Ауриане зловещим знамением. Отчаянье охватило ее душу. Ей не следовало надеяться на то, что Рамис вернется. Но ей так хотелось верить в это!

В тихом вечернем воздухе раздался заунывный волчий вой. И в этом звуке Ауриана старалась найти какой-то скрытый знак, обращенный к ней. Что это было — приветствие природы, обращенное к нарождающейся душе ребенка, или знамение скорой смерти Аурианы?

Ауриана чувствовала соленый вкус собственного пота, ручьями стекавшего у нее по лицу. Ей было душно в хижине, которая казалась жарко натопленной. Но не жар огня душил ее, а собственный страх, от которого она едва могла перевести дух. Время от времени Ауриана испытующе ощупывала руками свой огромный живот, поглаживая его, как бы надеясь тем самым избавиться от своего мучительного бремени. Постепенно она заметила какое-то странное, на ее взгляд, положение плода в чреве. Она прощупала головку младенца, находящуюся слишком высоко — в области ее пупка. Ауриана за свою жизнь наслушалась достаточно разговоров о родах и знала, что положение плода должно быть совсем другим. Теперь могло случиться самое страшное. «О матерь всех богов, сохрани меня! Я буду страдать очень долго и умру, а ребенок задохнется, задушенный пуповиной».

Каждый новый приступ острой боли наводил на нее еще больший ужас, пока в конце концов муки физические и душевные не слились в один комок черного беспросветного ужаса — такого ужаса Ауриана никогда не испытывала даже в самом жестоком бою. «Я думала, что обладаю большим мужеством! Но мое малодушие происходит из-за того, что я не могу ничего поделать, я совершенно беспомощна, я могу только ждать и терпеть. Агония пожирает меня. Мое собственное тело стало моим врагом, и теперь будет мучить меня до самой моей кончины».

Всей своей измученной душой Ауриана стремилась в этот момент к матери. Она тосковала по ее надежным уверенным рукам. «Почему я сейчас одна? Все родственники должны собраться в эту минуту вокруг постели роженицы, облегчая ее муки своей поддержкой».

Волки выли теперь уже совсем близко. Ауриана уловила звук торопливых быстро приближающихся шагов.

— Хельгруна, — окликнула Ауриана, хотя она вовсе не хотела, чтобы это действительно была Хельгруна, потому что эта женщина вызывала у нее неприятные чувства. Однако Ауриана отчаянно тосковала по человеческому существу, по участию к себе. Ауриана напряглась всем телом и повернулась лицом к входной двери. Однако Хельгруны нигде не было видно.

— Хельгруна, это ты? — снова спросила Ауриана слабым голосом, ей было не по себе от охватившей ее вдруг тревоги. Она не получила никакого ответа, вместо него послышался снова жуткий волчий вой, и те же самые торопливые уверенные шаги, быстро приближающиеся к ее хижине. «Что за демоны ночи подкрадываются ко мне в эту пору?» — думала роженица.

Внезапно в дверном проеме появилось очертание высокой закутанной с ног до головы в просторный плащ фигуры. Ауриана всполошилась: «Это наемный убийца, подосланный Гейзаром, он пришел, чтобы покончить со мной. Это сам Хелль явился по мою душу». Ауриана слабым неуверенным движением потянулась за кувшином с водой, смутно представляя то, каким образом сможет обороняться им от сильного здорового человека.

И лишь в следующее мгновение она наконец узнала Рамис.

«Она вернулась!» — радостная мысль обожгла Ауриану, и она бессильно откинулась снова на солому, заплакав, не таясь, от облегчения. Рамис быстрыми шагами подошла к роженице и присела рядом с ней. Она взяла голову Аурианы в свои руки и стала утешать ее, словно малого ребенка.

— Плачь, сколько твоей душе будет угодно! — проговорила пророчица тихим голосом, вселяющим успокоение. — Не стыдись этих слез, они облегчают твою боль.

Рамис крепко прижала ее к себе, когда новая волна родовых схваток накатила на Ауриану. Вцепившись в Рамис изо всех сил, Ауриана уже не могла вспомнить ту причину, по которой считала раньше пророчицу суровой и наводящей ужас; эта старая женщина представлялась ей теперь нежной и человечной, словно Ателинда. Именно в этот момент Ауриана с полной ясностью осознала, что Рамис очень любит ее — любит всем сердцем, всей душой — и любила всегда.

— Ребенок… — еле слышно прошептала Ауриана, — он неправильно расположен…

Но Рамис уже положила свои гибкие мягкие ладони на живот Аурианы и начала сначала слегка, а затем все более сильно мять его, так что Ауриана сразу успокоилась, уверившись, что эти сильные умелые руки расположат младенца в ее чреве так, как нужно, и спасут жизнь и ей и ее ребенку.

— Все будет хорошо, — мягко произнесла пророчица, не переставая работать руками. — Закрой глаза, дыши ровно и думай о пламени.

Через несколько долгих мгновений, когда Ауриана погрузилась в созерцание огня, Рамис встала и начала проворно двигаться, подготавливая все необходимое для предстоящего ритуала. Она внесла еще один факел, чтобы в хижине было больше света, и постелила кусок белого полотна на солому. Она отдавала короткие точные распоряжения Хельгруне, отправив ее сначала к костру, разожженному перед хижиной для того, чтобы жрица поставила на огонь котел с водой, а затем перечислила ей название всех необходимых трав, которые надо было принести из кладовой. Когда вода в котле закипела, Рамис начала бросать туда пучки разных трав — в определенном порядке и через определенные промежутки времени. Затем она принесла Ауриане глиняную кружку, наполненную до краев магическим сильно пахнущим отваром. Состав этого целебного питья Рамис хранила в строгой тайне. Ауриана догадывалась только, что в него входили спорынья, образовывающаяся на колосьях ржи, мать-и-мачеха, пастушья сумка, петрушка и душистая рута, — все эти растения стимулировали сокращение мышц. А для того, чтобы облегчить страдания при родовых схватках, в этот отвар добавлялись, по мнению Аурианы, белена, хмель и чистотел. Однако каков бы ни был состав отвара, он действовал быстро и эффективно. Как только Ауриана выпила кружку душистого темного питья, она сразу же ощутила его благотворное воздействие, боль как бы отдалилась, растворилась в притупившем все ее чувства тумане, страх отпустил ее. Тем временем Рамис приказала Хельгруне смочить живот и бедра Аурианы тем же самым отваром. Запахи целебных трав вселяли в души всех трех женщин какой-то особенный покой и уверенность. Глубокое неровное дыхание Аурианы наполняло собой все маленькое помещение хижины.

В своем полузабытьи Ауриана смутно понимала, что уже наступила глубокая ночь, и звезды появились на черном небосклоне, а Рамис ни на мгновение не оставляла ее. Голос старой прорицательницы журчал не умолкая, именно из этого источника Ауриана черпала силы и уверенность. Голос Рамис то что-то напевал, то произносил заклинание, давал какие-то простые немудреные советы и рассказывал сказки. Он помогал Ауриане выкарабкиваться из темной ямы ужаса и боли, она цеплялась за него как за спасительную соломинку. Позже она ничего не могла вспомнить из того, что не умолкая вещал ей это голос, кроме нескольких слов, произнесенных Рамис уже перед рассветом:

— … это ведь тоже посвящение, как ритуал первых месячных для девочки или первой битвы для воина… потому что роды являются испытанием в первую очередь для души, заставляя ее проявлять всю силу своей любви, неустрашимость и мужество… И в то же время роды очищают тебя и рождают твой дух как бы заново… ты ведь возрождаешься вместе с ребенком… Знай, что твоя сила не может проявиться в полную мощь, пока ты не прошла этого священного испытания, дающего жизнь новому человеческому существу.

Ауриана всегда думала о родах как о самопожертвовании женщины во имя своего ребенка, ей и в голову не приходило, что это испытание может быть частью самопознания самой женщины, частью пути самой матери, обретающей собственную человеческую сущность.

Когда начало уже светать, и над восточными холмами появилось призрачное зарево, Рамис сосредоточила наконец все свое внимание на ребенке.

— С этим младенцем будет очень трудно, — услышала Ауриана шепот Рамис, обращенный к Хельгруне. — Ребенок боится появляться на свет… потому что малыш чувствует — через свою мать — что мир полон ужасов и трагедий.

Держа ладони на животе Аурианы, Рамис начала горячо увещевать ребенка, произнося заклинания, отгоняющие страхи вступающего в этот мир. Затем Рамис приказала Хельгруне, которая обладала недюженной физической силой, поднять Ауриану и поставить ее на корточки. Боль была до того невыносимой, что у Аурианы, казалось, помутился рассудок. Она забыла себя от нестерпимой муки — теперь она представлялась себе каким-то несчастным, медленно и безжалостно разрываемым на части животным. Она закричала, умоляя Рамис вернуть ее на родную землю, чтобы ее народ похоронил ее среди могил предков.

«Я не могу умереть именно сейчас!» — сопротивлялся ее слабеющий разум. Ауриане казалось, что она никогда не разрешится от бремени, что природа воздвигла слишком высокую преграду, которую не дано было преодолеть смертному существу. Но если она хотела жить, ей надо было преодолеть эту преграду. Природа безответна, к ней бесполезно взывать…

В это время поднялся утренний ветерок, и растущая над крышей хижины ольха начала царапать голыми ветками по деревянной кровле. У Аурианы было такое чувство, будто все ее внутренности устремились вниз, хлынув через открытое отверстие, затем внезапно боль родовых схваток ослабла, судорога отпустила ее, и мощная океанская волна хлынула наружу из ее чрева.

И тут же Ауриана ощутила полную опустошенность, впав в какое-то бесчувственное безразличное состояние. Все вокруг казалось ей таким маленьким, спокойным, неподвижным. Женщины снова уложили ее на солому. Ауриана больше не ощущала своего тела, оно казалось ей призрачным, невесомым, способным взмыть в воздух, словно горстка пепла, и распылиться на ветру. Она витала между небом и землей, словно бесплодный дух, над своим измученным разбитым телом, оставленным где-то далеко внизу.

Внезапно она услышала бодрое пение свирели, мелодия звучала жизнерадостно и была необычайно светлой и веселой. Ауриана с трудом приподнялась и увидела Хельгруну, наигрывающую на ольховой свирели, и Рамис, качающую на руках невероятно крошечное багровое существо, от которого в холодном воздухе дымился парок. Как бы издалека Ауриана услышала тоненькие задыхающиеся крики новорожденного — это была жалоба нежного беспомощного создания, грубо брошенного в жестокий мир, где оно должно было мерзнуть от пронизывающего холода, испытывать голод и всю жизнь страдать от страха перед ведомыми и неведомыми опасностями.

«Некоторым людям хватает жизненной силы, другим — нет, — думала Ауриана. — Рамис, дай этому ребенку большую жизненную силу, чем та, которой обладаю я».

Рамис убедилась еще раз в том, что она и без того знала, — младенец был девочкой. Затем пророчица обрезала пуповину бронзовым ножом и положила крошечное создание на грудь матери. Головка ребенка была покрыта черным пушком, такого цвета волос Ауриана никогда не видела у новорожденных — это был явный знак того, что в девочке текла чужая кровь. Ауриана взглянула в блестящие круглые глазки ребенка, рассеянный взгляд которых был уставлен куда-то в пространство, и слезы восторга и изумления набежали на глаза матери. Она была очарована той загадкой, которую увидела в глазах новорожденной: в этих глазах-бусинках жили тайны и легенды иного мира.

— Кто ты? — прошептала Ауриана, обращаясь к девочке. И Рамис, глядя на счастливую мать и дитя, растроганно улыбнулась. — Я думаю, твоя душа пришла к нам из глубокой древности: слишком удивленным кажется мне твой взгляд, ты наверное не ожидала застать мир в том состоянии, в котором он находится сегодня!

Ауриана видела в глазах девочки отсвет безмятежной эпохи, когда ее народ кочевал по пространствам земли, не зная еще железа. Однако она не могла не заметить и схожести в выражении лица младенца с обликом доблестного Бальдемара, славной Гандриды, а так же несчастного Арнвульфа.

«Ты — живое предание нашего славного рода… который по промыслу богини Судьбы соединился с черноволосым родом Деция, созданным нам на погибель, но вместо этого продолжившим нашу линию жизни. Какое странное несочетаемое сочетание душ и судеб… но все эти души и судьбы самым естественным и гармоничным образом воплотились в живых глазах младенца. Рамис как-то сказала: «Для меня нет чужих». Только теперь я по-настоящему понимаю всю мудрость этих слов. Две реки слились в одну в тебе, моя крошка, моргающая сейчас с таким недоуменным видом», — все эти мысли проносились в голове Аурианы.

Хельгруна тем временем передала Рамис большую красивой формы чашу, наполненную водой из священного озера. Ауриана вопросительно взглянула на пророчицу. Прежде чем совершить ритуал окропления священной водой, ребенок должен был получить имя.

Рамис стала на колени и пристально вгляделась в глазки младенца, стараясь прочитать в них смутный образ воплотившейся в девочке души. Через несколько мгновений она задумчиво кивнула.

— Я вижу в ней присутствие силы и решимости, которые преобладают в душе ребенка над всем остальным, — произнесла Рамис неторопливо и, задумавшись еще на мгновение, наконец объявила твердым голосом. — Ее зовут Авенахар.

Авенахар была матерью Гандриды, известной Ауриане по рассказам Ателинды. Как и Гандриду, народ тоже называл ее мудрой Советницей. Ателинда рассказывала, что она могла остановить своим взглядом лань на бегу.

— Авенахар, — произнесла Ауриана медленно, как бы пробуя звук этого имени на вкус. Затем она протянула свою ослабевшую руку и молча пожала ладонь Рамис, благодаря ее за все, что та сделала.

Затем Рамис начала ритуал окропления и очищения. Сначала она взяла еловую ветку и, подержав ее на огне, пока та не стала тлеть, обнесла три раза вокруг ребенка, очищая воздух от злых вредоносных сил. По поверьям, дух ели особенно благотворно сказывался на новорожденных младенцах. Затем пророчица взяла каплю воды из чаши и брызнула на лобик ребенка.

— Пусть священная вода очистит тебя! — голос Рамис слегка дрожал. Затем она брызнула на грудь ребенка. — Уйдите прочь, печали прошлых веков! Пусть все зло, которое преследовало тебя в прошлых жизнях, смоет эта вода! Злые духи, вредоносные силы, оставьте навсегда этого ребенка, заклинаю вас именем милосердной Фрии, — и с этими словами Рамис снова плеснула воду на головку ребенка. — Ты — Авенахар, вновь явившаяся в этот мир. Ты — Авенахар, сияющая и обновленная.

Затем Рамис поднесла девочку к груди Аурианы. Это был один из самых волнующих моментов, длившихся бесконечно долго. «Возьми молоко моей души, — думала Ауриана, — испей его, оно свяжет нас неразрывной связью. Вместе с ним в тебя войдет моя любовь».

— Я благословляю тебя этим молоком, — промолвила Ауриана слабым голосом положенные по ритуалу слова и помазала лоб девочки своим молоком. — Моя кровь — твоя кровь. Мой род — твой род. Никто не вправе отказать тебе в крове и воде. Я называю тебя Авенахар.

«Я всегда буду вместе с тобой, — мысленно добавила она про себя, — кто бы ни старался отобрать тебя у меня. Если нас разлучат, Авенахар, я капля за каплей утрачу все свои жизненные силы и умру».

Уже теряя последние силы, Ауриана на пороге сна обратилась к Рамис с еще одной просьбой:

— Госпожа моя, умоляю тебя, когда ты будешь пророчествовать о будущем ребенка — что бы ни было в твоем пророчестве — утаи его от меня.

* * *

Вскоре зацвели поля и луга, козы и коровы давали людям много душистого молока. Ауриана часто ходила на прогулки с Авенахар, привязанной за ее спиной. Она переправлялась на лодке на берег и гуляла там по заливным лугам, поросшим шелковистой травой Долины и луга пестрели полевыми цветами; покачивали своими головками колокольчики, весело мигали розовыми огоньками лесные анемоны. В эти дни Ауриана до изнеможения занималась метанием копья в цель, которой служило обычно какое-нибудь дерево; Авенахар находилась поблизости в своей плетеной колыбели и, как всегда, наблюдала за матерью огромными удивленными глазами. Когда Ауриана оставалась на острове, она часто прогуливалась по нему, укачивая младенца или кормя его грудью: маленький ротик, сосущий ее молоко, особенно успокаивал Ауриану, и она на какое-то время забывала свои невзгоды и горести.

Промелькнули праздники Истре, солнечные лучи — золотые волосы богини — теперь вовсю омывали ожившую землю. Богине не было дела до того, что ее приход вновь разбудил в душе Аурианы мучительные воспоминания о смерти Бальдемара.

С приходом лета зелень налилась еще большей сочностью, запестрели яркие летние цветы, пришедшие на смену весенним нежным краскам: фиолетовые цветы иссопа, желтые первоцветы, оранжево-розовая душистая таволга. По глади водоемов заспешили проворные водомерки, многочисленные пчелы завели свои торжественные гимны солнцу.

Однажды летним утром, когда Авенахар шел уже третий месяц, Ауриана и Хельгруна работали в кладовой, раскладывая на просушку только что собранные листья мать-и-мачехи. Рамис была в отъезде, отправившись в далекие земли к тамошнему вождю для того, чтобы дать совет относительно предстоящей женитьбы. Ауриана не хотела, чтобы Рамис уезжала в этот раз, предчувствуя надвигающиеся события.

Ауриана первая услышала необычный звук — он нарастал, становясь все громче и настойчивей. Когда Ауриана поняла, что это был топот лошадиных копыт многочисленного отряда всадников, она подхватила Авенахар из плетеной колыбели и прижала младенца к груди.

Вскоре послышались крики поселенцев и собачий лай, топот копыт раздавался теперь уже совсем рядом. Однако до сих пор всадников не было видно — их скрывала ольховая роща.

Отряд, должно быть, остановился в рощице у расположенных там конюшен: Ауриана слышала приветственное ржание лошадей и мужские голоса, задающие вопросы конюхам. Затем топот копыт раздался с новой силой и из-за деревьев показалось более тридцати всадников, направившихся к болотистому незаселенному берегу озера. Теперь их отделяла от Аурианы только водная гладь.

Хельгруна схватила Ауриану за руку, пытаясь увести ее под навес.

— Живо! Спрячься! — прошептала она. — Кто эти дерзкие негодяи? Как осмеливаются они приближаться верхом к священному озеру?

— Отпусти меня, Хельгруна, я должна идти, — сказала Ауриана, высвобождая свою руку. — Неужели ты думаешь, что они не знают о моем присутствии здесь?

И с этими словами Ауриана ближе подошла к кромке воды, оказавшись в поле зрения отряда косматых всадников, одетых в медвежьи шкуры. Хельгруна не отставала от нее, следуя по пятам. Возвышавшиеся над головами всадников боевые копья образовали густой лес, на их руках — повыше запястья — тускло поблескивали золотые витые браслеты, указывающие на их статус воинов. Их предводитель держал боевой штандарт над головой — окрашенный охрой кошачий череп, водруженный на тисовый кол.

— Это мои соплеменники, Хельгруна. Не бойся. Они приехали за мной, — произнесла Ауриана, но в душе у нее боролись противоречивые чувства, радость и страх, она вовсе не была уверена в благих намерениях этих воинов. Ауриана застыла, прижав Авенахар к груди, похожая в это мгновение на настороженную самку животного, пытающуюся защитить своего детеныша.

Ауриана заметила, что воины взяли из деревенской конюшни Беринхарда и привели его на берег — вот почему они задержались у конюшен. Его шкура была отмыта от угольной пыли, он был взнуздан и готов в дорогу.

«Они добрались до меня и хотят вернуть назад Гейзару, чтобы тот расправился со мной», — с отчаянием думала Ауриана, вглядываясь в неразличимые на таком расстоянии лица соплеменников в тщетной попытке узнать, кто это — друзья или враги. Ребенку передалась тревога матери, и девочка начала плакать.

Тогда один из воинов поднес к губам рог и протрубил в него.

— «Мы пришли с миром, чтобы поговорить с тобой», — истолковала Ауриана значение этого трубного звука Хельгруне. Однако сама она все еще не была спокойна. Ее тревожила одна мысль: а что если они строят какие-нибудь недобрые планы в отношении ее ребенка?

— Ты не должна переезжать на ту сторону, — заявила Хельгруна с мрачной решимостью.

— Нет, Хельгруна, я должна это сделать, — отозвалась Ауриана. Она понимала, что ее мольбы о пощаде или попытки спастись бегством неминуемо опозорят ее в глазах соплеменников. Поэтому Ауриана резко повернулась и направилась в свою хижину для того, чтобы переодеться в лучший наряд для встречи с земляками. Хельгруна с озабоченным видом последовала за ней.

Единственный праздничный наряд Аурианы состоял из широкого полотняного платья светло-песочного цвета, вышитого по подолу ярко-зеленым цветочным узором, и серебряного пояса, пластины которого украшала чеканка, изображавшая воронов с красными глазами из ярких гранатов. Все это были подарки Рамис. Надев наряд, Ауриана распустила волосы, которые она не стригла с тех пор, как поклялась отомстить Одберту. Тяжелая шелковистая волна рассыпалась по ее спине до самого пояса. Хельгруна расчесала волосы Аурианы, пока та, распахнув на груди платье, кормила младенца. Глядя в это мгновение на сосущую молоко Авенахар, Ауриана ощутила почти физическую боль от мысли, что сейчас, может быть, ей придется разлучиться с дочерью. Ее потребность быть рядом с крошечным существом казалась Ауриане загадочной, мистической, ошеломляющей в своей непреодолимой силе. Прежде Ауриана и представить себе не могла, что способна испытывать такую зависимость от кого бы то ни было.

«Все мое тело будет болеть, а сердце щемить без нее. Я превращусь в дом без огня. Мои руки будут обнимать отныне лишь пустоту», — думала она.

Хельгруна заметила слезы, катящиеся по щекам Аурианы, несмотря на все ее усилия сдержать себя. Жрица недовольно поморщилась, и ее лицо заметно омрачилось. По мнению Хельгруны, беспредельная любовь Аурианы к ребенку была недопустимой слабостью. Подчинить все свое существо чувству любви, полагала Хельгруна, это все равно, что жить в грязной замусоренной комнате — потому что любовь рвет душу и саму жизнь в клочья, обращая гармонию жизни в хаос.

Ауриана натянула под платье брюки из телячьей кожи, предназначенные для верховой езды. Ее единственным украшением был браслет воина на правой руке. И так как для посвященного воина было недостойно появляться перед послами безоружным, она взяла ритуальное деревянное копье из святилища. Наконец, она решительно засунула за пояс кремневый нож, которым собиралась лишить себя жизни в случае, если она действительно окажется в ловушке и ее повезут на судилище к Гейзару. Она не могла погибнуть недостойной смертью, опозорив Авенахар и принудив девочку мстить убийцам матери, когда та вырастет.

Ауриана в сопровождении Хельгруны спустилась на берег к лодке. Хельгруна взялась за весла; Ауриана стояла во весь рост в торжественной и гордой позе всю дорогу, пока маленькое суденышко скользило по глади черных вод. На одной руке она держала Авенахар, в другой — деревянное копье.

Внимание Аурианы внезапно привлекло что-то призрачно белое, двигающееся по поверхности вод. Это была стая снежно-белых лебедей, плавно скользящих, словно сияющие облака, по черным водам озера. Вожак расправил свои огромные крылья, как бы приветствуя Ауриану, и снова сложил их.

«Почему я не видела их раньше? Может быть, это — сами девы рассвета, которые бродят по чаще леса в образе лебедей».

Внезапно Ауриане в голову пришла тревожная мысль о том, что вожак не был лебедем, это была сама Рамис, наблюдающая за Аурианой.

Когда Ауриана подплыла ближе к берегу, она узнала нескольких воинов, которые по ее сведениям входили в дружину Зигвульфа. Она увидела также двух дружинников из своей собственной свиты и нескольких сторонников Гейзара. Здесь же была одна из женщин Ромильды. Итак, перед ней стояло большое посольство, в которое входили представители всего племени. Ауриана невольно крепче прижала ребенка к груди и прикрыла черные пушистые волосики на головке Авенахар своей ладонью от пытливых взглядов соплеменников. «Проклятое отродье чужеземца!» — эти слова, казалось, мысленно произносил сейчас каждый воин, ожидающий Ауриану на берегу.

Затем Ауриана заметила, что в гриву и хвост Беринхарда были вплетены белые маргаритки с окрестных лугов, а в его челку — веточки вербены. Ее коню, таким образом, были оказаны почести, словно он был священным животным.

Когда лодка коснулась берега, Ауриана ступила на песок и направилась к всадникам осторожной поступью. Ей нельзя было показать соплеменникам ни тени смущения — не говоря уже стыда — от того, что у нее родился ребенок. Настороженная Хельгруна не отставала от Аурианы ни на шаг.

Первым голос подал Коньярик.

— Долгой тебе жизни и здоровья на многие лета, дочь Ателинды и Бальдемара! — весело воскликнул он. Похоже, именно Коньярик, который являлся теперь вторым человеком в дружине Зигвульфа, был выбран для переговоров с Аурианой. Его темно-золотые волосы отливали на солнце янтарным блеском. А бледно-голубые выцветшие глаза, казалось, смотрели не на Ауриану, а куда-то в пространство.

— Мы явились сюда по поручению Совета Воинов, — промолвил Коньярик звучным голосом, натренированным во время выступлений на собраниях племени, и широко улыбнулся, показывая крепкие здоровые зубы. — Мы просим тебя вернуться вместе с нами на земли твоих предков, — продолжал он и Ауриана наконец поняла, почему на эту роль был выбран именно Коньярик: он никогда не смущался, выполняя самые щепетильные поручения, потому что имел дар говорить убедительно и красноречиво и в то же время не принимать близко к сердцу те слова, которые произносил. — Гейзар и Зигвульф посылают тебе пряди своих волос в знак того, что они теперь друзья.

И Коньярик протянул ей кожаный мешочек, отвязав его от своего пояса. Ауриана насторожилась, почувствовав сильную тревогу. Только грандиозные ужасные события могли подвигнуть Гейзара на такой поступок, свидетельствующий о смирении жреца, пусть даже показном и лицемерном. Теперь уже Ауриана ощутила тень беды в глазах всех приехавших за ней соплеменников. Скрепив сердце она постаралась взять себя в руки и приготовилась к страшным известиям, которые может быть потрясут всю ее душу.

— Гейзар только просил, чтобы ты совершила обряд очищения от… от твоей нечистоты, прежде чем вступишь в границы наших земель, — продолжал Коньярик безмятежным бодрым голосом. — Твои родичи крайне нуждаются в твоей силе и боевом везении. Тебя встретят со всеми мыслимыми почестями, Ауриана. Водан — свидетель моих слов.

После этой речи воцарилась неловкая тишина. Ауриану резануло слово «нечистота». Но воины считали, что им не понадобится много времени на уговоры, и Ауриана сразу же ухватится за возможность вернуться домой. Поэтому теперь, когда молчание затягивалось, никто не знал, что сказать.

— Передайте Гейзару, он сам прежде всего должен совершить обряд очищения своей ядовитой души, — негромко и отчетливо произнесла Ауриана, посверкивая глазами. — Из-за его козней я провела всю эту зиму в отчаяньи и безнадежности, в то время как он упивался моим унижением и страданием. А теперь я должна сломя голову мчаться к нему, потому что ему требуется моя помощь! Да как он смеет! Как вы все смеете предлагать мне это!

Ауриана круто повернулась, прижав Авенахар к груди, и широким шагом величественной поступью двинулась к лодке. Ее гордая, страстная отповедь, вся ее манера держаться, ее осанка живо напомнили присутствующим образ Бальдемара, и эти воспоминания наполнили душу людей болью и грустью.

«Это безумие с моей стороны, — думала Ауриана, шагая прочь к кромке воды. — Я ведь не могу бросить их вот так. Но я не могу и поступить иначе — они вывели меня из себя, приведя в бешенство».

— Ауриана! Подожди! — раздался вдруг хорошо ей знакомый, милый сердцу голос.

Ауриана остановилась и медленно обернулась.

— Витгерн? — спросила она, не веря себе и подходя ближе. Узнав своего друга, она едва сумела скрыть выражение радости на своем лице. По-видимому, все это время он прятался за спинами других всадников. Подойдя поближе и разглядев его хорошо, Ауриана не могла скрыть своей тревоги: так переменился ее друг. За эти несколько месяцев из молодого полного сил воина он начал постепенно превращаться в зрелого человека, у которого не за горами быстро настигающая германцев старость. Черты его лица, которые раньше казались довольно утонченными и мягкими, заострились; в его печальных глазах былая юношеская грусть сменилась выражением застарелой безысходности. Рыжие, отливающие золотом волосы ниспадали с плеч, и Ауриана поняла, что он, должно быть, дал какую-то клятву, потому что к его волосам давно не прикасались ножницы.

— Почему ты прятался от меня до сих пор? — спросила она.

— Мне… мне было стыдно. Я ведь не сделал для тебя то, что мог сделать. Умоляю тебя, не упрекай меня за это слишком жестоко… я так тосковал по тебе, — и он соскочил со своей лошади. Ауриана устремилась к нему, и Витгерн обнял ее, на мгновение крепко прижав к себе. Его объятия были такими дружескими и теплыми, что у Аурианы возникло ощущение, будто она вернулась домой. Затем Витгерн отвел ее в сторону, чтобы переговорить наедине. Они остановились у самой кромки воды, глядя на курящуюся поверхность озера.

— Ауриана! — начал он негромко, — послушай меня. Многие были враждебно настроены к тебе, но ты не должна забывать тех соплеменников, которые все это время защищали и отстаивали тебя. Некоторые из них до сих пор не верят даже… что ты…

— Витгерн, все это правда. Но я не испытываю стыда по этому поводу. Я просто не хочу притворяться и лукавить; это вовсе не дитя Водана, отец моей девочки — Деций и никто иной! Неужели и ты был одним из тех, кто не верил этому?

Витгерн потупил взор, чувствуя себя неловко под ее пристальным взглядом.

— Нет, но я думал, что все это не выплывет наружу, и нам не придется об этом говорить вслух. Гейзар ведь всенародно провозгласил каждый твой поступок священным и отмеченным богами. Этот старый интриган, может быть, впервые в жизни произнес слова правды, хотя у него, конечно, были на то свои причины. Я умоляю тебя во имя нашей дружбы и любви, выслушай меня, Ауриана. Катастрофа разразилась.

— О проклятье Хелля! Витгерн, я прекрасно знаю все, что сейчас скажешь.

В ветвях рядом растущей шелковицы яростно защебетали две малиновки, что-то неподелившие между собой, их звонкий бодрый щебет странным образом контрастировал с угрюмым выражением лица Витгерна.

— Все твои предостережения оказались верны, — продолжал он, еще более понизив голос. — Теперь народ зовет тебя боговдохновенной провидицей, ниспосланной нам самим небом. В крепости Могонтиак собралась огромная, невиданная нами доселе вражеская сила. Эти солдаты переброшены на наши земли с далекого острова Альбион, сюда стянуты легионы из соседних крепостей Аргентората и Видониссы, а также сюда доставлена отборная гвардия из самого Рима. Итого на нас готовятся напасть пять легионов, возглавляемых самим Домицианом.

У Аурианы потемнело в глазах, и она прикрыла тяжелые веки.

— Все эти силы собраны в одном месте с невероятной, сверхъестественной быстротой, — продолжал тем временем Витгерн. — Когда армия вошла в пределы Галлии, Зугвульф все еще предпочитал верить, что речь идет о переписи населения. Фастила передала твои слова на общем собрании племени и чуть не поплатилась за это своей жизнью.

— Фастила! Значит она все же сделала это! Она, наверное, и сама не знает, насколько она — храбрая и преданная подруга!

— После этого наши последние союзники, испугавшись, бросили нас, — рассказывал дальше Витгерн. — Даже усипы, которые никогда не отказывали нам в своей союзнической помощи, переметнулись теперь на сторону римлян и служат им, как верные псы. С тех пор все племя — включая Зигвульфа и даже Гейзара — твердит только о том, что одна лишь Дочь Ясеня может спасти нас. В народе возродилась старая легенда о том, что тот, кто следует за тобой, не погибнет.

Сердце Аурианы замерло в груди, в голове проносилось множество мыслей.

— Просто невероятно, что мои соплеменники теперь открыто утверждают все это, — проговорила она, глубоко задумавшись. — Ведь они не уставали повторять, что эта легенда не имеет со мной ничего общего. И вдруг…

— Пусть верят в то, во что хотят верить. Ужас парализовал их разум и смирил души, Ауриана. Прояви же к ним жалость! Ты — избранница самого Водана, он благоволит к тебе. Ты — Та, Которая Открыла Ворота, Защитница, которая не боится Рамис, умеет возражать ей и остается при этом в живых. Вот, что говорят о тебе в народе, поэтому люди хотят, чтобы в первой линии нашего войска сражалась ты с мечом Бальдемара в руках.

— Все это странно и страшно, словно воплощение кошмарного сна, — прошептала Ауриана. — Почему враг явился на нашу землю с такой огромной армией? Нет, они пришли не сражаться с нами, а… уничтожить нас.

Ауриана вспомнила рассказ Деция о том, что его народ вступает в сражение, имея всегда минимальное количество необходимых сил. Римская армия никогда в жизни не вступила бы в войну с войском варваров, превосходя его по численности в десять раз. Римляне были для этого слишком высокомерны, слишком уверены в превосходстве своего вооружения и тактики. Мороз пробежал по коже Аурианы и ей отчаянно захотелось знать то, что сказал бы Деций обо всем этом.

Ауриана с жалостью и состраданием взглянула на Авенахар, одетую в одежду, сшитую Хельгруной из медвежьей шкуры. Затем она взглянула в напряженные, полные надежды лица посланцев племени, которые терпеливо ждали ее решения. Это решение было уже почти принято ею, оно разрывало душу Аурианы, причиняя ей нестерпимую боль.

Страшная тяжесть сдавила грудь Аурианы. «Я всего лишь простая женщина с малым ребенком на руках! Оставьте меня в покое!» — хотелось крикнуть ей. Почему богини Судьбы распорядились подобным образом, заставляя ее покинуть крохотное существо, без которого она не могла жить, и ринуться вновь в сечу, чтобы выполнить свой долг?

— Ребенок сделал меня слабой, Витгерн, лишил былого бесстрашия. Я страшно не хочу умирать. Как ты думаешь, если я умру, сможет ли мой дух посещать землю и наблюдать за моей выросшей девочкой?

Витгерн положил ладонь на плечо Аурианы, пытаясь утешить ее.

— Все мудрецы в один голос утверждают это, Ауриана.

— Да, конечно, но видно я не верю в это достаточно сильно, потому что не могу никак успокоиться.

«Где же Рамис? — мучительно думала Ауриана. — Почему ее нет со мной, чтобы дать совет? Наверняка она предвидела все это и намеренно покинула меня… Как она учила меня поступать в таких случаях? «Создай огонь в своем воображении». Надо попытаться сделать это!» И Ауриана представила себе бледные языки огня, поднимающиеся с поверхности озера и восходящие к небу, и мгновение спустя груз ее тоски и горечи начал становиться все легче и легче, а воздух казался теперь населенным живыми душами, сплетающимися друг с другом и взаимопроникающими, несмотря на то, что их разделяли огромные пространства воды и суши. Это состояние внушило Ауриане глубокий покой, она еще раз убедилась в том, что в огромной живой душе Фрии останется навсегда нераздельно вместе со своим ребенком, потому что не существует разлук и расставаний.

Ауриана ощутила, как внезапно переменился ветер, что-то странное чувствовалось в нем, он как будто подталкивал ее все сильнее и настойчивее в ту сторону, где располагались земли ее народа.

«Да будет так. Видно, такова моя судьба, заставляющая меня постоянно рвать родственные связи, покидая родных и близких. Этот мир беспощаден к людям — почему же я продолжаю ждать от него какого-то снисхождения к самой себе?»

Витгерн все это время наблюдал по выражению ее лица, как непросто она принимала свое решение, как горечь и тоска сменились в ней уверенностью и бодрой силой, готовностью к действию. Он тоже, как и Деций, давно уже заметил ее способность черпать свои силы из какого-то неведомого источника. В этот момент она показалась Витгерну чужой, далекой, исполненной магических сил, ему чудилось, будто она была окружена сейчас духами предков, внушающими ей уверенность, шепчущими слова ободрения. «Как это странно, — думал Витгерн, — ведь я знал ее малым беззащитным ребенком, часто плачущим от обиды и боли. И вот я вижу ее перед собой — закованную в доспехи непобедимой силы, недоступную моему пониманию».

Ауриана медленно двинулась прочь от Витгерна, направившись к послам. Сейчас она смотрела на себя как бы со стороны, словно одержимая чьей-то неведомой волей, которая была выше и важнее ее собственной.

— Вот мой ответ, — произнесла она спокойно. — Я вернусь, если вы выполните ряд моих условий.

И Ауриана повернула к ним Авенахар, чтобы соплеменники могли видеть ребенка.

— Это моя дочь, Авенахар, потомок по прямой линии Бальдемара и Гандриды. Вы не должны обходиться с ней как с изгоем. Она будет владеть землями и изберет себе мужа в родном племени, если такова будет ее воля, и вы будете относиться к ней с тем почтением, которого заслуживает ее благородное происхождение и принадлежность к славному роду.

— Хорошо, — ответил Коньярик, и широкая улыбка вновь засияла на его лице. — Принято. Что еще?

— Я хочу перевооружить наше войско. Безумие — полагаться в грядущей войне только на богов, — продолжала Ауриана звучным голосом, постепенно крепнущим и набирающим былую силу. — Я требую далее, чтобы со всех наших земель было собрано железо: из кладовых, из сараев земледельцев, с полей сражений, — все это необходимо переплавить на железные наконечники для копий. Кроме того, я требую, чтобы все захваченные в качестве боевых трофеев римские мечи, которые были посвящены богу Водану в его рощах, были взяты оттуда и розданы всем хаттским воинам, у кого нет меча.

— Какое чудовищное святотатство! — послышался возмущенный шепот откуда-то из-за спины Коньярика.

— Да нас за такое кощунство поразит чума и неурожай! — воскликнул один из дружинников Зигвульфа.

— Неужели вы видите в этом большее кощунство, чем в моем возвращении на родную землю? — ответила Ауриана, пристально глядя на них своими спокойными серыми глазами. — Или это большее кощунство, чем признание прав маленькой Авенахар? Похоже, само нынешнее время требует таких кощунств. Мы ведь не знаем, может быть, это сами боги изначально вложили в наши души дерзость и стремление к переменам для того, чтобы мы могли воспользоваться ими в самые тяжелые времена?

— Я нутром чую правду в этих словах! — раздался чей-то голос из задних рядов всадников, и вот уже другие послы начали осторожно кивать головами в знак одобрения и негромкими голосами выражать свое согласие.

Витгерн был изумлен, когда увидел появившееся на всех лицах выражение одобрения. «Она умеет околдовывать людей, успокаивать их, привлекать на свою сторону — кто бы еще, кроме нее, осмелился вслух предлагать соплеменникам такие неслыханные вещи?» — думал пораженный Витгерн. В эту минуту она напоминала ему самого Бальдемара, который тоже часто отметал связывавшую его по рукам и ногам традицию. Но Ауриана шла дальше своего отца — она вторгалась в ту область, куда никогда не вторгался он, — мир духов и богов.

— Я прошу также, — продолжала Ауриана, — чтобы вы беспрекословно повиновались тем военным вождям, которых мы изберем, — будь то на марше, при отступлении или в атаке на противника, или даже при дележе военных трофеев. Все претензии на личную славу должны быть оставлены в стороне. Римские солдаты действуют в бою как один человек, и в этом их сила. Мы должны действовать в том же духе, — Ауриана помолчала, медленно переводя взгляд с одного воина на другого, как бы проверяя реакцию послов на свои слова. — Что вы скажете в ответ на мои условия?

Неожиданно поднялся ветер, мощным порывом поднял легкие гривы лошадей и надул просторное платье Аурианы.

— Хорошо, твои условия приняты! — улыбнулся Коньярик. — А теперь садись на своего коня.

— Но разве это возможно? — удивленно спросила Ауриана. — Разве вы не должны сначала доложить обо всем общему собранию племени, чтобы оно приняло окончательное решение?

— На последнем народном собрании нам было сказано: «Соглашайтесь на все, что она потребует от вас. Но не возвращайтесь без Аурианы». Они не смогут отказаться от своих слов.

Осознав, что этот бой она блестяще выиграла, Ауриана внезапно почувствовала знобящую пустоту в груди. «Если я не права в своей дерзости, пусть я буду наказана, я одна, — молилась про себя Ауриана. — Если ты все слышал, Бальдемар, если тебя возмутили мои кощунственные требования, прости меня и знай, что я осмелилась на этот шаг только потому, что хочу спасти свой народ».

Ауриана повернулась и пошла вслед за Хельгруной, прижимаясь щекой к шелковистой щечке Авенахар. Затем они остановились у лодки и долго стояли так в скорбной позе прощания. Витгерн отвернулся, не в силах смотреть на эту душераздирающую сцену. Конь Коньярика нетерпеливо грыз удила. Беззаботная Авенахар, не понимающая, что происходит, начала хватать ручонками браслет на руке Аурианы, на котором играли солнечные блики. Ауриана сняла его с руки и дала ребенку.

— Но это же твой воинский знак, — хмуро заявила Хельгруна.

— Пусть он остается у нее, я закажу себе другой, — ответила Ауриана, не отрывая взгляда от сияющих удивленных глаз девочки. — Кормилица должна быть благородного происхождения.

— Рамис уже выбрала ее, — отозвалась Хельгруна, — это дочь Хретвит, Украшенной Золотом, которая является дочерью Гальены, Владелицы широких нив, которая является дочерью…

Ауриана была удовлетворена и не слушала больше родословную этой женщины. Она совсем не удивилась, узнав о том, что Рамис уже подобрала кормилицу, как будто предчувствовала, что та скоро понадобится. Ауриана уже привыкла к безошибочному чутью Веледы относительно грядущих событий.

— Может быть, ты возненавидишь меня, когда вырастешь, — сказала она Авенахар, чувствуя такую тоску в груди, что была готова заголосить, как ночная цапля на болоте, выплакивающая свое одиночество среди ночного мрака. — Какой ты станешь? Станешь ли ты ведуньей или бесприютной скиталицей, деревенской жрицей или благородной женщиной, матерью семейства?

Ауриана в последний раз крепко прижала к сердцу ребенка и передала его наконец Хельгруне.

— Расскажите ей, кто была ее мать, — произнесла она сдавленным голосом. — Расскажите ей о моих деяниях. Пусть она узнает, что мать покинула ее не по своей воле, и что она думала о ней каждый день до самой своей смерти.

С этими словами Ауриана резко повернулась, боясь, что мужество окончательно покинет ее, и она проявит слабость на глазах своих воинов, которые с надеждой сейчас смотрят на нее. Они подождали, пока Ауриана достала меч Бальдемара из-под мха. Затем она вскочила на Беринхарда, стоявшего в самой гуще нервно переступающих с ноги на ногу лошадей. И под одобрительные возгласы всадников Ауриана тронулась в путь. Беринхард почувствовал, как всадница натянула поводья, и устремился вперед, так что с цветочных гирлянд, украшавших его, во все стороны полетели легкие разноцветные лепестки. Весь отряд перешел на быстрый галоп, Ауриана скакала в середине. Она была благодарна дующему навстречу ветру, который смахивал с ее лица невольные слезы.

«Как только боги допускают такое? — думала она. — Почему полчища иноземцев, живущих так далеко от нас, осмеливаются нападать на народ, чьим единственным желанием является желание жить на своей родной земле так, как он хочет, без постороннего вмешательства?»

Противоречивые чувства одолевали Ауриану — она то тосковала по войне, словно по объятиям долгожданного любовника, долго пропадавшего где-то. То ее с новой силой охватывала боль от разлуки с Авенахар, так что она едва сдерживала себя, готовая уже как будто поворотить коня и скакать во весь опор назад. Однако она не делала этого, зная, что ребенок будет там в безопасности, и надеясь, что скоро сможет вернуться к нему. Но словно злая издевка, в ее памяти внезапно всплыло пророчество Рамис: «Ты станешь королевой в смерти…»

Глава 21

Перед выстроившимся на площади в крепости Могонтиак римским войском, собравшимся для совершения ритуала, стоял Император Домициан, Верховный Главнокомандующий всей армии. Его тога с пурпурной каймой слегка развевалась под дуновением северного ветра, довольно холодного несмотря на то, что на дворе стояла середина лета. Его голову украшал венок из плюща. Он возвышался над выстроенными легионами, стоя на специально сооруженной платформе так, что каждый из присутствующих мог видеть его. По обеим сторонам от Императора стояли жрецы бога войны Марса. Позади Домициана находилась его недавно воздвигнутая статуя, отлитая из чистого золота, взгляд которой, полный высокомерия и пренебрежения, был устремлен куда-то вдаль на простирающиеся за рекой холмистые земли варваров. Это грандиозное изваяние призвано было вызывать в умах солдат представление о своем Императоре как о солнечном герое древности, явившимся на землю для того, чтобы своим светом развеять мрак варварства.

Перед Домицианом на плац-парадной площади колыхалось целое море шлемов выстроенных в шеренги солдат. Здесь находились четыре легиона, собранные со всей Верхней Германии, усиленные специально подготовленным для этой войны по приказу Домициана легионом, названным Первым легионом Минервы в честь богини, покровительницы этого военного соединения, а также отрядами из легионов, расположенных в Британии. Слева от Домициана выстроилась конница, входившая в состав северных легионов — и лошади и седоки сияли ярким парадным снаряжением и доспехами. На почетном месте — по правую руку Домициана — расположились две когорты преторианской гвардии, которые сопровождали Императора из Рима; гвардейцев было около тысячи человек, их позолоченные панцири огнем горели на солнце. Этими легионами силы римлян не исчерпывались. Многочисленные отряды инженеров и строителей работали сейчас в лесах и на реках, прокладывая коммуникации в этой глуши для того, чтобы императорская армия могла беспрепятственно начать свое продвижение через долину Веттерау и Тавнские горы. Все же римские силы, сосредоточенные здесь для предстоящей войны, насчитывали более сорока тысяч человек.

Домициан добирался до Галлии три месяца, потому что не мог отказать себе в комфорте и привычных удобствах. Кроме военных отрядов и целого штата советников, вместе с ним в военный поход отправилась многочисленная армия массажистов, наиболее искусных придворных поваров, один этрусский предсказатель, два любимых чтеца Императора — один, читавший ему обычно поэтические сочинения, а другой — прозу, астролог и музыкант, игравший на кифаре, который — по утверждению самого Императора — мог своей музыкой излечить плохое настроение. Для веселой компании за столом он взял с собой несколько человек, известных своим остроумием и умением поддержать беседу на литературные темы, а также пантомимиста Батилла и труппу комических актеров, за которыми следовали три повозки с театральным реквизитом. Для потребностей своей плоти Император взял всего лишь две любовницы. Он мог бы приказать сопровождать себя и большему количеству наложниц, но все их сундуки и лари с богатыми нарядами, украшениями, запасы специального питания, — все это заняло бы слишком много места в армейском обозе. Домициан был доволен своим добровольным самоограничением и горд продемонстрированным всему народу аскетизмом, созвучным суровому военному времени.

Наконец Домициан кивнул жрецам Марса. Один из них вывел вперед увитую цветочными гирляндами козу, которую предварительно напоили снотворным зельем, чтобы она была послушной — Домициан не стал бы рисковать, ведь сопротивляющаяся жертва, жертва, пытающаяся бежать, — это слишком дурное предзнаменование, способное лишить солдат мужества и веры в победу. Раздались тихие заунывные звуки флейты, отгоняющие все другие зловещие звуки и заглушающие посторонний шум, и Домициан под эту тихую дрожащую в воздухе мелодию, чувствуя себя актером, исполняющим важную роль в какой-то пантомиме, прежде всего резкими решительными жестами вымыл руки в большой серебряной чаше, а затем посыпал голову жертвы мукой и солью и окропил ее вином. Домициан не опасался результатов гадания по внутренностям жертвы. У него не было никакого сомнения в собственной победе. В этой победе его убедили военачальники и инженеры, показав Императору все детали предстоящей военной кампании на военных планах и картах местности. Его военные советники точно подсчитали все затраты и необходимые людские ресурсы, обеспечивающие успех в предстоящей войне, и сделали вывод, что хатты будут раздавлены ровно через пять месяцев. Домициан был полностью уверен в своем успехе, обезопасив себя, казалось бы, от любых капризов непостоянного и своенравного бога войны Марса. Но солдаты были слишком суеверны и, чтобы успокоить их, вселить в их души уверенность в скорой победе, необходимо было доброе предзнаменование, для чего и совершался этот ритуал жрецами-авгурами.

Один жрец ловким ударом деревянной колотушки убил козу, а другой вспорол ей брюхо ножом, быстро раскрыв полость с внутренностями для Императора, который начал внимательно разглядывать печень животного, его кишки и желчный пузырь.

— Состояние внутренностей не может быть лучше! — наконец воскликнул он во всеуслышанье.

Широким размашистым жестом он возложил внутренности жертвенного животного на алтарь, где уже был разожжен огонь. Когда к небу начали подниматься клубы дыма, солдаты хором, слаженно, чеканя каждое слово, как будто маршируя в торжественном строе, радостно закричали:

— Аве, Цезарь, Император…

«Любовь солдат так легко завоевать, — думал рассеяно Домициан, слушая их скандирование, — они очень похожи на верных псов, у которых короткая память на полученные от хозяина побои. Они все прощают тебе и готовы в лепешку разбиться перед тобой, пока ты кормишь их, льстишь им и хвалишь. По сравнению с ними, Сенат и римская знать не псы, а скорее лисы, претендующие на роль львов. Ах, если бы моя Империя состояла только из солдат! Удивительно, но мое появление здесь среди них подействовало на них самым чудесным магическим образом. Кто из этих людей помнит сейчас о том, что у меня был когда-то брат? Тит — это всего лишь имя, оставшееся в анналах историков, а я — живое божество, а боги имеют полное право время от времени совершать убийства. В этот момент моего торжества мне следовало бы испытывать восторг, сравнимый с экстазом обитателей Олимпа. Но я ничего не чувствую».

Затем Домициан произнес короткую напутственную речь, в которой особо помянул каждый из присутствующих здесь легионов, воздав им хвалу. Не всем из выстроившихся здесь солдат удалось расслышать его голос и разобрать слова, но речь Императора раздавалась потом в списках, изготовленных переписчиками в тысячах экземпляров, так что всякий мог познакомиться с ней. Но не это было главное. Наибольшее впечатление на простых солдат произвел, конечно, сам факт того, что Верховный Главнокомандующий лично обратился к ним с речью — каждый в этот момент ощущал себя так, будто солнце сегодня взошло для него одного и излило на него все свое сияние.

* * *

Марк Аррий Юлиан наблюдал за всем происходящим с небольшой трибуны, расположенной за помостом Императора, там находилось полдюжины представителей сенаторского сословия. «Есть что-то чудовищное, — размышлял Марк Юлиан, — в этих бесконечных регулярных шеренгах, похожих на борозды вспаханного поля, их клинки готовы для кровавой жатвы. Вот она, звериная подоснова всякой цивилизации, острые хищные клыки и наточенные когти Империи, которые обычно тщательно спрятаны, а сейчас явлены во всей мощи, без прикрас. Что это, естественный порядок, во что с легкостью верят многие, или все же пережиток варварства? Здесь собраны тысячи мужчин, оторванных от дома, от своего клочка возделанной земли, заброшенных по воле одного человека в этот край болот и туманов, где обитают духи более древние, чем наши, где властвуют первобытные законы. А кто же тот человек, чья воля слила тысячи моих соотечественников в единое целое, в один организм? Он — самый заурядный из людей, вознесенный богинями Судьбы на высоты власти, человек, которым, главным образом, движет страстное желание превзойти своей славой отца и брата. Риму не нужна плодородная долина Веттерау, в этой войне наше государство похоже на богатого человека, владельца десятка повозок, который из тщеславия совершает убийство, чтобы завладеть ненужной ему одиннадцатой».

Этим утром Марк Юлиан получил тревожное письмо из Рима, написанное его слугой Диоклом по поручению одного друга — Сенатора, по имени Юний Тертулл. Письмо содержало отчаянную мольбу о помощи. Тертулл был убежден, что его выслеживают шпионы Домициана. За ним почти не таясь шла слежка по улицам города. В его отсутствие в его кабинет много раз проникали неизвестные, рылись в бумагах и забирали некоторые документы. По-видимому, ими же был подкуплен недавно приобретенный Тертуллом раб-секретарь, который после этих обысков бесследно исчез.

Содержание письма не само по себе беспокоило Марка Юлиана, а в сопоставлении с некоторыми другими обстоятельствами. За последние восемнадцать месяцев погибло два Сенатора, представителя старой римской аристократии, которых ненавидел Домициан — Фабиан и Серен, причем при довольно загадочных обстоятельствах, вызвавших у Марка Юлиана серьезные подозрения. Хотя окружающие считали причину их смерти вполне естественной, Марк Юлиан доподлинно знал, что оба скончались вскоре после того, как Вейенто сделал на них тайный донос Императору, обвинив в том, что те якобы принижают значение этой войны и насмехаются в узком кругу родных и близких над Императором и его планами. Неужели Домициан и вправду поставил себе целью расправиться с членами Сената, перестреляв их всех одного за другим, как лучник на состязаниях по стрельбе свои мишени?

Марк Юлиан понимал, что его влияние на Домициана, несмотря на все усилия Вейенто, не ослабевало. Напротив, оно, казалось, даже выросло за последнее время, так как долгое путешествие по чужим незнакомым землям разбудило в душе Императора дремавшее чувство крайней неуверенности в себе. Домициан вновь, как встарь — в свои юношеские годы — превратился в заискивающего перед Марком Юлианом школяра, страстно стремящегося к похвале, словам одобрения своего старшего друга, спрашивавшего его мнение по малейшему поводу, обращаясь за советом к Марку Юлиану даже в тех случаях, которые того вроде бы совершенно не касались, и в которых он был некомпетентен. Например, однажды заболел и умер один из офицеров гвардии, Домициан попросил Марка Юлиана ознакомиться со списком кандидатов на эту должность и назвать преемника умершего.

«Это похоже на то, что он не может противостоять моему мнению, как некоторые не могут противостоять своей тяге к вину. Но он не может противостоять также мнениям и наветам Вейенто, его тянет к этому человеку, как некоторых тянет к ядам. Пока наше влияние на него совершенно одинаково, как бы уравновешенно. Но чья возьмет в недалеком будущем? Смогу ли я остановить новое готовящееся убийство?»

Никогда еще философия и голая теория не казались Марку Юлиану таким бесполезным делом, как сейчас.

* * *

В следующие дни крепость Могонтиак превратилась в кипящий котел, где быстрым ходом шли приготовления к войне. В каменные ворота крепости неостановимым потоком вливались повозки, груженые съестными припасами на долгую зиму: для простых солдат сюда ввозилась пшеница из Египта, хорошо просушенная для того, чтобы обеспечить ее сохранность во время долгого пути, а также соленая говядина, оленина, овощи, консервированные в оливковом масле, живые цыплята в клетках, различные сорта итальянских вин, галльское пиво, сушеные персики, фиги, абрикосы и яблоки. На отдельных повозках доставлялись дорогие деликатесы для императорской свиты: амфоры чистейшего оливкового масла, бутылки старого выдержанного вина, острый испанский соус к рыбе, живые дрозды, перепела, кефаль и угри, которых так искусно готовили повара Домициана, а также целый ящик драгоценных, пользующихся особой популярностью у римских богатеев мускусных дынь.

Для всех этих поступающих каждый день припасов на территории крепости были сооружены два новых амбара. Военный госпиталь был полностью готов к приему раненых, и к врачебному персоналу прибавились военные врачи из соседних крепостей, прибывшие вместе со всем своим оборудованием, включающим антисептические смолы, набор инструментов для прижигания ран, извлечения наконечников копий и ампутации гангренозных конечностей. Солдаты составляли тем временем свои завещания и заверяли их у чиновников, прибывших в крепость. Штат чиновников сильно увеличился, так как они должны были обеспечивать своевременный перевод вкладов солдат, погибших в бою, в местном сберегательном банке на счета оставшихся в живых.

Война началась как-то незаметно, сама собой; в течение месяца легионы, прокладывавшие сеть дорог в Тавнских горах, почти не встречали сопротивления. Римляне выслали вперед многочисленный отряд топографов под защитой конницы, чтобы те определили будущее расположение дорог и выбрали места для дозорных башен и опорных лесных фортов. Вдоль прокладываемых дорог на расстоянии в три мили возводились сигнальные башни. Там должны были располагаться часовые, которые в случае опасности передавали бы сигналы с помощью зажженных факелов кодом, изобретенным самим Домицианом, очень гордившимся этим. Затем легионы, разбившись на когорты по четыреста восемьдесят человек в каждой, начали прокладывать параллельные просеки в направлении хаттских поселений, расположенных на холмистой открытой местности. В римском войске действовал приказ: в случае неожиданного нападения неприятеля необходимо было разложить и зажечь сигнальный костер для того, чтобы получить подкрепление, необходимое для отпора. Эти мобильные силы ждали соответствующего сигнала на берегу Рейна, поскольку по реке было намного легче добраться до того участка, где могло разгореться предполагаемое сражение. Земли хаттов были слишком обширны, поэтому Домициан предполагал, что местные варвары не выйдут с ним в открытый бой полными силами, хотя это, конечно, вполне бы устроило римлян. Именно поэтому Император считал вполне безопасным то, что он распыляет свои силы малыми частями на огромной площади, охватывающей более ста миль.

Хатты не располагали богатством или значительными запасами продовольствия и оружия, как другие покоренные римлянами земли, где подобные богатства обычно были сосредоточены в городах. Главным же богатством и источником силы варваров был сам народ. Именно поэтому Император отдал приказ уничтожать беспощадно всех жителей деревень от мала до велика, всех, кто бы ни встретился на пути римских легионов. Вообще-то средний римский солдат, получи он такой приказ на территории уже покоренных Римом восточных земель, почувствовал бы отвращение и не смог бы без внутреннего сопротивления и угрызений совести уничтожать ни в чем не повинных детей. Но германские варвары не вызывали в душе римлян ни тени сочувствия, многие приравнивали их к животным, считая, что они лишены дара человеческой речи. Конечно, эти дикари очень привязаны к своим детенышам, но ведь и самки животных лижут своих детей.

Первая же хаттская крепость, обнесенная земляным валом и деревянным частоколом, которую встретили на своем пути римляне, оказалась брошенной своими защитниками. Перед взором захватчиков простирались крутые склоны Тавнских гор, поросших соснами, кругом царила жуткая первобытная тишина, солнце играло редкими бликами, с трудом проникая сквозь чащу деревьев. Римляне методично разрушили эту крепость, как и следующие, встретившиеся им на пути; сначала они сожгли ворота, затем засыпали колодцы и полностью разрушили частоколы на земляных валах. Все эти усилия по разрушению укреплений противника вызвали похвалы в стане военных советников Домициана, но в Риме критика в адрес Императора только усилилась. Там начали говорить о том, что Император доказывал свою верность скорее покровительнице Минерве, богине разума и военной теории, но не Марсу, истинному богу войны, военной доблести и слепой безрассудной отваги.

Именно в этот момент своего правления Домициан явственно ощутил двойственность собственного положения: его авторитет в это время действительно возрос, но Император чувствовал горький привкус нынешнего успеха, потому что своим искушенным разумом прекрасно понимал, что этот успех продлится очень недолго.

Глава 22

В то время как Домициан совершал жертвоприношение, далеко на севере к Деревне Вепря стягивались хаттские силы. На большом пространстве между местом, где совершался погребальный обряд с сожжением трупа на ритуальном костре, и усадьбой Ателинды расположились шатры из звериных шкур, которые разбили здесь прибывшие воины. Их было около восьмидесяти тысяч. Те, что расположились на возвышенностях, могли видеть далеко на юге клубы густого дыма, подымающегося столбами к небу и свидетельствующего о продвижении легионов в глубь хаттских земель и их беспощадности к местным жителям, — римляне сжигали все селения на своем пути и безжалостно убивали женщин, детей, стариков, резали скот Хатты знали о мощи римской армии, и поэтому в лагере царило подавленное настроение. Пока Домициан довольно равнодушно, как бы выполняя некую скучную формальность, приносил в жертву козу, хатты вели за собой в священные рощи своих лучших домашних животных — те, кто был богатым, вели волов и породистых лошадей, а люди победнее своих лучших овец и жирных откормленных куриц — дрожащими руками, сдерживая слезы, они приносили их в жертву богу Водану. И в то время как римляне, словно ушлые торговцы, заключали торговую сделку, выгодную для себя, со своими богами, хатты возносили Водану мольбы и горький плач, словно отчаявшийся обиженный несправедливостью слишком жестокого наказания ребенок — своему отцу. И в то время как выдающиеся римские стратеги, вооруженные книжной мудростью и расчетами, предсказывали свою победу с точностью до одного дня, хаттские священные жрицы, толкующие надвигающиеся события по шуму листвы и порывам ветра, слышали в шелесте священных вязов дыхание приблизившейся смерти.

