Саша Кругосветов

Послания из прошлого

Детский писатель, публицист, лауреат литературных премий «Алиса» имени Кира Булычева и «Серебряный РосКон-2015» в номинации «Повести и рассказы», премии «Фаворит НИФа» фестиваля «Созвездие Аю-Даг 2014», победитель конкурса «Московской правды» «Бумажный ранет 2014», лонг-листер премии «Золотой Дельвиг – 2014» «Литературной газеты», сопредседатель Центрального офиса ИСП, координатор офиса ИСП в Санкт-Петербурге.

Саша Кругосветов не только поэт и прозаик, обладающий ярчайшим талантом, но и крайне разносторонний человек с интересной биографией.

Так, будучи студентом, он выступал в КВНах, участвовал в агитбригадах. И в то же время в 27 лет стал кандидатом технических наук, а его графические работы представлялись на выставке художественного творчества молодых ученых Академии наук СССР.

В студенческие годы стал чемпионом Ленинграда по академической гребле. Более 35 лет занимался боевыми единоборствами. И такая увлеченность спортом ничуть не помешала автору написать три докторские диссертации, опубликовать более ста научных трудов в области математики и электроники и стать заслуженным изобретателем СССР, у которого 27 авторских свидетельств. Причем все его разработки были внедрены. А сам Саша Кругосветов руководил подразделениями, занимающимися исследованием и проектированием в области ракетостроения. Позднее руководил подразделением в Академии наук СССР. Был руководителем ряда опытно-конструкторских и научно-исследовательских работ и параллельно преподавал в Институте повышения квалификации руководящих работников.

В 1991 году Саша Кругосветов ушел из Академии в связи с закрытием направления. В настоящее время предприниматель, руководитель предприятия. Ветеран труда. Награжден медалью «За доблестный труд», а также медалью имени Адама Мицкевича Организации Объединенных Наций по вопросам образования науки и культуры (ЮНЕСКО).

Литература первой свежести

Писать предисловие к этой книге интересно, потому что она хорошая. А хорошая, потому что разная.

Популярный писатель Саша Кругосветов – известен и любим читателями за его приключенческие, авантюрные повести и рассказы, которыми зачитываются дети и подростки. В них главный герой Александр совершает подвиги, путешествует по дальним странам, наведывается даже к индейцам, участвует в обороне Севастополя (может, где-то рядом со Львом Толстым?!) и частенько спасает хороших людей от поражений и беды. При этом он кажется героем почти идеальным. Но, впрочем, кто из нас в детстве не мечтал стать именно таким?!

Поэтому для юных читателей книги Саши Кругосветова в приключенческом жанре – это одновременно и Фенимор Купер, и Майн Рид, и Жюль Верн. А попутно – почти географический путеводитель по миру: в каких только странах не оказывается капитан Александр, уверенно и притягательно кочующий из книги в книгу! Россия, Северная Америка, Мадагаскар, Огненная Земля, даже знаменитая Патагония. А ведь есть еще и Азорские, Галапагосские и Маркизские острова… И каких только занятных, хоть, кажется, и второстепенных героев не встретишь в «Приключениях капитана Александра»! И индейца Пуговку, и польского исследователя природы Яна Кубари, и даже говорящего голубя Митрофана…

Но рано или поздно любому стоящему писателю хочется вернуться в нашу обычную, увы, совсем не героическую, а напротив – погрязшую в бытовых, социальных, да и в личных проблемах, пресную, обыденную, совсем не праздничную жизнь. И написать о ней – ее ежедневных хлопотах, глупостях, радостях, а иногда и маленьких хитростях или повседневных подвигах, на которые мы пускаемся и для того, чтобы нам самим и нашим близким отныне жилось богаче, спокойнее и уж точно – лучше!..

Впрочем, отваживаются на такие литературные поступки только самые мудрые, востребованные и неравнодушные писатели. И, главное, – те, кому есть что рассказать обо всем этом – столь же интересно, событийно, увлекательно и горячо, как и в их собственных приключенческих книгах. Только теперь уже – с ироничной улыбкой, точным и порой остроумным знанием повседневной жизни России и со свежим взглядом на то, к чему мы вроде бы давно привыкли… Но до чтения книг, подобных той, что вы теперь держите в руках, – просто не знали, что поделать со всеми нашими неприятностями и неудачами. И не знали, как зажить так, как мы этого достойны?! Наверное, каждый из нас…

И кто, как не писатель – мастер приключенческой литературы – может знать, что фразы классика о том, что «в жизни всегда есть место подвигу», до сих пор никто не отменял. Даже наоборот, похоже, с каждым годом она становится все более актуальной и точно описывающей то, как мы должны поступать.

И поэтому тоже стоит прочитать эту книгу, выходящую теперь в престижной серии «Библиотека журнала „Российский колокол“».

Этот сборник, состоящий из повести и восьми рассказов и эссе – все-таки иной, чем проза, которой мы прежде зачитывались у Саши Кругосветова. Но все равно, по сути, продолжающий поиски счастья и удачи, которые капитан Александр начинал где-то далеко от нас, на острове Огненная Земля. А теперь уже – у нас, в российских переулках и повседневных закоулках обыденной жизни. Кажется порой такой же увлекательной или опасной, как и охота на диких бизонов в Северной Америке. Если, конечно, посмотреть на нашу жизнь уже в России под правильным углом и опять ничего не бояться, чтобы в итоге снова выиграть.

Некоторые из девяти отдельных произведений «Послания из прошлого» уже стали очень востребованными и зачитанными в интернете, публиковались в «Независимой газете», другие – известны широкой аудитории меньше. Все они разные. Но только вот так – вместе – они и составляют цельность и завершенность этой увлекательной, но мудрой книги.

Есть в ней и жесткая гротесковая фантастическая драма, фактически новая антиутопия XXI века. В ней Саша Кругосветов очень наблюдателен и жесток, развивая свои впечатления порой до предчувствия новой, пугающей катастрофы. Чего стоит хотя бы нападение комара-мутанта на одного из обычных прохожих?! Выписан этот фрагмент очень точно и грубо, почти садистски и медицински беспристрастно: «Комар… любопытно покручивая головой, как воробей перед тем как клюнуть семечко, стал почесывать лапками свое гигантское, толщиной с карандаш, острое жало. Потом, деловито усевшись, тщательно нацелился на середину блестящей круглой лысины, напоминая при этом бурильную установку… Брызнула кровь, и жуткий вой пенсионера наполнил садик. Зрители с любопытством наблюдали…»

Звучит пугающе, но именно так – чтобы читателям захотелось как раз испугаться и задуматься о том, что мы делаем с нашей природой и чем это в итоге может обернуться для нас самих. А затем в антиутопии появятся пауки с сетями, развешенными в метро, и неожиданно красные волки. И захочется читать, перелистывать страницы: что же будет дальше?!

Возможно, интрига закручена здесь намеренно пугающе и гнетуще, с усилением страхов и страстей – чтобы, прочитав, мы не только порадовались умелому развитию триллера, но и, ужаснувшись своей жизни, задумались… Не избегает при этом автор и мрачноватых обобщений: «Измученная земля, оставленная неблагодарным племенем людей, заросла дикими лесами; на перекрестках редких дорог теперь шатаются стада пьяных зверей, пьяных от сознания своей причастности к разумной жизни. В сохранившиеся крупные города приходят провинциальные газеты из звериных поселков „Волчий сын“, „Медвежий угол“, „Зубр“…»

Жестокость описания тонко дополняется оттеняющей трагизм иронией, едкостью созерцания и кажущейся, только на первый взгляд, нереальностью происходящего, что тоже – признак писательского мастерства, наследующего, в том числе, отчасти и прозе Салтыкова-Щедрина и Гоголя. При этом повествование обрывается довольно неожиданно, на щемящей ноте сдержанного оптимизма и с неожиданной в общем контексте подписью «Любящий вас Землянин»…

Остальные рассказы – уже другие. Чтобы каждый нашел в этой книге те, которые как раз – для него.