Когда на землю опустились сумерки, повсюду запылали костры, на которых приготовлялась вечерняя трапеза. В этот момент воины, расположившиеся на склоне холма, вдруг разразились взволнованными криками, которым начали вторить местные собаки. Наконец и все остальные услышали приближающийся топот копыт.

С запада показался отряд всадников. Когда они уже мчались во весь опор, лавируя по петляющему проходу между шатрами, толпа узнала Витгерна, скачущего во главе отряда с высоко поднятым факелом в руке. И наконец воины заметили в середине отряда женщину в развевающемся сером плаще, с распущенными волосами, трепещущими на ветру, многие тут же вскочили на ноги и закричали ликующее приветствие, испытывая в душе огромное облегчение и радость:

— Дочь Ясеня! Веди нас в бой!

— Бальдемар жив! Мы будем отомщены!

Многие оставили уже всякую надежду на спасение, полагая, что отряд, посланный за Аурианой, попал во вражескую засаду. Когда тридцать всадников подскакали к каменному алтарю, вокруг которого собрались Священные Жрицы, и земля вокруг которого была влажной и красной от крови бесчисленных жертвенных животных, конь Аурианы поскользнулся в кровавой слякоти, и она неловко упала ему на шею, чувствуя досаду на себя и на зрителей. Но тут же она выпрямилась и, остановив серого в яблоках жеребца, спрыгнула на землю. По глазам встречавших ее воинов Ауриана поняла, что они видят в ней не хрупкое человеческое существо, а юную богиню Судьбы, воплотившуюся в образе девы. Она невольно обратилась мыслями к Децию, ей так не хватало сейчас его острого холодного, проникающего прямо в суть вещей взгляда.

«О Деций! Единственный мужчина, чьи ласки и прикосновения я узнала. Ты навсегда потерян для меня. Я бы отдала все драгоценности и золото своей семьи за то, чтобы снова хоть бы на один момент увидеть твою насмешливую улыбку. Как хорошо, что родилась Авенахар, плод нашего союза. Если бы не было ее, я, пожалуй, лишилась бы последних жизненных сил и просто умерла от тоски по тебе», — думала Ауриана.

Сейчас Ауриана мечтала только об одном — искупаться с дороги и лечь спать в каком-нибудь спокойном месте, но тут к ней подбежала Труснельда, крепко обняла и благословила, окунув палец в кровь жертвенного вола и начертив на лбу Аурианы рунический знак богини Фрии. С возрастом Труснельда становилась все более бесплотной, ее лицо истончилось так, что на нем оставались теперь только огромные прозрачные глаза, она была похожа на добрую сову.

— А теперь ты должна побыть со своим народом, — настаивала жрица.

Ауриана с трудом подавила свое раздражение и досаду.

«Как могут они так беспрекословно верить в мою святость, когда я сама явственно вижу свой позор и вину, шествующие за мной по пятам, словно тень? Я ведь с ног до головы запачкана кровью, поэтому боги отобрали у меня амулет со священной землей».

Ауриана очень устала и поэтому решила устроиться поудобнее: она сняла обувь и, как была босая, прошла сквозь толпу, чтобы найти место, где можно было бы присесть. Пока она шла, воины с суровым видом преграждали ей время от времени копьями путь для того, чтобы она простирала над ними руки и благословляла, передавая им часть своего боевого везения. Один раз Ауриана поймала на себе взгляд Зигреды, которая находилась среди Священных Жриц и участвовала в жертвоприношениях, жрица смотрела на Ауриану глазами, полными ненависти, потому что считала, что та будет непременно добиваться их с Гейзаром смерти, поскольку они в свое время беспощадно преследовали ее.

Продвигаясь дальше сквозь толпу, Ауриана больше уже не чувствовала своего усталого тела, ей казалось, что она превратилась в луч света, что от нее осталась только пустая оболочка, наполненная энергией и духом боготворящей ее толпы. Только острое покалывание в груди напоминало ей время от времени, что она все же существо из плоти и крови. Авенахар не прикасалась к ее груди уже десять дней, и Ауриана ощущала, как ее грудь съеживается и засыхает, словно жертва, попавшая в паучьи сети.

«Авенахар! Моя красавица… что это я? Неужели я схожу с ума, печалясь о высохшем в моей груди молоке больше, чем об ордах неприятеля, идущих на нас с юга? Нет, Авенахар, я возьму себя в руки и преодолею все трудности на своем пути. Я не хочу, чтобы ты жила в том страхе, в котором всю жизнь жила я сама. Скоро, очень скоро я вновь увижу тебя. Ты находишься в безопасности. Мы загоним римлян в ловушку — в одну большую охотничью яму, и когда этих вурдалаков пожрет огонь, я приду к тебе, возьму на руки и принесу домой. Это будет очень скоро, может быть, даже этим летом. Но почему, Деций, я вижу, как ты недоверчиво качаешь головой? Ты всегда был моим врагом! Ты всегда разбивал мой покой, лишал мою душу мира. О мой насмешливый возлюбленный, увидишь ли ты когда-нибудь свое дитя? Авенахар! Твое имя, словно петля, накинутая на мою шею, сдавливающая мне горло. Я не могу думать о тебе без слез…»

Когда Ауриана переходила от костра к костру, дотрагиваясь до боевого топора, клинка меча, копья, ей казалось, что она видит призраков: вот этот ребенок с сияющими круглыми очами, которого жена одного из воинов крепко держит в своих руках, — Арнвульф в день своей смерти, а вон та старая карга со злобным взглядом, близко сидящая у костра, в глазах которой танцуют язычки пламени, — Херта, шипящая свои неистовые проклятья. А вон те смутные лица на заднем плане — это сам Бальдемар, его многоликий призрак, плачущий от горя и жалости к ней и приказывающий ей убить себя. Жажда мести набрала в народе неудержимую мощь, превратившись в бурную реку, которую ничем нельзя было удержать. Ауриана поняла, что даже всемогущая Рамис не могла бы справиться с накопленной в душах хаттов жаждой мести.

Удаляясь все дальше и дальше от алтаря, откуда неслись теперь далекие монотонные звуки голосов жриц, бормочущих заклинания над кровью жертвенных животных, Ауриана припомнила врезавшиеся в ее память слова предостережения, произнесенные Рамис много лет назад: «Я вижу тебя в ожерелье из костей, в плаще из человеческой кожи. Иди же навстречу своей участи, Жрица Смерти…»

* * *

В полночь во дворе усадьбы Бальдемара состоялся военный совет. Вокруг костра, разожженного Зигредой, собралось пять наиболее почитаемых военных вождей хаттов и начали обсуждать способы и пути ведения боевых действий, с помощью которых они намеревались прежде всего одержать верх над изменником Одбертом. Зигвульф вышагивал размеренной важной походкой взад и вперед, сжав огромные кулаки, чуть ссутулив свои покатые плечи и раздраженно отпихивая путающихся под ногами собак. Ауриана сидела неподвижно, напряженная и настороженная, глядя немигающими глазами в огонь, она слушала вполуха, лихорадочно обдумывая и рассчитывая ходы предстоящей военной операции. Ателинда наблюдала за всем происходящим как бы со стороны, уйдя в молчание и прикрыв тяжелыми веками задумчивые глаза, светившиеся мыслью и терпением. Сколько бед, невзгод, роковых поворотов судьбы видела она в своей жизни. И если ей суждено увидеть последний трагический поворот, она встретит его не столько с ужасом, сколько с холодным безразличным удивлением.

Коньярик сидел, закинув за голову сцепленные руки, откинув свое длинное неловкое тело на щит, прислоненный к столбу. Казалось, его заботила только одна мысль — снова предстоит война, снова необходимо будет драться и проливать кровь. Планы же и военные расчеты как таковые его мало интересовали: он любил мирную жизнь и ее радости, во всяком случае всегда подчеркивал это. Рядом с ним лежал на спине Торгильд, пожевывая кончик своих длинных рыжих усов и устремив взор на почти уже округлившуюся луну, как бы ожидая от нее ответа на свои многочисленные вопросы. Оба они отчаялись в своих попытках отговорить Зигвульфа от намерения разделить войско пополам. Поэтому спор продолжал один Витгерн. Он то беспокойно расхаживал вслед за Зигвульфом, то замирал на месте как бы в отчаяньи, сложив руки и потупив взор. Он с пеной у рта спорил сразу на два фронта, отвергая оба плана, предложенных остальными участниками совета: ему казался проигрышным и план, предусматривающий выход в военный поход всех хаттских сил в Тавнские горы в тамошние крепости для того, чтобы, опередив Одберта, расположиться там и держать оборону от римлян, и план, заключающийся в разделении войска с тем, чтобы одна его половина выступила на юг навстречу римлянам, а другая ожидала Одберта, идущего с севера, для решающего сражения с ним.

Зигвульф в конце концов остановился и с досадой плюнул в костер из дубовых поленьев.

— Мы не можем повернуться спиной к этому проклятому богами мерзавцу, открыв ему свои тылы. Наши обозы и припасы станут легкой добычей. Почему вы все не хотите видеть это? По-твоему, Витгерн, он будет здесь через четыре или пять дней. Все правильно, вот я и советую встретить врага лицом к лицу в том месте, которое мы сами выберем для решающего боя.

Витгерн нетерпеливо взглянул на Ауриану, сердясь на нее за то, что та не помогает ему спорить с Зигвульфом. Но она все еще сидела совершенно неподвижно, уйдя в глубокое молчание, похожее на транс. Витгерн знал, что сейчас ее мысль лихорадочно ищет выход, словно живая стремительная лань в полной темноте. Витгерну внезапно припомнилось, что Бальдемар точно так же вел себя на военных советах. Он тоже уходил в свои мысли и погружался в молчание, пока другие спорили ожесточенно и нетерпеливо друг с другом, а затем, когда эти споры заходили в тупик, вождь наконец изрекал свое взвешанное решение. Причем всегда на фоне этого решения планы его соратников, из-за которых те только что ломали копья, выглядели по-детски смешными и несерьезными.

— А что, если наши силы, оставшиеся здесь, потерпят поражение? — проговорил Витгерн, как бы читая мысли Аурианы. — Одберт перешагнет тогда через трупы одной половины нашего войска, чтобы напасть с тыла на другую половину.

Говоря это, Витгерн бессознательно ласкал молодого пса, которого Зигвульф только что грубо отпихнул ногой, и благодарное животное лизнуло Витгерна в руку. Зигвульф резко повернулся к нему.

— Да как смеешь ты говорить такие слова!

— Да-да, Зигвульф. Поражение, — грустно повторил Витгерн, посверкивая своим единственным глазом. — Привыкай к звуку этого слова, бьюсь об заклад, ты еще не раз услышишь его. Неужели ты думаешь, что Одберт придет сюда без мощной поддержки? Он бы никогда в жизни не стал рисковать своей шкурой, если бы не считал, что ведет с собой достаточно воинов для того, чтобы уничтожить нас.

Взгляд Зигвульфа, который до этого имел выражение оскорбленного самолюбия, резко переменился и светился теперь угрюмым огнем. Витгерн видел у него такой взгляд только однажды — когда Зигвульф узнал о смерти Бальдемара. На несколько мгновений воцарилась полная тишина, в которой слышалось лишь потрескивание сухих поленьев в костре, и Витгерн почему-то как никогда остро почувствовал, что это горят остатки того, что некогда было могучим живым дубом, пожираемым теперь жадным огнем, оставляющим только легкую золу.

— Тогда мы должны позаботиться о том, чтобы погибнуть с честью, — наконец произнес Зигвульф голосом, в котором одновременно слышались уныние и ярость. — Давайте тогда открыто признаем то, что мы попали в когти хищного ворона. Но я не хочу позволять Одберту завладеть Деревней Вепря как военным трофеем без всякого боя. Ведь эта деревня — место рождения доблестного Бальдемара! И я не позволю поступать со мной, как с домашней скотиной, которую римляне гонят на бойню! — воинственный огонек вновь засиял в его мрачном взгляде. — Враг должен быть остановлен здесь. И я вызываюсь сам выполнить эту задачу со своей дружиной, если больше ни у кого из вас не хватает смелости поддержать меня в этом.

Витгерн вновь взглянул на Ауриану, удивляясь тому, что даже эти слова не вызвали в ней желания вступить в спор. Но, похоже, Ауриана находилась где-то далеко отсюда, полностью уйдя в свои думы.

— Речь здесь идет вовсе не о смелости, — возразил Витгерн, все еще более злясь на Ауриану за то, что она бросила его в этом споре, оставив один на один с Зигвульфом. — Все это тщеславная болтовня!

— А я чую, как от тебя просто воняет трусостью, — в сердцах бросил Зигвульф и повернулся к Витгерну спиной.

— Зигвульф, — резко вмешалась в их спор Зигреда. Она встала с дубового кресла, держа в руке маску вепря, которую надевала, когда зажигала костер. — Не произноси нечестивых слов!

С этими словами Зигреда бросила в костер веточку вербены, совершая обряд очищения после сквернословия Зигвульфа.

— Я не потерплю, чтобы слуги Водана учили меня, что и как мне говорить!

— Зигвульф, — это был голос Аурианы. Она взглянула снизу вверх на Зигвульфа, глаза ее полыхали огнем, лицо горело от жара исходившего от костра; казалось, что она только что пробудилась от сна. Все мгновенно обратились к ней, глядя на нее в полном молчании.

Зигвульф нахмурился, устремив на Ауриану нетерпеливый взор. Глаза Зигреды блеснули в свете костра, словно глаза ночного хищника, — она испытала приступ черной зависти от того, с каким вниманием и почтением все присутствующие моментально приготовились слушать Ауриану. Витгерн же ощутил наконец облегчение, радуясь, что Ауриана заговорила.

— Помните, ходили слухи, что на том пиру много лет назад, на котором Одберт хвалился убить Бальдемара, он до бесчувствия упился галльским вином? — произнесла Ауриана.

Зигвульф выразительно хмыкнул, как бы говоря: да, ну и что из этого?

Ауриана встала и подошла к Зигвульфу, который был на голову выше ее и казался рядом с ней буйволом, стоящим рядом с трепещущей ланью. Однако Витгерн подумал, глядя на них: «Ни у кого не вызывает никакого сомнения то, кого из этих двух человек племя признает военным вождем и с чьим мнением будет считаться».

— Зигвульф, ты останешься здесь, — негромко произнесла Ауриана, — но мы не должны понести потерь, поэтому ты убьешь Одберта и всех его дружинников — всех до одного человека.

Зигвульф свел на переносице черные косматые брови и проворчал что-то нечленораздельное, что должно было означать удивление и внимание.

— Мы снесем свой лагерь и приведем его в такой вид, как будто все мы впопыхах бежали на север, — продолжала Ауриана. — Одберт ненавидит Деревню Вепря лютой ненавистью, потому что, по его мнению, это селение — гнездо всех его врагов. Он непременно захочет выместить свое зло, отомстить хотя бы пустым стенам. Но сначала, конечно, он обшарит все в поисках добычи.

Ауриана вновь повернулась к костру, поплотнее закутываясь в плащ от студеного ночного ветра.

— Мы оставим здесь достаточное количество зерна и съестных припасов, чтобы они могли привлечь его внимание. Он наверняка подумает, что мы пришли в такой ужас, узнав о его приближении, что не успели даже погрузить свои запасы на повозки. Я прикажу Ромильде достать галльского вина, на это ей потребуется не более двух дней. Хотя нам придется дорого заплатить за него, но ничего не поделаешь, это необходимо будет сделать. Мы оставим в кладовых столько мехов с вином, сколько необходимо для того, чтобы напоить допьяна две тысячи человек. Витгерн, ты умеешь делать такого рода подсчеты и потому скажешь мне какое же количество вина мы должны приобрести. Я не сомневаюсь, что дружинники Одберта сразу же накинутся на выпивку, они не умеют ждать, у них нет никакой дисциплины. Кроме того, они непривычны к такому крепкому хмельному напитку, поэтому вскоре потеряют всю свою боеспособность. Возможно, нам следует также добавить в вино сонного зелья…

— Но это же нечестно, — вмешался Зигвульф, однако в глазах у него горел живой интерес. — Одберт должен умереть от меча, а не от яда.

— Вот ты об этом и позаботишься, Зигвульф. Ты будешь поджидать удобного случая в укрытии за горным кряжем Куницы. Твой противник скоро впадет в такое невменяемое состояние, что тебе вовсе не понадобится половина нашего войска, ты вполне управишься со своей дружиной. Я двинусь в поход со всем войском на рассвете. В тот день, в который, по нашим предположениям, Одберт должен явиться сюда, наступит полнолуние, а это значит, тебе вполне хватит света для того, чтобы убить две тысячи лежащих на земле, мертвецки пьяных вражеских воинов.

Зигвульф широко ухмыльнулся и в его черной колючей бороде блеснули белые ровные зубы. Ауриана знала, что ему понравится та особая роль, которую ему предстояло сыграть и прославиться тем самым среди соплеменников.

— Клянусь богинями Судьбы! — воскликнул он радостно и хлопнул Ауриану по спине с такой силой, что она чуть не упала в костер. — Этот подлый нидинг на этот раз не избежит смерти!

Ауриана выдавила из себя слабую улыбку, но глаза ее оставались грустными.

Она приказала вынести кубки с лучшим медом для того, чтобы выпить за этот план. Несколько позже Витгерн сказал Ауриане, понизив голос так, чтобы его кроме нее никто не слышал:

— Не нравится мне все это. Ведь усадьбу Бальдемара могут снова сжечь.

Ауриана взглянула на дом, который притаился в темноте, похожий на огромное добродушное животное, и почувствовала смутно в глубине души, что видит его в последний раз.

— Меня это не очень огорчает, Витгерн. С тех пор, как римляне спалили нашу старую усадьбу и была построена вот эта, я всегда ожидала, что рано или поздно и она погибнет в огне, — произнесла Ауриана и оборвала себя. — Нет, конечно, все это не совсем так, как я говорю. Частица моей души будет оплакивать этот дом — но только малая частица. Рамис как-то сказала, что в происходящих переменах слышно биение живого сердца Фрии. И мне так хочется жить правдой этих слов и дышать ею, но эта правда пугает меня. Я успокаиваю себя тем, что, когда свершится священная месть над Одбертом и мы увидим его поверженный труп, тогда мы забудем сожженную врагами усадьбу Бальдемара.

Витгерн кивнул. Он заметил, что в глазах Аурианы блеснула набежавшая слеза, и дружески обнял ее за плечи, а она склонила свою голову к нему на грудь. К досаде Витгерна близость Аурианы, запах полевых цветов, исходивший от ее волос, вновь пробудили в нем хорошо знакомое мучительное желание. Чуть не плача, Витгерн усилием воли подавил свои несбыточные мечты.

* * *

На рассвете следующего дня хаттское войско выступило на юг. Во главе его скакала Ауриана, держа в руках боевой штандарт — кошачий череп на высоком древке. Рядом с ней скакали Витгерн, Коньярик, Торгильд и дюжина боевых прославленных соратников Бальдемара. За ними двигались Священные Жрицы в серых плащах с оружием в руках, предводительствуемые Главными Жрецами и Жрицами многочисленных священных рощ. Только Зигреда и Груниг скакали верхом, остальные шагали пешком, среди них была и Фастила. Одежда жриц и жрецов была подпоясана для того, чтобы им легче было передвигаться, единственное оружие их составляли деревянные копья с закаленными на огне остриями. За этим священным воинством шагало остальное войско, разбившись на отдельные неравные части. Воины шли, разделившись на дружины и свиты отдельных больших и малых вождей, а независимые воины разделились по родам. Многих сопровождали жены, отправившиеся в военный поход для того, чтобы врачевать раны, а также подбадривать своими неистовыми криками родичей на поле битвы. Позади всех двигался обоз Ромильды с запасами питания. В одной из повозок сидела Суния, которая теперь была женой воина и ждала ребенка. Когда повозку начинало трясти и подбрасывать на камнях, она проклинала все на свете и особенно свою судьбу дочери Ромильды, ответственной за военный обоз. На другой повозке находилась сейчас скрытая под медвежьими шкурами катапульта, захваченная много лет назад у римлян. Те же соплеменники, которые были слишком стары или больны для участия в военных действиях — среди них брат Бальдемара, Тойдобальд, его сестра Сисинанд и Ателинда с домочадцами — шли вместе с войском в течение трех дней, а затем распрощавшись с родичами, повернули на восток к горной крепости Тавна, названной Пятью Родниками, которая находилась вдали от предполагаемой линии фронта.

Нескоро узнают они о том, чем закончилась военная операция против Одберта, выполнять которую было поручено Зигвульфу. Две фазы лунного цикла должно миновать. Когда войско достигло Тавнского хребта, воины заняли три горные крепости, расположенные на вершинах на одной линии. Третью часть всей своей армии Ауриана оставила в мрачной, населенной духами срубленных деревьев и замшелых валунов крепости, построенной в незапамятные времена каким-то неведомым, давно забытым племенем. Она стояла прямо на пути Восьмого легиона Августина, который — по донесениям разведчиков — упорно прорубался в этом направлении сквозь густой лес. Военный совет хаттов пришел к заключению, что пока следовало оставить в стороне военные лагеря Двадцатого и Четырнадцатого легионов, которые продвигались по открытой местности. В случае, если засада окажется удачной и в нее попадется Восьмой легион, хатты намеревались двинуться дальше, переходя из одной горной крепости в другую, двигаясь вдоль хребта Тавнских гор и подкарауливая приближающегося несколькими потоками противника. В ходе своего продвижения хатты планировали устраивать засады, высылая лазутчиков на разведку для того, чтобы уточнять местонахождение римских частей.

Теперь Ауриана поняла, почему римские легионы действовали так агрессивно, с таким необычным напором: незнакомая чужая земля пугала солдат и им было необходимо как можно быстрее сделать просеки для дорог, возвести крепости, а затем, опираясь на них, начать активные боевые действия. Римские форты вырастали из-под земли, словно ядовитые мухоморы после дождя. Бесконечные просторы непроходимого девственного леса открывались жадным глазам иноземцев. Дикую свободу этих первобытных земель они пытались подавить и растоптать, связав ее туго веревками дорог, огласив чащи необитаемого леса грубыми криками на чужом языке. Надвигавшиеся мощной волной потоки римских легионов были похожи на ненасытную машину смерти, на пасть, полную острых клыков, которая перемалывала и поглощала хаттские селения. Прогуливаясь ночью по валу крепости, Ауриана слышала в своем воображении плач погубленных римлянами детей, призраки которых как будто витали над хаттским военным лагерем, требуя отмщения.

Ожидая подхода римского легиона, хатты вели суровый образ жизни в своем военном лагере, питаясь очень скудно, располагаясь на ночлег под открытым небом или под натянутыми навесами, которые не спасали от холода. По утрам они метали копья в мишени, которыми служили столбы. Вечерами рассказывали друг другу разные истории и легенды, чтобы отогнать свой страх перед неизвестностью и грозным противником. Ауриана распорядилась, чтобы старую катапульту привели в боевую готовность, и приписанные к ней стрелки тренировались каждый день в стрельбе. Сама Ауриана ежедневно проводила тренировочные поединки, выбрав своим партнером Витгерна, они сражались увесистыми деревянными дубинками. Когда воины собирались у котлов, чтобы поесть, Ауриана подходила к кострам и разговаривала с ними, ободряя и успокаивая своих соплеменников.

В один из таких дней в расположение крепости явился кузнец по имени Уннан, принесший мрачную весть. Ауриана встретила его в каменном помещении, встроенном в северный вал крепости, там она обычно принимала гонцов и явившихся с донесениями разведчиков. Уннан стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя очень неловко, наконец он скрестил руки на груди, пытаясь спрятать свои неровно обломанные, черные от грязи ногти. Заметив его возбужденное состояние, Ауриана приказала принести кузнецу кубок крепкого меда.

Уннан поведал ей, что в последнюю четверть луны, в то призрачное время, когда ночь особенно темна, в его одиноко стоящую усадьбу прискакал какой-то всадник.

— Он окликнул меня по имени таким жутким голосом, что от его звука у меня мурашки по спине побежали и волосы встали дыбом. А я ведь не робкого десятка, поверь мне.

— Ты выглядишь храбрым молодцом, — заверила его Ауриана.

— Он сказал, что хочет подковать свою лошадь! И это в такой неурочный час, да к тому же в такое время, когда началась война! Я спрятался внутри дома, не зажигая огня, решив, что он в конце концов подумает: в доме никого нет… Пойми меня, моя госпожа, я ведь живу один на отшибе, а на дворе стояла жуткая пора, когда даже самый храбрый человек обходит стороной места погребений и могильных курганов. Но этот всадник, должно быть, видел сквозь стены. Он ждал очень долго, и я в конце концов не выдержал и открыл дверь. И сейчас же порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Я увидел стоящего перед собой человека невероятно высокого роста, он был одет в черный плащ, полы которого мели землю. Лица его я не мог разглядеть, потому что он стоял спиной ко мне, успокаивая лошадь. Внезапно я заметил, что его конь не был обычным смертным животным. Он был громадный, с копытами, имевшими размер средней бадьи, и глазами, горевшими, словно огни факелов в руках охотников-загонщиков, бредущих через лес. Он был не просто вороной, а чернее мрака пещеры в безлунную ночь. На незнакомце была… широкополая шляпа.

При этих словах Ауриана замерла, ощущая такой ужас, как будто в затылок ей дышал злой призрак.

— Да сохранят нас боги! — воскликнула она тихо. У нее не было сомнения, что этим ночным гостем являлся сам Водан, принявший облик смертного человека.

— Незнакомец поднял руку и ветер утих. Затем он повернулся, чтобы взглянуть на меня. Я набросил плащ себе на голову, испугавшись его страшного лица, которое успел увидеть лишь мельком. Но и этого хватило мне для того, чтобы смертельно испугаться. У него была мертвенно-бледная кожа, как у прокаженного… Один глаз горел яростным огнем, а другой зиял черной пустотой.

— И… и что он сказал? — прошептала Ауриана, чуть дыша.

— Он выдохнул одно лишь слово глухим голосом, похожим на порыв ветра, голосом, которым говорят мертвые в царстве теней: «Жертву». Вот что он сказал. Что все это может означать?

— Он требовал жертву, — медленно проговорила Ауриана. Рассказы о том, что сам Водан является в начале войны какому-нибудь кузнецу передавались из уст в уста, Ауриана слышала их с детства. Однако в этих рассказах бог ничего не требовал, а наоборот, обещал быструю славную победу. То, что произошло на этот раз, было необычным и тревожным.

— Уннан, поклянись своим копьем, что ты никому не скажешь об этом, — произнесла Ауриана, стараясь превозмочь дрожь в своем голосе.

Когда Уннан ушел, Ауриана вскочила на своего жеребца и поскакала за ворота крепости; в угрюмом молчании, мчась во весь опор, она миновала озадаченных часовых и понеслась дальше на север по тропе, ведущей в сырую от дождя рощу священных вязов. Здесь она упала на колени и начала горячо молиться Фрии, прося ее помочь растолковать значение слова, произнесенного Воданом.

«Что могло нарушить равновесие между видимым и невидимым миром? Что вывело из себя бога Водана, какой жертвы требует он? Неужели мы принесли ему в последнее время мало жертв?»

Но смысл этого слова так и остался для Аурианы тайной, ей не удавалось разгадать ее ни в часы бодрствования, ни во сне, хотя слово «жертва» постоянно звучало у нее в голове, она слышала это слово и в шорохе сосен, и в жалобных криках козодоев, летящих в хмуром, затянутом тучами небе.

Глава 23

Миновало лето, наступила пора листопада, а римляне все продолжали продвигаться вперед, почти не встречая сопротивления. Легендарные военные вожди хаттов не давали о себе знать, как и местные колдуны с колдуньями, одетые в белые одежды, да и о ведьме Ауринии ничего не было слышно. Домициан начинал уже сердиться, досадуя на сведения, полученные разведкой, которые, как он теперь полагал, оказались ложными. Где было то ожесточенное сопротивление, которое он ждал здесь встретить? Раз или два они случайно наткнулись на отряды, посланные за продовольствием и фуражом, и уничтожили их. Но в общей сложности убитых врагов было слишком мало, и это не могло не беспокоить Домициана. Он знал, что подобное обстоятельство позже может доставить ему массу неприятностей. Великие войны отличаются тем, что в их ходе появляются толпы пленных, и растет число убитых, — если же этого не будет, городская чернь высмеет его, когда он въедет в Рим с триумфом. Какой толк был в строительстве новых римских крепостей, когда местным жителям и вражескому войску не наносилось при этом никакого урона?

По вечерам, когда Император ужинал, его военные советники должны были выслушивать бесконечные жалобы, похожие на стенания:

— Где прячутся эти хитрые негодяи? Может быть, в нашем лагере завелся изменник, который попивает мед из вражеских кладовых и делает из меня дурака в глазах окружающих?

Однажды Марк Юлиан попытался ответить Императору.

— Возможно, они просто в замешательстве и не знают, что и думать. Ведь долгое время ты обвинял их в том, что они воюют с нами. А теперь ты обвиняешь их в том, что они, напротив, не воюют с нами. Дай им время прийти в себя и разобраться в ситуации.

Миновали сентябрьские календы. Единственным признаком того, что враг находится в состоянии подавленности, явилась полная тишина в окрестных лесах — ведь наступили праздники, однако на холмах не зажигалось ни одного костра.

Мало-помалу в легионах начали учащаться случаи дезертирства — это вообще-то не было чем-то необычным для римской армии, однако примечательным в данном случае явилось то, что к бегству солдат принуждал не страх перед противником, а паника, похожая на тихое помешательство. Если дезертира удавалось поймать, его подвергали жестокому наказанию — пойманного забивали до смерти дубинками его же товарищи по службе. Но прежде несчастного допрашивали с пристрастием Трибуны, потому что Домициан горел желанием узнать, какие причины толкнули солдата на подобную подлость. И чаще всего такой дезертир заявлял, что его испугали сами холмы, обиталища великанов-людоедов и злых эльфов. По ночам в лесу слышались шаги — это собирались мертвые, которых хаттские колдуньи воскресили для того, чтобы они мстили римлянам. Один из пойманных дезертиров утверждал, что видел лицо женщины-призрака Ауринии, оно отразилось в источнике, когда солдат наклонился над водой, чтобы попить. С губ демоницы струйкой стекала кровь. Один солдат из Четырнадцатого легиона сообщил, что однажды в сумерках к нему приблизился человек без головы — голову он нес под мышкой, и лицо этой головы как две капли воды было похоже на лицо командира Четырнадцатого легиона. Из уст в уста передавался рассказ о появляющемся то здесь, то там сером жеребце невероятного роста с глазами красными, словно расплавленное железо. Солдаты верили, что в этого жеребца обернулась сама колдунья Ауриния, умеющая изменять свой облик; она наблюдала за римлянами, подкарауливала их, сеяла панику среди солдат.

* * *

В следующий раз, когда Домициан пригласил Марка Аррия Юлиана поужинать вместе с ним наедине в покоях главнокомандующего, императорская почта уже доставила печальное известие из Рима о Юнии Тертулле, Сенаторе, который недавно тайно обратился к Юлиану с мольбой о помощи. Почтенный Сенатор покончил жизнь самоубийством. Как утверждала официальная версия, предыстория этой трагедии была такова: у Тертулла нашли обвинительную речь, приготовленную им для того, чтобы обличить перед Сенатом самого Домициана. Узнав об этом, Домициан послал в Рим письмо с требованием, чтобы Сенат обвинил Тертулла в измене. Когда это письмо зачитали в Курии, Тертулл вскрыл себе вены.

Столовая в покоях Домициана была мрачной комнатой, в нишах ее стен стояли бюсты прежних командиров крепости, выражение лиц которых было сурово и непреклонно. В комнате царил холод, жаровня на подставке в виде трех козлоногих сатиров давала мало тепла. Многорожковая люстра с маленькими язычками живого мерцающего пламени не могла осветить все пространство, и по углам каменного помещения залегли густые непроглядные тени. В этом мраке Марку Юлиану виделось лицо его умершего отца, тень которого до сих пор не могла найти успокоения. В этой крепости Марк особенно живо ощущал боль разлуки с тем, кого любил. Ему казалось, что сегодня вечером его отец присутствует здесь и смотрит на него со строгим осуждением. «Ему не нравится то, что я собираюсь сделать», — думал Марк Юлиан. Лука тоже был здесь и смотрел на своего младшего друга с выражением сочувствия и ужаса на лице. Кроме них перед глазами Марка стояло лицо их убийцы, Нерона. «Я не смог остановить того тирана. Но этого — я должен остановить!» — поклялся он себе.

Слуги тем временем подали первое блюдо: глубокие серебряные тарелки с маринованным аспарагусом, тефтелями, огурцами и оливками, которыми были обложены два кочана свежего салата-латука, купленного на рынке местного селения, раскинувшегося у стен крепости. Марк Юлиан с нетерпением ждал, когда чтец, молодой грек, закончит, наконец, чтение многочисленных эпиграмм, присланных преторианским префектом из Рима и показавшихся Домициану оскорбительными, а значит предательскими. Каждый день с императорской почтой ему доставляли множество таких язвительных стишков, расхаживающих по Риму. Все они были анонимными, но их знал почти каждый горожанин. Слушать вечера напролет эти бесчестящие его сочинения стало для Домициана необходимым ритуалом, он тщательно собирал все эпиграммы и хранил их в позолоченном ларце. Те, которые они слушали сегодня, относились, по определению самого Домициана, к жанру «историй про мух», потому что обыгрывали распространенные слухи о том, что Император провел первый год своего правления, закрывшись один в комнате и ничего не делая по существу, а только увлеченно охотясь за мухами и насаживая их на острый стиль[2].

Молодой чтец приготовился читать уже десятую из четырнадцати эпиграмм, доставленных сегодня утренней почтой.

— «Други, скажите, зачем Александр двинулся в спешке на север?» — с выражением начал читать он, но в его звучном красивом голосе чувствовалось напряжение — молодой человек терпеть не мог эту обязанность. — «Мух ему южных неужто на стало хватать?»

Домициан окаменел, уставившись неподвижным взором в противоположную стену. Однако он не отдал распоряжение прекратить чтение. Юноша, со страхом бросив взгляд на Императора, смущенно откашлялся и продолжал чтение.

— «Други мои, вы, наверное, слышали, наш Александр в военном походе?» — читал грек, и на верхней губе его пухлого, как у девушки, рта выступили капельки пота. — «Но не страшатся его дикари, зато мухи покинули земли те в страхе».

Домициан издал звук, похожий на рычание разъяренного кабана. Лицо его начало багроветь.

— Хватит! — прохрипел он сдавленным голосом. — Убирайся вон!

Юноша моментально кинулся к двери.

— Погоди! — остановил его Домициан. — Оставь это здесь!

Чтец поставил на стол золоченый ларец с такой стремительностью, как будто он жег ему руки. И поспешил уйти.

Домициан потряс одним из свитков перед лицом Марка Юлиана.

— Почему не могут поймать авторов этих возмутительных стишков? Теперь, если даже я отыщу и накажу человека, первым сочинившего эту гнусную историю про мух, слухи и стишки будут продолжать ходить по городу, обрастая все новыми подробностями. Все это началось после того, как один проситель застал меня погруженным в глубокую скорбь по поводу смерти моего любимого брата… и тогда он действительно увидел, как я совершенно бессознательно наколол на стиль одну или две мухи. И вот из этого факта досужие остроумцы сочинили целую историю, выставляющую меня дураком и безумцем! — Домициан бросил тяжелый взгляд на Марка Юлиана, требуя от него сочувствия. — Ну что скажешь?

— Я не высказывал своих суждений по этому поводу, поскольку прежде не слышал этих эпиграмм, — довольно холодно ответил Марк Юлиан, — теперь же, когда ты дал мне возможность познакомиться с ними, я должен — как мне ни тяжело — сказать…

— Я вижу, что ты продолжаешь считать свою дерзость своеобразным лекарством для меня! — перебил его Домициан, наливая себе полную чашу неразбавленного вина, и тут же с удивительной быстротой поменял тему разговора, заговорив вдруг плаксивым голосом, как бы пытаясь вызвать жалость к себе. — Здесь враги почему-то все медлят, дома враги нагло атакуют! Нет, я покончу со всем этим, клянусь, я наведу порядок!

— Если ты хочешь положить конец злословью, не обращай на него внимания. Злые языки постоянно насмехались и над твоим отцом, называя его скупердяем прямо в лицо. Но разве он расправился хотя бы с одним из них? Нет, он был достаточно мудр для того, чтобы просто посмеяться над этим. Даже после его смерти ходила шутка о том, что он будто бы распорядился выбросить свое тело в Тибр, поскольку ему было жалко денег на собственные похороны…

— Все это верно, конечно, но… но это совсем другой случай.

— Почему ты так думаешь?

Домициан помолчал, на лице его отразились задумчивость и нерешительность.

— Я не могу дать тебе разумный ответ, просто я чувствую огромную разницу между шутками, ходившими о моем отце, и этими стишками. Над отцом посмеивались добродушно, в стиле древних. А надо мной издеваются, осыпая колкостями, похожими на удар кинжала исподтишка.

— Хочешь знать мое мнение на этот счет? Тогда слушай: ты не в ладах сам с собой и видишь свою внутреннюю борьбу, как отражение в зеркале, в поступках других людей. Ты глух к похвалам, а слышишь только насмешки и улавливаешь издевки над собой. Ты воспринимаешь своим обостренным слухом то, чего не слышит никто из окружающих.

Домициан взглянул на Марка Юлиана растерянно, как лунатик, наткнувшийся лбом на стену и внезапно проснувшийся.

— Что такое ты говоришь? Повтори еще раз!

— Я говорю… что все это всего лишь наваждение твоего собственного больного разума. Ты же знаешь философское учение о том, что вся жизнь человека представляет собой сон души, в котором он ведет спор со своей тенью; это учение разрабатывает одна из александрийских школ… правда, я не помню имя основателя этой школы.

— Значит, ко всем моим бедам прибавляется еще и эта напасть, — горько запричитал Домициан, склоняясь над своей чашей с вином. — Мои любовницы обрекли меня на муки, одна из них пытается забеременеть от меня, думая тем самым завладеть всеми моими чувствами, другая постоянно плачет, изматывая себя приступами ревности и угрожая отравиться. Так что мой врач втайне от них вынужден добавлять в еду одной — противозачаточное зелье, а другой — снадобье, нейтрализующее действие яда. А теперь еще начали распространяться слухи, что мою флегматичную, но непредсказуемую жену застали в спальне не только под ворохом одеял, но и под актером пантомимы Парисом! Скажи мне, как ты управляешься со своими женщинами? Я ни разу в жизни не слышал твоих жалоб.

Этот вопрос застал Марка Юлиана врасплох, и он ощутил сосущую пустоту под ложечкой. Его женщины? Их было немного, среди них благородные матроны и вольноотпущенницы. Он не давал им завладеть своей душой, хотя, может быть, это было и неправильно, во всяком случае Марк Юлиан часто ощущал тоску по душевному теплу. Но он не позволял себе сближаться с женщинами, поскольку всегда чувствовал близкое дыхание смерти, ведя опасную игру с Домицианом. Марк Юлиан стряхнул с себя оцепенение: он не хотел говорить с Императором на подобные темы.

— Относительно некоторых вопросов у меня до сих пор не сформировалось какого-либо определенного мнения, — ровным голосом ответил Марк Юлиан, всеми силами стараясь подавить то раздражение, которое вызвали у него слова Императора. — Поэтому я ничего не могу тебе сказать по столь щекотливому поводу. — И Марк Юлиан холодно взглянул в глаза Домициана. — Итак, я говорил с тобой о наваждении, об иллюзиях, которые рождает наше собственное воображение. Многое в жизни является такой иллюзией. Хотя многое в жизни и не является ею. Например, совершенно реальна смерть Юния Тертулла.

Воцарилась напряженная взрывоопасная тишина. Домициан глядел на Марка Юлиана затуманенным взором, не выдавая своих чувств.

— Вознесем за это благодарность мудрой Минерве, — негромко произнес он.

— Но ты должен знать, что Тертулл был достаточно умным человеком, и он не стал бы носить с собой повсюду такой опасный документ. Все это подстроено твоим доносчиком.

— Правда? — спросил Домициан, насмешливо вскинув бровь. — Многие верные мне подданные, обладающие острым умом, вовсе так не думают. А ты, Марк Юлиан, причисляешь себя к верноподданным гражданам?

Марк Юлиан не хотел оправдываться, проявляя тем самым свою слабость.

— Человеку очень трудно противостоять нападкам глупцов. Тертулл никогда не умел выступать с публичными речами, направленными против высоких персон, — это было совершенно не в его натуре.

Вместо ответа Домициан вынул одно из писем, которое пришло сегодня с дневной почтой, оно было написано собственноручно префектом гвардии. Император развернул его на полированной каменной столешнице.

— Я хочу, чтобы ты понял, Марк. Меня не волнует, поймут ли меня другие, но ты должен понять, — от тона, которым были сказаны эти слова, у Марка сжалось все внутри. Он заметил по выразительной интонации Домициана, что тот пытается убедить не столько его, сколько самого себя. «Возможно, он хочет уверить себя в том, что все еще находится целиком и полностью под моим влиянием, хотя это влияние, похоже, начало слабеть, — думал Марк. — И недалек тот день, когда мое слово ничего уже не будет значить для него».

— Это конфиденциальное письмо. Прочитай его.

Закончив чтение, Марк Юлиан сказал с прежней твердостью:

— Я не могу поверить в это.

Письмо обвиняло Тертулла в том, что он пытался подкупить преторианскую гвардию через одного из центурионов, обещая гвардейцам увеличить жалование вдвое, если они поддержат его попытку провозгласить себя Императором.

— Могу предположить, что центурион, через которого Тертулл якобы пытался купить гвардейцев, так или иначе связан с Вейенто — он его родственник, сторонник или любовник.

По выражению лица Домициана Марк Юлиан догадался, что попал в точку.

— Пусть даже так, но дело ведь не в этом. Сам Вейенто совершенно нечестолюбив.

— Неправда. Если бы он мог, он давно бы занял твое место.

— Два драчливых петуха, вот вы кто.

— Не надо оскорблять меня. Ты же помнишь, что он пытался убить меня, выдвинув несправедливое обвинение, а я сумел повернуть судебный процесс против него же самого. Не я зачинщик нашей вражды. Ты не должен больше слушать его. Вейенто обманул тебя — и подтолкнул невинного человека к самоубийству.

Неожиданно взгляд Домициана заволокли слезы, которые казались искренними. В этот момент он был похож на человека, раскаивающегося в своих поступках и страдающего от своей неправоты. Марк Юлиан поймал себя на мысли о том, что хочет верить Домициану, но он хорошо знал — Император искусный актер, мастерство притворства которого заметно выросло за последнее время.

— Ты меня принимаешь не за того человека, — проговорил Домициан голосом, полным стыда и раскаянья. — У нас полностью отсутствует взаимопонимание, а с этим трудно мириться.

И он усмехнулся, насмешливо глядя на Марка Юлиана, у которого от его ухмылки холодок пробежал по спине.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я не мешал тебе и отошел в сторону, освободив место у кормила власти?

— О боги! На минуту я подумал, что в тебе возобладали разум и сострадание.

— Нет, ты, конечно, с удовольствием управлял бы мной по своей воле, если бы только мог. Но ты не можешь, как не могут и все остальные, тебе подобные, которые ежедневно плещутся в ванне, вспоминая смерть Сенеки, вскрывшего там себе вены. Но я научу тебя тому, как усыпить подозрительность моей натуры, раз уж ты не умеешь жить, не вмешиваясь в чужие дела. У меня есть для тебя поручение, которое я не могу доверить никому другому.

— Однако, что бы я ни сделал, все равно я не смогу усыпить твою подозрительность, — попробовал возразить Марк Юлиан, но Домициан пропустил его слова мимо ушей.

— Я хочу, чтобы завтра ты выехал в расположение военного лагеря Восьмого легиона. Официальной целью твоей поездки будет инспектирование новых баллист, — Марк Юлиан был известным авторитетом в области военной техники, он написал даже руководство по использованию в бою военных орудий; основываясь на его теориях, военные инженеры, по распоряжению Домициана, построили новый вид катапульт, имевших более значительный радиус обстрела, чем предыдущие образцы.

— Но истинной целью твоей поездки в лагерь, — продолжал Домициан, устремив тяжелый взгляд на Марка Юлиана, — будет наблюдение за поведением Регула. Он теперь превратился в командира, которого просто боготворят его солдаты…

Марк Юлиан испытал сильное разочарование, получив подобное задание. «Да, теперь я вижу, он совсем не изменился. Только припрешь его в угол доводами разума, как он тут же уходит от тебя и появляется снова, надев какую-нибудь новую маску. Я потерпел очередное сокрушительное поражение», — думал удрученный Марк.

— Я читаю все твои мысли, успокойся, речь идет совсем о другом, — продолжал Домициан. — Я получил ряд достоверных сообщений о том, что этот Регул накапливает оружие в одной заброшенной хаттской крепости, расположенной в горах над его военным лагерем. Эта хитрая ловкая бестия, похожая на скользкую коварную змею, вполне способна обратить тайком накопленное оружие против меня. Ты умеешь читать в человеческих душах лучше, чем все, кого я знаю. Понаблюдай за ним. Я хочу, чтобы ты тщательно осмотрел весь его лагерь, а также наведался в ту старую крепость.

— Предупреждаю тебя, что я не гожусь на роль доносчика.

— Неужели ты испугался, что хатты нападут на военный лагерь в то время, когда ты будешь там? Нет, никогда не поверю. Этого не может быть после того, как — я слышал — ты творил чудеса храбрости в северной Африке.

— Дело не в страхе, просто я думаю, что правда не понравится тебе, покажется слишком скучной. Ведь раскрытие заговора — вещь более увлекательная, чем сообщение о том, что никакого заговора нет и не было.

— Ну что ж, рискни в очередной раз наскучить мне своей правдой. Тебе не привыкать к этому.

Домициан позвонил в серебряный колокольчик, призывая одного из своих слуг. Неразбавленное вино слишком ударило ему в голову, и теперь он не мог подняться на ноги без посторонней помощи. За последнее время его крепко сбитая фигура обросла складками жира, и теперь необходимо было не менее двух слуг для того, чтобы поддержать его отяжелевшее тело.

Марк Юлиан был удивлен, что Домициан забыл свой ларец с эпиграммами: он действительно выпил лишнего. Марку показалось, что, взглянув на них еще раз, он может получить кое-какие важные сведения для себя или для тех, кто был под его покровительством. Может быть, в этих документах упоминается имя его друзей или клиентов, или имя автора, которого он мог бы предупредить о грозящей опасности.

— Господин мой, — обратился Марк Юлиан к удаляющемуся Домициану, опирающемуся на двух слуг, которые чуть не столкнулись с третьим, входившим в это время в комнату с сушеными фигами и миндалем на серебряном подносе, — можно я возьму эти сочинения и посмотрю их на досуге? Они, конечно, имеют такое же отношение к поэзии, как собачий помет к приготовлению пищи, но мне необходимо более подробно познакомиться со всей этой гнусностью.

— Только не забудь вернуть их мне, — отозвался Домициан, не скрывая своей радости от того, что, по его мнению, Марк Юлиан теперь в полной мере убедится в мерзкой сути стишков, которые ему приходилось терпеть. — Я надеюсь когда-нибудь своими глазами увидеть, как авторы будут жрать этот самый собачий помет.

* * *

Вернувшись в свои покои, Марк Юлиан до поздней ночи читал эпиграммы, заметив в конце концов, что Домициан собирал и хранил подобные сочинения со дня своего восшествия на трон. Он уже собирался ложиться спать, когда его взгляд привлекло начало одного из двухсот собранных в ларце свитков.

Этот свиток, написанный несколько лет назад, был исчерчен глубокими вмятинами, оставленными острием тростникового или гусиного пера. Похоже, Домициан писал какое-то срочное письмо или записку на очень тонком плохого качества папирусе, подложив под него этот свиток, на котором и остались следы. Марк Юлиан не сомневался в том, кто именно писал это письмо, почерк Домициана был слишком узнаваем. Заинтригованный, он стал пристально всматриваться в бесцветные буквы, выдавленные кончиком пера. Домициан написал слова: «Это наверняка…», а затем следовал список из шести имен, написанный сокращенно.

Когда он разобрал буквы третьего имени — «Терт», у него сжалось сердце. Марк Юлиан быстро зажег еще несколько ламп, чтобы лучше видеть. Затем он натер бумагу угольной пылью, на которой отчетливо проступили выдавленные буквы. Конечно, тем самым он испортил свиток, но Марк Юлиан от всей души надеялся, что пройдет немало времени, прежде чем Домициан заметит пропажу, и, таким образом, возможно, не свяжет кражу именно с ним, Марком Юлианом. Если же Император сразу же обнаружит пропажу, сообразительность Марка Юлиана поможет ему объяснить исчезновение рукописи.

В начале списка стояли два имени — это были имена Фабиана и Серена, смерть которых всегда казалась Марку Юлиану очень подозрительной. За ними следовало имя Тертулла.

То, что все три человека, открывшие таинственный список, были мертвы, не могло быть простым совпадением. И тем не менее несколько долгих минут Марк Юлиан боролся сам с собой, не желая делать напрашивающиеся выводы. Но в конце концов он не мог не признать, что перед ним обрывок письма, направленного какому-то тайному сообщнику — возможно, Вейенто или кому-нибудь из гвардейцев — с перечислением имен тех людей, которые должны умереть.

Внезапно Марк Юлиан почувствовал твердую уверенность в том, что не Вейенто, а сам Домициан затеял дело, в результате которого Тертулла обвинили в измене. Марк Юлиан живо представил себе тех безымянных помощников из простолюдинов, которых сообщник Императора мог подрядить на такое дело. Без сомнения, один из подручных, протиснувшись в толпе к Тертуллу, мог сунуть ему под одежду речь, составленную якобы им самим против Домициана. Через несколько минут после этого гвардейцы могли остановить Тертулла и, обыскав его, легко найти порочащий документ в складках тоги.

Два следующих слова были написаны очень неразборчиво. А последним стояло имя «Сатур», и снова сердце Марка Юлиана сжала ледяная рука ужаса. Сатурнин. Кто еще?

Мир потонул для него в море печали и страха Перед ним лежало неоспоримое доказательство предательской сущности Домициана. Марк Юлиан ужаснулся, сопоставив такие как будто искренние, чистосердечные признания собственной вины Императора с вот этим бесстыдным документом, свидетельствующим об умышленном убийстве шести человек. Это было непостижимо! Как могли уживаться в одной голове, в одной душе столь противоречивые мысли и чувства?

Этого человека надо было остановить. Пусть даже силой.

«Мы должны остановить его, иначе очередь в этом чудовищном списке дойдет и до нас, — думал Марк Юлиан. — Но зачем я взваливаю себе на плечи новое тяжкое бремя? Такое дело не по силам даже более влиятельным людям, стоящим у власти. Я не смогу обойтись без помощи единомышленников — но если я доверюсь ненадежному человеку, я погибну. Кроме того, такая задача невыполнима без поддержки Сената и преторианской гвардии. Но самое важное заключается в том, что мы не сможем ничего предпринять без утверждения наследника престола, причем такого, которого приветствовали бы единодушно и Сенат, и армия, и народ. Иначе вновь повторятся все те ужасы, которые повлекло за собой падение Нерона, и мир снова погрузится в пучину гражданской войны. Мне срочно надо начинать вербовать себе сторонников».

Марк Юлиан взволнованно ходил из угла в угол по просторному кабинету. Внезапно он остановился перед мраморным бюстом своего отца, который он привез с собой из Рима. Этой ночью казавшееся встревоженным мраморное лицо Сенатора, человека при жизни благонамеренного, не вселяло в душу Марка обычного успокоения. Старик, казалось, посмеивался над самонадеянностью сына, намеревавшегося обуздать тирана силой разума. Голову бюста все еще украшал уже засохший венок из полевых цветов, которым сын почтил память отца в день его рождения. Марк Юлиан осторожно снял венок и подобрал упавшие коричневые лепестки. Внезапно он вспомнил слова отца, сказанные ему много лет назад, в тот день, когда оба они вновь обрели друг друга после долгой разлуки: «Учись быть покорным… или ты погибнешь»

«Прости меня. Я всегда знал, что не смогу выполнить твой завет…»

Марк Юлиан невольно тронул амулет со священной землей, висевший у него на шее. Эта священная земля вернула когда-то ему отца. Держа в руке кожаный мешочек, Марк Юлиан задумчиво взглянул на пламя бронзовой лампы и сразу же ощутил необычный прилив сил и спокойствие, обретя ясность ума. Он заметил, что между двумя первыми смертями прошел целый год. Похоже, Домициан не спешил. Значит, у Марка Юлиана будет достаточно времени для того, чтобы составить план действий.

«Сейчас я нахожусь на границе мрака и света, пытаясь остановить безумца, действующего по не известным мне правилам игры — он одной рукой подписывает разумные законопроекты, а другой исподтишка совершает подлые убийства. Это ты, Домициан, взвалил мне на плечи столь тяжкое бремя. Ты — мой друг и кровавый тиран. Ты, который не сдержал ни одного данного мне обещания. Я думал, что смогу смягчить твои удары. И поначалу казалось, что у меня это выходит, но твои удары становятся все жестче, все подлее, так что вскоре я уже не мог увертываться от них. Отныне же я совершенно ясно вижу свой долг. Мне не остается ничего другого, как только пойти на твое убийство. Ты сам лишил меня выбора. Рано или поздно я расправлюсь с тобой. Я исполню долг, клянусь прахом отца!»

Глава 24

На следующий день в сопровождении десяти всадников Марк Юлиан переправился через Рейн и галопом поскакал по прямой, как стрела, дороге, проложенной Восьмым легионом, к боевой линии на северо-востоке. Цокот копыт подстегивал его нетерпение, а мысли забегали далеко вперед, обгоняя резвых лошадей, когда он размышлял, кого бы ему привлечь в первые помощники из числа способных проделать вместе с ним огромную работу по организации заговора. Однако через полчаса Марк Юлиан почувствовал успокоение Сказалось умиротворяющее воздействие тишины первозданного леса, которая окутывала всадников со всех сторон. Она спутала стройную логику мыслей и разворошила в нем старые мечты. Он словно вступил в союз с этой землей против собственного народа.

Девственная природа вокруг казалась траурной, будто оплакивала чью-то гибель. Пологие склоны невысоких холмов были одеты клубами тумана, а пелена неба между вершинами высоких деревьев блистала гордой, загадочной красотой. Стройные ели и сосны жалобно протягивали ему свои ветви, как бы стараясь изо всех сил обратить на себя его внимание. И опять у Марка возникло это навязчивое, зыбкое, как стелющийся над землей белесый туман, ощущение, что кто-то или что-то нуждается в его защите.

Когда их лошади уже изрядно устали и покрылись пеной, дорога резко раздвинулась. Справа показался прямоугольник из рвов и земляных валов, по верхней кромке которых шел частокол. Это был временный лагерь, разбивавшийся после каждого дневного перехода. Внутри укреплений взору Марка предстали аккуратные, ровные ряды палаток из козьих шкур, а в центре стоял большой шатер полководца. Сверху виднелся помост из бревен, увенчанный копной сена, которую зажигали в случае опасности.

Впереди слышались резкие повелительные выкрики, стук топоров, шум падающих деревьев. Всадники миновали повозки, запряженные мулами, на которых лежали инструменты для нарезания дерна, и вереницы солдат, несущих корзины с землей. Наконец, дорога кончилась, и перед отрядом Марка сплошной стеной встал лес, в котором сосны упирались своими вершинами прямо в небо. Здесь под командой двадцати четырех конных центурионов трудилась примерно треть Восьмого легиона — две тысячи человек. Работать им приходилось в полном вооружении, с висевшими на груди шлемами. Одни валили деревья, другие присматривали за повозками с поклажей. Отработавшая смена отдыхала, а в это время другая часть легионеров таскала обрубленные сучья, складывая их в завалы вдоль дороги высотой в рост человека. Они должны защищать легион от неожиданного нападения. Отряды всадников, приданных легиону, прочесывали находящиеся впереди участки леса в поисках возможной вражеской засады, исследуя попутно рельеф местности.

Откуда-то доносилось журчание лесного ручья. Работа шла быстро. В собранности и четкости действий легионеров чувствовалось, что они ощущали близкую опасность. Всем казалось, что в воздухе вот-вот засверкают молнии.

Марк Юлиан вдруг подумал, что находится на краю света. Хатты еще не показались, но чувствовалось, что враг близко и выжидает, наблюдая за ними. Марк Юлиан понимал, что у Домициана была еще одна невысказанная причина, по которой он послал его сюда. Император хотел, чтобы Марк своими глазами видел его успех: огромные пространства чужой земли, завоеванные в очень короткий срок благодаря совершенству его стратегии.

Валерий Фест, первый центурион легиона, подъехав к Марку, поприветствовал его. Это был суровый, молчаливый ветеран, побывавший во многих сражениях. Всем своим видом он излучал одновременно доброжелательность и непоколебимость. Ему было уже далеко за сорок, и волосы его тронула седина. Казалось, прибытие такой важной персоны, как посланец самого Императора, вовсе не беспокоило его. Марк Юлиан быстро осмотрел лагерь, задержавшись у катапульт различного размера и предназначения, установленных на повозках. Регулий, начальник легиона, к которому Домициан относился с сильным подозрением, не был готов приветствовать Марка, отговорившись наскоро придуманным предлогом. Но тот уже заметил венки, валявшиеся на земле, а также и другие признаки недавнего празднества. Возможно, отмечали день рождения одного из трибунов или центурионов. Марк Юлиан догадался, что Регулий страдает от похмелья и отлеживается в тихом полумраке своей палатки. Впрочем, такие мелочи мало занимали его. Когда же он поинтересовался, почему на месте не оказалось четырех когорт, ему сказали, что они посланы в помощь Одиннадцатому легиону Клавдия, который вел параллельную штурмовую дорогу в пяти милях западнее. У них случилась значительная задержка из-за оползня. Похоже, что все было сделано, как того требовал устав — по специальному разрешению, оформленному письменным приказом. В общем, Марку не удалось обнаружить каких-либо серьезных нарушений, все выглядело должным образом, но Марк понимал, что в этом трудно будет убедить Домициана.

Напоследок Марк пожелал, чтобы ему показали укрепления местных германцев. Для этого ему и Валерию Фесту пришлось около четверти мили пробираться через лесную чащобу и заросли кустарника, прежде чем они заметили впереди крепость хаттов — потемневшее сооружение, почти заросшее соснами, которое как бы с укором взирало на них с гребня Тавнских гор.

Внезапно Марка охватил ужас. Кристально чистый воздух обострил его восприятие, и он осознал, что это было не просто логово врага-получеловека, а место, где произошла грозная и жестокая трагедия.

— Ее взяли без боя? — спросил Марк Юлиан и поймал себя на том, что говорит слишком тихо, словно находится у могилы.

— Вряд ли это можно было назвать боем, — ответил Фест, изумленный как вопросом, так и поведением Марка, но не подавший вида. — Нам пришлось выкурить отсюда и уничтожить несколько десятков женщин с детьми, вот и все.

Марк Юлиан резко повернул лошадь.

— Я сейчас вернусь. Мне хочется поближе взглянуть на это место.

— Ты хочешь отправиться один? — в глазах Феста появилось выражение крайней тревоги. — Но это же неразумно! Я не могу гарантировать твою безопасность.

— Значит, я ее сам себе гарантирую.

Прежде, чем первый центурион успел возразить ему, Марк Юлиан пустил лошадь легким галопом и стал взбираться по узкой тропинке, извивавшейся среди молодого сосняка. Тропинка вела прямо к воротам этой маленькой крепости. Ему уже не было страшно, и он не смог бы объяснить, почему. Казалось, что его мысли каким-то сверхъестественным образом перемешались с мыслями врага, словно они обрели способность передаваться друг другу на расстоянии. Непонятно почему, Марк вдруг потрогал тогу в том месте, где под ней висел амулет с землей. Ему не давало покоя ощущение, что будто именно эта дорогая реликвия привела его сюда.

Марк чувствовал, что он будто бы поднялся в иной мир, старый, добрый, все понимающий, чья мудрость заключалась в терпении, накопленном им за тысячи лет. В воздухе, где-то совсем рядом, витал дух покровительницы этих мест, которая представлялась Марку старой колдуньей с молодым лицом и печальными водянистыми глазами. Ее всклокоченные травянистые волосы никогда не знавали расчески, а тело состояло из земли и холодного, вселяющего дрожь воздуха. Ее одеждой был ветер, задувавший со всех сторон и толкавший незваного гостя то туда, то сюда. В ветре же скрывалась и ее пылкая душа, которая заставляла поверхность воды играть волнами, которая врывалась в неведомые долины, поднимала ввысь лебедей, уносила пепел сожженных мертвецов, торопила дождь. Этот ветер дул привольно, в нем не было запаха городской гнили. Большой ястреб стремительно взвился ввысь из-за частокола и стал, быстро снижаясь и изредка делая взмахи крыльями, приближаться к Марку Юлиану, впечатлительная натура которого восприняла эту птицу неким часовым-хранителем, посланным местными богами узнать о том, кто нарушил их покой. Он почувствовал, что покровительница здешних мест приняла его.

Когда он подъехал поближе, то заметил, что частокол в одном месте завалился и повис, словно кусок мяса, вырезанный лентой вместе с ребрами из бока какого-то гигантского животного. Ворота были почти сожжены. Боевые тараны легионеров как правило оказывались бессильными против стен и ворот подобных укреплений, располагавшихся на возвышенности в этих северных лесах. Это происходило из-за их упругости, обеспечивающей устойчивость к сокрушительным ударам тяжелых таранов. Изнутри, словно из птичника, доносилось хлопание многих сотен крыльев — это из разбитых закромов неподалеку от ворот высыпалось зерно, и птицы всевозможных пород слетались сюда на нежданное пиршество.

Марк подумал о том, что мертвые, как всегда, питают живых. Он почувствовал, что оказался не во вражеском укреплении, а в храме загадок и чудес, очень старом, словно возникшем из-под земли на границе жизни и смерти. В поисках тайн люди всегда стремятся под землю или в горы, потому что в царящей там тишине отчетливо слышно шуршание духов.

Он проехал на лошади через довольно узкие ворота, почти физически ощущая присутствие в лесном воздухе чужой боли, той самой, которую чувствовали в свой последний смертный час женщины и дети, застигнутые в крепости врагом.

За полуразрушенными стенами, в молчаливой дымке виднелась череда холмов. Он не увидел там врага, вооруженного до зубов, да и не ожидал увидеть. Но у Домициана здесь был еще худший враг: сама природа, упрямо исторгавшая из себя все новую и новую растительность, которая никогда не покорится земным владыкам.

Наметанным взглядом Марк оценил качество сооружений, с грустью признав, что они скорее похожи на творения каких-то диких животных, а вовсе не людей. Их скорее можно было сравнить с птичьим гнездом или домиком бобра. Рядом с закромами был колодец, но инженеры Восьмого легиона осушили его, выкопав отводную канаву. Земля вблизи колодца была плотно утоптана — очевидно, там водили ритуальные хороводы. Ветер изменил направление, и на Марка Юлиана повеяло страшной вонью. Он взглянул на шалаш из жердей, находившийся в углу крепости, и увидел, как лучи солнца, пробивавшиеся сквозь широкие щели, освещали кучу трупов. Там лежали три женщины, младенец и мальчик постарше. Все они умерли, цепляясь друг за друга.

Потрясенный Марк Юлиан подумал, что человек никогда не сможет хладнокровно воспринимать такое зрелище. Нельзя безучастно смотреть в эти лица и видеть безграничный страх, сковавший навсегда их черты, на закоченевшую белую руку матери, обхватившую свое дитя в попытке спасти его. Кровь уже почернела, глаза мертвецов были открыты. Он с трудом поборол желание закрыть глаза младенцу, чтобы они не взирали на эту ужасную картину. Глиняный горшок, край которого все еще сжимала рука одной из женщин, да бочарная клепка — вот все оружие, которое было в распоряжении этих людей и оказавшееся бесполезным против коротких острых мечей легионеров, которыми они вспороли животы своим жертвам.

Зрелище было настолько отвратительным, что его охватила дрожь, и он чуть было не рухнул на колени. Волна тошноты подступила к горлу.

Большинство мужчин назвали бы это малодушием. На самом же деле это знание, которое висит на человеке как проклятие. Знание того, что о нем думают не как о человеке, а как о вещи, пригодной лишь для работы или убийства.

У Марка Юлиана появилось желание не покидать это место. Здесь он мог позволить жизни течь и развиваться свободно, пока ему не удастся найти секрет ее источника. В таком месте он мог жить так, как должны были жить человеческие создания с момента своего появления на земле, а не замурованным за стенами, покрытыми плесенью книг, раз за разом переписываемых людьми, никогда не видевшими того, что в них написано…

Каждый зеленый листок дерева около него казался изящным томиком в своем футляре, каждая трель ветра — голосом учителя философии.

Внезапно его лошадь навострила уши. Он вдруг с удивлением обнаружил, что слышит иные звуки — быстрые осторожные шорохи, приближавшиеся из глубины соснового леса с северной стороны. К месту, где находился Марк, легкими шагами приближались быстрые создания, напоминающие хищных животных. Девственный покой, только что окружавший его, словно по мановению волшебной палочки, превратился в кошмар. Лес ожил фигурами врагов.

Хатты атаковали. Марк Юлиан испустил проклятье, поняв, что попал в ловушку. Затем он спрыгнул с коня, разнуздал его и, ударив по крупу, пустил животное в галоп. Он понимал, что конская сбруя римского образца сразу бы выдала его присутствие. Затем Марк со всех ног бросился к вышке и, держа кинжал в зубах, быстро взобрался на площадку для часового. Там он лег плашмя. С одной стороны от глаз врага его прикрывал частокол, а с другой — полуразрушенный амбар с зерном. Через проломы в частоколе Марку хорошо был виден весь лагерь римлян внизу и хвойный лес на востоке.

Воздух огласился гортанными боевыми выкриками, вырвавшимися из сотен глоток. Сначала слышался низкий угрожающий рев, который вскоре перешел в свирепый крик, напоминающий шквал налетевшей бури.

Судя по тому, что крики раздавались совсем близко, Марк Юлиан определил, что орды дикарей сосредоточились на гребне холма и наступали широким фронтом, просачиваясь между деревьями. Разрушенная крепость находилась как раз у них на пути.

Далеко внизу в укрепленном лагере римлян послышались крики — это часовые на сторожевой башне подавали тревогу. Мгновенно весь лагерь пришел в движение. Загорелась копна сена. Загудели прямые металлические трубы и рожки манипулов, которые серией коротких, резких сигналов призывали легионеров к оружию.

Марку Юлиану показалось, что время сжалось в одну точку, которая, подобно маятнику на пути лавы, никак не может достичь крайней точки. Он словно находился на пути лавы, вытекавшей из жерла вулкана. Лес вокруг стал похож на взбаламученную воду. В просветах между деревьями мелькали сотни воинов, двигавшихся вниз по склону холма с грациозностью газелей и державших в руках причудливо раскрашенные щиты. Многие пробегали через крепость, но большая часть обтекала ее, как река обтекает препятствие. Все вражеские воины отличались большим ростом и прекрасным телосложением с мощной мускулатурой. Их длинные волосы развевались на ветру, как боевые знамена. Марк знал, что главным оружием этих людей были не примитивные копья, а яростная жажда мщения. Он мужественно противостоял страху, который, если ему дать волю, вполне мог свести с ума. Для того, чтобы такого не произошло, нужно заставить себя взирать бесстрастно на все, что происходило внизу.

Ему были слышны команды центурионов, которые они подавали хриплыми голосами и в которых слышалась тревога. Легионеры, несшие значки манипул, должны были встать в определенном порядке, чтобы воины манипул строились вокруг своих значков, образуя когорты. Сверху казалось, что кто-то ударил ногой по муравейнику, приведя в беспорядок хорошо отлаженную жизнь его обитателей, отчего они бросились в разные стороны. Однако вскоре построение было закончено, и римляне образовали компактную, монолитную массу, ощетинившуюся копьями. Повозки с легкими баллистами развернулись и изготовились к бою. На вышках загорелись факелы, передавая сигнал о помощи Одиннадцатому легиону, лагерь которого был расположен в пяти милях западнее. Этот сигнал служил вызовом вспомогательной кавалерии.

И в этот момент случилось нечто необычное. Марк сначала даже не поверил своим глазам. С полдюжины легионеров, стоявших в первой шеренге, внезапно рухнули на землю, пораженные каким-то тяжелым предметом Он приподнялся, чтобы разглядеть всю сцену получше. Что же все-таки произошло? Хатты продолжали сближаться с римлянами, но расстояние между ними было еще слишком велико для броска копья. И тут второй снаряд произвел новое опустошение в шеренгах римлян, свалив на землю еще пять солдат. Легионеры растерялись, сломали строй и стали мешать друг другу Снаряды, происхождение которых было непонятно, не давали римлянам бросать свои тяжелые копья.

Наконец, Марк догадался. Снаряды запускались из катапульты, установленной в редколесье к северу от крепости. Значит, тот слух, смахивающий больше на легенду, о том, будто бы варварам досталась катапульта, все же оказался правдой. Марк заметил место, где она располагалась, и определил дальность ее метания. Все это помогло ему сохранить присутствие духа и трезвость мышления в столь жуткой обстановке. Странно, но он почувствовал некоторую гордость за хаттов — они правильно выбрали место и время, чтобы воспользоваться этим припрятанным до поры оружием.

Варвары клином ударили по первой шеренге римлян, две силы столкнулись, и начался хаос. Над местом схватки покачивались флажки хаттов, в некоторых местах они были рядом со значками манипул. Все перемешалось. Варвары проникли в строй римлян глубоко и этим навязали свои условия боя, лишив противника его главного преимущества — сомкнутого строя. Воины бились теперь один на один.

Затем Марк стал свидетелем еще одного странного зрелища: на южном фланге сражения, где бой шел очень кучно, группа легионеров побросала свои щиты и бежала, покрыв себя позором перед своими центурионами. Было впечатление, что они бежали, увидев нечто ужасное. Но хатты подожгли повозки римлян, которые превратились в разбросанные повсюду очаги небольших пожаров, дым от которых мешал разглядеть происходящее и понять, что же могло внушить такой страх десяткам солдат и заставить их забыть о суровых наказаниях, которым подвергали трусов в римской армии.

Над побоищем раздались звуки прямых труб римлян, смешавшись с яростными боевыми выкриками, воплями раненых, стонами умирающих и лязгом мечей, напоминающим удары колокола.

Марк определил, что все это длилось меньше двух единиц времени, отмеряемых водяными часами, то есть, около часа. Вскоре он услышал звук труб, доносящийся откуда-то издали, а следом за ним топот копыт. С двух сторон на огромной скорости приближались отряды кавалерии. Жалобно затрубили бычьи рожки, возвестившие для хаттов начало отступления.

Хатты прекрасно понимали, в каком положении они окажутся, если не успеют отступить до прибытия кавалерии римлян. Их главное преимущество заключалось в неожиданности и быстроте натиска, а теперь нужно отступать в непролазные дебри, где, в отличие от врага, они знали все тропинки. Прошло совсем немного времени, и хатты, не давая римлянам опомниться, быстро оторвались от них, подобно схлынувшей волне прилива, оставляя за собой раненых и убитых.

Теперь они спотыкаясь бежали вверх по склону, с которого совсем недавно спускались вниз. Некоторые всадники направили своих лошадей по той же тропинке, по которой ехал Марк Юлиан, и которая шла прямо через разоренную крепость.

Наконец, Марк сумел разглядеть страшные последствия этого нападения. На поле боя лежало около тысячи убитых и раненых римлян и вполовину меньше хаттов. Это было удивительно, что римляне понесли такой большой урон по сравнению с варварами. Интересно, осмелится ли кто-нибудь сообщить Домициану истинные масштабы потерь?

Из земли торчал лес копий, пригвоздивших многих римлян. Даже с этого расстояния Марку Юлиану были слышны жалобные крики солдат, корчившихся в предсмертных муках.

На штурмовой дороге показались первые всадники вспомогательной кавалерии, за которыми на незначительном расстоянии следовал отряд из сотни арабских лучников. Первые хатты, издавая победные вопли, уже ворвались в крепость. Многие из них размахивали короткими римскими мечами и шлемами. Марк напрягся и приготовился подороже продать свою жизнь, понимая, что если его заметят, то за этим последует неминуемая смерть.

В этот момент, замыкая отступление хаттов, показался воин на сером коне. Марку почему-то показалось, что это была женщина. Впрочем, всадник находился еще довольно далеко и не торопился покидать поле боя. Человек на сером коне не просто уносил свои ноги, он был подобен заботливому пастуху. Часто возвращаясь назад, к отставшим товарищам, подбадривал их и прикрывал своим конем. Он словно был ответственным за них и потому уходил последним.

Марк стал раздражаться. Почему эта женщина испытывает судьбу? Арабские лучники уже приблизились на расстояние выстрела, и вот-вот туча их стрел могла наказать всадницу, выказывающую такое пренебрежение к опасности, угрожающей ее жизни.

Затем случилось то, чему поначалу отказывались верить глаза. Женщина-воин соскочила с коня и исчезла в гуще своих выбившихся из сил соплеменников. Через несколько секунд она опять появилась в поле зрения Марка, помогая идти тяжело раненому воину. С огромным усилием ей удалось водрузить этого человека на своего коня.

Арабские лучники уже неслись галопом по вырубке рядом с лагерем, огибая рвы и волчьи ямы. За ними клубились тучи пили. Они неминуемо должны были настигнуть варваров, бежавших в арьергарде. В этот момент женщина-воин вскочила на коня позади своего товарища и пустила животное в галоп. Однако уставший конь под двойным грузом начал явно отставать.

— Немезида! — тихо воскликнул Марк. — Ее же первую настигнут и убьют!

Его самого удивило, насколько близко к сердцу он воспринял драматичное положение этой воительницы, в действиях которой было видно бесхитростное и благородное сострадание.

Легенды о временах основания Рима полны рассказов о подобных поступках, но кто же может увидеть что-либо подобное в наше время?

В следующий миг Марк понял, кто эта женщина. Домициан называл ее Ауринией, а его отец — Аурианой. Так значит, она жива и вот теперь предстала перед ним собственной персоной! Тот дух, от которого Марк давным-давно черпал силы, был в ней столь же решительным, как и рассказывал отец. Но в то же время это была гарпия, хищница, питавшаяся кровью, ведьма, неистовавшая на поле битвы. Наверняка ее появление и привело к панике в рядах римлян, которую недавно наблюдал Марк и не мог объяснить.

Когда Ауриана приблизилась, он не заметил ничего колдовского в ее обличье, решительно ничего. И тогда он вздрогнул от возбуждения. Да, ничего пугающего в ней не было, но чем-то она все же отличалась от других. Чем?

Когда ее конь о трудом поднимался по склону, у Марка мелькнула мысль о том, что эта девушка станет добычей Домициана. По возбужденным крикам лучников стало ясно, что и они узнали ее. Их кони буквально стелились по земле — арабские всадники пустились наперегонки, желая во что бы то ни стало поймать ее.

«Я не могу допустить, чтобы такое отважное создание попало в его руки», — подумал Марк.

Она поднималась по той же тропинке, что и Марк. Другого пути для всадника просто не существовало. Повороты извилистой тропинки иногда скрывали ее, но вот она приблизилась настолько, что стали слышны возгласы, в ответ на которые конь поскакал чуть быстрее. Раненый начал опасно раскачиваться, рискуя свалиться на землю, его кожаная туника вся пропиталась кровью.

Лучники свернули на ту же тропу и начали подниматься по ней рядами в два человека. Их сильные, выносливые кони с каждой секундой сокращали расстояние до преследуемых. Марк подумал, что они настигнут ее за двести футов до ворот крепости.

Совершенно не заботясь о том, что его могут заметить воины хаттов, которые все еще просачивались через крепость, Марк вскочил на ноги и поспешно принялся собирать камни для метания пращой и складывать их в разбитую клеть для зерна. Им овладело страстное желание спасти Ауриану, но это означало помощь врагу, предательство, каравшееся смертной казнью. Однако Марк старался не думать о том, что угрожало ему.

Вконец уставший конь с двумя седоками миновал, наконец, узкие ворота крепости. Марк напрягся, приготовившись навалиться на полуразрушенную клеть для зерна, нависшую над проходом, и обрушить ее на головы преследователей. Он чувствовал себя охотником, который выжидал подходящий момент, чтобы броситься на приближающегося льва. Любой неверный шаг в этой игре со смертью может стать последним.

Когда Ауриана была на расстоянии всего лишь лошадиного корпуса от вышки, Марк отчетливо увидел ее лицо. На мгновение он совершенно забыл обо всем на свете. Камни высыпались из его рук. Это лицо вызвало в нем трепет, лишило памяти, и только один вопрос не давал покоя: кто же она?

«Я знаю. Я ожидал тебя, я знал, что ты придешь».

А что значат эти сумасшедшие слова?

Ему было трудно понять колдовскую притягательность ее лица, которое он видел лишь миг. Оно не только выражало цветущую женственность и тепло разума, но выглядело так, словно его владелица находилась в вечном поиске истинного значения вещей Это было лицо мудрой и вместе с тем вечно молодой сказочной хранительницы покоя этих мест. Это было свирепое и одновременно нежное лицо самой природы. Долго еще после этой встречи он размышлял над тем, что же снедает его и притягивает к ней? Возможно, все дело было в той надежде, которая была со всех сторон окружена безнадежностью, беспросветной, как сама ночь. Он знал эту надежду и жил ею.

Ее взор, полный отваги, был устремлен в первозданные леса, до которых еще не добрался топор римлянина. Гордо поднятая и слегка откинутая назад голова свидетельствовала о бесхитростных одухотворенных помыслах. Ничто в ее лице не указывало на тот страх, который неминуемо возник бы у любого человека, оказавшегося лицом к лицу со смертью. Это еще более усилило желание Марка Юлиана защитить ее.

Ауриана проскакала мимо, а он все еще стоял без движения, смутно ощущая в себе присутствие чего-то нового, некогда запрятанного в глубинах его души и вызванного образом Аурианы на поверхность.

Каким образом созерцание обреченной женщины может вселить такую надежду?

В следующую секунду тропинку заполнили ее преследователи, понукавшие коней. Они мешали друг другу и громко ругались.

Марк стряхнул с себя оцепенение и приготовился действовать. Еще раз взглянув вслед Ауриане, он принялся толкать полусгоревшую клеть, которая совершенно не поддавалась его отчаянным усилиям. Тогда он навалился на стропила всем своим весом, и деревянная конструкция, заскрипев, пришла в движение. Что-то хрустнуло и сломалось. Подгнившие дубовые балки не могли больше противостоять мощному натиску Марка, и скоро все сооружение с грохотом обрушилось в проем ворот, заполнив его бревнами, обломками балок и жердей и небольшой кучей зерна. Камни высыпались прямо под ноги разгоряченным лошадям лучников, гарцевавших перед этим невесть откуда взявшимся препятствием. Марк услышал шарканье копыт, поскальзывающихся на камнях. Речь возбужденных арабов была похожа на стрекотание стаи соек. Приникнув к щели в частоколе, он увидел толчею всадников с длинными бородами и в ярких одеждах. Все они оживленно жестикулировали, их лица еще горели жаждой погони. Один из них поднял лук и прицелился в Ауриану. Марк Юлиан приподнялся над частоколом и приготовился бросить свой кинжал в целящегося лучника. Он собирался поразить его прямо в горло. Однако бросок не состоялся. Седобородый предводитель лучников подъехал к стрелку и сердито ударил его по руке, оттягивающей тетиву. Марк Юлиан понял, что Домициан, скорее всего, отдал приказ взять эту женщину живой. Готовность убить лучника и тем самым раскрыться, спасая жизнь Аурианы, глубоко поразила его самого. Теперь он знал, насколько тесно связаны они друг с другом.

Среди всадников разгорелся ожесточенный спор о том, расчищать им завал или искать обходной путь. Наконец, они пришли к единому мнению и приступили к расчистке. Марк молился про себя, чтобы они приняли все это за дело рук варваров.

Пока лучники яростно работали, отбрасывая в сторону камни, разламывая клеть и разгребая зерно, на котором они поскальзывались, точно, пьяные, Марк увидел, как Ауриана и ее раненый спутник проскакали через задние ворота и скрылись в густом лесу, который надежно укрыл их от погони.

Он с облегчением убедился, что на этот раз дочери свободолюбивого племени удалось сохранить жизнь и свободу. Но ему было ясно и то, что это всего лишь отсрочка. Неотвратимое наступление римлян с одной стороны и херусков с другой скоро приведут к тому, что Ауриане просто некуда будет скрыться.

Марк Юлиан быстро пополз вдоль частокола. Пройдет еще несколько мгновений, и лучники проникнут внутрь крепости. Одному Валерию Фесту было известно, что он находился здесь во время нападения хаттов. Интересно, какую же взятку придется дать первому центуриону за молчание?

Послышались нетерпеливые крики — это первые лучники, наконец, преодолели препятствие и ворвались в крепость. В этот момент Марк вскарабкался на наклонившуюся часть частокола и, ухватившись за нижний сук ближайшей сосны, спрыгнул вниз. Сук не выдержал и сломался, но все же это значительно смягчило удар, который при падении с высоты в пятнадцать метром мог быть весьма болезненным.

Украдкой пробираясь вниз по склону холма, он увидел, что жизнь в лагере возвращалась к своему обычному распорядку. Так кровь начинает циркулировать в выздоравливающем теле. Укрепления в нескольких местах получили повреждения, но несколько когорт уже приступили к их устранению. Лекари склонились над ранеными, врачуя их прямо там, где тех настиг удар вражеского меча или дротика. Они извлекали из тел наконечники копий, перевязывали раны, а чтобы облегчить страдания несчастных, давали им вино и мандрагору. Некоторые легионеры плакали в предчувствии своей кончины. Легко раненые помогали собирать трупы и укладывать их на повозки.

Марк сделал большой круг, стараясь держаться подальше от лагеря, и вошел в него с противоположной стороны. Те, кто не принимал участия в отражении нападения хаттов, сейчас выбирались из самых неожиданных убежищ, и появление Марка ни у кого не вызвало подозрений. Прежде всего, он попытался отыскать Валерия Феста, в руках которого теперь находилась его жизнь. Выяснилось, что необходимость давать взятку отпала, потому что Валерий Фест погиб в бою.

Когда Марк Юлиан возвращался в крепость вместе с обозом раненых, то вдруг обнаружил, что смотрит на происходящее уже не глазами римлянина. Эта неудача Восьмого легиона для него теперь означала победу, пусть и небольшую.

У этой пустынной страны было теперь имя — Ауриана. Оно распахнуло дверь, которую уже невозможно закрыть. Эту женщину нельзя было не впустить в себя, как он это уже делал раньше с другими женщинами. Она быстро заполнила собой весь его разум.

«Моя жизнь может оборваться в любой момент, она подвергается постоянному риску. Но теперь, что бы я ни делал, я должен помнить об Ауриане».

Он знал, что утратил нечто очень ценное — душевный покой, обретенный ценой одиночества, свободой от любви и необходимости заботиться о другом человеке. Это давало независимость и порождало в душе пустоту.

«Я возношу молитвы всем богам, чтобы Домициану никогда не удалось разузнать о моих чувствах к этой женщине. Иначе он воспользуется этим и вывернет меня наизнанку».

Глава 25

Когда известие о нападении варваров дошло до Императора, он уединился в своих покоях, вынашивая злобу. Его старшим военачальникам и советникам было отказано в доступе к нему. Вместо этого Домициан приказал привести пленных, а также тех солдат и центурионов, которые находились в лагере в тот злосчастный момент. Он засыпал эту вереницу допрашиваемых бесконечными вопросами, пытаясь докопаться до истины и найти виновного. Тяжелый взгляд его глаз, полных презрения и меланхолии, производил сильное впечатление на людей, и они чувствовали себя маленькими нашкодившими детишками, представшими пред отцом семейства, вознамерившегося отвесить каждому должную порцию наказания. Слугам даже не позволили побрить Домициана и сменить тунику. И лишь одному перепуганному слуге он разрешил войти и расправить складки на одежде, чтобы скрыть пятна от вина. Той же участи подверглись все остальные. До выяснения причины поражения никому не разрешалось бриться или пользоваться банями.

После первого часа допросов он приказал казнить всех шпионов, пойманных около лагеря Восьмого легиона во время нападении варваров. Той же участи подверглись и двадцать местных жителей, которые, по утверждению Домициана, дали ему ложные показания. Все оставшиеся в живых центурионы были разжалованы. В других легионах это вызвало ропот командиров, которые знали, что точно так же можно было обвинить Восьмой легион в том, что он не способен отражать удары молний.

Все чувствовали над собой тяжесть карающей десницы Императора, поэтому тихо было в бараках рядовых легионеров, откуда доносился только стук глиняной посуды, которую мыли после ужина. Не слышно было и голосов женщин, так как даже проституткам запретили появляться в крепости.

В восьмом часу Домициану сообщили, что подтвердились прежние сведения: хаттам удалось взять в заложники трех трибунов, включая трибуна высшего ранга Новия Клара. Разгневанный Домициан после этого известия отдал приказ о казни шести центурионов той когорты, которая бросила щиты и мечи и позорно бежала при виде вооруженной женщины. Этот приказ вселил леденящий ужас в командиров всех рангов во всех легионах.

Марк Юлиан поклялся положить конец всем этим карам. Он уже пересекал двор, направляясь в резиденцию Императора и намереваясь во что бы то ни стало добиться у него аудиенции, как вдруг ему повстречался Лициний Галл, знаменитый гурман, спокойный и рассудительный Сенатор, на которого можно было положиться. Лициний Галл выполнял сейчас при Императоре роль одного из главных стратегов. Марк отвел в сторону Галла и лаконично объяснил ему суть дела, назвав поименно всех, кого должны были казнить. Он хотел посвятить во все подробности еще кого-нибудь на случай, если Домициан велит бросить его в темницу или же отправит в ссылку после конфронтации, которая неминуемо должна была произойти во время их свидания.

— Слава всем богам, что ты идешь к нему! — воскликнул Галл, когда они расходились. — Он слушает лишь тебя одного.

— Еще слишком рано благодарить меня. Даже у самого осторожного укротителя диких зверей случаются неудачные дни, когда его питомцы выходят из повиновения и могут пронзить его клыками. Завтра, если я еще буду жив и свободен, мы должны повидаться в десятом часу. У меня есть к тебе предложение. О месте встречи я сообщу через твоего слугу.

Марк Юлиан все-таки сумел добиться аудиенции у Домициана, сказав его первому секретарю, что ему удалось как следует разглядеть женщину. Он сделал ставку на повышенный интерес Домициана к Ауриане и не ошибся. Через четверть часа центурион личной гвардии провел его к Императору.

Домициан находился в главном зале крепости, где сидел, царственно развалившись под знаменами в кресле главного судьи. В этом огромном и величественном храме легионов он производил несколько несерьезное впечатление своим помятым и неухоженным видом. От недосыпания глаза его распухли. Скорее всего, обессилев от допросов, он уснул и провел ночь прямо здесь, в этом каменном кресле. И лишь огонь презрения, горевший в его глазах, говорил о том, что разум Императора бодрствует. Казалось, от него веет мраком и затхлостью, которые окутывали его, словно туман.

На полу у ног Домициана валялась разломанная катапульта, из которой хатты обстреливали Восьмой легион. Ее нашли в лесу на следующий день и притащили Императору, чтобы он мог убедиться в хитроумии врага.

При виде Марка Юлиана лицо Императора осветилось улыбкой, слабой, как зимнее солнце. Ему доставило огромное удовольствие видеть своего первого советника небритым и грязным, как и он сам.

— Итак, дружище, — сказал Домициан с тихой злобой, — я что-то не слышал о каком-либо кораблекрушении поблизости. Видимо, из всех путешественников спасся лишь ты один?

— Должен поздравить тебя с тем, что о кораблекрушении ты выразился как об очень желанной вещи, о такой, как, например, посещение бани.

— Быстро говори, в чем дело, и уходи.

— Как скажешь, — спокойно ответил Марк. — Должен сказать тебе, что оружие в крепости варваров обнаружить не удалось.

— О женщине! — Домициан рявкнул так, что в зале заметалось эхо, многократно отраженное от стен и потолка, и задрожало пламя факелов, освещающих помещение. — Из уцелевших легионеров ее не видел никто. Ты стараешься запутать меня в своей лжи.

— Вовсе нет, — Марк Юлиан терпеливо улыбнулся, словно он имел дело не с грозным Императором, а с ребенком, которого нужно было чем-то утешить, но все это время его не покидало ощущение, что он ходит по лезвию меча над пропастью, на дне которой копошатся змеи. — Я видел ее вполне отчетливо и все же остался жив.

— Лишь на время, если ты и дальше будешь вести себя с такой вызывающей дерзостью.

Император сделал знак слуге в белой одежде, стоявшему у стены, приказав подать вина и воды, так как их запасы около Домициана иссякли, затем его глаза, нехорошо засверкав, опять уставились на Марка Юлиана.

— Где ты видел ее, Юлиан? И где ты был сам?

Этого вопроса Марк Юлиан опасался больше всего. Ему было знакомо состояние человека, который подвергся судебному преследованию и, затаив дыхание, ждет приговора судьи. Он не осмелился лгать, ведь Домициану, если бы он захотел узнать подробности, ничего не стоило узнать правду. Марк остро осознавал необходимость жить. Ауриана жила, вот почему и он должен был жить дальше. Вот если бы только он мог защитить ее, окружить высокой, прочной стеной.

— Когда напали хатты, я находился в разрушенной крепости и оказался в ловушке.

Домициан насторожился, словно гончая, почуявшая дичь.

— Значит, ты стал свидетелем этого мерзкого и наглого акта саботажа.

Слуга подал свежее вино и воду. Домициан сам смешал их в серебряной амфоре, нарочито громко стукая ложкой о края, и сделал солидный глоток не позаботившись о том, чтобы угостить своего первого советника. Его глаза горели ледяным огнем.

— Кто подстроил все это? Враг? Как ты думаешь, Юлиан, дружище? — тихо произнес он. — Или твое презрение ко мне столь велико, что ты решил взять дело в свои руки? Это ты лишил меня добычи?

Марк Юлиан решил, что негодование и праведный гнев будут его лучшей защитой.

— Черная неблагодарность! — возвысив голос, гордо воскликнул он, словно произносил речь в курии. — Я подвергаюсь опасности, чтобы ты мог, наконец, решить дело с Регулом. Меня чуть было не приканчивают на месте мародеры, которые дожидались конца схватки. И вместо благодарности за все то, что мне пришлось пережить, я слышу оскорбление, достойное уст такого тирана, как Нерон, но не твоих!

Именно тогда Домициан заметил в глазах Марка Юлиана какую-то странную отчужденность.

«Или я стал слишком мнительным, — подумал Домициан, — или Юлиан в самом деле выглядит как человек, которого со мной больше ничего не связывает. Могу поклясться, что обрублена какая-то невидимая нить между нами. В его глазах спрятано такое безразличие, холоднее которого только смерть».

Домициан смутно чувствовал неладное, и это встревожило его больше, чем он готов был допустить перед самим собой. Прежде он был уверен, что Марку Юлиану от него что-то нужно — наставлять его на правильный путь, помогать принимать правильные решения, поверять ему свои мысли и добиваться их понимания. В конце концов он домогался дружбы с Императором. И вот теперь Юлиан не искал у Императора ничего. У Домициана вдруг появилось страстное желание привлечь его к себе, вернуть, заманить обратно.

Домициан внимательно всматривался в лицо Марка Юлиана и гадал, возможно ли вдохнуть новую жизнь в их безвременно погибшую дружбу.

— Итак, — сказал он, — среди бездельников и негодяев, которые мне служат, затесался один благонамеренный и достойный человек. Я аплодирую тебе. Ты доволен? А теперь расскажи мне о ней.

— Она была высокого роста и крепкого телосложения. Амазонка, если это определение тебе больше нравится. Она одержима каким-то духом, а глаза ее горели какой-то животной хитростью. Еще у нее были грязные и нечесанные каштановые волосы, свисавшие до плеч. Эти варвары ведь не знают, что такое услуги брадобрея или цирюльника.

— Так она не была красива? С лицом прекрасным, как у нимфы Эгерии, с глазами Артемиса?

Марк Юлиан молил про себя богов, чтобы смятение чувств, вызванное появлением в его жизни Аурианы, не отразилось на его лице. Он чувствовал, как его душа сжалась в комочек при одном предположении о том, что грязные, похотливые глаза Домициана будут когда-то пялиться на нее. Он как можно безразличнее пожал плечами.

— Если есть такие, кто предпочитает в женщинах массивность, грубость облика и дикость — а именно это свойственно северным красоткам — то я могу положительно ответить на этот вопрос.

— Неужели ее вид был настолько свиреп?

— Пожалуй, нет. Просто она была преисполнена решимостью.

— Что же тогда заставило тридцать солдат трусливо бежать, покрыв себя бесчестием и позором и в конце концов сложить свои головы под топором палача?

— Предрассудок, и ничего больше. Я полностью уверен в этом. Им привелось слышать о ней много всяких россказней и небылиц, вот они и увидели в ней то, чего не было на самом деле. Она не метала молнии из глаз и не изрыгала изо рта пламя.

Домициан наклонился вперед. В его глазах появился какой-то особый, нездоровый блеск.

— Ты видел, как она наносила удары мечом?

Марку Юлиану было известно об увлечении Домициана боевыми единоборствами женщин. Поговаривают, что он частенько заставлял своих наложниц сражаться один на один деревянными мечами. Юлиан почувствовал, как в горле у него образовался странный комок.

— Нет, я не видел. Она спасалась бегством от лучников и совершила благородный поступок, взяв к себе на коня тяжело раненого варвара.

И тут до Марка дошло, что он инстинктивно пытается заставить Домициана изменить свое мнение об Ауриане к лучшему — все, что угодно, лишь бы смягчить его гнев, если она все же попадет в его лапы.

— Она думала лишь о спасении своего товарища, — продолжал Марк. — Выглядела очень напуганной и целомудренной.

— Целомудренной? Вот как?

Марк Юлиан заметил, что это слово очень понравилось Домициану.

— Но ты, должно быть, ошибаешься, мой дорогой Юлиан. Ведь только создание с необузданным темпераментом могло осмелиться повергнуть мою статую.

— Каким бы темпераментом она ни обладала, эта война наверняка охладила его. Ты недооцениваешь свой успех. Я бы сказал, что ты выиграл, мой повелитель. Однако… приказ о казни центурионов необходимо отменить. Иначе ты рискуешь никогда не поймать ее.

В глазах Домициана появились яркие, опасные огоньки.

— Но почему?

— Любовь простого солдата трудно завоевать. Поэтому не бросайся ею. Ты не видишь нрав, настроение отдельно взятого человека так, как вижу его я. Твое высокое положение не позволяет тебе этого. Накажи этих людей — и Восьмой, Одиннадцатый и Четырнадцатый легионы взбунтуются. Время сейчас критическое. Их будет трудно заменить такими же привычными к северному климату людьми, и тогда война затянется еще на год. А херуски не смогут все время совершать набеги на хаттов с севера. Они не могут подвозить провизию, да и сами вынуждены жить с земли. В результате будет отсрочка, и эта женщина ускользнет от нас.

«Тебе нет нужды знать, убийца, что в любом случае Ауриана спасется. Я позабочусь об этом», — подумал Марк Юлиан про себя.

— Так вот с какой целью ты пришел на самом деле! Хитрец! Ты использовал эту Ауринию как наживку. Может быть, ты еще что-нибудь соблаговолишь приказать мне, прежде чем разрешить мне удалиться? — с издевкой произнес Домициан.

— Я хотел уйти в отставку, но ты не отпустил меня. Должен ли я теперь понимать твои слова так, что наступило время, когда я обязан оставить свой пост?

— Ты хитер и обидчив. Какое необычное сочетание качеств! — Домициан кивнул головой в сторону сломанной катапульты, захваченной у варваров, которая выглядела теперь неуклюже и безобидно. — А вот эта вещь… Есть ли там у них тот, кто смыслит в этом, и есть ли у них что-нибудь еще в этом роде?

Марк Юлиан оценивающе взглянул на катапульту, которая отличалась от известных ему разве что компактностью. Но несмотря на это она обладала солидным весом, и перемещать ее на значительные расстояния можно было только на конной повозке. Обойдя ее вокруг, он проверил ворот, при помощи которого отводился назад скользкий затвор и курок, которым затвор приводился в действие. Он осмотрел и желоб, по которому затвор скользил до самой деревянной рамы с отверстием.

— Думаю, что нет, — наконец произнес он. — Они взяли эту катапульту в надежде, что она накличет проклятия на наши головы. У всех германских племен распространено поверье, что человека можно погубить, использовав против него его же собственное оружие хотя бы один раз. Они это уже сделали. Рисковать жизнью второй раз им нет необходимости.

Домициан издал удовлетворенное ворчание, успокоенный простым и ясным объяснением Марка Юлиана. В глубине души он сам удивлялся той легкости, с какой опять впал в зависимость от своего первого советника.

— Обрати внимание на узость желоба и на ручки ворота. Судя по ним, это катапульта старого образца.

— Времен моего брата?

— Нет. Она гораздо старше. Этот тип катапульт употреблялся в Первом и Четырнадцатом легионах первые два года правления твоего отца. Это значит, они долгое время держали ее в запасе, приберегая на крайний случай. Видимо, они почувствовали свой конец, раз уж решили не прятать ее больше.

Домициан нахмурился. Безупречная логика этого рассуждения настораживала его, но опровергнуть ее он не мог, сколько ни пытался сделать это мысленно.

— Проклятая ведьма! Она все-таки заставила своих варваров извлечь катапульту из тайника! — в порыве бешенства вскричал он. — Моему отцу и брату было проще — они воевали с мужчинами, а не с помешавшимися на войне сучками. Судьба опять коварно подшутила надо мной, превратив мое правление в фарс.

— Подумай еще и над тем, что эти дикари крадут оружие лишь у того врага, который пользуется у них уважением.

При слове «уважение» глаза Домициана подобрели, и он начал успокаиваться. Марк Юлиан еще раз убедился в том, что слова являются своеобразными инструментами, тонкими и точными, и что с их помощью можно придать мыслям Императора нужный ход.

— Я бы осмелился предположить, что в случае снисходительного и милостивого обращения с ними мы могли бы надеяться на освобождение заложников, — сказал Марк Юлиан. — Убедившись в том, что мы не причиняем им вреда, германские воины, во всяком случае, многие из них, не захотят больше продолжать безнадежную борьбу и перейдут на нашу сторону.

— По правде говоря, я думал, что они сожгли пленников заживо.

— Боюсь, что твои сведения во многом устарели. Сейчас мы знаем куда больше об их нравах, обычаях и традициях, чем в дни, когда писались «Записки Цезаря о Галльской войне». Кстати, ты мог бы покопаться и в трудах моего отца, посвященных этим племенам.

— Не искушай меня! Ты же прекрасно знаешь, что работы твоего отца запрещены.

Марк Юлиан с трудом скрыл снисходительную улыбку.

— В них он рассказывает, что это племя имеет обыкновение вонзать копье пленникам в бок и вешать их на деревьях, ибо так погиб их бог войны Водан. Но мне сдается, что наши пленники живы. Варвары не могут не понимать, что их единственная надежда заключается в переговорах с нами.

— Возможно, я приму это, а возможно, и нет, — ответил Домициан, откинувшись назад и притворившись до смерти утомленным этими скучными делами, но в его желтых глазах горели издевательские, хитрые огоньки. — Насколько я изволил заметить, в последнее время ты что-то стал пренебрегать своим внешним видом. Ты должен исправиться.

— Только в том случае, если и все остальные получат разрешение пользоваться банями.

— Да пусть они сидят в воде, пока не превратятся в лягушек и не заквакают. Мне на это наплевать. Ладно, на сегодня ты уже достаточно поиздевался надо мной. Теперь уходи.

На следующий день в десятом часу Марк Юлиан ожидал Галла в одной из парилок крепостной бани, посчитав, что встреча в общественном месте на людях возбудит куда меньше подозрений. От этой встречи зависело многое. Марк Юлиан знал, что если Галл будет в его лагере, то убедить остальных будет гораздо легче. Лициний Галл был человеком, в котором сочетались сильные политические амбиции с наивной преданностью Сенату. Кроме того, он сумел сделать карьеру в этом мире и не нажить себе врагов Даже Домициан, весь организм которого, казалось, был пропитан подозрительностью, не испытывал никаких опасений насчет Галла. Уже одно его имя придало бы заговору солидный и, как ни странно это звучит, приличный характер.

В парилке было душно, клубился пар, а освещение было лишь естественное. В ее душной, полупрозрачной атмосфере Галл с трудом разглядел очертания фигуры Марка Юлиана, который сидел на мраморной скамейке с полотенцем, небрежно переброшенным через плечо, и взирал на него с олимпийским спокойствием. Галл прошествовал по выложенному черно-белой мозаикой полу, подогревавшемуся снизу специальными трубами, по которым циркулировал теплый воздух, и сел поблизости, но не рядом, чтобы их совместное присутствие здесь выглядело совершенно случайным. Опустив веки, Галл некоторое время сидел молча, всем своим видом показывая, как он наслаждается баней после столь долгого перерыва.

Из примыкающего тепидария доносилось гулкое эхо десятков голосов. Шум плескавшихся в воде легионеров так усиливался сводчатым потолком, что его вполне можно было принять за удары китового хвоста по воде.

— Отменная работа, поздравляю тебя! — сказал Галл свистящим шепотом, улыбаясь, чтобы скрыть свои страхи. — Я не знаю, что ты сказал или сделал, но ты сотворил чудо. Он отменил приказ о казни центурионов, я услышал об этом час назад.

— Мне принадлежит лишь половина заслуги, остальное случилось по милости Фортуны. А ты сделал большую глупость, придя сюда. Это вполне могло оказаться ловушкой, — слегка усмехнувшись, подшутил над своим собеседником Марк Юлиан.

Галл оцепенел от страха.

— Но… если бы это был кто-нибудь другой, а не ты… уж не хочешь ли ты сказать…

— Успокойся. Именно глупцы и нужны, чтобы осуществить мои замыслы. В здравом уме никто не отважился бы последовать за мной по дороге, на которую я предлагаю тебе вступить сейчас.

— Да уж. Я вовсе не так безрассуден, то есть, не так смел, как ты. Проклятье! Ты очень расстроил меня. Ты ведь хотел видеть меня по поводу того списка, не так ли? Похоже, что нам все равно не удастся ничего сделать. Будет хорошо, если мы успеем составить завещания до того, как нас умертвят.

— Не совсем так. Пока еще рано опускать головы и покорно плыть по воле волн. У меня, видишь ли, тоже есть свой список. И его имя в нем первое и единственное.

На несколько мгновений воцарилась напряженная тишина.

— Ты всерьез собираешься сделать то, о чем только что сказал?

— Боюсь, что да.

— Сумасшествие!

— Сумасшествием было бы сидеть сложа руки.

Галл посмотрел на него. Клубы пара то скрывали, то открывали их лица. Галл дрожал и всем своим видом выражал неприкрытый страх. Глаза чуть выкатились из орбит, а из-под черной курчавой шевелюры обильно вытекал пот, ручейками стекая по короткому мощному загривку на грудь и живот. Дыхание его стало частым и хриплым, он сделался похожим на мальчишку, попавшего в западню, расставленную хитрыми взрослыми.

— Есть ли какая-то логика в этих его чудовищных репрессиях? — спросил Галл, стряхнув, наконец, с себя оцепенение. — Или он бьет вслепую?

— Все жертвы когда-то пользовались благосклонностью Тита и получали от него щедрые дары, — вполголоса проговорил Марк Юлиан, чьи собранность и спокойствие восхищали Галла. — Тертуллий, без сомнения, был бы исключен из списка Сенаторов, оказавшись в беспросветной нищете, если бы Тит не вернул ему состояние. У Серения была настоящая орда родственников из Оплонтиса и Помпеи, у которых после извержения Везувия не осталось ничего, кроме одежды, что была на них в момент катастрофы. Тит выдал им щедрое вспомоществование из собственной казны и позаботился о том, чтобы всех их наделили землей.

— Тогда я пропал. Кто же не знает о моих щедрых подарках Титу в день его рождения? Среди тех имен в списке, которые не удалось различить, наверняка было и мое.

— У страха глаза велики, но ты не делай преждевременных заключений на этот счет. Никто из нас не может считать себя в безопасности. Однако мы располагаем неплохим противоядием — Домициан страшно боится того, что напишут о нем историки. Он одержим страхом перед правом Сената предать его память проклятию. Итак, если Юпитер не оставит нас своей милостью, у нас еще будет время выполнить свой долг Он ведь привык убивать тайком, исподтишка, а это требует определенной подготовки. Главное — не дать ему опередить нас, Первый удар должны нанести мы.

У Галла возникло ощущение, что его грудь словно пощекотали лезвием кинжала. Тишина, вдруг повисшая между ними, словно зашлась в немом вопле: «Убийство!» Впрочем это слово так и не было произнесено ни Галлом, ни Марком Юлианом. Да и зачем? Все и так было ясно. Где-то поблизости сипло прозвучал свисток.

— Все, у нас больше нет времени, мы и так заговорились, — тихо произнес Марк Юлиан, вставая со скамейки.

Галл догадался, что к ним приближался кто-то из людей Вейенто.

— Тебе нужна моя клятва верности? — едва слышно прошептал Галл.

— Твоего слова мне вполне достаточно. Я хочу лишь знать, кто со мной.

— Если я не с тобой, то с кем же? С ним? Конечно, с тобой.

Прошло несколько дней. Все это время Марк Юлиан занимался делами, выискивая прецеденты для законов, которые предполагал ввести Император. В его памяти постоянно возникал образ Аурианы, отважной сильфиды, которая словно смотрела на него из-за пыльных манускриптов и не отпускала от себя даже во сне. «Она — Архана, которая поддерживает меня, не дает мне падать духом».

Он безуспешно пытался избавиться от этого наваждения, но каждая красивая вещь заставляла его думать о ней, будь то блеск изящной золотой безделушки, грациозная поступь холеной лошади или покрытая лунным серебром поверхность реки. Даже озорная улыбка девушки из числа спутниц римских легионеров будила в нем дорогие сердцу воспоминания.

Ее образ был похож на прекрасный лик античной статуи из мрамора. Он изнывал от желания посмотреть ей прямо в глаза, но это ему никак не удавалось. Ее образ сразу же начинал тускнеть и ускользать от него, но стоило Марку отвести взгляд, как ее лицо снова дразнило его откуда-то сбоку. Казалось, Ауриана стоит рядом, и ее можно коснуться, стоит лишь протянуть руку.

«Я влюбился по уши, как самый зеленый юнец, — подумал Марк Юлиан. — И надо же было этому случиться в такой сложный момент! Я ведь уже не молод, на мне лежит тяжелая ответственность. Скажи я кому-нибудь из своих друзей об этом, меня сразу же посчитают за сумасшедшего».

Глава 26

Целый месяц войско хаттов приводило себя в порядок и отсиживалось в лесной глуши, окруженной со всех сторон болотами. Победу им пришлось отпраздновать скромно — сказалась нехватка медов. Хатты ограничились тем, что собрали все римские трофеи, добытые на поле брани, и бросили их в болотистое озеро, принеся таким образом жертву Водану. Здесь были бронзовые шлемы с гребнями из конского волоса, отделанные серебром ножны мечей, пояса с позолоченными бляхами, выпуклые кирасы, инкрустированные черным, и тяжелые военные плащи. Во время жертвоприношения Гейзар произносил заклинание, а Зигреда с подвыванием провозглашала хвалу богам.

Аурианы на торжествах не было, хотя по всеобщему мнению главная заслуга в победе принадлежала ей. Она наблюдала за весельем из кожаной палатки, принадлежавшей некогда Бальдемару. У нее здорово ныла рана на шее, куда попала арабская стрела. Эта новая боль сопровождалась небольшим ознобом.

«Нам удалось выдернуть несколько волосинок из гривы огромного бесчувственного льва, который, даже не обратив на это внимания, продолжает свой путь», — подумала она.

Ночью, когда гулянье еще было в полном разгаре, Ауриана попыталась заснуть, но не смогла. Ей все время чудилось шептание мертвецов. Она наверняка знала, что Авенахар плакала.

— Авенахар, может быть, я и не увижу тебя к концу лета, как обещала. Простишь ли ты меня, если я не появлюсь до весны, а возможно, и до следующего лета? Деций, я скучаю по тебе, как скучают по теплому плащу, по быстрому галопу в предрассветном тумане, когда земля еще прихвачена заморозком, по лишнему меховому покрывалу, наброшенному холодной ночью. Моя любовь к тебе только причиняет муки. Но канаты, связывавшие наши ладьи, обрублены, и они все дальше и дальше удаляются друг от друга. Глубокие черные воды печали и неизвестности протекают между нами, и издалека теперь хорошо видны очертания берега, на котором мы жили. Я поняла, что нашей любви недоставало того единственного, что делает ее великой и вечной, как любовь Ателинды к Бальдемару. Это наполняет мою душу отчаянием. Но зачем мне переживать и думать об этом? Ведь я посвящена богам. В какую жестокую шутку превратила мою жизнь судьба! Я хочу бороться и буду делать это, пока сохраняется хоть малейший шанс на победу. Хильда говорит, что мне суждено привести мой народ к победе, так почему же я до сих пор терплю неудачи? Я хочу, чтобы мое дитя, самое лучшее из всех, сосало материнское молоко из моей груди. И в ночной тиши, когда никто не знает об этом, я страстно желаю познать такую любовь, какой ее знавала моя мать Ателинда, даже если мне будет угрожать яма со змеями. Я слышу, как голос Херты, напоминающий блеяние тролля и кваканье лягушки, постоянно вещает о том зле, которое якобы воплощено во мне.

Ауриана часто наблюдала за тремя трибунами, взятыми в заложники. Это были первые римляне высокого ранга, которых ей довелось видеть в своей жизни. Их держали в плетеной клетке, установленной на тележке, в ожидании следующего собрания племени, которое должно было решить их судьбу. Она убедилась, что высокомерие римлян возрастало вместе с их общественным положением. По сравнению с ними Деций казался скромным ягненком. В клетке они сидели неподвижно, словно деревянные идолы, зыркая во все стороны своими глазами, хищными, словно у орлов, и изумлявшими своим бессмысленным выражением. Всем своим видом они, казалось, говорили: «Глазейте на нас, простофили, глупые, грязные скоты! Мы — пастыри ваших пастырей, хозяева ваших хозяев». К пище, которую им приносили, они даже не притронулись, а когда Ауриана попыталась объясниться с ними через переводчика, благоразумно решив не пускать в ход свой примитивный латинский, которому научил ее Деций, только чуть повернули головы, изобразив на своих лицах снисходительное отвращение, словно от нее исходил дурной запах.

Тогда Ауриана разузнала, что входило в их обычный рацион, и послала им пищу, мало отличающуюся от римских блюд — плоские лепешки из пшеничной муки, ветчину, яблоки, галльское вино. Она поступила так потому, что грубое обращение с людьми, волей случая оказавшихся в ее власти, претило ее открытой, не признающей подлости натуре.

Сыграло свою роль и то обстоятельство, что их нужно было беречь, как самую ценную военную добычу. Но пленники, несмотря на все ее старания, отказались от предложенной пищи и слабели с каждым днем. Когда состоялось собрание племени, то в пользу дальнейшего содержания пленных римлян высказалась одна лишь Ауриана.

— Хватит бессмысленных жертв! — протестовала она. — Я говорю вам, люди, что с ними следует хорошо обращаться. Ведь когда окончится война, их можно будет обменять на наших заложников, которые сейчас в плену у римлян.

Но Гейзар и Зигреда отстаивали свою точку зрения. Они считали, что эти римляне — как раз то жертвоприношение, которое умилостивит богов и принесет победу. Однако воля Аурианы возобладала, хоть и не намного. Эта победа была нелегкой и малоубедительной. Перевес ее сторонников над сторонниками немедленной казни пленных был крайне незначительным.

Когда римляне узнали о грозившей им казни и о том, что они спасены главным образом благодаря Ауриане, их отношение к ней начало меняться. Двое из трех стали принимать пищу, но самый важный среди них, которого переводчики называли Новием Кларием, остался непреклонен, хладнокровно делая ставку на свою смерть как на моральную победу над захватившими его в плен. Воины частенько собирались вокруг клетки и тыкали в пленных тупыми концами своих копий и бросали в них внутренностями овец и свиней, принесенных в жертву Водану.

Однажды терпению Аурианы пришел конец, и она, придя в ярость, разогнала мучителей и поставила у клетки охрану из пяти собственных дружинников, давая этим понять, что отныне римляне находятся под ее защитой. Молодые трибуны смотрели теперь на нее с плохо скрываемым восхищением, а вот с Новием Кларием дела обстояли гораздо хуже. Его презрение к варварам еще более усилилось. Смерть стала для него единственным средством вырваться из клетки, и к следующему полнолунию он скончался. Его иссохшее тело, больше похожее на скелет, вытащили наружу и сожгли. Ауриана восприняла это как своего рода трагедию.

Вскоре после этого Зигреда исчезла навсегда. Обстоятельства были такими, что она едва унесла ноги. Случилось страшное несчастье — в лагере хаттов разразилась эпидемия очень серьезной болезни. Заболевших охватывала сильная трясучка и озноб, после которых следовала смерть. На помощь призвали Труснельду, и та устроила очистительный костер, согласно всем священным ритуалам хаттов. Она заложила в него девять сортов дерева и добыла огонь, потерев друг о друга две палочки от самопрялки. Когда костер как следует разгорелся, больных стали быстро проносить рядом с его пламенем, от которого будто бы исходил исцеляющий жар. Но все оказалось напрасным, и умерло еще две тысячи человек. Тогда Ауриана стала ходить по палаткам и дотрагиваться до больных мечом Бальдемара. Когда и из их числа умерло пять человек, у Аурианы возникли подозрения. Она приказала помощницам Труснельды проверить тела скончавшихся. Выяснилось, что все они стали жертвами отравления. Труснельда ворвалась в палатку Зигреды и обнаружила там большие запасы тисового настоя и аконита, украденных из погреба, где хранились все лекарства племени. Собрав всех, кто там был, она объявила юную жрицу отравительницей, которая стремилась подорвать авторитет Аурианы.

Поднялся ужасный крик. Возмущение было такое, что даже Гейзар не осмелился произнести ни единого слова в защиту той, которую еще совсем недавно считали его преемницей. В конце концов ему самому пришлось принародно отречься от нее и предать проклятию, хотя и делал он это с большой неохотой. Ауриана знала об их полном единодушии, точно так же, как и сама была во всем заодно со своим отцом. Вот только ее единодушие имело под собой совсем другую основу.

Люди ополчились против Зигреды и уже было приготовились забить ее насмерть дубинками, но Гейзар отстоял свою любимицу, спрятав ее в своем шалаше и пообещав устроить над ней справедливый суд на следующий день. Для ее охраны был поставлен всего один человек, и ночью Зигреда совершила побег. Утром Гейзар тоже покинул стоянку племени, разозленный непочтительностью к себе и тем, что его заставили предать проклятию свою преемницу. Ушел тот, который на протяжении жизни трех поколений племени осуществлял связь между ними и Воданом, кто доносил до них его волю. Теперь некому было выхлопотать для них защиту у бога войны. Кроме того, люди опасались, что Водан может наказать их за дурное отношение к своим служителям. И Ауриана устроила принесение жертвы Фрии, Матери Всех, белой кошки и белой коровы в знак того, что теперь она должна выступать в роли хранительницы племени и ее воинов от всякой напасти.

Не наступила еще и середина полнолуния, когда до хаттов дошел слух, что Зигреда нашла себе убежище в Могонтиаке и выдала римлянам место, где находилось последнее убежище хаттов, Пять Родников. Многие отказывались верить этому, но по мнению Аурианы Зигреда была вполне способна на предательство, ибо ее душа полна беспредельной подлости и черной зависти, похожей на зловещее болотное озеро ночью. Про себя же Ауриана горячо благодарила богов за то, что Зигреда и Гейзар, ее давние враги, были повержены в прах. Правда, бывали и времена, когда она даже скучала без них. Конечно, от них было много беспокойства, но все же с ними были связаны воспоминания о прежней жизни, о домашнем очаге. Их уход как бы предвещал неизбежный хаос, который принесут быстрые ветры перемен.

После одного лунного цикла со времени нападения на Восьмой легион Августа главные силы хаттов вышли из трех крепостей на возвышенностях, в которых они находились с самого начала войны, и двинулись в северо-восточном направлении. Ауриану сильно беспокоили постоянные нападения римской кавалерии на эти главные оплоты сопротивления хаттов. Римляне в любой момент без труда могли окружить эти крепости и взять в осаду.

Отступая вдоль горного хребта Тавна, хатты часто видели в небе огромные стаи черных коршунов-стервятников, которые, высмотрев на земле добычу — груды гниющих человеческих тел — камнем падали вниз. Это были беженцы из соседних сел, застигнутые в пути римской кавалерией и безжалостно перебитые.

Войско хаттов укрылось в крепости на вершине Тавна. Ауриану очень волновало полное отсутствие известий от Зигвульфа. Оставалась лишь надежда на то, что ее гонцы не смогли разыскать его из-за передислокации в какой-нибудь новый лагерь. О той маленькой победе теперь уже никто и не вспоминал. Хатты пытались устроить новую засаду, но никак не могли подстеречь римлян в нужном месте — легионы, как правило, разбивали лагерь на возвышенности, вокруг которой не было леса. Такая местность давала им возможность навязать противнику бой на своих условиях. Теперь они старались держаться подальше от густых лесов и предательских болот, под прикрытием которых к ним незаметно могли подобраться воины Аурианы. Вдобавок к этому римляне значительно увеличили количество вспомогательных войск и кавалерии, которая прикрывала наступление легионов с фланга.

Ауриана вполне отдавала себе отчет в неизбежности захвата всего Тавна, хотя и никогда не позволяла обмолвиться хоть одним словом об этом в присутствии соплеменников.

Лошади, надрываясь, тащили повозки с провизией, высланные Аурианой впереди головной колонны. Там, в Пяти Родниках, женщинам и мужчинам, уже не способным воевать, будет легче перезимовать до наступления оттепелей. Путь был неимоверно сложным. Во многих местах передвигаться приходилось по узким оленьим тропам, с которых ничего не стоило сорваться в пропасть. Люди, сопровождавшие обоз, старались изо всех сил. Им нужно было спешить, чтобы не застрять в снежных заносах, но в их распоряжении была лишь ночь, днем же они замирали на месте, маскируясь ветками кустарника. Хотя расстояние между обозом и легионами постоянно росло, Ауриана не переставала тревожиться. Она слишком хорошо знала римлян и их повадки. Для них полезным было все, что шло во вред врагу. Моральные доводы и соображения чести в расчет не принимались. Если же им удалось бы уничтожить запасы продовольствия хаттов, войну можно считать выигранной.

В начале нового полнолуния наконец-то прибыл гонец от Зигвульфа. Ауриана узнала, что он жив и успешно воюет с римлянами еще до того, как его посланец въехал в горную крепость. Он прокричал радостные вести всем ее обитателям, когда гарцевал на пони мышастой масти возле ворот, ожидая, пока ему откроют. Все время, пока этот парнишка, покрасневший от смущения, докладывал новости старшим дружинникам, с его лица, усыпанного веснушками, не сходила широкая улыбка. Ему льстило поручение доложить о победе Зигвульфа такой легендарной личности, как дочь Бальдемара и ее ближайшим сподвижникам Витгерну и Торгильду.

— Шайка Одберта напала на Деревню Вепря, — рассказывал гонец. — Они налакались вина, как борзые, которые не могут напиться после долгой гонки за зверем. Потом поплелись в лес, чтобы отоспаться. Воины Зигвульфа напали на них и истребили всех до единого. Спастись не удалось никому. Отряд Зигвульфа расположился сейчас на северных пастбищах и соединится с вами еще до конца этого полнолуния.

Известие это было встречено сдержанным гулом одобрения. Более бурного выражения чувств не случилось, так как запас веселья и радости изрядно поиссяк за несколько недель полуголодного сидения в крепости.

Ауриана смерила юношу скептическим взглядом.

— Как же зовут того храброго воина, который убил Одберта?

В глазах гонца появился тот лихорадочный блеск, который обычно присущ животному, не знающему куда кинуться. Он решил не разочаровывать слушателей.

— Я думаю, что… это был сам Зигвульф, — затем на его лице проступило сомнение. — Я толком не знаю и передаю лишь то, что мне велено. Верить этому или нет — дело ваше.

— Кто видел его труп? — настаивала Ауриана.

— Все. Мне имена не известны. Однако его наверняка видели убитым, иначе бы меня не послали с этим сообщением, — ответил гонец, почувствовав всю нелепость ситуации и от этого еще больше засмущавшись.

Ауриана посмотрела на Витгерна.

— Что-то здесь не так…

— Я согласен с тобой, — сказал тот. — Любой воин, совершивший этот подвиг, не стал бы скрывать своего имени, ведь это прославило бы его на века. Все бы знали его имя, он уж постарался бы для этого.

Юноша выглядел озадаченным, словно он предложил подарок, а его отвергли. Покончив с официальной новостью, юноша улучил момент, когда Ауриана осталась одна, и, подойдя к ней сказал:

— У меня есть еще одно послание для госпожи от иностранца по имени Деций, который прислал его Зигвульфу из лагеря херусков.

Сердце Аурианы забилось часто и прерывисто, она почувствовала в нем резкую боль, словно кто-то царапнул его осколком острого камня.

«Значит, Деций прибился к кочующим херускам», — подумала она.

Воины ушли. Фастила тоже поднялась, собираясь последовать их примеру.

— Фастила, останься!