«Опять о Невском» – признание в любви главной улице Санкт-Петербурга – родного города автора. По сути, это – стихотворение в прозе, с ироничными, но все равно добродушными описаниями его повседневных обитателей.

В том же жанре написан и совсем короткий «Призыв джунглей», в котором все равно есть фраза, которую хочется запомнить и повторять себе хотя бы в терапевтических целях: «Пусть кто-то скажет, что я слаб и жалок, жалкий не может быть веселым!»

А рассказ с замысловатым и поначалу не очень понятным названием «Научный институт новогоднего подарка» – уже воспоминание о том, как еще во времена Советского Союза люди умели радоваться жизни: устраивали «капустники», превращались на время праздников в Деда Мороза и Снегурочку, рождественским сюрпризом наведывавшихся в гости к друзьям…

Искусство полутонов, драйва повествования, умение менять резко ритм и настроение, которыми в совершенстве владеет Саша Кругосветов, даже не позволяют сразу понять, зачем благодушный тон очень личного документа об эпохе конца 80-х в одночасье превращается в хлесткое исследование экономического упадка того времени. Цифры, факты, выводы, снова ирония – уже между строк… Но автор предпочитает не разочарованно размазывать ностальгические слезы или углубляться в научные дебри, а вернуться в ходе рассказа к присущим ему иронии, оптимизму несмотря ни на что, да и бытописанию человеческих архетипов.

«Закончились десять лет моей лучшей, настоящей жизни. Когда, кроме неудобств советской эпохи, мы в полной мере использовали ее плюсы. Путешествовали за гроши. Тыкали пальцем в карту, садились на раздолбанный провинциальный автобус и ехали в какой-нибудь глухой поселок в горах Узбекистана. Приезжали, нас окружали красивые, загорелые, чумазые дети. „Откуда вы?“ – кричали они и тянули к себе домой… Угощали чаем, сладостями… Сейчас об этом можно только мечтать…»

Поэтому у этой книги есть только один существенный недостаток: она быстро заканчивается. Но так ведь и бывает со всеми хорошими и интересными… И социальная проза, и фэнтези, и публицистика, и короткие новые сказки-байки в духе Салтыкова-Щедрина или Михаила Веллера – все это соединилось в «Послании из прошлого» в одно увлекательное и разноплановое повествование. И правильно. Мало никому не покажется.

Александр Алексеев, литературный критик и писатель, член Союза писателей России

Послания из прошлого

В книгу включено несколько небольших вещей – научно-фантастический рассказ «Послания из прошлого», воспоминания, опубликованные под рубрикой «Стиль жизни» в «Независимой газете», и несколько зарисовок, датируемых шестидесятыми – восьмидесятыми годами прошлого столетия.

Послания из прошлого

Здравствуйте, мои дорогие!

Вы все давно уехали на Сириус, кто-то – на Альфа Центавра, кто-то в другие галактики.

Вы пишете мне и таким, как я, тем, кто остался на Земле, шлете послания через Связного, а он аккуратно доставляет их мне и таким, как я. Конечно, если бы эти послания доставлялись обычным способом по каналам, работающим со скоростью света, мы узнавали бы о жизни друг друга с огромным опозданием. Но, вы знаете, Связной использует туннельные переходы, червоточины в пространственно-временной решетке, поэтому послания приходят к нам почти сразу, почти без задержки. Но эти «почти» тоже занимают десятки, сотни, а иногда и тысячи лет. И мы читаем письма друг друга все равно с большой задержкой.

Как же долго я не видел вас, не писал, да и ваши письма тоже давно не получал. Простите меня. Простите, как вы всегда прощали меня, которого вы любите так же, как я вас. Где бы я ни был, что бы я ни делал, я всегда помню и люблю вас так же, как и прежде. И когда мне хорошо, я мысленно делюсь с вами своей радостью, а трудно – я советуюсь с вами, смотрю на себя вашими благородными, прекрасными глазами, и тогда я чувствую – не могу, не должен ошибиться, за все свои дела я отвечаю перед вами.

Пишу вам вновь, мои родные, близкие, не беспокойтесь обо мне – я жив, я такой же, как и раньше, и с каждым днем я люблю вас все сильней.

Что я делал все это время? Утром, как обычно, прыгаю через пропасти, швыряю скалы. Разве вы не читали обо мне?

Я недавно летал на Луну, нашел формулу РНК и сделал пересадку сердца одному несчастному. Разве в Эрмитаже не висят мои «Возвращение блудного сына» и «Портрет актрисы»? А вы читали «Крейцерову сонату» и «Рамаяну»? Это для вас. И еще многое я должен сделать, чтобы не краснеть от стыда при встрече с вами. Но придет время, и мы почувствуем, что не можем больше быть врозь, и соберемся. Будем смотреть друг на друга, наши глаза будут сиять. Обнимемся. Каждый из нас скажет: «Ну, слава богу, все плохое позади, мы вместе». Это будет.

Простите за все, ваш Землянин.

* * *

Я свободен. Я не представлял, что это такое. Знаете, какое мое счастье? – я смеюсь и плачу, и щеки у меня – мокрые от слез.

Буду писать вам о прошлом. О том, как мы все, оставшиеся на Земле, жили раньше.

Однажды я сидел в Екатерининском садике и ждал своего друга, не буду называть его имени – это не важно. Там тяжелые скамейки вокруг большого шишковатого железного памятника, пристойные клумбы и праздная публика, греющаяся под лучами осеннего солнца. Этих праздных много, много и голубей, и, пожалуй, к середине дня стало тесновато на этом популярном пятачке.

Когда подслеповатая старушка в ботинках с распущенными шнурками бросила своим «гулям» очередную горсть хлебных крошек, из-за пухлой железной Екатерины, описав полукруг, вылетел и хлопотливо завершил посадку новый сизарь. Когда он оказался на земле рядом со своей родней, я почувствовал легкое подташнивание и холодок, пробежавший по спине.

Голубь размером с крупного петуха, переваливаясь на мощных лапах, врезался в самую гущу голубиного стада и, едва попробовав хлебных крошек, тут же бросился отгонять соседей. После нескольких могучих ударов новичка стая взвилась в воздух, оставив на песке два трупика с пробитыми черепами и вытекшими глазами. Новичок тоже взлетел и некоторое время сопровождал стаю, невинно поклевывая соседей, отчего те переворачивались в воздухе и падали замертво. Сочтя миссию устрашения частично исполненной, он вернулся на землю и поспешно собрал клювиком все оставшиеся крошки.

Подслеповатая старушка, добровольный голубиный шеф-повар, не поняв, что произошло, стала с воплями «гуля-гуля-гуля-гуля» и причитаниями типа «кушай-кушай-кушай-кушай» подбрасывать ему хлебушек, отщипывая кусочки от буханки. Съев очередную пригоршню хлеба, гость быстро осмотрел бабку и, оценив ситуацию, взлетел и вырвал у нее из рук остаток буханки. Оттащив ее подальше – на клумбу с большими красными цветами, он устроил там пиршество, в мгновение ока разорвал и проглотил хлеб и вернулся к своей ветхозаветной бабке, оставив вытоптанной поляну, покрытую раздавленными мясистыми стеблями и лепестками цветов.

Так как новый осмотр бабки ничего не дал, «голубок» принялся за ее ботинок, и причем так рьяно, что носок ботинка мгновенно исчез, и бабка с воплями помчалась в сторону Александрийского театра, вызывая восторг и шумное одобрение прыщавых балбесов, постоянно обретавшихся в этом садике, и женщин инстинктивного поведения, фланирующих в поисках какой-никакой клиентуры.