Ауриана дернула проходившую мимо нее женщину за рукав платья из грубой серой ткани. Присутствие Фастилы всегда придавало Ауриане спокойствие и уверенность, и это было загадкой для дочери Бальдемара. Скорее всего, наибольшую роль здесь играли жизнерадостность и приветливость, готовность разделить с ней все душевные тревоги и сомнения. Их сближало также и то, что Фастила, подобно Ауриане, большую часть своей жизни прожила в отдалении от своей семьи. Фастила довольствовалась своим положением и не прилагала никаких усилий к его изменению. Поэтому их союз несмотря на большую разницу в характерах не становился слабее. С самого начала войны Фастила безотлучно находилась при Ауриане в качестве добровольного телохранителя, хотя, будучи защитницей святынь Водана, ей больше пристало бы жить в одной землянке со своими товарками.

Фастила бросила на Ауриану взгляд, в котором сквозила явная озабоченность, а затем села на полое бревно, использовавшееся обычно как барабан. За спиной у нее висел круглый, видавший виды щит.

Юноша принялся монотонно пересказывать послание Деция, которое он хорошо вызубрил.

— Я отдал бы свободу и все, что у меня есть за одну лишь ночь с тобой…

«Неужели у Деция появилось хоть что-нибудь? — подумала Ауриана. — У него раньше не было ничего стоящего».

— Любимая, у нас лишь одна жизнь. О другой мне ничего не известно. Знай, ты обречена! Я умоляю тебя — спасайся! Не приходи ко мне, это слишком опасно. Не пытайся вернуться к Рамис и своему ребенку — враг ожидает тебя на этом пути и уже расставил ловушки. Ты должна бежать в деревню Тарин на реке Эльба. Туда, где живут семноны. Там я найду тебя, когда кончится весь этот жуткий кошмар.

Встав, Ауриана отвернулась в сторону и устремила свой печальный взгляд на стоящие неподалеку сосны.

Деций, несмотря на все ее многочисленные объяснения так и не смог понять, что она и ее народ неразделимы. С таким же успехом можно любую конечность тела отделить от него и уговорить бежать на восток.

— Есть еще два слова, моя госпожа. «Прости меня. Я жертва».

Ауриана закрыла глаза. Даже теперь приходилось иметь дело с тактикой Деция, легко узнаваемой в действиях херусков, которые постоянно нападают на хаттских фуражиров. Сами они бы никогда до этого не додумались.

«И все же, что бы ни случилось, Деций, старое очарование продолжает действовать. Ты еще извлекаешь пользу из той идеи, которую данным-давно посеял в моей голове. Человека никогда нельзя винить за обстоятельства, в которых он оказался по воле судьбы. Чтобы выжить, приходится пускаться на все. По нашим законам ты почти такой же преступник, как и Одберт, но любовь слепа и хитра, она умеет обходить самые трудные препятствия. И тогда все твои проступки кажутся несущественными. Хоть мне и не дано познать твой разум, но я знаю твое сердце и не могу себя заставить относиться к тебе как к врагу.

Так думала Ауриана.

— Скажи ему… — начала она и тут же умолкла.

А что ему сказать? Что любовь и ненависть смешались в ней, словно яд с медом? Что она умирает от тоски по прикосновению его шершавой щеки, по его сильным и нежным рукам? Что если он войдет в эти ворота, его наверняка придется отдать жрецам, которые приговорят его к смерти за предательство. Он страдает? Что ж, жизнь гораздо проще, и нужно положить конец его страданиям.

— Скажи ему «Да. Я прощаю». Передай ему вот это.

Отрезав свой локон, она положила его в кошель из выбеленной ткани и дала гонцу. Глаза юноши широко раскрылись от изумления. Считалось, что Ауриана обладает некоей силой, которой ее наделил бог Водан, и вдруг она дарит локон своих волос чужеземцу! Но тем не менее, гонец с почтением принял в руки кошель и, поклонившись, удалился.

На следующее утро к Ауриане явилась самая ловкая из шпионок, женщина из рода бруктеров по имени Гвала. Среди попутчиц Восьмого легиона она все время следовала за римлянами, продавая им разные сомнительные товары вроде снадобья для усиления половой способности мужчин. Не брезговала она и торговлей вещами, украденными у римских командиров. Их охотно покупали вожди варварских племен. Угловатая и приземистая, похожая на коробку, она была в ширину почти такая же, как и в длину и передвигалась вразвалочку черепашьим шагом. Ее всклокоченные волосы были похожи на заросли кустарника, а кожа покрыта какими-то крапинками. Если добавить сюда широко посаженные и выпученные глаза, то сходство с каким-то ядовитым дьявольским грибом было полным. По мнению Витгерна лучше всего она годилась на роль пугала, потому что даже дикие кошки, завидя ее, стремглав убегали прочь.

Главными источниками информации у нее были молодые красивые девушки местных племен, которые спали с римскими центурионами и трибунами.

— Моя госпожа! — поприветствовала Ауриану Гвала, склонившись ниже, чем следовало.

Она всегда была очень почтительна, хотя Ауриана точно знала, что уважения у нее не было ни к кому, в том числе и к первым людям племени.

— Римляне публично объявили о смерти Одберта. Сам глава Одиннадцатого легиона при всех говорил об этом.

Ауриана почувствовала несказанное облегчение и радость. Ее лицо покраснело от возбуждения.

— Как хорошо! Замечательно!

Она встала и взволнованно начала ходить взад-вперед по палатке, зная, что чаще всего облегчение сменяется новыми огорчениями.

«Уж кому как не римлянам знать, жив их союзник или нет», — рассуждала про себя Ауриана.

— Кто-нибудь видел тело?

Гвала быстро, как птичка, отрицательно покачала головой. И тогда в душе Аурианы зашевелилось разочарование.

— А что еще слышно? — спросила она.

Гвала хорошо поняла, что та имела в виду: готовят ли римляне нападение на их обоз с провизией.

— Они либо умнее, чем мы думали, — ответила шпионка, — либо им пока не до этого. Однако трибун, которого обслуживает Мара, как-то проговорился: «От возвращения домой нас отделяет всего лишь одна засада. Нам придется ждать его проклятого дня рождения».

— Он имел в виду день рождения их Императора, не так ли?

Гвала медленно кивнула.

— Он выпадает на девятый день после январских ид[3], — задумчиво сказала Ауриана.

— Людоед! Должно быть, готовит себе небольшой подарок, как это принято в Риме.

Ауриана предположила, что прорицатели Домициана — авгуры — уверили его, что этот день будет наиболее благоприятным для такого дела. Фастила сделала расчеты на своем каменном календаре, в котором были как лунный, так и солнечный циклы. Она сообщила, что день рождения Домициана выпадал на завтра. Обоз же с продовольствием должен был прибыть не раньше, чем через три дня тяжелого пути, и то при условии, что его не перехватят отряды римлян или не перекроют дороги обильные снегопады.

— Если слова этого трибуна окажутся правдой, то твое предостережение запоздало, — сказала Ауриана. — Теперь все зависит от судьбы и благосклонности к нам Ромильды.

Гвала осталась бесстрастной и хранила молчание. Знала ли она такие чувства, как страх или раскаяние, никто не ведал. Во всяком случае, Ауриана никогда не видела их следов на лице этой женщины. Вскоре она отпустила шпионку, подарив ей красиво расшитую попону для мула. Погрузившись в тревожные раздумья, Ауриана тщетно пыталась убедить себя в подлинности смерти Одберта.

В течение последующих пяти дней победоносные воины Зигвульфа начали собираться в горном становище. Нашелся и тот, кто якобы сумел одолеть Одберта. Им оказался родственник Коньярика — грязный, неухоженный детина со странными желтыми глазами, похожий на дикого зверя. Звали его Валестом. Как только он появился в лагере, сразу стал похваляться победой над Одбертом. Валеста привели в палатку Витгерна, где он ответил на все вопросы, но Ауриане его ответы показались слишком туманными. Этот бродяга в частности утверждал, что расправился с Одбертом при помощи топора.

— Как вел себя Одберт в свой смертный час? — спросила Ауриана.

— Он сдох, изрыгая проклятия тебе и Бальдемару, — заявил Валест. — Он удирал со всех ног, но провалился в заброшенную землянку, где когда-то жил раб. Я загнал его в угол. Клянусь Воданом, в его глазах я видел настоящую смерть. Она пришла за ним еще до того, как я убил его. От моего удара его череп раскололся, и оттуда хлынули кровь и мозги на черные волосы.

Детина вызывающе ухмыльнулся, но его ухмылку было трудно разглядеть. Лицо было закрыто сверху спутанными волосами, а снизу оно все заросло бородой и усами.

Ауриана пытливо посмотрела на него.

— Черные волосы? Да ведь у него волосы были цвета застоявшегося меда.

От нее не укрылся страх, мелькнувший в его бараньих глазах. Он невразумительно начал бормотать, что раньше он ни разу в жизни не видел Одберта, но ему сказали, что убитый — это определенно он. Слова застревали у него в горле и он медленно пятился к выходу. Он ужасно боялся проклятия Аурианы.

— Тебе нечего бояться, — тихо произнесла она, но ее глаза горели гневом. — За эту ложь ты ответишь перед самим Воданом, но начиная с этого дня не попадайся мне на глаза.

Скоро прибыл и сам Зигвульф. Он узнал обо всем и подтвердил, что Валест — законченный лжец. Однако и он говорил, что перед ним протащили тело, которое сильно смахивало на Одберта. Голова была разможжена топором, а лицо было обезображено до неузнаваемости. Но тем не менее, Зигвульф клялся Воданом, уверяя, что узнал его грязные, светло-рыжие волосы, свисающие космами, похожее на бочку брюхо и колени, выпиравшие в разные стороны. Кроме того, на трупе была одежда вождя, хотя кольца и украшения, положенные ему по рангу, исчезли.

— Тогда почему этот труп не может быть трупом какого-нибудь вождя херусков? — поинтересовалась Ауриана.

— Я не могу сказать. Но Одберт и все его люди были вместе. Все они погибли. Если это был не его труп, то значит он лежал в общей куче. Но по-моему, это все же был он. А вообще-то какая разница? Ведь его больше нет в живых.

— Ты прав. Но только в том случае, если он действительно мертв.

Три дня спустя хозяин какого-то хутора на сорных пастбищах, находившегося в трех днях пути, принес совершенно другие известия. Он утверждал, что видел Одберта живым через десять дней после победы Зигвульфа в Деревне Вепря. Хуторянин видел его в одном из горных селений.

— Я знаю лицо этого негодяя не хуже, чем лицо моей матери. Я когда-то служил в дружине Видо, — пояснил он.

Еще он добавил, что проехал вместе с его людьми часть пути и слышал, как Одберт похвалялся, что при его появлении в римском лагере ему будет оказан прием, достойный союзника.

— Как ему удалось избежать смерти в схватке с воинами Зигвульфа?

— Его с ними не было. Правда, этот боров был рядом и прекрасно слышал крики своих погибающих воинов. Сам же он в это время забавлялся в шалаше с молодой девчонкой-рабыней. Поэтому-то он не достался Зигвульфу.

Ауриана с трудом смирилась с этой новостью. Ей бы очень хотелось, чтобы с Одбертом было покончено навсегда.

— Увидев трупы, он сразу же дал деру на юг, — продолжал хуторянин. — Я натолкнулся на него, когда он прятался в погребе под обломками спаленного дома. С ним было еще четыре человека.

Ауриана передала Витгерну все, что слышала.

— Тогда, — заметил Витгерн, — получается, что этот человек представился римлянам уже после того, как они объявили о его смерти.

— Да. И они вполне могли принять настоящего Одберта за какого-нибудь ловкого прощелыгу, который решил извлечь выгоду из своего сходства с погибшим.

— Может быть, и так. К тому же он наверняка весь извалялся в грязи, лишился своих побрякушек, а его одежда превратилась в лохмотья. А кто теперь в крепости знает его в лицо? Паулины больше нет. Если этот человек скажет: «Я Одберт», ему могут ответить: «А я Нерон».

Ауриана уже потеряла всякую надежду и была склонна считать, что правде соответствовала самая неприятная версия случившегося, а не рассказ Зигвульфа и тем более похвальба Валеста.

Проклятье продолжало действовать. Предательский поворот судьбы поставил справедливую месть за грань реального. По мнению Аурианы с Одбертом скорее всего будут обращаться как с пленником. Его могут убить для того, чтобы Император получил желанный предлог для триумфальной процессии, а могут даже продать в рабство. В последнем случае он канет в безвестность, и ее жажда мести так и останется неудовлетворенной. Она даже не будет знать его дальнейшую судьбу.

Бальдемар! Неужели твоя душа даже сейчас страдает в дупле Пораженного Молнией Дуба, не будучи политой кровью врага?

Она попыталась помешать распространению слухов о спасении Одберта, но все ее усилия привели к обратному результату. Рассказ старого хуторянина вскоре стал известен всему племени. Дурные вести распространяются как семя по ветру. Люди во всех деревнях и поселках шушукались между собой, обсуждая последствия, которые могло оказать это событие на судьбу племени.

* * *

По мере того, как осень шла на убыль, Одиннадцатый легион Клавдия продвигался все ближе и ближе к новому пристанищу хаттов и, наконец, начал строить укрепления почти у подножия Тавнских гор. Работы велись под прикрытием многочисленных батавских вспомогательных отрядов.

Воинам Аурианы удалось провести одну успешную атаку на фуражиров. В другом случае они повредили только что сооруженную дорогу, устроив обвал, которым кроме того убило многих солдат. Но эти успехи имели только локальное значение и не замедлили продвижение римлян.

На седьмой день после того, как Ауриана встретилась с Гвалой, жена одного из воинов сходила за водой к источнику, расположенному недалеко от ворот горной крепости и, вернувшись, стала утверждать, что видела, как воды родника превратились в кровь. Труснельда истолковала этот факт по-своему. Она сказала, что где-то земли их предков обагрились кровью хатта.

Однажды поздним утром, когда все поедали свои обычные порции сала и лепешек с бараньим жиром, а также кашу, подслащенную медом, у ворот послышался звон колокола и призывы о помощи.

Привратник, стоявший на валу, посмотрел вниз и увидел трех окровавленных, перепачканных сажей путешественников. Приглядевшись, он понял, что это женщины. Их руки и ноги были наспех перевязаны, а одежда изорвана. Две из них находились в довольно тяжелом состоянии и ехали на лошади. Третья сохранила достаточно сил, чтобы идти пешком и вести лошадь под уздцы.

— Дочери смерти! — прокричал привратник. — Кто вы?

— Мы из обоза с припасами, — ответила та, что покрепче. — Именем Бальдемара открой!

Ауриана и Зигвульф посовещались между собой, а затем приказали привратнику открыть ворота.

Зигвульф помог ехавшим верхом слезть с лошади, и их унесли в шатер знахарки. Женщина, которая шла пешком, бросила уздечку и, подбежав к Ауриане, схватила ее за руку. Ее тело затряслось в конвульсивных рыданиях.

— Выколи мне глаза! — ныла она. — Я не хочу больше ими видеть!

— Суния! — ахнула Ауриана.

Лицо Сунии так распухло, что ее невозможно было узнать.

— Все мертвы, — еле выговорила она, громко рыдая.

— Что ты говоришь?

Ауриана стала догадываться, что произошло нечто страшное, возможно, самое худшее, чего она опасалась. Все обитатели крепости потихоньку подтянулись поближе, с испугом посматривая то на рыдающую женщину, то на Ауриану.

— Погибли все, кто сопровождал обоз. Ромильда убита. В живых остались лишь мы трое. Эти волки обнаружили нас, — Суния рухнула на колени. — Убей меня. Я недостойна жить.

Ауриана заставила Сунию встать и обняла ее. Ей показалось, что на голову обрушился весь небосвод.

«Мы обречены, — подумала она. — Нам переломали хребет. Какие свирепые эти римляне!»

Поддерживая Сунию, Ауриана помогла ей добраться до палатки Труснельды. Состояние Сунии внушало серьезные опасения, потому что подол ее юбки из домотканой шерстяной материи насквозь промок от крови. Однако Труснельда вскоре установила, что Суния страдала в основном от сильных, но поддающихся лечению ожогов и душевного потрясения. Она то рыдала, то разражалась истерическим смехом. Юбка же перепачкалась в крови оттого, что у Сунии случился выкидыш.

Ауриана и Витгерн просидели с несчастной женщиной всю ночь. Она скулила, как щенок, и не отпускала руку Аурианы, изредка погружаясь в полный кошмаров сон. Одна из спутниц Сунии скончалась той же ночью от тяжелой раны — римский меч проткнул ей легкое. Другая женщина была еще жива, но Труснельда предсказала, что ей отпущен короткий срок. Знахарка определила это с помощью лука. Женщину покормили густым луковым отваром, а затем Труснельда понюхала рану. Учуяв запах лука, она поняла, что в животе несчастной есть серьезное кровотечение. Труснельда сказала Ауриане, что это всегда смертельно, и им остается только постараться максимально облегчить ей предсмертные муки, давая мандрагору.

К утру следующего дня Суния попила немного меду и обрела достаточно сил, чтобы связно рассказать о случившемся.

— Они нашли нас перед рассветом, — говорила она натруженным шепотом. — Даже самый подлый враг дает возможность сдаться и спасти свои жизни.

Суния закрыла глаза руками. Некоторое время слышалось лишь ее тяжелое прерывистое дыхание. Затем она заговорила снова, но ее голос звучал как-то странно, плоско, безжизненно, словно она обрубила нить, связывающую сердце с разумом.

— Сначала залаяли наши псы, и мы насторожились, но они появились так внезапно, что у нас не было никакой возможности спастись. Эти грязные подонки окружили нас еще до восхода солнца. Несколько наших стали бросать копья, но большинство не успели. Римляне не дали времени. Наверное, разверзлись небеса, и рука Водана, разгневавшегося на наш народ, жестоко наказала нас. Не успели мы опомниться, как легионеры стали бросать в нас свои тяжелые копья, которые пригвоздили половину наших людей прямо к повозкам, как быков на вертела для костра. Я видела, как в огонь бросали младенцев, как убили копьем мою мать. Как только Фрия позволяет таким чудовищам ходить по земле!

— А Ромильда? — осторожно спросила Ауриана. У нее возникло ощущение, будто она идет по тропинке, на которой лежит мертвое тело. Но в глубине души все же теплилась надежда.

— Она уцелела после первой атаки римлян. Я помню, как она пыталась перекричать шум и гвалт. «Мир! Мы идем с миром!» — кричала она, — Суния замолчала, закрыла глаза и зарыдала. — Ромильда билась, как одержимая. Она убила трех или четырех римлян своим копьем, прежде чем эти подонки сумели поразить ее.

— Ромильда! — прошептала Ауриана. — Она была добра и великодушна. Когда с этой войной будет покончено, я сама позабочусь, чтобы ей устроили самые торжественные похороны. Какое несчастье!

Суния продолжала.

— Я ужасная трусиха и осталась в живых потому, что съела слишком много куриных сердец. Мне следовало хоть раз попробовать медвежьего сердца. Я побежала в хвост обоза, забралась под повозку и пролежала там, пока все не кончилось. Я видела, как погибают мои соплеменники, родственники и друзья, но ничего не могла поделать, чтобы остановить этот ужас. Их накалывали на копья, рубили мечами. Потом мою повозку подожгли, и мне пришлось выползать наружу. К счастью, все эти кровопийцы уже ушли, а я оказалась среди трупов. От моей семьи остались лишь кровавые клочья из мяса и костей, разбросанные по повозке. Я — самая отвратительная предательница.

— Ты невинна, как новорожденный младенец, — уверила ее Ауриана. — Не волнуйся так. Что бы ты смогла сделать? Ведь твоя мать не учила тебя метать копья.

Переживания Сунии заставили Ауриану подумать и о своей вине.

Снаружи до них стали доноситься какие-то непонятные звуки, становившиеся все громче и громче. Ауриана догадалась, в чем дело. Это многие десятки женщин оплакивали смерть своих близких. Они голосили и выли на разные лады, и впечатление складывалось такое, словно весь этот шум исходит откуда-то снизу, словно из преисподней, покрытой курящимся дымом. Отчаяние распространилось среди обитателей крепости, как чума. Ауриана весь день не замечала этого настроения. Она была занята рассылкой посланий в деревни тех племен, которые издавна считали их друзьями и вели с ними товарообмен. Она была готова отдать что угодно за еду.

Когда солнце скрылось за верхушками сосен, к ней подошел Витгерн.

— После полудня от нас сбежало больше четырех тысяч человек. Ты должна поговорить с ними!

— Сбежали? Они сумасшедшие! Куда же они думают податься отсюда?

— Некоторые отправились прямиком к римлянам, другие забрались еще дальше в горы.

— Кавалерия переловит и перебьет их поодиночке.

— Им, наверное, теперь уже все равно. Они надеются, что до тех пор смогут найти себе пропитание. Им надоело жрать крыс и белок. Зигвульф пугает их, но в этом больше вреда, чем пользы. Ты — их Дочь Пепла. Они будут слушать тебя, как никого другого. Поговори с ними.

Ауриана послушно одела свою короткую тунику из мягкой кожи молодого оленя, подпоясалась сыромятным ремешком для меча и взяла копье. Никаких надежд она уже не питала, но война и связанная с ней постоянная готовность нанести и отразить удар стали неотъемлемой чертой ее характера. Вот и теперь она схватила оружие, подобно утопающему, который, не умея плавать и пытаясь спастись, хватается за что попало.

«Поговори с ними! Витгерну нужно было сказать прямо — обмани их. Но я не могу. Витгерну это не понравится, но ничего не поделаешь. Горькую правду нужно принимать такой, какая она есть».

Она возложила ладони рук на вырезанную из дерева фигурку Фрии, врытую в землю в середине ее палатки и стала молиться.

— Великая и милосердная мать наша! — тихо шептала она. — Дай мне силы удержать мой народ вместе… чтобы, если понадобится, мы могли умереть вместе.

Затем она широкими уверенными шагами отправилась в центр крепости, движимая чувством острой ненависти, но не к беглецам, которых ей было жаль, а к римлянам. Вокруг уже бурлило, переливалось людское море. Она заметила, что Коньярик, Труснельда и Зигвульф стояли перед воротами, как бы загораживая собой выход. Зигвульф грубыми окриками останавливал тех, кто пытался его обойти. Его слова, похожие на удары кнута, отчетливо выделялись на разноголосом фоне толпы. Коньярик улыбался, поблескивая ровными рядами белоснежных зубов. Будучи похитрее, он применял иную тактику, которая включала в себя обещания, которые были заведомо невыполнимыми, и безудержную лесть. Но и ему пришлось на время оставить свою маску обворожительного и рассудительного вождя и извлечь из глубин души истинные, суровые чувства. Труснельда с распухшим от слез лицом выкручивала себе руки, изображая королеву-мать, которая превратилась в нищенку за одну ночь.

Ауриана поднялась на перевернутую вверх дном конскую кормушку. Воины стояли группами. Одни образовывали группы по родственному признаку, другие — по принципу боевого товарищества. Пришли сюда и вооруженные жрецы, составлявшие обособленную группу.

На лицах почти всех соплеменников Аурианы, собравшихся сюда в роковую минуту, была написана растерянность.

«Пленники, ожидающие казнь, выглядят точно так же», — подумала Ауриана.

Кое-кто, задрав головы в серое небо, произносил молитвы. Матери с окаменевшими от горя лицами прижимали к себе детей и никак не могли заставить их прекратить плач и завывания. В самом центре вечевого круга несколько жен воинов водили ритуальный хоровод вокруг жертвенного огня и нараспев произносили заклинания. Их лица были вымазаны углем, волосы распущены, а все украшения сняты и брошены в огонь в надежде задобрить Водана и смягчить его гнев. Вид этих женщин болезненно отозвался в душе Аурианы. Их бледные, исхудавшие лица делали их похожими на привидения.

«Да, — подумала она, — наши человеческие чувства, вот что нас украшает, а не побрякушки на шее».

Вскоре фигура Аурианы стала привлекать всеобщее внимание. Люди, уставшие от лишений и отчаяния, заметили в ее обычно добрых и нежных глазах гнев и ярость. В крепость ворвался крепкий ветер и загулял по палаткам и шалашам, закачал деревья и захлопал плащами воинов, словно знаменами. Но в остальном теперь вокруг Аурианы господствовали тишина и спокойствие, которые, казалось, бросали вызов природной стихии. Холодный, целеустремленный гнев, который исходил от нее, начинал ободрять людей, вселять в них уверенность. Многие верили в святость своей предводительницы и искренне полагали, что она способна остановить легион. Они подтягивались к Ауриане, как будто собирались вокруг костра, стремясь к его живительному теплу. С севера наплывала огромная туча, словно символизирующая сгущающуюся вокруг них тьму.

— Друзья мои! — громко воскликнула Ауриана.

Все разговоры и перешептывания окончательно замолкли.

— Я узнала, что четыре тысячи воинов бросили оружие и позорно бежали от нас.

Витгерн довольно заулыбался. Он подумал о том, что сколько бы злых духов ни пробралось в лагерь, один этот голос уничтожит всех. Какой же великой должна быть любовь богов к ней, если они даровали ей такую силу убеждения!

— Эти четыре тысячи забыли, кто они и что покидают священную землю. Римляне в достатке обладают всеми мыслимыми благами и богатствами на севере. Они не могут отнять у нас наши сокровища, потому что у нас их нет, но им могут достаться наши души… Неужели мы так легко расстанемся с ними?

Она сделала небольшую паузу, чтобы эти мысли глубже проникли в сознание тех, кто слушал ее сейчас, чтобы в своей душе они сделали шаг навстречу ей.

— Мы не должны бежать! Нам может показаться, что есть только выбор, как умереть. Тогда нет большой разницы, умрем мы от меча или сгорим в огне. Но у нас есть выбор. Жизнь или смерть. Иного не дано. Вы отважны и сильны, как вепри. Вы — единственные, кто не позволил загнать себя на бесплодные северные земли и кто живет на этом последнем клочке земли, который еще не достался римлянам. Если нам суждено погибнуть вместе, то наша удача возрастет стократно.

Улыбка на лице Витгерна мгновенно улетучилась. Он почувствовал холод в затылке, словно туда вонзили сотни ледяных иголочек. Боги всемогущие, что это она им проповедует? Умереть вместе! Значит, она тоже сдается? И впервые за все время пребывания здесь их положение встало перед ним во всей своей удручающей безысходности. Какую-то долю секунды ему остро захотелось рвануться с места и побежать в горы. Неимоверным усилием воли Витгерн заставил себя успокоиться.

— Это наша земля, в ней лежат пепел и кости сотен поколений наших предков. Мы — это крепкое дерево, а предки — наши корни, которыми мы приросли к этому месту. Деревьям нужно оставаться вместе, если их духам суждено когда-нибудь обрести новую жизнь. Неужели вы предпочитаете, чтобы вас презрительно швырнули на никчемные пустоши и заставили поклоняться чужим богам? Если вы убежите в горы, это будет означать для вас позорную смерть, и на ваших могилах не будут лить слезы скорби ваши родные и близкие. Сбежавшие умрут в одиночестве и темноте забвения, как безродные псы. Мы противостоим не воинам, а наглым разбойникам, которые захватили полмира и которым пока удается уйти от возмездия. Эти суетливые воришки думают, что мы отдадим детей на потеху их солдатам. Ваши достоинство и храбрость никогда не будут уделом этих низких, подлых тварей. В ваших жилах течет кровь ваших родителей и благородных горных орлов. Разве эти трусливые негодяи воюют открыто, при дневном свете, как подобает честным воинам, глядя в глаза врагу? Нет. Они подбираются к нам со спины и крадут нашу пищу.

Казалось, небо содрогнулось от возмущенных выкриков толпы. Витгерн подумал, что только Ауриана наделена сверхъестественной способностью возрождать в людях веру и в то же время говорить им о их скорой смерти.

— Каков будет наш ответ? Он состоит в том, чтобы с честью встретить то, что предназначено нам судьбой. Они украли наши припасы, но им не удастся похитить вашу любовь и уважение к богам. Я знаю, что никогда не уйду отсюда. Если понадобится, я до последнего буду биться с ними в одиночку.

— Нет! — взорвалась неистовыми криками толпа. — Мы с тобой!

— Кто пойдет со мной под знаменем Фрии?

Поднялся сильный шум, обитатели крепости забарабанили металлическими предметами, пугая лошадей и собак. Но Витгерн заметил, что поддержка, которую Ауриана получила сегодня, все-таки уступала той, которую она имела в начале войны. Он подумал, что на этот раз она вывернулась, но как долго она сможет удерживать людей в своем подчинении, особенно когда начнется настоящий голод?

Численность армии хаттов сократилась до сорока тысяч, хотя точно никто этого посчитать не мог, потому что Совет Воинов потерял связь со многими отрядами, действовавшими самостоятельно и возглавлявшимися вождями более низких рангов. И вообще было неизвестно, сумели они уйти от римлян или стали добычей стервятников и других пожирателей падали. Римляне, продвигавшиеся вдоль хребта Тавна, снова стали наступать на пятки. Нужно было уходить, но куда? На север? Но из-за Одберта там сейчас хозяйничали враждебные хаттам шайки херусков, да и разведчики сообщали, что все пригодные для обороны укрепления были разрушены легионерами. Обсудив создавшееся положение, Совет Воинов пришел к выводу, что настало время воспользоваться последним пристанищем — крепостью Пяти Родников. Шпионы Гвалы уверяли, что римляне не располагают картами этой гористой местности, где в изобилии росли липы и березы.

Дождавшись конца полнолуния, войско хаттов выступило из крепости. Чтобы избежать столкновения с римской кавалерией, хатты под покровом темноты постоянно меняли направление движения. Разбившись на три группы, они достигли большой подвижности и маневренности.

За ночь выпал снег, и на горных склонах появилось тонкое белое покрывало, из которого, словно копья, торчала высохшая трава. Теперь, когда хатты лишились всех своих запасов, зимний вид этих гор и холмов вызывал у Аурианы совершенно иные ассоциации, чем раньше. Она больше не восхищалась торжественной красотой этих холодных, серебристо-голубых склонов с темными синими тенями. Сейчас от одного их вида пробирала дрожь. Ветки деревьев, покрытые ледяной коркой, образовали причудливые сплетения черных блестящих кружев, освещаемых сверху ослепительным солнцем. Все это походило на паутину, которую плела смерть, пытаясь поймать их в нее и сожрать. Беспокойные призраки, шуршащие ветками Голые скелетообразные призраки. Они раскрывали свои объятия навстречу людям и словно шептали: «Вы останетесь с нами. Никто не уйдет отсюда живым».

Когда зима уже прочно вступила в свои права, в день, который по календарю римлян и племени «Ночь Матерей» считается девятым после декабрьских ид, измученные воины и их семьи добрались, наконец, до крепости Пяти Родников.

Ауриана радовалась этому еще и потому, что здесь ее ждала встреча с Ателиндой. Дочь и мать долго стояли, сжимая друг друга в объятиях. Ауриана жадно вбирала в себя родной запах лаванды, исходивший от волос матери. Он был ей знаком с детства. А когда вперед вышли Мудрин и Фредемунд, Ауриана вдруг почувствовала острую боль в сердце — она представила, что за ними вот-вот появится и Деций.

— Мама! — прошептала она, зарывшись лицом в волосы Ателинды. — Ты даже не знаешь, что произошло. Тебе нужно горевать, увидев меня! Мы совсем не собирались приходить сюда. Теперь ты оказалась в самой гуще борьбы.

— Пусть будет, что будет. Хуже мне уже не станет. Если меня убьют, я опять встречусь с Бальдемаром.

Наступила самая святая ночь, и хаттские воины собрались вокруг костра-матери, распевая молитвы, обращенные ко всем матерям всех минувших поколений. И хотя между ними лежала пропасть в десятки веков, эти предки должны были услышать голос своих потомков и прийти сюда, на праздник, невидимыми тенями. Все вели себя очень осторожно, опасаясь, что духи могут подойти слишком близко. Этот праздник не только радовал людей, но и внушал им благоговейный страх. Из чрев матерей древности брали свое начало жизнь и сила, но теперь они все лежали в могилах. Существовало поверье: если кому-нибудь хотя бы мельком доведется увидеть их волосы, горящие глаза-угли и развевающиеся по ветру саваны, когда они кружатся в бешеной пляске темной ночью, через день этот человек непременно умрет. Поэтому все старались не сводить глаз с костра.

Рассвет едва занялся, но Ауриана была уже на ногах, осматривая крепость. Ее соорудило в свое время одно галльское племя. Стены отличались исключительной прочностью, так как были составлены из срубов, засыпанных землей и мелкой галькой. Эти срубы соединялись между собой толстой каменной стеной, из которой выступали углы, сложенные в лапу. Такие стены причиняли римлянам много хлопот во время штурмов.

Ауриана надеялась, однако, что до штурма, дело не дойдет. Если их никто не выдаст, то сами римляне могут так и не найти этой крепости. Запас дров был вполне достаточный, имелись некоторые съестные припасы — несколько десятков ларей с овсом и рожью, бочки с яблоками, вишнями и горохом. Этого должно было хватить на три лунных цикла, если пополнять рацион мясом добытых на охоте животных. Весной, когда римляне уйдут к себе домой, их земля опять станет свободной, племя вернется на старые земли и восстановит разрушенные деревни.

«И я вернусь к тебе, Авенахар. К весне ты станешь старше на год и научишься говорить свои первые слова. Как хорошо, что я не взяла тебя с собой в это унылое место. Разлука — самая варварская из всех пыток, но так должно было случиться во имя твоей жизни»

Глава 27

— Я хочу, чтобы эти вонючие скоты поняли, кто победил, — заявил Домициан, когда они вдвоем с Марком Юлианом обедали поздним зимним вечером. — Это означает, что я намерен выкурить их всех до единого человека, в каких бы норах они ни скрывались. Они все сбежались в одно место — старую галльскую крепость на северо-восточном конце хребта. Весной, как только растает, мы доберемся до них.

— Тебе лучше знать.

Озабоченность, появившуюся на лице Марка, Император истолковал как сомнение в успехе задуманной кампании.

— Не пытайся заразить меня своим пессимизмом! — огрызнулся Домициан, не скрывая своего раздражения. — Шесть, нет, семь дезертиров, сбежавших от них совсем недавно, дали одни и те же показания о местонахождении этой галльской крепости, а пытали их всех в разных темницах.

Марк Юлиан задумчиво кивнул головой, изображая полное согласие. От Домициана исходил запах особой мази для сохранения волос, которой тот регулярно намазывал свою плешь. Это средство изготавливалось из миртового масла, заячьего пепла и небольшого количества нарда для уничтожения противной вони главной составляющей — мочи молодого осла.

Теперь, когда Марку Юлиану стало известно о решении Домициана встать на путь физического уничтожения всех неугодных ему людей, изменилось его восприятие этого человека. Ясно различимой была в Императоре его маниакальная подозрительность, располневшее лицо, которое ранее могло показаться вполне естественным, теперь говорило о болезненности Домициана. Оно было мягким и отталкивающим, словно опухоль вокруг гнойника.

— Эти дезертиры — очень рослые и крепкие ребята, все как на подбор, — весело продолжал Домициан. — Я приказал дознавателям не переусердствовать и не ломать зря костей. Из них получатся замечательные гладиаторы. Распоряжения я уже дал, и скоро их отправят в Рим. Однако это не все. Главное вот в чем: я нашел способ взять крепость без штурма. У этой Ауринии есть дочь, «дитя бога». Так они называют ребенка, об отце которого они не знают или не хотят знать. У нас есть точное описание места, где находится это отродье, но здесь появилось одно непредвиденное обстоятельство. К несчастью для нас этот ребенок находится в руках прорицательницы Рамис. Эта ведьма одним своим видом наводит такой ужас на местных жителей, что нам никак не удается найти смельчака, который бы решился проникнуть в ее логово. Батавские воины из вспомогательных сил союзников наотрез отказались от этого поручения из-за того, что Рамис якобы превращает мужчин в ежей. Мне пришлось самому заняться формированием отряда из наших легионеров. Это люди, которые утверждают, что не верят в колдовство и магию. Найти их не так-то просто, ведь им известно, что я сам прибегал к помощи колдуний и ворожей в некоторых случаях.

Марк Юлиан ощутил, как его сердце вдруг пронзила острая тревога, но в то же время он с одобрением кивнул.

— Все великие стратеги от Фронтина до Ксенофонта восхитились бы твоим замыслом, — сказал он с прохладцей и некоторой долей сарказма, чтобы оставить место для сомнений.

«У нее есть ребенок, — с беспокойством подумал Марк Юлиан. — Почему же мои осведомители ничего мне об этом не сообщили? Проклятье Немезиде! Что же теперь делать? Может быть, какой-нибудь невооруженный хатт проникнет в обитель Рамис и предупредит ее? Но у меня ведь есть эта страшная карга Гвала, которая торгует афродизиаками. Она теперь передо мной в долгу. Ее наверняка казнили бы за шпионаж, если бы я не подкупил того кузнеца, который собирался донести на нее. Надо поручить ей подыскать подходящего парня».

— Никак не ожидал такой лести от человека, столь скупого на похвалы. Удивляюсь, как только у тебя язык не отсох!

Домициан опять принялся за каплуна с начинкой из трюфелей и не успокоился, пока не прикончил его целиком, нисколько не обратив внимания на то, что Марк Юлиан почти не прикасался к еде. Насытившись, Император повернулся к Марку Юлиану с внезапно посуровевшим лицом, не побеспокоившись, однако, вытереть губы, с которых капал жир.

— Ты помнишь, о чем я тебе как-то говорил? Я имею в виду физиологические затруднения, которые я испытываю, когда занимаюсь любовью с моими наложницами. Я еще тогда предупреждал тебя, что лично отрежу твой язык, если ты кому-нибудь об этом проговоришься.

Марк Юлиан некоторое время смотрел на своего собеседника с искренним недоумением, но затем вспомнил. Речь шла о неспособности выполнять свой мужской долг, как выразился тогда Домициан. Среди его врачей не было единодушия относительно причин этого недомогания. Одни из них винили дурной климат этих мест и затянувшуюся войну, другие кивали на самих наложниц, уверяя Императора, что их постоянная грызня и перепалки сделали бы импотентом даже самого похотливого лесного сатира.

На шее Домициана висел амулет. Марк Юлиан узнал его. Это был один из самых популярных товаров Гвалы — сушеное правое яичко козла, которое семь раз окунали в масло.

— Мне кажется, — радостно продолжал Домициан, — что я нашел верное средство избавиться от этой досадной болезни. Все, что мне нужно — это простая женщина без предрассудков. И я знаю, где ее найти. Она резвится в этих горах и, кажется, слегка проголодалась. Особой беды я здесь не вижу, зато, как ты недавно сказал, она целомудренна. Именно такую женщину из варваров я желаю покорить лично. Ее тело должно быть упругим, как у юноши, ведь ей приходилось быть воином. Да что с тобой, дружище? У тебя такой вид, словно я на глазах у парфянского посла тяпнул ножом по перепелиному яйцу. Кроме тебя никто не умеет так тонко изобразить отвращение.

Никогда Марк Юлиан не прилагал столько усилий, чтобы выглядеть совершенно безразличным.

— Полагаю, что ты шутишь насчет этой женщины.

— Я знаю, ты говорил, что она не очень-то симпатична. Но красоту я могу заполучить в любой момент. То, что мне необходимо, так это женщина, совершенно не искушенная во всех хитростях и уловках своего пола.

— Я не имею в виду ее чары или отсутствие таковых, — сказал Юлиан тихим, скучным голосом, а между тем, вся его душа словно осела, опустилась, окутанная черным покрывалом. Он почувствовал, как к горлу противным комком подкралась тошнота и начала душить его. — Дело совсем в другом. Эта особа просто недостойна тебя в силу своего дикого, варварского происхождения. Ты должен помнить, кто она и кто ты. Подняв ее до своего ложа, ты возвысишь ее и унизишь себя.

— Что-то ты сильно стал беспокоиться о сохранении моего достоинства.

— Наши солдаты могут, чего доброго, подумать, что она околдовала тебя. Они посчитают тебя глупцом.

Даже во рту он ощущал горький привкус поражения.

— Ну что ж, стало быть, нужно сделать так, чтобы о ней никто кроме тебя не узнал. Понимаешь, дружище Юлиан, никто кроме тебя.

Глава 28

Зима тянулась медленно в лагере хаттов, а охотники не поспевали заготовлять мясо для пропитания воинам и мирному населению крепости. Домициан все рассчитал правильно — голод действовал лучше мечей и дротиков легионеров. Каждый день из крепости посылались команды охотников, которые по пояс в снегу рыскали вокруг в поисках дичи. Иногда они добывали косулю, искавшую корм, иногда натыкались на стадо лосей с молодым приплодом, а однажды им попался молодой зубренок, выбившийся из сил и брошенный сородичами. Не брезговали они и более мелкими созданиями: рыжевато-красными белками, резвившимися после рассвета, тетеревами и куропатками, прыткими зайцами, разукрасившими снег своими замысловатыми следами. Их выдавали черные кончики ушей, выделявшиеся на белом фоне. Но несмотря на все усилия охотников, почти круглые сутки пропадавших на холоде, продуваемых бешеными ветрами и засыпаемых снежными вьюгами, после наступления третьего полнолуния, считая с конца первой половины зимы, обитатели Пяти Родников получали пищу лишь один раз в два дня.

Ночью к крепости подходили волки и громко выли. Ежедневно обнаруживалось, что еще несколько воинов сбежали, страшась голодной смерти или предстоящей битвы. Ауриана радовалась снегу, так как он делал невидимыми тела беженцев, усеявшие весь лес и ставших пищей волкам. Их останки покрывал слой снега, сияющий своей белизной. Никогда еще она не видела такой борьбы за выживание.

Стаи ворон лихорадочно рылись в снегу, выискивая хоть что-нибудь. Повсюду валялись обглоданные скелеты лосей. Из-под снега торчали их белые серповидные ребра, мясо с которых дочиста ободрали люди и после них обглодали волки.

«Зима скоро убьет нас так же, как она убила этих зверей».

В укреплении хаттов стояла тишина, лишь изредка прерываемая негромкими возгласами часовых или звуками какого-нибудь внезапного движения. Целые дни проходили словно в летаргическом сне или за игрой в кости, ставками в которой были кусочки сушеной лосятины или зубрятины. Многие впали в состояние, похожее на зимнюю спячку. Скорчившись от холода в своих палатках из шкур, они часами не двигались. Некоторые даже теряли разум. Зигвульф походил на жеребца, застоявшегося в конюшне. Он расхаживал по крепости и постоянно нарывался на драку. Однажды он убил человека, который в шутку обвинил его в намерении «перебраться через стену», то есть дезертировать. После этого все его стали избегать. Коньярик устроил состязание охотников, в котором победителем был тот, кто добыл больше всех дичи. Он сам принимал в нем активное участие и часто побеждал. Ателинда скинула с себя скорлупу одиночества, в которой замкнулась после смерти Бальдемара, и походила на мать, у которой вдруг появилась тысяча детей. Она сутками напролет терпеливо сидела у постелей больных, рассказывая им легенды и перевязывая раны. Обычно спокойная и флегматичная жена Витгерна Турид теперь все время плакала, и ее шестой ребенок родился мертвым. Витгерн нес караульную службу и вызывался стоять на часах гораздо больше, чем был обязан, лишь бы держаться подальше от Фастилы, проявления любви которой к нему становились все более агрессивными. Остальное время он проводил, сидя в своей палатке и, отгородившись от всех своей тоской, сочинял любовные песни, которые сам же и исполнял под металлические звуки своей видавшей виды лиры. Эти песни вызывал к жизни образ Аурианы, но Витгерн боялся себе в этом сознаться.

Ауриана чаще всего проводила время в одиночестве, стоя на стене за частоколом — одинокий часовой, с волнением и тревогой вглядывающийся вдаль, на юго-запад. Если бы усердное бдение могло уберечь от врага!

В то время, как Ателинда утешала престарелых и больных, Ауриана воодушевляла воинов. Время шло, и ее образ становился все более загадочным и таинственным. Когда она, не зная усталости, расхаживала вдоль частокола, многие думали, что скрывавшийся в ней великий мрачный дух был унаследован от избранниц погибших, боевых дев-призраков, полувоинов-полулебедей. Она освещала путь к мщению. И если Ателинда выступала в роли хранительницы жизни, то Ауриана символизировала смерть во имя общего дела. Она придавала смысл их пребыванию здесь. Без нее эта крепость в случае прихода римлян станет местом массового побоища, а с ней она превратится в жертвенный храм.

Каждый день она вставала до рассвета, всегда бодрая и энергичная, будто бы и вовсе не ложась спать. Оставшись одна в палатке, она совершала обряд Рамис перед огнем и молилась Фрие, чтобы та утешила и уберегла Авенахар. Затем она одевала свой серый плащ, натягивала на ноги подобие сапог из шкур и отправлялась в очередной обход по глубокому снегу, осматривая склады, и проверяя, как идет работа по укреплению стен. Затем, присоединившись к воинам, она метала копья по мишеням на специальной площадке. Ауриана безошибочно угадывала тех, кто падал духом, и, оставшись с таким человеком наедине, ободряла его. Ее слова действовали как целебный мед и заряжали энергией как душистый, только что испеченный хлеб. Ночью она ложилась спать последней, обессиленно падая на соломенную подстилку. От постоянного недоедания ее глаза приобрели особый блеск. Даже Ателинде не было известно, как голодала ее дочь. Ведь для того, чтобы поддерживать жизнь в двух римских трибунах, Ауриана регулярно отдавала им часть своей доли и делала это тайно. Позаботилась она и о том, чтобы с ними обращались соответственно их рангу.

К своему собственному удивлению впервые в жизни она со страхом ждала весну. Ей было ясно, что обещание вечной жизни не сбудется и что свобода растает вместе со снегом. Весна же ворвалась в жизнь обитателей Пяти Родников быстро и неожиданно. Первыми о ней возвестили своим клекотом лебеди.

Положение хаттов ухудшилось. Теперь они получали пищу только каждый третий день. Священник по имени Груниг приказал разломать пустые лари, где раньше хранилось зерно, и выставить их под открытым небом, чтобы боги могли видеть их беду. Фастила жевала кору — от этого притуплялось ощущение голода. Вокруг Беринхарда Ауриане пришлось выставить охрану, иначе к нему могли подкрасться ночью и убить на еду. Собаки в крепости стали исчезать одна за другой. Даже крысы во избежание близкого конца почти все оставили зимовку.

У каждого в мыслях было только одно — еда. Каждый круглый камень напоминал хлеб, каждая лужица воды вызывала ассоциации о густой, наваристой похлебке. Одежда износилась до нитки, поэтому надевали на себя все, что имели и так ходили, спасаясь от холода, под несколькими слоями тряпья. По ночам люди сбивались в большие кучи. От высокомерия не осталось и следа — перед голодом все были равны, что жена вождя, что рабыня.

Однажды утром, когда снега начали отступать и обнажили безобразные проплешины из черной грязи с первыми побегами зелени, Труснельда увидела, как орел, отливавший на солнце золотом, уронил в траву за стенами крепости израненного и окровавленного горного кота. Очевидно, нести его было не по силам властителю небес. Орел взмыл вверх, энергично махая крыльями, и исчез в глубокой небесной синеве.

— Мы — это тот горный кот, — объясняла вечером Труснельда всем, кто собрался около главного очага. — А Рим — орел. Случившееся говорит о том, что нас схватят и понесут. Нас сильно поранят, но в конце концов упустят, и мы будем жить свободной и вечно молодой жизнью.

Мало кто из ее слушателей поверил этим предсказаниям. Ауриана подумала, что для многих приход римлян стал бы благословением. Ведь своих рабов они по меньшей мере регулярно кормили.

Ночью на Совете Воинов долго обсуждали, стоит ли высылать из крепости отряды для устройства засад на случай проникновения римской кавалерии к Пяти Родникам. Главным затруднением были тропы, кое-где еще не очистившиеся от снега, поэтому был риск, что воины, напавшие на римлян, не сумеют быстро отступить. Произошло резкое столкновение мнений, но решение так и не было принято. Это чрезвычайно тревожило Ауриану.

Наконец, после четвертого полнолуния, задолго до того, как лучи солнца озарили верхушки пихт, стоявших перед восточной стороной крепости, пятнадцать разведчиков покинули ее. Им было приказано узнать, где римляне. Вернуться они должны были в сумерках независимо от успеха поиска. Самым большим успехом, конечно, было бы обнаружить, что римлян нет. Это бы означало, что римлянам не удалось узнать о месте нахождения хаттов, которые в этом случае получили бы возможность восстановить силы после мучительной зимовки и подготовиться к встрече врага.

Наступил вечер, но ни один из пятнадцати разведчиков не вернулся. У Аурианы появился неприятный холодок под ложечкой в предчувствии беды. Витгерн и Зигвульф, а также другие воины, знавшие о разведчиках, старались не показывать виду, но в глубине души у них тоже была тревога. Жена Витгерна догадалась о неприятностях по хмурому лицу мужа.

Ателинда тоже почувствовала, что произошло что-то серьезное. Ауриана попыталась рассеять ее страх, утверждая, что воины наверняка попали в засаду, устроенную херусками, не успев добраться даже до Волчьей Долины. Однако сама она отлично знала, что каждый разведчик пошел своей дорогой. Обе женщины почувствовали нависшую над всеми грозную тень, которая была темнее самой темной ночи.

Но вот предзакатное солнце в последний раз коснулось своими красновато-золотистыми лучами зарослей рябины, которая росла вдоль западной стены крепости. В этот миг один из стражей, находившихся на стене, издал отчаянный вопль. Затем послышался приглушенный голос Коньярика:

— Ауриана, иди сюда!

И вдруг закричали все стражи. Кое-кто зашел в своей дерзости так далеко, что стал упрекать Водана в предательстве, другие же упрекали Фрию. Некоторые стали звать родственников, чтобы те посмотрели вниз.

Ауриана взлетела на стену как птица, не воспользовавшись даже лестницей. Кто-то сверху протянул ей руку, и этого оказалось достаточно.

Даже вид огнедышащего дракона не смог бы привести ее в такой ужас. Перед ней на обширной равнине, имевшей слабый наклон к югу, зажглись тысячи красных точек, испускавших неровный дрожащий свет и струи дыма. Ауриана прекрасно поняла, в чем дело. Это были костры легионеров, на которых они варили ужин. Они располагались на равнине ровными линиями.

Римляне пришли. И пришли неожиданно быстро.

Ауриана шла мимо воинов, вставших на колени и потрясавших кулаками, обратив лица к небу. Некоторые замерли на месте, некоторые с ужасом взирали на открывшееся зрелище.

— Такова воля Фрии, — вымолвила она. — Ожидание закончилось.

Она остановилась перед безликим деревянным идолом, изображавшим Фрию, который был изготовлен из куска отполированной рябины. Стражи на минуту утихли, напряженно наблюдая за выражением ее лица, окрашенного закатом в багровый цвет. Наклонив голову, она возложила ладони на деревянного идола. Несколько воинов на какую-то долю секунды даже поверили в чудо, которое ей якобы предстояло совершить, и ожидали, что вот-вот костры римлян исчезнут, как дурное наваждение. Но Ауриана просто молилась, и ярость, с которой она это делала, опять захватила людей, подчинила себе, оказав на них воздействие огромной, силы.

— Ты, кто есть чистый свет луны! — речитативом говорила она, постепенно повышая свой дрожащий от волнения голос. — Ты, кто есть тьма и свет, соединенные во всемилостевейшем теле, так же, как жизнь и смерть. Прими нас в свои объятия! Утешь нас и ороси своими золотыми слезами, одари нас миром, тем божественным миром, который в начале и конце времен бывает оттого, что ты кротка и милосердна.

Экстаз, в который впали те, кто слушал молитву Аурианы, был недолог, всего несколько мгновений. После этого он растворился, как утренний туман. Внизу суетились все обитатели крепости, выглядевшие озадаченными и перепуганными. Они задавали вопросы, на которые никто не мог ответить.

— Оленина! — воскликнул Коньярик, потрясая кулаком в сторону костров на поле. — Да будут они прокляты! Эти злодеи варят оленину и пекут хлеб!

Оба запаха распространялись по воздуху отдельно друг от друга, не смешиваясь. В них воплощались самые заветные мечты защитников крепости.

Ателинда тоже вскарабкалась наверх посмотреть на римлян.

— У них есть все! Они покорили все народы земли! — воскликнула она.

— И чего эти ненасытные твари позарились на нашу крапивную похлебку и пустые рога!

Ауриана увидела, как сквозь толпу к ней пробивается Торгильд, и громко приказала ему сверху:

— Ломайте хижины и повозки. За ночь мы нарастим стены.

Торгильд кивнул, и при свете факелов закипела работа. Прятаться в темноте не имело смысла, кого этим можно было обмануть? Все, кто мог стоять на ногах, вышли на работу. Люди трудились, пока не падали от усталости. Многие засыпали прямо на стенах, убаюканные грезами о хлебе и оленине.

За ночь удалось положить по нескольку новых венцов бревен.

Далеко за полночь Ауриана обнаружила, что Ателинда все еще не спит. Они уселись вместе под одним рваным одеялом, тесно прижавшись друг к другу.

Палатка Аурианы была поставлена между стойлом ее коня Беринхарда и плетеной клеткой, где содержались заложники. Это было сделано с таким расчетом, чтобы можно было наблюдать за тем и за другим. Казалось, что души, придававшие этим пленным трибунам человеческий облик, давно покинули их тела и отлетели в неизвестность, а в эти беспокойные, бегающие по клетке создания вселился дух каких-то мелких животных. Если они и чувствовали близость свободы, то внешне это было совершенно незаметно.

Ночь выдалась безлунной. Ауриана не видела свою мать, но ощущала ее тепло и слышала ее голос.

— Ты должна поспать, — проговорила Ателинда.

— Знаю. Но мне нужно успеть попрощаться со всем, что здесь есть.

— Не хотела бы я умереть в этом месте, — тихо сказала Ателинда. — Наши кости обгложут звери, и никто не споет по нам поминальных песен.

— Пусть птицы их пропоют.

Ауриана примостилась головой на плечо матери. Ее тело уже все напряглось и ждало часа смертельной битвы. Но Ателинда знала, что ее дочь вовсе не ощущала в себе столько отваги, как о том можно было судить по ее словам.

— Хотя нам и суждено завтра погибнуть, — продолжала Ауриана, и ее голос словно ломался, — я не думаю, что наш народ исчезнет с лица земли. Однажды Рамис сказала, что… грядет время, когда наша кровь перемешается с кровью других, и после того, как минует время, равное жизни девяти поколений, мы одержим над ними победу, и они станут нашими рабами.

— Ах, как бы мне хотелось тогда воскреснуть.

— Послушай, мать, она сказала еще и то, что мы можем возродиться в их образе, а не в нашем.

— Какое странное понятие!

— Мать, я ничего в этом не понимаю. Даже когда мне кажется, что все ясно, в этот момент жизнь поворачивается новой стороной, обнажая еще одну, более ужасную маску… Почему все мы должны так страдать? Наверное, на мне висит какое-то проклятье!

— Нет! — Ателинда обхватила лицо Аурианы обеими руками и пристально посмотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде Ауриана почувствовала необычайную силу. Теперь она была дочерью Гандриды, притоком великой реки, несущей силу, которую породила сама земля. — Никогда больше не говори так! Я могу распознать и невинное сердце, и проклятое. Сначала Херта, а затем Одберт смешали гребя с грязью и кровью, но эта грязь так и не пристала к тебе… Ты живешь с честью и умрешь с честью, как гордый лебедь, как белоснежная лилия. Как ты можешь этого не знать?

Ауриана не могла больше сдерживать рыданий, которые сотрясали ее тело. Странно, но эти ритмические конвульсии принесли ей облегчение, освободив от огромного нервного напряжения. Она изо всех сил старалась не шуметь, чтобы не разбудить тех, кто спал поблизости. Нежные, почти неощутимые прикосновения материнской руки были подобны легким колебаниям осеннего листа. Затем Ателинда с силой схватила ее за руку. Когда все слезы были выплаканы, Ауриана почувствовала внутри себя успокоительную пустоту.

— Пророчество Хильды оказалось неверным. Я не в силах спасти даже блоху, — сказала она.

— Ты неправа, — ответила мать. — Ты — живой щит. Я вижу, что твой дух изменился с тех пор, как ты побывала на острове у Рамис… Твои глаза источают божественный свет. Неужели ты не замечаешь, как он укрепляет сердца поддавшихся смятению, даже если и не может уберечь их плоть.

Вдруг в темноте раздался стон. Где-то поблизости рожала женщина. Ауриана подумала о мягком, мокром комочке жизни, который скоро появится на свет и тут же будет уничтожен свирепым и безжалостным миром.

«Авенахар! Может быть, и тебя сожрало ненасытное пламя этой войны? А я-то думала увидеть тебя еще в конце прошлого лета!»

— Нет, я этого не замечаю, — наконец вымолвила Ауриана. — Иногда, однако, когда я долго смотрю в огонь, по биению крови в моих жилах чувствую, что он — часть моей жизни. И если бы нам удалось увидеть жизнь во всей полноте, мы бы все поняли.

Наступила тишина, в которой обе женщины особенно остро почувствовали отчаянную безысходность своего положения.

Где-то неподалеку стрекотал козодой.

— Ауриана! — Ателинда рискнула первой нарушить молчание. Она чувствовала себя человеком, ступившим на узкую доску, переброшенную через пропасть. Ауриана застыла в напряженном ожидании.

— Мне… нельзя попадать в плен, — продолжала Ателинда. — Ведь из меня сделают невольницу. Скажи, что ты понимаешь меня! На рассвете я попрошу у Труснельды яд.

— Только не это, мать! Не покидай меня!

— Дочь, не пытайся отговорить меня. У нас нет никакой надежды на победу.

— Я никогда бы и не стала этого делать. Не мне оспаривать волю Парок[4]. Пусть боги сами вынесут приговор! — она схватила руку матери и прижала ее к щеке. — Умоляю тебя! Ведь у меня осталась ты одна. Все, кого я любила, уже давно мертвы!

Ателинда тяжело вздохнула.

— Ну что ж, ради тебя, дитя мое, я согласна пожить еще немного. Однако, когда легионеры ворвутся в крепость, придет мой черед.

Она крепко прижала руку Аурианы к своей груди, ласково поглаживая ее голову. В таком положении они и заснули. Ауриане снились обиталища троллей, землетрясения, пляшущие стены, на которых отражался огонь, и замогильные голоса, умолявшие о помощи.

Проснувшись, она увидела людей, спящих на земле в предрассветной темноте. Осторожно, чтобы не разбудить мать, Ауриана высвободилась из ее объятий и зажгла факел от главного очага. Она стала таскать воду из колодца и поливать ею ворота на случай, если римляне подожгут их. Вскоре от сна очнулись Витгерн и Зигвульф, которые молча присоединились к ней, и работа пошла гораздо быстрее.

Тем временем в ряды бодрствующих вставали все новые и новые люди — дружинники Зигвульфа и воины Аурианы. Их кипучая деятельность сопровождалась гвалтом потревоженных сорок и соек, словно этот рассвет ровным счетом ничем не отличался от других, когда хатты под такое же пение занимаются своими привычными делами — охотой, землепашеством или устройством очередного праздника.

Всех, кто не мог сражаться — стариков, женщин и детей — Ауриана отправила на северную сторону крепости, где отвесные склоны возвышения, на котором стояла стена, не позволяли римлянам штурмовать здесь Пять Родников.

Она заметила Сунию, сидевшую на полу в полумраке одной из хижин. Она смотрела на Ауриану, которая, подойдя, взяла ее за руку.

— Суния, ты была замечательной, верной подругой.

В ответ та робко улыбнулась.

— Ты не дашь мне клочок своего плаща?

Поколебавшись немного, Ауриана вынула кинжал из кожаных ножен и, надрезав плащ, оторвала около кромки небольшую полоску.

— Намочи ее своей слюной.

У хаттов было убеждение, что в слюне заключается частица души ее хозяина. Что ж, если с этим сомнительным амулетом Суния будет чувствовать себя гораздо спокойнее, зачем отказывать ей в этом последнем утешении?

— В небесном храме мы будем сидеть порознь, — проговорила Суния, потупив глаза. — Мое место будет среди невольников, а твое — рядом с Бальдемаром. Поэтому мы попрощаемся сейчас. Навсегда.

— Суния!

Ауриана придвинулась к женщине, и та обхватила ее руками. В это миг раздался крик часового, от которого все замерли.

— Смотрите! Они уже приготовились к штурму!

Ауриана оставила Сунию и поспешила на стену. Сквозь клубившийся по земле предутренний туман, пробиваемый слабыми еще солнечными лучами, взору предстал легион, построившийся темным, зловещим прямоугольником на расстоянии троекратного полета стрелы. Тускло поблескивали щиты и торчали ровные ряды копий. Это был единый, хорошо отлаженный организм, штурмовая машина, обладающая большими возможностями.

Фланги римлян прикрывала кавалерия, а в недалеком тылу стояла наготове резервная колонна, которую почти не было видно из-за тени от высоких рябин, казавшихся черными в предрассветных сумерках.

От этого зрелища у одних сердце ушло в пятки, а у других, наоборот, стало работать с удвоенной энергией. Кто-то хладнокровно и не спеша взялся за оружие, а кто-то побежал, сорвавшись с места и спотыкаясь о кухонную утварь, дрова и разбросанные вокруг обглоданные кости. Дружно завыли, захныкали дети. Часть воинов, не ожидая в будущем ничего хорошего, принялась поглощать неприкосновенные запасы пищи. Им хотелось в последний раз наесться досыта, чтобы не умирать на голодный желудок. Но таких было меньшинство. Остальные вряд ли были способны проглотить хотя бы ложку жидкой каши и совершенно не обращали внимания на то, как их долю поедают другие.

Ателинда отдала Ауриане засохшую краюху просяного хлеба. Та взяла ее, чтобы не обидеть мать, и незаметно спрятала в складках своего плаща.

Уже были наготове лоханки, корыта, глиняные сосуды, наполненные кипятком и расплавленной смолой. Пора было нести их на стены, чтобы обрушить на головы врагов. Зигвульф приказал раздать весь запас копий. Ауриана распорядилась, чтобы женщины, имевшие навык в военном деле, собирали камни любой величины и складывали их в кучи вдоль частокола. Эти кучи напоминали ей надгробные пирамиды.

Все это время она не спускала глаз с часовых, которые в случае движения римлян должны были затрубить в рога.

Она разыскала Зигвульфа, и вместе они отобрали из своих воинов самых искусных копьеметателей и разместили их за частоколом. Смола и кипяток уже были на стенах. Основная масса защитников крепости, которых было около четырех тысяч, расположилась на площадках для метания копий и была резервом для замены павших. Эти люди скорее смахивали на привидения — изможденные и одетые в лохмотья.

Затем Ауриана оседлала Беринхарда и проехала на нем по периметру крепости, высматривая наиболее уязвимые места. Ее душу терзали невыносимые страдания, переходящие порой в гнев, помутняющий рассудок, иногда ее покидало чувство реальности, которая таяла, словно дым, уступая место мечтам. У нее появлялось чувство, что все происходящее — сказка. Она словно находилась у костра, у главного очага племени и была в плену образов, навеянных услышанной легендой. Может быть, за стенами и не легион вовсе, а какой-нибудь мираж, плод воображения человека, пережившего трагедию.

Стена уже была густо усеяна воинами, стоявшими плечом к плечу. Порывы ветра ударяли им в лица, их коричневые плащи торжественно развевались по ветру. Лучники стояли между копьеносцами, держа наготове луки с просмоленными стрелами.

Проезжая между двумя обвалившимися колодцами у восточной стены, Ауриана заметила приближающегося к ней человека, который прежде ей не встречался. Очевидно, это был музыкант — на одном плече у него висела хорошо отполированная лира с красивым, причудливым орнаментом, изображавшим змей в винограднике. Этот человек схватил Беринхарда за уздцы и уставился на Ауриану смелым, но почтительным взглядом. Его вполне можно было причислить к юным героям, настолько привлекательным был его облик, выражавший молодость и силу, если бы не лицо — слишком удлиненное и худое. Поражали его глаза — они светились, как у совы. Казалось, что он смотрел в обе стороны сразу.

— Кто ты и что здесь делаешь? — резким тоном спросила Ауриана.

— Я — Иота, величайший песенник всех времен. Прибыл от двора короля Кромера, над которым ты одержала славную победу, да будет прославлено твое имя!

Эта похвала почти не тронула ее, потому что была слишком примитивной. Она часто слышала подобную лесть от бойких на язык чужестранных путешественников.

— Для своего посещения ты выбрал не самое удачное время. Мы имеем дело с врагом, который не отличается уважением к благородным музыкантам. Из тебя сделают раба.

— Или убьют, что не менее вероятно. Но я пришел сюда, чтобы увидеть твое лицо, Ауриана, прежде чем меня настигнет смерть.

Эти слова застали ее врасплох. Не так часто ей приходилось встречать такое проявление высочайшего уважения, которого она удостоилась среди соседних племен. Скорее всего, даже победу Зигвульфа приписывают ее военной удаче.

Но в голове у нее, было совсем другое. Ей хотелось сказать: «Посмотри на смертную, поверженную в прах. Наверняка мой вид рассеет все твое восхищение мной. Сегодня меня ждет одинокая смерть вдали от моего ребенка. Это крушение всех моих планов и надежд»

Но этот человек, казалось, видел лишь былое величие.

— Ты оказываешь мне большую честь, чем я заслуживаю, — ответила она, почувствовав некоторую неловкость, а затем добавила с улыбкой. — Если мне суждено жить в твоих песнях, то ты должен сам остаться в живых. Уходи сейчас же и спрячься в колодце за навозной кучей.

Она тронула коня, но Иота не пошевелился. Его пристальный неподвижный взгляд обжигал ей спину Ауриана обернулась.

— Иота! Берегись почитания других, это обман разума. Когда ты будешь петь свои песни, не забывай об этих, кто не сбежал от смерти.

И она указала на свое жалкое войско. Иота кивнул, не сводя с нее глаз.

Ауриана проехала мимо плетеной клетки с двумя живыми еще заложниками и отдала им просяной хлеб, который не лез ей в горло. Постояв около клетки, она увидела, как эти трибуны, приняв хлеб без малейших признаков благодарности, разделили его между собой и съели. Она как бы говорила им своим взглядом: «Вот так я обращаюсь со своими врагами». Один из них уставился на нее в ответ. Он был закутан с головой в попону, и лишь два уголька глаз светились из этой серой, бесформенной массы. Своим немигающим взглядом это существо больше напоминало ящерицу. Ей было понятно, что этот римлянин считал такой поступок проявлением благоразумия, а не добродетели, желания, чтобы они заступились за нее, когда она окажется во власти его товарищей по оружию.

Чуть позже Ауриана проехала перед воинами и спешилась рядом с Гринигом, который уже начал ритуал освящения войска перед битвой. После того, как Гриниг окунул церемониальное копье в котел с кровью коня и, обратив его к Водану, начертил в воздухе знак победы, Ауриана разорвала кожаный мешочек, содержащий в себе пепел белой коровы и кота, принесенных ею в жертву осенью. Вознося молитву Фрие, она стала бросать пепел по ветру, осыпая им войско.

— Сюда скачет какой-то всадник! — прозвучал с палисада голос Зигвульфа.

Ауриана взобралась на стену. В самом деле, от плотной массы легиона отделился всадник и поскакал к крепости. Когда он приблизился, все узнали Сигго, дальнего родственника Зигвульфа. Этот Сигго попал в плен четыре года назад и служил теперь во вспомогательной кавалерии Восьмого легиона Августа.

Воины на стене хмуро приветствовали Сигго, который уже подскакал к стене и остановился внизу под ними. Ауриана услышала, как Зигвульф презрительно отозвался о «глупом петушке, который променял свою честь на коня в крысиной сбруе».

На Сигго был золотистый шлем с длинным желтым пером и замечательной работы латы поверх короткой, расшитой алым кожаной куртки. Конь был под стать всаднику — уздечка и чепрак поблескивали бронзовыми медальонами, покрытыми разноцветной эмалью. Голову животного защищала парадная бронзовая маска с откидывающимися щитками для глаз.

Все уставились на него в молчаливом восхищении, смешанным с завистью. Конь в этих доспехах выглядел таким же воином, как и его хозяин.

Сигго снял шлем, открыв всем свои светло-рыжие волосы, коротко остриженные и причесанные вперед, как было принято у римлян. Кроме того, все заметили, что посланец римлян выглядел очень здоровым и упитанным.

— Я буду говорить с дочерью Бальдемара! — напыжившись, важно заявил Сигго.

— Я здесь, Сигго! — ответила ему Ауриана сильным и звонким голосом.

В это время посланец римлян всматривался в своих бывших соплеменников, а теперь врагов. Он был потрясен их состоянием. Они были похожи на пещерных людей, не знавших нормальной жизни. Их мрачное, зловещее молчание выводило его из себя. Он и парламентером-то согласился быть только потому, что его обещали сделать офицером. К тому же он рассчитывал, что осажденные не тронут его из-за кровного родства. Однако теперь он видел, что этот расчет мог и не оправдаться. Голод и страх смели напрочь все условности древних обычаев. Они сделали из защитников крепости одержимых, которых теперь не удерживало ничто, кроме смерти.

«Интересно, — подумал Сигго, — отомстят за меня мои новые братья, если эти люди на стене убьют меня?» И в душе его была изрядная толика сомнения.

— Ауриана! — начал Сигго, поборов в себе желание повернуть коня и ускакать прочь. — Сопротивление бесполезно. Ты должна открыть ворота. Они нашли твоего ребенка.

Из груди отважной женщины вырвался негромкий крик, услышанный, правда, лишь теми, кто находился совсем близко от нее. Но это тяжелое известие не заставило Ауриану впасть в растерянность. Напротив, все свидетельствовало об обратном: и гордо поднятая голова, и прямой взор, полный ненависти к врагу.

— Ее зовут Авенахар, не так ли? — продолжал Сигго. — Темноволосая девочка чуть постарше одного года?

Сердце Аурианы сжалось и почти остановилось, кожу словно лизнул язык пламени. Было ощущение, что ее поразили только что выкованным мечом, еще не успевшим остыть.

— Твоего младенца пощадят, если ты сейчас отпустишь заложников и откроешь ворота. Если же им придется применить силу, не будет снисхождения ни к кому, и в первую очередь к тебе. Подчинись, открой ворота, и девочка будет жить.

— Лжец! — закричали десятки воинов на стене.

— Посмотрите-ка, какой он хорошенький в этих бабских перышках! — поддразнил парламентера Зигвульф.

— Возвращайся в свою парилку, римский раб! — крикнул кто-то из воинов.

— Доедающий объедки пес, самый шелудивый из всех псов! — гаркнул Коньярик. — А ну покажи, как ты виляешь хвостом перед своими хозяевами!

— Сигго ест на четвереньках из собачьей миски!

— И любит ходить на задних лапках!

— Он совсем изнежился, забавляясь с мальчиками-недоростками в горячих ваннах.

— Тихо! — резко повысила свой голос Ауриана, перекричав всю эту разноголосицу.

Она очень надеялась, что Сигго не видит дрожь в ее теле. Фастила взяла ее за руку.

— Это может оказаться ложью, — срывающимся шепотом произнесла она, пытаясь ободрить Ауриану. — Это хитрый прием. Кто осмелился бы отнять ребенка, который находится на попечении самой Рамис?

— И все же то, что сказал Сигго, вполне может оказаться правдой, — возразила Ауриана. — Ведь нашу последнюю Веледу взяли живьем. Так это или нет, но у нас есть лишь один ответ.

И она закрыла глаза.

«И опять боги не оставили мне выбора. Рамис, неужели они отняли у тебя ребенка? Или же ты сама отдала Авенахар? Если они не лгут, то слова, которые я сейчас скажу, обрекут ее на гибель».

Сигго, разумеется, не мог видеть, что сердце Аурианы разбилось вдребезги и рассыпалось на мелкие кусочки. Ему был виден лишь ее взгляд, прожигавший насквозь своим презрением, от которого его коробило, да масса волос, грозно развевавшихся на ветру.

— Уезжай от нас, Сигго, — ответила Ауриана негромким голосом. — Я не сделаю того, о чем ты просишь. Неужели ты думаешь, что я буду торговаться за жизнь одного моего ребенка в то время, когда вы убиваете детей десятками или забираете их в рабство? Как ты мог подумать, что я предам этих людей и открою ворота врагу? Ты слишком долго прожил с ними, Сигго. Их повадки въелись в твою кровь. Оставь нас!

«А теперь мне нужно вырвать свой язык с корнем, ведь с него сорвались слова, из-за которых на небеса отправятся души десятков дорогих мне людей».

Ответ Аурианы вызвал бурную и одобрительную какофонию выкриков со стороны воинов.

— Мы выпустим из тебя кишки и сделаем из них струны для лир, отродье тролля!

— Кучка поросячьего дерьма!

— Шелудивая дворняга, прислужник убийцы-чужестранца!

Нервы Сигго не выдержали. Так и не надев шлем, он круто развернул коня и, пришпорив его, поскакал прочь.

Один из воинов на стене, неизвестно, кто именно, метнул копье.

— Нельзя! — закричала Ауриана, срывая голос. — Это парламентер!

Однако, было уже поздно. Прицел был точен. Копье попало Сигго прямо в шею чуть пониже затылка. Сигго кувыркнулся на полном скаку с коня и, немного подергавшись в агонии, замер.

Парламентер был убит на глазах у римских легионеров. Конь без всадника доскакал до первых рядов римлян и остановился. Воодушевившись, защитники крепости издали дружный победный клич.

Ауриана бросила копье, что было сил, надеясь достичь им до того места, где чернел грозный вал щитов и копий римлян.

— Убийцы! — завопила она свирепым голосом.

Ветер подхватил ее копье и понес, продлив его полет до немыслимого расстояния, но все же оно упало, не долетев до цели. В глубине души у Аурианы шевельнулась мысль, что вся ее жизнь была подобна этому копью. Всегда она боролась изо всех сил, но всегда этого было мало.

Через несколько мгновений до хаттов донесся звук трубы римлян, напоминающий блеяние. Ауриана заметила, что первые ряды врагов пришли в движение. Легионеры начали наступать.

Лучники на стене натянули тетивы. Когда первая линия римлян подошла на выстрел, Ауриана взмахнула рукой. В воздухе мелькнули огненные стрелы, но не нанесли почти никакого урона противнику, ударившись о тяжелые прямоугольные щиты.

На этой дистанции легионеры остановились. Прошло немного времени, и защитники крепости увидали, что с подъехавших повозок разгружают какие-то странные, громоздкие устройства, предназначение которых трудно было угадать.

Затем появилось какое-то диковинное сооружение, напоминающее сарай на колесах. Он был сделан из щитов с железными пластинами. Длина этого сооружения равнялась двум лошадиным корпусам, а ширина — одному. Вслед за первым выехало второе, потом третье и так далее. Стало ясно, что римляне намеревались создать из них коридор, по которому они могли беспрепятственно и вполне безопасно приближаться к стенам крепости.

— Мантелеты, — тихо проговорила Ауриана Зигвульфу, вспомнив, как Деций описывал ей эти устройства. — Под их защитой они понесут сюда штурмовые лестницы.

— Какие презренные трусы! — Зигвульф не сказал, а выплюнул эти слова, а на его худом, высохшем лице появилась гримаса, сделавшая его похожим на тролля. — А где же их божественный Император Домициан? Почему он не возглавляет их? У них вождь, который не ведет за собой воинов!

Через несколько минут лучники опять осыпали римлян настоящим дождем стрел, но все они отскакивали от железного покрытия мантелетов и усеивали поле дрожащими язычками пламени. Ауриана приказала прекратить тратить стрелы. Ее внимание привлекло оживление на флангах римлян, причину которого она пока не понимала. Она почувствовала, как все ее тело напряглось, словно приготовилось к прыжку. Ничего не было видно, так как защитников крепости временно ослепили лучи восходящего солнца. Это неудобство, по мнению Аурианы, враг учел в своих расчетах.

— Что это? — спросил Зигвульф, нахмурившись.

Он ожидал ответа от Аурианы на любой вопрос о тактике римлян и их боевой технике, потому что знал о ее долгой связи с Децием. Однако отвечать не было времени. Инстинкт и правильные выводы из увиденного подсказали ей единственно верное в этой ситуации решение.

— Ложись! — скомандовала она.

Почти все воины распластались на стене. Над ними послышался шум метательных снарядов, которые с шумом разрывали воздух. Более двадцати воинов были сброшены со стены высотой в десять футов и оказались на плотно утоптанной земле.

Римляне установили катапульты. Всего их было около пятидесяти, самое большее, шестьдесят. Среди женщин, чье место в крепости было за резервом, поднялся страшный крик. Они побросали свои корзины с камнями и опрометью кинулись вперед посмотреть, не было ли в числе пораженных их мужей. Пятерым женщинам не повезло. Они обнаружили своих мужей мертвыми или при смерти и рухнули рядом с их телами, завывая во весь голос и принявшись рвать на себе волосы. Одна из них схватила меч мужа и ударила им себя прямо в сердце.

Ауриане пришлось приказать нескольким воинам оттащить этих несчастных подальше.

Произошедшее у всех на глазах оказывало слишком деморализующее действие. Позднее Ауриана сможет посочувствовать им, но не теперь, когда обстановка требовала от нее твердости и решительности. Она ощущала себя существом, созданным из огня и железа.

Воины, находящиеся на стене, не могли встать и выпрямиться, потому что римляне непрерывно обстреливали крепость. Залп следовал за залпом, и каменные ядра беспрестанно свистели в воздухе над головами оборонявшихся.

— Водан, сохрани жизнь своим покорным слугам! — услышала она дрожащий голос воина, который постоянно повторял это заклинание. Предательское чувство неуверенности и обреченности все глубже проникало в ее душу. Ауриана почти не находила сил противостоять этому. Сколько же времени еще было ей отпущено судьбой?

Как следует прислушавшись, Ауриана уловила в ритме залпов некоторую неравномерность. Промежутки между ними начали увеличиваться.

Улучив момент, показавшийся ей безопасным, она быстро встала и попыталась понять, что замышляют римляне. Затем, почувствовав, что сейчас последует очередной залп, снова упала на четвереньки. Выражение ее лица встревожило Фастилу и Зигвульфа.

— Ауриана, в чем дело? — шепотом спросила Фастила.

— Они выкатывают вперед осадную башню, — ответила ей Ауриана. — Небольшую. Внутри ее находятся солдаты. Они считают, что на стене не осталось никого в живых и теперь им осталось лишь взобраться на нее. Когда башня подъедет к стене, с нее откинется мостик, по нему легионеры перейдут сюда, займут сначала всю стену, а затем спустятся в крепость.

— Мы должны поджечь ее, — произнес Зигвульф.

По мнению Аурианы эта попытка вряд ли могла увенчаться успехом. Спереди и с боков башню защищали кожаные покрывала, смачивавшиеся водой. Люди внутри нее были неуязвимы для стрел и копий. Пока с башни не откинется мостик, солдаты могли не опасаться за свою жизнь.

Зигвульф подал сигнал лучникам.

— Цельтесь повыше, — приказал он.

Ауриана обрадовалась его спокойствию. Он казался непоколебимым, как скала. Его растрепавшаяся, торчащая во все стороны колкая черная борода и всклокоченные, спутавшиеся волосы на голове стали белыми от пыли. Раньше в их взаимоотношениях не все было гладко, ей временами трудно было заставить его подчиниться, но теперь она гордилась им и испытывала к нему огромную симпатию.

Он мужественно держится, лучше, чем кто бы то ни было. Его привычка действовать, а не размышлять сослужила ему сегодня хорошую службу. Вот что значит быть созданием, которое живет сегодняшним днем, не заботясь о причинах и последствиях своих поступков.

Лучники подожгли свои стрелы и, вспрыгнув на ноги, выпустили их. Семь или восемь стрел попали в цель — в боковины башни. Было сделано еще два залпа, и вскоре все это неуклюжее грозное сооружение ощетинилось горящими стрелами, но огонь не распространялся. Осадная башня продолжала свое зловещее продвижение вперед, покачиваясь из стороны в сторону и поскрипывая.

— Она сделана из дерева, которое не горит, — подавленно сказал Зигвульф.

В ответ на обстрел башни катапульты стали засыпать крепостные стены градом камней. Ауриана заметила разнобой в залпах. Промежутки между ними постоянно менялись. Это делалось с целью не дать определить защитникам крепости безопасную паузу, чтобы встать и поточнее прицелиться.

— Отступайте в основные укрепления, — приказала лучникам Ауриана, стараясь держаться поувереннее, чтобы у них не возникло мыслей о неизбежном поражении. — Мы должны уничтожить их как только башня подъедет к стенам, и они попытаются выйти из нее по перекидному мостику.

Зигвульф соскочил на землю и приказал своим людям построиться. Каждый воин знал свое место в этом боевом порядке, и выполнить этот приказ не составило труда. Ауриана тут же прошла по рядам, воодушевляя и подбадривая тех, кто был близок к панике. Она подробно все объяснила и предупредила, что опасно сбиваться в кучу после начала боя. Затем она заняла место на острие клина вместе с Витгерном и Зигвульфом. Фастила стояла за ее спиной. У Аурианы возникло чувство, что их отряд был последним островком справедливости и человечности, который скоро должны были захлестнуть волны бездонного, жестокого моря.

Теперь им уже была видна остроконечная крыша осадной башни, обшитая кожей. Это громоздкое сооружение приближалось с какой-то неспешной, звериной решительностью, переваливаясь с боку на бок из-за неровностей почвы.

Солнце было уже высоко, и войско хаттов, ожидавшее развязки, начало ощущать на себе действие его знойных, немилосердно палящих лучей. Ауриана слушала звуки, окружавшие ее со всех сторон и не дававшие прислушиваться к тому, что происходило снаружи крепости: жужжание мух, свист камней над головой, всхлипывания и плач женщин, слабое, но настойчивое хныканье ребенка, заклинания, которые произносили воины хриплыми, грубыми голосами, пытаясь призвать удачу в помощь своему оружию. Пахло потом от давно немытых тел и еще чем-то тошнотворным. Неподалеку от Аурианы упал мужчина — еще одна жертва болезни, вызванной голодом. Послышалось шарканье ног и звук волочащегося по земле тела — это родственники упавшего поспешно тащили его в безопасное место.

Но вот из-за стены донеслись скрежещущие и царапающие звуки. Это штурмующие приставляли к стенам свои лестницы, а колеса осадной башни все еще продолжали скрипеть.

«Зверь подобрался к нам так близко, что мы ощущаем его смрадное дыхание».

Глава 29

Ауриана почувствовала на себе пристальный взгляд Витгерна и, повернувшись, посмотрела ему в глаза. Она увидела в них печаль и сожаление о сотнях несостоявшихся объятий. «Но ведь мы соединились, не так ли? — думала Ауриана. — Мы выбрали одну и ту же судьбу, мы боролись вместе и разве же мы не любили? Близкие родственники, муж и жена не могли любить больше, чем мы».

Она подарила ему чуть заметную улыбку в знак признания их долголетней дружбы. «Да, Витгерн, — говорила ему взглядом Ауриана, — в этом мире, где вещи и люди вечно не подходят друг другу, такое полное взаимопонимание между нами значит не меньше, чем большая любовь. Я ничего не понимаю, а уже настало время умирать. У меня нет даже ненависти к врагу — чувство, которое я сейчас испытываю, куда сильнее ненависти».

Ауриана ощутила волну ревности, исходящей от Фастилы, когда та заметила, как они обменялись взглядами. Эта волна была жаркой, словно от очага, и она тотчас раскаялась.

Неужели нет спасения? Ауриана никак не могла в это поверить. У нее будет он, а у него буду я, но у меня будет тот, кто нигде не существует. И сегодня все это закончится, а наши души будут заполнены лишь наполовину, и каждый из нас пройдет лишь половину пути, а награда достанется другим.

Перекидной мостик упал с осадной башни на стену, и эхо от этого удара разнеслось по всей крепости. Не давая врагу выйти из башни, Зигвульф и Ауриана бросились в атаку с копьями наперевес, увлекая за собой своих воинов. И тогда дневной свет померк от тучи копий, взвившихся в небо. Некоторые из них попали в цель — из-за стены раздались душераздирающие предсмертные вопли и глухие удары падающих тел о землю.

Обстрел из катапульт прекратился, так как на траектории полета каменных снарядов уже находились легионеры. Внезапно наступившая тишина была не менее ужасной, чем свист камней. Отряд хаттов быстро вскарабкался на проход за палисадом. Ауриана и Зигвульф метнули свои копья и устремились на перекидной мостик с обнаженными мечами в руках. За ними последовали далеко не все, потому что узкий мостик не мог вместить всех желающих сразиться с врагом. Напор хаттов был столь мощным, что римляне, едва вступившие на мостик из башни, вынуждены были отступить назад. Хатты долго сдерживали их, и римлянам никак не удавалось пробиться дальше середины мостика.

Ауриану охватило такое опьянение боем, что в этот момент она была готова поверить в победу. Хотя Зигвульф сражался рядом, а с тыла ее надежно прикрывали другие воины, она все равно дралась одна, поражая своих противников одного за другим. Выжидая подходящий момент, она наносила удар в незащищенное горло. Ее меч разил с такой легкостью, что казалось, он существовал сам по себе, отдельно от руки Аурианы. Взмах — и острие вонзается в плоть врага. Хрустят шейные позвонки, и легионер, бессильно раскинув руки, мешком валится со стены. В глазах у нее появилось знакомое помутнение от экстаза битвы. Она чувствовала себя сотканной из невесомого эфира и огня, не знающей границ своим возможностям и выносливости. Судьба поставила ее между смертью и народом. Но это состояние продолжалось недолго.

Вскоре она заметила, что вокруг нее остается все меньше и меньше свободного места — слишком много бойцов оказалось на мостике. Она увидела, как из-за толчеи три воина упали вниз на мечи и копья легионеров. Тогда она и Зигвульф закричали своим людям, чтобы они отошли немного назад и дали место для маневрирования тем, кто бился впереди. Но в шуме схватки их никто не услышал, и все осталось по-прежнему. Хатты продолжали мешать друг другу, а несколько человек даже пострадали от копий своих товарищей, которым не терпелось вступить в схватку.

В противоположность им римляне наращивали свое превосходство медленно, но верно и действовали с методичной расчетливостью. Они наступали по четыре в ряд, прикрываясь сомкнутыми щитами. Они напоминали рвущуюся вперед железную машину, которая может смести со своего пути все препятствия.

Легионеры захватили середину моста и продолжали двигаться дальше, Ауриана почувствовала, что ее потащило назад, словно засасывая водоворотом.

А у защитников стены дела шли все хуже и хуже. Витгерн выбивался из сил, появляясь то тут, то там и сбрасывая со стен штурмовые лестницы. Однажды ему удалось опрокинуть бочонок с кипящей смолой прямо на головы легионеров, поднимающихся на стену. Смола проникла под доспехи, и душераздирающие вопли заглушили на какое-то время все остальные звуки битвы. Но вскоре после этого римляне поднесли еще несколько десятков лестниц, и спустя немного времени их превосходство на стенах стало подавляющим.

Организованное сопротивление хаттов превратилось в борьбу разрозненных и частично окруженных групп и в одиночку. Наступил хаос. Каждый дрался сам по себе, а предводители хаттов не имели теперь ни малейшего представления о ходе битвы.

Ауриана увидела, что мостик уже целиком находится в руках римлян. Оттуда поток нападающих разлился по всей стене. Через несколько минут она и окружающие ее воины вынуждены были спрыгнуть со стены вниз, внутрь крепости. Нескольких замешкавшихся хаттов римляне сбросили вниз. Было ясно, что положение стало непоправимым.

Крепость напоминала теперь корабль, получивший с дюжину пробоин в разных местах и быстро уходивший под воду. Штурмовые лестницы стояли повсюду, и хорошо натренированные легионеры поднимались по ним с необыкновенной легкостью. Оказавшись наверху, они разбегались в разные стороны и метали в хаттов, дерущихся внизу, копья и дротики. Проникшие в крепость римляне напали с тыла на воинов, защищающих ворота, и, перебив их, открыли путь тем, кто оставался снаружи. Легионеры хлынули внутрь широким потоком, словно река, прорвавшая плотину.

Ауриана подумала, что теперь оставалось только одно — умереть с достоинством. Вместе с Зигвульфом она построила остатки своих воинов в клин и быстро, почти бегом повела их навстречу легионерам, продолжавшим вливаться в распахнутые настежь ворота. Всего в распоряжении Аурианы было около четырех с небольшим тысяч ослабевших от голода и одетых в лохмотья воинов.

Вся стена уже кишела легионерами. У них теперь было преимущество в высоте. Их копья и дротики производили страшные опустошения в рядах хаттов. Скоро знаменосец когорты поднял вверх знамя, прозвучали два коротких сигнала трубы, и каждый второй солдат спрыгнул со стены во двор. Спрыгнувшие быстро построились в шеренги. Перед этим они подожгли бревна, подпирающие стены изнутри. Они занялись огнем, а порывы ветра разметали по двору густой дым, который окутывал своим покрывалом кровавое зрелище внутри крепости.

На хаттов вновь обрушился дождь дротиков и копий. Когда дым рассеялся, глазам Аурианы предстали груды тел ее соплеменников, убитых этим грозным оружием. В следующую секунду, уклоняясь от летящего в нее копья, она была вынуждена перепрыгнуть через двух воинов. Копье, пущенное со страшной силой, пробило их обоих и пригвоздило к земле. Несчастные, нанизанные на этот страшный вертел, извивались в предсмертных корчах. У них не было сил кричать и они лишь хрипели, пуская изо рта кровавую пену.

Стена железных римских щитов придвинулась достаточно близко, и Ауриана смогла рассмотреть на них рельефное изображение молний. Хатты метнули копья, но для легионеров они были не больше укуса комаров.

Сблизившись с противником для рукопашного боя, римляне обнажили мечи. Ауриана принялась оттаскивать раненых хаттов в сторону, чтобы их не затоптали. Затем она попыталась вложить в руки своих воинов деревянные щиты. Оглянувшись, она увидела Витгерна, который делал то же самое. Он тащил за ноги тяжело раненого воина с места, которое спустя пару минут уже попирали кожаные римские сапоги без мысков. Вражеское войско было безликим, безжалостным, тысяченогим чудовищем, а мечи походили на ряд остроконечных клыков, которые высовывались из-за тускло поблескивающих щитов.

Две силы сшиблись в схватке. Ауриана с трудом парировала удар меча легионера, отчего мускулы ее руки напряглись так, что, казалось, еще немного, и они лопнут. Поток людей приподнял ее и протащил несколько футов. Затем ее бросило на вражеский щит, о выпуклости которого она ободрала бок. Не удержавшись на ногах, Ауриана рухнула на колени.

Словно какой-то исполинской рукой хаттов смело назад. Зигвульф рядом с Аурианой поскользнулся в луже крови и упал на спину.

— Зигвульф! — крикнула она, но ее голоса не было слышно. — Нет!

Он рухнул прямо под ноги римлян, и Ауриана с ужасом представила, что клыкастый зверь сейчас растерзает его. Она бросилась на защиту своего товарища, самоотверженно отражая удары, предназначавшиеся ему.

И все же его конец был неизбежен. Их взгляды на миг встретились, и в глазах Зигвульфа она увидела обреченность и признательность. В следующий миг на грудь ему наступила нога легионера, а в горло вонзился меч.

Зигвульф погиб. Ее разум отказывался воспринимать его смерть.

«Все твое бесхитростное, прямое мужество не принесло тебе добра. Вот и тебя сожрало это ненасытное чужеземное чудовище и даже не поперхнулось. Парки жестоко подшутили над тобой, дав имя, которое обозначает «победоносный волк». А еще говорят о том, что имена обладают волшебной силой!»

Ауриана отчаянно дралась, окруженная немногочисленной кучкой своих соплеменников. В ее глазах стояли слезы. Потери хаттов были ужасны, и они дрогнули. Сначала поодиночке, а потом и группами воины стали покидать поле боя. Некоторые нарочно искали смерть, выбегая к стенам, откуда римляне бросали в них копья, упражняясь в меткости, Другие прыгали в горящие хижины и погибали в огне. Среди последних Ауриана увидела и Труснельду. Сначала загорелось ее платье, и несколько мгновений она стояла в огненном обрамлении, словно божество. Затем она изрекла проклятие и бросилась в огонь. Кровавая битва притупила восприятие Аурианы, поэтому она как-то отстраненно наблюдала за смертью старой жрицы, которая терпеливо объясняла ей суть вещей этого мира, когда будущая предводительница воинов была еще девочкой.

Большая часть воинов побежала, спотыкаясь, роняя и подбирая оружие, в самый дальний конец крепости. Ауриана пыталась остановить это паническое бегство. Она кричала, умоляла, угрожала, но ее отчаянные попытки организовать хоть какое-то сопротивление не принесли результата.

«Боги видят нас. Мы должны умереть, сражаясь».

Но сопротивление хаттов было сломлено окончательно. Коньярик с несколькими воинами подбежал к Ауриане.

— Ауриана! — воскликнул он, хватаясь за ее плащ. — Умрем вместе!

До нее с трудом дошло, что эти люди все еще верят в ее святость.

— Оставьте меня! — закричала она, вырываясь. — Я проклята!

Она побежала в противоположном направлении, сталкиваясь с бегущими и даже не делая никаких попыток уворачиваться от дротиков. Возможно, эта безумная храбрость и спасла ее. Главной целью Аурианы было отыскать Ателинду живой или мертвой. На бегу она увидела, как несколько хаттов пытались укрыться в завалах мертвых тел. Постепенно ей удалось пробиться к конюшне, где стоял Беринхард.

Она хотела совершить еще один, последний обряд.

Давным-давно Бальдемар обручил ее с богом. Этот дар принес племени удачу во многих делах с тех пор. А что если и сегодня предложить богу еще один подарок, которым станет ее жизнь? Может быть, это смягчит гнев Парок, и они окажут милосердие ее народу. Но такую жертву необходимо приносить, соблюдая весь ритуал и начать следовало с произнесения жертвенной молитвы…

Каким-то образом Фастиле удалось разыскать ее. Она побежала рядом, чтобы не отстать.

— Ауриана! Позволь мне умереть рядом.

— Если ты этого хочешь, — откликнулась Ауриана, — ты умрешь. Пошли!

Пробежав еще немного, они увидели Витгерна, лежавшего в пыли лицом вниз. Женщины помогли ему встать. Витгерна оглушили сильным ударом по голове, но смертельных повреждений у него не было. При виде Аурианы его лицо оживилось, и на нем опять появилась беззаботная, озорная улыбка мальчишки, который словно пошутил, да шутка вышла боком. В этой обстановке такая улыбка выглядела совершенно противоестественной.

Обхватив обеих женщин за шеи и опершись о них, Витгерн заковылял туда, куда они шли.

— Чем бы ни закончилась твоя жизнь, Ауриана, я пойду с тобой до конца, — тяжело дыша, сказал Витгерн.

— Почту это за великую честь для себя, Витгерн.

Эти слова необыкновенно воодушевили Ауриану и придали ей силы — смерть вместе с друзьями казалась ей отрадной. Она продолжала искать Ателинду. Неужели ее мать сдержала обещание и приняла яд? Наконец, Ауриана увидела ее около входа в стойло. У Ателинды был такой вид, словно она стала свидетельницей конца света.

Пробираясь к матери, Ауриана услышала детский плач. Римские солдаты, очевидно, нашли то место, где прятались семьи воинов. Про себя она сотворила молитву в надежде, что в сердцах чужеземцев шевельнется жалость или же они прельстятся на деньги, которые можно выручить, продав этих светловолосых детей на невольничьем рынке, и они оставят их в живых.

«Суния тоже с ними. А я ничем не могу помочь. Так может быть, моя жертва богам смягчит ее участь?»

Ауриана почувствовала, что ей надо спешить. Иначе она не сумеет выполнить задуманное. Битва уже почти закончилась. Избиение пленных прошло свою кульминационную точку. Легионеры теперь стали сгонять женщин и детей в одно место, где их делили на десятки, заковывали в цепи и сажали на повозки.

Когда Ауриана со своими спутниками подошла к стойлам и хлевам, Ателинда бросилась к ней и обняла ее.

— Дитя мое! Ты жива!

— А ты не приняла яд, хвала богам!

Ателинда протянула ей кожаный мешочек с высушенной темной травой.

— Я подносила это ко рту и пять, и десять раз, но не могла это сделать из любви к тебе. Как же я оставлю тебя одну на этом свете?

— Мать, что станет о тобой? — в порыве отчаяния они бросились на шею друг другу, словно чувствуя, — что объятие это может стать последним.

Немного погодя, не отпуская от себя мать, Ауриана обратилась к Фастиле.

— Сходи и приведи из конюшни две лошади. Одну тебе, а другую Витгерну.

Не задавая лишних вопросов, Фастила бросилась за лошадьми.

— Ауриана, затем тебе понадобились лошади? — встревоженно спросила ее Ателинда.

— Мать, ты не должна видеть это, — лишь кратко ответила Ауриана.

Вдруг в этой всеобщей суматохе, в пыли они увидели приближавшегося к ним одинокого римского всадника, скакавшего во весь опор. Подскакав поближе, он поднял жеребца на дыбы и остановился перед женщинами.

— Это ты Ауриана? — прокричал он.

Правая рука Аурианы медленно потянулась к рукоятке меча.

— Да, — просто ответила она и взглянула в лицо кавалериста, разглядев через грубые черты признаки человечности.

Всадник снял свой украшенный плюмажем шлем и, наклонившись к ней, заговорил быстро и тихо.

— Я прибыл, чтобы спасти тебя от твоей судьбы, если можно так выразиться. Меня послал человек, которого ты не знаешь, но который хочет, чтобы ты обрела свободу и сохранила жизнь. Иди быстрее за мной. Я приготовил тебе коня. Он стоит за воротами. Ты не должна ехать на своем коне. Одень этот плащ с капюшоном. Лагерь окружен кавалерией, но у меня есть пропуск. Через тринадцать миль отсюда тебя будет ждать свежая лошадь, Поспеши. Я обеспечу твою неприкосновенность. Впереди у тебя долгая жизнь.

Она уставилась на всадника, не веря своим ушам.

— Что это? Ты освободишь меня одну?

— Не я, но другой человек.

— Этот единственный пример милосердия после того, как вы насаживали наших детей на вертела и предавали целые деревни огню и мечу наверняка покажется забавным вашим богам. Ты, наверное, сошел с ума?

— Нет, госпожа, и ты должна спешить!

Ауриана с решительным видом отступила от него прочь.

— Тебе следовало привести тысячу лошадей. Я не привыкла спасаться в одиночку. Ты оскорбляешь меня.

В глазах кавалериста она заметила обиду и поняла, что перед ней не злой человек. Это было странно, особенно если учесть обстоятельства их встречи.

— Передай тому, кто послал тебя мою благодарность, — сказала она помягче. — Я люблю жизнь и очень бы хотела жить дальше. Но мой ответ должен быть — нет.

— Ауриана, отправляйся с ним! — плача умоляла Ателинда, чья голова тряслась от волнения. — Ведь хоть одной из нас можно будет спастись.

— Я не могу этого сделать, мать, — нежно произнесла Ауриана.

— Госпожа, ты приняла глупое решение, — проговорил всадник и, круто развернув коня, поскакал галопом, быстро исчезнув в дыму.

Вдали раздался сигнал трубы. В его резком звуке слышались наглость и самоуверенность. Он возвестил об окончании сражения. С этого момента начинались повальные грабежи и мародерство. Легионеры старались урвать себе побольше пленников, которых даже не надо было связывать, настолько они были ошеломлены происшедшим. Когда Витгерн и Фастила вывели из конюшни двух вконец отощавших коней, Ауриана в последний раз окинула взглядом крепость, этот последний, дымящийся обломок того мира, в котором она родилась и жила, единственного мира, который она знала. Повсюду воцарилась тишина, казавшаяся неестественной. Повсюду валялись трупы, немые доказательства победы римлян. Убитые по всем правилам воинского искусства и совершенно безопасные, они, казалось, насмехались над жестокостью и зверством своих победителей. Зияющие рты беззвучно кричали: «Это то, чего вы хотели? Так получите же! Сильный может уничтожить слабого. Радуйтесь этому, убийцы».

Ауриана отвернулась от Ателинды и, ухватившись за гриву Беринхарда, с трудом взобралась на коня. Ее силы были на исходе.

Ателинда перехватила повод коня.

— Ауриана, что случилось? Что ты делаешь?

У Аурианы на глазах выступили слезы, и она так и не нашла сил ответить матери. Вместо этого она обратилась лицом к небу и начала творить ритуальное заклинание, предшествующее принесению жертвы.

— Повелитель небес, чьей невестой я являюсь, прими меня в этот день. Фрия, Мать Всех, подними меня в свое небесное владение, ибо я погибаю с твоим именем на устах.

Витгерн и Фастила поняли теперь, что собиралась сделать их предводительница, и последовали ее примеру, оседлав своих коней. И если первый сделал это с благородной уверенностью, то последняя чуть заколебалась.

— Нет! — яростно вырвалось из уст Ателинды и застряло в тишине.

Этот вопль разбередил душевные раны Аурианы. Беринхард в страхе попятился. Ауриана попыталась вырвать поводья у матери — что еще можно было сделать? Но Ателинда крепко удерживала их. Ее кулаки сжались намертво, словно окаменев. Все трое повернули своих коней к открытым воротам и стали в ряд. Ауриана и Витгерн обнажили мечи, а Фастила подняла копье. На лице Фастилы отразился неописуемый страх — слишком поздно молодая жрица-воин открыла для себя, что жить с Витгерном и умереть с ним — не одно и то же.

— Нет! — еще раз воскликнула Ателинда, теперь уже слабее.

— Мать, отступи в сторону! — еле выговорила Ауриана сквозь струящиеся по лицу слезы. — Ты привлекаешь внимание к нам. Я умоляю, отпусти меня! Еще до истечения этого дня, неважно как, мы умрем, но будем вместе. Если я принесу себя в жертву, то это, может быть, успокоит дух моего отца Бальдемара, который до сих пор покоится в могиле неотомщенный.

Ателинда поняла справедливость этих слов своей дочери, но в конце концов материнская любовь взяла верх. Ее можно было сравнить с бурным потоком во время паводка, который сносит все строения, нагроможденные людьми. Эта любовь старше и мудрее, чем все выдуманные когда-либо законы мести. Ателинда продолжала держать повод Беринхарда.

Ауриана показала мечом на стоявший в отдалении резервный легион, который хорошо был виден сквозь ворота. Солдаты замерли в ожидании команды — темная полоска на фоне коричневой земли, наполовину закрытая рощей лип и елей. Высоко поднятый сигнальный флаг трепетал на ветру. Витгерн и Фастила мрачно кивнули.

«Там враг. Мы умрем, сразившись с ним, и вернемся в землю, из которой вышли».

Они пришпорили коней, ударив их каблуками по бокам. Кони Витгерна и Фастилы сразу сорвались с места в галоп. Беринхард пустился за ними, волоча за собой Ателинду.

— Мать! Отпусти меня!

Ауриана заметила, что несколько солдат, еще находившихся в крепости, узнали ее. Один из них резко кивнул головой и кто-то пролаял команду. Ауриана закрыла глаза. Это было невыносимо.

— Моя любимая мать, прости меня!

Она подняла меч и резким движением обрубила поводья. Послышался хлесткий звук, похожий на щелчок. Ателинда споткнулась и начала падать вперед лицом. Беринхард пошел сперва боком, потом затанцевал, словно удивившись неожиданной свободе, а затем понесся, как стрела, выпущенная из лука.

Ауриана правила руками. Беринхард стремительно вылетел из ворот, опередив тихоходных жеребцов Фастилы и Витгерна.

— Ауриана!

Задыхающийся, хриплый возглас матери пронзил ее сердце. Ателинда упала на четвереньки перед большой лужей крови. Зачерпнув ее ладонью, она размазала жижу по всему лицу, продолжая упорно твердить:

— Нет! Нет!

Одна из случайно уцелевших помощниц Труснельды схватила ее за плечи и попыталась успокоить.

— Моя госпожа, но ведь такова ее судьба! — убежденно сказала молодая жрица. — Великая Госпожа, которая породила нас всех, все еще любит ее.

Но Ателинда уже ничего не слышала.

Яд! Принять его сейчас! Теперь уже нет предлога тянуть с этим. Быстро!

Ателинда поднялась на ноги, нащупывая дрожащими руками мешочек с ядом, висевший у нее на поясе. Кожаный мешочек был выбит из ее руки тупым концом копья. Затем грубые солдатские руки подхватили ее сзади под мышки и потащили к шеренге закованных в кандалы пленников. У Ателинды уже не оставалось сил ни сопротивляться, ни кричать.

Она восприняла это как волю Парок. Ей суждено было жить.

В этой цепочке женщин и старух, куда ее притащили, никто не узнал ее измазанного грязью лица. Поэтому для всех оставалось тайной, что сама Ателинда, дочь Гандриды, жена Бальдемара шла вместе со всеми как жена простого смерда.

Ауриана, Витгерн и Фастила неслись во весь опор навстречу строю легионеров. Беринхард вырвался вперед, и Ауриана возглавляла эту атаку. Из ее горла вылетали дикие вопли. Она уже не могла управлять ни собой, ни конем, который летел вперед подобно молнии, стелясь по земле и распустив гриву.

Когда прозвучал сигнал тревоги, легионеры, что стояли на стене, приготовились, и пятеро из них метнули копья. Они целились в лошадей и всадников. Фастиле копье попало в спину. Оно пробило ее насквозь и воткнулось в шею коню. Животное взвилось на дыбы, закидывая назад голову, передернулось несколько раз в агонии и тяжело упало на бок. Фастила скончалась тотчас же.

Витгерн попрощался с ней взглядом, инстинктивно прошептав: «Фрия, упокой ее душу». Ауриана к этому времени была уже далеко впереди. Все ее помыслы были теперь сосредоточены на одном — как можно быстрее добраться до римлян. Она не оглядывалась и не видела гибели Фастилы. Она прижалась лицом к шее лошади, и дух ее жил в топоте копыт Беринхарда. Поднятый вверх меч являл собой возмущенный протест против воли Парок.

До Витгерна копья не долетели. Однако очень скоро его конь попал копытом в нору зайца и опрокинулся на спину. Витгерна выбросило из седла. Он потерял сознание и лежал на земле без движения.

Ауриана осталась в одиночестве.

Казалось, что первая шеренга легиона совсем близко. Солдаты стояли как каменные изваяния с непроницаемыми лицами. Похоже, их совсем не тревожил вид бешено мчащегося коня и сидящей на нем женщины с мечом, которая явно намеревалась атаковать. Легат спокойно и величественно восседал на своем коне и отрывистым голосом отдавал приказания. Сигнальщики замахали флажками, передавая их.

Ауриана чувствовала, что совершила прыжок в пустоту. Все, что принадлежало жизни, что связывало ее с настоящим, — улетело прочь вместе с ветром. Она все больше и больше удалялась от самой себя, от той, кем она была еще совсем недавно — опозоренная дочь, печальная мать, сомневающаяся ученица Рамис, должница Дуба, хранящего молнии. Ее дух растворился в торжественной тишине, наполненной осмысленной деятельностью. Окружающий мир обнажился совершенной пустотой. Она была маленьким, голым, мокрым комочком плоти, только что родившимся младенцем, сброшенным с небес, чтобы вновь возродиться на проклятых богами равнинах Хелля. Она, чей смех походил на хруст льда.

«Я знаю, почему лицо старого Хелля такое синее. Это сам холод, ужасный вечный холод. Мы все безродные дети. Моя жизнь — это плащ, пропоротый ножом — прореха в нем становится с каждым годом все более и более зияющей. Я боролась что было сил, но ткань рвалась и расходилась все быстрее и быстрее. Рамис умела лгать — все состоит из печали. Какую пользу приносят благословленные богами победы? Я не желаю быть ни благородной дамой, ни простолюдинкой в мире, где истинная храбрость и благородство остаются втуне, а чудовища с оскаленной пастью творят неслыханные зверства. Обреченная невеста попадает в объятия своего жестокого жениха. Я презираю тебя, Водан, за то, что ты принимаешь эту позорную жертву. Я ненавижу тебя, Фрия, за то, что ты породила этот беспощадный как железо, холодный мир. Великий Волк, открой пошире свою пасть!»

Когда Ауриана подскакала достаточно близко, чтобы солдаты могли разглядеть в ее глазах ярость, в головах многих из них возникла одна и та же мысль: «Каким бесчестьем я покрыл бы наши знамена, если бы побежал от одной женщины?»

Но было ли это создание женщиной? Или же северная Медуза воспряла из болот и явилась сюда, чтобы нарушить их стройный порядок своей дикой, первозданной силой? Она была рождена самой землей, воплощая в себе то, что они были приучены загонять обратно в темноту: первобытную ярость и беспредельный экстаз. Она пришла не судить, но уничтожать. Настал ее черед. Разум правил слишком долго, и природа потеряла терпение.

В последние минуты Ауриана совершенно забыла, где находится. Небо, земля, лес — все смешалось у нее в голове, превратившись в странный искрящийся туман. В этой священной гонке она понукала Беринхарда, чтобы он несся все быстрее и быстрее не к смерти, но к победе. Ощетинившаяся копьями стена легионеров казалась ей соплеменниками, зовущими к себе.

«Мы победим! Остальные так отстали, что я их уже не вижу. Вон там стоит Деций, который приветствует меня и упрекает в том, что я все сделала неправильно. А дальше, у ритуального костра меня ждет Бальдемар. Он обнажил меч и держит его над пламенем, чтобы защитить от злых духов. Все так и должно быть. Я знаю, что боролась как могла, клянусь в этом матерью, луной и звездами. Никто не превзошел меня в усердии».

Она врезалась в первую шеренгу. Солдаты на долю секунды опоздали посторониться, и силой удара одному легионеру сломало руку, а другой попал под копыта. Вторая, третья и четвертая шеренги расступились в быстрой последовательности.

Беринхард пробивался сквозь ряды легионеров, защищенных металлическими доспехами. Он высекал из металла искры своими копытами и оставлял за собой пространство, словно плуг, делающий борозду на пашне. Ауриана в это время яростно размахивала мечом, нанося удары по шлемам и скрещенным копьям, по железным нагрудникам и наплечникам. Иногда ей удавалось попасть и по незащищенному месту. Странно, но никто не обнажил против нее меча. Множество сильных рук тянулось к уздечке ее коня, ее продвижение старались замедлить копьями, выставленными ей навстречу. И тогда ей стало понятно, что легионеры только защищаются, отражая удары и стараясь стащить ее с коня и обезоружить.

— Деритесь! Деритесь со мной! Я хочу умереть!

Внезапно в ее мозгу молнией сверкнуло воспоминание. Это была просьба Деция: «Обещай мне, что ты никогда не дашься живой моим соотечественникам». Ни одно его наставление или совет не звучали с такой страстностью, как этот.

«То-то Деций обрадуется, узнав, что я не перестала обращать внимание на его советы».

Она ухватилась обеими руками за рукоятку меча, готовясь нанести удар себе в сердце.

Меч быстро опустился, направляемый ею, но не достиг цели, застряв в обтянутом телячьей кожей щите — один из легионеров успел подставить его. В ту же секунду сильные руки обхватили ее сзади, стащив с Беринхарда. Ярость ослепила ее, она вырвала меч и попыталась ударить им наугад, но после непродолжительной схватки легионеры разоружили ее.

«Грязные руки лишили меня оружия. Они осквернили своим прикосновением меч Бальдемара. Теперь удача совсем отвернулась от нас. Наше племя ждет вырождение. Фрия, пусть земля разверзнется подо мной. Я засну в ней, как в постели. Я буду продолжать жить в корнях деревьев, в спелых зернах пшеницы, я буду расти, пребывая в покое, пока не наступит время моего возрождения. Пусть мой народ пляшет надо мной в дни праздников».

Когда легионеры повалили ее и прижали к земле, Ауриана почувствовала, что они не злоупотребляют силой, наоборот, обращаются с ней весьма осторожно.

«Берегись. Они так делают не случайно».

Барахтаясь и изворачиваясь, ей удалось освободить одну руку. Она дотянулась до бабки Беринхарда и, схватив ее, ощутила знакомую шелковистость кожи, обтягивавшей сустав. Это прикосновение стало ее прощанием с миром знакомых и дорогих вещей. Даже Беринхард, казалось, почувствовал ее состояние и, наклонив голову, потрогал своими теплыми, большими губами ее волосы.

А потом ее руки стали чужими. Их заломили за спину и связали прочной веревкой. Жених принял ее в свои суровые объятия.

Марк Аррий Юлиан уже отбыл из крепости Могонтиак, когда легионеры пошли на приступ и взяли Пять Родников. Домициан внезапно решил, что нельзя больше испытывать судьбу. Ему никак не давали покоя подозрения о готовящемся в Риме заговоре против него. За несколько дней до последней битвы он поспешно выехал в Рим вместе со всей императорской свитой.

В то утро, когда была поймана Ауриана, императорский поезд успел продвинуться на юг только до крепости Аргенторатум, расположенной на Рейне. Марку Юлиану досталось утомительное поручение пересмотреть всю переписку Домициана с наместником Битинии, который испрашивал позволения на внесение некоторых изменений в уголовное законодательство провинции.

В это же время секретарь, которому он вполне доверял и который был посвящен в замысел Марка Юлиана относительно Аурианы, вошел и прервал его занятия. Он сообщил, что она отказалась от предложения сохранить жизнь и свободу.

«Ну конечно же! Мне следовало догадаться от этом. Ведь не станешь же заботиться о своем спасении, когда погибают твои соплеменники».

Он обхватил голову руками и задумался.

«Какая глупость! Другого такого создания во всем мире не найдешь. Как же ты сможешь жить в плену? И как же ты осложнила мою задачу, сделав ее почти невыполнимой!»

РИМ

Глава 30

Солнце нещадно палило в распухшие глаза Аурианы. Она с трудом разлепила ресницы. Перед ней был странный ландшафт, который она видела через решетку. Во всем теле чувствовалась жгучая боль. На лодыжках и запястьях висели холодные кандалы. Она не стала смотреть на свои цепи, но знала, что их не удастся спрятать от глаз своих предков.

На нее нахлынули воспоминания.

«Это мое первое утро в Стране Мертвых. Они забрали даже мой браслет воина, и моя рука голая, как у ребенка».

Вместе с девятью земляками она ехала в большой клетке, водруженной на повозку, запряженную мулами. Иногда ее товарищи по несчастью шевелились и дергались, забывшись на время в тревожном сне, и тогда раздавался монотонный звон цепей. В дополнение к нему слышалось бряцанье конской сбруи — по обеим сторонам обоза двигались кавалеристы. Их лица были отчужденными и невыразительными. В этой хмурой, тягостной обстановке Ауриана стала размышлять о том, что ее ждет. Нетрудно было догадаться, что обоз с пленниками и трофеями следовал за главными силами армии римлян. Она предположила, что все захваченные хатты будут принесены в жертву римскому богу войны. Но почему они не сделали этого сразу?

В воздухе стоял запах терпентиновой камеди и крови.

Прошло некоторое время, прежде чем в человеке, лежавшем рядом с ней, Ауриана узнала Вангио, опытного воина из дружины Зигвульфа, Его стоны предыдущей ночью все еще эхом отдавались в ее голове. Римский лекарь осмотрел его и удалил из бедра наконечник копья. Он действовал быстро и энергично, используя различные металлические инструменты. Чтобы избежать нагноения, рана была посыпана камедью. Теперь Вангио находился в забытьи, характерном для предсмертного состояния. В его полузакрытых глазах начала проступать молочно-белая пелена.

Ауриана заметила на полу изогнутый металлический предмет с концом, заостренным в виде иглы. Его, очевидно, впопыхах забыл лекарь. Она зацепила его ногой и подтянула к себе. Повозка резко остановилась. Ауриана не решалась пошевелиться, опасаясь, что ее находку могут увидеть и отнять.

Наступившую тишину нарушало жужжание мух, слетевшихся на раны и праздновавших пир. Вскоре появились рабы, несшие воду в кожаных мехах. Затем они притащили грязные лоханки с разваренным зерном, которое было незнакомо Ауриане. Она ела медленно, стыдясь удовольствия, которое ей доставляет эта вражеская пища.

Вангио лежал неподвижно, Ауриана решила дать ему немного воды. Она легонько толкнула раненого, но тот издал лишь звук, похожий на мычание скота.

— Вангио! — прошептала она.

Весь ее прежний мир теперь сосредоточился в этом человеке, которого она почти не знала. Он не должен был умереть. Ауриана поднесла воду к его губам и с облегчением увидела, как он раскрыл рот, и прозрачная струя полилась ему в горло. Глаза его очистились от белой пелены.

— Ауриана… это ты… ты… Как они осмелились!

— Вангио! Съешь вот это!

— Бесполезно, — он дышал тяжело, как рожающая женщина. — Как больно… у меня в ране настоящий пожар. Дай мне то, что лежит под твоей ногой.

Ауриана догадалась, что он все видел. Или близость смерти наделила его способностями ясновидца.

— Вангио, не оставляй меня!

— Даже бог не смог бы вынести такие мучения, а что же говорить о простом смертном!

Ауриана понимала, что не имеет права настаивать на продолжении его страданий. Было бы жестоко отказывать ему в его просьбе только из-за того, что ей не хотелось одной вступать в темноту неизвестности.

— Окончи свои страдания, — тихо произнесла она, помогая ему поставить между коленей хирургический инструмент. Сам Вангио был бессилен сделать это, потому что его руки были скованы за спиной.

— Уходи с миром. Передавай привет моему отцу. Скажи ему, что я попыталась отправиться туда, где он, но Фрия закрыла ворота. И… попроси богов сжалиться над теми, кого они приговорили к жизни.

Она отвернулась в сторону, когда Вангио всем телом бросился на острие инструмента. Затем она посмотрела на мертвое тело сухими глазами и подумала о том, как ловко убивает эта штука — без шума и крови.

Хорошо. Это прекрасное оружие и оно может пригодиться. Она стерла кровь с острия, после чего спрятала инструмент в своем разбитом башмаке.

Наступила ночь, и вместе с ней пришло отчаяние одиночества, Ауриана чувствовала себя беспомощным младенцем, брошенным на произвол судьбы. Она достала лезвие и потрогала его остро наточенный конец, испытывая огромную жажду смерти.

«Авенахар! Успокойся и не плачь! Твоя мать идет к тебе».

Ее тело затряслось. Смертельное оружие было приставлено к сердцу.

Затем в ее памяти всплыл другой образ. Один из воинов попытался спасти ее от неминуемой гибели. Почему? Было бы понятно, если бы он хотел забрать ее в качестве трофея. Но ведь он собирался отпустить ее на все четыре стороны. Эта необъяснимая доброта не давала ей покоя, потому что не вписывалась в ее представления о римлянах, в чьей жестокости она не раз имела возможность убедиться.

И ей стало ясно, что время умирать еще не пришло. Слишком много было вопросов как к людям, так и к богам. Кроме того, оставалась надежда на отмщение. Не столько Одберту, сколько их Императору, руки которого были испачканы в крови Авенахар. А если так, то пусть этот лекарский инструмент прольет кровь врага, но не ее.

У Аурианы была и другая причина для такого выбора: всю жизнь ее неудержимо влекло за пределы ее родных мест, туда, куда текла их небольшая речка и впадала в огромное море, на берегах которого жило великое множество народов с разными обычаями и привычками, часто удивительными, а иногда страшными. Прежде чем умереть, ей хотелось взглянуть на землю и на жилища этой ужасной породы людей, которые нанесли хаттам поражение. Она не забывала и о том, что одним из них был Деций.

Повозка с пленниками двигалась именно в этом направлении. По крайней мере, у нее возникло такое ощущение.

Ауриана незаметно для себя задремала, но вскоре ее разбудили резкие гортанные выкрики кавалеристов, палящее солнце и проклятия невольников, когда было обнаружено, что Вангио мертв. Римляне вытащили его из клетки как дохлую собаку. К счастью для Аурианы они не потрудились осмотреть тело умершего, которое, впрочем, было настолько изранено, что его смерть казалась вполне естественной. Ее оружие пока находилось в безопасности.

Через некоторое время к повозке подъехали два всадника. Один показал на нее и отдал краткий приказ, а другой послушно кивнул. Спустя несколько минут ее расковали, отделили от остальных и посадили на другую повозку. Теперь она ехала в одиночестве. Что это могло означать? Неужели эти люди поняли, что она не простая женщина? Ей бросили одеяло и давали, как она потом догадалась, пищу получше. Это была каша из отборного зерна, составлявшая обычный рацион легионера. Она понравилась ей больше той, которую она пробовала в последний раз. Но все же она никак не могла взять в толк, каким образом воины, питавшиеся кормом лошадей, покорили весь мир?

Обоз ехал по прямой как стрела дороге, которая не зависела от рельефа местности. Конечно, она была проложена не для всадников и повозок, а для быстрых пеших маршей легионов. Взгляд Аурианы зацепился за верхушки последних родных холмов, на которые она не отрываясь смотрела, пока они не скрылись из виду. Она старалась навсегда запечатлеть их в своей памяти.

Еще много дней провела Ауриана в пути, и вот обоз миновал сплошные леса. Все чаще и чаще по обеим сторонам дороги стали попадаться небольшие поселения, жители которых, не опасаясь гнева богов, срубили величественные деревья и расчистили место для небольших полей. Прочные мосты соединяли берега рек. Еще одна прямая дорога под прямым углом пересекала ту, по которой они двигались. Какое оскорбление нанесли эти римляне бескрайней земле с ее тысячами природных троп.

Отовсюду слышалось кудахтанье кур и пение петухов. Это была часть страны римлян, называемая Галлией. Ее широкие равнины, простиравшиеся повсюду, неприятно поразили Ауриану. И домом, и одеждой Фрии были деревья. Как же она должна презирать этих людей за то, что они оставили ее совершенно голой!

Когда обоз делал остановки в какой-нибудь деревне, вокруг ее повозки собирались жители и глазели на чужестранку иногда с удивлением, иногда с ненавистью, но чаще всего их лица выражали безразличие и тупую покорность. Упитанные дети, розовощекие и жестокие, показывали на нее пальцами и выкрикивали ее имя. Сначала она не могла даже поверить, что ее знают в этой далекой стране. Для них она была свирепым хищником, которого, к их радости, наконец-то изловили.