Откуда-то появились еще четыре аномальных голубя, видимо, приятели нашего хулигана, и принялись за клумбу, в течение нескольких минут съев и растоптав ее содержимое. Никого из отдыхавших на скамейках не удивили размеры голубей, но поведение их, конечно, было замечено и возмутило многих, особенно пожилых. Убеленные сединами указывали на них палками и зонтиками и громко осуждали, увязывая это почему-то со своими былыми заслугами.

Мне трудно вспоминать об этом времени, но я должен написать вам, чтобы исповедью облегчить душу.

Над головой кричащего господина появился комар величиной с мой портфель. Его, видимо, привлекло сильное тепловое излучение головы праведника. Комар покружил над его лысиной и мирно присел. Пока он приводил себя в порядок, я смог его разглядеть. Туловище и конечности насекомого были покрыты длинными редкими волосками в желтоватых росинках ядовитых испарений. Комар был настроен весьма миролюбиво, но, так как праведник не унимался, бешено тряс головой и размахивал руками, животное неожиданно заинтересовалось тем, на чем оно сидело, и, любопытно покручивая головой, как воробей перед тем как клюнуть семечко, стало почесывать лапками свое гигантское, толщиной с карандаш, острое жало. Потом, деловито усевшись, тщательно нацелилось жалом на середину блестящей круглой лысины, напоминая при этом бурильную установку, и стало медленно вводить жало в голову. Брызнула кровь, и жуткий вой пенсионера наполнил садик. Зрители с любопытством наблюдали еще одну убегающую за занавес фигуру, а испуганное насекомое обиженно заметалось между листьями деревьев.

Что бы это могло значить? – размышлял я по пути домой. Соседи по общественному транспорту рассказывали в это время друг другу о том, что в связи с необыкновенной солнечной активностью появилось множество мутантов – животных огромного размера.

Позже я узнал, что в метро развелись гигантские неуловимые пауки, которые выскакивали из туннеля, рассматривали толпы суетящихся людей, переглядывались, показывали что-то друг другу мохнатыми лапами и дико хохотали. При попытке поймать их с поезда уносились по потолку и стенам – с воем и хохотом – и исчезали в бесконечно разветвляющихся тоннелях метрополитена. Стены туннелей и станций еще долгое время реверберировали после их криков и многократным эхом отдавали назад рокот и гудение неуловимого паучиного племени.

Пауки выглядели веселыми. Где они жили и чем питались – неизвестно, но они производили впечатление счастливых животных. Однажды рано утром группа работников метро застала семью гигантских пауков, пестующих своих малышей. Взрослые пауки тут же собрали свои сети, спрятались в туннель и начали с восторгом рассматривать пришедших, а их маленькие детки покатывались от смеха, из их глаз текли слезы, а некоторые из малышей описались.

Наибольший интерес у пауков вызывали столпотворения в часы пик. Они следили за толпами, атакующими вагоны метро, – так, как следят за спортивными состязаниями. Кричали, улюлюкали, вращали трещотки и, засунув когти передних лап в морщинистые рты, издавали пронзительный свист. Интерес их к работе метрополитена в эти часы был огромен. Иногда они залезали на поезда, в окнах появлялись их мохнатые лапы, а потом и счастливые хохочущие рожи. Пауки облепляли буквально все потолки, светильники, люстры, стены и колонны и расходились только тогда, когда в поездах становилось свободно. Часть из них уходила своим ходом явно нехотя, часть – плюхалась на крыши поездов и разъезжалась по им одним только ведомым маршрутам.

Большой интерес вызывали у пауков также и пьяные. Животные устраивали хоровод вокруг захмелевшего гуляки, горланили и кружили его, одобрительно кричали при каждом его падении. Любимым их развлечением было снять штаны с мертвецки пьяного и положить его, полуголого, спать на собственную одежду.

В газетах того времени писали об удивительных случаях мутации. Западная публика была, по-видимому, заинтригована и скандализирована.

Из Лох-Несса, наконец, вышло давно разыскиваемое чудовище с многочисленным потомством. Экзотическое семейство расположилось загорать на самом фешенебельном пляже, помяв и раскидав его легкие постройки, открыло солнцу свои бледные животы и принялось истерически хохотать и плакать. Записи их голосов, сделанные отважными журналистами, разошлись миллионными тиражами и завоевали дискотеки того времени. В жарких странах появились полупудовые жуки, летающие с воем и скоростью ракетных снарядов и разбивающие по своей глупости окна и глиняные стены. Неугомонные мальчишки разыскивали ползающих жуков, переворачивали их палками и избивали, ломая хитиновые ножки и надкрылья. На новой пище процветали крупные пернатые, волки, шакалы и другая неприхотливая лесная братия.

Вновь откуда-то появились исчезнувшие было могучие красные волки. Сообщалось, что ожидается миграция на север африканских слонов и буйволов, среди которых появились большие семьи волосатых животных с сильно развитыми бивнями, а также волосатых быков, напоминающих бизонов внешностью, но далеко не нравом – резвых, буйных и агрессивных.

Из Японии и Китая приходили сказочные сообщения, воскрешающие древний фольклор об огненной мыши – диковинном звере величиной с теленка, живущем в огне и горячих озерах кратеров, с температурой тела, по предположению восточных ученых, около восьмидесяти градусов и необыкновенно красивой красно-синей длинной шерстью, которую можно чистить огненной струей. Зверь этот обладал якобы необыкновенной подвижностью и был практически неуязвим для самых грозных представителей фауны этих стран.

Отечественные газеты давали осторожные комментарии этим событиям, подчеркивая недостоверный и преувеличенный характер большинства зарубежных сообщений. Ученые призывали осторожно и вдумчиво изучать отдельные факты. Полемические страницы «Литературной газеты» будоражили публику названиями «Взрыв природы», «Бунт животных», «Цивилизации придется потесниться». Картина необычных изменений природы сравнивалась с нашествием варваров на Рим. Все чаще стали появляться картины с изображением львов, отдыхающих между античными колоннами.

Несмотря на призывы к спокойствию и уверения печати в том, что ничего существенно нового не происходит, в нашей северной столице любой горожанин мог наблюдать необычные изменения. Откуда-то на улицах стали появляться большие стаи беспризорных животных, в основном собак, в обществе которых почему-то часто встречались и группы кошек, занимавших, видимо, определенное место в этих семьях. В стаях было много очень крупных особей, особенно поражали величиной коты. Стаи вели себя необычно. Несмотря на естественную осторожность беспризорных животных, в их поведении было что-то принципиально новое. Они зорко и осмысленно осматривали окружающих, двигались стремительно и напоминали хорошо организованный военный отряд, неожиданно появляющийся и так же быстро исчезающий. Вскоре выяснился и способ их существования – разбойные нападения на магазины, продовольственные базы и склады, как бы заранее подготовленные, дерзкие и молниеносные. Они, кстати, стали главными врагами голубей, о которых я вам писал. Отдыхали они в пригородах и на обширных пустырях районов новостроек. Обыватель спокойно относился к этим нашествиям, ощущая, видимо, свою безопасность. Бродяги не нападали на горожан. Бывали случаи, когда они останавливали и окружали одиночных прохожих, – это случалось, как правило, поздно ночью при жирном свете фонарей – обнюхивали и осматривали, без особого, впрочем, интереса, и, поочередно побрызгав на объект своего изучения, уходили. Если в стае были кошки, то последние проявляли меньше заинтересованности в обследовании подвернувшейся под руки – под лапы? – человеческой особи и предпочитали держаться в стороне. Поведение животных было настолько спокойным, что не вызывало страха и раздражения и лишь в некоторых случаях становилось причиной недолгого удивления с примесью легкого конфуза случайных свидетелей.

На палисадниках в отдельных частях города выросла удивительная трава с жесткими, как иглы дикобраза, стеблями. Трава росла буйно и беспокойно, вытесняя другие чахлые виды растительности, выдавливая вверх деревья, вспучивая и разрыхляя асфальт, протыкая покрышки автомобильных шин и парализуя транспорт во многих районах. На Лесном проспекте неожиданно сломалось пополам здание очень солидной конторы, образовав гигантские трещины, подрывающие деятельность важнейших служб, занятых противодействием и борьбой с утечкой информации. Перелом произошел вследствие поднятия центральной части фасада здания из-за вспучивания почвы под фундаментом. При вскрытии фундамента под ним было обнаружено семейство необычных, до метра в диаметре, очень прочных грибов. Грибницу уничтожить не удалось, и здание, готовое превратиться в руины, пришлось бросить. Какой-то человек под покровом ночи тайно откопал один гриб, в рюкзаке принес домой, отрезал кусок, пожарил его и, употребив с водочкой, нашел его вкус недурственным. По прошествии некоторого времени после потребления грибного продукта с этим человеком случились большие изменения. Он стал задумчив, медлителен, почти не реагировал на окружающих и впал в какую-то неподвижную окаменелость. Что бы ни спрашивали, от него не могли добиться никакого ответа, а если просили подписать какую-нибудь бумагу и всовывали ему в пальцы ручку, он столь медленно вел свою подпись, что дождаться окончания написания больше одной-двух букв никто не мог. На лице его застыло выражение постоянного одеревеневшего удивления. Когда подписанную бумагу и ручку убирали, он долго смотрел на свою руку, пытаясь сообразить, что же случилось и куда все это подевалось. Видимо, время для него с каждым днем шло все медленней и медленней, пока и вовсе не остановилось, окружающих он теперь совсем не замечал, и, наверное, ему суждено было увидеть далекие грядущие века, явив собой пример чрезвычайно поучительный и, возможно, даже полезный, если б им заинтересовались и взяли его под охрану отцы города и медицинские ведомства. Но это был столь мелкий эпизод на фоне всего происходящего, что им вообще никто не заинтересовался.

А изменения и новости поступали со всех сторон.

Какой-то гигантский вьюн обвил телевышку, и передачи прекратились. Бригада верхолазов, вознамерившихся очистить вышку от зловредного растения, была опутана щупальцами и съедена его хищными цветами. Вьюн развивался и превратил башню в гигантский зеленый кокон, башня рухнула, телестудия была ликвидирована, а штат упразднен.

По неизвестным причинам была прервана радиосвязь, а газеты с привычно убогими сообщениями стали приходить с большими перебоями. По дорогам вместе с машинами перемещались большие стада и стаи животных: антилопы, гепарды, собаки. Они двигались быстро, сосредоточенно и по-деловому. При заторах и на перекрестках обходили автомашины или, пользуясь своей маневренностью, перебирались через кузовы, кабины и капоты. Звери не трогали людей, но и не позволяли фамильярничать с собой. Их образ жизни и цели миграций оставались загадкой.

Нельзя сказать, что жизнь стала разрушаться. В эти годы были особенно хорошие урожаи овощей, фруктов, повысилось качество молочных, хлебных и других продуктов. В изобилии родился лен и хлопок. Уменьшилось только количество мяса. Животные покидали пастбища, уходили в глухие места, и собаки, возможно, помогали им в этом. Козлы-забойщики саботировали свою подлую деятельность на мясокомбинатах, и забой животных стал довольно проблемным.

Похоже было на то, что мать-природа развернула планомерную и обширную деятельность по пересмотру того, какие свои милости оставить человеку, какие – отобрать. Домашние животные по-прежнему сохраняли лояльность к своим хозяевам, но, судя по всему, год от года возрастало их критическое отношение к своим владельцам, и, видимо, у животных появилась своя, достаточно серьезная жизнь. Они собирались на молчаливые сходки, долго сидели и, возможно, о чем-то мысленно разговаривали, после чего расходились с большим удовлетворением от всего происшедшего. Дворовые собаки перестали лаять на прохожих и гоняться за машинами и мотоциклами.

Известен эпизод, случившийся в одном из черноморских городов и наблюдавшийся многими его жителями, отдыхавшими в это время на вечерних пляжах. Большая стая собак выплыла на гряду удаленных от берега скал, вблизи которых их поджидала группа дельфинов. Животные долго рассматривали друг друга. Собаки возбужденно повизгивали и слушали тихий свист дельфинов. Неизвестно, о чем они могли договариваться, однако в Черном море стали наблюдаться случаи, когда дельфины уводили плотные косяки рыбы прямо из-под носа рыбаков.

В течение недели проросли и зацвели шпалы вдоль всей линии Октябрьской железной дороги. Поезда остановились. Обсуждался вопрос, что легче – очистить бойкие шпалы, уже пустившие корни, или полностью их заменить. Были опасения, что будет, если то же произойдет и на других линиях. К счастью, многие необычные явления, проявившиеся в те годы, носили скорее локальный характер.

В морях, реках, в воздухе и на земле происходило что-то важное. Люди впервые почувствовали себя не самыми главными, не у дел, что-то очень серьезное решалось без их участия. Чистые и сильные духом собирались и уходили из городов и деревень. Никто не знал, какая судьба их ждет. Малодушные жили в привычном ритме, закрывали на все глаза и заглушали чувство обездоленности привычными способами.

В то время я жил как во сне. Мне часто казалось, что все это видения, миражи, и можно управлять ими по собственному желанию. Однажды, когда было особенно грустно, в ярко-голубом небе я увидел ослепительно белого лебедя. Он медленно плыл, взмахивая крыльями и перебирая четырьмя громадными пушистыми белыми львиными лапами; наблюдая его, я одновременно ощущал, что он – это я, и дух захватывало от высоты. Обычно близорукий, я будто бы прозрел, незамысловатые городские перспективы виделись с необычной ясностью и своей неестественной яркостью напоминали журнальные фотографии. Воздух словно выкачали, и штукатурка удаленных зданий различалась так же четко, как складки кожи на собственных руках.

Мимо прошел автобус, громыхнув на ухабе и выпустив желтое облако. На асфальте осел влажный ядовитый след от его выхлопа. Улицы были пусты. Город вымер, не было ни людей, ни животных, ни машин. Тишину нарушало только шуршание одинокого удаляющегося автобуса. Неподалеку от большой площади я встретил первого прохожего – калеку, бодро прыгающего на костылях. Меня поразило его лицо. Это было лицо знакомого, но изменившееся таким образом, что эти изменения невозможно было почувствовать, и в то же время определенно ощущалось, что это лицо другого человека. По спине пробежали мурашки – казалось, что кто-то чужой надел на себя маску лица знакомого мне человека. Я остановился перед калекой, намереваясь спросить, что с ним случилось и куда подевались его ноги. Тот, чувствуя мое замешательство, угрюмо осмотрел меня и, насмешливо бросив: «Что? На кого-то похож?», уверенно застучал костылями и двинулся дальше.

С площади доносился топот толпы. Все спешили куда-то с напряженными лицами. Дети, взрослые и старики… Наталкивались друг на друга, бежали в разных направлениях. Потоки людей наводнили всю площадь, и отдельные попавшие туда автомобили, брошенные своими хозяевами, помятые, с выбитыми стеклами, захлестываемые ползущими, бегущими, переползающими через них существами, теряющими уже человеческий облик, напоминали трупы больших животных, плавающие в пене и сутолоке морских волн. Люди с размаху налетали на стены, давили водосточные трубы, разбивали витрины и собственные носы и лбы, с плачем и стонами опускались на землю. Окна домов, выходящие на площадь, были открыты, у окон сидели люди, миролюбиво разглядывая и неторопливо обсуждая разворачивающиеся события.

Несколько человек подбежало ко мне.

Что уставился, наглец? Вынюхиваешь, хочешь подвести всех нас под монастырь? Я знаю его – он всегда лезет без очереди. Это, наверное, он вчера избивал старика… Что уставился – думаешь, тебя кто-нибудь боится? Он всегда нас преследует и шпионит за нами… Он соблазнил дочь моего соседа, ей всего шестнадцать лет, а он отказался жениться…

Они наступали, размахивали руками.

Ты из тех, кто всегда недоволен, тебе всегда всего мало, тебе подай и то, и это. А сам живешь припеваючи… за наш счет… Ему всех нужно обойти и пролезть первым. С этим человеком нужно быть поосторожней… Он не понимает, что мы его друзья и желаем ему добра, а если б он попал в другие руки, к тем, кто не знает, что такое человечность и порядочность… Да, с этими людьми нельзя иметь дело…

Дети, стоящие в толпе, смотрели на меня с любопытством, один подошел поближе, погладил меня по руке: «Не расстраивайся, дяденька, я знаю, что ты хороший», потом нагнулся, поднял кусок кирпича и свирепо бросил в меня, целя в голову. Камень врезался в стену и отскочил, больно ударив по ноге. Всю дорогу домой за мной кто-нибудь шел, как бы проверяя, не наделаю ли я каких-нибудь безобразий.

Я долго не мог уснуть, за окнами гудели разговоры, подходили и уходили группы людей и раздраженно обсуждали мое поведение, недовольно поглядывая в сторону моего дома. Когда кто-нибудь, особенно возбужденный, требовал, чтобы я вышел, что он хочет поговорить со мной, его удерживали, уговаривали: это-де совершенно бесполезно, и «он», то есть я, все равно ничего не поймет…

Что я чувствовал в это время? Я думал о том, что виноват перед ними всеми, и каждый из них лучше меня, но осуждают они меня не за то, в чем действительно моя вина, и осуждают несправедливо. У меня горела голова от стыда за себя и за них, билось сердце, отдаваясь стуком в ушах, и я не мог представить, как и когда кончится это мучение.

Мог ли я тогда предположить, что тучи рассеются и солнце заполнит всю мою жизнь? Я и сейчас не знаю, как это могло произойти, куда исчезли эти множащиеся цепи страданий и кто искупил вину мою и многих других. Но я знаю, что однажды наступило утро моего пробуждения, и я увидел… Увидел, что все стали свободны.

Простите за все, ваш Землянин.

* * *

И опять я утром иду по городу. Никого. На тротуары и мостовые нанесло песку… Отдельные дома стоят «по пояс» в барханах. Та же прозрачность воздуха. По пути к центру встречаются фыркающие и шуршащие машины, деловито и без помощи людей отрывающие полузасыпанные дома. Видимо, в этом городе уже мало кто живет. Несмотря на пустынность пейзажа, город не кажется заброшенным, на всем лежит печать чьей-то далекой заботы и любовной аккуратности. Улицы, полностью очищенные от песка, – есть и такие – блестят чистыми окнами и умытым асфальтом. Знаменитый собор Бартоломео Растрелли издали поражает завершенностью замысла: рядом с летящими куполами взвилась к небесам стремительная колокольня, постройку которой в свое время так и не удалось осуществить великому зодчему. Нашлись бережные руки, вложившие дерзкие мечты предков в современные конструктивы.

Лихо подкатил пустой, проветренный троллейбус, повез меня по новым мостам и проспектам, со свистом – через проезд под Невой, под летящим собором, мимо железнодорожных платформ – пригородных пересадок с метро на курортные поезда, мимо прежних раздумий, разговоров, мимо нового, того, что уже знал раньше и теперь уже не удивляющего. Знакомства с хмурыми, широкоплечими коротышками и пятиметровыми веселыми гигантами, одним движением руки легко переворачивающими тракторы и экскаваторы.

Все мои друзья за прошедшие сотни лет перекочевали на Черное и Средиземное моря; там теплее, там ласковое солнце и соленое море. На берегу моря они вспоминают свои прошлые жизни, очень давние, в рыбьих образах, на дне, среди водорослей, забытые жизни, постепенно растворившиеся в теплой лимфе планеты. Измученная земля, оставленная неблагодарным племенем людей, заросла дикими лесами; на перекрестках редких дорог теперь шатаются стада диких зверей, пьяных от сознания своей причастности к разумной жизни. В сохранившиеся крупные города приходят провинциальные газеты из звериных поселков «Волчий сын», «Медвежий угол», «Зубр»… Наивным письмом плетутся истории и легенды зарождающихся новейших культур и цивилизаций проснувшегося от спячки животного царства. Разгораются словесные бои, выясняющие правду – «нам нужна правда, одна только правда» – о возможности вегетарианства у хищников и безнравственности животноводства, о животно-ориентированном дизайне, о философиях леса, противостоящих человеческим философиям Востока и Запада. Природа проснулась, и человек снова занял в ней лишь некоторой важности место, не слишком маленькое, но и не особо выдающееся – ровно такое, какого он достоин на самом деле. Чувствую, что наша встреча состоится уже совсем скоро.

Любящий вас, ваш Землянин.

Опять о Невском

Чудные шестидесятые прошлого века, когда для огромной страны, казалось, начиналась новая жизнь. Почему казалось? – действительно начиналась. И для меня все только начиналось. 66-й год, мне – двадцать пять. Ах, Невский проспект, Невский проспект! Что влечет нас к тебе? Почему, придя домой и глядя в окно на яркое вечернее солнце, мы не находим себе места, не можем заняться привычными делами?… Мысли разбегаются, путаются, сердце стучит, нервно бегаем мы, шарим мысленным взором вокруг и не узнаем ни одной вещи, на которую он натыкается, пока вдруг… словно поняв какую-то истину, срываемся с места, модные брюки, рубашка в обтяжку, ловко сидящий пиджак – мчимся, скользим мягкими туфлями по шершавому асфальту – скорей, скорей, в сотый, тысячный раз увидеть гордый профиль и седые виски нашего Невского.

Неизменная молодость Невского, веселый шум Невского, калейдоскоп красок Невского.

Красавица Невского проспекта.

Затянутая в собственные стройные формы, погруженная в себя, ступает быстро и осторожно, оставляя огненный след, не глядя по сторонам, строгая сама к себе и непримиримая к окружающим – что может остановить ее, привлечь внимание, что кроме подвига? – да где там! Не до подвигов нынче.

Иной считает, что он сам по себе подвиг: я – художник, я – режиссер, я – полигон масскульта и всяческого поиска, я – извозчик цивилизации, я – необыкновенный человек – позвольте портрет нарисовать, позвольте о прекрасном поговорить, я раскован необыкновенно… вы не ругаетесь?.. не пьете?.. не ширяетесь?.. и переспать не хотите?.. – нет, нет, не смейтесь над ним, не ругайте этого «иного», боже упаси, он неплохой, добрый, хочет лучшего, он даже стеснительный, если разобраться. Ну, пусть он будет таким, какой есть – нелепый, претенциозный, будем любить его таким, у него еще столько впереди, а сейчас он счастлив на Невском проспекте, потому что ему двадцать пять.

Тот, кому двадцать пять от роду – разве может он не чувствовать себя счастливым на Невском? – так же, как его сверстники ранее, сто лет тому назад, – имеет ли он прекрасные усы, спускающиеся по нонешней моде к самому подбородку и придающие вид хотя и унылый, но достаточно зверский, чтобы прельстить современную профурсетку, определяющую уже только по этим усам характер прямой и суровый, привыкший защищать свою честь в сражениях у барной стойки, сочетающийся с городской «образованностью» и учтивостью, которые выражаются в глубоком понимании проблематики и особенностей супер-райфл, сабо и бит-музыки; или имеет счастье гордиться черной пушистой бородой, дающей владельцу ощущение спокойствия, достоинства и отражающей характер вдумчивый, интеллигентный, склонный к умственным занятиям и к умеренно-критическому отношению к материальной действительности, которое вполне позволительно для человека, получившего уже от общества свою толику материального и социального комфорта.

А пожилой человек – разве он не извлечет свою долю удовольствия, радости и удовлетворения от прогулки по Невскому проспекту? Разве не затрепещет его сердце при виде моложавой женщины, строгой и стройной по его представлению, одетой в английском стиле, столь близком вкусу его времени?

Разве не забудет он седины, и сердце его не забьется словно в юношеские годы и не защемит предчувствием чего-то неизвестного, волнующего и несбыточного? А когда вернется домой, разве не будет продолжать еще биться взволнованно и радостно его немолодое уже сердце, так, будто в его жизни уже что-то случилось, что-то произошло? – нет, нам достаточно одного только ощущения, одного только знания о том, что есть где-то нечто родное нам, близкое – незнакомое, но сразу узнаваемое, – чтобы это нечто надолго окрасило радостным мироощущением наши сероватые повседневности.

Так бурна и разнообразна жизнь на Невском, что наполняет нас до краев иллюзией собственной жизни только лишь при созерцании этого бурления на нашем старомодном центральном проспекте. А может, как раз наши чувства более полны именно при соприкосновении с жизнью, чем при вторжении в нее? – при нашей-то грубой походке, примитивных устремлениях и допотопном понимании природы вещей. Вы не замечали, как легко и непринужденно чувствуете себя, наблюдая обаяние молодости стайки щебечущих девчонок, прелесть и особое женское спокойствие молодых женщин – ваших соседок по дому, транспорту, магазину, любому другому делу, и как мгновенно эта легкость превращается в тяжелый труд для обоих незнакомых людей, вступивших в беседу, даже если это сделано по обоюдному желанию?

Не наша ли неосознанная мудрость толкает нас на Невский проспект, где ни к чему не стремясь, ничего ни о ком не зная, мы можем лишь созерцать да показывать, радоваться и радовать других, заражая ощущением собственной радости.

И вот ты выскочил из дому, у тебя час времени, прелестное солнце светит прямо тебе в сердце. На душе доброта и нежность, и губы шепчут ласковые слова: «радость моя, голубушка» – к кому они обращены? – и кажется, всё тебе отвечает, как будто в природе везде вокруг растворено это существо, единственное, которое не встретишь нигде и никогда, кроме как – везде и сегодня, и завтра; и так может быть каждый день, если сердце не устанет любить и жалеть, и так оно научится находить это всегда и во всем и во всех, «блаженно» сердце, нашедшее такие привычки, счастье и радость несет оно вокруг и крепнет само от этого счастья.

Скорей – на Невский проспект! Пройдут годы, и мы будем встречать завсегдатаев, старожилов Невского, а пока – вперед, вот они, случайные встречные, незнакомые наши братья и сестры, природа которых не знает правил и приличий, природа которых всегда свободна и каждого одевает в свои откровения, всех нас, таких разнообразных: бурных, карикатурно флегматичных, сумасшедших, волосатых, кривоногих, возвышенных, отталкивающе напыщенных, ароматных, чувственных… и влюбленных, влюбленных, влюбленных, влюбленных.

Ноги стройные и качающиеся как хоботы двух слонов, сама – цветущая как багряница, как иудино дерево; глянула бархатными очами, могучая богиня природы приподняла край своей драпировки… – и я, сжавшийся в маленький черный комочек, лечу, лечу в бездну, лечу с ужасом и восторгом…

Это я вечером на Невском. А что происходит утром?

К шестому часу утра, когда проспект еще почти пуст и окрашен в скромные, как бы робеющие утренние цвета, тишина самого сладкого, последнего часа сна города и его жителей позволит чуткому уху услышать сны тротуара, бредящего перипетиями топота пробежавшего по нему накануне людского стада: шарканье стоптанных и скривленных туфель догорающего последним жаром старого, изломанного, но вечно счастливого пьяницы, забулдыги, жителя грязных переулков, завсегдатая забегаловок, никогда не одинокого на выбранном поприще, столь неизменно популярном во все времена всех народов; услышать грузную поступь матроны, хозяйки одной из служб или канцелярий какой-нибудь заштатной конторы, держащей в постоянном трепете командировочных, посетителей и всякий служивый люд; нервно сбивающиеся шаги служащих, инженеров и техников, – коллежских асессоров, секретарей и титулярных советников шестидесятых годов прошлого столетия – нагруженных служебными трудностями и долгами, неуверенные шаги их жен, тоже служащих, перегруженных сверх того еще и авоськами, сумками, бельем и детьми, и бодрое постукивание каблучков на крепеньких ножках молодых особ, обремененных не сумками и детьми, а лишь увлекательными мыслями о собственной неотразимости и предстоящем успешном решении тех маленьких задач, которые представляются единственно интересными их молодости…

Всё, всё, всё – ни слова больше, утро рдеет и будит тротуар шумом нового дня, и вот они снова въяве: до девяти утра – потоки сонных и не отдохнувших служивых людей с ленинградскими бледными и помятыми лицами.

Научный институт новогоднего подарка

Восьмидесятые годы – штиль. Когда живешь счастливо, кажется, что вокруг ничего не происходит. Какое нам дело до событий в стране? Живем своей жизнью, дышим полной грудью. Работаю в Академии. Работа интересная. Молодость, иллюзии, чудные заблуждения о перспективах нашей страны, нашей науки, о собственных перспективах…

Работали много, но и отдыхать тоже умели.

Шутки… Наши шутки… Вышедшие из инженерной среды. Как они похожи на юмор сверстников из-за океана. Зачитываемся книгами: «Физики шутят», «Физики продолжают шутить», «Закон Паркера», «Закон Паркинсона». «Все, что должно испортиться, испортится обязательно». «Все, что не может сломаться, обязательно сломается». «Если тебе кажется, что у тебя все в порядке, – значит, ты чего-то не знаешь». «Если дела идут из рук вон плохо, не волнуйся – завтра будет еще хуже»… Смеялись, вспоминая прочитанное в книгах, написанных «за кордоном». «Обсуждение затрат на строительство синхрофазотрона, стоящего несколько десятков миллионов долларов, прошло очень быстро, все статьи расходов приняты без обсуждений и единогласно. Строительство навеса для велосипеда вызвало всеобщий интерес, многие статьи сметы вызвали критику и были пересмотрены. Выделение средств для бесплатных бутербродов персоналу вызвало шквал безжалостной критики, обсуждение заняло более часа». Очень похоже на нашу совковую жизнь. Дело, значит, не только в совке.

У нас появлялись собственные шуточные инженерные «законы».

«Получив срочное поручение, не спеши его исполнять, отложи в долгий ящик – через неделю необходимость в этой работе может отпасть». «Сложность цифровой аппаратуры определяется числом разработчиков и временем, выделенным для разработки, и не зависит от выполняемых ею функций». Несмотря на шуточный характер «законов», они часто подтверждались на практике. На праздники у нас, конечно, были застолья. Но главное – интересные, талантливые, веселые капустники. Все мы были актерами, певцами, танцорами, художниками, сочинителями…

«Ракета прилунилась, и мы весело запрыгали к зданию НИИНОВГОДПОДа, уютно расположившемуся в центре небольшого кратера. НИИНОВГОДПОД – это научно-исследовательский институт новогоднего подарка, играющий важную роль в древней лунной цивилизации Дедов Морозов. Изучение опыта этой цивилизации и являлось целью нашей командировки.

Известно, что Деды Морозы и Снегурочки в течение столетий толпами посещали Землю, спускаясь на летающих блюдцах. Правда, их перемещения мало кто видел, но это объясняется исключительно тем, что Деды Морозы со своими спутницами посещают Землю только лишь в Новогоднюю ночь, а в это время людям некогда глазеть по сторонам – у них, то есть у нас, свои заботы».

«По коридорам в клубах табачного дыма бродили молодые Деды – специалисты из комплексных групп. Их лица были мрачны. Впереди очередная авральная командировка на Землю. Только что они говорили с начальством о своем желании заняться исследовательской работой – увы, тщетно! Институт – прикладной, и выполнение плана по подаркоразносу куда важнее модных научных изысканий в области теории массового обслуживания».

Перефразируя текст из книги «Физики шутят» про университет в Милане, советские инженеры сочинили сообразный их собственной действительности документ:

«Население СССР – 270000000

В том числе:

Старше 65 лет – 54000000

Моложе 18 лет – 71000000

Неработающие женщины – 86000000

Остается для трудовой деятельности – 59000000

Студенты университетов – 1275000

Служащие различных учреждений – 27830000

Безработные, деятели политических партий и профсоюзов – 9380000

Военные – 4850000

Остается для трудовой деятельности – 15665000

Больные, сумасшедшие, бродяги, продавцы телевизоров, завсегдатаи ипподромов и казино – 7965000

Неграмотные, артисты, судьи и т. д. – 6820000

Отшельники, философы, фаталисты, жулики и т. д. – 650000

Остается для трудовой деятельности – 230000

Министры, депутаты, партработники, заключенные – 229998

Остаются для трудовой деятельности – 2

Кто эти двое? Я и ВЫ. Пусть эта трагическая действительность послужит для нас сигналом тревоги, вызовом нашему мужеству, источником новой энергии. Мы должны работать с максимальным напряжением сил, особенно ВЫ, потому что Я устал, выполняя свой долг перед страной в одиночку».

Занимаемся разработками перспективных промышленных сетей, которые должны стать основой будущих производственных систем. Советская империя борется, чтобы не отстать, чтобы двигаться вперед. Живем иллюзиями. Еще нам всем кажется: что-то можно сделать. Получается неважно. Нет современной микроэлектроники. Быстро растет отставание компьютерной техники. Нарастает ощущение растерянности. Но по инерции все еще пытаемся не останавливаться, пытаемся выйти из тупика. Доводилось встречаться с руководством Академии. До 86-го ее возглавлял физик, трижды Герой Соцтруда Анатолий Александров. Хотел посоветоваться с нами, молодыми учеными, по закупкам компьютеров. Начал так: «Вы, наверное, будете меня ругать, но я заказал компьютеры…» И дальше – каких и сколько. Мы будем его ругать… Фантастический человек. Беседовал с нами на равных. Чем крупнее масштаб личности человека, тем он проще и доступнее. Так же спокойно и доброжелательно держался с нами и любимец Академии, вице-президент Евгений Павлович Велихов. Запомнилось его высказывание: «…а подводный „город Солнца“ мы обязательно построим. Ресурсы нефти и газа арктического шельфа – основа топливно-энергетического комплекса России в XXI веке. И добывать эти ресурсы придется под вечными арктическими льдами. Это будут волшебные города на дне океана, где люди будут работать и жить в условиях цивилизации следующего столетия». Тогда не сложилось. Может быть, мы вернемся к этим идеям?

Штиль или затишье перед бурей? В обществе нарастало ощущение грядущих изменений. Первые перемены были странными и никого не вдохновляли. Новый генсек Горбачев начал с антиалкогольной кампании. «В шесть утра поёт петух, в восемь – Пугачёва. Магазин закрыт до двух, ключ – у Горбачёва». «„На недельку, до второго“, закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева – будем пить по-прежнему». На экран пустили «безалкогольный» боевик «Лимонадный Джо». Лигачёв: «Винотеку уничтожить, а „Массандру“ закрыть!». Уничтожены уникальные коллекционные сорта винограда. Например, сорт «эким-кара», компонент знаменитого вина «Чёрный доктор». В магазины выброшено огромное количество подпольного алкоголя. На это уходил весь сахар. С прилавков исчез сахар. Сахар стали продавать по карточкам. Водку тем более.

Другие меры административного характера – ускорение развития народного хозяйства, «борьба с нетрудовыми доходами», введение госприёмки, демонстрация борьбы с коррупцией.

В экономике узаконивается частное предпринимательство в форме кооперативов, совместных и малых предприятий. Часть населения (в основном молодежь и интеллигенция) охвачена эйфорией от долгожданных перемен и невиданной по советским меркам свободы. Деньги в огромной стране валялись под ногами. Появились очень богатые люди. Артем Тарасов – первый легальный миллионер. Руководители страны, партийные бонзы метались. Может, слишком отпустили? Предпринимались контрмеры, вводились ограничения рыночной экономики и демократии. Ничего не помогало, все расползалось. Исчезали продукты из магазинов. Инфляция. Карточки на многие виды продовольствия. Гиперинфляция. Полное вымывание некоторых видов товара. Рост внешнего долга. Проблемы со всем – вещи, продукты. Нас выручают папины льготы участника гражданской войны.

Специальный магазин для льготников. Здесь к празднику продаются заказы: икра, консервы, твердокопченая колбаса. Мебели в магазинах нет. Льготники могут купить мебель два раза в году в специальном мебельном магазине. Выбор – максимум два гарнитура. Да и то – не придешь просто купить. За несколько дней составляются списки, с вечера накануне дня продажи все приходят к магазину. Делают перекличку, дежурят всю ночь, зимой жгут костры для согрева. Потеряешь очередь – жди еще полгода. Я записываюсь, дежурю, покупаю по отцовской доверенности. Такие же проблемы у нас и с другими вещами. Спортивная куртка, велосипед. Так что и куртки, и велосипед покупаются как бы для папы. Папе – под девяносто, ему просто необходимы велосипед и спортивные куртки. Так же покупаем мы и наш первый автомобиль – «Жигули» 13-й модели.

Закончились десять лет моей лучшей, настоящей жизни. Когда, кроме неудобств советской империи, мы в полной мере использовали ее плюсы. Путешествовали за гроши. Тыкали пальцем в карту, садились на раздолбанный провинциальный автобус и ехали в какой-нибудь глухой поселок в горах Узбекистана, например. Приезжали, нас окружали красивые, загорелые, чумазые дети. «Откуда вы, откуда вы?» – кричали они и тянули к себе домой. Там нас встречали взрослые. Фотографировались с нами на память. Угощали чаем и сладостями. Полная свобода. Полная безопасность. Сейчас об этом можно только мечтать. Вспоминать и вздыхать. В конце восьмидесятых рухнула советская империя. Кончилась наша счастливая жизнь. На ученом совете мы сдавали нашу последнюю работу. Члены совета говорили, что институту нужны такие разработки. Что нет отечественных аналогов. Но и средств, необходимых для продолжения и внедрения подобных работ, уже не было. Через две недели наше направление закрыли, подразделение расформировали. Будем начинать новую жизнь. Вы да Я. В который раз?

Водопроводчик Паша

Ночью, когда самый поздний, самый неспокойный житель дома отдыха «Морской прибой» пробегает по освещенным морозным аллеям, движимый исключительно желанием поскорее добраться до своей теплой постели, смежив веки и уже перекинув на ту сторону сна оставшиеся позади переживания и радости, вот тогда-то осторожно выходят из своих неведомых убежищ настоящие хозяева этих холодных аллей и промерзших до костей деревьев. Иссиня-розовые. Их много, и движутся они в полной тишине. Берут озябшими руками огромные заснеженные гипсовые вазы, те мгновенно промерзают от их холодного прикосновения, становятся льдисто-прозрачными, и, разрезая ядовитую тишину, раздается первый хрустальный звон. Вазы вибрируют, волнами выбрасывают неземные звуки, и эти звуки быстро разлетаются по скользким, раскатанным аллеям. За первым ударом следует второй, потом холодный третий, и неторопливые звоны медленно достигают барабанных перепонок спящих, омертвело бесчувственных людей, возвещая о том, что Паша не уехал, он только временно исчез с горизонта, ушел в подполье и, тайно встретившись с друзьями, начинает очередную попойку.

Призыв джунглей

Стихи в прозе

Откуда этот голос? Что за страстный призыв джунглей?

Привычно властный, невыразимо тоскующий, подавляющий своей отчаянной безысходностью.

Я хочу быть негром с красивой каштановой кожей и безумно покатыми плечами. Как сверкают мои зубы, как легки мои сильные бедра! Без оглядки сливаюсь я в движении с лихорадочным плачем ритма, смотрите, как бурлит во мне жизнь!

Я – сама кровь, ртуть, горячая пульсирующая жила. Пусть текут по моим щекам слезы, слезы высохнут на углях моих щек. Пусть зябнет мое сердце, каштановый огонь моих плеч согреет его. Пусть кто-нибудь скажет, что я слаб и жалок, жалкий не может быть веселым…

Наденька

Грязно и заплевано. Молодой отец в традиционной позе гитариста, в глазах – слезы. Пьяные глаза направлены на двухлетнюю Наденьку. Наденька – на столе, неподалеку от отца. Толстощекая, бледная, грязно одетая.

По заказу дочери отец поет песни «Ах Надя, Наденька, мне за двугривенный в любую сторону твоей души» и о «голоде Ленингладе». Поет с надрывом, Наденька очень серьезно подпевает окончания строк. Дочь смотрит в глаза отца, внимательно слушает и, поймав знакомое слово взрослой песни, тотчас его повторяет. Сильно запаздывает и попадает своим тихим голоском в паузы, где не заглушается отцовским рокотом.

Она с пеленок слышит песни под гитару в семье и очень их любит. Родителям нравится, когда Наденька «подпевает» им – сосредоточенно и на одной ноте. Гостям тоже это нравится. Они не особенно орут и с умилением смотрят на папу с дочкой.

Паноптикум уродов

Каждое утро, просыпаясь, я попадаю в свой паноптикум уродов.

О, это прекрасный паноптикум прекрасных уродов. Устроен он идеально, организация его превосходна, подбор экспонатов великолепен, многообразие их бесконечно!

Ни в одном музее мира нельзя найти такое громадное количество таких безупречных и восхитительных уродов.

Здесь не встретишь ни одного экспоната, похожего на другого, – все разные и все уроды. Но их можно классифицировать. Система их демонстрации задумана блестяще и исполнена с большой выдумкой.

Урод здесь представляет собой высшую ценность. Служители музея, которых набирают из его же экспонатов, любят их больше самих себя и готовы, не задумываясь, отдать за них свою жизнь. Каждому из уродов в большей или меньшей степени присуще это качество.

Уродов не умерщвляют. Создатели и организаторы паноптикума справедливо решили, что эти экспонаты лучше сохраняются в жизни, чем в спирту. Наступает момент, когда они все-таки уходят из жизни, но оставляют при этом потомство не худшего качества.

Экспонаты демонстрируются в своей повседневности. Живут в собственном мире, наглухо отгороженном от других миров. Любят себе подобных и не осознают, кто они. Слово «урод» им известно. Этим словом они обозначают случайно попавшего сюда, не похожего на них человека.

Я родился и вырос в небольшом паноптикуме уродов. Привык к ним, усвоил их привычки, а они привыкли ко мне, хотя именно меня они и считают «уродом». В детстве я думал так же, а уродов принимал за нормальных людей. Мои родители никогда не думали об уродах иначе как о людях, а о себе – как об уродах. «Мы – уроды» – вот оправдание и призыв к бездействию во всех несчастьях, которые сваливались на нашу семью.

Выхожу из комнаты – встречаю коммунальных уродов, иду на улицу – пешеходных уродов и уродов-водителей, а также – руководителей пешеходов и водителей, прихожу на работу – уроды с высшим образованием, лидеры науки и производства.

У меня мало знакомых, которых я люблю, знакомых – не уродов. Те живут далеко, мне трудно с ними встречаться, именно поэтому у меня большинство приятелей – уроды.

Вообще ведь уроды – это тоже люди, с ними не соскучишься. Они – такие разные…

Утром я встаю, выхожу из дома и попадаю в свой паноптикум уродов.

Путь к социальному миру

Обстановка в стране посвежела. Ждали перемен. К власти пришли скромные, сильные люди. Нужен был какой-то решительный шаг, чтобы распутать сложные психологические отношения, сложившиеся между двумя миллионами жителей, каждый из которых не похож на другого и еще при этом развивается, изменяется, так что не поддается никакой фиксации в представлении соседей-современников.

В появившемся долгожданном приказе говорилось, что будут созданы специальные комиссии, которые в непосредственном общении с каждым жителем столицы будут распознавать главный его признак как индивида и отмечать им для облегчения общения со знакомыми и незнакомыми людьми.

В качестве системы индикации была избрана группа уже отобранных в специальном комитете масок, носить которые вменялось в обязанность всем, прошедшим проверку. Маски изображали наиболее сильные эмоции человека в гротескной форме, а для более тонкой идентификации и маркировки дополнительно использовались многочисленные маски животных.

Вся страна была взволнована предстоящими событиями и готовилась встретить их как величайший праздник. Жители забыли на время о своих проблемах, о своих комплексах неполноценности и целиком отдавались тихой радости или шумному ликованию. Незнакомые люди подходили друг к другу на улице и поверяли сокровенные мысли о психологических последствиях величайшего в истории человечества опыта. В городе говорили о группе ученых из проблемной лаборатории «Ксенон» при Академии наук, производящей эксперименты в этой проблемной области и подготовившей это, без сомнения, грандиозное мероприятие. Были созданы порайонные комиссии из наиболее достойных людей города, так как сил специалистов было явно недостаточно. Помещение было празднично украшено. По стенам стояли кадки с фикусами и горшочки с домашними цветами, которые принесли одинокие старушки, выращивающие стаи кошек и домашних собачек. В центре стоял стол, покрытый ярко-красной скатертью.

Первый ропот недовольства пробежал по голосовым связкам. Недобро заблестели глаза.

Птицы

Их было человек пять – веселые, высокие, стройные, с открытыми лицами. Держались непринужденно. Напоминали стайку крикливых птиц. Вытягивались на стройных расклешенных ногах, высоко поднимали клювы и размахивали острыми раскрашенными крыльями коротких пальто и курток. Из-под расстегнутых рубашек через кожу шеи просвечивала розоватым аорта, набитая здоровой кровью молодых людей, не отягощенных раздумьями и сомнениями. Здоровая наследственность этих молодых людей торжествовала над привычными скудными радостями городской жизни их родственников и соседей и бросала необдуманный вызов установившемуся миропорядку и общепринятым представлениям о морали.

Так и не узнав ничего о человеческой склонности к размышлениям, без устали носились они по пустым комнатам своего душевного мира, радуясь отсутствию старого хлама, мебели, принципов и воспоминаний. Подбадривая себя дикими воплями и выходками, они упивались полной безнаказанностью, необременительной дружбой и давали выход своим агрессивным инстинктам.

Content

Саша Кругосветов
Послания из прошлого

Литература первой свежести

Послания из прошлого

Послания из прошлого

Опять о Невском

Научный институт новогоднего подарка

Водопроводчик Паша

Призыв джунглей Стихи в прозе

Наденька

Паноптикум уродов

Путь к социальному миру

Птицы