Путешествие продолжалось уже одно полнолуние и семь дней другого, когда из разговора рабов она узнала, что до Рима осталось ехать столько же.

Местность, по которой пролегал их путь, резко преобразилась. Вокруг вздымались высокие, скалистые горы. Земля здесь выглядела разбитой и злобной. Глубокие ущелья безжалостно разрезали ее лицо. Их дно терялось в серовато-голубой дымке. Остроконечные вершины, увенчанные снежными шапками, достигали головокружительной высоты. Дорога узенькой полоской вилась по склонам этих гор. Ауриане казалось что они едут сквозь облака на небе, словно боги.

Однажды повозка, которая была впереди, съехала с тропы и упала в пропасть, увлекая за собой мулов. В ушах Аурианы еще долго стояли душераздирающие крики несчастных пленников, которые в ней сидели. И в то же время она испытывала острое чувство зависти к ним. Ведь их путь в этом мире закончился.

Преодолев горы, обоз спустился за остальными войсками на равнину, несколько отличавшуюся от Галльской. Неброский серо-зеленый цвет уступил место разнообразным оттенкам красного и коричневого. Временами из земли вырастали одинокие, невысокие скалы. Поля были безбрежными и походили на моря. Во многих местах Ауриана замечала игривую, буйную поросль виноградников. Солнце весело играло своими лучами. Оно светило здесь гораздо ярче, чем в Галлии и на родине Аурианы. Контуры теней вырисовывались очень резко. Вдали виднелись города, обнесенные каменными стенами.

Она с любопытством взирала на этот фантастический конгломерат человеческих жилищ, обычно расположенных на холмах. Лес здесь потерпел полное поражение — разбросанные вокруг маленькие рощицы кипарисов, олив и платанов были лишь слабой тенью былого могущества флоры.

Дорога теперь кишела торговцами и другими путниками, конными и пешими. На каждом бивуаке лагерь римлян окружали сотни веселых, улыбающихся проституток. Здесь не слышалось щебетание птиц, его заменяло позвякивание колокольчиков, висевших на шеях у ослов. Каждый имел свой голос, и они то звучали в гармонии друг с другом, то диссонансом.

Эта страна не понравилась Ауриане. Она поразила ее не богатой палитрой красок, а кричащей, яркой безвкусицей. Лишенная своего солидного, тяжелого одеяния, она вызывала у Аурианы жалость, напоминая ей худого обнаженного человека, которому неприлично представать в таком виде.

«Это пустота без конца. Я больше не чувствую рядом с собой духа Вангио. Даже призраки бегут из этой страны».

Наверняка они не смогут ехать дальше. Ведь там — океан, который своими потоками омывает Мидгард, где живут все народы. Они упадут в его воды и канут в пасть великому Вурму.

Ауриана заметила значительно улучшившееся настроение всадников. Они все чаще улыбались, перебрасывались шутками. Так бывает только во время возвращения из похода домой. То, что кто-то мог называть это место домом, удивило Ауриану.

Войско пополнило запас провианта, и она стала получать добавку к своему ежедневному рациону: сушеные финики, инжир и очень противное кислое вино, гораздо хуже того, которым угощал ее Деций.

Снова и снова она допытывалась у своих насупленных конвоиров, куда они держат путь и долго ли еще осталось ехать, но те лишь смеялись над ее корявым произношением. Ответ на свой вопрос ей удалось получить от юноши с дружелюбной внешностью, который носил воду лошадям.

— Теперь уже немного осталось, — громко сказал он. — Не больше семи дней.

— Как называется это место?

— Ты имеешь в виду город за теми стенами?

— Нет, вся страна.

Глаза паренька округлились от изумления, а затем презрительно сузились.

— Эти хатты — настоящие животные, а вместо голов у них кочаны капусты! Ты не знаешь Италию, страну, которая является центром всего мира?

Глава 31

Император вместе со своей свитой и войском прибыл в Рим, когда там отмечался праздник Виналии. Он устраивался после сбора винограда и изготовления из него молодого вина.

Нездоровый воздух августа принес с собой лихорадку, и весь город пребывал в тревоге. Домициан остался пока за пределами Рима на своей загородной вилле, построенной на склоне горы Альбан, как и требовала традиция. Полководец, одержавший победу, мог войти в город только лишь во главе триумфальной процессии.

Осведомители Домициана ежедневно сообщали ему о том, что говорилось на улицах и в тавернах о его победе над хаттами. Разумеется, они прекрасно знали, что горожанам было решительно все равно, окончилась война или же, наоборот, началась новая. Людей гораздо больше беспокоило то, что в этом году на празднике Виналии вино не будут раздавать бесплатно. Однако никто из шпионов Императора не решился сказать ему об этом откровенно и навлечь на себя его гнев, потому что Домициан совершенно искренне полагал, что простой народ видит в нем своего спасителя.

Марк Аррий Юлиан, возвратившись в Рим, долгие дни проводил в императорском дворце, исполняя те обязанности Императора, которые Домициан находил скучными и утомительными — выслушивал просителей и жалобщиков, приезжавших даже из самых отдаленных провинций, и разбирал их тяжбы. Много времени отнимала и переписка с наместниками, касающаяся вопросов законодательства. Проверив иск магистратов, обвинявших трех подрядчиков в поставке недоброкачественного мрамора для строительства нового императорского дворца, он пришел к выводу, что виноваты обе стороны. Налицо было жульничество подрядчиков и наглые попытки правительственных чиновников обчистить рабочих, нарочно запутав учет отработанных ими дней. Домициан и такие дела поручал своему первому советнику, потому что ему было известно об обширных познаниях Марка Юлиана в архитектуре.

Жизнь во дворце начинала казаться последнему невыносимой. Каждый день, проведенный в нем, Юлиан сравнивал с приемом небольшой порции яда. Когда бы он ни смотрел в отвратительные алчные лица как магистратов, так и обвиняемых или проходил мимо разорившегося патриция, у которого не было даже объедков, чтобы накормить своих рабов, но который добирался в театр, нанимая паланкин с целью пустить пыль в глаза, или слышал ругань и возню сцепившихся продавца с покупателем, которые не поладили из-за цены на щуку или угря на рыбном базаре, или останавливался на ступеньках дворца, чтобы дать малюсенькую милостыню голодающему нищему сразу же после рассказа о каком-то гурмане, просадившем половину наследства на устройство пышного званого обеда, ему казалось, что никогда не существовало ни могучего северного леса, ни женщины-воина, а было лишь наваждение, увиденное в лихорадочном бреду.

«Мечтательный идиот, — думал он о себе. — Аурианы никогда не было. Этот злой мир вокруг тебя — единственный на земле».

Победа Домициана над хаттами придала Императору решительности, и он стал выдвигать Сенату новые требования, о которых он никогда бы не осмелился даже заговорить из страха быть обвиненным в нечестивом высокомерии.

Под его давлением сенаторы объявили, что месяц его рождения, октябрь, будет отныне называться Домицианус. Сенаторам тем самым был брошен вызов. Принявший его должен был оспаривать тезис о том, что правление Домициана не менее величественно, нежели правление Юлия Цезаря или Цезаря Августа. В честь каждого из них тоже были переименованы календарные месяцы. С этим предложением выступил Вейенто. Он сделал это якобы случайно, будто бы желая обсудить этот вопрос и узнать мнение сенаторов, но все отлично знали, что он выражает страстное желание самого Императора. Они не сомневались в том, что судьбе сенаторов, проголосовавших против предложения Вейенто, никак нельзя позавидовать. В довершение всего Домициан заставил Сенат назначить его пожизненным Цензором[5]. Это дало ему возможность исключать из Сената любого его члена, которого он считал недостойным звания сенатора. Все были этим очень встревожены и полагали, что Домициан сделал самый серьезный шаг на пути к автократии.

В тот день сразу же после заседания Сената Лициний Галл и Сатурнин нашли Марка Юлиана и потребовали конфиденциальной встречи. К этому времени Сатурнин, как и Марк, уже знал о списке людей, подлежавших уничтожению, и о том, что его имя стояло в этом списке последним. Поэтому он с радостью присоединился к заговорщикам. Они встретились в саду у Марка Юлиана. Старик Диокл провел этих двоих по запутанному лабиринту садовых дорожек к тому месту, где их ждал Марк Юлиан. Он стоял к ним спиной среди гранатовых деревьев, поглощенный раздумьями, и рассеянно смотрел на прямоугольный бассейн, где в зеленоватой воде плавали золотистые карпы.

Возмущение Галла было так велико, что он забыл даже произнести слова положенного приветствия.

— Юлиан! Неужели ты не остановишь его? — он повысил свой голос почти до писка. — Еще пара таких указов, и Домициан заставит нас падать ниц и целовать ему ноги как персидскому сатрапу!

Марк Юлиан обернулся, и на его лице появилась улыбка.

— Ты мне льстишь. Должно быть, ты думаешь, что я волшебник. Успокойся, мой дорогой Галл.

На секунду показалось, что Марк отвлекся от разговора. Вернувшись к своим мыслям, он повел их к каменной скамейке, которая стояла у маленького водопада, устроенного в искусственном потоке, подававшем воду в бассейн. Шум воды хорошо скрывал их беседу от посторонних ушей. Марк Юлиан пригласил гостей садиться.

— Его желание занять должность Цензора, — продолжал он, — показывает, что в нем еще сохранились остатки чести. Он все еще пытается создать впечатление законности своих действий. Хотя, в конце концов, он найдет способ добиться своего любым путем.

— Для меня октябрь остается октябрем, — сказал Сатурнин и презрительно сплюнул на песок. Он был похож на рассерженного Бахуса, развалившегося на скамейке. — Какое тщеславие! Я никогда не произносил этого слова «Домициан», если только мне не приходилось высказываться публично. Мне страшно надоели его завуалированные угрозы и притворство. Я готов покончить с этой игрой и подставить свою шею под топор его палача.

Галл посмотрел с жалостью и ужасом на Сатурнина и перевел взгляд на Марка Юлиана.

— Ну что ж, — произнес он с претензией на непринужденность, нервно теребя пальцами край своей туники, — стало быть, нам нужно побыстрее нанять кого-нибудь, кто смог бы прикончить его, не так ли?

Эти слова Галла показали всю его неопытность в таких делах. Он понятия не имел о том, что нужно для подготовки свержения диктатора.

Марк Юлиан сурово посмотрел на своих гостей.

— Этим мы займемся в последнюю очередь. Или вы хотите получить хаос и неразбериху, как это было после смерти Нерона? На этот раз мы поступим мудрее. Во-первых, мы выберем преемника Домициана. Его кандидатуру должны одобрить Сенат и гвардия.

— Это невозможно. Гвардии никогда не понравится тот, кто понравится нам, — запротестовал Галл. — Да и в любом случае он всех подкупит. Кроме того, мы потеряем слишком много времени.

— Я знаю, сколько он платит гвардии, мы предложим им больше. И запомните еще вот что. В гвардии по сих пор есть те, кто верны памяти Тита. Если им станет известно наверняка, что Домициан убил своего брата, они тут же восстанут против него. А такие доказательства у нас скоро будут. Теперь я знаю, где искать письма Каэнис — они спрятаны в стене ее библиотеки, которая выходит на восточный двор старого дворца. Все дело за тем, как пробраться туда, не возбуждая подозрений. Мне придется сделать это самому. Очень скоро нам удастся выследить врача, принимавшего участие в убийстве. Он сбежал, но мои люди напали на его след. Не забывайте и о том, что сам Домициан должен действовать медленно и постепенно, чтобы мы не догадались об его истинных намерениях. Короче говоря, мы должны немедленно найти человека на его место, который был бы приемлем для большинства из нас.

Сатурнин и Галл вытаращили глаза на Марка Юлиана, словно видели его впервые.

— Даже и не помышляйте об этом! — быстро проговорил Марк Юлиан, угадав их мысли. — Нет ничего в этом мире более неприятного для меня! Философия — вот чем заняты все мои мысли. Да и к тому же есть способные люди, чья родословная ближе к линии Юлия Клавдия, чем моя. Например, Нерва. Мы составим список кандидатов и тайно проведем по нему голосование.

Увидев вытянувшиеся от огорчения лица своих друзей, Марк Юлиан улыбнулся.

— Не печальтесь вы оба! Я уговорил Домициана снизить размер налогов на имения в Тоскане и провести голосование по цене на зерно. Галл, мне удалось убедить его отменить приказ о ссылке твоего брата. Жизнь не окончилась.

Галл уставился на Марка Юлиана, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Я не знаю, как и благодарить тебя! — наконец сказал он, как только обрел дар речи. — Дорогой Юлиан, мой брат обязан тебе жизнью!

— Очевидно, у него куда более высокое мнение о жизни в Риме, чем у меня. Весьма кстати ты затронул вопрос об ответной благодарности. Я уже придумал, как это сделать.

— Говори.

Марк вложил свиток бумаги в руки Галла.

— Найди кого-нибудь, кто прочитал бы этот документ в Сенате и как можно скорее. Этот человек должен быть гораздо моложе тебя. Тогда это сойдет ему с рук. И ни в коем случае он не должен быть знаком или связан каким-либо образом со мной. Я хочу, чтобы эту бумагу прочитали в полдень.

Галл быстро читал. На его лице появилось выражение недоумения и досады. Это была речь, написанная Марком Юлианом прошлой ночью — призыв проявлять снисхождение к пленным варварам и страстная защита Аурианы. В речи упоминалось о милости, которую оказал Сенат мятежнику Картаку, который возглавлял восстание бриттов во времена Императора Клавдия. Тогда после десяти лет упорной борьбы Картака все-таки схватили, но Сенат признал его благородным врагом и сохранил ему жизнь. Картаку назначили небольшую пенсию и разрешили жить в Риме. Марк Юлиан доказывал, что, как и Картак, эта бунтовщица и ее сообщники не пытали пленников, не замышляли никакой измены, а лишь отстаивали свою свободу. Когда в их власти оказались три трибуна, они обращались с ними вполне сносно по своим меркам. Согласно имевшемуся свидетельству женщина по имени Ауриния потребовала у своих соплеменников сохранить жизнь захваченным в плен римлянам. По давней традиции принято оказывать милосердие храброму и достойному противнику. Почему же нужно поступать иначе в этот просвещенный век?

По расчетам Марка Юлиана выходило, что Сенат, здраво рассудив, откажется внять его призыву, но он прекрасно знал, что как всегда вокруг курии[6] будет шататься много праздных любопытствующих граждан, ожидающих результатов голосования по различным вопросам, а в полдень двери курии будут широко распахнуты из-за жары. Марк Юлиан преследовал здесь далеко идущую цель — представить народу Ауриану в максимально выгодном свете. Интуиция подсказывала ему, что любовь простых людей, направленная в нужное русло во избежание подозрений Домициана, в будущем поможет защитить Ауриану.

— Но ведь это же не шутка! — сказал Галл, выглядевший крайне озабоченным. — Твое чувство юмора обычно не заходит так далеко, чтобы заставлять своих ни в чем не повинных коллег показывать себя полными идиотами. И в то же время все это несерьезно. Чего ты хочешь?

Марк Юлиан добродушно улыбнулся.

— Боюсь, что мне придется пока оставить тебя в неведении, мой друг. На этот раз я вынужден воспользоваться твоим благородством и верностью обязательствам.

На следующий день Марк Юлиан работал у себя в библиотеке. Его изыскания были прерваны приходом Диокла, принесшего письмо. Это был расшифрованный вариант оригинала, переданного по сложной цепочке доверенных лиц, начиная с помощника кавалерийского префекта, отвечающего за охрану обоза с пленными из Германии.

— Наверное, здесь написано насчет этой женщины из страны варваров? — захотел узнать Диокл, нарочито нахмурив брови для придания себе серьезного вида и тут же испортил все впечатление, заморгав от нервного напряжения, за которым мог последовать приступ подагры.

Марк Юлиан кивнул в знак согласия с этим предположением, и его лицо внезапно приобрело печальное, напряженное выражение. Секундой позже он заметил страдания старика и, быстро встав, помог ему сесть на стул, положив его больную ногу на специальную скамеечку. Затем он взял письмо и приступил к чтению.

— Мне невыносимо наблюдать за тобой и видеть, как ты делаешь из себя посмешище! — заговорил с жалобным подвывом Диокл. — Нельзя цивилизовать взрослого варвара. Для этого их нужно отлавливать еще в детском возрасте. Кто угодно знает это. Она будет лазить по деревьям в саду как обезьяна. Почему именно я должен заботиться о твоем достоинстве больше тебя самого? Твой отец, если бы видел…

Протесты Диокла застряли в его горле, едва он увидел выражение крайнего отчаяния, появившееся на лице его хозяина. После неловкой паузы Диокл отважился задать вопрос.

— С ней… не случилось ничего плохого?

В его голосе прозвучал отчетливый извиняющийся оттенок. Вместо ответа Марк Юлиан зачитал отрывок из письма.

«Она ест сушеные фрукты, купленные тобой, и я слежу, чтобы прочая пища была без личинок и червяков. Ее здоровье сейчас не внушает опасений, хотя она тяжело переживает плен. Есть основания полагать, что ею заинтересовались на самом высоком уровне, поскольку сам Камилл приказал пересадить ее в повозку получше, в которой кроме нее никого нет…»

От этой новости у Марка Юлиана мороз пробежал по коже. Очевидно, Домициан отдал это распоряжение, потому что для забав ему была нужна здоровая женщина. Ведь по его словам Ауриана должна была возбудить его.

Марк Юлиан продолжал читать дальше:

«К ней никто не пристает, так же, как никто не подозревает о моем наблюдении за ней. Теперь, когда она немного поправилась, на нее стало приятно посмотреть, и многие обращают на нее внимание. Я считаю, что если она не умрет от тоски, то будет жить».

— Ты не сказал мне, видел ли Император эту девчонку! — воскликнул Диокл с трясущимися челюстями и кое-как поднялся на ноги.

— Ты слишком беспокоишься обо всем. Боюсь, как бы с тобой не приключился еще один сердечный приступ.

— Я должен делать это, потому что ты беспокоишься недостаточно. И пусть боги помогут вам с ней, если Домициан узнает, что ты замыслил отобрать у него этот приз.

— Я знаю.

— Когда он насытится ею, он прикажет умертвить ее каким-нибудь варварским способом, чтобы насладиться твоими мучениями.

— Его грязные руки не прикоснутся к ней.

— Ну и ну! Ты, должно быть, собираешься превратиться в самого Юпитера!

— Нет, я простой смертный, которому известны все слабости нашего августейшего правителя.

— Когда ее откормят и приведут в порядок, Домициан прикажет доставить ее на виллу Альбан. Что тогда ты будешь делать? Возьмешь это место штурмом?

— Пока не знаю, но что-нибудь обязательно придумаю. Все, что я могу сейчас сделать — это установить над ней наблюдение и ждать.

Марк отвернулся и уставился отсутствующим взглядом в глубину сада, где легкий ветерок шевелил листву на оливах.

— Игра становится до сумасшествия тонкой. В последнее время восприятие у Домициана обострилось как у волка. Он знает, что не может больше рассчитывать на меня, хотя найти этому разумное объяснение невозможно. Теперь он опять обхаживает меня. Если меня не бывает на пышных застольях в загородной резиденции, его пробирает страх. Однако от этого мало толку. Я уже знаю, как он умеет обхаживать человека, а затем убивать.

Марк Юлиан вздохнул. Его лицо, оставаясь спокойным, помрачнело.

— Домициан пока нуждается в моих здравых советах по многим важным делам, и эта нужда — единственное мое оружие. Когда у него появятся иные советники, пусть помогут боги нам обоим.

Глава 32

Путешествие пленников закончилось во мраке подземной тюрьмы, расположенной в лагере преторианской гвардии близ Рима. Там они должны были ожидать триумфальной процессии. Стоял сентябрь, месяц, когда проводились «Лиди Романи» — римские игры.

В течение четырнадцати дней царило веселье. В цирке Максима устраивались соревнования по бегу и скачки. Но атмосфера этого праздника естественно не проникала за эти суровые, монументальные стены, от которых отражалось эхо отрывистых команд надзирателей.

В первый день мужчин и женщин поместили в отдельные камеры, и Ауриана не увидела среди них Ателинды. Затем ей стало известно, что многих пленников отправили на огромные невольничьи рынки в Александрии. Мысль о том, что ее мать находится в таком страшном месте, не давала ей покоя ни днем, ни ночью. Она постоянно молила Фрию о даровании ей спокойной смерти и возможности воссоединения с отцом. Пленников насчитывалось около пяти тысяч. Римляне не брали больных и стариков, а только тех, кому было меньше тридцати зим. Они вырвали у хаттов его молодое мускулистое сердце.

Ауриана оказалась в помещении размером с лошадиное стойло, пол которого был устлан гнилой соломой. Повсюду в этой огромной пещере, разгороженной на множество камер, царил запах острых пряных трав и какой-то сладкой гнили. И вообще, климат в этих краях, по мнению Аурианы, был жарким и даже душным. Сюда же не мог проникнуть ветер, и пленники были обречены на невыносимые страдания в огромном, быстро прогревавшемся подземелье, вырытом в глинистой почве. Они пеклись там словно гуси в печке, Но в одном Ауриане повезло — среди пяти женщин, с которыми она разделила камеру, оказалась и Суния. Это была самая крупная удача с тех пор, как ее взяли в плен.

Когда они впервые увидели друг друга, то просто не поверили своим глазам. Им казалось, что это чудесный мираж, который мог исчезнуть при любом неосторожном движении. Они даже боялись назвать друг друга по имени. Ауриана почувствовала у себя в горле комок от радостного волнения и с трудом удержалась от слез. Суния превратилась в бледного, худого эльфа, смотревшего на нее печальными глазами осиротевшего ребенка. Ее костлявое тело очень плотно обтягивала кожа, и она была похожа на скелет. Изорванная одежда висела на ней как на пугале. Грязные волосы мышиного цвета слиплись и спутались, торча в разные стороны, словно веревки. Но ничто не могло сейчас так обрадовать Ауриану, как вид этого знакомого, доброго лица с застенчивыми глазами, полными несмелой надежды. Суния была расчетлива, но не от хитрости, а от страха, о чем свидетельствовала ее улыбка одними уголками губ.

— Суния! — сказала наконец Ауриана прерывистым охрипшим голосом, шедшим из глубины ее горла. Они бросились навстречу друг другу и крепко обнялись, не помня себя от радости. Их сокамерницы наблюдали за ними с безразличным видом.

Наконец, они опомнились и пришли в свое обычное состояние.

— Из всех родственников и друзей, кто мог бы последовать за тобой сюда, у тебя оказалась я. Какую злую шутку сыграла с нами судьба!

Ауриана чуть отстранила от себя Сунию, держа ее обеими руками за плечи.

— Не говори так больше никогда, — с мягким укором сказала она. — Ты моя самая дорогая родственница.

Медленно потянулись дни, счет которым можно было вести по чередованию света и тьмы, по регулярной раздаче пищи, по отрывистым командам и мерному топоту преторианцев, которые сопровождали смену караула.

Ауриана и Суния находились теперь рядом друг с другом, рассказывая о своей жизни в прошлом и все теснее сближаясь. Постепенно Суния преодолела свои опасения оказаться нежеланным бременем для Аурианы. Поначалу ей действительно было трудно поверить, что Ауриана в самом деле нуждается в подруге столь невысокого происхождения. Ауриана же со своей стороны обнаружила, что по-иному смотрит теперь на позор и стыд, увидев, что есть люди, воспринимающие произошедшее с еще большим чувством стыда, чем она. Это чувство стало смещаться из центра сознания куда-то на окраину и ощущалось скорее физически, чем духовно, словно фурункул или приступ лихорадки.

Когда она думала над этим, то в ее голове почему-то мелькнул образ Рамис.

Однажды утром Суния проснулась раньше других и увидела Ауриану стоящей на полу в косых лучах солнечного света, падавших из узкого оконца под потолком. Она прикрыла глаза, чтобы Ауриана приняла ее за спящую, и услышала несколько фраз из молитвы, которую та произносила страстным полушепотом.

— Сиятельная Родительница, одетая в солнце, Мать всего познания, ты даешь все, а со смертью забираешь это назад — я воздаю хвалу тебе за то, что ты уберегла Сунию…

Суния настолько изумилась, что у нее даже перехватило дыхание. Затем ее сердце наполнилось теплой и тихой радостью — впервые в жизни она оказалась кому-то нужна. Ауриана произносила благодарственную молитву за нее, Сунию.

Их помещение было отделено от соседнего металлической решеткой, за которой находилось двенадцать невольниц, которые имели возможность переговариваться с мужчинами, содержащимися в смежной камере — в одном месте известковый раствор, скрепляющий каменную кладку, выпал, и образовалась маленькая сквозная дырка, через нее можно было общаться. Женщины узнали, что среди сотни мужчин находились Коньярик с Торгильдом. Они были здоровы и несказанно обрадовались, получив весточку от Аурианы и Сунии. Все четверо стали как бы единой семьей, осуществляя связь с помощью женщин в смежной камере.

Ауриану явно выделяли среди прочих узниц. В дополнение к обычной пище ей давали финики, груши и яблоки, которыми она тайком делилась с другими. Каждый день ее осматривали лекари, менявшие повязки на ее ранах. Для скорейшего их заживления они обрабатывали раны специальными мазями. Лишь ей одной позволили умываться. Все это было непонятно и поэтому внушало опасения.

Ее раздражала присущая римлянам спешка и сухая, безликая деловитость. Очень редко доводилось ей наблюдать, чтобы кто-нибудь из них, от самоуверенных легионеров до лекарей, оружейников и рабов тепло, по-братски приветствовал друг друга. Живут ли здесь люди семьями? Рабы, обслуживающие этот народ, принадлежали к самым разным нациям, но и они, казалось, не знали своих товарищей по несчастью или делали вид, что не знали. И еще несказанно удивил способ, которым эти люди измеряли время. Подобно тому, как небо было разделено на квадраты решеткой в клетке, куда ее поместили, дни в Риме тоже были разделены на равные части, называемые часами. Вся жизнь зависела от этого расписания. Провозглашался час, и в арсенале начинали стучать молотки ремесленников, действуя на нервы невольников, или раздавалась мерная поступь преторианцев, готовящихся на плацу к триумфальному маршу под звуки фанфар.

На седьмой день Ауриана предприняла попытку завести разговор с часовыми, которым часто поручали охрану камер с пленниками. Время клонилось к празднику, все предвкушали близкое веселье, и дисциплина в легионах резко упала. Вскоре запомнившаяся пара часовых уже свободно болтала с ней, когда не было караульных начальников. На девятый день она уговорила все тех же часовых поиграть с ней в кости.

Чтобы придать игре хоть какой-то интерес, римляне дали ей несколько медных монет. Не успело закончиться их дежурство, как они стали добродушно ругаться — Ауриана выигрывала который раз подряд.

Между бросками она осторожно выпытывала у них необходимые ей сведения. Остальные невольницы или дремали, или же с восхищением наблюдали за ней. Им оставалось только диву даваться, откуда у Аурианы могло сохраниться столько мужества и хладнокровия, чтобы так непринужденно болтать с ненавистным врагом, облапошивая его у них на глазах, в то время, как большинство из их числа были все еще парализованы печальными переживаниями.

Каждое латинское слово произносилось Аурианой с какой-то тревогой.

— Скажите-ка мне, — говорила она как бы невзначай, продолжая неторопливо бросать кости, — что означает эта триумфальная процессия?

— Уж я обязательно разыщу того парня, который научил тебя нашему языку, и по суду оттягаю у него то, что проиграл тебе, — ответил ухмыляясь и развязно похохатывая преторианец по имени Юст, у которого были острые, наблюдательные глаза и чей цинизм был лишь бледной копией по сравнению с тонким цинизмом Деция.

— Это глупое, пышное представление устраивается, чтобы пустить пыль в глаза и заткнуть рты всему этому быдлу, — сказал темноволосый преторианец мощного телосложения с миниатюрным, как у гнома, лицом, на котором обильно выступили капельки пота. Изо рта его пахло странными приправами, которые римские повара добавляли к каждому блюду. — Если хочешь знать, то эта проклятая церемония и есть главная цель войны для Императора, а вовсе не завоевание новых земель.

Такой ответ не удовлетворил Ауриану, но она почувствовала, что ее вопросы начинают докучать преторианцам. Помолчав, она встряхнула несколько раз чашу о костями и все-таки отважилась задать еще один вопрос.

— Кто же этот человек, о котором все говорят день и ночь — этот Аристос?

— Хватит болтать! — притворно возмутился Юст. — Бросай!

Ауриана высыпала кости из чаши.

— Опять Венера! — вскричал темноволосый преторианец, рассматривая кости, словно это были его живые враги. — Девчонка с севера явно ухватила фортуну за хвост. Она обобрала меня начисто! Мои карманы пусты.

И он с расстроенным видом сунул за решетку еще одну медную монету.

— Если она и на этот раз выиграет, то я намекну центуриону, что пора проводить очередной обыск у невольников. Ну что ж, бросай в последний раз, варварская Цирцея! Проиграй нам, хотя бы ради приличия.

Ауриана убрала чашку с костями подальше от решетки, явно не спеша заканчивать игру, а затем, пронзая Юста взглядом своих прозрачных серых глаз произнесла:

— Скорее наступит конец света, чем я брошу кости, если вы не дадите мне ответ.

Она сама не знала, откуда у нее вдруг взялись силы дразнить этих преторианцев.

— Эти варвары настойчивы, будто мыши, не так ли? Она отгрызет нам руки, если мы не скажем ей, кто этот Аристос. Знаешь, Юст, им следует выставить Аристоса на этот дурацкий парад, ведь народ будет просто смеяться над этой жалкой кучкой пленников.

Ауриана в удивлении свела брови вместе.

— Он имеет в виду, что Аристос был тоже взят в плен на этой войне, — объяснил Юст. — Это случилось в самом начале, около года назад, но теперь он знаменит. Вот и все.

— В этой войне? Так он — один из нас? — возбужденно выдохнула Ауриана, всем телом подавшись вперед и засверкав глазами. — Но ты говоришь о нем так, как будто речь идет об одном из ваших вождей!

Эти римляне говорили загадками. По их словам выходило, что этот Аристос был приговорен к смерти, но в то же время обедал со знатными дамами. Он не был воином, но выигрывал сражения.

— Ну, для нас он вождь! Он…

Послышались быстрые, четкие шаги по каменному полу.

— Фабатий! — тихо произнес Юст.

Ауриана быстро спрятала чашу с костями в соломе. Оба преторианца быстро поднялись на ноги и встали на свои посты у стены. Но их центурион был в прекрасном расположении духа. Размашистым шагом он подошел к обоим воинам и положил свои руки им на плечи.

— Аристос победил! — громко сказал Фабатий.

По его голосу было заметно, что он был немного навеселе. Ауриана почувствовала, что ниточка натянулась очень туго, и притихла, стараясь ловить каждое слово, ведь смысл их беседы был ей понятен не до конца.

— Он спас всех нас и полгорода, хвала Немезиде[7] и Марсу! — прочувствованно воскликнул Юст.

— Сегодня вечером он официально получил свободу, — продолжал свой рассказ Фабатий, и по его лицу гуляла гордая улыбка, словно речь шла об успехах его собственного сына.

— И он опять приступит к своему делу, надеюсь? — спросил преторианец с лицом гнома, и в его голосе прозвучала тревога.

— Конечно. Короли не уходят сами, — подтвердил центурион, понизив голос. — Сегодня вечером для посетителей вновь откроется школа Торкватия. В честь освобождения Аристоса будет устроен банкет — каждому из вас выделяется по сотне сестерциев[8], чтобы повеселиться на славу.

На этом беседа двух преторианцев и центуриона закончилась. Ауриане мало что удалось узнать сверх того, что ей было уже известно, а именно, что взяточничество в римской армии процветало на всех уровнях.

На следующий день в караул вместо этих двух преторианцев заступили другие. Когда празднества закончились, Юст и его напарник вернулись, но в кости с ней уже больше не играли.

Ауриана отмечала дни по царапинам на стене, которые она делала с помощью медной монетки, забытой караульными. На одиннадцатый день Суния бросилась на солому и зашлась в истерическом плаче. Ее тело содрогалось от рыданий. Ауриана подошла к ней и, встав на колени, взяла ее за плечи.

— Суния, Суния, — тихо успокаивала она подругу, — я чувствую себя так же, как и ты.

— Ты! Ты здесь ведешь себя как дома и даже играешь с ними в кости. У меня другой характер. Я не могу жить здесь. Позволь мне умереть!

Суния стала рыться в соломе в поисках медицинского инструмента, который Ауриана всегда старалась спрятать понадежнее, потому что стражи производили регулярные обыски.

— Перестань же! Суния, ты должна быть терпелива. Судьба изменчива. Мы научились жить в том мире, значит, мы сможем приспособиться и к этому. Когда они играют в кости, то много болтают. Нам нужно как можно больше знать о них, ведь это пока наше единственное оружие. Иначе нам не выжить здесь. Суния, ты мне нужна. Мои силы уже почти исчерпаны.

— По тебе этого не скажешь.

— Значит, ты слепая, если этого не видишь. Каждое утро я просыпаюсь и чувствую, что моя душа разбита, изломана, исковеркана и брошена умирать где-то в придорожной канаве. Я ничего не представляю собой, кроме измученного тела с отсеченными конечностями, имя которым Деций, Авенахар, мать и родина. Я истекаю кровью, и никакие снадобья не могут смягчить эту боль. Еще чуть-чуть, и я сойду с ума, Суния. Я нуждаюсь в твоей силе, так же, как и ты в моей.

Суния медленно села, изумленно уставившись на Ауриану. Сама мысль, что кто-нибудь, не говоря уже о самой Ауриане, мог нуждаться в ней, была нова и непривычна, и все переживания тотчас отступили на второй план. Ауриана поднесла к губам ослабевшей подруги глиняную баклажку с остатками разведенного водой вина, которое ей украдкой, передали знакомые преторианцы.

Наблюдая за судорожно двигавшимся кадыком Сунии, Ауриана мрачно подумала: «Я изголодалась хотя бы по капельке надежды. Если у меня не появится какой-нибудь реально достижимой цели в жизни я погибну».

На рассвете семнадцатого дня ее пребывания в римской тюрьме Ауриана проснулась, почувствовав внутри себя толчок, словно какой-то дух разбудил ее. Она села на соломенной подстилке. Как всегда через высокое узкое окно в камеру вливался косой поток света, но этим утром он казался ей не просто потоком, а золотым пальцем божественного провидения, указывавшим на то, что пришло, наконец, ее время. Она перевела взгляд на Сунию, которая зарылась, свернувшись комочком, поглубже в солому и мирно посапывала во сне, как собачка.

«Она не чувствует ничего. Значит, этот знак свыше подан только мне».

На завтрак принесли чуть теплую ячменную кашу. Наступило время утренней смены караула, и дверь в закуток, где содержались женщины, с лязгом распахнулась.

Вошли две служанки, выглядевшие просто сногсшибательно в разноцветном шикарном одеянии. Судя по их надменному виду можно было подумать, что они прислуживают самой императрице. Одна из них, девушка арабского происхождения, была одета в тунику шафранового цвета. Под блестящими черными глазами можно было заметить легкие, искусно подведенные тени. Другая, эфиопка, одетая во все алое, гордо держала курчавую голову, украшенную стеклянными бусами. В ушах ее висели массивные золотые сережки. Служанки благоухали корицей и гиацинтом. Вслед за ними вошли четыре невольника, которые несли украшенную орнаментом бронзовую шкатулку с бриллиантами, сундук из ливанского кедра, ведро с водой и несколько рулонов ткани.

Ошеломленные пленники наблюдали за всем этим молча и с опаской.

— Нам приказано приготовить и одеть тебя, — обратилась к Ауриане арабская девушка скрипучим голосом. — Если ты будешь сопротивляться, мы приведем на помощь стражу.

— Одеть меня? — тихо проговорила Ауриана. — Для чего?

Обе служанки посмотрели друг на друга, словно сомневаясь, отвечать им на этот вопрос или нет. Затем эфиопка, хитро улыбаясь, сказала:

— Чтобы доставить удовольствие богу.

Низ живота Аурианы внезапно скрутило в тугой узел, вслед за чем наступило тревожное возбуждение. Она поняла, что эти служанки должны были отвести ее к какому-то очень важному лицу, и если Парки все еще благоволят к ней, то этим лицом может оказаться сам Император. Ей и в голову не приходило надеяться на такой счастливый случай. В этом случае она могла осуществить свой давно вынашиваемый замысел отмщения за честь родины и свою собственную.

Суния смотрела на нее с ужасом, как на загнанную лань, которую вот-вот прикончат охотники. Эфиопка открыла верхнюю крышку сундука и стала быстро вынимать оттуда набор терракотовых горшков. Золотые браслеты, нанизанные в изобилии на ее руки, вздрагивали и отбрасывали яркие блики. Арабка проворными пальцами сняла с Аурианы тюремные лохмотья и начала тереть ее пемзой. Затем она взяла один из горшочков и полила тело пленницы гиацинтовым маслом, ловкими круговыми движениями втирая его в кожу. Занимаясь своими делами, служанки весело болтали, но Ауриана не могла разобрать почти ни единого слова. По-латински они говорили с сильным акцентом, то и дело перемежая свою речь выражениями на другом языке.

— Не смотри так, они же не пытают меня, — сказала Ауриана Сунии, когда служанки закрепили у нее на груди то, что на их языке называлось шлейкой и надели ей через голову тунику из тонкой шерстяной ткани белого цвета. Затем арабка, напевая странные, лишенные мелодичности мотивы, стала пудрить лицо Аурианы свинцовыми белилами. Покончив с напудриванием, она взяла горшочек с румянами и подрумянила щеки. После этого начертила брови сурьмой и навела тени специальной краской для век. Глаза Аурианы теперь соблазнительно блестели и казались круглыми. Пальцы арабки порхали по лицу, едва прикасаясь к коже и походили на руки художника, наносящего последние легкие мазки на готовый портрет. Губы Аурианы, покрытые тонким слоем винного экстракта, казались выпуклыми и темными.

Женщины-пленницы ничего не могли понять и лишь тихо глазели на происходящее, разинув рты. Эту тишину прервал нервный смешок Сунии.

— Пожалуйста, не смейся надо мной, Суния, — волнуясь, прошептала Ауриана, чувствуя все возрастающее нервное напряжение.

«Они издеваются над моим лицом. Я становлюсь посмешищем. Кто затеял эту жестокую игру и зачем?»

— Прости меня, я не хотела тебя обидеть, но ты теперь совершенно другая, — произнесла Суния. — Нет, Ауриана… я еще никогда не видела тебя такой красивой.

Однако испытания Аурианы на этом не закончились. Теперь за дело принялась эфиопка, которая собрала волосы Аурианы в пучок на затылке и закрепила при помощи двух черепаховых гребней. Ту часть волос, что ниспадала из пучка, она разделила на три части и заплела в косички. Помогая друг другу, служанки вплели в косы крупные жемчужины. Эти косы они затем переплели между собой и свернули в змеевидную спираль. Все это сооружение было зафиксировано надетой сверху почти невидимой шелковой сеткой. В довершение всего они посыпали прическу золотым порошком.

Суния сделала глубокий вдох. Удивление уступило место зависти. Она протолкнулась поближе и, протянув руку, попыталась дотронуться до волос Аурианы, но одна из служанок больно ударила ее по руке. Эфиопка достала затем из сундука наряд из белой ткани с блестками. Она была настолько тонка и прозрачна, что казалась вытканной из тумана. Ауриана вздрогнула, когда этот наряд скользнул по ее коже подобно струе холодной воды.

— Не вздумай ненароком порвать эту вещь, — проворчала раздраженно арабка. — Тебя сурово накажут. Она стоит больше, чем ты. Это шелк, и его продают по цене золота.

Суния всегда находила внешность Аурианы очень привлекательной, но теперь… От стоявшей перед ней женщины несравненной красоты, в которой угадывались черты прежней Аурианы, исходил мягкий лунный свет. Это преображение натолкнуло Сунию на мысль о том, что в ее подругу вселилась сильфида, которая изменила ее душу. А может быть, наоборот, именно сейчас ее душа предстала в своем истинном виде.

Пока служанка прикрепляла к прическе золотые украшения, изготовленные в виде виноградных листьев, Суния незаметно подкралась к шкатулке и выкрала оттуда несколько маленьких горшочков с румянами и белилами, спрятав их в складках своего балахона из грубой шерсти. Когда представится случай, она попробует эти чудодейственные мази на себе.

А служанки тем временем надевали на ноги Аурианы сандалии с бриллиантами и при этом сетовали, что ступни у этой невольницы, неотесанной бабы из дикого племени были безобразно большими. Обув ее, они отошли в сторону полюбоваться на свое творение.

— Ее красота безупречна, — заявила эфиопка. — Варварская Афродита!

— Нет, лесная нимфа. Во дворце о ней думают именно так. Подожди-ка, мы забыли про аромат лесов.

Арабка пошарила в сундуке и достала оттуда синий стеклянный флакон с высоким узким горлышком. Смочив палец в содержимом флакона, она помазала ароматическим маслом виски и шею Аурианы. В воздухе приятно запахло хвоей.

«Как же мне драться в этих неудобных сандалиях и в тунике?» — подумала Ауриана.

— Вот и все, Ниобе! — воскликнула арабка, подавая Ауриане бронзовое зеркальце. Обе они посмотрели друг на друга и прыснули от смеха. — Посмотри на себя!

Ауриана от неожиданности вздрогнула, но затем почувствовала облегчение. Нет, они не сделали из нее уродливую ведьму. Совсем наоборот. Она могла видеть только себя в этом зеркале, и все же оттуда на нее смотрела какая-то чужачка, одевшая полупрозрачную маску.

«Так вот чему отдают предпочтение их мужчины. Какой странный наряд! Почему их не устраивает обычное женское лицо без всех этих излишеств?»

Когда они уже собрались выводить ее, Ауриана подала сигнал Сунии взглядом. То, о чем просила Ауриана, ей предстояло сделать на виду у всех. Потихоньку Суния отошла в дальний угол камеры и, опустившись на пол, нащупала в соломе лекарский инструмент.

В этот момент из соседнего помещения послышались возмущенные выкрики пленных воинов хаттского племени. Они почти ничего не видели, но слух о происходящих в это время непонятных, а потому жутких вещах распространился уже по всем камерам подземной тюрьмы.

— Свиньи! Она — наша святыня, а не подарок вашим изнеженным ленивым патрициям! — долетали до ушей Аурианы слова, сказанные знакомым голосом.

Коньярик! Она испугалась, предположив, что мужчины могут начать бросать в преторианцев глиняную утварь и мусор. Ауриана быстро подошла к решетке и сказала несколько слов на родном языке, будучи уверенной, что женщины из соседней камеры передадут мужчинам ее обращение.

— Все вы! Не затевайте из-за меня драку! Я прошу вас. Вы навлечете беду на свои головы и ничем мне не поможете. Вам и так пришлось пережить невыносимые страдания. Если я не вернусь — радуйтесь. Это будет означать, что священная месть свершилась!

Женщины провожали ее взглядами, полными грусти и жалости. Две пленницы заплакали.

К камере подошли четыре преторианца, намереваясь увести Ауриану. Дверь открыл тот самый темноволосый страж, с которым однажды ей довелось играть в кости. Он растянул рот в широкой ухмылке, словно все происходящее было безобидной шуткой, но не подал вида, что видел ее когда-либо раньше. Суния поняла, что промедление с передачей оружия разрушит все планы Аурианы и бросилась к ней с жалобным воплем:

— Нет! Не забирайте ее!

Ауриана повернулась лицом к Сунии и на несколько мгновений заслонила ее спиной от стражников. Когда обе женщины обнялись, Суния тихонько просунула инструмент под тунику прямо в нагрудную шлейку.

— Молодец, ты все сделала отлично! — прошептала Ауриана на языке хаттов.

— Но если они обыщут тебя снова…

— Они не сделают этого.

— Уберите эту ослицу, пока она не испортила всю нашу работу! — рявкнула одна из служанок.

Потом они схватили Ауриану под руки, вырвав ее из объятий подруги, и повели к преторианцам, которые быстро надели ей на запястья кандалы.

«Какое нелепое, душераздирающее зрелище, — подумала Суния. — Нимфа, закованная в цепи, богиня в кандалах!»

Ауриану повели к выходу из тюрьмы, где ее ждали солнце и тепло.

Когда она увидела гвардейцев в шлемах с перьями, назначенных в эскорт, красивую карету с орнаментом тончайшей работы, в которую ее посадили, великий город, окруженный огромными, бесконечными стенами, слуг в роскошной одежде, покрикивавших на прохожих, которые тут же освобождали дорогу, у нее возникло ощущение какого-то невероятно пре-лест-ного праздничного кошмара.

Глава 33

Охотничьи угодья Домициана, главное украшение его виллы, занимали значительную часть склона горы Альбан. В этот день туда выпустили значительное количество страусов, специально отловленных для забав Императора, который стоял на охотничьей вышке. Оттуда хорошо просматривались все уголки этого небольшого заказника, обильно поросшего разнообразными видами цветов, кустарников и деревьев, за которыми ухаживали несколько искусных садовников. От нещадно палившего солнца его защищал навес из парусины в розовую и темно-зеленую клетку, который слегка пошевеливал легкий ветерок. Рядом с Домицианом стоял погруженный в свои размышления его советник Вейенто — тощий мужчина средних лет, производивший впечатление аскета. Холодная, вежливая улыбка, несходившая с его лица, скрывала безразличие и неприязнь к такого рода развлечениям. Был там и сенатор Монтаний, над которым Домициан любил бесцеремонно подшучивать из-за его имени. Он и в самом деле был похож на небольшую гору и с трудом передвигал свою огромную тушу. Монтаний помогал Вейенто в его шпионской деятельности и пользовался некоторой благосклонностью Императора. Стоять Монтанию помогали два молодых раба-египтянина, служившие ему с обеих сторон подпорками.

Вейенто почувствовал необычное возбуждение Домициана в этот вечер. Во время седьмой перемены блюд, когда был провозглашен тост за здоровье недавно прибывшего наместника Рима в Испании, Император внезапно встал и приказал им двоим следовать за ним. Вейенто заметил, что число преторианцев, охранявших праздник, было удвоено.

«О, Минерва[9]! — подивился он. — Что происходит? И что означает появление афродизиака[10], который по приказу Императора был подан в перерыве между блюдами? Неужели Домициан уже и страуса убить не может, не приняв этого снадобья?»

Монтаний же ничего этого не заметил, предвкушая наслаждение от седьмого блюда — своих любимых пирожков с айвой. И вдруг ему пришлось вставать из-за стола и тащиться сюда. «О, мелкий, пресыщенный тиран!» — горько сокрушался Монтаний. Страусов подадут завтра на обед, а вот пирожков с айвой он так и не попробует.

На вышку бесшумно поднялся Леонид, главный егерь, и подал лук с колчаном стрел. Домициан взял эти предметы так серьезно и торжественно, словно и это незначительное событие должно было войти в историю.

Он оттянул тетиву и стал нетерпеливо вглядываться в густую зелень кустов, Здесь все было устроено так, чтобы даже самый придирчивый глаз не обнаружил и не почувствовал искусственного характера этого изумительного по своей красоте ландшафта. Здесь вперемежку росли мирты, средиземноморские пальмы, олеандр, карликовые сосны, стройные платаны и акант. В этих зарослях петляли извилистые, узкие тропинки, которые вели к потайным, уединенным местам. Повсюду, иногда в самих неожиданных местах были расставлены игривые скульптуры. Сатиры с перекинутыми через плечо винными бурдюками, играющие на свирелях возникали перед гуляющими среди нежных цветов, шафрана, артемизии и нильских лилий. А через несколько шагов можно было наткнуться на бронзовую дриаду[11], спасавшуюся бегством посреди желтых цикламенов. В другом месте Пан[12] пытался совокупиться с козой, выделывающей кубреты в гуще петуний и гортензий. В глубине этого парка журчал небольшой ручеек, делавший много поворотов и растекавшийся в нескольких местах гранитными бассейнами, устроенными у подножия искусственных водопадов. Ажурные каменные мостики, соединявшие его берега, поражали своей грациозностью. Повсюду благоухали розмарин, базилик, лаванда и другие цветы, предпочитаемые Домицианом за их терпкий и пряный аромат, которым веяло при каждом порыве ветра.

Из-за куста роз внезапно появился страус. Он удивленно посмотрел на охотников, затем резко повернул, словно осознав свою ошибку, и попытался скрыться, делая широкие и плавные шаги. Его голова была наклонена вперед. В это время Домициан прицелился и выстрелил. Головка птицы откинулась назад, а большие перья сразу взъерошились. Стрела угодила прямо в шею чуть пониже головы.

Монтаний и Вейенто шумно зааплодировали.

— Замечательный выстрел! Какая точность! И с такого расстояния!

Вейенто восхищался, но лишь по едва заметному напряженному дрожанию голоса можно было догадаться, какому насилию подвергал он себя, произнося бесконечные восхваления Императору. Лесть не была оружием, привычным для него.

— Невероятно! — брызгал слюной Монтаний. — Тебе следует устроить открытое для всех состязание по стрельбе из лука и самому принять в нем участие инкогнито, чтобы не спугнуть других участников. Ты бы непременно победил.

А вот для Монтания лесть была главным оружием, но применял он ее грубо и неумело, без всякого такта и чувства меры, точно так же, как не знало меры его ненасытное брюхо.

Домициан с сожалением взглянул на Монтания и не удостоил ответом Вейенто.

— Леонид! — раздраженно позвал Домициан главного егеря. — Сколько еще там осталось этих неуклюжих птиц?

— Шесть, мой повелитель. Ты убил сегодня двадцать страусов, насколько я мог подсчитать.

— Ну и где же они? Мне страшно не нравится, когда эти создания становятся слишком учеными. Иди-ка и выгони их на открытое место.

— Слушаюсь, мой повелитель.

— Вейенто, мне скучно. Повесели меня сплетнями, которые мололи сегодня эти сварливые старые бабы.

В глазах Вейенто мелькнула искра ненависти, которую не заметил Император. Когда он доставал из складок своей туники пергамент с записью речей сенаторов на заседании, состоявшемся в тот день, подумал: «Внук сборщика податей, сын погонщика мулов, неужели ты полагаешь и впрямь, что мы не понимаем твоих истинных устремлений, вызванных завистью и ревностью? Именно поэтому ты хочешь выставить Сенат в глазах общества сборищем тупиц и невежд».

— Сессия открылась здравицей в честь твоей победы, — сказал Вейенто своим сухим, официальным голосом. — Первым вопросом было голосование о присвоении тебе титула Германского Императора. Весь мир теперь превозносит тебя как завоевателя Германии. Голосование было единодушным и искренним.

— Вот здесь Марк Аррий Юлиан стоит десяти дворцов, а ты не стоишь и кучки ослиного дерьма, — беззлобно заявил Домициан. — Он обязательно сказал бы, что при голосовании каждый сенатор косился одним глазом на своего соседа, желая узнать его мнение. Ну да ладно, я держу тебя не за этим. Кстати, где этот человек будет сегодня вечером? Это уже третий государственный банкет, который он пропускает.

На этот раз лицо Домициана выражало откровенную обиду и досаду.

— В последний момент он решил не приходить, — произнес Вейенто со злорадством, — ему не понравился выбор блюд, которые сегодня подают на вилле Альбан.

— Чувство юмора — врожденное качество. Если его нет у человека, то значит и не будет, купить его невозможно ни за какие деньги. И меня всегда раздражает, когда существо, полностью лишенное этого качества, пытается шутить, — одернул Домициан своего советника, не спуская с него пронзительного взгляда.

— Он будет здесь, — поспешно исправил свою ошибку Вейенто, успевший раскаяться, что позволил своей ненависти к Марку Юлиану прорваться наружу. — Он предупредил, что задержится на допросе свидетелей по делу о некачественном мраморе. Похоже на то, что он единственный человек в Риме, который умеет определять, в каких каменоломнях его добывают.

— Ну что ж, это уже гораздо лучше. Окажите ему немного уважения. Ты, мой дорогой Вейенто, наделен дьявольским даром перерезать глотки и делать это с изысканной вежливостью, но ты должен признать, что этот человек держит на поводке все девять муз. Трудно даже представить такую область искусства или науки, в которой этот человек не разбирался бы, — вкрадчиво произнес Домициан и улыбнулся Вейенто одной из своих притворных улыбок, от которых у его вельмож мороз шел по коже.

Домициан получал огромное удовольствие, науськивая этих двух советников друг на друга и наблюдая за их схваткой. Однако это было не такое простое дело. Заставить Вейенто презирать и ненавидеть Марка Юлиана не составило особого труда, но вот с последним дело обстояло гораздо хуже — Юлиан не был расположен дурно думать о своих коллегах.

— Что еще?

— Они обсудили и приняли все предложения, которые ты им предоставил.

— Приятный сюрприз. Мне очень нравится Сенат, обученный меня понимать с полуслова.

— Случилась, однако, одна досадная неприятность. Молодой Муцилий, должно быть, тронулся головой. Это была глупость, а не черная неблагодарность. Он предлагал амнистировать всех главарей мятежников, включая даже амазонку. «Неужели в этот просвещенный век мы проявим меньше милосердия?» — так закончил он свою речь.

— Наверное, они слишком много пьют в курии?

— Боюсь, что на этот раз дело серьезнее, — ответил ему Вейенто. Его сузившиеся глаза заблестели от злости. — Толпа у открытых дверей встретила это предложение возгласами одобрения и улюлюкала, возмущенная Сенатом, который проголосовал против. Весь плебс испытывает какую-то странную симпатию к германским варварам.

Недалеко от вышки показался еще один страус, выступавший не спеша и с важным видом игнорируя смертельную опасность. Домициан поднял лук и прицелился, сощурив один глаз. Было жарко, и на лице у него выступила испарина. Раздражение, причиненное сообщением Вейенто, дало о себе знать, и стрела пролетела далеко от цели. Впервые за этот вечер Домициан промахнулся.

— Чума побери эту Немезиду!

Его лицо исказилось от злобы. Он бросил лук Леониду.

— Эти людишки падки на всякие глупые и незначительные сенсации. Они привлекают их, как муравьев привлекает сладкое, — ровным будничным тоном продолжал Вейенто с едва заметной улыбкой на губах.

«Поварись-ка еще немного в своем гневе, ты, чванливый мужлан с претензиями тирана!» — думал он.

— Это было сегодня, — заговорил Монтаний, ждавший удобного случая, чтобы вступить в беседу и сгоравший от нетерпения, словно школьник, которому неймется поиграть о товарищами, а те забыли про него. Его голос источал сладость, словно спелая дыня. — Завтра они забудут про все это. Их будет интересовать лишь колесничий Скорпий, выиграет он свою очередную гонку или нет.

Домициану очень хотелось надеяться на это, но слышать успокоительные заверения от Монтания он не желал. Повернувшись к нему, он смерил его холодным взглядом.

— Иди и смени эту тунику, Гора, в то тебя можно принять за слепого нищего, выпрашивающего милостыню на Сатурналиях[13].

Монтаний пробормотал бессвязные извинения, но тут же понял, что оправдываться бесполезно. Домициан продолжал смотреть на него презрительным, уничтожающим взглядом. Струсив, сенатор с необычайной легкостью повернулся и засеменил назад на банкет, по-прежнему поддерживаемый с обеих сторон египетскими невольниками.

А Домициан тем временем размышлял над тем, как этим скотам варварам удается добиваться популярности и любви у плебса. Это было то, что ему никогда не удавалось, ускользало от него, сводя с ума. Вежливые, сухие аплодисменты — вот все, что приходилось на его долю. Завоевав симпатию легионов и испытав непродолжительное наслаждение, он понял, что этим нельзя удовлетвориться. Теперь его снедала страсть по истинной, неподдельной народной любви, которую внушала бы его личность, а не творимые им дела. «Я хочу, чтобы в этом вонючем городе тайно приносили жертвы в мое здравие, как это было с моим проклятым братом», — думал он. Ступая мягкими кошачьими шагами, вернулся Леонид.

— Мой повелитель, она здесь, — сообщил он с аристократической скромностью.

— Тогда скажи ей, чтобы она тотчас же убралась к себе во дворец.

Леонид был ошарашен этим приказанием, но затем сообразил, что, вероятно, Император неправильно понял его слова.

— Я не имел в виду твою жену, мой повелитель.

Гримаса на лице Императора тут же растаяла и вместо нее появилось выражение, чем-то похожее на радостное изумление ребенка. Вейенто впервые видел Домициана таким преобразившимся.

— Она уже здесь? В саду?

— У Фонтана Змеи, — почтительно ответил Леонид и поклонился, скрывая свою улыбку.

— Отлично! — воскликнул Император, потирая огромные руки. — А почему вы двое крутитесь здесь, словно надоедливые мухи? Оставьте меня!

Леонид удалился грациозной походкой дикой кошки, полной достоинства. Вейенто же резко повернулся и, не скрывая обиды, зашагал прочь, внося диссонанс в тихую, гармоничную музыку окружающей природы.

Домициан тотчас же отправился в сад. Солнце осветило в последний раз верхушки веерных пальм, а затем быстро скрылось за стенами загородной резиденции. Все вокруг погрузилось в серо-голубую дымку таинственности, наполнявшую его сердце ожиданием. Вдоль узенькой тропинки с равными интервалами располагались низко подвешенные светильники, вделанные в руки резвящихся фавнов[14]. Эти похожие на жуков-светлячков фонари при приближении к ним значительно вырастали в размерах, а по мере удаления превращались в конце концов в яркие точки. То тут, то там раздавались крики павлинов, вспугнутых шагами Императора. Ветер усилился, и кипарисы под его натиском склоняли вершины. Домициан вообразил, что сама природа платит ему дань уважения. Он представил себя молодым Геркулесом, вышедшим на свою первую охоту.

Из зарослей плюща усмехался мраморный сатир, словно одобряя предпринятое им похотливое приключение. Посты преторианцев были расставлены по саду в таком количестве, что стоило ему слегка повысить голос, как тут же ближайшие к нему гвардейцы возникли бы из темноты, но в то же время они не должны были видеть Императора, которому нравилось воображать себя затерявшимся среди безлюдной природы и попавшим в мистическую ловушку времени.

«Здесь я всего лишь мужчина, совокупляющийся с первобытной женщиной, чей разум еще не отравлен пороками городов. Она не могла перенять хитрые и коварные уловки наших женщин, с помощью которых они удерживают мужчин. Удовлетворив свое желание с этим диким существом, созданием природы, которое не знает обо мне ничего, кроме того, что перед ней Император, я докажу свою мужскую силу. Во всех моих прежних неудачах были виноваты лишь женщины с их происками, но не мой организм».

В его теле проснулись какие-то чувства. Он не испытывал ничего подобного к своей жене. Разве его мощная грудь и мускулистые руки, ставшие такими сильными из-за его увлечения стрельбой из лука, не доставят удовольствия женщине?

«Возможно, я совершаю ошибку, растрачивая себя на такую примитивную женщину, которая даже не в состоянии понять, какая честь ей оказывается».

Послышался шум струящейся воды. Перед Домицианом был Фонтан Змеи. Из центра овального бассейна, выложенного черным мрамором, поднималась большая бронзовая скульптура в виде змеи, — обвивавшейся своим сильным, напряженным телом вокруг дерева. На высоте роста человека змея разделялась на пять частей, заканчивающихся зловещими головами. Изо рта каждой головы текла в бассейн тонкая струйка воды.

За фонтаном скрывался небольшой храм Сильвана, наполовину заросший олеандром. Он был сложен из мраморных плит нежного белого цвета. От всего сооружения благодаря светильникам, установленным внутри, исходил нежный, мерцающий свет. Это было хрупкое чудо, сулившее неслыханное наслаждение всем, кто входил туда.

От алтаря пахло ладаном. Навстречу ему шагнула женщина и храбро устремила на него свой взгляд.

Ауриана стояла спокойно, словно уверенная в своих силах самка лося, нагнувшая вперед рогатую голову в ожидании противника. При виде приближающейся фигуры ее мускулы напряглись и застыли в ожидании. Судьба распорядилась так, что она оказалась с противником один на один и могла в этом сказочном лесу рассчитывать лишь на свой ум и физическую силу.

Маленькие птички, перелетавшие с дерева на дерево, своим гвалтом предупредили ее о приближении более крупного существа. Вскоре она различила тяжелую поступь массивного высокого мужчины. От этой поступи веяло агрессивностью и нерешительностью одновременно.

Возмутитель лесного спокойствия остановился от нее на расстоянии лошадиного корпуса. Кем был этот пышно разодетый, надменный человек? Она попыталась унять дрожь в своем теле, но обнаружила, что не в состоянии сделать это.

Домициан задыхался от бешенства. Кровь бросилась ему в голову. Эти недоумки привели не ту женщину! Какой-то идиот сыграл последнюю шутку в своей жизни.

Перед ним была разукрашенная молодая девушка с опытным взглядом и тонким, чувственным типом красоты, который говорил о ее южном происхождении. Прозрачная шелковая ткань ниспадала с ее плеч с хорошо рассчитанной, подчеркнутой грациозностью. Безупречная прическа, типичная для девушки из семьи патриция придавала ей холеный, надменный, недоступный вид. Глаза незнакомки с искусно подведенными тенями, казалось, наблюдали за ним с насмешливым сомнением.

Неужели эта изощренная красотка сговорилась с кем-то и решила над ним поиздеваться?

Его лицо перекосила свирепая гримаса. Не помня себя от злости, Домициан сделал шаг вперед. Девушка спокойно отступила на такое же расстояние назад. И тогда он понял. Это действительно была Ауриана.

Ни одна женщина его собственного народа из их круга не может быть в таком неведении относительно своей красоты. Да и ведет она себя не как женщина, а как приготовившийся к прыжку леопард. На все предметы вокруг себя она смотрела глазами постороннего человека, находившегося далеко отсюда. Ее глаза пронизывали Домициана насквозь. Их было двое, и они различались друг с другом как древние люди разных племен, случайно встретившиеся лицом к лицу на одной тропинке и настороженно оценивающие намерения противника. «Такая уверенность в себе не может быть присуща обычной женщине», — подумал Домициан.

Императора изумил ее высокий рост — их глаза смотрели друг на друга примерно на одинаковом уровне. Неожиданно его охватил беспричинный ужас. Но он длился всего секунду и сменился глубоким и яростным возбуждением. Такого желания ему не приходилось испытывать даже во время своих первых совокуплений с Каринией. Ни одна женщина не смотрела на него так, как эта. Своим бесстрашным, ликующим, почти мужским взглядом она бросала ему вызов.

Охрипшим от возбуждения и желания голосом Домициан сказал несколько слов, которые, как он надеялся, должны были успокоить ее.

— Успокойся, прелестное создание. Все будет хорошо. Эти животные, которые до сих пор окружали тебя, никогда не говорили о том, как ты прекрасна, не так ли? Но кто об этом мог знать, если ты все время одевалась в шкуры зверей и заросла коростой грязи? И кто бы мог предположить, что такое прелестное создание способно было причинить мне столько бед?

Ауриана попятилась еще дальше, настороженно приподняв голову и вбирая в себя запахи цивилизации — смесь ароматических мазей и масел, пахнувших растениями, и дыхания, от которого несло чесноком и вином. И тогда ей стало ясно. Это был их Император.

Ну конечно же! Он даже походил на свое грубое подобие, вычеканенное на монетах — тот же упрямо выставленный вперед подбородок, тот же по-женски чувственный рот и знакомая ухмылка.

Мужество Аурианы быстро улетучивалось. Рим — обитель богов и этот человек, исходивший сладострастной истомой, слились для нее воедино. Она отдавала себе отчет в том, что драгоценности, нанизанные на пухлые пальцы лишь одной руки стоили больше, чем все стада ее отца. Именно в этой голове рождались замыслы, которые, будучи воплощены, влекли крушения целых народов и стран. В этой голове скрывалась воля, двигавшая легионами. Это было божество, которому принадлежали все те большие города, которые она видела на пути сюда. Она не могла смотреть на него. Это было все равно, что смотреть на солнце.

«Я — ничто, просто травинка, которой суждено быть растоптанной его мощной поступью». Но вот в ее ушах прозвучали слова, сказанные когда-то ею музыканту и песеннику Ноте: «Бойся почитания, это обман разума». Она постаралась изо всех сил ощутить почву под ногами и успокоить пришедшую в смятение душу. Ей нужно было отважно взглянуть в глаза этому человеку и рассмотреть его в истинном обличье.

И тогда она увидела перед собой вполне обыкновенного мужчину средних лет, чей высокий рост делал его скорее неуклюжим, чем массивным и внушительным, мужчину, заплывшего во многих местах жиром — проклятием пристрастившихся к городской жизни чужеземцев. Это был человек, не покидавший зимой своего дворца иначе, чем в теплой повозке. Ему никогда не приходилось жить только на добытое охотой. Ауриана не знала, каким образом ему удалось заполучить трон Императора, но с полной уверенностью можно было сказать, что сделал он это не в честном поединке с помощью меча. И даже если бы она этого не знала, то сейчас непременно бы догадалась, что Домициан привык заслоняться от вражеских клинков чужими телами. Наглое, развязное поведение его странным образом сочеталось с неуверенностью взгляда. Это был человек, не умевший получать силу от рожденных землей богов и поэтому высасывающий ее из своих соплеменников как пиявка-кровосос. Она явственно видела в его глазах хитрую изворотливость и проницательность, чувствовала, что с помощью этих качеств ему удалось сотворить немало зла, ибо не в характере этого человека добиваться правды и справедливости.

«Я вижу человека, живущего обманом и ради обмана, человеком, внушающим другим людям страх и благоговение. Как могло произойти, что такой великий народ, подчинивший себе весь мир, позволил управлять собой этому бессовестному, малодушному негодяю?»

Чуть приподняв голову и слегка вытянув ее вперед, как обычно поступает при встрече с незнакомым предметом дикое животное, она произнесла слова, звучавшие вызовом. В ее глазах мерцали насмешливые огоньки.

Голос Аурианы изумил Домициана. Его высокие тона заключали в себе чувственность и наивность одновременно.

— Я бросаю вызов тебе, Императору римлян, и предлагаю сразиться в поединке, Пусть Водан станет свидетелем моих слов. Выбирай оружие. Победа останется за тем, кто идет с солнцем!

Домициан рассмеялся весело и непринужденно, как он привык смеяться с детьми.

— Жаль, что тебя не было с нами на обеде сегодня вечером! — ответил он. — Ты повеселила бы нас куда лучше, чем эти идиотские клоуны и набившие оскомину шутки о проститутках и обжорстве Монтания. Это дар небес!

С нарочитой медлительностью он подобрал подол ее накидки и привлек Ауриану к себе. Теперь его голос звучал как у опытного соблазнителя.

— Я принимаю твое предложение, моя маленькая лесная нимфа. Но оружие, которым я буду сражаться, есть лишь у меня одного, а полем битвы станет спальня.

Она пронзила Домициана насквозь своими нежными серыми глазами.

— Неужели не осталось ни одной свободной женщины, которая по доброй воле согласилась бы разделить с тобой ложе, повелитель всего мира?

И тут Ауриане показалось, что из одной бронзовой головы вдруг высунулось жало и укусило ее. Это Домициан неожиданно выбросил вперед кулак, и она упала спиной на подушки из гусиного пуха, погрузившись в них почти всем телом.

Затем в руках у него появилась небольшая плетка, которую он всегда носил при себе. Размахнувшись, Домициан хлестнул Ауриану по лицу. Острая боль ужалила ее в щеку, на которой тотчас появился длинный рубец, налившийся кровью. На ее глазах выступили слезы. Домициан возвышался над ней, широко расставив ноги. Губы Аурианы задрожали, ее дыхание стало глубоким и неровным, но в глазах по-прежнему не было ни страха, ни робости.

— Да как ты смеешь, ты, упрямая ведьма! Еще одно слово, и я прикажу сначала выпороть тебя, а потом выжечь на лбу клеймо.

«Моя мягкость и добродушие ни к чему хорошему не привели, — подумал Домициан, — варвары уважают только голую силу».

— Ты осталась в живых только благодаря моему долготерпению. Я даровал тебе возможность раскаяться в преступлениях и загладить вину перед моей императорской властью. Но ты вновь оскорбила меня.

На миг их глаза встретились, испепеляя друг друга смертельной ненавистью. Но затем, к крайнему удивлению Домициана выражение ее лица смягчилось, и она перевела взгляд куда-то вниз. С неуклюже раскинутыми руками и ногами Ауриана казалась маленьким зверьком, попавшим в капкан сразу несколькими конечностями. Ее плечи сотрясались от рыданий.

Сначала Домициан подумал, что это не более чем искусное притворство. Но способны ли варвары на такой обман?

Когда же Ауриана заговорила, ее голос убедил Императора в искренности эмоций дикарки. В нем звучали боль и страдание.

— Не бей меня, умоляю тебя… Страх лишил меня разума. Я покрыла позором себя и свой народ.

— Кто же я тогда? — сурово спросил Домициан, подняв ее подбородок концом плетки.

Она смотрела на него глазами испуганной лани, а затем быстро опустила взгляд.

— Божественный правитель всех правителей, — прошептала она. — Король королей… наш повелитель и бог.

Домициан почувствовал, как удовольствие плавными кругами стало расходиться по его телу. Это ощущение было столь сильным и неожиданным, что смутило его.

«Повелитель и бог! Отлично звучит. Эти германские женщины настоящие прорицательницы. Думаю, что она обладает острой чувствительностью, которой многим не хватает. Моя роль в истории, мое правление, близкое к божественному — как тонко подмечено! И она стала первой, из чьих уст я услышал эти справедливые изречения, Отныне и вовек все просители в своих петициях должны будут обращаться ко мне таким образом».

Наблюдая за Аурианой, он упивался ее страхом. Ему казалось, что вся природа трепещет у его ног. Наконец-то к нему пришло удовлетворение, которое ускользнуло в день победы над хаттами. Оно вливалось теперь в него чистым, бурным потоком тепла, «Очень странно, — подумал Император, — что я ощущаю это чувство куда острее в присутствии всего лишь одной представительницы их расы, чем при виде тысяч невольников».

Голосом, одновременно суровым и ласковым, Домициан приказал Ауриане встать. Она с трудом поднялась на ноги, которые отказывались ей повиноваться, и стыдливо отвернула от него лицо.

Да, она сломалась!

Нетерпеливой рукой Домициан схватил ее за волосы и сжал их в кулаке, ослабив нити, на которых держались жемчужины. Ему доставляло удовольствие видеть, как рушится прическа, на которую было положено столько труда. Точно так же маленький мальчик не может удержаться от соблазна разломать пирожки и посмотреть, вкусная ли там начинка. Ауриана чуть вздрогнула, но подчинилась, опустив глаза.

— Ты должна понять, что я не могу полностью простить тебя, — срывающимся от похоти голосом произнес Император. — Улыбнись мне сейчас же! Вот так-то лучше. Но если ты, моя прелестная крошка, доставишь мне удовольствие этой ночью, то, возможно, у меня возникнет желание смягчить приговор, который я намереваюсь вынести тебе.

Огромная рука завладела ее плечом. При этом стола[15] соскользнула вниз, оголив часть ее тела. Грубые, нетерпеливые пальцы Домициана вонзились в нежную, податливую плоть и стали больно мять ее, затем он придвинулся так близко, что она почувствовала его учащенное дыхание на своем затылке.

— У женщины не должно быть таких мускулов, как тебе известно, но на твоем теле они выглядят прекрасно, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы.

— Мне очень приятно, если это тебе доставляет удовольствие, — тихо произнесла Ауриана.

Повернувшись к нему лицом, она медленно протянула к нему руки и попыталась обнять его за шею. Домициан вгляделся в эти прозрачные серые глаза, выискивая там признаки коварного умысла, но увидел лишь благодарность и наивное восхищение. Полагая, что миг интимной близости уже настал, он самодовольно ухмыльнулся.

— А дикари умеют целоваться? — в этот момент их губы почти соприкоснулись. — Готов побиться об заклад, что им не известно ничего об этом искусстве. А вот я знаю много способов, как извлечь удовольствие из такого простого занятия.

Источая истому, Император выпятил губы и уткнулся ими в рот Аурианы, сдавливая ее в своих объятиях все сильнее и сильнее, пока у нее почти остановилось дыхание. В страхе она вырвалась из этих тисков, ее грудь судорожно задвигалась, спеша побыстрее восполнить недостаток воздуха.

— Бедняжка, я сделал тебе больно! Однако любви без боли не бывает, как ты знаешь. В определенных, строго рассчитанных дозах, боль лишь усиливает наслаждение.

И он снова притянул ее к себе, оставляя на своей алой, расшитой по краям золотом тунике пятна крови Аурианы. Его губы опять впились ей в рот, а рука опустилась по спине вниз и больно сжала ее голые ягодицы, ущипнув их до крови.

Даже прикосновение мертвеца вызвало бы у Аурианы меньшее отвращение, но она представила себе, что находится на расстоянии и наблюдает за всем этим, а с Домицианом целуется совсем другая женщина.

Он слегка отстранился и посмотрел в профиль на ее безупречный нос и слегка припухшие губы. Ему вдруг захотелось защитить ее, укрыть от горя и невзгод. Нежно поцеловав ее, он подумал: «Бедный воробышек! Она дрожит так, будто у нее вот-вот разорвется сердце!»

Где-то совсем рядом раздался кашель преторианца.

«О Немезида! Ну зачем я поставил часовых так близко? Ведь они мне совсем не нужны».

Ауриана задержала дыхание. Запах миртового масла, казалось, пропитал ее насквозь. К нему примешивался острый запах мужского пота. Она заставила свое тело расслабиться и обмякнуть, и они оба упали на мягкие подушки.

Руки Домициана стали бродить по ее телу, которое несмотря на некоторую худобу было на ощупь нежным и шелковистым. Его прикосновения отличались осторожностью и сдержанностью, но Ауриана чувствовала, что за этим скрывается ненасытная похоть, голод по женскому телу, который почему-то не мог найти до сих пор выхода. Лишь какой-то ничтожный шаг отделял эти чувства от взрыва, от проявления их в жестокой, свирепой форме. Она осознавала эту опасность и была наготове, как бдительный страж на посту, который следит за любыми подозрительными шорохами в темноте.

И вот медленными, нарочито ленивыми движениями Император стал стаскивать столу вниз, к ногам, обнажая ее грудь и живот. Ему, очевидно, не хотелось менять позу и заставлять ее раздеваться, поэтому он взял этот труд на себя. Увидев в ее глазах удивление, Домициан многозначительно улыбнулся.

В этот момент Ауриане вспомнились слова служанки о том, что эта вещь стоит ее веса в золоте. Теперь ткань трещала, словно простая тряпка.

— Это самый экстравагантный звук, который твои уши когда-либо слышали, — проговорил он одним дыханием. — Это звук, который мои жены могут слышать каждый день, если пожелают. Удовлетвори мою страсть — будешь жить в золотых комнатах, и у тебя будет множество служанок. Одна будет мыть твои ноги, другая подстригать ногти, третья будет сообщать время, четвертая сообщать, что прошло четверть часа, и все они будут сморкаться в шелковые платки.

Стола отлетела прочь, и она осталась в одной совершенно прозрачной нижней тунике, которую Домициан тоже нетерпеливо сорвал и бросил на пол. И вдруг он остановился. Ауриана была удивлена.

Последовала длинная пауза. Наконец, он заговорил.

— Я видел ветеранов, прослуживших двадцать лет, но и у них не было такого количества шрамов.

Его взгляд скользнул по следам ударов, оставивших темные рубцы на ее животе и бедрах. Это были воспоминания о вражеских мечах.

— Жаль, очень жаль, — сказал он, сокрушенно покачав головой. — Но у нас есть очень толковые врачи, которые смогут сделать их не такими заметными.

Он тут же, как бы спохватившись, перевел взгляд на ее лицо и поспешно добавил:

— Ты для меня желанна и в таком виде.

Однако в его взгляде Ауриана прочла совсем иное. Он выглядел как человек, потерявший аппетит от того, что кто-то на банкете подал ему кусок мяса, от которого уже откусили порядочный кусок. Но вот он вздохнул, подошел к бронзовому канделябру, дунул на него и оставил лишь один язычок пламени.

Ауриана догадалась, что ему не хотелось видеть ее шрамы. Несмотря на все свое презрение к этому низменному человеку, она почувствовала обиду. Ее самолюбие женщины было задето, но Ауриана постаралась скрыть уязвленную гордость и, вызывающе выпятив подбородок, отодвинулась от него.

— Ты, неисправимая лесная нимфа! Не ускользай от меня!

Он дернул за нижнюю тунику и, сорвав ее с плеча, обнажил соблазнительную впадинку между налитыми грудями нежного, молочно-белого цвета, выпавшими из нагрудной шлейки.

— Ты возбуждаешь во мне желание больше, чем какая-либо другая женщина, и я сейчас докажу, что не утратил свою мужскую силу.

Домициан опустился на нее сверху, так и не сняв свою тунику. Его тело стало совершать ритмичные движения с упорной настойчивостью животного. Ауриана отреагировала на это мелкими поцелуями, словно принося жертву божеству.

От этих поцелуев у Домициана голова пошла кругом, ему показалось, что время остановилось и в рабской почтительности ждет его приказов. Он уже испытывал подобные ощущения и полагал, что они останутся с ним навеки. Это было с ним сразу после его восхождения на трон. Домициан воображал себя знаменитым, обожаемым и сильным как Атлас.

У Аурианы возникло опасение, как бы она не задохнулась в этой влажной, жирной плоти. Его рука медленно и умерено поползла вверх по ее бедру, продвигаясь к заветной цели. Хищник с аппетитом пожирал свою жертву. Они перекатились один раз по постели и задели при этом подставку со светильником. Горячее масло быстро растеклось по полу, сделанному из белого туфа. Домициан накрепко припечатал ее своим телом к подушкам так, чтобы она не могла двинуть ни рукой, ни ногой, а его рука между тем продолжала двигаться вверх, больно сжимая нежную кожу бедра. Грубые, нетерпеливые пальцы вдруг влезли в ее лоно. Теперь он оставил все свои потуги казаться нежным и настойчиво терзал ее плоть. Причем он воображал, что доставляет ей этим огромное удовольствие. Ей стало больно, из ее уст вырвалось восклицание, которое Домициан воспринял как признак крайнего наслаждения.

Он почувствовал возбуждение. Его плоть отвердела и приготовилась, чресла запылали огнем, от которого у него начало двоиться в глазах. Домициан посчитал, что Ауриана испытывает не меньшее желание к совокуплению.

«Да! — подумал он. — Она сделала для меня то, чего не могла сделать до этого ни одна женщина! Я снова стал мужчиной. Она для меня дороже любых эмеральдов. Как было бы замечательно, если бы все женщины были похожи на нее — такую гибкую, податливую и красивую. Она — просто чудо. Я всегда буду держать ее при себе».

В его руке появился небольшой кинжал с позолоченной рукояткой, которым он стал разрезать шлейку на груди Аурианы.

Слепой ужас утроил силы женщины. Инструмент лекаря!

Она сделала резкое движение и вырвалась на свободу из-под туши Домициана.

Гнев на его лице быстро сменился выражением нежного сочувствия.

— Бедное создание! Ты все еще напугана! — тихо произнес Император, все еще поглаживая ее бедро. — Ты не должна бояться, ты — само совершенство. Ты посрамила любую женщину или мальчика, с которыми мне когда-либо приходилось удовлетворять свою страсть. Среди моих наложниц тебе отныне будет принадлежать первое место. Однако ты пока еще слишком невежественна, чтобы постигнуть значение моих слов, но позволь мне уверить тебя… что тебе будут завидовать женщины всего мира.

Ее лицо вновь засияло робкой надеждой и благодарностью.

— Возможно, немного вина поможет Амуру одержать победу над боязливой и нерешительной Психеей!

На низком столике из кедра стоял серебряный сервиз для вина. Повернувшись к нему, Домициан взял тяжелую чашу, украшенную гранатами, рубинами и аметистами. Он налил туда столетнего фалернского вина. Перед тем, как разбавить его водой, он немного заколебался. Какова должна быть пропорция? Ему очень хотелось возбудить Ауриану, но в то же время она должна была сохранить способность рассуждать и не забывать о его божественном сане.

Случилось так, что Домициан повернул голову, чтобы посмотреть на нее, когда наливал вино. Возможно, ему взбрело в голову полюбоваться ее телом. Он уже воображал ее слабым созданием, отдавшимся под его покровительство, а может быть, причиной этому оказался древний подсознательный страх, всегда оживавший в нем в сумерках, когда глубокие тени тянулись к нему своими голодными, жадными щупальцами. Или он заметил движение, отразившееся на холодной поверхности стеклянного змеиного глаза на бронзовой скульптуре. Что касается звуков, то он ничего не слышал, кроме ровного шума фонтана.

Он повернул голову и увидел Ауриану, стоящую в угрожающей позе и замахнувшуюся каким-то зловещим, острым предметом, который поблескивал при свете светильника. Ее руки и металлический инструмент составляли единое целое, это был коготь хищной птицы, стремившейся разодрать его плоть.

Домициан резко повернулся и вскочил на ноги. Удивление его было так велико, что он даже забыл про охрану, находившуюся совсем рядом. Однако он успел схватить ее за запястье, спасая себя от удара, который бы через секунду мог оказаться для него смертельным. Он попытался выкрутить ей руки, но те держали оружие железной хваткой. Началась долгая и безуспешная для обеих сторон борьба. Домициан старался вырвать оружие у Аурианы, а та — удержать его и нанести удар.

Сила и цепкость Аурианы до крайности изумили Императора. Вскоре оба обессилели, задышали часто и неровно.

— Гадюка! — выдохнул Домициан сквозь стиснутые зубы. Ее глаза засверкали, в них ясно читалась решимость идти до конца и победить, «Это не женщина, а Сцилла, Горгона[16]», — подумал Домициан.

В обычных обстоятельствах он сразу же кликнул бы своих преторианцев и приказал убить ее на месте, у него на глазах. Храбрость и отвага, не говоря уже о желании вступить с противником в физическое единоборство, никогда не были присущи Домициану, однако радость от того, что впервые за многие месяцы к нему вернулась способность овладеть женщиной, затмила страх. Он был весь в лихорадке и дрожал, стремясь закончить то, что так успешно начал. Какая-то часть его разума отказывалась поверить в случившееся.

Он сам справится с этой дикаркой, ведь в конце концов она всего лишь женщина. Затем он совокупится с ней и опять познает то волшебное, вечно ускользающее чувство абсолютного торжества, которое приходило ему считанные разы.

Медленно и с огромным усилием он согнул ее руку вниз. Острие инструмента оцарапало ее кожу. Было ясно, что эта змея выжидала момент, когда он опять ослабит бдительность. Он подавил в себе страх, который начал было подкатывать к нему, грозя затуманить сознание и заставить совершать нерациональные поступки. Тогда все будет испорчено, а тот прекрасный миг, к которому он стремился и который был уже в пределах досягаемости, навсегда исчезнет.

Да, она всего лишь женщина, но достаточно посмотреть ей в глаза, чтобы увидеть там беспредельную темноту. Она способна убивать варварским колдовством.

Домициан вытолкал ее из храма на лужайку перед входом, но Ауриана не сдавалась. Она наклонилась и, проскользнув у него под рукой, вырвала свою руку с оружием. Толкнув затем Домициана вперед, она сделала ему подножку, и он шлепнулся на бок. Не успел он оправиться от изумления, как Ауриана уже сидела на нем.

В поднятой руке, готовой ударить, блестел длинный, остро заточенный инструмент лекаря. Изо рта дикарки лился поток негромких, гортанных восклицаний, непонятных Домициану.

— Именем Водана, Милостью Фрии я требую отмщения за мою мать, за мой народ, за Авенахар!

— Охрана! — взвизгнул Император.

Со всех сторон послышались крики, побежали люди с факелами, от которых исходил неровный, полыхающий свет. Кто-то с шумом продирался сквозь густой кустарник, ломая сучья и ветки.

Домициан слишком опоздал со своим призывом о помощи. Инструмент резко опустился вниз. И в этот момент в поле зрения Аурианы возник какой-то белый, трепещущий предмет. Она повернулась, повинуясь инстинкту. Странное существо летело прямо на нее. Его глаза заросли хохолком из перьев, длинная шея, похожая на змеиную, вырастала из непропорционально большого тела, к которому снизу крепились тонкие птичьи ноги. Оно бесшумно планировало по снижающейся траектории. Это был призрак, абсурд, но он не оставлял сомнений относительно своих намерений. Каких только чудищ из ада не встретишь здесь ночью!

Инструмент вонзился глубоко в землю рядом с шеей Императора. Гротескная птица-монстр столкнулась с ней и сильными, обтянутыми голой кожей лапами сбила ее наземь. Откатившись в сторону, Ауриана попала в руки четырех преторианцев.

Смятение и темнота поглотили ее в то время как к месту схватки подбежала еще дюжина стражей. Они толкались вокруг и лезли вперед, отпихивая друг друга в сторону, Всем хотелось проявить усердие и схватить ее, получив этим самым право на награду. Кто-то очень резко и больно дернул ее за руку, поднимая с земли. Мощными руками он так сжал ее, что она не могла пошевелиться. Существо, напоминавшее своим видом страуса, повернулось и улетело, совершенно игнорируя объект своего нападения.

Стоя на коленях, Домициан вытащил из земли инструмент, которым его пытались убить, и потрясенно рассматривал его, поворачивая так и сяк. Проявивший нерадивость при обыске будет казнен.

Два преторианца, почтительно взяв Императора под руки, помогли ему встать.

— Мой повелитель! — начал было в радостном возбуждении один из них. — Твоя жизнь была спасена…

— Молчать! — проревел Домициан.

Все вокруг замерли, боясь пошевелиться. Преторианцы с изумлением наблюдали за Императором, который внимательно всматривался в женщину варварского племени. В его глазах гнев смешивался с болью.

Среди четырех стражей-гигантов Ауриана выглядела маленьким безобидным созданием, но на Домициана она смотрела с надменностью и презрением, которые скорее подходили царице какого-нибудь восточного государства, нежели ей, кого Домициан по развитию и цивилизованности ставил едва ли выше своих страусов. Ее лицо закрывали растрепавшиеся волосы, сквозь которые был виден лишь один глаз. Разорванная нижняя туника соскочила с ее плеча и обнажила грудь.

Ауриана в этот момент испытывала неизъяснимую горечь. Она уже поверила, что перед гибелью ей будет дарована судьбой хотя бы эта победа, но теперь надежда растаяла. Какую же казнь для нее выдумают эти ненавистные римляне?

Удивленные преторианцы просто не поверили своим глазам, когда Домициан, как завороженный, приблизился к Ауриане, не сводя с нее умоляющего взгляда. Да эту ведьму следовало привязать к двум лошадям и погнать в чистое поле, чтобы они разорвали ее на части. Оставлять покушавшуюся на убийство без наказания было очень опасно. Это могло других злоумышленников подтолкнуть совершить нечто подобное. Закон и его положение требовали принятия чрезвычайных мер, а он позволял какой-то никчемной бабенке насмехаться над собой.

Обычно Домициан тонко чувствовал настроение своих преторианцев, но сейчас ему крайне необходимо было поверить в то, что настоящая Ауриана действительно была красивой полуженщиной, полунимфой, за которую он ее принял. Он все еще питал призрачные надежды, хотел вернуть те заветные мгновения. Непроизвольным жестом Домициан поднес свою руку к носу и с наслаждением втянул в себя стойкий запах ее гениталий, оставшийся на пальцах.

«О, как она возбуждает меня!»

Не замечая никого вокруг, он схватил ее голую грудь этой же рукой, словно вновь утверждая свои права на ее тело. Несмотря на совсем еще недавнюю угрозу смерти Домициан опять изнывал от горячего желания, иссушавшего его чресла и почти сводившего с ума.

Наклонившись к ней вплотную, он прошептал голосом, полным страсти:

— Почему? Как ты только могла испортить всю красоту этого мига? Как может создание, нежно выпестованное Венерой, принадлежать Марсу? Ведь я простил твои проступки и осыпал тебя своими милостями.

Его тон изменился, став угрожающим и хриплым.

— Должно быть, ты всосала в себя коварство и предательство с молоком матери. — Ну что ж, мы отучим тебя от этого, сколько бы времени ни потребовалось, мой маленький анемон. В тебя вобьют послушание и покорность, как вбивают в мула или осла. Ты научишься на коленях умолять меня, чтобы я хоть пальцем дотронулся до тебя.

Теперь изумление преторианцев превратилось в стыд и позор. Они незаметно обменялись взглядами, полными презрения к Императору. Этот случай не будет ими забыт.

У Аурианы мелькнула в голове одна мысль. Слова! Если найти нужные слова, то они могут стать тем оружием, которым можно поразить мужчину в самое сердце.

— Ты недостоин звания Императора! — в ночном воздухе ее голос звучал с особенной четкостью. — Из твоих самых низших слуг, которые раскидывают навоз в твоем саду, получились бы куда более подходящие властелины. Как может земляной червь вроде тебя вознестись и властвовать над гордым народом? Иди в хлев и оплодотворяй свиноматок, ты…

Речь Аурианы прервалась, потому что на ее горле сомкнулись руки Домициана, который действовал так, будто ему в кровь впрыснули порцию быстродействующего яда. Все злые демоны, скрывавшиеся в глубинах его мерзкой души, хлынули оттуда и вселились в его пальцы.

Раздавить горло, откуда идут эти возмутительные слова! Втоптать эту гадость в землю!

То, что она была невежественной дикаркой, ничего не знавшей о нем, женщиной, которую он еще несколько мгновений назад воображал пророчицей, делало ее слова еще более невыносимыми.

Ауриана корчилась в спазмах удушья. Преторианцы, не осмеливающиеся двинуться с места, в напряженном молчании наблюдали за происходившим, молясь про себя, чтобы он убил ее побыстрее и прекратил этот унизительный фарс.

Но вдруг в ушах Домициана прозвучал спокойный властный голос, который невозможно было проигнорировать.

— Прекрати сейчас же именем всего, что тебе дорого! Она не стоит этого!

Кто осмелился вмешаться? Домициан разжал пальцы, и обмякшее тело Аурианы в полуобморочном состоянии свалилось на руки преторианцев. А за его спиной стоял Марк Аррий Юлиан, внимательно глядя на него спокойными и умными глазами.

— Юлиан! Именем Немезиды, что ты здесь делаешь?

— Приношу свои извинения, — ответил Марк Юлиан, — за свое опоздание к обеду. Когда наш добрый Монтаний растолковал мне, что ты наслаждаешься десертом в саду, я сразу же бросился сюда, чтобы предупредить тебя, что десерт пропитан ядом.

И на лице Юлиана мелькнула тень издевательской улыбки.

— Очень занятно. Ты намереваешься перехитрить меня даже в любовных делах. Так что же?

— Любовные дела? Ты шутишь! Ты же попал в засаду.

Глаза Домициана ярко заблестели, излучая угрозу. В присутствии Марка Юлиана он всегда остро чувствовал впечатление, производимое им на других. Вот и сейчас к нему внезапно пришло ощущение потери своего достоинства. Это было сродни саднящей боли от свежей, открытой раны.

— На этот раз моему терпению пришел конец. Хватит испытывать его! Ты насмехаешься надо мной, обводишь меня вокруг пальца, Заставляешь меня выглядеть бродягой или разбойником с большой дороги. Я хочу навсегда избавиться от твоего присутствия. Плаций! — обратился он к центуриону преторианцев, бывшему в числе четырех стражей, державших Ауриану. — Арестуй его.

Плаций заколебался. Его лицо выражало крайнее смущение. На Домициана нашел один из часто случавшихся с ним припадков, и приказы, отдававшиеся им в таком состоянии, обычно никто не исполнял. Он опять превращался в маленького испуганного ребенка, на которого никто не обращал внимания.

— Взять его!

От этого хриплого крика заходились сердца людей. Лицо Домициана приобрело пурпурно-алый оттенок.

Плаций осмелился осторожно возразить Императору.

— Я арестую его, если тебе угодно, мой повелитель! Но ты должен знать, что этот человек, Марк Аррий Юлиан, только что спас тебе жизнь.

— Что ты несешь? — Домициан сделал шаг к Плацию, воззрившись на него, как на слабоумного. — Спас мне жизнь, так что ли? И как он это сделал?

— При помощи того страуса, что налетел на вас, — Плаций почтительно кивнул головой в сторону Марка Юлиана. — Он бросил эту птицу в женщину и от неожиданности у нее дрогнула рука. Мы не успели бы прийти на помощь. Ничто не могло в тот момент ей помешать. Мы, Рим и весь мир обязаны твоим спасением быстрому мышлению и действиям этого человека.

Домициан тупо уставился на Марка Юлиана. Постепенно слова Плация стали доходить до его сознания.

Марк Юлиан спас его жизнь? Никогда бы он не побился об заклад ни одним сестерцием, что Марк мог сделать это, особенно при таких обстоятельствах, когда он без всякого риска для себя мог просто не вмешиваться и дать ему погибнуть. А может быть, подозрения насчет него безосновательны? И он все еще любит своего Императора? Может быть, он и в самом деле один из самых верных друзей?

Домициан повернулся к Марку Юлиану.

— Как ты осмелился помешать мне наказать эту женщину?

Марк Юлиан отвесил ему небольшой официальный поклон, как и полагалось в такой ситуации.

— Если я обязан изложить свою точку зрения, то нам лучше поговорить с глазу на глаз.

В этот момент глаза Аурианы открылись. Вокруг была лишь черная тьма. Сначала она заметила пламя факела, которое сильный ветер отклонял в сторону. Им освещалось лицо человека, стоявшего за Императором. По его голосу она узнала мужчину, который совсем недавно приказал Домициану отпустить ее. Теперь сознание полностью вернулось к ней.

«Если бы не он, я бы погибла».

Она напряженно следила за этим человеком, призвав на помощь весь свой разум. Домициан тоже подвергся доскональному изучению. Но теперь ее охватил порыв радости, она почувствовала себя невесомой, созданной не из плоти и крови, а из чего-то эфемерного, похожего на рвущееся под ветром пламя факела.

«Моя кровь и мое сердце знают тебя, как узнается соплеменник, которого не знаешь в лицо».

Возле этого человека тот, другой, причинивший ей боль, казался большим недорослем. Его лицо привлекало своей одухотворенностью, правильностью и чистотой линий, Увидев его, Ауриана ощутила, что длившееся долгие годы одиночество подходит к концу. И это было похоже на острую, мгновенную боль. Она почувствовала невероятное родство их душ. Для их разума не могли стать преградой даже крепостные стены. Она увидела огонь в его глазах и поняла что несмотря на всю свою сдержанность, он сильно недолюбливает Домициана.

На миг Ауриана ощутила объятия священной тишины, прерываемой лишь порывами ночного ветра, который нес с собой благословение Фрии, Матери Всего Живого. Она увидела лицо умиравшего воина, упавшего под ударом ее меча, ставшего для него роковым. Это случилось в Рябиновой Роще, когда их племена встретились в решающей битве. Все это значило, что жизнь меняется, совершая полный оборот.

Там стоял человек, рожденный быть царем.

Марк Юлиан почувствовал на себе взгляд Аурианы и возблагодарил всех богов за то, что они наделили его силой воспротивиться желанию повернуться и смотреть на нее. Он приказывал себе не подавать вида. Как много сумела она понять из его разговора с Домицианом? Будет ли она презирать его, если узнает, что он был тем самым, кто помешал свершиться ее мести? Поймет ли она, что жизнь Императора была спасена только из необходимости спасти ее жизнь и жизни других людей?

«Кто бы мог подумать, Ауриана, что ты попытаешься сделать то, на что не хватает мужества ни у одного мужчины в этом городе! Но если бы тебе это удалось, они растерзали бы твое тело в клочья тут же, на месте, и твой поступок ознаменовал бы начало гражданской войны. И ты, и я хотим одного и того же, но этот способ совершенно не подходит».

Злость Домициана была похожа на кипящую жидкость, которая должна была когда-нибудь пролиться через край. Первыми на пути этого потока оказались преторианские стражи.

— Заковать ее! — рявкнул он.

Два преторианца надели на Ауриану тяжелые кандалы.

— А теперь убирайтесь отсюда все вы! — Домициан расхаживал среди стоявших перед ним стражей и придворных, резко жестикулируя. — О том, что случилось, не смейте говорить никому, даже женам, любовникам или любовницам, никому. И если только мне станет известно, что кто-то проболтался, все, кто здесь был, понесут тяжелую ответственность. Идите! Хватит стоять и пялить глаза, как идиоты.

Преторианцам показалось, что Император намеревался наказать свою верную гвардию куда суровее, чем эту дикарку, злодейку, пытавшуюся убить его. Марк Юлиан с удовлетворением заметил в их глазах выражение разочарования и недовольства, семена которого упали в подготовленную почву.

Когда они остались одни, Домициан обернулся и пристально посмотрел Марку Юлиану в глаза.

— Ну вот. А теперь говори, зачем ты выставил меня на всеобщее посрамление?

Ауриана напряженно вслушивалась в их беседу. Домициан на время забыл о ее присутствии, но Марк Юлиан помнил о ней.

— Я остановил тебя, чтобы ты не попал в еще более худшее положение. Если ты бы разделался с ней таким образом, под горячую руку, твои враги тотчас же раструбили бы на весь мир о том, что ты испугался ее слов, поверив в их правдивость.

Глаза Домициана чуть вздрогнули и подернулись слабой дымкой неуверенности, и Марк понял, что попал в точку. Император был готов признать правоту его аргумента. Но гнев этого человека еще не утих.

— При одной мысли об этой предательнице у меня закипает кровь! Кто угодно на моем месте, сделал бы то же самое.

— Я долго пытался убедить тебя в том, что она куда более опасна, чем ты думал. Называть ее действия предательством было бы неверно.

— А как бы ты назвал это покушение?

— Ее действия полностью вписываются в своеобразный кодекс чести этих дикарей. Она находится в прочном плену этих понятий. Согласно их представлениям в такой ситуации, должна пролиться кровь лучшего мужчины вражеского племени. Она ничего не могла с собой поделать.

Опять Домициан потерпел поражение в схватке интеллектов. Марк Юлиан произнес то, во что ему хотелось страстно верить. Он все еще жаждал ее наказания и в то же время испытывал невероятное желание оставить Ауриану в живых. Раздираемый этими двумя противоречивыми страстями, Император находился в состоянии крайней растерянности и нерешительности. Как было бы славно дать ей испить в полной мере из чаши ужаса и беспомощности. Но нет, лучше не это. Пусть она изменит свой образ мышления, окунется лицом в грязь и кровь, научится обожать его. Возможно, что случившееся на самом деле не было попыткой покушения. Разве зверь не следует зову своей природы? Может быть, этого зверя еще можно приручить?

Император взглянул на Ауриану и, схватив за полуразорванный край туники, разорвал ее до самого низа, полностью обнажив ее спину и нежные, округлые ягодицы.

— Возможно, ты просто зверь, хищница, — сказал он. — Тем более тебе следует отведать плетки. Если тебе повезет, я остановлюсь прежде, чей ты умрешь.

Ауриана закрыла глаза, склонила голову, но не произнесла ни звука.

— Я бы не советовал делать этого! — быстро вмешался Марк Юлиан, почувствовавший сильный зуд в своих руках, которые были готовы сами, помимо его воли вцепиться в глотку Домициана.

«Если он искалечит ее, его ждет смерть! Нет! Не выдавать себя!»

Домициан повернул голову и уставился на Марка Юлиана.

— Ты, проклятый педант и крючкотвор, любитель законности! Я вовсе не расположен выслушивать лекцию о принципах философии стоиков, от которой я погружаюсь в сон.

— Тебе и так не хватает пленных для процессии. Если ты покалечишь ее, у тебя их станет еще меньше, потому что ее соплеменники, которые сидят в лагере преторианцев, поднимут восстание, и их придется убить. Она для них все равно что святая, они любят ее и готовы ради нее отдать свои жизни. Если ты хочешь молчания тех, кто насмехался над этой войной, то оставь ее в покое.

К своему облегчению Марк Юлиан увидел вспышку отчаяния, сверкнувшую в глазах Домициана. Последовавшее за этим молчание наполнилось беззвучным смехом Аурианы.

— Никогда ты не вызываешь у меня большего презрения, чем в тот момент, когда твоими устами говорит разум, будь ты проклят!

Домициан произнес это с отвращением. Его виски заломило от страшной боли. Императору показалось, что в них вонзились кинжалы с острыми, длинными лезвиями.

— О, моя голова! Отвратительная женщина! Неблагодарный город! Здесь живут свиньи.

Он повернулся и злобно уставился на Ауриану, пробежав глазами по ее обнаженной фигуре похотливым, как у лесного сатира, взором. И опять, как и первый раз, вид ее стройных бедер, плавно переходивших в безукоризненно округлые ягодицы с бархатно-матовой кожей заставил его чресла запылать огнем. Сделав шаг вперед, Домициан, забыв обо всем, уже намеревался вонзить свою твердую как камень плоть в то место, которое было привычно для него в забавах с любовниками, и тем самым причинить одновременно унижение и физическую боль своей обидчице, но в последний миг замер на месте, почувствовав на себе странный взгляд Марка Юлиана.

— У меня возникла превосходная идея, как нам наказать ее. Эта выдающаяся злостность и страсть к войне требуют особого подхода. Ну что ж, все будет сделано после триумфальной процессии. В этом случае мы не потеряем ни единого пленника.

«С ней будет покончено, — ужаснулся Юлиан. — Что мне делать? Передо мной непреодолимая стена, однако я должен предпринять все, что в моих силах».

— Скажи-ка мне, Марк, дружище, тебе не приходилось бывать на Сентябрьских Играх? — проговорил Домициан, не сводя глаз с лица Аурианы.

— Лишь однажды на скачках, — спокойно ответил Марк Юлиан, но внутренне напрягся, чувствуя, как побежали по спине мурашки.

— Жаль, что ты не способен оценить удовольствие, доставляемое схватками на арене. Когда мы теряем возможность видеть, как жизнь борется со смертью в самом неприкрытом, элементарном виде, мы становимся вялыми и апатичными, как стареющие евнухи. Острие меча — вот где находится средоточие всех жизненных устремлений, квинтэссенция жизни. К сожалению, тебя не было на моем представлении, где я воссоздал осаду Трои. Подготовка к нему длилась месяцы. По моему заданию два архитектора построили замечательную модель стен Трои с люками. А если бы ты видел башню! Более высокого сооружения не существовало! Стены могли рушиться и подниматься. Мы даже сделали небольшие катапульты и осадные тараны. Четыреста гладиаторов погибли в этот день, и все — геройски сражаясь. Это было вдохновляющее зрелище.

Он повернулся к Марку Юлиану, и на его лице красовалась горделивая улыбка. Головную боль Домициана как рукой сняло, когда он погрузился в эти воспоминания.

— А знаешь ли ты, что у нас еще было, мой дорогой Юлиан? Женщины. Их было двадцать девять.

При этих словах он медленно провел пальцем по горлу Аурианы. Этот жест показался Марку Юлиану особенно отвратительным, словно Домициан имитировал перерезание глотки ножом.

— Они изображали амазонок, которые напали на греков у Трои. Сам Аристос выступал в одеждах Ахилла, можешь себе представить! Это невежественное животное, которое обладает такими же познаниями истории, как и бабуин. Все же кто-то сумел внушить ему кое-какие идеи, потому что он убил королеву амазонок Пентесилею и выколол ее глаза. Совсем как настоящий Ахилл в легендах. Грандиозно, не правда ли? И все это он сам придумал. Зрители устроили ему бурную овацию. Вся инсценировка задумана мною, и говорю тебе, Марк, не было ни одного зрителя, будь то патриций или плебей, кому бы она не понравилась. А женщины! Смотреть на сражающихся женщин — ни с чем не сравнимое удовольствие. Они показывают при этом отчаянную, кошачью ловкость и невероятное коварство. Уверяю тебя, женщины обладают просто свирепым инстинктом выживания, который мы недооцениваем.

Домициан пожал плечами и опять повернулся к Марку Юлиану.

— К несчастью, ни одной из женщин не удалось выжить. Поэтому мне придется подготовить новый отряд амазонок.

— Неужели ты всерьез говоришь об этом? Не может быть!

Теперь Марк Юлиан уже и не пытался скрыть ужас, прозвучавший в его голосе. Давно уже ему не приходилось испытывать приступ такой бессильной ярости, такого отвращения к жизни с тех пор, как насквозь пропахший мочой Луций Гранн вцепился в него и поволок туда, где ожидала смерть.

«И все, чем бы я ни располагал, богатством ли, которого не счесть никакому прокуратору, влиянием ли, которому все завидуют, дружбой знаменитых философов, библиотекой ли, что образует неприступные бастионы знаний — все это не имеет никакого значения, поскольку я не в силах спасти ее».

— Моя прелестная гадюка! — продолжал Домициан, не сводивший с Аурианы сурового взгляда. — Я выношу тебе окончательный приговор. Ты станешь гладиатором и будешь выступать на арене. Ну, а если в тебе пылает неистребимая страсть сражаться с мужчинами, то я отдам распоряжения на этот счет. Ты будешь биться за свою жизнь, пока из тебя не выветрится этот бойцовский дух, вся твоя высокомерная задиристость, — в глазах Аурианы мелькнул страх, хотя смысл сказанного дошел до нее не полностью. — Я постараюсь сделать так, чтобы ты позавидовала мертвым.

Последнюю фразу Домициан произнес зловещим шепотом.

«Если ты доживешь до того времени, чудовище, — подумал Марк Юлиан. — Ведь тебе сначала потребуется обучить ее всем премудростям гладиаторского искусства, чтобы все это выглядело позабавнее. А стало быть, у меня будет достаточно времени, чтобы подготовить твою смерть».

Марк Юлиан почувствовал крайнее отвращение к Императору, когда тот повернулся и фамильярно положил свою огромную ручищу на его плечо.

— Мой великий и добрый друг! Ты спас мне жизнь. Я не забуду этого никогда.

— Об этом пустяке не стоит даже говорить. Я просто удачно бросил страуса, вот и все.

— Ах! — и Домициан высокопарным актерским жестом сжал свои виски и опустился на каменную скамейку. — Кинжалы! Мою голову пронзили кинжалами! Это невыносимая боль.

Домициан казался теперь ниже ростом и совсем не был похож на Императора. Его скорее можно было принять за усталого и брюзгливого хозяина мелкой лавчонки.

— Посиди здесь, мой повелитель. Я кликну носилки, чтобы ты приказал отправить эту женщину назад в лагерную тюрьму. Я отменю также все аудиенции, назначенные на завтра.

— Великолепно. Я просто не знаю, что бы я делал без тебя. Ах, насколько спокойнее и приятнее быть простым ремесленником!

Храм с виллой связывала специальная линия. Дернув за шнур, можно было вызвать носилки, что Марк Юлиан и сделал. Они показались на тропинке через считанные секунды. Их несли восемь носильщиков, одетых в белую одежду. Носилки опустились, Домициан быстро и бесшумно забрался внутрь, и его унесли прочь.

Марк Юлиан пустился тем временем на поиски Плация и обнаружил того на посту у портика. Плаций был посвящен в заговор совсем недавно. Он был первым преторианцем, которого удалось привлечь на свою сторону. Именно Плаций предупредил его о том, что Ауриану должны были вечером привести сюда. Эту услугу Марк собирался вознаградить сотней серебряных денариев[17].

— Не слишком ли преждевременно? — шепотом осведомился у него Плаций.

Из-под золотого шлема в темноте виднелись лишь очертания массивной челюсти и глаза, похожие на маленькие, светящиеся угольки. Плаций все еще никак не мог успокоиться после того, как Домициан грубо оскорбил его достоинство.

— Это покушение — целиком дело ее рук, а не моих. Я же о нем ничего не знал, — быстро объяснил Юлиан. — Эту женщину необходимо доставить обратно в тюрьму. Не спеши подавать карету. Я хочу побыть здесь один.

Плаций кивнул с понимающим видом, не задавая лишних вопросов. Он полагал, что Марк Юлиан желает провести рекогносцировку храма и его окрестностей. Он мог быть использован как место приведения замысла заговорщиков в исполнение, когда настанет удобное время.

— Как ловко ты сумел обхитрить его, убедив не казнить эту женщину! — прошептал Плаций. — Это развеяло у моих солдат последние остатки уважения к нему. Ты ускорил созревание плода, и скоро его можно будет сорвать.

— Не испытывай мою известную скромность бременем такой похвалы. Иди. И не спеши.

Плаций криво усмехнулся и, резко повернувшись, исчез. Марк Юлиан же вернулся в небольшой храм Сильвания, где его ждала Ауриана, закованная в кандалы.

Несколько мгновений ему пришлось бороться с желанием унести Ауриану. Он вообразил себя героем из старой легенды. Глупость этой идеи была очевидна — им не удалось бы уйти дальше столба, отмечавшего первую милю. В конце концов времена теперь были совершенно иные. И если она будет когда-нибудь спасена, то вовсе не благодаря усилиям Геркулеса, а посредством тонких, тщательно продуманных интриг, требующих напряженной работы ума.

Марк остановился на расстоянии десяти-двенадцати футов от Аурианы. Она с опаской взирала на него, напоминая дикую, необъезженную лошадь, готовую пуститься вскачь при его приближении.

«Я должен быть готов, что она никогда не будет моей, что она может вполне возненавидеть всех мужчин и жить этой ненавистью».

Почти полная луна показалась над вершиной горы Альбан. Марку она казалась выцветшим от старости глазом ведьмы, летающей ночью на помеле. Сейчас этот глаз неотрывно следил за Аурианой. Сильный ветер не давал покоя веерным пальмам и раздувал всклокоченные волосы Аурианы.

Марк знал, что в окрестностях виллы рыскало много шпионов и соглядатаев Домициана и поэтому не мог с полной уверенностью рассчитывать на уединенную беседу с Аурианой в компании лишь пяти бронзовых змей, злобно взиравших на них из фонтана.

Ауриану пробирала дрожь — ночь была холоднее обычного. Марк снял с себя плащ и медленно двинулся к ней. Расстояние между ними, сокращавшееся с каждым шагом, воспринималось им как нечто живое. То, что он вначале принял за опаску в ее глазах, на самом деле было пытливым интересом. О, эти глаза! В них отразился неординарный, глубокий ум существа, воспитанного природой и ставшего ее лучшей частью.

Но он не мог проникнуть в ее мысли, и это тревожило его, вызывая целую гамму новых, неизведанных ощущений. Он подошел к ней совсем близко и тихим, осторожным движением накинул ей на плечи плащ, застегнув его на верхнюю застежку и стараясь не прикасаться к ней. После стольких надругательств в эту ночь Ауриана стала бы презирать его, прояви он хоть ненароком какие-либо страстные поползновения.

От ее волос исходил тонкий, сложный аромат хвои и трав, а кожа, покрытая золотым порошком, слегка поблескивала. Ауриана чуть закинула голову назад. Марк был выше ее ростом, но не намного. Она словно прикоснулась к нему взглядом своих больших, круглых глаз. Молчание, сохранявшееся между ними, было сродни вину, крепкому и теплому.

Марк нарушил его, когда увидел след удара плеткой. Взяв ее рукой за подбородок, Марк осторожно повернул голову, чтобы рассмотреть его получше.

— Свинья! — тихо пробормотал он.

— Такое сравнение оскорбительно для свиней, — ответила Ауриана с такой серьезностью, что он невольно улыбнулся. Ее голос напоминал ему звучание флейты.

— Я хочу помочь тебе, — сказал Марк, и ему показалось, что он протягивает ей дрожащую руку над пропастью, разделявшую их миры. — Я не собираюсь причинять тебе вред. И прошу тебя — не суди меня по остальным.

И скорее чтобы утешить ее, а не потому, что в этом была необходимость, Марк заботливо поправил на ней плащ, который оказался слишком велик и начал сползать с одного плеча.

— Я хотел бы, чтобы ты считала меня своим другом, но это, наверное, невозможно.

«Почему?» — прочитал он в ее глазах.

Он произнес свое имя. Ауриана медленно повторила его, словно запоминая произношение. Ее лицо помрачнело.

— Это имя известно мне. Так звали наместника, старого врага моего отца.

— Я его сын. По обычаям вашего народа я твой враг. Однако я предпочитаю разрушать вражду, а не наследовать ее.

Она окинула его серьезным, изучающим взглядом.

— Я считаю тебя другом, даже старым другом, хотя не могу себе этого объяснить.

— Я тоже не могу ничего объяснить, — сказал Марк, удивляясь ее простоте, бесхитростности и в то же время проницательности.

Он взволнованно продолжал:

— Мне нужно о многом тебе рассказать и сделать это как можно быстрее. Во-первых, твой ребенок жив. Во всяком случае нет причин предполагать обратное.

— В самом деле?!

— Да. Они солгали тебе, чтобы заставить открыть ворота. Им так и не удалось найти младенца. Когда наши солдаты пришли к озеру Альдер, то не нашли там никакого острова и никакой Рамис.

Марк Юлиан еще тогда понял, что проводник из местных германцев, действуя очень искусно, завел римский отряд не туда.

А вот Ауриана приняла это за доказательство силы колдовства Рамис, которая сделала остров невидимым. Внезапная радость, проникшая во все клетки ее тела, подействовала на нее опьяняюще. Она почувствовала необыкновенный прилив сил, будто в какую-то онемевшую часть ее тела вновь стала поступать кровь.

— Авенахар! — прошептала она. — Какой благословенный день! Она жива!

Ауриана отвернулась в сторону, на ее глазах заблестели слезинки. Затем она снова взглянула на Марка Юлиана, словно узнав его.

— Ты — тот человек, который пытался спасти меня в крепости во время штурма.

— Да.

— И все же, если бы я поступила, как ты хотел, — продолжала она, понимая, что речь ее звучит неуклюже, — ты никогда больше не увидел бы меня и ничего бы не добился этим, кроме опасности для твоей карьеры придворного.

— Нужно было выбирать между твоей смертью и свободой. Ничего иного мне не оставалось.

Сказав эти слова, он почувствовал какой-то толчок внутри. Сердце подсказало ему, что ее душа открылась и почти готова принять его, но еще оставалось какое-то сомнение. Она колебалась.

«А чего мне ожидать?» — подумал он, придя в отчаяние.

Глупо было бы думать, что большая любовь, даже если ее и почувствуют, вернется в той же мере.

— Пойдем, — мягко проговорил он. — Я отправлю тебя назад.

И тогда она рассеяла все его сомнения. Она быстро схватила его руку и сделала это с такой страстью и настойчивостью, что у Марка сразу же возникла уверенность в ее глубоком ответном чувстве. В этом жесте было не меньше интимности, чем в соприкосновении двух обнаженных тел. Это было слияние душ. Сломалась какая-то стена между ними, и они познали друг друга безгранично. Время радости в этот момент чуть было не оказалось для Марка Юлиана слишком тяжелым. Он чувствовал, как затягиваются все его душевные раны. Правы были философы, описывающие момент смерти как яркую вспышку, когда исполняются все заветные желания человека, момент, когда в душе человека поселяется любовь, а он сам становится любимым.

Ауриана закрыла глаза, отдавшись на волю чувства. Марк Юлиан наклонил голову и, подняв ее руку к своим губам, нежно поцеловал ее.

Ауриана шагнула к нему вплотную и уткнулась головой в грудь Марка, зарывшись в одежду носом, как это делают пони. Успокоившись, она прижалась к нему всем телом и замерла, найдя, наконец, умиротворение своей мятущейся душе. Этот внезапный переход к полному доверию вызвал у Марка Юлиана удивление и восхищение. Она была похожа на ребенка, никогда не знавшего обмана и обид, не сомневавшегося в том, что его любят. Разумеется, ей приходилось сталкиваться с отвратительными вещами. Остается тайной, откуда взялось у нее столько доверия?

Повинуясь безотчетному импульсу, он снял амулет с землей, висевший у него на шее. На какое-то мгновение у него возникла неуверенность. «Я сошел с ума, — думал он. — Амулет был со мной всю мою жизнь. Мой отец почитал его. В этой горсти земли сохранилась и частичка его души. Амулет помог мне выбраться из Гадеса и вывел меня на просторную дорогу в жизни».

Но он все же одел амулет на шею Аурианы. Именно там ему было место.

Ауриана поднесла амулет к факелу и при его свете посмотрела на подарок, а затем на Марка.

— Кто ты такой, если у тебя есть это? — шепотом спросила она.

— Я тот, кого ты видишь. О том, как он мне достался, я расскажу тебе в следующий раз.

— Как это могло случиться? У меня был точно такой же амулет еще до того, как я впервые обагрила кровью свои руки. Мне… мне нельзя его носить! Я потеряла это право.

— Кто тебе это сказал? — спросил Марк Юлиан, улыбаясь. — Я не успокоюсь, пока ты не возьмешь его.

Она задрожала всем телом. Опять запахло смолистой елью, горевшей в костре, и ей почудилась фигура в черном балахоне с накинутым на голову капюшоном, которая нараспев произносила волшебные, дарующие жизнь слова.

«То, что я увидела — это священное зрелище. Оно означает, что Рамис открыла глаза и посмотрела на меня. Я сошла с ее тропы. Неужели мне опять удалось набрести на нее? А может быть, этот человек послан мне богами наставить на путь истинный?»

Откуда-то совсем близко послышались громкие голоса и звон металла. Повозка, на которой должны были увезти Ауриану в тюрьму, находилась где-то рядом.

— Плаций! — позвал Марк Юлиан громким голосом, чтобы усыпить любые подозрения, которые могли возникнуть у других преторианцев. — Помоги мне донести ее. Она потеряла сознание и не двигается.

— Я твердо намерен вызволить тебя оттуда, — прошептал Марк Юлиан, прижавшись к ней щекой. — Или я сделаю это, или погибну. Не беспокойся, я не позволю им использовать тебя в качестве гладиатора для ублажения их кровавых инстинктов. Будь терпелива и не перечь им. Император не должен догадываться, что я помогаю тебе. Пока во мне бьется сердце, я буду бороться за твою свободу.

В зарослях олеандра появились светящиеся точки факелов.

— Сделай вид, что ты упала в обморок, — шепнул Марк Юлиан.

Ауриана повиновалась. Он поймал ее тело как раз в тот момент, когда за его спиной раздались шумные шаги Плация и двух преторианских стражей.

Ауриане показалось, что она упала в поток теплой воды, принявший ее и понесший дальше. Сквозь полузакрытые веки ей была видна луна, чье присутствие и нежный мягкий свет как бы подтверждали, что она все еще здесь и все еще ждет.

А затем в ее мозгу змейками заструились, побежали тайные, быстрые, как лань, мысли. Она точно знала, что их посылает Фрия: «Твоя судьба изменилась. Все умирает, чтобы снова воскреснуть. То, что ты познала во тьме, теперь познаешь наяву».

Глава 34

На следующий день шпионы Домициана, шатавшиеся по городу под видом торговцев рыбой, принесли ему тревожные известия. Труппа бродячих актеров поставила пьесу на передвижных подмостках, установленных напротив храма Меркурия. Доносчики сразу же учуяли нехорошие намеки, таившиеся в сюжете спектакля, и решили, что Император должен узнать об этом в первую очередь. А сюжет был такой: молодой парфянский царевич враждовал со своим отцом, желая занять престол, законным наследником которого был его старший брат, презиравший непомерно честолюбивого царевича. Претенденту на трон удалось подкупить нескольких военачальников, а затем спровоцировать войну с варварами, которая принесла не славу, а позор. Рассерженный отец удалил царевича со двора. Неудачливый царевич был высок, лысоват, очень любил евнухов и увлекался стрельбой из лука. Было совершенно ясно, кто осмеивается в этой пьесе.

— И каков же был финал? — раздраженно спросил Домициан.

Доносчики сказали, что царевич умертвил своего брата, но царем так и не стал — возмущенная толпа разорвала его в клочья.

Плотина, сдерживавшая гнев Домициана против жителей Рима, на которых он уже очень давно был зол, дала первую серьезную трещину. Его постоянно преследовали слова Аурианы, что он не годится в Императоры. И если раньше Домициан считал их вздором, выдумкой завистливой, взбалмошной женщины, на которую не стоило обращать внимания, то теперь эти слова все чаще казались ему пророчеством, исполненным глубокого смысла. Они проникали все глубже в его сердце.

Когда актеры расположились на том же месте вскоре после доноса, внезапно появившаяся стража преторианцев арестовала всю труппу и разогнала зрителей, многие из которых были насмерть затоптаны конями на узких улочках. Исполнитель роли царевича был распят на сцене. Автор пьесы попытался скрыться, но его выследили и убили через пару дней в одной из общественных бань.

Население впало в уныние. Люди говорили, что такую пьесу впервые поставили еще при Нероне, и сходство с современностью было совершенно случайным. Рвение доносчиков, из-за которого погибла труппа, многие считали чрезмерным. Бродячие артисты покинули город. Площади перед храмами, на которых обычно давали представления, опустели. На улицах не стало слышно смеха, люди общались в основном шепотом. Дубильщик подозрительно косился на сукновала, опасаясь, что последний работает осведомителем. И наоборот.

Не только драматурги, но и все, кто когда-либо случайно сочинил эпическую поэму или оду, постарались побыстрее спалить их, чтобы слуги не обнаружили в них пасквиля на Императора и не донесли ему. Многие литераторы и философы боялись взяться за перо, которое одним своим видом стало внушать страх.

Спустя некоторое время Домициан узнал о том, что творилось с людьми и был огорчен, но в душе отказывался принять на себя ответственность за случившееся и винил во всем самих обывателей.

В последние дни перед триумфальной процессией придворные часто слышали, как Домициан часто бормотал. «В этот день я предоставлю этой швали последнюю возможность обрести к себе уважение». Марк Юлиан молил богов, чтобы народ прозрел и воздал Императору по заслугам, избавив себя от страданий.

На рассвете перед вступлением процессии Домициана в Рим город выглядел чисто вымытым и нарядным. Улицы были подметены, храмы украшены гирляндами, а их двери гостеприимно распахнуты. Повсюду аппетитно пахло дымом благодарственных жертвоприношений, которые сгорали на кострах перед храмами. На каждой улице продавались венки из роз. Статуи богинь, богов и просто люди, запрудившие форум, тоже имели на себе венки, но лавровые. Все работы в этот день были прекращены, и рабы получили возможность отдохнуть.

Перед рассветом стражники городских когорт выстроились шеренгами вдоль маршрута, по которому должна была следовать процессия, начинавшаяся у Триумфальных ворот. Затем ее путь лежал по улице Лата, вокруг Цирка Фламиниана, затем по Палатину, мимо Колизея и Дома Весталок. Заканчивалась она у ступеней храма Юпитера, где Домициан должен был выступить в роли главного жреца на грандиозном жертвоприношении. Там уже ждали своей участи сто двадцать белых быков.

Все от последнего тряпичника до патриция встали в этот день еще задолго до рассвета, стараясь заполучить место в первых рядах зрителей, которыми были усеяны крыши близлежащих зданий и ступени храмов. Они выглядывали из окон верхних этажей. Несколько человек даже упали оттуда и разбились насмерть. Трудно описать словами, что творилось на временных трибунах, воздвигнутых в Форуме. Владельцы комнат, окна и балконы которых выходили на улицы, по которым должна была следовать процессия, за плату пускали своих сограждан поглазеть на редкое зрелище.

Когда октябрьское солнце позолотило своими лучами крыши из красной черепицы, над толпой показалось море разноцветных зонтиков. Разносчики установили свои лотки и мелодичными криками принялись зазывать покупателей, наперебой расхваливая свой товар: сладкие дыни, инжир, холодную подкисленную фруктовым уксусом воду, колбаски, пирожки с мясом, вареные яйца, перебродивший лимонный сок и дешевые вина, подслащенные свинцовым порошком. Продавались и иные товары — фигурки богов-покровителей города, которые обычно ставились на домашний жертвенный алтарь, и памятные статуэтки Императора верхом на коне. Везде, куда только можно было протиснуться, как из-под земли появлялись те, кого кормила улица: акробаты, жонглеры, укротители змей и этруски-предсказатели судьбы. Проститутки удовлетворяли желания клиентов прямо в подворотнях, вешая для приличия на проходе одеяла. Большая часть горожан в честь праздника оделась в белые туники и тоги, поэтому ястребам, кружившим над городом в поисках добычи, казалось, что выпал снег.

Подобного зрелища никто не видел со времен правления Веспасиана, когда в город с триумфом вошел Тит. Это случилось после падения Иерусалима. К радостному возбуждению тогда промешалось чувство тревоги, ибо впервые война, которая до сих пор шла на большом расстоянии от Рима и казалась чем-то нереальным, показала себя в своем истинном, зверином облике.

В течение всех восьми столетий, прошедших со времен основания Рима, право войти в город с триумфом было высшей честью, которую Сенат, оказывал полководцам, одержавшим победы в крупных сражениях. Значение этого праздника едва ли уменьшалось в эти дни, несмотря на то, что принимать участие в состязании за право именоваться триумфатором могли теперь лишь члены семьи Императора и сам Император. Происхождение триумфа восходило к глубокой древности и имело мистические корни. Некоторые утверждали, что в эти не совсем благоприятные для империи дни такой парад являлся последней ритуальной поездкой бога Марса в облике смертного к месту кровавого жертвоприношения в колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми. Даже сейчас, по давнему обычаю, лицо триумфатора было вымазано красной краской. Традицию эту ученые мужи объясняли лишь тем, что красное символизировало кровь, которую полководец готов был пролить за свою родину.

Первые процессии были обставлены довольно скромно и проводились с видом печальной необходимости, являясь священным ритуалом для умилостивления за преступления, совершаемые на войне. Однако со временем Рим покорил обширные территории. Целые царства рухнули, уступив натиску его легионов. И тогда эти шествия превратились в феерические театральные представления, в ходе которых гражданам Рима демонстрировались богатства, награбленные в захваченных странах. Рим никогда не забывал о том, что в прошлом он был маленьким городом-государством, которому со всех сторон угрожали могущественные соседи. Поэтому вид бесконечных колонн пленных, которых гнали перед триумфальной колесницей, служил примитивной, но впечатляющей гарантией того, что теперь их город может вечно жить в покое и мире, что римское могущество и владычество над миром никогда не кончатся. Это было время, когда даже самый скромный пекарь чувствовал себя восседающим на Олимпе и взирающим оттуда на покоренный и послушный мир.

Пошел третий час утра, и толпа, собравшаяся возле Триумфальных ворот, притихла. Двадцать четыре трубача, одетые в алое и белое, промаршировали под воротами и остановились. Тысячи голов повернулись к ним, и слабый гул толпы прекратился, словно по мановению волшебной палочки. Недолгую тишину прервал резкий звук фанфар, казавшийся одновременно помпезным и варварским. Многие граждане испытали в этот момент душевный подъем, находясь под впечатлением беспредельного могущества державы.

Затем трубачи двинулись вперед, возглавив процессию. Сразу же за ними следовали сенаторы и магистраты, шагавшие медленно, как на похоронах. Толпа пришла в движение. Все рвались в первые ряды, желая получше рассмотреть пленников — диких воинов-хаттов, о которых рассказывали столько фантастических небылиц. Большинство римлян пришло сюда именно за этим, поскольку никто не ожидал увидеть здесь несметные трофейные богатства. У этого врага не было и сотой доли тех сокровищ, которые провезли здесь после взятия Титом Иерусалима. Германия казалась многим такой далекой страной, что они сомневались в ее существовании. По Риму ходили слухи о сверхгигантском росте пленников и их свирепом виде, от которого женщины моментально падали в обморок. Повсюду слышались самые различные пересуды на эту тему: в каком часу они пройдут? Надежно ли закованы они в кандалы? Действительно ли их рост доходит до семи футов, а волосы у них золотистого цвета и ниспадают до самой земли? Говорили также, что среди них должны были находиться несколько женщин-воинов. Это еще более распаляло любопытство, варвары казались еще более дикими и отсталыми, чем на самом деле. Одним из побочных последствий войны было повальное увлечение женщин длинными светлыми косами. Вот и в этой толпе было заметно много женщин, специально обесцветивших волосы для этого торжества с помощью козьего жира и пепла бука. Некоторые одели парики из волос их белокурых рабынь.

В ночь перед процессией пленных хаттов заковали в тяжелые цепи, соединив друг с другом по десять в ряд. Им не давали пищи, лишь немного воды, и не позволяли отдыхать. Усталые рабы представляли меньшую опасность.

Их должны были построить на Марсовом Поле.

Из всего перехода до Триумфальных ворот Ауриане запомнилось больше всего палящее солнце, удушающая жара, хрустящая на зубах пыль и тяжесть цепей. Все пленные шагали босыми и еще на первом отрезке пути изранили себе ноги, которые кровоточили. Вдоль колонны все время ездили стражи на конях и угрожающе щелкали плетками. Ауриана и Суния, скованные вместе, шли в конце колонны. Они стали объектом грубых шуток и улюлюканья толпы, которая на остальных пленников реагировала довольно вяло. Главное внимание этих людей было привлечено к Коньярику, отличавшемуся высоким ростом и величавой поступью, да к великолепно сложенному Торгильду, поражавшему римлян своей рельефной мускулатурой. Эти вожди хаттов шли в первых рядах позорного для них шествия.

К Ауриане относились как к животному, она превратилась в него, запретив себе размышлять о чем бы то ни было. Тем не менее в ее душу закрался страх. Сколько же еще унижений она сможет вынести, прежде чем ее дух превратится в жалкий комочек и перестанет служить опорой телу?

* * *

Юнилла наблюдала за процессией с прохладной балюстрады огромного особняка, принадлежавшего Сабине, аристократке и жене одного из наиболее преданных Домициану сенаторов. Отношения этих двух женщин были отмечены неровностью. Они то враждовали, то дружили. Сейчас они сидели, развалясь на ярких шелковых подушках кушеток, сделанных в форме лебедей и украшенных лазуритом и жемчугом. С самого рассвета они потягивали разведенное водой вино со льдом. Из дома Сабины открывался прекрасный вид на улицу Лата.

Юнилла говорила не спеша, сонно позевывая:

— И потому я вынуждена была заплатить за лошадь двести тысяч!

Ее подруга лежала, утопая в мягких подушках так глубоко, что можно было подумать, будто к ее телу подвесили тяжелые камни. Прядь темных волос сбилась на потный лоб и прилипла к нему. Пухлая рука почти целиком закрывала разгоряченное вином лицо. Сабина терпела Юниллу только потому, что та была для нее бесценным источником всех важных сплетен, которые ходили по городу. Отношение же Юниллы к Сабине не отличалось постоянством и менялось в зависимости от обстоятельств. В последнее время они заключили союз, потому что у них был общий враг — Марк Юлиан. Сабина невзлюбила его из-за неприятностей, которые он причинил ее мужу. Марк Юлиан привлек того к ответственности вперед магистратами из-за неправильного обращения с рабами в одном из своих имений. А ненависть к нему Юниллы за все эти годы окрепла и превратилась в страсть, жаждущую отмщения, ведь все влияние, честь и слава, которые были у Марка Юлиана, должны были принадлежать и ей.

В Сабине Юниллу привлекало умение носить непроницаемую маску респектабельности. На людях Сабина вполне убедительно играла роль надменной римской матроны, которая была желанной гостьей в любом респектабельном доме. Такая солидная репутация производила неотразимое впечатление на Юниллу. Она восхищалась Сабиной и в то же время испытывала к ней жгучую зависть. Ей втайне очень хотелось хоть как-то навредить ей, подорвать ее репутацию.

— Сабина, ты слушаешь меня?

«Она пьяна до отвращения», — подумала Юнилла, осторожно протянув руку и убрав чашу с вином подальше от подруги.

— Это же та самая лошадь, помнишь? — продолжала Юнилла. — Она принадлежала амазонке, попавшей в плен вместе с остальными варварами. Я это сделала, дорогая, потому что узнала, кто был моим соперником на аукционе — подставное лицо Марка Юлиана, да, именно его, нашего дорогого Марка Аррия Юлиана, чтоб ему пусто было, чтоб ему ведьмы вырвали член. Между прочим, мое любопытство отпугнуло того человека. А теперь скажи мне, почему этот человек, который всю свою жизнь интересовался скачками в такой же степени, как ты — совокуплениями со своим противным тебе мужем, захотел вдруг потратить целое состояние на какую-то лошадь?

— Ну что ты привязалась ко мне, как чесотка, Юнилла? — ответила Сабина, не поднимая головы с подушки. — Разбуди меня, когда появятся эти великолепные звери, эти варвары-германцы.

— Вот почему ты никогда не знаешь, что интересного происходит в этом городе! Если бы у тебя было чуть побольше любопытства, этот скользкий угорь — твой муж не отделался бы легким испугом. И когда вдруг у тебя зачесалось бы в одном месте, то не пришлось бы тереться об одного из этих холодных каменных сатиров, что расставлены по твоему саду.

— Юнилла!

— Сабина, дорогая, я всего лишь пытаюсь не дать тебе уснуть. Послушай меня. Я имею кое-какие подозрения к своему бывшему дорогому муженьку, у которого хватило наглости полагать, будто я недостаточно хороша для него. Что бы он стал делать с этой лошадью? Обучать ее философии? Я не могу оставаться в неведении. Это невыносимо. Если он скажет мне, зачем ему это животное, я может быть и продам эту клячу. За тройную цену, разумеется. Сабина, о чем ты думаешь? Ты совсем не слушаешь меня, это ясно.

— Я думаю о многом. Их груди, вздымающиеся как кузнечные меха… их широкие плечи… их мускулистые ноги…

— Сабина, ты можешь думать о чем-либо другом?

Сабина сузила глаза, что должно было стать предупреждением Юнилле не переступать и без того широкие рамки допустимых вольностей, на которые она, опьянев, не обращала внимания. Однако Юнилла не заметила поданного сигнала.

— Вообрази, как разозлился бедный Марк, когда узнал, кому досталась лошадь, которую он так отчаянно старался приобрести. Я из кожи вон вылезу, а узнаю эту тайну. Я пройдусь по всей цепочке от начала и до конца, словно борзая на охоте. Возможно, у меня слишком разыгралось воображение, но мое чутье подсказывает, что между ним и этой амазонкой есть определенная связь. В последнее время жизнь стала безумно скучной — это проклятие времени, которое навязало нам Императора, совершенно не обладающего чувством юмора. О, как мне не хватает Нерона! Подумай об этом, Сабина. Наш культурный до мозга костей советник, образец добродетельного поведения, консультирующий по юридическим вопросам самого великого Добродетельного Зануду, гоняется за какой-то грязной самкой, которая, наверное, зубами разгрызает дичь и пожирает сырое мясо. Это был бы самый громкий и забавный скандал после того, как на свадьбе Виниция обнаружилось, что его покрасневшая невеста — в действительности мальчик.

Сабина, которой осточертели словесные вольности своей гостьи, с трудом оторвала голову от подушки и снова сузила свои обычно нежные, безобидные голубые глаза.

— Или после того, как некая женщина благородного происхождения предстала перед магистратами из-за того, что некий мальчик, еще неоперившийся птенец, которого она подобрала где-то на улице и изнасиловала в своем будуаре всеми известными ей извращенными способами, а никто на земле не может превзойти ее в этом деле, оказался, к несчастью, отбившимся от рук сыном Консула.

Глаза Юниллы мгновенно очистились от мечтательной поволоки и стали колючими.

— Сабина, если ты еще раз вспомнишь про этот случай, мы расстанемся врагами.

Сказав это, она отвернулась от Сабины и погрузилась в молчание.

А внизу на улице, подобно морскому прибою, нарастал шум толпы, означавший приближение процессии. Вслед за магистратами шли две дюжины флейтистов, чьи инструменты издавали звуки, холодящие кровь. Затем на улицу Лата вступили общественные невольники, погонявшие сто двадцать белых быков, предназначенных в жертвоприношение. Концы их рогов были позолочены, а на головах висели гирлянды, слегка покачивающиеся от мерной поступи этих внешне спокойных животных. За быками шли двенадцать помощников жрецов, которые должны были совершить ритуал жертвоприношения. Они несли ножи и огромные молоты, чтобы оглушать животных.

После них на улицу выехала целая кавалькада повозок, запряженных тессалийскими конями черной масти. Их сбруя была разукрашена перьями. На повозках везли груду трофеев, захваченных в войне против хаттов. В первых десяти телегах лежало оружие воинов, убитых при взятии последней крепости: щиты, раскрашенные яркими красками, копья с обожженными на огне концами, мечи неправильной формы, инкрустированные драгоценными камнями. И, наконец, взору толпы предстали повозки, груженые сокровищами: лошадиной сбруей в позолоте, серебряными заздравными рогами, кубками и чашами, искусно расписанными разноцветными узорами.

В толпе послышались одобрительные восклицания. Эти богатства варваров многих удивили. Некоторые, однако, уверяли, что груды добра были на самом деле не такими высокими, потому что под них положили тряпье, чтобы трофеи производили впечатление. Этот слух начал распространяться от ворот, где в толпе стояло много ветеранов и пошел по направлению к центральным кварталам города. Там толпу составляли в основном бедняки и люмпены. Повозки с трофеями давно уже наскучили им, и они роптали в ожидании пленных.

За трофеями последовал показ животных, обитающих в северных странах. В клетках провезли трех огромных зубров, у каждого из которых были путы на ногах и плотные повязки на глазах. Кроме этого их удерживали по два раба каждого. За зубрами везли красавца-лося, также стреноженного, козерога и дюжину необъезженных диких лошадей-тарпанов. Замыкал шествие зверей горный кот, символ побежденного племени.

Шествие продолжили двадцать рабов в красных туниках, несших огромную карту из дерева, на которой были очерчены контуры захваченной территории. Новая граница проходила теперь в некоторых местах в ста милях от старой, но сейчас это мало на кого произвело впечатление.

— Сто миль пустоши! — громко воскликнул известный в своем квартале кабатчик. — Там нет больших городов! Мы ухлопали на эту войну столько, что хватило бы на завоевание Индии. Все эти деньги взяты из наших карманов!

И вот тогда с крыши кабачка этого не в меру разговорчивого содержателя, на которой собралось много женщин из гильдии проституток, послышался крик:

— Они идут!

Первой, кто увидел пленников, была богатая хозяйка борделя, женщина с гордой осанкой по имени Матидия.

— Вряд ли вы видели таких животных в человеческом обличье! — воскликнула она.

Среди проституток начался такой ажиотаж, что они чуть было не столкнули друг друга вниз из-за своего неуемного желания посмотреть на диковинных иноземцев.

Когда пленники миновали Триумфальные ворота, и с крыши стал хорошо виден последний ряд, одна из проституток завопила:

— Вон она, та женщина!

— Посмотрите на нее — такая спокойная и мужественная, мне жаль ее! — воскликнула другая.

— Но ведь она не блондинка! — удивилась третья с таким видом, словно иметь другой цвет волос — было преступлением для Аурианы.

— Ты дурочка. Она — прехорошенькая, ей вовсе не надо красить свои волосы, чтобы угодить на твой вкус! — возразила Матидия, прищурившая от яркого солнца глаза. — Если бы мне удалось достать хоть клок ее волос, я бы подобрала бронзовую краску в тон ему и покрасила бы свои волосы.

Толпа оживилась, и все начали толкаться, стараясь пробиться вперед. Крик «Пленные идут!» вскоре полетел до самого сердца города.

Сабина услышала этот крик и села прямо.

— Что с ними будет? — спросила она Юниллу.

В ее глазах появился живой блеск, а дыхание участилось, как только перед ними показался первый ряд рослых воинов-хаттов.

— Надеюсь, их не собираются казнить?

— Нет, но они будут сражаться между собой на праздничных ристалищах.

— Юнилла, ты можешь повлиять на Добродетельного Зануду. Уговори его, пожалуйста, продать мне одного из этих воинов, что идут впереди.

Пленных было в общей сложности около пяти тысяч. Из глубины улицы наплывали все новые и новые ряды хаттов, двигавшихся подобно стаду животных, гонимых на убой. После прохождения первой части процессии, отличавшейся пышностью и переливами красок, пленные в своих грязных рубищах серо-коричневого оттенка казались такими же неказистыми, как воробей рядом с павлином. Почти все они шли с опущенными глазами, стыдясь своего положения. Были и такие, кто ошеломленно озирался вокруг ненавидящим взглядом, а были и вымаливающие милость победителей, воздевая к небу руки.

Отношение римлян к хаттам было неоднородным. Некоторые испытывали к ним враждебность, а многие скорее ощутили чувство смутного облегчения. Вид этих несчастных оживил страх, запрятанный в глубине подсознания почти каждого римлянина. Это был страх оказаться на их месте.

Ауриана шла в последнем ряду. Ее волосы были распущены, а голова гордо поднята. В ее осанке не было вызова, а только благородное чувство собственного достоинства, и прямой, бесстрашный взгляд только подчеркивал это. Ее вид вызывал симпатии в сердцах бедняков и обездоленных, и в первую очередь женщин. Из всей этой довольно жалкой компании она выглядела лучше всех.

В противоположность подруге Суния не поднимала глаз от земли. Ей казалось, что она и Ауриана остались совсем одни и попали в какой-то потусторонний мир, полный ухмыляющихся демонов. В дни, предшествовавшие процессии, Суния безуспешно старалась выспросить у Аурианы, что же, в конце концов, произошло в саду у римского царя, но та, похоже, еще не была готова разговаривать на эту тему. Изменения, произошедшие в настроении Аурианы, были слишком явными, чтобы ускользнуть от внимания Сунии. Прежде Ауриана казалась уставшей женщиной, пытавшейся стойко переносить удары судьбы, но потерявшей всякую надежду на перемены к лучшему в своей судьбе. Теперь же она стала походить на ребенка, который вот-вот вступит в новый важный этап своей жизни. Ей очень хочется сделать этот шаг, и в то же время неизвестность внушает страх.

Часто Суния заставала ее улыбающейся. Такая улыбка обычно бывает у женщин после первых родов. Суния считала это вполне объяснимым, потому что Ауриана получила хорошее известие — Авенахар жива.

Суния бросила украдкой взгляд на Ауриану, идущую рядом в цепях. Сила духа в этой женщине была для нее загадкой. Она идет навстречу унижениям и смерти так, как невеста идет к своему жениху.

Когда колонна пленников свернула с улицы Лата к цирку Фламиния[18], настроение толпы резко изменилось, став издевательским и враждебным. До ушей Аурианы долетело восклицание: «Что это? За кого он нас принимает?» Сделав несколько шагов, она услышала, как мужской голос проревел: «Посмотрите туда, назад! Это что, шутка?» Ауриану это озадачило, но все же она поняла, что над пленными насмехаются.

В куче проституток, столпившихся на крыше кабачка, раздавался голос Матидии:

— Я легко отличу парик от настоящих волос. Посмотрите вон на того мужчину в середине колонны! Если на нем не парик, то я — главная весталка[19].

Толпа встретила ее слова невеселым гоготом.

Внизу, в тени, отбрасываемой стеной таверны, стоял поваренок императорской кухни.

— Я узнаю его, парня, который идет вторым в пятом ряду! — закричал он. — Это же ученик дворцового пекаря! Это не пленник! Нас считают за дураков!

Его слова распространились по толпе со скоростью огня по сухой траве. Через час все собравшиеся поглазеть на триумфальную церемонию убедились, что Домициан разбавил колонну пленных более чем наполовину дворцовыми рабами, переодетыми в хаттских воинов.

Однако возмущение зрителей скоро улеглось. Даже самые горластые сочли за лучшее прикусить язык — приближался сам Император.

Впереди шли ликторы, расчищавшие путь великому человеку. Они уже миновали арку и двигались дальше мерной поступью. Количество ликторов, полагавшихся каждому магистрату, было пропорционально его авторитету.

Перед такими личностями, как, например, городской претор, шли обычно шесть ликторов. Домициан же назначил себе целых двадцать четыре, что, впрочем, никого не удивило. Каждый ликтор нес на плече фасции — пучки березовых розог с воткнутыми в них топориками и перевязанными кожаными ремнями. Они символизировали абсолютную власть человека, следовавшего за ликторами. Их прохождение сопровождалось барабанным боем, суровым и безжалостным. Всякий заслышавший его обязан был освободить дорогу.

Из-под арки показалась упряжка из четырех белых коней, нетерпеливо переступавших ногами не в такт бою барабанов и косивших в стороны. С Триумфальных ворот в воздух бросали шафран, который желтым порошком стал медленно оседать на землю, и из этого тумана вынырнула триумфальная колесница Домициана.

По рядам зрителей прокатился оглушительный рев. У Триумфальных ворот стояли в основном ветераны, легионеры, находившиеся в отпуске, а также торговцы из дальних городов. Все они пользовались значительными льготами при Домициане. В охватившем их экстазе они и в самом деле поверили, что в этой фантастической колеснице, сделанной из черного дерева и слоновой кости, разукрашенной золотом, едет божество, сошедшее на землю, их спаситель.

Домициан стоял как статуя, уставившись вперед оловянными глазами. Красная краска, нанесенная на его лицо, была похожа на маску из запекшейся крови — жуткое и символическое зрелище, символизировавшее все злодеяния Домициана на войне. Его голова была увенчана лавровым венком, а в руке он держал скипетр из слоновой кости, оканчивавшийся золотым орлом — птицей, заключавшей в себе дух племени, покорившего мир.

Пурпурная туника Домициана была расшита серебряными пальмами, поверх нее развевалась тога такого же цвета, на которой красовались звезды. Государственные невольники, бежавшие по обе стороны колесницы, размахивали кадилами, откуда струился дым благовоний, густой и темный. Он то сгущался, то рассеивался и символизировал облака, закрывающие Олимп. Домициан казался далеким, и отстраненным от своих подданных, словно овеянный мифом. Для них он был грозным, но справедливым колоссом, позволяющим простым людям лицезреть его. Позади Домициана стоял еще один государственный раб, на которого была возложена обязанность держать над головой Императора этрусскую корону из драгоценных камней. Кроме того, этот раб повторял ритуальные слова: «Оглянись и помни, что ты смертен». То было заклинание, охраняющее полководца-триумфатора от завистливого гнева богов.

Домициан воспринимал это заклинание как жужжание докучливой мухи, которая донимала его с того момента, как он вошел в колесницу на Марсовом поле. Он всецело был поглощен изучением оттенков народного ликования и не вникал в его смысл. Так музыкант критически слушает музыку своего соперника.

Он решил, что приветствия звучат довольно искренне. «Но, клянусь костями Энея, — подумал он, — когда они встречали моего братца после взятия Иерусалима, в криках толпы было куда больше любви и энтузиазма. Вот он — мой апогей. Я шел к нему все эти годы и что получил? Пустой шум. Как всегда желанный приз обесценивается сразу, как только попадает в руки. Эти каменотесы с согбенными спинами и мозолистыми руками радуются больше меня».

Затем его мысли перескочили на Марка Юлиана, который сначала отказался занять свое место среди сенаторов, возглавлявших процессию, а затем под удобным предлогом отвертелся и от церемонии в храме Юпитера, где должны были собраться высшие должностные лица государства. Домициан подозревал, что его первый советник питает к войне и военным игрищам какое-то неизъяснимое презрение. И он удивлялся, как презрительное отношение одного лишь человека способно испортить весь праздник, к которому он стремился всю жизнь.

Произошло так, что Домициан почувствовал, как отсутствие именно Марка Юлиана сделало весь этот триумф иллюзорным.

«Но это же сумасшествие! Неужели я так дорожу этим человеком? Конечно, ненавидеть человека, спасшего тебе жизнь кощунственно, но трудно любить человека, который расставляет тебе все более и более искусные ловушки и который показывает себя с очень дурной стороны».

Вслед за императорской церемониальной колесницей маршировали солдаты легионов, участвовавших в войне. Их колонны казались бесконечными. Часть легионов не принимала участия в триумфальном шествии. Они остались охранять новую границу государства. У тех, кто шел сейчас перед толпой, на торчащих кверху копьях были зеленые лавровые венки победителей. Толпа взорвалась шквалом аплодисментов, воплей и свиста. Люди забрасывали легионеров розами, которые повисали на них, зацепившись шипами за амуницию или падали под ноги на мостовую.

Процессия обошла вокруг цирка Фламиния и проследовала к центру Рима. Повозки, нагруженные трофейными сокровищами, излучавшими яркий блеск, плыли в этом людском море, словно роскошные баржи.

Ауриана давно уже не замечала ничего, кроме горячих камней мостовой, обжигавших ее ноги, жажды, иссушившей горло, странных запахов от различных ароматических масел, которым жара придала резкость. Вот запахло подгоревшим жиром от лотков, где продавали пирожки с мясом. Этот запах на несколько минут перебил запах смерти и болезней, исходивший от ее несчастных земляков. Слепящее солнце уберегло Ауриану от необходимости созерцать все эти дикие, перекошенные от злобы лица любопытных зевак, которых собралось здесь больше, чем во всех трех мирах.

Однако по мере продвижения процессии через цирк Максима и вокруг Палатина солнце взбиралось все выше и выше по небосклону и, в конце концов, перестало слепить глаза. Тогда в Ауриане проснулось любопытство и она начала смотреть по сторонам.

От увиденных ею чудес захватывало дух. И хотя Деций рассказывал ей о высоких, почти до неба зданиях, действительность превзошла все ожидания. Она привыкла к красивым творениям природы, и они уже не удивляли ее. Но то, что руки человека способны были создавать такое великолепие, вызывало в Аурианы благоговение. Это было новое для нее ощущение. В огромных белых домах, которыми были густо усеяны склоны холмов, могли жить только гиганты. Массивные и в то же время грациозные, эти строения соперничали друг с другом в своем стремлении к небу. Порой Ауриана думала, что эти здания подпирали небо и не давали ему упасть на землю. Многие здания, казалось, пылали огнем, растекшимся по ним сверху донизу, словно их только что вынули из огромной плавильной печи — столько на них было всякой бронзы и позолоты. Ауриана не могла отличить храмов их богов от их жилищ. Все это многообразие впечатлений, нахлынувших разом, не умещалось пока в ее понимании. Все это было так же трудно запомнить, как прихотливый рисунок каждого листочка в какой-нибудь березовой роще на родине. Храмы с мощными колоннами и общественные здания были для нее каменными рощами, где вместо деревьев стояли грандиозные колонны с бесчисленными ходами между ними. Природа здесь была поставлена на колени. Люди отняли у нее могущество и присвоили себе. Всюду, куда хватало глаз, были установлены статуи богов и богинь, лица которых блестели от позолоты. Отовсюду раздавался шум и плеск многочисленных фонтанов. Уши Аурианы уже давно заложило от неистового рева толпы, усиленного многократным эхом, метавшимся между стенами. Ауриана начала даже опасаться, что какофония звуков и пестрота зрительных впечатлений могут свести ее с ума.

«Такого головокружения не испытать и в обители богов на небесах! — подумала Ауриана. — После смерти этим людям некуда будет деваться, они и так живут как боги».

И даже если из высоких дверей одного из храмов появились бы сами три Судьбы, это ее не слишком бы удивило. Это было самым фантастическим проявлением магии Фрии, главного источника чудес, каких на родине ей почти не доводилось видеть. Виллы, метательные устройства, посылавшие снаряды на очень далекие расстояния — уже одного этого хватило бы для нее. Но теперь она оказалась в самом чреве, откуда все эти чудеса берут начало и где они кишмя кишат.

«Какими же примитивными мы должны выглядеть в глазах этих людей!» — мелькнуло в голове Аурианы, почти физически ощущавшей на себе взгляды любопытной толпы. Так обычно смотрят на диковинных животных.

Усилием воли она заставила себя вспомнить того человека в императорском саду. Марка Аррия Юлиана. Память о нем была своеобразным островком стабильности и покоя в гуще этого бешеного, пестрящего своими красками хаоса. Его образ оживил в ней давно умершие чувства, заставил ощутить их по-другому. Он дразнил ее возможностью избавиться от стыда, который въелся во все поры ее существа.

«Великий дух и друг», — так определила Ауриана место этого образа в своем сознании. Ему, носящему имя врага ее отца, суждено стать тем духом, который останется с ней до конца дней.

Рамис сказала бы, что во всем этом нет никакой тайны, просто это ее зеркальное отражение. Но может ли такое случиться на самом деле? Самые простые понятия в толковании Рамис получались расплывчатыми. Исключение только составляли любовные дела. Здесь у Рамис все выходило слишком просто.

Но как и откуда у него мог взяться священный амулет? Ведь их всего два. То, что он говорит по поводу его появления, не имеет никакого значения, потому что только Рамис могла дать его. И еще более странно то, что он отдал амулет ей. А может быть, это тот самый амулет, который она потеряла в бою?

«О, Бальдемар, если бы ты только знал! Мне ничего не понятно. Зачем я оказалась здесь? Освободить тебя? Но я не могу этого сделать, не пролив крови. Возвращение этого амулета — серьезное предупреждение для меня. Оно означает, что отныне я должна держаться подальше от мест, где идут битвы. Оно напоминает о том, что в жилах всех, кто стоит на Мидгарде, течет одна кровь».

Внезапно ей стало ясно, что течение, которое несло ее по жизни и всегда выносило из водоворотов на широкий простор, недаром занесло ее сюда. Здесь оно как бы ослабило свои цепкие объятия, стало медленным и глубоким. Сам город казался ей живым существом, способным чувствовать. Он наблюдал за Аурианой зоркими, поблескивавшими глазами. Он долго ждал ее.

Рядом с ней послышался странный звук, словно заскулил щенок. Ауриана удивилась, но вскоре поняла, что слышит голос Сунии.

— Сейчас они убьют нас… пришло наше время… — причитала она.

Ауриана слегка повернула голову и посмотрела на свою подругу, стараясь скрыть от нее свою собственную тревогу. Она уже заранее решила, что не доставит своим мучителям удовольствия видеть ее страх. Глаза Сунии помутились, а голова низко наклонилась вперед, на грудь. Она была похожа на тягловую скотину, идущую под ярмом.

— Суния! — резким голосом окликнула ее Ауриана, стараясь перекричать гвалт толпы. — Клянусь своим отцом и матерью, сегодня в жертву будут принесены только быки, но не мы.

— Откуда тебе это известно? Все племена на земле отдают своих пленников богам.

— Но не это племя. Нас пощадят для другой цели. Какой — я еще не знаю, но главное не это, а то, что мы будем жить. По крайней мере, пока.

Суния, казалось, слушала внимательно, но по выражению ее лица было заметно, что она не очень-то поверила словам Аурианы.

— Я… — Ауриана заколебалась. — Мне это сказал человек, более великий, чем их Император, человек слишком благородный, чтобы унизиться до обмана.

Но все было бесполезно. На лице Сунии оставалось все то же дикое, бессмысленное выражение.

Когда процессия проходила мимо Дома Весталок, приближаясь к конечному пункту маршрута, на ее пути оказалось много жителей Рима, принадлежащих к беднейшим слоям общества. Эти люди лучше других чувствовали на себе карающую десницу того, который обложил их непосильными налогами и ввел строгие ограничения свобод вольноотпущенных. Здесь же совсем недавно была совершена зверская расправа над актерами бродячей труппы и зрителями, собравшимися на ее представление. Толпа в этом квартале имела сходство с бурным потоком, который легко мог вырваться на какое-то время из берегов. Насмешки в адрес пленников отличались большим цинизмом и злобой.

— Да здесь не на что смотреть! — услышала Ауриана презрительное восклицание из окна верхнего этажа большого жилого дома.

По ее телу разлилась противная свинцовая тяжесть. В глазах этих людей она заметила хищный блеск. Так блестят глаза у зверей, готовых наброситься на свою жертву и растерзать ее.

Впервые она ощутила какой-то надлом в своей душе. Разве они недостаточно унизили пленников, заставив идти по городу в цепях, словно преступников?

«О, Фрия, дай мне силы идти дальше с поднятой головой!»

Шаги Сунии замедлились, она стала спотыкаться. Это встревожило Ауриану. Подруга могла потерять сознание, и тогда ее тело волочилось бы по мостовой на цепях вслед за их шеренгой. Ауриана нащупала руку Сунии и твердо сжала ее. В то же время низ ее живота свело неприятной, предательской судорогой страха.

Что вселилось в души этих людей и сделало их похожими на чудовища? Ауриана чувствовала себя, словно ее заживо освежевали. Проклятие несвершившейся мести перешло с нее на все племя хаттов.

«Мы живем в хижинах с крышами из тростника или соломы, а эти люди строят из камня дома, похожие на скалы. Неудивительно, что они смеются над нами Почему им доставляет такое удовольствие наступать ногой на горло беспомощному, повергнутому в прах врагу? Нет, римляне не могут не вызывать отвращения», — таков был итог горестных размышлений Аурианы.

Если истинная причина злобного недовольства толпы оставалась скрытой от Аурианы, то Домициану она была отлично известна. Рука, державшая скипетр из слоновой кости, задрожала от гнева. В его глазах, прежде пустых и отстраненных, теперь замерцали огоньки смертельной ненависти.

— Вернись туда и попробуй воевать по-настоящему! — раздался крик совсем рядом с императорской колесницей.

Это было дерзким вызовом, переходившим все рамки дозволенного, но Домициан не стал вертеть головой, опасаясь уронить себя в глазах толпы поисками обидчика. Ядовитые насмешки сыпались теперь со всех сторон, и он ничего не мог поделать, будучи связанным по рукам и ногам церемониальным ритуалом, словно пленник перед началом пытки. Про себя он возносил молитвы своей покровительнице Минерве, чтобы та помогла побыстрее и без лишнего шума разогнать бунтовщиков, чье шумное поведение наносило ущерб его августейшему авторитету.

— Куда же подевался враг? Неужели ты не мог найти его? — орал кто-то с крыши.

Домициан радовался тому, что его лицо покрыто красной краской, иначе все бы увидели другую краску — пунцовый румянец стыда.

«Мерзкие, неблагодарные твари! — с горечью подумал Домициан. — Пять пленников умерли в тюрьме, поэтому мне пришлось поставить в колонну пять своих рабов, чтобы не нарушать симметрии, а эти негодяи уже посчитали, что победа в войне — миф. Да ведь любой разумный человек на моем месте поступил бы точно так же. Наконец-то эти подлецы показали свое истинное лицо. Вы презираете меня, и причиной всему — ваша извращенная зависть».

Когда колонна пленников двигалась мимо Юлиевой Базилики, Ауриана обнаружила в себе новые силы, источником которых стала вскипевшая в ней ярость. Теперь она смело выискивала и толпе отдельные лица и с презрением смотрела прямо в глаза своим врагам. Суния же плакала.

Но Ауриана не знала, что у многих людей она возбудила к себе глубокие симпатии. Люди показывали на нее руками и одобрительно кивали. В этом квартале симпатизирующих ей было гораздо больше. На протяжении нескольких лет до них доходили самые дикие, искаженные слухи об Ауриане и ее подвигах. Речь, составленная Марком Юлианом в ее защиту и произнесенная в Сенате, опять привлекла внимание к этой загадочной фигуре. Было известно, что однажды она низвергла статую Домициана и подослала своих людей в Могонтиак, где они подбили расквартированных там легионеров на мятеж. Бедняки и нищие видели в этой женщине отражение самих себя, они восхищались ее смелостью и гордостью.

Многие люди в толпе перестали отдавать отчет в своих действиях. Возможность насолить Домициану, посмеяться над ним привела их почти в экстаз. В воздухе начали летать цветочные горшки и ночные вазы. Сначала большая их часть падала на тротуар или под колеса повозок с трофеями — никто не осмеливался целиться в триумфальную колесницу. Зачинщики этого скрывались за окнами верхних этажей и чувствовали себя в безопасности.

Затем один смельчак схватил кусок черепицы, намереваясь метнуть его под копыта четверки белых коней императорской колесницы, однако приятель, стоявший рядом, ударил его по руке. Черепица попала в Ауриану. Она сразу же упала на колени, схватившись за лодыжку. От боли у нее на несколько секунд отключилось зрение. Суния вместе с другими пленниками их ряда остановилась. Их цепи, прикованные к одному металлическому пруту, не давали двигаться.

— Жестокие звери! — услышала Ауриана ее голос. — Кто же еще мог бы ударить человека с цепями на руках и ногах, зная, что он не может ответить.

Ауриана не могла идти. Ее нога онемела, на нее невозможно было ступить. Вскоре остановилась вся колонна, потому что все шеренги в ней были связаны между собой боковыми цепями. Вслед за этим остановилась и императорская колесница.

Традиции требовали от Домициана стоять молча и не двигаться. Он с трудом сдерживал в себе клокотавшую, рвавшуюся наружу ярость. За всю историю триумфальных шествий еще не было подобных остановок. Никому из триумфаторов не приходилось мириться с таким неслыханным оскорблением.

«Последнее время неприятности преследуют меня как канюки. Если и упал какой-нибудь из этих грязных шелудивых псов, поднять его плетками. Или пусть волочится по мостовой, прикованный к остальным невольникам. Префект городских когорт дорого заплатит за это. Сами боги на небесах будут призваны наказать виновных…»

Позади Домициана остановились легионы. На лицах солдат явственно проступили растерянность и тревога.

«Это знак, — подумал Домициан, — дурной знак, предвестник беды, потому что выпал мне в такой великий день. Значит, скоро разразится катастрофа с колоссальными последствиями. Он предвещает, что моя жизнь остановится в миг моей величайшей славы, когда я буду находиться в расцвете жизненных сил. Завтра я обязательно должен посоветоваться со своими прорицателями, но те, скорее всего, будут отводить глаза в сторону и молоть всякую чушь, лишь бы угодить мне. И не нужно никакого прорицателя, чтобы понять — все это говорит о том, что я буду убит».

В толпе вокруг Аурианы установилось неловкое молчание. Люди заметили, что ее ударило осколком черепицы. Они были похожи на огромного зверя, который вдруг обрел способность размышлять и устыдился того, что только что совершил. Несколько секунд люди толпы наблюдали за тем, как она пытается встать, а затем каждый из них почувствовал себя так, будто это он ранил пленницу, словно птицу в полете. И, словно сговорившись, эта масса нищих, вольноотпущенников и мелких торговцев хлынула вперед и прорвала оцепление. Шесть стражников городских когорт были сметены этой волной на землю, и одного из них растоптали насмерть.

Вокруг Аурианы столпились около полусотни человек. Каждый из них пытался помочь ей встать, женщины при этом говорили ей ласковые слова утешения, а одна римлянка даже оторвала полоску ткани от своей столы и умело перевязала лодыжку.

Это неожиданное и необъяснимое проявление доброты привело Ауриану и полнейшее замешательство. Дрожа всем телом, она сумела все-таки подняться на ноги. Боль немного утихла. Люди вокруг Аурианы стали расходиться и возвращаться на тротуары, убедившись, что она сможет идти дальше. Суния, оказавшись в центре столпотворения, долгое время ничего не могла понять и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, словно увидела, как волк прыгнул на овечку и вместо того, чтобы сожрать ее, облизывает ее.

Толпа отхлынула назад, и в ней раздались радостные возгласы, когда на глазах у всех Ауриана сделала несколько шагов. Она не стыдилась слез, застилавших ей глаза. Фрия вывела ее из безжизненной пустыни прямо к глубокому, неиссякаемому источнику человеческой доброты и сострадания. Римская толпа потеряла теперь свой звериный оскал и не казалась больше каким-то огромным чудовищем, распавшись на ряд вполне обычных лиц. У мужчин и женщин, помогавших ей, были такие же сердца, полные жалости к ближнему, хрупких надежд, их глаза не излучали злобу и даже настороженность. Ауриана почувствовала в них что-то родственное.

«Я не безоружна, я не одна. И в этой стране есть добрые люди, с их помощью я не пропаду».

Возгласы, в которых выражалась симпатия к Ауриане, перемежались с другими, носившими враждебный характер по отношению к Императору. «Мы не дураки! Это была не настоящая война!» И тогда Ауриана поняла, что люди насмехаются не над пленными, а над своим Императором. Ее и этих несчастных объединяли сходные чувства и переживания.

— Ауриана! — услышала она свое имя, произнесенное с акцентом, но ласково.

— Аурин, Аурин! — взывала какая-то беззубая старуха.

Ее имя скандировали десятки людей, и наконец-то оно достигло слуха Императора.

Через несколько мгновений позади Аурианы раздался один огромный вздох, а точнее вопль ужаса, словно какое-то животное закричало от боли. Вслед за этим послышалось цоканье копыт по мостовой и пронзительные вопли избиваемых людей. Ауриана резко повернулась, едва не сбив Сунию с ног. Ее глаза загорелись гневом. Она смотрела назад, пытаясь разглядеть, что же там произошло, но колонна пленников уже повернула за угол, и вся сцена побоища скрылась из виду.

«Я знаю, что случилось. Император приказал своим людям наказать тех, кто помогал мне. Ничтожная душонка всегда стремится к мести, но и в ней она мелка».

Ауриана закрыла на ходу глаза и попыталась не думать об изрубленных в клочья и истекающих кровью… И все же люди упрямо продолжали выкрикивать ее имя, несмотря на страх, который внушала им сцена побоища. Домициан покрыл себя позором и навлек на свою голову гнев богов. Он запятнал себя кровью, пролитой в день общественного праздника. Такой поступок приведет к тому, что боги нашлют проклятие на весь город.

Ауриана всматривалась в чужие, но дружелюбные лица, и вдруг в ее сердце остро кольнула тревога. Марка Юлиана здесь не было. Почему? А может быть, Домициан догадался о его подлинных намерениях и умертвил его? Ее удивило ощущение ледяной пустоты в груди, возникшее при этой мысли, огромной омерзительной пустоты, которую начал заполнять страх за этого человека. Испытывать такой страх было куда хуже, чем бояться собственной смерти.

«Что со мной стало? Никогда я так не влюблялась. Я даже не знала, что такая любовь существует. Это сродни полету на такой высоте, что страшно даже посмотреть вниз на землю. Это означает отказ от последней, крохотной частички свободы, от свободы мысли. И это тоже новая страна. Фрия, убереги меня, но сначала убереги его. Да будут прокляты Судьбы, затянувшие меня в этот клубок».

Когда процессия опять возобновила движение, Домициан чувствовал себя так, словно его гордость только что растерзали зубы оскаливших свои пасти собак. Он стал обезображенным существом, телом без кожи, малейшее прикосновение к которому вызывало невыносимые страдания.

«Я даю им, народу, подарок от всего сердца, даю победу, а они швыряют мой дар назад мне в лицо, они испытывают к побежденному врагу больше симпатии, чем к своему победоносному полководцу. Если бы довелось упасть мне, они бы так и оставили меня лежать на земле и истекать кровью. Отныне пока я жив, буду награждать их за хорошее и наказывать за проступки как комнатную собачонку. Вся эта чернь — мой враг. Отныне и навсегда».

* * *

Начало смеркаться, и Диокл почти сразу потерял из виду Марка Юлиана. Запыхавшись, он остановился, чтобы перевести дух и прислонился к сырой каменной стене. В этой части старого дворца ему всегда было как-то не по себе. Неосвещенные, с низкими сводами переходы вели в никуда, шаги слышались там, где их никак не могло быть, и каждый кухонный раб, каждая служанка знали, что в этом зале часто бывает привидение, призрак женщины с сердцем змеи, любовницы отца Домициана, старой карги Каэнис, единственное достоинство которой состояло в том, что она испытывала острую неприязнь к Домициану и не боялась говорить об этом в открытую. Каким образом у его хозяина могла зародиться к ней страсть — оставалось тайной для Диокла, причем еще более загадочной, чем смерть Тита или улыбка Сфинкса.

Но вот снова эти звуки. Четкие, решительные шаги. Они быстро приближались.

— Марк! — тихо позвал он. — Нам конец!

Внезапно из ниши в стене появился Марк Юлиан, пытавшийся отыскать тайный ход к покоям Каэнис.

— Это третья смена, и они явились точно в положенное время, — прошептал Марк Юлиан. — Они свернут в сторону, не дойдя до этого места. Ты не должен был приходить сюда!

Последние слова он произнес с мягким упреком.

— Но ведь кому-то же нужно присмотреть за тобой. И к тому же и не уверен, что ты сейчас в своем уме.

Почувствовав в этом мрачном, затхлом помещении непреодолимую тягу к свету, Диокл засеменил туда, где было окно, переходившее в балкон.

— Здесь входа нет, — прошептал наконец Марк Юлиан. — Да и время у нас вышло. Они уже начали резать быков. Нам придется разбить стекло, но я знаю, как это сделать. Пошли.

Диокл вышел на балкон и обнаружил, что Марк Юлиан вскарабкался на старую, потрескавшуюся мраморную вазу, основанием которой служили головы сатиров, и сейчас стоял на сухой земле, попирая ногами остатки гиацинтов. Он осматривал небольшое застекленное окно. Стекло было толстым и мутным, явно не лучший образец работы искусного стеклодува, но и помещение, находившееся за этим окном, было всего-навсего кладовой.

— Если ты полезешь сюда, это будет означать, что ты совсем рехнулся.

— В такие критические моменты ты всегда доставлял мне утешение и покой. Подай мне кочергу.

Диокл с неохотой повиновался. Марк Юлиан постоял еще немного, выжидая, пока крики толпы, наблюдавшей за жертвоприношением, не достигнут своего апогея. Затем он размахнулся и одним ударом вдребезги разнес стекло.

— Но ведь я же просил тебя одуматься!

— Теперь мы зашли уже слишком далеко, да и когда нам еще может представится подобная возможность? Пройдет немало времени, пока с дворца опять снимут большую часть стражи, как это сделали сегодня, когда почти все, кому разрешено носить оружие, были поставлены на улицы в оцепление.

Марк Юлиан подтянулся на руках и легко забрался через разбитое окно в кладовку, откуда открывался доступ и библиотеку Каэнис. Он творил про себя молитвы, надеясь, что письма еще там.

Диокл ухватился за подоконник, намереваясь последовать за ним. Марк Юлиан резко обернулся.

— Нет. На этот раз я не шучу. Пригнись, чтобы тебя не заметили. Но сначала… шкатулку с драгоценностями.

Диокл подал Марку Юлиану красивую, бронзовую шкатулку.

— На эти вещи ты мог бы без труда закатить такой пир, который затмил бы славой все пиршества Лукулла, — жаловался он надтреснутым старческим голосом. — Неужели нельзя оставить эту шкатулку пустой?

— Ни в коем случае. Все должно выглядеть естественно. Если у вора не будет веской причины сюда залезть, то они могут докопаться до истины.

Марк Юлиан шагнул в полумрак пыльной кладовки, на пол которой из окна падал косой луч солнечного света. В эти помещения уже более десяти лет не ступала нога человека. Пыльное облако, словно дым от кадил с похоронными благовониями, окутало фигуру Марка Юлиана. Он почти физически ощутил присутствие здесь печального духа Каэнис. Ему вспомнились их объятия. Ей было тридцать пять, Марку Юлиану — восемнадцать. К этой связи его подвигло вовсе не желание бросить вызов официальному истеблишменту, как тогда все полагали. Его поразила невероятная способность Каэнис к выживанию. Она прошла путь от рабыни до неофициального главного казначея Веспасиана. Она обладала невероятной памятью, способностью схватывать все на лету и нетерпимостью к тщеславным людям, претендующим на особую роль своей личности и истории. Последнее ее качество и привело к разрыву отношений с Домицианом. В своем воображении Марк ощутил вдруг тело Каэнис с частыми шрамами на спине — напоминанием о плетке надсмотрщика. Она почему-то гордилась ими. Ее гибкие, сильные пальцы опять забегали по его телу как прежде, доставляя ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Ее стройное, гибкое тело сохраняло в себе столько теплоты, сколько было необходимо для жизни и поэтому казалось почти холодным. Ауриана, бывшая для него сейчас дороже самой жизни, рядом с Каэнис представлялась квинтэссенцией всего живого. Она была тем, чем был летний день, когда лес и поле живут сложной, полнокровной жизнью.

Марк Юлиан бросил шкатулку на пол, ее отсвечивавшее разноцветным блеском содержимое рассыпалось во все стороны. Теперь все выглядело так, словно вора спугнули в последнюю секунду, когда он уже собирался улизнуть с добычей. То, что кто-то проник во дворец с целью поживиться там чем-нибудь именно в этот день, тоже не должно было вызывать подозрений. Марку оставалось лишь надеяться, что Домициан не будет подвергать сомнению послание, в котором он с прискорбием просил прощения за свое отсутствие на триумфальной церемонии, ссылаясь на внезапное заболевание Аррии. Она и в самом деле заболела, но в постель ее уложил обычный и вполне предсказуемый приступ астмы.

Марк Юлиан повернулся к Диоклу, который все еще стоял у окна.

— Уходи! — приказал он, волнуясь, словно отец, который тревожится за судьбу сына.

Если бы их поймали, то Диокла по закону могли пытками вынудить дать показания против своего хозяина.

— Я никогда не прощу себе, если тебя найдут здесь!

Диокл уже приготовился было бурно запротестовать, как в этот момент в поле зрения Марка Юлиана попало красное пятно, замелькавшее в саду под миртами. Это была женщина в красной столе.

— О, Немезида!

Он быстро помог Диоклу забраться внутрь.

Марк Юлиан подошел к стене, в которой были сотни маленьких ниш. Здесь Каэнис держала свои личные документы и дневники. Она собирала информацию о людях, которые, по ее мнению, могли представлять опасность для Веспасиана. Однако Марк Юлиан знал, что здесь хранились и такие документы, которые были опасны прежде всего для нее самой. Они-то и представляли наибольший интерес.

Он быстро ощупал все панели и полки в стене, надеясь обнаружить скрытую за ними дверь. Через четверть часа его поиски увенчались успехом — одна из панелей подалась. Медленно и осторожно Марк Юлиан надавил на нее, и она повернулась, открывая вход в небольшое помещение.

— Светильник! Быстрее! — приказал он шепотом Диоклу.

Слуга зажег от серной спички бронзовый ручной светильник и подал его Марку. Тот увидел перед собой на полу маленькой комнатки красно-черный сундук, который, судя по всему, был изготовлен египетскими мастерами не меньше тысячи лет тому назад. Очевидно, он попал в Италию во время завоеваний Помпея Великого из какой-нибудь разграбленной пирамиды египетского фараона. Марк знал о том, что Каэнис питала слабость к египетским безделушкам и предметам роскоши. Осторожно, стараясь не повредить ветхий сундучок, Марк открыл его. Внутри лежали десятки папирусных свитков, перевязанных холщовыми лентами. В висках у Марка застучала кровь. С трепетом он достал один из папирусов и развернул его. При этом ему с трудом удалось унять дрожь в руках.

Диокл внимательно наблюдал за Марком Юлианом. Свет так падал на его лицо, что четко обрисовывались строгие, безупречно правильные линии его профиля, от которого исходила чувственность и уверенность. Марк Юлиан полностью погрузился в чтение.

— Это те самые документы? — спросил Диокл.

— Помолчи немного, — прошептал Марк Юлиан, бросив один свиток и взяв другой. — Да! Вот описание случая, когда Домициан пытался отравить Тита аконитом[20], подмешав его в амортизированное вино. А вот еще лучше — здесь один из ответов Тита, написанный им собственноручно. Любой, кто знаком с его почерком, может легко удостоверить подлинность этого документа. А вот в этом папирусе говорится о том, как нынешний Император пытался убить своего брата под видом несчастного случая на охоте. А вот еще один. Слава Минерве! Это подтверждение самого Веспасиана о том, что ему было все известно об этих темных делишках своего сына. Невероятно! Они все знали и сохранили ему жизнь! Они сделали это в интересах престижа правящей династии. Слова Тита, сказанные им при смерти: «За всю жизнь я сделал лишь одну ошибку». Наверняка это то, что вовремя он не убрал Домициана.

Марк Юлиан поднял голову. Его глаза выражали скорбь и сожаление.

— Бедная Каэнис! Ей никогда не довелось испытать другого столь глубокого чувства, как ненависть к Домициану. Ничто не могло по силе сравниться с этим. О, если бы только ненависть она сумела обратить в любовь! Ну, да ладно. Скоро ее душа будет спокойна.

— И все-таки Домициан преуспел в своих злодеяниях, — сказал Диокл приглушенным голосом. — Но как ему это удалось?

— Взгляни-ка сюда.

Но Марк Юлиан читал так долго, что Диокл не выдержал и вырвал у него свиток из рук.

— Что ты делаешь? С твоими глазами ты ничего не разберешь в этих письменах при таком свете!

— Тогда читай вслух. Даже терпеливая Пенелопа вряд ли смогла дождаться тебя!

— Похоже, что здесь идет речь о том, чтобы подделать рецепт врача. Каэнис пишет, что Домициан рассчитывал на то, что Тита когда-нибудь свалит в постель какой-нибудь вполне обычный недуг. Простуда, например, или легкая лихорадка. И вот он хотел, чтобы ему назначили курс лечения, который тогда был популярен среди модных лекарей — пациента со всех сторон обкладывали снегом или помещали в ящик со льдом. На этот документ нет никакого ответа. Дело в том, что он написан за несколько дней до смерти самой Каэнис. — Марк Юлиан почти наяву почувствовал, какой железной хваткой вцепилось в него прошлое, ожившее в этих папирусах. — Диокл, я готов поклясться перед всеми богами, что именно так все и случилось. Помнишь огромное количество воды, которое обнаружили перед дверью в спальню больного Тита после полуночи? Словно кто-то там перевернул корыто. Бьюсь об заклад на свою жизнь, что это был растаявший снег.

— Он умертвил его снегом!

— Умное, очень умное чудовище. А теперь я должен придумать способ дать почитать все эти документы некоторым влиятельным военачальникам. Но следует это сделать так, чтобы они не заподозрили меня… Придется действовать исключительно осторожно. Стоит только ошибиться в выборе человека, и все мы можем считать себя покойниками. На это уйдет время. Слишком много времени. Проклятие Немезиде!

— Слишком много времени? Для чего? — спросил Диокл и громко чихнул от пыли, набившейся ему в нос.

— Чтобы спасти одну женщину от ее судьбы.

— Эту женщину из племени варваров? А какое отношение она может иметь ко всему этому? Кроме того, тебе потребуется время на поиски подходящего преемника на пост Императора.

— Она благороднее всех их, начиная с магистратов и кончая толпой. Всю свою жизнь я только и делал, что наблюдал со стороны, как всякие бездельники и негодяи уничтожали то немногое, что есть доброго и светлого в жизни. На этот раз я позабочусь, чтобы такого не случилось.

Диокл печально покачал головой.

— Я вижу, ты настроен всерьез и не собираешься отступать от своего намерения. В твоей семье еще не было сумасшедших, и мне непонятно, откуда в тебе это взялось. Ведь речь идет не о прекрасной Елене, из-за которой разгорелась Троянская война, не о Клодии[21] и не о Беренике[22]. Это же настоящее животное в образе женщины!

Продолжение следует

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Живица (терпентин) — смолистое вещество, выделяющееся при ранении хвойных деревьев. Хороший антисептик. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Стиль — бронзовый заостренный стержень для письма на дощечке, покрытой воском.

3

Ида — середина месяца в древнеримском календаре, которая приходится на полнолуние 15 числа мая, июня и октября и на 13 число остальных месяцев.

4

Первоначально у римлян была одна Парка — богиня рождения. Позднее под влиянием греческой культуры возникла троица Парок, которые воспринимались как богини судьбы.

5

Цензор — римский магистрат, избиравшийся, как правило, каждые пять лет на срок восемнадцать месяцев из числа бывших консулов. Основной его задачей было проведение ценза и ревизия прежнего списка всадников и сенаторов. Цензор имел право исключать из списка имена и вписывать туда новые. Он управлял государственным бюджетом (отдавал сбор налогов на откуп) и имуществом. Он также надзирал за возведением и содержанием государственных построек. В императорскую эпоху эти функции исполняли сами императоры.

6

Курия — здание Сената.

7

Немезида — богиня греческой мифологии, дочь Никты, олицетворение судьбы. Воздает людям за их гордыню и несправедливость в соответствии с их виной. В императорском Риме почиталась как покровительница гладиаторов и солдат.

8

Сестерций — самая мелкая римская серебряная монета достоинством в 2,5 асса. В период поздней Республики сестерций был бронзовой монетой. Август велел чеканить его из латуни. В начальный период Империи его вес часто уменьшался. После хозяйственных неурядиц в 3 в. н. э. чеканка прекратилась.

9

Минерва — римская богиня искусств и талантов, под опекой которой находились ремесленники, учителя, актеры, врачи. В греческой мифологии — Афина. Наряду с Юпитером и Юноной Минерва входила в капитолийскую триаду, которой воздавались почести в храме на Капитолии.

10

Афродизиак — средство для усиления половой потенции.

11

Дриада — лесная нимфа.

12

Пан — бог-защитник пастухов и мелкого рогатого скота, лесной демон, сын Гермеса. Похотливое создание, получеловек с ногами козла, часто с козлиной бородой и рогами. Он изобрел пастушью свирель и играл на ней, преследуя нимф.

13

Сатурналия — праздник Сатурна у римлян. Сатурналии напоминали о власти Сатурна, золотом веке, когда не было классов и частной собственности. Во время сатурналий временно отменялась разница между рабом и господином, рабы наслаждались свободой, а господа пировали вместе с рабами и даже иногда прислуживали им. Этот праздник напоминал карнавал. Люди дарили друг другу свечи и глиняные фигурки.

14

Фавн — древнеитальянский бог плодородия, покровитель земледелия. Соответствовал греческому Пану. Фавн считался сыном Пика, отцом Латина. Сладострастие Фавна стало нарицательным.

15

Стола — женское платье в Древней Греции и Древнем Риме.

16

Горгоны — чудовища Сфено, Эвриала и Медуза. Обитали на крайнем Западе. Всякий, кто встречался взглядом с Горгонами, превращался в камень. У Горгон были уродливые, искаженные черты лица, змеи в волосах, они издавали устрашающий рев.

Сцилла — мифическое чудовище, жившее в одном из морских проливов. Имела двенадцать ног и шесть голов с чудовищными пастями. Хватала и пожирала все живое. По другую сторону залива жило еще одно чудовище — Харибда. Одиссей, проплывая между Сциллой и Харибдой, потерял шесть спутников.

17

Денарий — римская серебряная монета, первоначально равная десяти ассам. Стала чеканиться, по-видимому, со Второй Пунической войны и имела первоначально массу 4,55 грамма, которая во времена Империи уменьшилась.

18

Фламиний Гай — римский государственный деятель, народный трибун и консул с 232 до 217 г. до н. э. Выступал против нобилитета и сената. Провел закон о наделении землей плебеев. В 217 г. был убит в битве против Ганнибала у Тразименского озера. Его именем названы цирк и дорога из Рима в Аримин.

19

Весталки — жрицы римской богини Весты, поддерживавшие вечный огонь в ее храме. Они пользовались исключительными правами.

20

Аконит — сильный яд.

21

Клодии — просторечная форма имен рода Кдавдиев: Клодия — Клавдия, Клодий — Клавдий.

22

Береника — имя птолемеевских цариц и царевен.

Content

Донна Гиллеспи
Несущая свет
Том 2

ГЕРМАНИЯ

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

РИМ

Глава 17

ГЕРМАНИЯ

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

РИМ

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания