Щелоков А. А. Переворот: Повести

(Серия «Черная кошка »)

Переворот Повесть

Весна. Свежая зелень лесов. Утренние туманы над тихой рекой. Звенящие табуны комаров. И соловьиное пение — праздник птичьей любви.

Биолог Валерий Синицын выбрал позицию в пойме Истры. Сюда он приехал засветло. Прилег на траву, осторожно подполз к зарослям тальника и ольхи. Стараясь не шелохнуть листву, подсунул магнитофон к корневищу разлапистого куста. Сделав это, стал отползать, разматывая за собой тонкий провод управления.

Удалившись от куста метров на десять, Синицын встал, отряхнул колени и, чуть сгибаясь, двинулся к берегу. Спрыгнул с небольшого обрывчика на прибрежный песок, облегченно вздохнул. Подготовка охоты за соловьиной песней прошла удачно. Теперь оставалось дождаться сумерек, чтобы записать певуна.

Присев на раскладной стульчик, Синицын отщелкнул замок-«молнию» вместительной спортивной сумки, достал белую пластмассовую коробочку, в которой лежали бутерброды, и принялся есть. Жевал медленно, с чувством, толком и расстановкой, наслаждаясь на свежем воздухе духмяным пшеничным хлебом и вареной колбасой, в меру приправленной чесночком.

Медленно темнело. Стих ветерок, и откуда-то сразу появились комары. Они гнусно зудели над ухом, не обращая внимания на прицельные шлепки ладонью, садились на лоб, щеки, на шею. Чертыхнувшись несколько раз, Синицын достал из сумки накомарник и надел его на голову.

За леском, который гребенкой чернел вдали, поднималась ранняя луна — бледный серпик, с острым нижним рожком, на который можно было повесить ведро с водой — к хорошей погоде.

Дожевывая хлеб, Синицын вдруг замер. В кустах, где он установил магнитофон, пробуя голос, щелкнул соловей. Должно быть, остался собой доволен, на мгновенье умолк и начал песню с начала. Над тишиной реки и полей разнесся громкий ликующий перелив: «фьюить, трр-юп-юп-трр, фить-фить, трр…»

* * *

Два черных «мерседеса» на сумасшедшей скорости по «зеленой улице», открытой постами автоинспекции, — и какой государственный деятель не любит быстрой езды на казенной машине? — пронеслись по Кутузовскому проспекту. В районе станции «Кунцево» свернули на Рублевское шоссе и вылетели по нему за городскую черту. Промчавшись через поселок Жу-ковку, машины свернули на север в сторону Ильинского, миновали высокий красивый мост через реку Москву и покатили в сторону Петрова-Дальнего. Прокатив мимо глухих зеленых заборов барских дач, машины оказались в долине Истры, хорошо просматриваемой во все стороны. Взяв чуть вправо от асфальтовой ленты, один из «мерседесов» съехал на обочину и остановился. Второй автомобиль проехал дальше и исчез в темноте.

Хлопнули дверцы, и из первого «мерседеса» вышли двое. Один — высокий, плечистый, в черном плаще с теплой подстежкой и без головного убора. Второй ростом пониже, в синей синтетической куртке, в черном берете, сдвинутом на глаза. Худое нервное лицо, делавшее его похожим на хитрого лиса, в синеве сумерек казалось мрачно-суровым.

Оба неторопливо спустились в пойму и, не сговариваясь, остановились возле кустов. Высокий молчал, предоставив право начать беседу лисьелицему, и тот ее начал:

— Разговор длительный, генерал. Если вы к нему не готовы, вернемся к машине и уедем. Но, если начнем его…

— Простите, депутат, всего один вопрос.

— Какой?

— Кто надоумил вас обратиться ко мне с просьбой о встрече?

— Я…

— Не надо, не объясняйте. Я просил назвать фамилию, вы этого не хотите. Значит, нам лучше расстаться. И, знаете ли, хотя это неприличная просьба, забудьте на всякий случай мой адрес. Договорились?

— Минутку, генерал. Я изложу обстоятельства. Как теперь модно говорить, дам информацию к размышлению.

Любопытно, чего я, по вашему мнению, не знаю сам.

— Прежде всего скажу, что встретиться с вами посоветовал генерал Дронов.

— Так, дальше.

— Вас испугало мое желание побеседовать с вами?

— Я не боюсь разговоров.

— Генерал, речь идет не о том: «боюсь», «не боюсь». Зачастую в жизни случаются обстоятельства, когда открываешь какую-то дверь, заведомо зная, что через нее назад выхода нет…

— Вы словно меня пугаете.

— Помилуй Бог! — лисьелицый поднял обе ладони на уровень груди, будто прикрывался щитом. — Мы знаем вашу смелость, генерал. Между прочим, именно это качество и заставило нас обратиться к вам.

— Я еще человек прямой, — сказал генерал, не отвергая комплимента своей смелости. — К чему ходить вокруг да около. Давайте, как говорят, кидайте кости на стол.

— Прежде чем я их кину, вы должны дать слово офицера, что разговор при любом исходе останется между нами.

— Можно ли верить слову, даже если оно офицерское? — в голосе генерала прозвучала насмешка. — В наш-то продажный век?

— Вашему — можно.

— Спасибо, я его даю.

— Генерал, — лисьелицый произнес фразу холодно, с ноткой угрозы. — Вы сделали выбор сами.

— Говорите.

— В стране пора наводить порядок. Для этого нужен диктатор. Умный, влиятельный и сильный человек. Лучше всего генерал. Мы решили обратиться к вам.

— Кто «мы»? Я хочу знать точно. Если «мы» — это труженики артели «Красный инвалид» — одно. Если…

— Я понял. Мы — это группа трезвомыслящих и влиятельных политиков, промышленников и банкиров.

— Группа — это уже несколько человек. Сколько из них посвящено в наш разговор?

— Знают трое — знает свинья. Вы это имеете в виду?

— Точно.

— Тогда двое — вы и я.

— Охрана?

— О том, кто вы, в известность она не поставлена. Я провожу десятки закрытых встреч, и утечек информации о них еще не было.

— Хорошо. Объясните, что позволяет думать, о необходимости переворота?

— Вы это знаете сами.

— Может быть, но хочу услышать ваше мнение.

— Все просто, генерал. Президент страны не оправдывает надежд. Он непредсказуем, импульсивен, делает одну глупость за другой. Авторитет России упал. Армия развалена. Экономика умирает. Такого правителя пора срочно менять.

— До выборов очень недолго. Я уверен, на второй срок президента не выберут.

— Выборов скорее всего не будет. Окружение президента готовит собственный переворот. Делается все, чтобы спровоцировать общество ца волнения, ввести чрезвычайное положение, разогнать выборную власть и установить диктатуру. Мы обязаны это предотвратить.

— Диктатура против диктатуры, не круто ли?

— Нет. Это единственный способ спасти страну от окончательного экономического и политического развала.

— Еще вопрос. Совершенно очевидно, что для осуществления планов, о которых вы говорите, одного генерала и группы влиятельных лиц крайне мало. Чем вы располагаете еще?

— Зачем сразу о деталях?

— Простите, депутат. Я привык знать расстановку сил и лишь потом принимать решение. Давайте играть в открытую. Темнить принято с противником. Нет правды — нет доверия.

— Вы правы, генерал. Спрашивайте.

— Что дает вам уверенность в моей полезности для дела? Армия, которой я командую, стоит за две тысячи километров от столицы. Вам скорее надо искать генерала, который постоянно находится в двух шагах от президентского кресла. Какой смысл делать ставку на меня?

Депутат засмеялся.

— Вы играете в шахматы? Есть такое понятие — проходная пешка. В наших глазах — вы проходной генерал. С блестящей карьерой.

— Без меня меня жените?

— Вы холостой? Тогда можем и это, если попросите. Невесту найдем — будьте уверены! А пока ждем назначения, ради которого вас сюда вызвали. Главное — не отказывайтесь от него.

— Вопрос о средствах массовой информации. У вас есть выходы на них?

— Да.

— Телевидение?

— Это в первую очередь. В силу обстоятельств мы вынуждены… Скажем так, вынуждены жертвовать деньги, и немалые, некоторым сотрудникам и даже программам. Вы понимаете, что благотворительность в таких делах позволяет надеяться на понимание телевидением наших проблем?

— Вы их купили?

— Фу! — депутат не скрыл недовольства. — Убежденность не покупается, но оплачиваться должна. Если вы заметили, ваше появление на экранах стало регулярным. Думаете, из одного интереса к неординарному генералу?

— Теперь не думаю. Вы их все же купили.

Депутат засмеялся.

— Знаменитая генеральская прямота? Так? Ответ такой же честный: да, черт возьми! Мы их купили. С потрохами, с мозгами. Хотите иначе: с умными головами и злыми языками, больше того, со всей аппаратурой. Короче — они наши.

— Газеты?

— Здесь картина пестрее. Газетный мир необъятен. Но мы тоже надеемся на те, которые хлебают из нашей кормушки.

— Какие же?

— Вас интересуют названия? Пожалуйста. «Московские вести», «Нынче», «Новости». Этого хватит?

— Серьезно, — сказал генерал.

— Иначе не играем, — подтвердил депутат не без дозы самолюбования.

— Как учтено наличие у президента секретных служб?

— В них есть наши люди.

— Каким образом уберут президента? Он уйдет сам, его арестуют или убьют?

— Вас это не должно беспокоить, генерал. Во всяком случае, вам его убивать не придется. Ваша задача — без промедления занять его место.

— С целью?

— Цель одна: навести в стране порядок. Генеральской рукой. Не дать развалиться государству, рухнуть экономике. Пресечь преступность.

— Какие силы будут противостоять перевороту?

— Опасней всего служба охраны президента, правительство и аппарат Кремля. Все они прекрасно понимают, что не только потеряют теплые кресла, но и понесут ответственность за злоупотребления и пролитую кровь. Эти силы будут бороться за сохранение власти яростно и беспощадно.

— Думаю, с этими можно сладить. Короче, я готов рискнуть.

— Только-то? Нас это мало устроит. Рисковать можно, если проигрыш грозит только потерей денег. А у нас на кону не последний рубль, а наши головы.

— Давайте поправлюсь и скажу: я готов.

— Отлично, генерал. В таком случае мне поручено вручить вам кредитную карточку на три миллиона долларов.

Генерал засмеялся.

— Депутат, вы слыхали анекдот об одесском портном? Он однажды сказал приятелям: «Был бы я русский царь, то жил бы лучше царя». — «Как так?» — «Очень просто. Я бы имел деньги как царь, но еще бы немного шил». Так вот, вы предлагаете мне державу и к ней шитье…

— Не то, генерал, не то… Мы решили…

— Давайте договоримся еще об одном. Решения, касающиеся меня, принимать буду сам.

— Конечно, конечно.

— Тогда так. Я считаю, что нынешнее правительство — шайка уголовников. Их надо убирать. Ваше предложение принято. Без кредитной карточки.

Генерал протянул руку.

Депутат ее пожал.

* * *

Синицын видел, как на дороге остановилась машина, как погасли фары и двое мужиков спустились к кустам. Потревоженный соловей сбился с мелодии, булькнул несколько раз свое «фьють-фьють» и замолк рассерженно. Возникло злое желание встать, подойти поближе и пугануть мужиков отнюдь не по-соловьиному, но предусмотрительная осторожность взяла верх. Черт знает, кто в нынешние лихие времена мог забраться в столь глухое место на тайное тол-ковище. Подойдешь, того и гляди нарвешься на нож или на пулю. Тем, кто сегодня раскатывает на «мерседесах», зарезать или застрелить постороннего проще, чем обмочить два пальца. Лучше уж не связываться и ждать. Конечно, охота за песней испорчена, но не портить же из-за этого жизнь.

И все же, вопреки мудрой предусмотрительности, биолог Синицын свою жизнь испортил.

* * *

Окончив разговор, двое вернулись к машине.

— Едем! — приказал депутат водителю.

Тот взял микрофон.

— «Сова», «Сова», мы тронулись, — сообщил он машине сопровождения, — вы задержитесь. Приглядитесь вокруг.

— «Орел», вас понял, — ответил ему высокий голос с «р», перекатывавшимся, словно камень по другим камням.

Предосторожность оказалась не лишней. В прибор ночного видения удалось разглядеть человека, который почти следом за уехавшей машиной вышел из кустов. Он тяжело волок большую сумку спортивного типа.

— Возьмем? — спросил один из охранников старшего.

— Нет, — ответил тот твердо. — Сперва приглядимся. Может, он не один.

Синицын добрался до своего «жигуля», оставленного за поворотом на лесной дороге, запустил двигатель и, ругаясь на чем свет стоит на тех, кто сорвал ему охоту, двинулся в город.

Черный «мерседес», не зажигая фар, мрачной тенью потянулся за ним.

Минут через сорок Синицын подъехал к пятиэтажке в Мневниках. Загнал машину в железный гараж, включил сигнализацию, проверил, хорошо ли закрыл дверь, и вошел в дом. Проходя под аркой, заметил, как во двор въехала шикарная иномарка, скорее всего «мерседес». Различать зарубежные машины по силуэтам Синицын еще не научился.

Проехав внутрь двора, машина остановилась у детской площадки и погасила фары. Синицын сразу обратил на нее внимание, потому что у домов, где жили работяги с соседнего завода, такие шикарные иномарки появлялись редко. Впрочем, ничем другим, кроме новизны и дороговизны, «мерседес» внимания Синицына не привлек. Он взбежал на третий этаж, открыл дверь и, помахивая тяжеленной сумкой, ввалился в квартиру. После неудачной охоты хотелось спать, и он завалился в постель.

Утром надо было ехать в институт. Побрившись и наскоро перекусив, Синицын прошел к гаражу, открыл ворота и выгнал машину наружу. Не выключая двигатель, вылез наружу и пошел закрывать ворота сарая. Как уже нередко бывало, левая створка просела в петлях и закрывалась трудно. Войдя в гараж, Синицын взял ломик-«фомку», стоявший в углу, подсунул его под створку ворот, чтобы приподнять ее.

Именно в этот момент за воротами тяжело ухнул раскатистый взрыв. Створку захлопнуло с такой силой, что Синицын с ломом в руке отлетел к верстаку, больно проехав задницей по деревянному настилу. По металлу — воротам и крыше гаража — забарабанили летевшие во все стороны и падавшие с высоты осколки.

Поднявшись с пола и по привычке отряхнув брюки, Синицын выглянул наружу. Там, где только что стоял «жигуль», теперь лежал его закопченный, безобразно развороченный остов. Дымное желтое пламя дожирало металл, смоченный горючим. Густо чадили горевшие шины.

Интуиция человека бывает порой удивительно точной. В последнее время машины в городе взрывались часто. Обычно взлетали в воздух нечистые на руку коммерсанты, враждующие между собой криминальные авторитеты, отказавшиеся платить мзду рэкетирам предприниматели. Ни к одной из этих категорий Синицын отнести себя не мог, тем не менее он сразу понял: убить собирались именно его. Четко работавший мозг ученого подсказал: все это таинственным образом связано со вчерашним случаем в пойме Истры.

Словно подтверждая его догадку, из двора медленно выехал зловещий, лоснившийся черной эмалью «мерседес», который впервые Синицын увидел вчера ночью.

Озаренный внезапной догадкой, Синицын быстро запер гараж на висячий замок и бросился в дом. Из окон и с лоджий на него смотрели потревоженные взрывом люди. Звонить в милицию Синицын не стал. Он схватил магнитофон и включил его.

Глухую тишину комнаты разбила заливистая трель: «фью-ить, трр-юп-юп…» И вдруг, заглушая пение соловья, сильный мужской голос сказал:

— Разговор длительный, генерал…

Слушая беседу, Синицын все больше испытывал чувство страха. Он даже вздрогнул и оглянулся: не слышит ли кто еще, когда магнитофон выдал слова: «Для этого нужен диктатор».

Было ясно: он случайно прикоснулся к тайне и это не прошло мимо внимания тех, кто ее охранял. А тайна такая, что стоит жизни.

Магнитофонная запись окончилась. Теперь было слышна только шипение пустой ленты, а Синицын все сидел, бессильно свесив руки вдоль тела, и скорбно думал: «Вот и отпели для меня соловьи». Фраза была явно чужая, где-то когда-то прочитанная, но он ощущал ее как свою, выстраданную, пережитую.

Нужно было искать помощь и поддержку, но где и у кого? Внезапная мысль сразу принесла облегчение. Надо звонить Жоре Климову. Они вместе учились в школе, не прерывали дружбы, хотя занимались разными делами: Синицын — наукой, Климов служил в ОМОНе.

Звонок оказался удачным: Климов был дома и снял трубку сам.

— Жора, привет! — сказал Синицын. — Ты не на службе? Мне повезло.

— А мне нет, — сообщил Климов унылым голосом. — Царапнуло тут меня при последнем выезде. В руку. Сижу дома. Лечусь.

— Я к тебе приеду?

— Валяй, Валер, буду рад.

В Отрадное, где жил Климов, Синицын добрался без приключений. Ехал, все время оглядывался: нет ли хвоста. Ничего подозрительного не заметил. По дороге не вынимал руки из кармана — сжимал кассету.

Климов встретил его у двери. Правой рукой он поддерживал левую, перевязанную бинтами.

— Ты весь какой-то взъерошенный, профессор, — сказал Климов. — Что случилось?

— Сейчас узнаешь.

Они прошли в комнату.

— Дай магнитофон.

Вставив кассету в приемник, Синицын нажал клавишу.

— Слушай.

Комнату заполнили радостные захлебывающиеся звуки соловьиного пения: «юп-юп-еп-еп!»

Климов вскинул брови и улыбнулся:

— Разыгрываешь?

— Ты слушай, слушай.

И снова, заглушая пение соловья, громкий голос произнес фразу, уже знакомую Синицыну:

— Разговор доверительный, генерал. Если вы к нему не готовы, вернемся к машине и уедем…

Они прослушали пленку до конца. Климов за время, пока работал магнитофон, несколько раз вставал, прохаживался по комнате, снова садился. Тер рукой шею, морщился, словно в квартире воняло чем-то нехорошим. Когда запись окончилась, он посмотрел на Синицына в упор.

— Надеюсь, это не все?

— Еще бы.

Синицын рассказал о черном «мерседесе», о взрыве, который уничтожил его машину, о воротах сарая, спасших ему жизнь…

— Ну, профессор, скажу прямо: влип ты в дерьмовое дело.

— Может, пойти с ним в милицию?

— Лучшего не придумал?

— Нет. Или на Лубянку? В федеральную контрразведку?

— Ты даешь, Валера! — Климов хотел ткнуть его кулаком в плечо, но тут же опустил руку и сморщился. На резкое движение рана отозвалась мучительной болью. Климов сдержал стон, стискивая зубы.

— Мати мити их всех разом!

Отдышавшись, уже спокойно, без резких движений, заключил:

— Какая милиция? Какая Лубянка? Милый мой, это все одна лавочка! Куда ни сунешься — одна беда. По такому случаю белоруссы говорят так: хоть сову об пень, хоть пень об сову — все равно сове больно.

Он встал.

— Погоди, сейчас соберу на стол. Все равно дет у тебя издох, так что посидим, поговорим. Гости у меня не часто. Да и пока жена уехала к теще…

Вскоре на столе появилась бутылка «Столичной», закуска домашнего приготовления: соленые огурчики прошлогоднего засола, патиссоны, колбаска, неизменный хлеб — белый и черный.

Они сели за стол. Выпили по первой рюмке молча. Без тостов и слов, только чокнулись, услаждая слух тонким звоном стекла.

— Так почему ты не советуешь искать помощи у органов? — спросил Синицын, отойдя от переживаний первого глотка.

— Потому, Валер, что ты плохо разбираешься в колбасных обрезках.

— Тогда просвети неученого. — Синицын не скрыл обиды.

— Ты в бутылку не лезь, — успокоил его Климов. — Я не собираюсь тебя учить, как отличить воробья от галки. Не сомневаюсь, в этом дашь сто очков вперед. А вот в государственных переворотах ты, мой дорогой профессор, как теленок на льду: копыта врозь и пузом о землю.

— Я серьезно: просвети.

— В любом заговоре, если его организуют не студенты, должны принять участие военные, и не солдатики, а генералы. Это раз. Должны быть люди из органов безопасности. Не обойдешься без политиков, близких к нынешней власти. И, наконец, нужны те, кто обладает деньгами. Не нашими с тобой, Валера, а миллиончиками. Долларов.

— Что из этого вытекает?

— Очень многое. Ты несешь сообщение на Лубянку. Там его фиксирует старательный клерк и пускает к начальству бюрократическим путем — снизу вверх. На какой-то ступеньке, может, даже на самой верхней, сидит человек, причастный к этому заговору. Как он поступит с твоей информацией? Не знаю. А вот что будет с тобой, даже гадать не надо.

— А если передать в охрану президента?

— Ты считаешь, там только и думают о том, как сберечь пупок нашего Медведя?

— Почему пупок?

— Потому что в нашем президенте ничего лучшего нет — ни его голова, ни мозги пупка не стоят. Вот и не уверен, что и в охране нет причастных к заговору. Медведь не вечен, уйдет, свалится — всю его челядь сметут с арены сраной метлой. А никому из них уходить не хочется.

— Ты так говоришь, словно вхож в эти кухни.

— Я знаю одно — страсть к власти нисколько не слабее секса. Почему? А все очень просто, — Климов налил водку, но уже не в рюмку, а в фужер, взял его за тонкую ножку (сожми пальцами посильнее — разом хрустнет), приподнял, посмотрел на просвет, выпил со вкусом, плотоядно крякнул и на миг блаженно прижмурился. — Ты думаешь, когда от мужика уходит жена или любовница, он страдает от любви? Как бы не так, профессор. Всему виной уязвленное мужское самолюбие: меня, такого сильного, умного, крепкого, красивого, такого/ лихого в постели, она вдруг променяла на сморчка в очках] которого я могу одной левой… Кто знает, может быть, он бы эту бабу через месяц бросил, и она уже догадывалась об этом и ушла сама, чтобы не терпеть унижения, но в его глазах это ничего не меняет. Он страдает, он полон желания мести…

— Жора, — сказал Синицын и наполнил фужер клюквенным морсом. — Ты ушел от темы. Мужики, бабы — это отно-| шения ниже пояса. Вернись к политике.

— Я и говорю о политике. Любой, кто оказывается у власти, вступает в сексуальные отношения с обществом — насилует его, ставит то в одну, то в другую позу, валит на спину, переворачивает на живот. При этом верит, что народу нравится, когда его насилуют, катают со спины на брюхо, зажимают в углы и тискают… А теперь, Валера, давай лучше выпьем. Разбередил ты мне душу вопросами.

Климов взял бутылку «Столичной» и стал наполнять рюмки. Он сидел за столом массивный, уверенный в правильности своих суждений, но Синицын угадывал невысказанную тоску в его глубоких голубых глазах.

Они чокнулись, выпили. Огурчики на закусь Синицыну нравились. Подсобное хозяйство у Климовых велось на хорошем уровне и в обществе развитой торговли иностранными сладостями не позволяло русской семье сгинуть от бескормицы.

— Ты все же закончи: почему вчерашние демократы сегодня возжелали диктатуры?

— Потому, профессор, что люди — не стая пернатых. Это в твоем хозяйстве орел жрет мясо и не станет клевать пшенной каши. Или наоборот: воробей, ищущий червяка, не станет когтить барана. Люди потому и люди, что живут не по убеждениям, а по обстоятельствам. Медведь тоже начинал демократом. Теперь сам мечтает о диктатуре.

— Почему?

— Потому, что насилуемым при диктатуре запрещено орать. Демократия пусть самая поганенькая, вроде нашей воровской вольницы, дает возможность прессе пищать: «Насилуют!» Медведю это уже не нравится. Сегодня у него на подозрении все. Его ближайшие друзья, соратники, помощники, даже челядь — от повара до говночиста. Одни могут питать надежды в какой-то момент воткнуть шефу нож в спину, чтобы самим занять его место. Челядь способна переметнуть-ся на чужую сторону. И не с пустыми руками. Потому служба безопасности следит за всеми, даже самыми-самыми. Если то бывает выгодно, подкидывает компромат на того или иного соратника.

— Это же пауки в банке! — воскликнул Синицын.

— Ты что, раньше не догадывался? Я тебе сейчас расскажу, как завоевывается доверие вождей, ты ахнешь. В сорок первом году, в самый разгар войны, когда немцы стояли под Москвой, ребята из ведомства Берии отобрали двух солдат-зенитчиков. Их батарея стояла на крыше правительственного дома рядом с кинотеатром «Ударник». Естественно, для особого задания комиссар батареи назначил самых лучших, самых надежных. Их увезли на Лубянку. Там объяснили задачу: надо проверить бдительность охраны Кремля. Будете под видом военного патруля слоняться по Красной площади. У вас винтовки и холостые патроны. Обстреляйте первую же машину, которая выедет из ворот на площадь. Что могли ответить красноармейцы? Угадал: сунули копыто под козырь и рявкнули: «Есть!» В тот же день охрану Кремля предупредили: «Возможен террористический акт. С бандитами не церемониться. Живыми не брать!» Дальше пошло как по нотам. Из Спасских ворот выехала машина Микояна. Исполнительные зенитчики шмальнули по ней из двух винторезов. Из ворот вылетел усиленный отряд автоматчиков. Открыли огонь на поражение. Загнали «террористов» в Лобное место и закидали гранатами…

— Жуть, — сказал Синицын. — И для чего все это делалось?

— Как для чего? В тот же день товарищ Берия доложил лично товарищу Сталину, что на его товарища Микояна напали террористы. Но служба охраны товарища Сталина действовала решительно и жестко. «Харашо, Лаврэнтий, — верняком сказал отец народов. — И впрэдь крэпи бдытелност на порученном тэбэ участке. Я думаю, целились в Микояна, хотели попасть в мэня. Верно?» Щедрой рукой отличившимся вождь отсыпал награды — ордена и медали. Ты думаешь, профессор, сегодня служба охраны президента не способна на такое?

— Слушай, Жора, а если заговор…

— Кончай. Ты задаешь мне вопросы так, будто я только и занимаюсь, что расследую заговоры. На это есть другие. Мое дело — подставляться под пули.

— Но ты же ОМОН…

Климов засмеялся.

— Знаешь, как моя теща Ирина Тимофеевна говорит об, этом? «Ой, Егор, Спаситель завещал нам служить господу, а, не Мамону. А ты-то, ты!»

Теперь засмеялся Синицын.

— Лыбишься? — спросил Климов. — Ну-ну. А я Мамоне служу из нужды. После того, как вышибли из армии по сокращению, торгую жизнью, потому что делать иного не умею.

— Может, я выскажу банальную мысль, но вы делаете большое дело. Кто еще защитит общество от бандитов?

— Не надо так однозначно, Валера. Вот мне прострелили клешню. Метили в сердце, попали в руку. Ты скажешь: зато ликвидирована банда. Верно, но для чего? Скорее всего для того, чтобы освободить место другим, более опасным бандитам. И я не уверен, что это не позволило моему начальству сорвать солидный куш:

— Как же так?! — Синицын не скрыл растерянности. — Куда же смотрят наши…

— Брось, профессор. Туда и смотрят. Ты слыхал, кто такой Резо Шарадзенишвили? Верно, предприниматель, миллионер, меценат, друг милиции. Отсидел восемь лет. Стал преступным авторитетом. Это знают все, тем не менее его в коридорах нашего управления можно встретить чаще, чем меня.

— И не могут взять?

— Могут, но не возьмут. До тех пор, пока его не подставит кто-то другой, более богатый и способный дать на лапу больше, чем дает Резо.

— Выходит, это правда, что власть у нас криминальная?

— Что мне делать?! Нанесло этого чертова соловья на твою голову!

— Я-то при чем?

— При том! Черт дернул птичек слушать! Я узнал один голос. Второй мне не знаком. Но и того одного достаточно, чтобы любому, кто подслушал беседу, повернуть башку на сто восемьдесят градусов.

— А чей голос ты узнал?

— Иди ты знаешь куда? Меньше знать будешь, дольше проживешь. Хотя петлю на тебя уже свили, это точно. Влип ты, профессор, крепко.

— Что теперь делать?

— Залезь в нору. Забейся в угол и сиди там тихо.

— Где я такую нору найду?

— Уезжай в Сибирь. В экспедицию или еще куда…

— Исключено. Мне что, квартиру продать и билет купить?

Климов задумался.

— Хорошо, я тебя спрячу. Уедешь ко мне в деревню. Там тебя не найдут. Глядишь, все само собой рассосется…

* * *

Президент страны Борис Иванович Елкин все ощутимее терял почву под ногами. Каждый его шаг подвергался общественной критике. Критиковали свои и чужие. Стоило ему вышвырнуть из своей команды кого-то, кто был умнее его, возрастал ропот в своем же стане. Возвышал он кого-то из близких, вой поднимала оппозиция. Приближал человека со стороны, люди ближайшего окружения мрачнели, ходили с хмурыми лицами и что-то между собой говорили. Нет, конечно, в присутствии президента хмуриться не рисковал никто, но без него, без него… В этом Елкин был уверен, и это его страшно бесило. Разве он не президент? И почему он должен быть вечно обязан тем, кто стоял рядом, когда шла борьба за власть? Постояли, и хватит.

Молчание и скрытность ближайших сотрудников или их пустая болтовня, предназначенная, чтобы его развеселить, все больше настораживала президента. Что от него пытаются скрыть? Ведь это заметно по глазам, по поведению, но как заставить их сказать правду? Только четырехлетний внук, насмотревшись телевидения, иногда бесхитростно сообщал деду:

— Про тебя опять рожу показывали. Такую гадкую!

Президент понимал — малец видел сатирическое шоу с масками-куклами. Под видом свободы слова их показывали народу и издевались над существующим строем и властью. Память услужливо подсказывала: «При Сталине за такое, голубчики, давно бы шагали по этапу в Сибирь. Без права переписки».

По характеру Елкин был прирожденный вождь, ибо только прирожденные вожди — будь то поджарый глава племени амба-ямба, носящийся по веткам новогвинейских джунглей, или благообразный пузатый старец с отпадающей челюстью, дни и ночи коротающий за Кремлевской стеной — могут верить в то, что они неутомимо пекутся о благе своего народа, дарят ему счастье видеть себя, трудятся во благо других, не жалея времени и живота своего.

Прирожденных вождей, как малых детей, обижает неблагодарность соплеменников. В своих хижинах или нетоплен-ных на зиму квартирах они кричат громко и постоянно: «Долой вождя!» И это вместо того, чтобы провозглашать благодарность: «Да здравствует!» А находятся такие, что собирают вокруг себя недовольных, выходят на площади, стучат ложками по пустым мискам и вопят: «Джамбу Тумбу в костер!» или хуже того: «Елкин — подонок!», «Елкин — убийца!», имея в виду факт расстрела несчастной жилищно-коммунальной конторы на Красной Пресне в Москве. А ведь, этот расстрел президент приказал произвести не для своего возвышения. Он просто хотел радй народного блага проучить тех, кто обещал не повышать квартплату. Иначе как обеспечить доходами шатающийся бюджет?

«Ничего, — думал Елкин. — Мы еще посмотрим, кто кого: вы, поганая оппозиция, или я, ваш законный и добрый вождь».

В последнее время Елкина стала пугать даже личная охрана. Слишком много она взяла себе в руки, многое себе позволяла. Надо было создать надежный противовес, хорошо вооруженный и подчиняющийся лично ему, президенту. Для этой цели в Москву с периферии Елкин вызвал генерала Щукина, известного ему с давних времен.

Генерал Щукин давно не видел президента так близко и теперь замечал, как последние годы изменили его облик. Отечное желтоватое лицо человека, страдающего печенью. Мешки под глазами. Тусклый взгляд. Неточные, неуверенные движения рук. Дрожащие пальцы. Мягкая, дряблая в пожатии рука.

— Здравствуй, генерал, — сказал президент, фамильярностью подчеркивая, что знает Щукина, помнит его по дням, когда нуждался в поддержке военных и незаметный комбат десантников явился к нему на подмогу.

— Здравия желаю, — произнес Щукин трубным басом.

Он был крайне доволен, что сумел уйти от необходимости хоть как-то назвать президента. Слово «товарищ» для этого в сегодняшней обстановке не подходило, назвать «высокопревосходительством» или даже «величеством» не поворачивался язык.

— Садись, есть разговор, — президент указал рукой на низкое кресло и сам тут же рухнул в свое, словно ноги не могли удержать массивное дряблое тело.

Щукин опустился в кресло легко и упруго.

Президент потер руку об руку, посмотрел на гостя в упор и, как показалось Щукину, с некоторой долей подозрения.

— Хотел бы с тобой посоветоваться, генерал. Между нами, советникам полностью не доверяю. Они глядят в глаза и пытаются угадать, что я думаю. А о тебе идет слава, что ты до сих пор режешь правду матку без стеснения, без оглядки на должности и личности.

— Я тоже режу ее порциями, — признался Щукин. — Помногу кто выдержит?

Президент натянуто улыбнулся.

— Как ты думаешь, чего нам сейчас не хватает больше всего?

— Правду?

— Для того и позвал.

— Стране нужен порядок. Жесткий, — Щукин даже сжал кулак, словно схватил кого-то за горло, и потряс. — Общество разболталось. Хороводят у нас трепачи, пустозвоны. Надо всех зажать…

Глаза президента сузились, в них блеснуло удовлетворение.

— А как к этому отнесется парламент? Как отнесутся партии?

— Главная партия президента — народ. А народу надоела неопределенность.

— Что-то я не гостеприимен, — сказал президент с кривой улыбкой. — Может, выпьешь? У меня можно. Блюстителей коммунистической нравственности здесь больше нет. Виски? Коньяк? Может, кофе? Я прикажу.

— Благодарю, не надо.

Щукин так и не понял, что президенту хочется выпить и самому. Поэтому в его голосе прозвучало разочарование:

— Как желаешь, у меня с этим просто. Хочу спросить…

— Слушаю, — подтянулся Щукин.

— Мне подсказывают, что необходимо создать группу элитных войск. Со специальными функциями. Сам понимаешь, когда вокруг развелось столько экстремистов, надо иметь силу…

Можно было сказать, что есть армия, есть войска МВД, но Щукин уже понял, что президент ищет противовес даже этим, подчиненным ему структурам. Он готовился к чему-то или опасался каких-то событий.

— Разумная мысль.

— Как бы ты представил себе такое формирование? Общие контуры… Ты же специалист…

Щукин подался вперед, нахмурился.

— Думаю, надо иметь пять-шесть полков. Мобильных, хорошо вооруженных. Боевые машины пехоты. Танки. Вертолетный транспортный полк. Штурмовой вертолетный полк. Несколько подразделений с ракетами лазерного наведения. Для точечных ударов. Отдельный батальон быстрого реагирования…

Щукин сразу заметил, как ослабела настороженность, которую он все время ощущал в поведении президента. Тот вдруг вздохнул, лицо его осветило подобие улыбки, которую можно было принять и за гримасу боли.

— Как ты все сразу схватил. Мои стратеги предложили почти то же самое. Штурмовой вертолетный полк — это хорошо. — И сразу без перехода: — Возьмешься командовать? — Елкин взял из красной папки, лежавшей по правую руку, плотный лист бумаги. — Это проект указа. Надо только вписать фамилию…

— Для меня высокая честь.

— Видишь, мы и договорились, — в голосе президента прозвучало явное облегчение. — Теперь ты не отвертишься.

Он нажал невидимую кнопку под столешницей и возбужденно приказал:

— Внесите поднос с шампанским!

* * *

Президент «Ростбанка» Леопольд Яковлевич Васинский не любил особой роскоши. Его офис в старинном особняке на одной из тихих улиц центра столицы дизайнеры и архитекторы по специальному заказу сделали предельно простым и строгим. Через пуленепробиваемые тонированные стекла с улицы в кабинет не долетало ни звука. Васинский ценил строгую внушительную тишину, которая позволяла даже в его шепоте расслышать мощную энергию воли.

Приемная президента, залитая солнечным светом, поражала своими размерами и внешне походила на оранжерею. Вделанный в стену огромный аквариум выглядел сказочным подводным царством, в котором среди зеленых водяных джунглей скользили тени экзотических рыб — черных, красных, серебристо-платиновых. Здесь не стучали пишущие машинки, не звенели надоедливо телефоны. Если и раздавался вызов, то голос его звучал приглушенно, мелодично.

К шефу вели двойные дубовые двери с золочеными витыми ручками.

Кабинет Васинского напоминал гостиную в богатом аристократическом дворце: полукруглые розовые диваны по углам, несколько абстрактных скульптур из натурального камня. Светильники, умело расположенные дизайнером, подчеркивали дорогую фактуру розового мрамора, нефрита, яшмы. В солнечные дни на стенах, обтянутых серым натуральным шелком, играли муаровые разводы. Широкий стол, выполненный финскими мастерами всего за двадцать пять тысяч долларов, высился в кабинете, как редут, за которым хозяин держал оборону. Куда дешевле — всего по пять тысяч долларов обошлись фирме четыре кресла с натуральной кожаной обтяжкой. Васинский считал, что больше чем трем приглашенным сразу в его кабинете делать нечего.

За спиной президента стоял российский флаг, свернутый так, что была видна одна синяя полоса. На столе помещался персональный компьютер и стоял телефонный аппарат со скремблером — устройством, засекречивающим разговоры по обычным городским линиям. Подчиненная правительству служба связи предлагала Васинскому свои услуги, но он от них отказался. Было предельно ясно, что, обещая защиту от подслушивания, правительственная связь сама же и будет этим заниматься. ч

В приемной президента помимо миловидной секретарши всегда находились два костолома, прошедшие спецподготовку за границей мастера боевого карате и тейквандо.

В среду с утра у Васинского намечались три важные встречи, и для каждой было отведено точное время. Свои рабочие часы Леопольд Яковлевич очень ценил и не уставал учить тому же своих сотрудников. Он им раз за разом повторял: «Тайм из мани» — время деньги. Впрочем, по-английски Васинский произносил не только эту фразу. Он пять лет осваивал в Лондоне тайны финансового бизнеса, прекрасно знал язык и при любом случае старался это продемонстрировать.

Россию Васинский рассматривал как территорию, которая в век строго разграниченных зон влияния и рынков давала возможность заново себя освоить и превратить в источник огромных доходов. Само слово «Россия», Леопольду Яковлевичу не очень нравилось, и в разговорах он предпочитал называть ее просто: «эта страна».

Не отказываясь относить себя к числу «демократов», Ва-синский тем не менее считал, что выход у «этой страны» один — установление твердой власти в форме диктатуры. Для этого в первую очередь надо было столкнуть с места Елкина и заменить его человеком если и не совсем своим, то хотя бы поддающимся влиянию.

Войдя утром в кабинет, Васинский включил видеозапись последних известий, которая ежедневно делалась для него помощниками.

Вспыхнул экран, и всю его ширь сразу заняло блинообразное, лоснящееся жиром лицо с заплывшими поросячьими глазками. Речь перед репортерами держал главный «демократический» оракул «этой страны» Юрий Тимурычев. Сыто причмокивая толстыми губами (как гоголевский Пасюк, глотавший вареники), он произносил такие же скользкие, гладкие фразы: «Мы понимаем, президент давно утратил уважение народа. Руки его в крови, поступки отвратительны. Тем не менее, мы — демократы — политические прагматики. Мы против того, чтобы президента устранили от власти до выборов…»

Чертыхнувшись, Васинский выключил программу. Болтуны, а к ним он относил и Тимурычева, уже надоели. Садясь за стол, подумал: «Надо действовать без промедления».

Первым Васинский принял Резо Георгиевича Шарадзени-швили. Тот, несмотря на массивность своей фигуры, вошел в кабинет упругим энергичным шагом.

— Здравствуй, Леопольд! — Резо протянул банкиру руку и сжал его ладонь, непочтительно демонстрируя свою силу.

Резо говорил по-русски абсолютно чисто и грамотно. Кавказский акцент, от которого до конца жизни так и не сумел избавиться даже Сталин, у Резо совершенно отсутствовал. Шарадзенишвили родился и вырос в Москве на задворках Марьиной рощи, прекрасно знал город и общество — от финансовых воротил новой волны до криминальных авторитетов страны и столицы. Это позволяло ему выступать в роли связующего звена между структурами, которые делали деньги противозаконными методами, и теми, которые так же обирали население легальным путем. Оттого и был вхож Резо в офисы крупных банков и на тайные малины московской мафии.

— Садись, — предложил Васинский. — Виски, коньяк?

— Пиво, — не стыдясь далеко не аристократического пристрастия, объявил Резо.

— «Скол», «Гессер», «Голдстар»? — показал незаурядное знание предмета Васинский.

Открыв банку «Пилса» и с жадностью глотнув холодную жидкость, Резо облегченно вздохнул. Вчера вечером в дружеской компании с банькой он слегка перебрал и сейчас изнывал от сухости во рту.

— Слушаю тебя, Леопольд.

— Дорогой Резо, — начал Васинский задумчиво, — скажи по чести, ты не зарвался?

— Что ты имеешь в виду? — Шарадзенишвили нахмурился, наливаясь злостью. Он не терпел, когда лезли в его деда, осуждали его поступки. Да, он делает ошибки, промахивается, но судить за это может только сам себя, а не кто-то со стороны.

— Скоро президентские выборы. Судя по некоторым признакам, ты собираешься выставить свою кандидатуру. Не ошибся?

Резо засмеялся с облегчением.

— Есть такая мысль, не скрываю.

— Но делать этого ты не будешь, — слова Васинского прозвучали с предельной жесткостью. — Забудь, будто никогда и не думал.

— Почему?! — Резо снова помрачнел. Удар пришелся ему в поддых. — Разве у меня шансов меньше, чем у дурака Тиму-рычева? Или ты сам решил баллотироваться?

— Нет.

— В чем же дело? Объясни.

— Тебя не выберут, а деньги ты потратишь.

— Почему не выберут? Это как еще повести дело.

— Почему? Да потому, что патриоты поднимут шум, что ты снова присоединишь Россию к Грузии. Перекрестят тебя в Джугашвили. Ты над таким ходом своих конкурентов задумывался?

— Нет, — меняясь в лице, растерянно признался Резо. — А ты сам почему не хочешь?

— Я, дорогой мой, еврей. Мало мне этого? Нужно, чтобы газеты начали копать, сколько у меня родни В' Израиле и кто они там?

— Что же делать?

— Главное — никаких выборов, — губы Васинского сомкнулись в узкую жесткую складку. — Только переворот и диктатура.

— По-моему, Медведь сам такой переворот готовит. Он боится вьїборов. Если слетит с трона, его будут судить. Слыхал, он создает элитную дивизию?

— Пусть создает. Это ему не поможет. Медведь — битая карта. Нам нужен свой, если на то пошло, карманный диктатор. И чем мы его крепче свяжем, чем ближе сойдемся, тем больше шансов заполучить все.

— Где такого найти?

— Не твоя забота. Нужны только деньги. Много денег, Резо. Свой вклад в это дело должен сделать и ты.

— Только я?

— Испугался? Тогда можешь не беспокоиться.

— Я понял. Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Нельзя упускать время.

— Одно, — Резо поднял палец, — деньги будут немного грязные, сам понимаешь…

— Отмыть — моя проблема. Важно иметь эту «капусту».

Васинский позволил себе перейти на блатной жаргон, чтобы подчеркнуть свою близость к делам Шарадзенишвили.

В десять утра в кабинет Васинского проследовал его двоюродный дядя, гражданин Израиля Давид Шнапсштоф, приехавший из Вены. Он представлял круги, которые своим капиталом помогли Васинскому создать в «этой стране» крупный банк и были заинтересованы в его процветании.

Маленький, юркий как живчик, лысый, как бильярдный шар, в больших прямоугольных роговых очках, Шнапсштоф выглядел карикатурой на банкира в исполнении советского карикатуриста Бориса Ефимова. Едва войдя в кабинет, он приступил к делу.

— Ой, Леопольд, я тебя не узнаю! Прочитал досье твоего генерала и пришел в ужас. Он же умный, как два еврея! И ты доверился этому гою? Пхе! Ты вляпаешься! Во всяком случае, наши друзья там, — Шнапсштоф махнул рукой в сторону, — этого опасаются очень сильно. Они в ваш альянс не верят.

— Оставь, Давид. Если хочешь знать, я и тебе не верю, хотя веду с тобой дела. Даже такие тонкие. Я знаю, как ты прикарманил часть средств, которые я отпустил на…

— Леопольд! — Шнапсштоф схватился за сердце. — Неужели до сих пор ты этого не забыл?! То были издержки молодости. За последние годы я все вернул даже с лихвой. А тогда все вышло потому, что я сидел на мели с пробитым днищем.

Шнапсштоф для убедительности оторвал зад от кресла и ткнул пальцем в седалище, туда, где, по его мнению, могла быть пробоина.

— Сядь, Давид. И не тычь себя пальцем в тухес. Это неприлично. Что касается генерала, он необходим только на первом этапе. Перевороты, как ты знаешь, одним туром не оканчиваются. Для второго у нас есть свой генерал. Мы им и заменим первого.

— У тебя есть еще генерал?!

— У денег бывает все, Давид.

— Ой, Леопольд! Кормить двух генералов — не еврейское это дело. Ты сильно тратишься.

— Это не траты, а инвестиции. В Вене должны понимать разницу, если она не ясна тебе.

— И все же рубли печатаешь не ты.

— Зато я их делаю.

— Это хорошо. Герр Гольдман просил передать тебе, чтобы ты действовал быстро и решительно. Пока у вас, в этой стране, не разобрались, что можно, чего нельзя. Не знаю точно, но говорят, будто какой-то мавр вроде или негр сорвал миллиардный куш, пообещав простакам быстрое обогащение.

— Было, — кивнул головой Васинский. — Рванул мавр и угас. Мне такое не подойдет. Есть другие варианты. Можно брать деньги честно, но не менее круто.

— Например?

— Стоит ли раскрываться, идучи на рать? Лучше уж, идя с рати.

Шнапсштоф не понял русского юмора.

— Нет, давай изложи. Обсудим вместе. Иначе, если дело сорвется, твои акции там, — большой палец указал за окно в неопределенную даль, — сильно упадут.

— Комбинация простая. Я подскажу своим мужикам в Центробанке, как им уменьшить дефицит бюджета. Без дополнительной эмиссии. Они сыграют на понижение курса рубля на бирже. Я под шумок продам миллионов двадцать баксов. Через пару дней правительство вернет курс на прежний уровень. Это даст мне двадцать миллиардов рублей…

— Ой, Леопольд, а если курс не вернут?

— Вернут. Не сидеть же им самим в дерьме по уши? Как иначе подправить дефицит?

— Дай-то Бог, Леопольд. Ты — голова! Только будь осторожен.

Третьим собеседником Васинского в тот день стал начальник его личной охраны Арнольд Шапиро, крутой вояка, прошедший выучку в войсках спецназа и закрепивший навыки в Афганистане. Мускулистый, сосредоточенный, не улыбающийся по пустякам, Шапиро относился к шефу с большим почтением. Ко всему они были двоюродными братьями, и это их особо сближало.

— Что там произошло на встрече депутата и генерала? — спросил Васинский озабоченно. — Прежде чем говорить о главном, ты должен изложить мало-мальски приемлемую версию. Я ведь тоже отчитываюсь. Как могло выйти, что в пустынном месте, где заведомо никого Не должно быть, оказался человек?

— Это чистая случайность. Нелепое совпадение.

Васинский внимательно посмотрел на Шапиро, пытаясь определить, в какой мере тот говорит правду, в какой покрывает свой промах.

— Кто, кроме тебя, знал о предстоящей встрече?

— Никто. Я не делюсь информацией, которую получаю от вас, даже со своим замом. Дело сотрудников сопровождать и охранять тех, кого приказано.

— Сколько шансов, что произошла утечка сведений?

— Ни одного.

— Как бы я возрадовался, если бы это было правдой. Вы установили, кто там был?

— Да.

— Почему его…

— Пытались, но ничего не вышло. Машина взорвалась раньше, чем он в нее сел.

— Фу, Арнольд! Избавь меня от таких подробностей. И все же, почему не вышло? Опять случайность?

— Думаю, так.

— Две случайности подряд у меня вызывают сомнения. Может, вы имеете дело с высоким профессионалом?

— Мы навели о нем справки. Это Синицын Валерий Алексеевич. Кандидат биологических наук. Занимается орнитологией. Со спецслужбами не связан.

— Твоими бы устами да мед пить, Арнольд. Почему же вам, таким ушлым, не удается схватить этого птицевода? Не связан со спецслужбами… А ты уверен, что не сегодня, так завтра он может туда обратиться? За защитой от твоих ищеек? И у него есть с чем прийти. Вы хоть нашли кассету?

— Нет. Обыскали всю квартиру от антресоли до лоджии…

— Значит, он знает ценность материала. Где он сам сейчас?

— Выясняем.

— Он что, ушел от твоих специалистов?

— Да.

— Может, им перестать платить?

— Они постараются, Леопольд Яковлевич.

— Я надеюсь только на тебя. Понял? А теперь перейдем к главному.

— Слушаю.

— В нашей игре, Арнольд, все фигуры уже расставлены. Пора объявлять шах королю.

— Объявлять шах или ставить мат?

— Ты торопишь события, мой дорогой. Сперва на доске создается нужная комбинация и объявляется шах…

— Я понял. Для Создания такой комбинации у меня все готово.

— Какой фигурой ты намерен объявить шах?

— Пойду с ферзя.

— И такой есть?

— Да.

— Русский?

— Да.

— Кто давал рекомендации?

— Ребята из «Моссада» делали ему заказ на двух арабов. — И?

— Все было сработано чисто. В Париже. Главное — никаких следов специалиста полиции не удалось обнаружить.

— Хорошо, начинай. Но учти, ответственность на тебе.

— Она на мне все время, Леопольд Яковлевич. Будьте спокойны.

Шапиро встретился с Ферзем, обговорив заранее место и время рандеву по телефону. Ферзь согласился на встречу лишь после того, как ему был назван пароль, действовавший в отношениях с клиентами по последнему «парижскому» делу.

Шапиро, сказав водителю, куда подъехать, отправился в путь на метро. Доехав до станции «Улица 1905 года», поднялся по эскалатору и вышел на площадь к тесным рядам ларьков. В руке он держал дамский цветастый зонтик.

Светило солнце. Площадь переполняла толпа торгующих, покупающих и просто праздно толкущихся здесь людей. Кого тут было больше — приезжих или москвичей, определить на глаз не смог бы даже опытный социолог.

Обойдя скульптурную группу борцов революции, сделанную во всем блеске казенной бездарности, Шапиро остановился у постамента. К нему тут же подошел мужчина в строгом костюме, с ярким галстуком и дорогой золотой заколкой на нем. На вид ему было лет пятьдесят — пятьдесят пять. Круглое, чисто выбритое лицо не несло на себе никаких запоминающихся черт. Такое могло в одинаковой мере принадлежать и Ваньк^, не осилившему начальной школы, и профессору, возглавляющему режимный оборонный институт.

Посмотрев на Шапиро проницательными глазами, подошедший спросил:

— Это вы мне звонили?

— Вы часовщик?

— Да.

— Мне нужен мастер, способный отремонтировать старый «Мозер».

— Надо посмотреть. Может быть, и смогу. Моя машина рядом. Поехали?

— Моя тоже. Может, лучше на ней?

— Вам необходимо, чтобы кто-то знал, где вы ремонтируете золотые коллекционные часы? Пожалуйста.

— Вы правы.

Разговор в машине начался со взаимной проверки.

— Вы, помнится, — произнес часовщик, — сказали мне, что знаете господина Бергмана.

— Моше Бергмана, — поправил его Шапиро. — Мы отдыхали вместе на Лазурном берегу.

— О! И он посоветовал вам обратиться ко мне?

— Да. Моше сказал: это ювелирный мастер. Мне именно такой и нужен.

— Меня зовут Василий Васильевич, — только теперь представился часовщик. — Фамилия Штанько. Полковник Штанько, к вашим услугам.

— Очень приятно. Я Алексей Михайлович Ремезов. Вас устроит?

Основная часть беседы проходила в квартире, которую снимал Штанько. Они устроились рядом с большим письменным столом, заваленным книгами и газетами.

— Вы, насколько я понимаю, — начал Штанько, — хотите сделать заказ?

— Да, такое желание есть.

— В таком случае я буду называть вас «генерал». Каждый, кто делает заказы полковнику Штанько — г- генерал. Это вас не обидит? Мне так проще.

Шапиро пожал плечами, показывая, что ему все равно.

— Вы знаете, что в часовом деле я занимаюсь только тем, что требует радикальной технологии?

— Да, именно поэтому мы обращаемся к вам.

— «Мы» — это означает, что за вами кто-то стоит?

— Мои работодатели.

— Хорошо, о них мы поговорим позже. Теперь назовите мне…

— Значит, вы беретесь?

— Дорогой генерал, я готов выполнить любую по сложности работу. Важно договориться о цене.

— Надо убрать президента.

— Компаний? Банка? Фирмы?

— Страны, — сказал Шапиро.

На лице Штанько не проявилось ни удивления, ни испуга.

— Вы знаете, во что это обойдется, генерал?

— Представляю.

— И вы готовы платить?

— Готов.

— Я вас уважаю, генерал. Вы нужный человек на нужном месте. Такой заказ делает вам честь. Уточним детали, — Штанько потер руки, как это делают люди, согревающие прихваченные морозом пальцы. — Я вижу три возможных метода. У каждого свои достоинства и недостатки. Выбрать вариант — право заказчика.

— Слушаю, — Шапиро устало прикрыл глаза. На лице его при этом не дрогнула ни одна жилка.

— Первое — террористический акт. Выстрел снайпера или добровольца-смертника. Представьте, большой митинг, толпа и… Нужно только ваше согласие. Преимущество — акт будет совершен на глазах огромной толпы.

— Какая разница между снайпером и добровольцем-смертником?

— Снайпер — это специалист из моего резерва. Добровольца, если потребуется, мы подберем в другом месте, а смертником его сделает мой человек.

— Ясно. Давайте дальше.

— Второй вариант — автокатастрофа. Есть разные способы ее организации. Мы в состоянии опрокинуть машину через крышу, с нужным числом оборотов. Можем поставить ее на дыбы, перевернуть через капот. У автокатастрофы свои преимущества…

— Не надо оценок, полковник. Продолжайте. Мы все оценим сами.

— Третий вариант — внезапная смерть. Можно даже выбрать место — в постели любовницы, за дружеским столом в беседе с приятелями. Вы знаете, президент не чужд забавам…

— Все?

— Разве этого мало?

— Вы забыли о взрыве. Ваш клиент должен уйти в иной мир под грохот в дымном пламени. Так, чтобы его преемник мог сразу потребовать введения жесткого порядка в стране.

— Отлично, будет взрыв и дымное пламя, — голос Штань-ко звучал совершенно спокойно. — И это обойдется вам в одиннадцать миллионов долларов.

— Вы в своем уме?! — воскликнул Шапиро, пораженный аппетитом полковника. — И почему именно одиннадцать?

— Дорогой генерал, речь все-таки идет о президенте. Я получаю деньги — вы страну. Разве не так? Что касается цифры одиннадцать, уверен — она не испугает ваших работодателей. Да, и еще одно. Когда для вашего человека настанет время требовать жесткого порядка для страны, моя фамилия не должна фигурировать ни в каких списках. Я ведь прекрасно знаю, что у вас возникнет мысль о том, как за меня решить мою судьбу.

Штанько произнес последнюю фразу тихим, вкрадчивым голосом, каким обычно врачи сообщают родственникам тяжело больных о близости печального исхода.

— Не понимаю вас, — сказал Шапиро отчужденно и нервно забарабанил пальцами по деревянному подлокотнику кресла.

— Давайте, генерал, не испытывать друг друга на здравый смысл. Если вас мало заботит моя дальнейшая судьба, я разочаруюсь в вас, как в партнере. Но коли она вас волнует, спешу предупредить: оставьте опасные мысли. Я достаточно искушен в подобных делах, чтобы позволить обыграть себя каким-то образом. Учтите, ваша личная безопасность, честь, репутация — все теперь тесно связано с моей жизнью.

— Это похоже на шантаж, — сказал Шапиро недовольно. — Или я ошибаюсь?

Он оставлял полковнику шанс для почетного отступления. Но тот его не принял.

— Ошибаетесь, — сказал он. — Шантаж — это желание заработать за счет угрозы разоблачения. Мой заработок в полной мере будет зависеть от сохранения нашего договора в тайне. В данном случае я просто предостерегаю вас, генерал, от неверных решений. Надеюсь, с этим предупреждением вы познакомите и своих работодателей.

— В отношении вас никто ничего че замышляет, — сказал Шапиро после некоторого раздумья. — Все ваши опасения беспочвенны. Впрочем, если у кого-то такие замыслы против вас возникнут, что я смогу сделать?

Штанько улыбнулся, тряхнул седой головой. Добрая лучистая улыбка осветила его круглое лицо.

— Мой генерал! — воскликнул он с юным энтузиазмом. — Даже странно слышать от вас такое! Вы должны, более того, вы сделаете все, чтобы ни у кого такой мысли не возникало. Меня нельзя убрать, не задев вас и ваших работодателей. Система возмездия сработает автоматически, будьте уверены. И она вне ваших возможностей предотвратить ответ. В один миг миру станет известно все. Даже этот наш разговор…

Штанько протянул руку в сторону. Шапиро проследил за направлением этого движения и увидел, что полковник снял газету, прикрывавшую снятую с телефонного аппарата трубку. Она лежала на толстой книге телефонного справочника «Вся Москва», развернутая микрофоном к беседующим. Шапиро сделал движение рукой, но полковник опередил его и положил трубку на аппарат. Теперь он уже не улыбался.

— Вы опасно играете, Василий Васильевич, — сказал Шапиро жестко и властно. — Существует масса методов борьбы с шантажом…

— В данном случае таким методами вы не располагаете. — Штанько говорил в том же жестком и властном стиле. — Либо мы равные партнеры, либо потеряем все вместе. Вам, учтите, терять больше, нежели мне. Кстати, если кто-то вздумает взять меня и горячим утюгом будет гладить по пузу, эффекта не будет.

Полковник вынул из пластмассового пенала, лежавшего рядом с ним, большую иглу, поднял левую руку, развел пальцы в стороны и проткнул ткань между большим и указательным.

— Это в опровержение ваших слов о существовании разных методов заставить человека изменить мнение.

Штанько покрутил ладонью, демонстрируя иглу, пронзившую руку насквозь.

— Будьте добры, генерал, помогите вынуть…

— Увольте, — сказал Шапиро сухо.

Штанько улыбнулся.

— Как угодно, ваше высокопревосходительство. — Он двумя пальцами резко потянул иглу, вынул из тела и небрежно швырнул в пенал. Падая, игла тихо звякнула. — Как вы считаете, мы договорились?

— Да, конечно, полковник.

— Дата?

— Вам ее назовут дополнительно. Но вы торопитесь.

* * *

Демократическая вольница способствовала появлению в России уникального явления: на президентских выборах избиратели не столько голосуют за достоинства нового кандидата, сколько выражают недоверие уже отсидевшему срок на троне предшественнику. Именно на волне такого протеста избирателей и всплыл к президентскому креслу Елкин Борис Иванович, политик беспринципный, недалекий, наделенный сполна одним качеством: ради собственного возвышения обещать избирателям златые горы, молочные реки и самые низкие цены в мире на самую дорогую водку.

Вознесясь над обществом и обштопав всех своих конкурентов, Елкин быстро понял: в кандидатов избиратели швыряют тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. В неугодного президента могут швырнуть нечто более увесистое, например, противотанковую гранату. Поэтому одним из первых деяний президента стало учреждение корпуса личной стражи, которому в лучших демократических традициях он присвоил наименование «Службы охраны президента» — СОП. Во главе организации, сразу вознесшейся над остальными федеральными силовыми структурами — контрразведкой, разведкой, армией и органами внутренних дел, встал доверенный человек президента, его второе «я» генерал-майор Иван Афанасьевич Дружков.

С лицом овальным, широкоскулый, с ехидными узкими губами, с глазами проницательными и пройдошистыми, в зависимости от точки зрения его можно было назвать и честным служакой, и авантюристом. Особо сильно последнее качество подчеркивал его властный подбородок. А крепкая бычья шея к тому же свидетельствовала о незаурядных резервах физической силы генерала.

В воинском звании Дружков не преуспел, но должность начальника СОП давала ему возможность ощущать себя выше всех многозвездных генералов армии и внутренних войск, вместе взятых. Это его превосходство выражалось хотя бы в том, что при встречах не Дружков первым протягивал руку многозвездным, а они сами старались поймать и пожать раньше других его цепкие твердые пальцы.

Ежедневно, ежечасно общаясь с президентом, Дружков быстро разобрался в том, что посвятил себя служению человеку мелочному, недалекому, но в то же время властолюбивому, упрямому и крайне мстительному. Ко всему его шеф был тугодумом, который не мог оценить и принять точку зрения советников, если она шла вразрез с тем, что втемяшилось в его голову ранее.

К тому же президент пил. И еще как. На водку он был крепок. Мог запросто высадить бутылку, вторую, не проявляя заметных признаков опьянения. В какой-то неожиданный момент его самоконтроль ослабевал, и очередная, самая малая рюмка, казалось бы, ничего не значащая для бугая, каким президент выглядел со стороны, враз сбивала его с ног. Он не шатался, не качался на ходу, не двигался пьяной походкой, а сразу падал, как подрубленное дерево, грохаясь огромным телом о землю, о пол — в зависимости от того, где его настигала отключка. Главное в таких случаях для охранников было не пропустить момент, когда сознание начинало выключаться. Протяни они руки к драгоценному телу чуть раньше, президент мог яростно рявкнуть: «Я что, на ногах не держусь?! Уберите руки, поганцы!» Слегка опоздаешь, падающую камнем тушу уже не удержишь. Ловкость подхвата считалась высшим достоинством тех, кто сопровождал президента по пятам.

В целях конспирации службы охраны всегда именуют своих подопечных кличками или номерами. Конечно, властителю во всем и всегда быть Первым или Хозяином, но если идти навстречу такому желанию, то вся конспирация летела бы к чертовой матери. Говорят, что в царской охранке император Николай Второй проходил под седьмым номером. Это больно задевало императорское самолюбие, но царь вынужден был терпеть. Когда Чехов написал знаменитую фразу в книге жалоб: «Хоть ты и седьмой, а дурак», знавшие истинную причину люди перемигивались и посмеивались. А предмет насмешки вынужден был хранить молчание.

Над тем, как назвать президента, Дружков немало поломал голову. Шеф был крайне обидчив и рассматривал любую неосторожную фразу как скрытый выпад против своей персоны.

После долгих раздумий и примерок остановились на псевдониме Бизон. Недавно кто-то из завистников капнул шефу, как его называют в охране. Капнул и промахнулся. В подпитии шеф терял нюх.

— А вы что, — сказал он с улыбкой, — могли бы назвать меня Телком?

В этом случае вся суть политики: стараться заранее угадать, где найдешь, где потеряешь, и на все заранее иметь правдоподобный ответ.

* * *

Дружков оглядел свой кабинет — одну из главнейших крепостей. Бизона в мире окружавшей его вражды, зависти, коварства.

На столе мелодично тренькнул телефон прямой связи. Выход на этот аппарат имели немногие, в первую очередь, конечно, сам президент.

— Слушаю, — сняв трубку, настороженно произнес Дружков.

— Здравствуйте, Иван Афанасьевич, — голос звонившего звучал вкрадчиво, почти ласково, даже, если уточнять, с нотками заискивания. Звонил Сергей Пилатов, начальник бюрократического президентского аппарата. Его Дружков узнал сразу. — Хотел бы поговорить с вами.

— Я загляну, — сказал Дружков, проверяя, насколько серьезны намерения одного из наиболее сильных людей в окружении президента, чье влияние насколько велико, настолько же тайно.

— Что вы, Иван Афанасьевич, я зайду сам. Вы свободны?

Дружков улыбнулся. Пилатов хорошо знал, а если нет, то догадывался, что его кабинет в Кремле, равно как и все другие, прослушивался службой охраны. Исключил из списка подозреваемых лиц Дружков только президента и себя. Чем ближе к Бизону стоял чиновник, чем он был доверенней, тем с большей вероятностью и выгодой для себя он мог продать шефа его конкурентам. Значит, Пилатов собирался поговорить о таком, что не должно дойти до ушей слухачей.

— Заходите, Сергей Владимирович.

Пилатов появился сияющий, жизнерадостный.

— Вы прекрасно выглядите, Иван Афанасьевич. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. — Сказав это, он улыбнулся.

В арсенале Пилатова имелось десять разных улыбок, отработанных перед зеркалом и намертво закрепленных в памяти: брезгливая, презрительная, саркастическая, недоуменная, одобрительная, поощряющая, застенчивая, веселая, угодливая и заискивающая. Последняя легко переходила в смех, который подтверждал остроумие того, перед кем Пилатов считал необходимым подчеркнуть свою вторичность и полную зависимость.

— Садитесь, — предложил Дружков. — Чай или кофе?

Боже мой, Иван Афанасьевич! Какие могут быть церемонии? Спасибо, ничего не надо.

— Тогда я слушаю.

— Разговор серьезный и доверительный, — стирая заискивающую улыбку и принимая озабоченный вид, сказал Пилатов. — Вы читали последнюю сводку ФСК?

— Что вы имеете в виду? Я столько читаю, что трудно вспомнить.

— О росте антипрезидентских настроений в обществе.

— Да, читал.

— Она вас не пугает?

— Меня давно ничто не пугает, Сергей Владимирович. Меня это только настораживает.

— Простите, может, не так выразился, — Пилатов улыбнулся угодливо. — И все же надеюсь, вы понимаете, насколько опасна тенденция этой по-дурацки развивающейся демократии. Во всяком случае, для нас с вами.

«Крыса, — подумал Дружков. — Учуял, что корабль дал течь. Но крыса умная: не пытается бежать с борта, а ищет способа заткнуть дыру».

Вслух сказал:

— Я внимательно отслеживаю ситуацию.

— Простите, Иван Афанасьевич, отслеживать — сегодня мало. Нужны действия. И очень решительные.

— Что вы подразумеваете под словами «решительные действия»?

— Диктатуру, Иван Афанасьевич. Пора кончать с этой детской болезнью демократизма. Только жесткость и решительность сегодня могут спасти реформы.

— Вы уверены, что условия для такого шага созрели? Ведь любое неверное движение может нарушить хрупкое равновесие сил.

— Все условия для установления диктатуры есть. Вспомните, на чем пришел к единовластию Сталин. Он обещал народу, что жить станет лучше и веселее, если партия уберет с политической сцены лишние фигуры болтунов. Что надо работать и работать, а не трепать языками. А народ в то же время видел перед собой болтающего Бухарина, разглагольствующего Каменева, треплющегося Зиновьева. В том, что те говорили об опасности сталинской диктатуры, была сплошная правда, но их уже не слушали — всем эта болтовня надоела. Люди желали твердой власти. Твердых цен. Товаров в магазинах. Вот почему, когда народ встал перед выбором — деловой Сталин или разговорчивые демократы, успех связали с именем вождя. Диктатура.

— Это прошлое, — махнул рукой Дружков. — Давно прошедшее время, как говорят немцы.

— Э, нет, Иван Афанасьевич! У любого прошлого всегда прямые связи с настоящим. Прямые, я подчеркиваю. Сложилась ситуация, когда конкретные дела делает исполнительная власть. Мы с вами. А в Думе и Федеральном собрании только болтают, делят видимость власти.

— Да и за вами особых дел нет, — скептически возразил Дружков. — Жить людям лучше не стало.

— Пегому, что люди меньше работают, чем болтают. Это так называемая оппозиция.

— В народе есть немало таких, кто понимает: законодатели поставлены в условия бесправия. С одной стороны, у них все атрибуты власти — выборность, размах обсуждаемых проблем, высокая материальная обеспеченность, с другой — минимальные возможности влиять на правительство.

Пилатов весело засмеялся.

— Трудно представить, сколько усилий от меня потребовало создание такой ситуации. А коль скоро она создана, наша с вами задача — ее использовать. Я не обладаю всей информацией, как вы, но мне кажется, против президента существуют разного рода заговоры. Больше всего меня настораживает в окружении президента генерал Щукин. Он не с самого начала в команде, а в его распоряжении пять элитных полков. В старые времена сказали бы— лейб-гвардейских. Ты посмотри, как он набирает самостоятельность. Интервью по телевидению, высказывания о политиках, за которые даже нам шеф надавал бы по заднице. Весьма заметно, что к Щукину неравнодушна группа Васинского. Во всяком случае, в ее изданиях фамилия генерала за месяц упоминалась двадцать три раза. Представь, если в самом деле Щукин уйдет к ним…

— Я посмотрю за ним, хотя один генерал у Васинского уже есть. Не много ли ему двух сразу?

— Кто там еще?

— Дронов, заместитель министра обороны.

— Вы предполагаете или утверждаете?

— Это установлено точно. Дронова пестует сам Васин-ский.

— Хорошо, считай, что Дронов с должности уже снят. Я это ему обеспечу. Генерал без войска, такое не страшно, верно?

— Когда как.

— И все же в первую очередь — Щукин.

— Ты что-то крутишь, Сергей, — вдруг перейдя на «ты», сказал Дружков. — Насколько я помню, господин Пилатов был одним из первых, кто поддержал идею президента об элитных полках.

— Верно, но учти, — Пилатов без труда принял предложенное ему «ты», — мысль о них шеф высказал сам. Решил проверить на мне. Теперь представь, что случилось бы, начни я его отговаривать. Он в последнее время стал крайне подозрителен. Не думай, что ты сам в полной безопасности. Черт знает, какие мысли в отношении каждого из нас роятся в голове самого. Поэтому с так называемой демократией и пора кончать. При ней шеф любого из нас вышибет из окружения, либо всех разом, либо поодиночке. И ничего с ним не поделаешь. Снять его самого без серьезных последствий нам не по плечу. У демократии свои порядки. Значит, надо возвести его на трон. Ликвидировать болтающие инстанции. Законопроекты сумеем готовить и мы с тобой, без всяких выборных органов. Год, два таким образом окажутся у нас в запасе. Как известно, на переправе коней не меняют.

— Что-то ты сильно раскрылся, Сергей, — сказал Дружков с удивлением. — Я тебя спрашиваю: почему? На тебя такое мало похоже.

— Ты мне не веришь?

— Естественно.

— Между тем, сейчас я с тобой искренен, как ни с кем другим. Подумай сам: кто был и остается самыми преданными Бизону? Ты и я. Мы при нем приобрели положение, нас с тобой в равной мере забрызгала кровь, которую он успел пустить соперникам. Сегодня и ты и я не зеленые новички в политике, а зрелые государственные деятели… Не улыбайся, Иван, я говорю, что думаю…

— Я не улыбаюсь, — сказал Дружков. — Что-то не до веселья.

— Фактически это мы с тобой создали систему, на которую опирается Бизон: структуру безопасности, связи, управления. Но человек не вечен. Ты сам видишь — Бизон сдал. Выиграть выборы у нас шансов нет. Полный ноль, Иван, на то, чтобы усидеть наверху. А падать — высоко.

Дружков задумчиво качнул головой: об отсутствии шансов на продолжение карьеры в условиях поганой демократии, когда власть зависит от прихоти пьяного обывателя, он уже думал. Искал союз с некоторыми перспективными политиками, но где гарантия, что его оставят в связке?

Пилатов тем временем продолжал:

— Если все так, как я говорю, тебе не страшно оказаться у разбитого корыта? Придут другие, нас обязательно смешают с говном. Ты об этом думаешь?

— Как же ты видишь перспективу?

— Честно? Подлинного диктатора я вижу в твоем лице. Ты — и никто больше. Потому что ты умный, волевой, которому по плечу сжать в кулаке разболтанное племя русских ланцепупов и держать его в повиновении. Так! — Пилатов сжал кулак и показал наглядно, что он имеет в виду.

«Врет, собака, — подумал Дружков. — Врет и не краснеет. Диктатором он видит себя самого. Ишь, как уверенно трясет кулаком. А на меня рассчитывает спихнуть грязное дело: убрать все помехи на пути к его диктатуре. Я, конечно, их уберу. Но вот кто воспользуется плодами, еще посмотрим. Во всяком случае, Сережу к верховной власти не допущу. Хорошая пенсия, и пусть мемуары пишет. Совести у него ни на грош. Скольких уже продал. Потому даже мемуары должен прочитать цензор».

Вслух сказал:

— Какой я диктатор. Ты — другое дело. Я тебя охранять буду.

Пилатов потупил взор.

— Не будем об этом пока. Время все по местам расставит. Но за Щукиным — пригляди. Ты или я, он обоим помеха.

— Спасибо, Сергей, ты заставил меня о многом задуматься…

Фраза прозвучала с подтекстом скрытой угрозы. Подлый холодок пробежал по спине Пилатова. Он улыбнулся новой, отсутствовавшей до сих пор в его арсенале одиннадцатой улыбкой — жалкой. Хотя в глубине души жила надежда, основанная на тонком расчете: у Дружкова сейчас не так много союзников, чтобы отвергать поддержку его, Пилатова. Короче, бог не выдаст, свинья не съест.

* * *

Вдоль тротуара одной из московских улиц, сузив и без того тесный проход, с благословения архитектурного надзора строители сляпали из толстых досок торговый ряд. Прилавки и навес вымазали темно-зеленой краской, и еще до того как краска высохла, ряд заселили чернобровые смуглые мужики с физиономиями потенциальных абреков. На прилавках появились груды бананов всех сортов — от зеленоватых, до черных, тронутых точками гнили. Здесь же лежали шишки ананасов, киви, агавы. За лотком, украшенным ярко-оранжевыми, явно не кавказскими мандаринами, сунув руки в карманы, стоял

Аслан Тамиров, славившийся на базаре тем, что весы его были опечатаны пломбами пробирного надзора и показывали точный вес — до грамма. На обвесе свой бизнес Тамиров не строил. Был он к тому же добрым и покладистым. Порой, увидев старушку победнее, он брал из горки самый красивый мандарин и протягивал милостиво со словами: «Возмы, мамаша. От всэй души».

Тем не менее именно доброго и спокойного Аслана боялось и уважало все племя абреков, толкавшихся за прилавком. Они-то хорошо знали, что деньги Тамирова сделаны в черной маске с пистолетом в руках. Знали, но режь ножом — никому об этом не сказали бы. В мире мандаринов свои законы.

В один из дней к прилавку Аслана сквозь толпу покупателей протиснулся щеголеватый черноусый грузин в темных очках на горбатом носу.

— Здравствуй, Атос! — увидев его, воскликнул Тамиров с непривычным для базарных абреков подобострастием в голосе.

Атос, не снисходя до рукопожатия, лишь щелкнул пальцами по протянутой ему ладони.

— Дело есть, — сказал он, глядя в упор на Аслана. — Надо товар принять.

— Э, Руслан! — позвал Тамиров одного из торговцев. — Погляди за весами. Я поехал по делу.

Обтерев руки тряпкой, лежавшей под прилавком, Аслан вместе с тем, кого называл Атосом, прошел к Ярко-красному «москвичу», стоявшему у обочины.

Час спустя они подъехали к серому зданию на одной из окраинных улиц столицы. На железной двери, к которой вело крыльцо с тремя ступеньками, висело объявление: «ОБМЕН ВАЛЮТЫ».

Гоги Кудидзе по кличке Атос вынул из кейса листок самоклеящейся бумаги, на котором по трафарету была сделана надпись: «ЗАКРЫТО». Одним движением руки, затянутой в серую нитяную перчатку, раскатал по металлу этот плакатик и для верности еще раз провел по нему ребром ладони.

Сзади к Атосу подошел мужчина в легком пиджачке, по виду мелкий владелец рублей, при возможности покупающий доллар, от силы — пять. Увидев плакатик, растерянно остановился.

— Проходы мымо, — сказал Атос сурово. — Выдыш, закрыто?

— А вы? — вопрос прозвучал предельно наивно.

— Нэ выдыш? Мы — инкассаторы.

Взглянув на трех лбов в одинаковой камуфлированной форме, в военных кепках, надвинутых на глаза, мужчина пожал плечами и недовольно удалился.

Открылась дверь обменного пункта. На крыльцо вышла худенькая женщина с густо подсиненными веками, ярко-красным ртом.

— Пожалуйста, — вежливо посторонился Атос. — Прохо-дыте.

— По одному, — предупредил охранник, увидев очередь.

— Харашо, — согласился Атос, шагнул в открытую дверь и плечом отбросил грузного охранника к стене. Тот пытался дернуться, но в живот ему уперся ствол пистолета.

— Сыды тыхо, жыв будэш, — предупредил Атос, отбирая у охранника автомат.

Следом, не дав двери закрыться, в тесную каморку ворвались Михо Целкаламидзе, находившийся во всероссийском розыске, и Аслан Тамиров, честный торговец фруктами.

— Налот! — прохрипел Михо, носивший кличку Целка. Вскинул пистолет и нажал на курок. Красный телефон с кнопочным нумератором, стоявший на столе кассира, с хрустом разлетелся на куски. — Дэнги, дарагая! Дэнги! Всэ!

— Вы, — пыталась что-то сказать испуганная кассирша, девчонка лет двадцати, но Целка оборвал ее:

— Эслы мэна лубиш — потом скажеш, сейчас — дэнги! Доллары, деревянные — всо. Ну!

Аслан перебросил через стойку инкассаторский мешок.

— Давай!

Дрожащими руками кассирша стала выгружать содержимое сейфа. Целка внимательно наблюдал за ней. Когда кассирша передавала сумку, он ехидно заметил:

— Другой раз, дарагой, надо соблудат правила инкассации. Дэржать столко дэнег в сэйфе — прэступно.

Он повернулся к Атосу, что-то сказал по-грузински. Что именно, охранник не понял. Он сидел в углу на полу под пистолетом и бледными губами шептал:

— Не убивайте, ребята!

— Жывы, лопоухий! — сказал Атос и тут же ударил его по макушке рукояткой пистолета. Охранник раскинул руки.

Атос повернулся к кассирше:

— Нэ боис, подруга! У нэго все пройдет. Минут через пять. Он крепкий джигит.

Все трое быстро вышли из обменного пункта, плотно захлопнув за собой дверь. Клацнул, закрываясь, внутренний замок. Народу у крыльца не было: все шибко грамотные теперь и верят всему, что написано.

Только пять секунд ушло на то, чтобы захлопнуть дверцы «москвича». Машина, взвизгнув шинами по асфальту, рванулась вперед.

* * *

Житель Красногорска пенсионер Талгат Рахманов, измученный бессонницей и старческими воспоминаниями о временах, когда проезд в московском метро стоил пять копеек (любят же старики вспоминать всяческую хреновину!), после мучительной ночи пришел в милицию с жалобой. Рахманова принял участковый инспектор лейтенант Базаров, хмурый немолодой мент с усталым лицом, с мешками под глазами и грустью в опущенных уголках губ.

— Так что у вас? — спросил Базаров, заранее зная, что жалобщики — люди нудные, а часто просто-напросто чокнутые.

— Соседи замучили, — скорбно сказал Рахманов. — Как ночь, так они молотком стучат. Понимаешь? Тук-тук! Спать нельзя. Как по башке бьют.

— Кто соседи? — спросил Базаров.

— Э, — махнул рукой Рахманов. — Проститутка!

— Не следует оскорблять, гражданин Рахманов, — пытался выговорить жалобщику Базаров.

— Разве профессия оскорбление? — удивился тот искренне. — Я слесарь — работал руками. Жена счетовод. Работала головой. Соседка проститутка. Работает нижним этажом.

— Постой, — оживился Базаров, что-то припомнив. — Это не Даша — Вырви Глаз?

— Ну, — оживился Рахманов. — Она самая.

— Говоришь, стучит по ночам?

— Ну.

— Как стучит?

— Обычно: тук-тук. Спать нельзя.

— Постой, Рахманов. Давай подробности. Стучат по железу, гвозди забивают. Может, просто в трудовом порыве кровать скрипит?

Кровать я не слышу. А стучат не по железу. Глухо стучат. Как по доске.

— Глухо? Это хорошо, Рахманов. Ты потерпи денек, я этим делом займусь. Стучат глухо — это хорошо…

Базаров не сказал, что он догадался, откуда могут возникать еженощные стуки. Уже давно до него доходили слухи, Что Максимова Дарья Семеновна, ублажавшая на дому искателей платных удовольствий, приторговывала наркотиками. Подтвердить подозрения фактами милиции не удавалось. А вот стук по ночам… Так обычно, завернув прессованный брикет наркоты в тряпицу, еґо измельчают до состояния порошка, стуча молотком. Тук-тук… Это следовало проверить.

Пообедав, участковый переоделся в гражданское и уселся на лавочке возле дома, где проживала гражданка Максимова. Базарову повезло. Недаром говорят: терпение — половина удачи. Уже вечерело, когда в подъезд прошагали двое. Обоих Базаров опознал без большого труда. Яков Батура и Семен Козолуп были объявлены во всероссийский розыск, как опасные убийцы-рецидивисты.

Поднимать тревогу Базаров не спешил. Он понимал: раз друзья закатились к Даше — это серьезно. Ночь будет угарной, с телом и наркотой, потом день уйдет на отсыпку. Не меньше.

Начальник отделения майор Пискунов выслушал участкового и тоскливо взялся за щеку: болел зуб, настроение — по нулям.

— Будем брать? — спросил Базаров.

— Ага, конечно. Три калеки и я с больным зубом, так? — майор почти простонал эту фразу. — Эти козолупы мне штат из автомата ополовинят, кто служить будет?

— Что же делать?

— Гости московские? Последний раз по столице проходили?

— Московские, — подтвердил Базаров.

— Вот и позвони в Москву. У них на этих волков найдутся медведи.

Из Москвы в Красногорск выехала группа захвата во главе с капитаном милиции Николаем Шакуровым. Ее выслали туда, поскольку задержание грозило перестрелкой, могли быть жертвы. Группа работала слаженно, четко планируя операции, и потерь ей до сих пор удавалось избежать.

Капитан Шабуров, несмотря на взрывной характер и удивительную агрессивность в действиях, к изумлению впервые узнававших его, внешне выглядел человеком вялым, медли-' тельным и, что самое интересное, никогда не матерился. Жил этаким чистоплюем, постоянно общаясь с общественной гнилью, а словами ее перемазаться не пожелал. Самым неприличным в его словаре было выражение: «Ай Би Эм!» Он его произносил энергично, наступательно, а уже потом мог спокойно добавить: «Вашу пи-си!»

Эта безобидная фраза из мира современной электроники, как выяснил сам Шабуров, в минуты нервных перегрузок хорошо снимала стресс, понижала содержание адреналина в крови даже лучше, нежели профессиональный мат. Во-вторых, на преступников, привыкших к определенному набору стандартных выражений, она действовала ошеломляюще и позволяла Шабурову выигрывать столь необходимые в злой схватке секунды. В-третьих, это давало дружному боевому коллективу постоянную пищу для острот и шуток, на которые Шабуров никогда не обижался.

— Ты бы с Ай Би Эм потребовал за рекламу, — посоветовал ему однажды начальник, подполковник Елизаренко, на что Шабуров с достоинством ответил:

— В порядке заботы о благе подчиненных вам, товарищ подполковник, этот вопрос перед фирмой поставить сподручней. Да и с Интерполом вы крепче связаны, чем я. А уж доходы поделим пополам:

За глаза без всякой озлобленности в коллективе Шабурова называли «Ай Би Эм». Самым остроумным в этой связи был признан случай, когда Елизаренко спросил дежурного:

— Где Ай Би Эм?

Дежурный, которому положено знать все, доложил:

— В данный момент он пи-си.

— Закончит, пусть зайдет ко мне, — распорядился Елизаренко как ни в чем не бывало.

Этот случай вошел в изустные анналы группы, и о нем рассказывали всем новичкам.

Получив разрешение на захват Батуры и Козолупа, Шабуров расположил своих ребят на лестничной клетке так, чтобы выстрел, произведенный через дверь, никого не мог задеть. Квартира труженицы половой индустрии Максимовой располагалась на пятом этаже. Предположить, что кто-то решится прыгать с такой высоты в окно, было трудно. Тем не менее двух работников местного уголовного розыска Шабуров поместил внизу, под балконом. Он знал: проигрывает тот, кто слепо верит, что невозможное не может произойти.

Где-то около двадцати четырех часов, когда большинство обитателей дома спало, в жилище Максимовой глухо застучал молоток.

В три часа ночи за дверью стихло.

— Пошли! — подал команду Шабуров.

Мощный удар кувалды вынес дверь вместе с замком.

— Всем лежать! — громко крикнул Шабуров и швырнул внутрь световую гранату. Первым ворвался в коридор.

Взрыв оглушил и ослепил всех, кто был в квартире. Батуру и Козолупа взяли без сопротивления. Раздетые догола, они лежали на ковре в гостиной и в кайфе балдели от наркоты и отдыхали от активного обшения с женщинами. Хозяйка, дородная Даша, женщина лет сорока пяти, с грудью, отвисшей до пупка, тоже абсолютно голая, спала на кухне, положив руки на стол. Ее подруга, сверх меры употребленная, уже давно дошла до кондиции и лежала на диване, свесив с него тощие ноги.

Обошлось без кровопролития и стрельбы. Обыск, проведенный в квартире, позволил изъять запас наркотиков, предназначавшихся для потребления и продажи. В кухне на столе лежал молоток и кусок джинсовой ткани, в котором долбили брикеты анаши. В туалете за стенкой, прикрывавшей трубы канализации, обнаружили автомат Калашникова с боеприпасами, а в одежде Батуры и Козолупа нашли револьвер «маг-нум» с полным барабаном патронов и пистолет «ТТ» со снаряженным магазином.

Рутинные хлопоты задержали Шабурова с товарищами в Красногорске до полудня следующего дня. Оставив задержанных в КПЗ, они возвращались в город на «мерседесе» стального цвета с синей отличительной полосой на борту и с красной мигалкой на крыше. Перед ними, занимая вес полосы кольцевой дороги, лился поток машин.

— Включи сигнал, — сказал Шабуров водителю. — Пусть потеснятся.

Пронзительно взвыла сирена. Поток стал уплотняться, освобождая полосу для обгона.

Перед милицейской машиной двигалась черная «вольво». Группа Гоги Кудидзе, поменяв в условленном месте «москвич» на иномарку, рассчитывала вернуться в город с направления, откуда их появления никто ожидать не мог. Операция прошла успешно. Деньги, переложенные из мешка в чемодан, стояли в ногах Аслана. И вот вдруг сзади завопила истошным голосом пронзительная сирена.

— Менты! — выкрикнул Атос. Нервы, бывшие все эти часы в напряжении, неожиданно для него сдали. Испуг, прозвучавший в крике, передался товарищам по делу. — Они сели на хвост!

— Уйдем, — сказал сквозь сжатые зубы Целка, сидевший за рулем. Он резко прибавил скорость. Машина вывернула из общего потока на освободившуюся полосу обгона и пошла с ускорением. Этот маневр, проделанный прямо у знака, ограничивавшего скорость шестьюдесятью километрами, вызвал у Шабурова удивление.

— Ну, нахалы! — воскликнул он. — Смотри, что делают! Не нравится мне это.

— Догоним, можно пощупать, — сказал лейтенант Иван Обухов, сидевший за рулем.

Оживленный разговор, который до этого шел в машине, прекратился. Все теперь внимательно следили за уносящимся вперед «ВОЛЬВО».

— Коля, — сказал Шабурову через плечо сидевший позади него капитан Веденеев, — возьми матюгальник, предупреди, чтобы взяли вправо и остановились. Номер — Галина 24–20 МН.

Шабуров поднес микрофон к губам.

— «Вольво» 24–20, возьмите вправо и остановитесь!

Усиленный динамиком голос пугающе прозвучал над дорогой. Грузовики, чередой тянувшиеся на подъем, стали сильнее жаться к обочине.

— Собаки! — выругался Атос. — Что будем делать? Как они нас вычислили?!

— Уйдем, — пообещал уверенный в себе Целка. В молодые годы он принимал участие в авторалли и обрел опыт гонщика. Одно ему не приходило в голову: кольцевая дорога не место для соревнований в скорости.

— Давай! — подбодрил Атос.

— Не таких делали, — вдохновляя себя, похвалился Целка.

— Догоняй! — приказал Шабуров и включил рацию на волну ГАИ. Он знал позывные постов по трассе и хорошо представлял их расположение.

— «Клин», «Валдай», «Тула», я ОМОН-десятый. Преследую «вольво» Галина 24–20 Мария Николай. Цвет черный. Идем по кольцевой дороге к Ленинградской развязке.

В наушники ворвался шум эфира и голоса инспекторов с постов, названных Шабуровым.

— ОМОН-десятый, я «Клин», принимаю меры.

— Если не прорвутся на Дмитровку, задержим на кольце. Я «Валдай», как поняли?

Служба на трассе бдела.

— Я «Тула», — спросил озабоченный голос. — Сколько их в машине? Оружие?

Шабуров почувствовал: спрашивает человек тертый, не желающий опрометчиво сунуться под автомат. В этот момент в наушниках прозвучал молодой взволнованный голос:

— ОМОН-десятый! «Вольво» проскочила Ленинградскую развязку. Посту у Химок задержать машину не удалось. Уходят к Дмитровскому шоссе.

Несмотря на старания Обухова, «вольво» уходила в отрыв. Расстояние между машинами увеличивалось. Пронзительный вой сирены давил на психику. Шабуров не любил этот завывающий звук, но опасность, что кто-то выскочит из ряда перед самым носом, была велика, приходилось терпеть гнусный стон, звеневший над самой головой.

Они проскочили мимо поста ГАИ у Химок, выскочили на мост через канал имени Москвы.

— Обухов, брат, прибавь! — не повышая голоса, приказал Шабуров. — Постараемся взять их. Здесь дорога прямая.

«Вольво» с натужным ревом неслась вперед. Целка выжимал все, на что был способен мощный двигатель иномарки. Поддув воздуха под передние крылья опасно разгружал рулевые колеса, и машина все слабее слушалась руля. Стрелка спидометра слабо покачивалась, приближаясь к цифре сто сорок. Два раза от столкновения с ними ловко увертывались грузовики, двигавшиеся в правом ряду. Их водители вовремя замечали машину психа, гнавшего на обгон, и отворачивали к обочине от греха подальше.

С третьей машиной — огромным панелевозом, груженным бетонными плитами, Целка разминуться не смог. Он пытался взять левее, но «вольво» не подчинилась рулю. С огромной силой легковушка вмазалась бортом в двутавровую балку, служившую панелевозу задним бампером. Удар был ужасный. «Вольво» развернуло вокруг оси и швырнуло на встречную полосу. «КамАЗ» с прицепом, мчавшийся навстречу, остановиться уже не мог. Получив удар в багажник, «вольво» встала на капот, перевернулась, упала на крышу и поползла по бетону, высекая из него снопы искр. Вспыхнул бензин. Гудящее пламя охватило машину еще до того, как она влетела в канаву.

Аслан Тамиров, державший чемодан с деньгами между ног, умер еще до того, как превратился в пылающую свечку.

От сильного удара передние дверцы машины распахнулись. Находившиеся на переднем сиденье Атос и Михо Целкаламидзе вылетели наружу.

Михо упал плашмя, грохнувшись спиной о твердую землю. В шоке он пытался встать на ноги, но взрыв остатков горючего плеснул на него свистящую спираль огня. Михо снова подбросило и перевернуло. Одежда вспыхнула на нем вся сразу — от брюк до куртки. Уже мертвый, обгоревший до неузнаваемости, он рухнул в куст цветущего шиповника.

Атос лежал на спине с залитым кровью лицом. Осколок стекла сидел в левом глазу, из-под него вытекала струйка крови. Правый глаз был открыт.

Шабуров, первым подскочив к Атосу, взял его руку, пытаясь нащупать пульс. Тот ощутил прикосновение и шевельнулся, силясь подняться. Это ему не удалось. И тогда, на исходе дыхания, он сказал:

— Резо, мы все сделали. Резо, прости, не получилось…

Второй раз за день Шабурову пришлось принимать участие в составлении протокола. Начальник отделения ГАИ майор Монахов задавал вопросы, а один из инспекторов писал.

— Мы шли вплотную за ними, — объяснял Шабуров, — когда панелевоз втиснулся в поток справа и «вольво» вмазалось в грузовую платформу…

Монахов сидел, опустив глаза, и рисовал на лежавшем перед ним листке заковыристые спирали.

— Что вас заставило погнаться за ними?

— Инстинкт. Когда от гончей убегают, она бросается догонять.

— Когда вы поняли, что они убегают?

— Разве трудно догадаться? Они заметили мигалку и рванули под сто прямо от ограничительного знака.

Раздался стук в дверь, и вошел старший лейтенант с обветренным лицом и лупящимся носом.

— Что, Никонов?

— Удалось установить личность только одного человека. Это Гоги Кудидзе. Кличка Атос. Тянул два срока. Первый за угон автомобилей. Второй — за попытку ограбления сберкассы. Оба раза освобождали досрочно за примерное поведение.

Монахов задумался, потом потянулся к телефону. Набрал номер. Дождался ответа.

— Кочнев? Здравствуй, это Монахов. Ты не поможешь? С кем в последнее время работал Гоги Кудидзе? Точно, Атос. Терся в компании Шарадзенишвили? Все ясно. У тебя на него ничего нет? Есть? Куча дел? Тогда можешь их закрывать. Не можешь?

Монахов несколько минут слушал молча, потом попрощался и повесил трубку.

— Черт возьми! Это же те ребята, которые взяли обменный пункт. Сегодня их объявили в розыск. Только искали красный «москвич», а они уже гнали в черном «вольво».

— Кто они, известно?

— Один, как установлено, это Михо Целкаламидзе. Кличка Целка. О третьем пока сведений нет.

— И много они хапнули?

— Полтора миллиона долларов и три миллиона рублей.

Шабуров присвистнул:

— То-то все это так жарко горело! А как зовут Шарадзенишвили?

— Резо Иосифович, — ответил Монахов.

— Теперь мне все ясно. В бреду этот Атос сказал мне: «Резо, мы все сделали. Резо, прости, не получилось…»

— Включи это в протокол, Абузаров, — подсказал Монахов инспектору. — Глядишь, пригодится.

* * *

Два дня Синицын безвылазно жил в квартире Климова. Ни опытный омоновец, ни биолог с дилетантским опытом жертвы преследования за это время вокруг себя ничего подозрительного не заметили. На третий день Климов сказал:

— Сегодня, профессор, я тебя отправлю в деревню. Возьмем билет, доедешь на электричке до Телищева. Дальше десять верст на одиннадцатом номере до Мартыновки… Остановишься у полковника Лазарева…

— Где там одиннадцатый останавливается? — деловито спросил Синицын.

Климов расхохотался.

— Ты даешь, профессор! Одиннадцатый — это по-нашенски ать-два, по-пехотному!

— Я смотрю, — обиженно сказал Синицын, — тебе бы меня побыстрей спровадить отсюда. По-твоему, мне ехать в таком виде, как есть? Без смены белья, без бритвы, без зубной щетки? Ну, нет. Хочешь ты или нет, я заеду домой.

— Валяй, я погляжу, как тебе отвернут голову.

— Жора, не боись! Мы теперь тоже кое-чему научены. На рожон не полезу. Сперва проверю и, если что-то замечу, домой не сунусь.

Климов мрачно покачал головой. Затея ему не нравилась, но он знал, что убеждать Синицына значило не уважать себя. Биолог был упрям не только в постижении наук, но и в обычных житейских делах. Его дикое упрямство вынудило уйти из дому жену, которую он любил. Оно же не позволило ему защитить докторскую диссертацию. А уж если вопрос касался бритвы и зубной щетки, переубедить упрямца не смогли бы и десять тысяч братьев.

— Черт с тобой! — сказал Климов расстроенно. — Только будь осторожен. Голова у тебя одна…

Чтобы добраться до Мневников, Синицын сделал дикий круг. Он сперва доехал до станции метро «Молодежная» и оттуда автобусом двинулся к дому. Это походило на поездку из Москвы в Рязань через Курск, но такой маневр, по его мнению, вряд ли кто-то мог предугадать.

Последние две остановки перед домом Синицын шел дворами по противоположной стороне улицы. Прежде чем двинуться к дому, решил понаблюдать за обстановкой.

Прекрасным наблюдательным пунктом оказалась телефонная будка. Делая вид, что пытается дозвониться по номеру, который все время занят, Синицын достаточно быстро убедился: путь к собственному жилищу отрезан. На дороге стоял черный «мерседес», который уже был ему известен. Возле «Гастронома» без видимого занятия топтался крепыш в сером костюме. Он то смотрел на голубей, бродивших по газону, то поднимал голову и глядел на облака. Устав бездельничать, неторопливо пересек улицу, подошел к «мерседесу», перекинулся словами с водителем и опять вернулся на сдое место. Минуту спустя откуда-то со стороны к той же машине приблизился еще один человек. Он не просто поговорил с водителем, а взял у него пластмассовую бутылку и начал пить прямо из горлышка. Утолив жажду, вытер губы рукой и побрел на свой пост.

Не раздумывая, Синицын повесил трубку, приоткрыл дверь и выскользнул из будки. Пешком дошел до проспекта Маршала Жукова, сел в троллейбус двадцатого маршрута, доехал до «Полежаевской» и направился в метро.

Слежку Синицын заметил уже на «Беговой». Не чувствуя никакой угрозы, он тем не менее внимательно вглядывался в тех, кто ехал в вагоне… Лицо одного из пассажиров, стоявшего у самой двери, было прикрыто развернутым журналом. «Сокол», — прочитал на обложке Синицын и тут же обратил внимание на серый костюм. Точно такой же был на «топтуне», слонявшемся у «Гастронома».

Сердце екнуло и упало. Перейдя по вагону к последней двери, Синицын встал так, чтобы выскочить на перрон в любой момент.

Уйти от «хвоста» сразу не удалось. Несмотря на все ухищрения, «серый костюм» не отстал ни при пересадке на кольцевую линию на «Баррикадной», ни на «Киевской», где Синицын перешел на радиальную линию. Держа в поле зрения своего сопровождающего, Синицын доехал до «Арбатской». Делая вид, будто не собирается выходить, придержал ботинком дверь. В момент, когда все остальные захлопнулись, выпрыгнул на платформу. Из последней двери того же вагона столь же стремительно выскочил «хвост».

Синицын быстро обогнул портальную колонну и взбежал по лестнице к переходу, который вел на станцию «Боровицкая». Он торопился, спиной ощущая преследователя. Вниз по эскалатору бежал, семеня ногами. На его счастье, к платформе сразу подошел поезд, следовавший в сторону Серпуховки. Он втиснулся в ближайший вагон и остановился у двери. Когда она захлопнулась, увидел преследователя в сером костюме. Тот стоял и растерянно озирался, как бывает в случаях, когда теряют из виду что-то нужное. Было желание помахать рукой, но благоразумие взяло верх, и Синицын прикрыл лицо газетой.

Доехав до «Полянки», он стремительно выскочил из вагона, лавируя в толпе, пересек платформу и сел в хвостовой вагон поезда, который шел к «Боровицкой». Когда состав прибыл туда, Синицын, чуть пригибаясь, чтобы быть менее заметным, бросился к переходу на станцию «Библиотека Ленина». На эскалаторе огляделся. Знакомого серого костюма за ним не маячило.

Через час с рюкзачком за плечами Синицын вошел в зал ожидания Казанского вокзала. Здесь пахло густым перебродившим запахом общественного сортира, табаком и потом. Поморщившись с непривычки, смешался с толпой. Нашел свободное место в ряду стульев с продавленными сиденьями. Снял рюкзак, уселся, поставил поклажу на колени. Никто не обратил на него внимания. Осмотревшись, вынул из кармана газету и погрузился в чтение, в то же время не забывая внимательно поглядывать по сторонам.

За пять минут до отхода поезда Синицын вышел на пригородный перрон. Две электрички, готовые к отправлению, стояли рядом. Он подошел к той, которая ему не была нужна. Стоял и ждал, когда объявят отправление той, что была за его спиной.

Он вскочил в электричку в момент, когда двери закрывались. Створка с сорванной резиновой прокладкой больно саданула по левому плечу. Он продрался в тамбур. Здесь также воняло табачным дымом и какой-то едкой химией. Теснясь друг к другу, стояли бабы с огромными мешками, приготовившиеся сходить на первой остановке. Но все это уже не волновало Синицына. Он оторвался от «хвостов» и ехал, ехал.

Призрак внезапной опасности остался там, в затянутой дымкой Москве.

От Телищева до Мартыновки дорога шла по опушке леса. Справа лежали поля пшеницы, плохо ухоженные, замусоренные пыреем. «Агропиррум», — вспомнил Синицын латинское название пырея. — «Огонь полей». Вспомнил и остановился. Поля пшеницы — кормилицы великой страны горели огнем беды, и никто не стоял на меже, не кричал криком, не бил тревогу.

Видимо, нет в мире существ, которые живут в большем разладе с природой, чем люди. Не потому ли, что большинство из нас перестало ходить по земле пешком? Не потому ли, что от постоянного сидения за столами в конторах и Думах, на мягких подушках в автомобилях задница человека разумного оказалась боле? развитой, чем его голова?

Что видит чиновник — выборный или назначенный, — проезжая в машине мимо березовых лесов и зеленых полей, на которых пасутся буренки? Думаете, природу, попранную в правах? Как бы не так!

Тренированный мозг дельца-экономиста сразу переводит живое в кубометры древесины и тонны мяса, которые еще не проданы за границу. Властителей судеб страны сегодня волну-егне будущее живого, а комиссионные от распродажи национальных богатств.

Горькие времена, горькие мысли! Безвременье.

Плесень цивилизации «перестройки», растекающаяся по нашей земле, все заметнее пожирает и себя и природу. И следы этого пожирания видны на каждом шагу.

Умелый мелиоратор — черт его побери! — спрямил петли рек, прирезав к площади посевных земель изрядный клин. А речка — это-то в среднерусской благодатной полосе! — перестала течь и высыхает еще до середины лета. Спасая положение, ревнители прогресса построили огромную запруду: без воды селу жить нельзя. Сразу поднялся уровень грунтовых вод в округе. Подтопило все погреба в деревнях, а пруд затянуло ряской и зелеными водорослями…

Звеня на рытвинах разболтанными железными суставами, Синицына догнал велосипед. Поравнявшись, седок поздоровался и спросил:

— В Мартыновку, аль куда?

— В Мартыновку.

— Простите, что-то ваше обличье мне не знакомо. Вы к кому?

— Я друг Георгия Климова. Знаете такого?

— Жору-то? Кто ж его тут не знает! Наш человек, мартыновский. Сейчас в Москве. Голова! И вы из Москвы, выходит?

— Оттуда.

Велосипедист соскочил с седла.

— Не возражаете, если пройдусь рядом?

— Это я вас должен спросить, — улыбнулся Синицын. — Вы здесь хозяева.

— Ага, — согласился мужчина. — Хозяева, пока пашем и сеем.

— А потом?

— Потом распорядиться нашим добром хозяев хватает и без нас. Одно слово — рэкет.

— Бандиты?

— Все тут — господа-товарищи из налоговой инспекции, городские грабители… А мы что можем? Не мудрено отдать, мудрено: где взять.

— Что, до перестройки лучше жилось?

— Не в пример! Конечно, советская власть деревню не миловала. Что произведено по госпоставкам, под гребло выметали. Но жить было можно. Тащили по дойам колхозное и не гибли. А теперь фермеру у кого утащить? У себя? Так с нас и без того шерсть с кожей стригут.

— Зато говорят, фермер знает, что работает на себя.

— А хрена мне с этого? В колхозе я по восемь часов ишачил и свое получал. На ферме нужно себя круглые сутки силь-ничать. И чего ради?

— Где же выход?

— Вот заново колхоз думаем сладить. Только справедливый. Чтобы и работать и отдыхать. А кто не желает — под зад коленом. Еще оружие покупаем. Патрончики снаряжаем. Придет пора стрелять — за нами не станет. Авось нас сразу услышат..

Они шли по дороге, местами сохранившей асфальтовое покрытие. Слева миролюбиво шумел пронизанный солнцем лес-березняк. Справа ветер катил зеленые волны по хлебному полю. Где-то вдалеке играл на сухой лесине дятел: оттянет щепу, отпустит и слушает, как по лесу дробью разливается треск. Вроде бы мир и благодать царили во Вселенной. Ан нет, рядом шел человек и криком кричал о своих неизбывных бедах.

Кричал, а кто его слушал?

Власти в столицах больших и малых? Если и так, то слушали и не понимали, хотя считают себя русскоязычными.

Вокруг крики ужаса и озлобления, а в Москве удивляются — от чего они и почему?

Наши власти быстро становятся понятливыми, когда доведенный до отчаянья человек берет в руки топор. Куда же дальше?

Не отсюда ли тот заговор, к которому прикоснулся он, никому не нужный биолог, и теперь стал фазаном, на которого зарядили ружья охотники?

* * *

Тима Жаров, двадцатидвухлетний корреспондент «Московских вестей», настырный парень, всерьез мечтавший о всероссийской известности, брился у зеркала, водя электрической бритвой по розовым щекам. Встал он пораньше, потому что в последнее время добираться до редакции стало делом хлопотным — плохо ходили автобусы, увеличились интервалы движения поездов метро, а опаздывать не хотелось, в свежем номере «Вестей» должна была выйти его статья «Петя Камаз» об участии министра обороны в спекуляции грузовиками, которые принадлежали армии.

Материалы об этих фактах к Жарову поначалу попали случайно и даже показались малозначительными. Но когда Тима копнул дело поглубже, то сказать что он ужаснулся, было бы очень слабо. В армии, которую разваливал министр обороны Петр Сергеевич Хрычев, шло повальное воровство. То, что раньше могли утащить все прапорщики, вместе взятые, ни в какое сравнение не шло с тем, сколько разворовывали генералы. Особенно усердствовал генерал Степан Батраков, любимец и фаворит министра. Во славу России и ее армии он готов был продать даже Царь-пушку, Окажись она в одном из его арсеналов.

Петр Сергеевич Хрычев, вознесенный президентом на высокий государственный пост, был человеком недалеким, хамоватым и самоуверенным. Он верил в три весьма сомнительные вещи: в бесконечность доверия к нему президента, в свою непотопляемость и, самое страшное, — в свой полководческий гений.

Стать министром в мирное время — разве это карьера для честолюбивого генерала? Спроси сейчас любого полковника, кто был министром обороны в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, и он вряд ли вспомнит. Зато кто такие Суворов, Кутузов, Жуков, знают даже солдаты. Что надобно для того, чтобы войти в историю? Всего одна война: небольшая, но победоносная. Его, Хрычева, война. Пока такой войны не было, Хрычев обогащался.

Воров неудачливых в России не любят. Ворам удачливым — завидуют. Не повезло и Хрычеву. Какой-то чудак из военной прокуратуры, веря в идеалы добра и справедливости, узнав о повальном воровстве в армии, начал проводить следствие и даже открыл уголовное дело о хищении и преступной растрате крупными военными чинами боевого имущества Российской армии. Поскольку расследование вышло на людей с большими звездами на погонах, высшие власти его прекратили. В ответ чудак, все еще уверенный в том, что справедливость восторжествует, передал ксерокопии некоторых следственных документов в руки журналистов. На основе собранных фактов Тима Жаров опубликовал две убийственные статьи, «долбавших» министра обороны и начальника главного управления военной разведки генерала Лыкова.

Появление разоблачительных статей вызвало в обществе большой скандал. В него вмешался сам президент. Он нисколько не усомнился в точности публикаций, а только сказал, что «министра обороны чернить не следует». В обществе это поняли, что свыше дана индульгенция всем крупным ворюгам и аферистам. Оба генерала — Хрычев и Лыков — отрицали причастность к казнокрадству, но доказать свою моральную чистоту фактами не могли.

Имя Тимы Жарова получило широкую известность. Хрычев при слове «корреспондент» теперь приходил в неудержимую ярость. Да и как можно было относиться к тому, кто ляпал грязь на его новенькие погоны и мундир, разработке которых Хрычев уделил внимания куда больше, чем обеспечению жильем и бытовыми удобствами офицеров хиреющей армии.

Как любой вороватый самодур, Хрычер вынашивал мстительные планы в отношении Жарова. Мешало скорой и праведной расправе с блудным газетчиком то, что он уже отслужил в армии, и не в силах министра было призвать его в строй, чтобы там отдать в руки лихого прапорщика, сломать, стереть в порошок.

Тима Жаров брился новенькой бритвой «Браун» с двойной сеткой и не знал, что именно в этот момент министр, разъяренный его статьей в утренней газете, говорил по телефону с Лыковым. Министр выговаривал начальнику разведки:

— Нас помоями поливают, а ты сложил руки и посиживаешь.

— Почему посиживаю? Я готовлюсь подать в суд…

— Другое нужно, другое, Лыков. У тебя целая куча дармоедов в управлении и в академии. Их учат, учат, а куда потом девать, даже я не знаю. Вот и заставь кого-то поработать. В порядке учебной практики…

Лыков был искушен в подобных разговорах и министру возражал редко. Он знал — любое сопротивление разозлит Хрычева, он перейдет на мат и упреков придется выслушать в два раза больше. Поэтому, дождавшись паузы, сразу задал вопрос:

— Что прикажете сделать?

Слово «прикажете» он вставил в фразу совершенно сознательно. В случае чего можно будет сказать: мне приказал министр.

— Прицепи этому писаке «хвост». Пусть вцепятся в задницу и держат днем и ночью. И все на учет. Абсолютно все. С кем встречается, как проводит время. Особое внимание на контакты с военными. Надо выяснить его источники информации. Кто из наших под нас копает? Фотографии. Адреса — все! Пусть обратят внимание на женщин. С кем и где встречается. Когда. Если сумеете, сделайте фотографии с голым задом. Короче, собери какой можно компромат. Соберешь, мы этого Жарова без суда по стенке размажем.

— Не смогу, — сказал Лыков после раздумья.

— Почему?! — в голосе Хрычева звучали злость и растерянность одновременно.

— Слежка за гражданами в стране — не наше дело. Если что-то соскользнет, грянет грандиозный скандал.

— Уже соскользнуло! — Хрычев ко всему и выругался. — Уже скандал. Впрочем, ладно. Я понял. Собрать компромат, не засыпавшись, твоя разведка не может.

— Так точно.

— А ты собери! И так, чтобы не поскользнуться. Это приказ, понял?

* * *

В кабинет генерала Дружкова вошла молодая женщина. Подошла к столу, мило улыбнулась. Она была высокого роста, со стройными ногами, узкой талией и красивой высокой грудью. Строгое темно-вишневое платье из дорогой шерсти облегало фигуру, прекрасно подчеркивая ее достоинства. Светлые волосы с легким золотистым отливом с удивительной контрастностью подчеркивали красивость карих глаз под черными стрелками бровей. Проходя мимо таких женщин, мужчины обязательно оглядываются и провожают их взглядами. И каждый втайне сожалеет, что не может пойти рядом, повести ее за собой.

— Садись, Маргаритка, — предложил Дружков. Он встал и подвинул ей стул. Выждав, когда гостья сядет, опустился в кресло, взял бутылку «Кока-колы» и золоченой открывалкой отщелкнул пробку. Налил в высокий стакан кофейную пенящуюся жидкость.

— Спиртного не предлагаю, — сказал генерал игриво и придвинул к гостье стакан. — Охлаждайся. Сегодня не в меру жарко.

Она протянула руку с тонкими изящными пальцами. Ногти ее светились нежно-розовым перламутровым блеском. Взяла стакан, отпила глоток. Поставила на место.

— Ты прекрасно выглядишь, Маргаритка!

— Спасибо, Иван Афанасьевич. Надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы дарить комплименты?

— А если только для этого?

Он взглянул на нее, стараясь угадать, что она сейчас думает. Но ее темные глаза смотрели спокойно, бесстрастно: ни волнения, ни любопытства.

— Милая девочка, — голос Дружкова звучал спокойно и ласково. — Ты уже обратила внимание, я тебе не поручаю пустячных дел. Как на моем месте сказал бы любой маршал: ты артиллерия резерва верховного главнокомандования.

— Артиллерия резерва вас слушает, — сказала она ровным голосом, но даже не улыбнулась при этом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он заботливо.

— Я в форме.

Он улыбнулся.

— Я бы сказал иначе: в расцвете своей красоты.

— Это плохо?

— Наоборот, замечательно. В красоте твоя сила.

— Не в уме?

— В красоте и в уме, — поправился генерал. — Этими достоинствами надо будет сбить с ног мужика и заставить его благоговеть перед тобой.

— Мужик серьезный?

— Не только. Ко всему умный, подозрительный, скрытный.

— Цель? — она ставила вопрос по-мужски прямо и тем самым требовала такой же точности в ответе.

— Плетется заговор против президента…

— Только один? — спросила она серьезно. — Очень странно.

— Не надо здесь так шутить, Маргаритка.

— Разве можно назвать шуткой трезвую оценку происходящего в государстве?

— Оставим это, — голос Дружкова стал суше, отчужденней. — Плетется заговор, и надо узнать, не причастен ли к нему человек, с которым тебя познакомят.

— Кто он?

— Все инструкции и детали, когда ты будешь готова.

— Я готова.

— Не совсем. Начнем с внешнего вида. Надо обновить гардероб. Все самое модное, дорогое. Ты должна бросаться в глаза. Сразу. Вот, — он осторожным движением подтолкнул к ней по столу белый узкий конверт из плотной бумаги, — здесь двадцать тысяч…

Выражение ее лица нисколько не изменилось, и тогда он не выдержал, добавил:

— Долларов, Маргаритка.

Она взяла конверт тонкими музыкальными пальцами и спокойно положила в сумочку. Он бросил взгляд на ее руку.

— Да, вот еще что. Купи перстень. Изумруд, бриллианты. Тебе пойдет.

— Все? — спросила она.

— Если нет вопросов, то все.

— Вопросов нет.

Она поднялась легко и спокойно. Повернулась и пошла к двери, подтянутая, строгая.

Он проводил ее взглядом, оценив красоту точеной фигуры, прямые стройные ноги.

Она ушла, унося с собой обаяние, предназначенное для дела, которое он ей поручил.

* * *

Человеком, которому Дружков поручал дела особо секретные и деликатные, был генерал-майор Алексей Алексеевич Крымов, крупный мужчина с элегантной серебристой сединой хорошо сохранившейся шевелюры. Его загорелое волевое лицо несло на себе печать недюжинного интеллекта: тонкие аристократические черты, высокий лоб, проницательные глаза под седыми бровями. Его запросто можно было принять за крупного ученого, профессора или даже академика. Но кто-кто, а Дружков знал — витрина обманчива. Это становилось ясным, едва Крымов начинал говорить. До того, как пойти в гору, Крымов служил в спецназе, был отчаянным головорезом, смелым и безрассудным в схватке, жестким в обращении с подчиненными. Все его разговоры в дружеской компании начинались с воспоминаний: «Вот, помню, у нас в бригаде…»

Выбрав Крымова своим поверенным, Дружков руководствовался только одним соображением: Крымов был предан ему и на него можно было положиться, не боясь подставки, тем более прямой измены. Поэтому и приходилось Крымову быть исполнителем самых точных и тонких операций, которые проводил шеф охраны президента.

Вдвоем они шли по парку президентской дачи. Обычный осмотр территории, проверка охраны и безопасности вокруг жилища Бизона.

— Нам надо кое-что обсудить, Алексей, — сказал Дружков задумчиво. — И учти, кроме тебя, о нашей беседе никто не знает.

Крымов наклонил благородную голову, показывая, что понимает меру доверия шефа.

— Мне, Алексей, нужно, чтобы ты всерьез понял: вокруг нас с тобой не так много людей, которым можно довериться полностью. Мы оба карты из распечатанной колоды. А в политике для каждой новой партии берут только что купленную колоду. Нами уже сыграли. И бездарно.

— Почему сыграли? Еще не вечер.

— Это так, но ты приглядись — Бизон все чаще проигрывает ставки. И главное — по мелочам. Больших выигрышей в последнее время он не имеет, а мелкие у него растаскивают из-под пальцев.

— Разве мы одни в таком положении? Возьми Петю Хры-чева, Колю Мерина, Семена Бескозырного — все одной ниткой повязаны. Или Сережа Пилатов, разве он не в нашей команде?

— Все так, в команде мы одной, но когда убирают тренера, команду под себя подбирает уже другой. Это как в старинной усадьбе, которую продают после смерти хозяина. Старого дворника новый может и оставить. Садовника — тоже. А дворецкого и сторожевых псов непременно меняют. Псы должны быть свои…

— Значит, мы с тобой псы?

— Ты в этом когда-то сомневался? Или не нравится определение? Стерпи. Только тот, кто видит и понимает правду, может рассчитывать на успех.

Крымов мрачно качнул головой и выматерился:

— Мать его! Ну, политика! Вот, помню, у нас в бригаде…

Дружков улыбнулся.

— Потом воспоминания, потом. Сейчас надо заглянуть в будущее.

Крымов подошел к скамейке.

— Присядем?

Они устроились рядом, придвинувшись плечом к плечу.

— Ты должен ясно представить расклад сил, — начал Дружков. — Скоро выборы, и уже началась возня вокруг президентского места. Есть два вида сил. Внутренние и внешние. Внутренние — это команда Бизона. Она себе изрядно подмочила репутацию, и шансов у нее мало. Все вроде бы это понимают, но действуют каждый сам по себе. Они моложе Бизона и рассчитывают выплыть поодиночке. Случись что с Бизоном, начнется такое… Короче, все надо предвидеть.

— Надо, — эхом откликнулся глубокомысленный Крымов.

— Рассмотрим своих. Кто может нас с тобой поддержать? Начнем с Хрычева. Он весь в дерьме, и на него делать ставку неразумно. Было бы желательно вообще убрать его с доски. Теперь Мерин. Внутренние дела. Ты ему доверяешь?

— Доверять никому нельзя, — глубокомысленно изрек Крымов.

— Здраво мыслишь. Пойдем дальше. Федеральная контрразведка. Спору нет, они нас информируют. Но ты уверен, что обо всем и в полной мере? Лично я сомневаюсь. Играют как и все. Рубль на кону, два — в заначке. Именно их надо остерегаться больше всего.

— Что же делать?

— Почаще всех макать в дерьмо. Поодиночке. Пусть от них пованивает. В конце концов Бизон учует. Теперь о силах внешних. Они для нас куда опаснее внутренних.

Дружков взял с газона прутик и нарисовал на песке дорожки три кружка.

— Представим, это оппозиция. Первый кружок — патриоты. Так называемые, поскольку незаслуженна презрительность, которую в это слово вкладывают демократы. Если разобраться, Алексей, мы с тобой разве не патриоты? Впрочем, не станем отвлекаться. На первый кружок внимания обращать не будем. Это для нас — ноль. Отсутствие лидера, единства во взглядах, слабость финансовой базы, готовность многих функционеров в любой момент переметнуться на сторону сильных делают патриотов на этом этапе безопасными. Второй кружок посильнее. Юрий Тимурычев со товарищи. Может, со господа, не знаю, как точнее. Это все демократы проамериканской ориентации. Они вышколены долларом, имеют пути отступления на случай неудачи. Для них приготовлены тепленькие места за рубежами. И, конечно, деньги.

— Ты это всерьез, Иван Афанасьевич? Насчет тепленьких местечек?

— Более чем всерьез. Обрати внимание, как американцы строят тактику. Все деятели первой волны так называемой «перестройки» — коротичи, евтушенки, которые сделали свое дело, поливая дерьмом Россию, уже укрылись в Штатах. Точно так же в случае неудачи туда уйдет и вторая волна. Состав ее пока что отрабатывает чаевые и потому знает: в лидеры без разрешения лезть нельзя, затевать свару между собой тоже.

— Понял, — сказал Крымов. — Но эти для нас не очень опасны.

— Почему? — вскинул брови Дружков, дивясь проницательности Крымова.

— Слишком уж они обделались с обещаниями скорого наступления благоденствия. А взять прихватизацию? Народ чует — от них плохо пахнет.

— Если народ чует, ладно. Но трогать их мы пока не станем по иной причине. Затевать войну, даже тайную, со всеми сразу нельзя. Поэтому сосредоточимся на третьем кружке. Это группа деятелей произраильской ориентации. Она сейчас наиболее активна и собрала вокруг себя все компоненты, нужные для переворота.

— Что ты имеешь в виду? — высокомудро спросил Крымов.

— Любой заговор, Алексей, если он серьезен, бывает подвешен на четырех ниточках. Это влиятельные армейские генералы. Это пресса, служба безопасности и деньги, деньги, деньги. Если говорить о группе Васинского, то все четыре нитки просматриваются отчетливо. Генерал — это Володя Дронов, заместитель Хрычева. Пресса — это «Московские вести», «Нынче», «Новости». Безопасность — генерал Касьянов. Деньги — сами Васинский и Шарадзенишвили.

— Не понимаю, что их связывает? — удивился Крымов. — Васинский — русский…

— А Шарадзенишвили — грузинский, — Дружков засмеялся.

Крымов широко раскрыл глаза и вскинул брови:

— Вот уж не думал!

Вообще-то Крымов Шарадзенишвили знал хорошо. Это был человек, щедро соривший деньгами и умело использовавший их для дела. Ловко раскинув по столице сеть грузинских рэкетиров, Резо Иосифович контролировал сферу интимных услуг, подпольный игорный бизнес — рулетку, собачьи бои, зрелищные учреждения. Все это давало Резо доходы, которые не снились даже налоговой службе. Щедрой рукой часть из них Резо отстёгивал чинам столичной власти (чем выше чин, тем крупнее куш обламывался ему от рук мецената), дарил деньги обедневшим артистам, сошедшим с круга спортсменам. В желании получить «на лапу» вокруг Резо крутились журналисты газет и телевидения, и потому фамилия «мецената» всегда была на виду и на слуху. При этом лишь немногие интересовались, куда идет львиная доля доходов Шарадзенишвили. А шла она в тайный фонд поддержки политиков партии Васинского.

— Выходит, будем бить по банкиру? — спросил Крымов.

— Не надо. Знаешь, есть хорошее правило: хочешь предупредить хозяина, застрели для начала его собаку.

— Кого назначим собакой?

Дружков засмеялся.

— Хороший вопрос, Алексей. Только назначать не придется. Собаки уже определились. И мы их поодиночке начнем выбивать. Васинский мужик с головой, он поймет намеки.

— А если нет?

— Найдем другие методы вразумления.

— С кого начнем? — спросил Крымов, показывая, что теория вопроса ему ясна. — Мне самому выбрать?

— Давай так. Первый — Резо. В последнее время у соратников на него появился зуб. Дело об ограблении обменного пункта. Смотрел в сводке происшествий? Погибло три боевика. Это кое-кому не понравилось. Убирать Резо надо так, чтобы все выглядело разборкой. У Васинского люди умные. Они намек поймут.

— Это сделаем. Исполнителя придется убрать?

— Как ты сам думаешь?

— Дело в исполнителях. Если убирать, придется долго искать. Если оставим, у меня есть мастер…

Дружков мрачно усмехнулся. Затер ногой кружки, которые рисовал на песке.

— Разве потом нельзя убрать мастера?

— Этого нельзя. Тертый калач. Крепко страхуется.

— Такому доверяться опасно.

— Нисколько. Он такими делами живет уже лет десять, а вы о нем и не слыхали.

— Кто такой?

— Один приятель по спецназу. Вместе в бригаде служили…

Дружков поднял руки, сдаваясь.

— Решай сам, Алексей. Промахнешься — я тебя в упор не узнаю.

Крымов пожал плечами.

— А как иначе? Закон службы. Кто второй?

— Писака из «Московских вестей». Мальчике пальчик, но там за него держатся.

— Попугать?

— Удивляешь, Алексей. Если резать нитки, так резать. Их заговор надо сломать.

— Неужели писака в курсе их дел?

— Ни в малой вере. Он служит правде, как ему кажется. А эта правда бьет по Бизону.

— С писакой будет сложнее, чем с Резо. Я этих газетчиков знаю. Вон их сколько в последнее время перещелкали. В зонах конфликтов, в других местах. А они все не унимаются, лезут туда и лезут.

— Все зависит от того, как убирать. Когда человека убьют в боевой обстановке — это случайность. Каждый новый думает — а я проскочу, меня так просто не возьмешь, я ловкий. Вон, пропали двое в Югославии, что там теперь меньше корреспондентов стало? Зато, если ударить прицельно, так, чтобы все вокруг поняли: есть запретные зоны, куда нос совать небезопасно, дрогнут многие. И это важно. Строй, в котором солдаты дрожат, это уже не строй. Поэтому, Алексей, потребуется побольше грохота.

— Понял.

— И еще. Фигура Щукина рядом с Бизоном новая. Он сам его выбрал, без нас. Поэтому генерала надо пустить под рентген. Возможно, он готовит свою игру. Надо к нему подвести нашего человека.

— Имеется кандидатура? — спросил Крымов, заранее уверенный, что Дружков не начнет разговора, не имея козырей.

— Есть, но поработать придется. Тебе.

Дружков подал Крымову фотографию, которую вынул из внутреннего кармана. Крымов внимательно рассмотрел ее.

— Красивая бабенка, но кто она — не знаю.

— Вера Николаевна Самохвалова. Журналистка. Уже неделю сидит в штабе Щукина. Готовит для редакции статью о нем. По-моему, у них с генералом наметилось, — Дружков пощелкал пальцами, — как бы это лучше сформулировать…

— Секс? — подсказал Крымов.

— Лучше скажем — сближение.

— Понял.

— Тебе надо найти в контрразведке человека, которым, — Дружков снова пощелкал пальцами, — короче, которым в случае провала не жалко пожертвовать. Сумеешь найти такого?

— Непросто, Иван Афанасьевич. ФСК вряд ли позволит нам делать подставки за их счет.

— А ты придумай что-нибудь. Ради крупного выигрыша. С кем ты в ФСК можешь быть открытым?

— Могу с Колотовкиным. Мы с ним в одной бригаде служили.

— Хорошо, поработай с ним.

— А если что сорвется? С него голову снимут.

— Не бойся. Твой Колотовкин явно засиделся в полковниках. Если он для нас провернет дело, я его возьму на генеральскую должность.

* * *

Деревня Мартыновка красиво располагалась на крутогоре, под которым протекал ручей. От каждого дома по склону вниз была протоптана тропинка: из ручья люди брали воду на домашние нужды.

С попутчиком Синицын распрощался у околицы. Протянув руку, тот впервые назвал себя:

— Козлов Федор Сидорович. Будет время — загляните. Чайку попьем. Из сахара.

— Гоните? — спросил Синицын напрямую.

— Не пить же нам спирт «Рояль», да еще покупной. Нехай его городские жрут…

Красивый кирпичный дом Лазарева с остроконечной крышей и мансардой выделялся на улице своей ухоженностью и даже какой-то неуловимой аристократичностью. От калитки в зеленом заборчике к зданию вела дорожка, посыпанная желтым сеяным песком и тщательно подметенная. По сторонам ее росли цветы самых разных оттенков — красные, оранжевые, розовые, желтые, белые. В теплом воздухе плавал пьянящий медовый запах. Гудели пчелы. За домом высились огромные сосны с золотистыми стволами, возле которых Синицын увидел раскладушку и гамак, подвешенный к столбам, врытым в землю.

Ни сада, ни огорода в усадьбе Синицын на первый взгляд не обнаружил, но то, что они должны были быть, догадался сразу. Стол на веранде с открытыми настежь окнами был завален зеленью, овощами и ягодами. На блюде лежали пучки сочной петрушки, кориандра, эстрагона, укропа. В хрустальной вазе пламенели ягоды садовой земляники — крупные, ноздреватые.

Хозяин встретил гостя на крыльце. Это был сухощавый благообразный старик с ярко выраженными кавказскими чертами лица, с сединой в волосах и небольшими седыми усиками над верхней губой. Одет он был в белые брюки и легкую цветастую рубашку-безрукавку.

Когда Синицын приблизился, хозяин протянул ему руку и прищелкнул (а может, это только показалось) каблуками сандалей.

— Давайте знакомиться. Я Гарегин Тигранович Мелик-Лазарян. Вас, Валерий Алексеевич, мне по телефону представил Георгий Петрович Климов.

Они пожали друг другу руки.

— Хороший гость, — сказал хозяин, — приходит вовремя. Вы пожаловали к обеду. Милости прошу разделить со мной трапезу.

Обед был вкусный — острый суп с фасолью и травами, долма — мясо с рисом, завернутым в листья смородины, белое сухое вино, в меру терпкое и приятное.

Жена хозяина, худая молчаливая женщина, в обеде участия не принимала. Она появлялась у стола только тогда, когда требовалось что-то принести и унести.

Хозяин оказался человеком общительным и разговорчивым. Обед прошел в интересной застольной беседе.

Уже после первого бокала, выпитого за знакомство, Мелик-Лазарян сказал:

— Я вас, молодой человек, сразу поставлю в известность о двух фактах. Чтобы между нами не было непонимания. По национальности я армянин. Это первое. По социальному статусу — русский дворянин и русский офицер. Это второе.

Синицын с удивлением посмотрел на старика, не понимая, к чему тот завел этот разговор.

— Пусть вас не смущает, что я именно русский дворянин. Подчеркиваю это потому, что мои корни идут от знаменитого рода Лазарянов. От рода, который посвятил себя укреплению дружбы Армении с Россией. Моя дядя имел честь быть командиром гусарского полка русской армии. Я, как принято говорить, прошел путь от курсанта до полковника. И считаю себя русским офицером без малейших изъятий. Иначе не служил бы в Нерчинске, в Чирчике, в Виннице…

— Понимаю вас, товарищ полковник.

— Можно и проще, молодой человек. Я — Гарегин Тигранович. По убеждениям сторонник социализма и твердой власти. Все, что произошло с отделением Армении от России, я глубоко и болезненно переживаю. Маленький народ, даже если он предельно горд, не должен себя вести так, как повел. Армянами много сделано обидного для русского сердца, хотя русские ни в чем не виноваты перед Арменией. Больше того, Баграмян, Бабаджанян — это русские полководцы…

— Давайте лучше уйдем от национальной темы? Я не специалист, вопрос этот деликатный. Скажите, вы назвали себя сторонником социализма. Как это понимать?

— Для меня социализм — это идеал. Он вдохновлял и вдохновляет христиан, мусульман, коммунистов. Однако любой идеал — во все времена розовая мечта. Любые попытки ввести принципы социализма в практику нарушают законы природы. В диком мире главный закон — выживает сильнейший. Когда в лесу исчезают волки, то зайцы начинают хиреть и вымирать. И знаете почему? Косые жиреют, перестают бегать, становятся домоседами и спариваются с самками своего же помета. Это ведет к вырождению. Есть русская пословица: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал». Народ инстинктивно или по другим каким-то причинам понимал — щука не просто хищник. Она — регулятор карасиного благополучия. Социализм нарушил законы естественной смены власти в обществе. Волки, оказавшиеся наверху, окружали себя баранами, лишь бы не ощущать присутствия молодых и опасных конкурентов. Так постепенно власть переходила в руки социально пассивных элементов общества. К брежне-вым, Черненкам. Они заботились только о том, как самим посытнее поесть, поспать, выслушивать здравицы и аплодисменты в свой адрес. Наличие баранов на руководящих постах не отрицало права волков рождаться и существовать. Отсюда и переворот. Волки никогда никому не позволяют держать себя долгое время в униженном состоянии. Конечно, в силу долгого пребывания в низах они вынуждены были рядиться в зайцев-демократов. Но зубы в конце концов никуда не спрячешь.

— Вы говорите об этом так, словно вам нравятся те, кто позубастей.

— А почему нет? Законы природы отменить невозможно. И не обойдешь их при всем желании. Куда правильнее знать и понимать: волк — это волк, баран — это баран. И, если родился пескарем, то не хозяином страны должен себя ощущать, а обычным мальком, хамсой…

— Разве у общества, у цивилизации не иные законы, чем у дикой природы?

— В этом нас долгое время старались убедить. Хамсе говорили, что она и есть правящая сила моря, его гегемон. Хамса в это уверовала. Стала требовать себе благ и привилегий, которые ей природой не отмерены. Что вышло? Думаете, шахтерские забастовки помогли шахтерам сравняться с предпринимателями? Получить жилье? Обрести социальное благополучие? Нисколько. Все их трепыхания играли на руку только интересам акул. Чем больше сил теряет хамса в попытке скрыться от хищного окуня, тем проще для хищника слопать весь косяк.

— Что же тогда дал обществу переворот, совершенный в годы перестройки?

— Он восстановил естественные законы на нашей земле. Каждый оказался в своей экологической нише: волк будет жрать баранов, бараны — жрать сено.

— Печально, но что-то в вашей теории есть реальное.

— Только что-то? В ней реально все.

— Значит, социализм — это мечта практически недостижимая?

— Вполне достижимая. Когда Земля начнет угасать, когда люди поймут, что цивилизация с ее неумеренными аппетитами постоянно возрастающих потребностей догорает и что человечество может выжить только по правилам муравейника: кто не работает, тот не ест. Настанет социализм. Уравнительный, полный ограничений и запретов. Только кто-то подумает: хочу собственную машину, его посадят на кол. И настанет порядок, против которого сегодня выступают даже те, кому наш бедный, уравнительный строй что-то сулил и давал.

— Почему же народ выступил против социализма так резко и нетерпимо?

— Вы не правы. Что обещали демагоги типа Горбачева? Обещали: «больше социализма, больше демократии». И общество верило: именно к этому стремится правительство.

— Как вы думаете, есть у Горбачева шанс вернуться?

— Дорогой мой! Вы знаете случаи, когда бы на Руси покойников носили назад с погоста?

— Какой же выход вы видите в нынешней ситуации, Гарегин Тигранович? Когда страна раздрызгана, разорвана, больше того, трагически унижена демократической бесправностью? Насколько я понимаю, Елкин и его команда выборов не допустят. Они попытаются установить диктатуру.

— Да, это возможно. Однако я думаю, есть силы, которые будут противодействовать.

— Кто?! Какие силы?! — Синицын даже не пытался скрывать свой скептицизм. — Кто сумеет остановить медведя с красными глазами?

— Военные, — сказал полковник и пристукнул кулаком по столу. — Нужен военный переворот и военная диктатура. Власть должна перейти в чистые руки.

— У военных чистые руки?! Да вы что?! У Хрычева они в крови и дерьме.

— Неверное обобщение, — спокойно парировал полковник. — Оно, между прочим, задевает и вашего покорного слугу…

— Простите, я не подумал…

— Я не обижен, это так, кстати. Что касается военных, те, у кого руки в крови и дерьме, на переворот не пойдут. Переворот в обществе начнется с переворота в армии. С восстания людей чести против тех, кто погряз в коррупции.

— Признаться, Гарегин Тигранович, я боюсь диктатуры военных. Они не допустят демократии…

— А вы, Валерий Алексеевич, уверены, что сейчас у нас в стране демократия? Если так, то глубоко ошибаетесь.

— Ко всему военные — это война, — упрямо твердил биолог.

— Война, дорогой, это продолжение политики иными, вооруженными методами. Так? Тогда надо помнить, что все войны — дело рук политиков и дипломатов. Военные поливают своей кровью землю и дожинают кровавые плоды бездарности своих правителей. Военные знают цену миру куда лучше, чем те, кто нами сегодня правит.

В ту ночь, несмотря на усталость, Синицын долго не мог уснуть. В который уже раз за последнее время он прикасался к словам «диктатор» и «диктатура». Не значило ли это, что общество уже в самом деле готово принять нового, твердого властителя, который будет честен в обещаниях навести в стране порядок, обеспечить законность и уверенность в завтрашнем дне?

* * *

Крымов позвонил Штанько около полуночи.

— Вася, привет! Я тебя не разбудил?

Полковник сразу узнал голос старого товарища по бригаде спецназа.

— Привет, мой генерал! Я — сова. Мне в такое время не спать только в пользу. Вот если ты мне в двенадцать дня брякнешь…

— Пошлешь?

— Тебя? Скорее нет, но радости от звонка не испытаю.

— Можно я к тебе подскочу?

— Валяй, только прошу — без мигалки. Иначе ты мне репутацию у соседей подмочишь. Я гражданин законопослушный, тихий и вдруг…

— Договорились. Приеду тихо. Ты все в той же берлоге?

— Я же не генерал, чтобы каждый год хату менять.

— Ладно, давай без выпадов. Еду.

Они встретились в той же комнате, где Штанько недавно принимал заказчика, назвавшегося Алексеем Михайловичем Ремезовым. Полковнику потребовалось ровно два дня, чтобы установить: его гостем был начальник личной охраны банкира Васинского Арнольд Шапиро — спецназовец и афганец с боевым опытом. Фирма, что и говорить, солидная. Ей средств на оплату заказа хватит. Это главное.

Визит Крымова несколько встревожил полковника: не пронюхали чего-то в президентской охране? Но первые же фразы Крымова успокоили.

— Ты, Вася, мужик занятой, верно?

Штанько качнул головой, подтверждая.

— Есть дела.

— И я к тебе по делу. Надо бы дырку просверлить, ты в этом мастер.

Штанько вздохнул с облегчением, ощутив, что с плеч свалился свинцовый груз. Конкурирующая фирма искала его услуг. Это всегда пожалуйста. Отказывать нет причин.

— Материал? — спросил полковник. — В чем и когда нужна дырка?

— Ты его знаешь.

Крымов вынул блокнот, достал оттуда фотографию. Положил на стол.

Штанько удивленно вскинул брови.

— Это же…

Крымов положил палец поперек губ. Штанько понимающе кивнул.

— Так ты согласен?

— Почему нет? — Штанько ерничал. — Нам, краснодеревщикам, что буфет сколотить, что старый шкаф сломать… Мы завсегда, абы гроши платили.

— Сколько?

— Сперва несколько вопросов. Как должно выглядеть происшествие: несчастный случай, дело рук конкурентов, может, внутренняя разборка?

— Последнее. Ты знаешь, объект связан с уголовными авторитетами. И сам к ним относился.

— Понял. Теперь о сроках.

— На все про все — неделя. Не больше.

— Ваша наружка его пасла?

Крымов замялся.

— Тебе-то что?

— Вот те, бабушка, и Юрьев день! Мне что, за неделю выяснять его пристрастия, привычки, маршруты передвижения?

— Ты прав, об этом я не подумал.

— Тогда мне нужно проглядеть материалы.

— Проглядишь.

— Все ясно. Я прошу триста тысяч.

— Сколько?!

— Триста зелеными. Сюда войдет цена оружия, экипировки и, конечно, самой работы.

— Забито, — сказал Крымов, не сумев скрыть удовлетворения. Он боялся, что Штанько заломит куда большую цену.

Крымов встал.

— Теперь еще, — остановил его Штанько. — Никаких финтов, мой генерал. Я краснодеревщик, работаю чисто. Всегда со страховкой. Если со мной после работы что-то случится, заказчикам не поздоровится. Береги меня, мой генерал.

— Вася! — Крымов картинно развел руками. — Видит бог, с тобой я играю честно.

— Мое дело предупредить.

— Считай, ты это сделал. А теперь верни фотографию… Отсчет времени жизни Резо Иосифовича Шарадзенишвили пошел с минуты, когда твердый листок фотобумаги вернулся в блокнот Крымова.

* * *

После потери главной своей колонии — России Великая Грузия утратила имперский статус и стала жить свободой и воспоминаниями о русском хлебе с маслом. Именно в это время Георгий Пагава из кахетинского городка Сагареджо, который не на каждой карте найдешь, открыл в Москве шикарный ресторан «Табака» и сразу стал считаться «новым русским». Конечно, злые языки болтали, что и ресторан-то принадлежит не Пагаве, и денег у того, кроме грузинских купонов, не было, что дело фактически финансировал другой «новый русский», Резо Шарадзенишвили, но Георгий Пагава опровергал сплетни.

— Кланус, — говорил он. — Бладь буду, хозяин здэс я. Резо мой друг, мой рэсторан лубит и суда ездит, да. Часто ездит. А хозяин — я.

Достоверно известно одно; название ресторану выбрал сам Пагава. Родилось оно в творческих муках поиска.

— Как зват будэм? — спросил Пагава своего приятеля, знатока русского языка из тбилисского района Сабуртало Гуревича- Кобалию.

— Жар-птица, — предложил тот. — Это звучит красиво и очень по-русски.

— Жарэный птис? — усомнился Пагава. — Это плохо. На-вэрно, лутше «Жареный куриц».

— Тогда уж «Цыпленок табака», — подсказал знаток грузинской кухни Гуревич-Кобалия.

— Ва! — согласился Пагава. — «Табака» — это замэчателно!

Ресторан Пагавы с морем грузинских вин московского розлива, дагестанского коньяка с этикетками грузинского «Самтреста» и цыплятами табака из подмосковного совхоза «Птичное» стал излюбленным местом тусовки черноусых крутых парней, носивших как форму длинные черные пиджаки, и их боссов, щеголявших в бордовых пиджаках с золотыми пуговицами. Над этой армией полууголовной и уголовной вольницы глыбой возвышался Резо Шарадзенишвили, босс боссов московской Грузии.

Когда Резо в плотном окружении телохранителей появлялся в ресторане и шел к любимому столику, который не смел занимать никто другой, ресторанная публика прекращала разговоры. Все всячески старались обратить на себя внимание босса, кланялись ему, приветственно махали руками, плыли улыбками. Здесь Резо величали не иначе как «батоно», что эквивалентно русскому «мой господин».

У входа в ресторан Резо всегда встречал сам Пагава, высокий жилистый мужчина с носом, чуть меньшим, чем у североморской птицы тупика. Распахивая руки для объятий, Пагава неизменно говорил:

— Когда вы приезжаете, батоно Резо, наступает праздник моей души.

Он сам помогал официанткам обслуживать высокого гостя, а после трапезы провожал его до самого выхода.

За день до выбранного срока Штанько с видом фланирующего бездельника прошелся по улице мимо ресторана «Табака». Возвращаясь, вошел в телефонную будку, снял трубку, огляделся, подсунул руку под металлическую полочку и закрепил под ней петарду на магнитной держалке. Теперь стоило подать радиоимпульс, безобидная хлопушка должна была взорваться с громким пугающим звуком.

В день акции полковник приехал к месту работы за два часа. Вошел в заранее избранный дом. Лифтом поднялся на десятый этаж. Прошел по лестнице к чердачной двери, открыл отмычкой тяжелый висячий замок. Из масленки, предназначенной для швейной машины, обильно полил дверные петли — чтобы не скрипели. Подождав немного, пока масло протечет на всю длину шкворней, потянул металлическую створку на себя и, пригнувшись, вошел на чердак.

Оглядевшись, он подошел к слуховому окошку, выходившему на улицу. Обзор отсюда был прекрасный. Дорога просматривалась до следующего перекрестка. Вход в ресторан виднелся как на ладони.

Штанько натянул на руки тонкие прозрачные хирургические перчатки. Раскрыл большую черную сумку, в которых торговцы-челноки таскают по базарам товары, достал оттуда аккуратно свернутую в рулончик полиэтиленовую пленку. Размотал ее и постелил у окна. Вынул разобранный на части малокалиберный карабин. Достал отвертку. Встав на пленку коленями, ловкими и в то же время неторопливыми движениями стал собирать оружие. Плотно закрутил хвостовой винт, добившись совмещения прорези с риской на металле прилива хвостовика. Надел на ствол кольца, подтянул стяжные винты. Вытащил глушитель, завернутый в обрывок газеты «Волжская трибуна» за минувший год. Детективы, которые пойдут по его следам, любят подобного рода улики, и не подбросить им их просто нечестно.

Навернув глушитель до отказа, Штанько осмотрел карабин со всех сторон и вдвинул в пазы основания полозки оптического прицела. Совместил контрольные риски, затянул винты крепления. Осторожным движением открыл затвор и вынул его из ствольной коробки. Достал из сумки патрон, за которым тянулись два проводка — систему лазерного контроля.

Улегся поудобнее на полиэтиленовой подстилке, взял оружие, вставил патрон в патронник и прицелился в доску кинообъявлений, висевшую на стене дома в конце улицы. Красный глазок лазерного луча хорошо просматривался в прицеле. Подведя световую точку к центру буквы «о» в слове «ОНА», анонсировавшем новый кинобоевик, совместил с той же буквой перекрестие прицела.

Сделав дело, отложил карабин, достал два патрона с золотистыми пулями. Вложил их в магазин. Нажимая пальцем на гильзы, проверил, хорошо ли работает пружина подавателя. Остался доволен. Взглянул на часы. Ждать оставалось немного.

Резо вышел из ресторана, окруженный охраной. Четыре крутых прикрывали его своими телами со всех сторон. Когда группа двинулась к стоянке машин, позади нее раздался взрыв. Это сработала петарда, установленная Штанько. Четыре настороженных боевика разом обернулись на звук. Их руки привычно рванулись за пазухи пиджаков.

Плотный заслон телохранителей сломался. Перекрестие прицела легло на переносицу Шарадзенишвили, в точку, где сходились две черные линии густых красивых бровей.

Палец ласково потянул спуск. Затыльник приклада привычно толкнул в плечо. Быстро передернув затвор, Штанько выкинул стреляную гильзу, вогнал в патронник новый патрон.

— Резо не ощутил боли, но лицо его перекосила гримаса: углы рта растянулись в стороны, нос словно сплюснулся, глаза закатились в подлобье и мертво уставились на мир белками, подернутыми мелкими красными прожилками.

Перекрестие прицела опустилось на уровень золотой пуговицы, придерживающей полы модного клубного пиджака. Тело мертвого Резо еще падало, когда вторая пуля вошла ему в живот.

Штанько встал, взял карабин за ствол и что было сил хряснул прикладом о бетонную балку. «Шейка ложа переломилась, и обломок отлетел далеко в сторону. Собрав полиэтиленовую подстилку, Штанько сложил ее в сумку. Оглядевшись, подхватил ее и, осторожно ступая, ушел с чердака.

Первый же следователь, увидевший сломанный карабин, сказал уверенно:

— Оружие разбито. Это знак, что убийство заказное. Типичная мафиозная разборка.

* * *

Неделю спустя после приезда Синицын знал почти всех мужиков Мартыновки. Жители здесь были гостеприимны и общительны, не по городскому интересные.

— Ты случаем не артист? — спросил Иван Тимофеевич Кузьмин, однажды вечером пригласивший Синицына на чай.

— Нет, а почему такой вопрос?

— Не обожаю я эту публику. Вот жена моя, та млеет…

Они сидели в просторной светелке сухого деревянного дома, сохранявшей следы былой колхозной зажиточности: цветной телевизор в красном углу, туркменский ковер на стене, тульская двустволка на ковре. На другой стороне — обычный сельский иконостас фотографий родных, близких и знакомых, как постоянное напоминание о любви и дружбе. Здесь же в аккуратных рамках висели Грамоты за ударный труд.

Сам Кузьмин, крепкий, кряжистый, пил чай по-старинному из блюдца, держа его на растопыренных пальцах, и складывал губы трубочкой, отчего его рыжеватые усы смешно топорщились.

— Чем же вам артисты не нравятся? — спросил Синицын. — Люди как люди…

— Во! — сказал Кузьмин и поставил блюдце на стол. — Золотые слова! Именно обычные люди. Повара, на мой прикид, и только. Каждодневно готовят варево для зрителей. Кто кладет больше соли, кто перцу, а в целом обычный супчик. Мужик нынче без ящика, как без хлебова. Даже детей строгать перестали — вечера у них заняты.

— Но при чем здесь артисты? — пытался возразить Синицын. — Они только удовлетворяют потребности зрителя.

— Во! Золотые слова! Удовлетворяют потребности. Зачем же их тогда во все дыры суют? Вы видели, чтобы повара интервью давали? И чтобы они говорили: «Ах, в этом борще я хотел выразить широкую душу народа. А в пельменах отразил свое понимание демократии»? Не видел такого? Нет. Зато режиссеры и артисты лепят такое почти каждый день. Сам поганенький, вроде Лени Голубкова, а все^ уже учит жить, на все события имеет мнение, все комментирует.

— Сел на свово конька, — осуждающе сказала Варвара Ивановна, жена Кузьмина. Высокая, дородная, она в свои пятьдесят все еще сохраняла следы былой красоты. — Ты, Ваня, не любишь телевидения, а я от него таю. Особенно обожаю сериалы. Душевно все и просто. Почти в каждом красивый сыкс. Че ты лыбишься? Сам всякий раз сидишь, как кобель, слюну роняешь, а все вроде тебе неладно.

— Видите, граждане, — оживился Кузьмин. — Вот и выходит их разврат наружу. Старуха, а туда же!

— Какой разврат?! Олух ты недоношенный! — и уже обращаясь к Синицыну, Варвара Ивановна стала рассказывать: — Хоть на старости лет посмотрим, как настоящая любовь случается. Я ведь красавицей была в свое время. Иной раз только в бане и посмотришь на себя, полюбуешься. А какая любовь? Повалит тебя, бывало, Иван в чем есть на солому, в ватнике ты, так в ватнике, в полушубке — так прямо в ем, и вся-то радость. А чтобы грудь поцеловать, поласкать всю — такого и во сне ни разу не привиделось. Только теперь, на старости лет, узнаю, как это у нормальных людей деется. Думаете, Иван не смотрит? Еще как! А все ворчит: сыкс, сыкс, буржуазная отрыжка…

Она встала, одернула юбку, зло махнула рукой:

— А ну вас, к дьяволу. Мне лично сыкс нравится…

Спор супругов прервало появление плотника Андрея Удалова, соседа Кузьминых.

— Хлеб-соль, — сказал он, увидев хозяев и гостя, пьющих чай. — Гость у вас, а где же бутылочка? Не по обычаю…

— У нас нонеча день трезвости, — объяснил Кузьмин. — Тридцатое февраля. — И тут же спросил: — Мне как, господин Удалов, встать и запеть: «Боже, царя храни»? Или еще не свершилась для вас благая радость?

— Вот, послушайте, — обратился Удалов к Синицыну. — Одно слово — коммунист. Вместо того, чтобы предложить чаю, он запел «Интернационал». Где ты, Иван, свой партбилет хранишь? Красные корочки, а?

— Садись, Андрей Андреевич, — предложила хозяйка и принесла чашку. — Надоели вы мне со своей политикой. Про любовь у нас уже и не говорят.

— Нет, Варвара, — возразил Удалов. — Политика — это стержень. Без политики и любви не будет. Пока нет в стране хозяина, порядка не ждите. Без хозяина и бардак — не бардак.

— Поехал, — засмеялся Кузьмин. — Оседлал конька. Он у нас — монархист.

— Ты бы помалкивал, коммунар, пока тебя народный гнев не коснулся! Глянь, на твоих руках кровь. Это вы, большевики, расстреляли государя. Это вы совершили неслыханное в истории преступление.

Удалов достал из кармана красную бумажную салфетку и вытер губы.

— Простите, — сказал Синицын. — Если вы ведете серьезный разговор, то нельзя игнорировать факты. Это ведет к ошибкам.

— В чем ошибки-то? — ощетинился Удалов.

— Во-первых, тот, кого вы называете государем, еще до прихода большевиков отрекся от прав на престол. Временное правительство, отправляя Романовых в ссылку, имело дело с семьей обычных граждан России. Граждан, лишенных каких бы то ни было прерогатив.

— Так, — сказал Удалов мрачно. Обычно это слово таким тоном и с таким выражением лица произносят, когда предупреждают: еще немного и последует расправа.

Синицын не обратил внимания на зловещий вид и грозный тон собеседника.

— Во-вторых, преступление большевиков имело немало исторических прецедентов. Борьба за власть во все времена была жестокой и кровавой. Побеждал тот, кто меньше боялся отрубить конкуренту голову, даже если тот брат или отец. Вспомните князя Святополка. Ради власти он поубивал своих братьев Бориса, Глеба и Святослава. Было это? Да, было. В любезном вам, Андрей Андреевич, роду Романовых в восемнадцатом веке был убит император, я это хочу подчеркнуть — император Иван Антонович. Кто это сделал, напоминать не стану. Скажу одно: большевиков рядом и в помине не было. Далее, божьей милостью император Павел Первый. Убит для того, чтобы освободить трон сыну Александру…

Удалов слушал молча, на его щеках двигались мощные желваки. Маленькие глаза под лохматыми бровями светились лютой ненавистью. До сих пор здесь, в Мартыновке, никто так не задевал его монархических убеждений. Удалов знал историю плохо и полемики не терпел.

— Я думал, в душе вы русский, — сказал Удалов мрачно и швырнул на стол обрывки салфетки. Они рассыпались по белой скатерти каплями крови. — Жаль. Если русский человек не воспринимает идею монархии, он теряет право считаться русским. А истинно русские сегодня понимают — стране нужна твердая рука. Нужен царь…

Не допив чаю, Удалов поднялся.

— Бывайте, хозяева, я пойду…

— Зря вы его обидели, — сказал Кузьмин, когда гость ушел. В целом он мужик безобидный. Как говорят, чем бы дитя ни тешилось. А, да ладно. Как там Жора Климов? Вы ему вроде звонили?

— Спасибо, у Жоры все нормально. Обещал приехать.

В Москву Синицын позвонил от Мелик-Лазаряна прошлым вечером.' И нарвался на выговор.

— Я ж тебя предупреждал, — взорвался Жора, услыхав знакомый голос. — Сиди, не высовывайся!

— Но это же телефон, — пытался оправдаться Синицын.

— Телефон! — возмутился Жора. — Да это один хрен, что через площадь кричать мне: вот он, я тут!

Синицын так и не понял его тревоги, но разговор оставил мутный осадок.

От Кузьминых биолог возвращался по дороге, накатанной позади огородов. Отсюда открывался прекрасный вид на поля и далекий лес. На дороге стояла черная «волга». Синицын на нее особого внимания не обратил: ну, стоит и пусть.

— Валера? — произнес вкрадчивый голос за его спиной. Синицын инстинктивно обернулся. В лицо ему ударила струя вонючей аэрозоли. Перехватило дыхание. Очертания предметов, незнакомое лицо — все поплыло, теряя четкость линий. Ноги обмякли… Чужие крепкие руки подхватили его, и он воспринял это как благо. Его поволокли к машине. Оттуда на подмогу выскочил лоб в кожаной куртке.

Мычащего Синицына загрузили в салон, и «волга» сорвалась с места.

Первым, что услышал биолог, придя в себя, были слова:

— Смотри, уже ожил.

— Заделай ему глаза, — предложил голос с переднего сиденья.

В кино Синицыну приходилось видеть, как пленникам завязывают глаза, чтобы отвезти их в место, которое нельзя засвечивать. Но вот он попал в такое же положение сам. Правда, глаз ему не завязали: просто натянули на голову до самого рта колпак, сшитый из черного сатина, и затянули завязки на шее. И мир вторично погас. Ощущения сузились. Он ощущал только крепкие плечи охранников, сжавшие его с двух сторон, слышал звук работающего мотора. Нос улавливал непривычные запахи: от одного из громил пахло дешевым одеколоном, от второго табаком и пивным перегаром. Все. В этом теперь заключался весь его мир.

Машину трясло и подбрасывало на ухабах. Должно быть, они все еще ехали по проселку. Синицын весь обратился в слух. Вот они приостановились и снова тронулись. Машина пошла ровно, прибавила скорость. Значит, выехали на магистральное шоссе. Слева от них, громко просигналив, промчалась какая-то машина. Некоторое время спустя, какое именно, Синицын определить не мог даже с точностью до десятка минут, гонка с завязанными глазами кажется нескончаемо долгой, его прижало к левому охраннику. Они, должно быть, повернули направо. И опять езда по тряской дороге. Потом остановка. Водитель кому-то прокричал:

— Да отворяй ты, свои.

— Пропуск, — потребовал простуженный голос снаружи.

— Ты что, не узнаешь? — снова спросил водитель.

Машина тронулась. Их пропустили в ворота…

Полковник Штанько начал подготовку к операции «Охота на Медведя», едва получив аванс — пять «зеленых лимонов» наличными. Как в лучших американских боевиках деньги были туго уложены в большой «атташе-кейс». Его привез лично господин Ремезов-Шапиро. Полковник взял кейс в руку и почувствовал приятную весомость груза. Он тянул килограммов на десять, не меньше.

В тот же день группа доверенных людей полковника выехала на разведку в район президентской дачи. Как ни смешно, расположиться возле логова Бизона оказалось не так уж трудно. Группа появилась там под видом рабочих, ремонтирующих дорогу. Чтобы не вызвать подозрений у охраны, ремонт начали метрах в трехстах от главных ворот и повели в сторону, уходившую отдачи. Окажись рабочие ближе, у них бы наверняка проверили документы, но отдаленность от охраняемого объекта ни у кого настороженности не вызвала.

Всего два дня ушло на определение радиочастот, которыми пользовалась охрана президента в своих переговорах, За ночь люди Штанько расположили по наружному периметру забора подслушивающие устройства и уже к концу недели имели записи непрекращавшейся болтовни охраны между собой и своими командирами. Материала вполне хватило для того, чтобы установить места расположения постов внутри охраняемой зоны, определить маршруты движения и график смены нарядов. Но главное, что особо интересовало полковника, — был изучен распорядок выездов и приездов Бизона.

Сам Штанько взял на себя изучение маршрута, по которому Бизон ездил из дому и с дачи в город.

Темно-зеленый фургончик военного образца проехал от Филей по Минской улице, миновал круговую развязку на пересечении с Кастанаевской и вкатился под путепровод, по которому шло Можайское шоссе. Одно время эту старинную московскую дорогу переименовали в проспект Маршала Гречко. Посредственный военачальник, по таланту сравнимый разве что с Хрычевым, выбился при Брежневе в военные министры. За сей подвиг после смерти его, как и других высокопоставленных чиновников, удостоили чести стать названием столичной улицы. Среди москвичей, особенно среди военного люда, получил хождение такой анекдот: «Как доказать истину, что от великого до смешного всего один шаг? Очень просто. Надо встать в том месте, где Кутузовский проспект переходит в проспект Маршала Гречко».

Штанько этот анекдот знал, посмеивался, когда слышал его, но в данный момент его целиком поглощало изучение путепровода.

Въехав под его сень, Штанько прижал машину к ряду опорных бетонных столбов, зажег мигающие огни аварийной остановки. Вылез из машины, достал из нее ведро с краской и кисть. Не торопясь, оглядел ближайший столб и стал его красить.

Проезжавшие мимо машины, заметив моргающие огни и работягу в комбинезоне, который неторопливо красил столб, сбавляли ход и осторожно проезжали мимо опасного места.

Штанько знал — наверху у развилки, которая вела к бывшей сталинской даче в Давыдково, рядом с еловой рощицей расположен милицейский пост. Там всегда дежурят сотрудники спецдивизиона ГАИ, обслуживающие правительственную автомобильную трассу.

За десять минут Штанько окрасил два столба, но никто не проявил к нему интереса. За это время он успел осмотреть конструкцию путепровода и с удовлетворением отметил, что между откосом и бетонным перекрытием есть широкая щель, похожая на полку. Если туда загрузить десяток тротиловых шашек, замаскированных под обычные кирпичи, то ни одна собака не догадается посмотреть, что же это. Таким образом, взрывчатку можно заложить за неделю или даже полторы до акции.

Бросив кисть в ведро, Штанько вернулся к фургончику, уложил имущество, погасил мигающие огни и тронулся в сторону Ломоносовского проспекта.

Главный пункт проведения акции был выбран. Оставалось узнать от заказчика назначенную им дату.

* * *

Вера Николаевна Самохвалова появилась в штабе элитной дивизии генерала Щукина с мандатом одной из центральных московских газет. Генерал, закормленный вниманием прессы, наверняка не придал бы значения появлению у него очередного журналиста, если бы не сумасшедшая красота женщины, посетившей его. Она буквально потрясла Щукина с первого взгляда. Точеная фигура, спокойное милое лицо, проникновенный грудной голос, величественная простота в общении…

Генерал Щукин уже третий год был в разводе. Женился он курсантом-выпускником воздушно-десантного военного училища на смазливой официантке из военторговской столовой. Маленькая разбитная красотка-куколка Диночка Быстрова пользовалась вниманием офицеров, знала и ценила это. Потому курсант Щукин был горд, что сумел увести ее из-под носа у многих других соискателей.

То, что Диночка набитая дура, вертихвостка и хамка, Щукин понял уже в первый год лейтенантской жизни. Его супруга считала, что офицерской жене подобает жить на широкую ногу, постоянно принимать гостей, танцевать и веселиться. Лейтенантской зарплаты на такую жизнь не хватало. Начались раздоры, потом скандалы. Щукину приходилось их стойко терпеть: политотделы строго следили за моралью командиров и развод соизмеряли с изменой Родине. Менять жен удавалось только генералам. Не каждый политотдел рисковал учить тех, на чьих погонах блестели большие звезды.

Появление Самохваловой подействовало на Щукина как допинг. Это заметили даже работники штаба.

Генерал и журналистка, чувствуя взаимное влечение, быстро сблизились. Произошло это в субботний вечер на даче Щукина.

Не зажигая света, они сидели в плетеных креслах на просторной террасе. На круглом столе в зыбком свете луны поблескивала бутылка шампанского, стояли широкогорлые фужеры и ваза, полная фруктов.

С веранды открывался вид на пойму небольшой речушки, протекавшей под косогором. Помаргивали далекие огни села Воздвиженское, которое еще сохраняло название, но уже давно превратилось в скопище шикарных особняков, в которых жили люди, никогда не пахавшие, тем не менее пожинавшие богатые урожаи. Изредка со стороны Воздвиженского шоссе темноту пропарывали лучи автомобильных фар и тут же исчезали за кромкой леса.

Белая колоннада отделяла террасу от сада. Было тепло и тихо. Где-то в поле поскрипывал коростель. В садовом кустарнике пробовал голос соловей.

Щукин встал с кресла и подошел к Вере со спины. Она тоже встала.

— Пройдем в гостиную, здесь уже прохладно, — сказал он, не скрывая нетерпения.

Она легкими шагами прошла по веранде в просторную светлую гостиную, в которую сквозь широкие окна заглядывало нахальное око луны. Ее свет лежал на пушистом ковре, покрывавшем пол, на диване, просторном и мягком.

Щукин обнял Веру за плечи, прижал к себе с явным намерением опустить на диван.

— Постой, мы не дети, — сказала она укоризненно. — И здесь нет скирды, чтобы валить в нее наивную колхозную девушку.

Щукин в смущении разжал объятия и отпустил ее. Он не знал, как вести себя в подобных случаях. Весь его опыт держался на случайных встречах, когда именно атака, напористая, уверенная, приносила успех. Правда, удовольствие, добытое с легким применением силы, не всегда бывало полным и радостным. Часто на душе после этого оставался мутноватый осадок, который долго не рассасывался.

— Я… — сказал он в замешательстве.

— Знаю, — перебила она его и открыла в улыбке зубы, блеснувшие жемчугом в лунном свете. — Я тоже. Подожди меня здесь.

Она ушла в ванную комнату. Он сидел на диване, крутя в пальцах сигарету, не решаясь ее зажечь, и слушал, как зашумела вода в душе, как потом стихла. Сидел и мысленно проклинал себя за то, что не умеет обращаться с женщинами красивыми и умными, самостоятельными и волевыми, что его опыт накоплен в мимолетных общениях с официантками Военторга и медсестрами армейского госпиталя.

Она вернулась в гостиную босоногая, в белых полупрозрачных трусиках, сквозь которые ошеломляюще темнел треугольник волос; с открытой грудью, на которой виднелись возбужденные соски.

— Ты одет? — спросила она.

Щукин притянул ее за руку к себе и ласковым движением погладил мягкие тонкие пальцы. В зыбком свете зеленой звездой блеснул изумруд на ее перстне.

— Прости, — сказал он, словно извиняясь. — Хуже всего я умею ухаживать за женщинами. Хотел бы тебе что-то сказать, да слова застревают.

— Тогда помолчи.

Она склонилась к нему и запустила пальцы в густые, удивительно жесткие упрямые волосы. Он замер от внезапно нахлынувшей нежности.

— Мне можно сказать, что я тебя люблю? — спросил он неожиданно слинявшим голосом. Куда только делся командирский бас и властность интонаций.

— Я это знаю, — сказала она и прижала его голову к своей груди, — Только не говори, что ты счастлив.

— Почему? — спросил он, упрямясь. — Возьму и скажу.

— Не надо, Сережа. Что бы ты ни сказал, я знаю — твое счастье не в любви.

— В чем же?

— Во власти. Ты для нее создан, ей служишь, к ней стремишься. И уйди от тебя власть, право стоять выше других, ни я, ни кто-то другой не сделает тебя счастливым. Я знаю это и помогу тебе обрести еще большую власть, чем сейчас…

Не вставая, он обнял ее за талию, прижал к себе и вобрал губами сосок, как малыш, изголодавшийся по материнской груди…

* * *

Синицына небрежно вытолкнули из машины, взяли под руки и куда-то повели. Он не чувствовал страха. В нем просто все погасло, закаменело, и даже звуки доносились откуда-то издалека, словно пропущенные сквозь вату.

Неожиданно чья-то рука подтолкнула его в спину. Раздалась команда:

— Руки на стену!

Он поднял руки и уперся в холодную металлическую поверхность. Чужие ладони старательно охлопали его грудь, бока, ноги, влезли даже в промежность.

— Пять минут стой так. Не поворачивайся, — приказал обыскивавший и сдернул с него черную маску. — И потерпи. Жрать у нас с тобой ничего нет.

Хлопнула тяжелая металлическая дверь.

Синицын оглянулся и увидел, что его заперли в помещении огромного склада, забитого пустыми железными бочками, бухтами проволоки, какими-то металлическими конструкциями. Железные стены выглядели неприступно. Крышу подпирали высоченные бетонные столбы. Метрах в десяти от пола под самой крышей лежал деревянный настил вроде чердака.

За стеной заурчала отъехавшая машина, и стало тихо, только звенело в ушах.

Еще ни о чем не думая, Синицын начал осматривать склад. Сколько раз он видел, как птицы, посаженные в клетку, мгновенно начинают искать из нее выход. Ему, человеку, не сделать того же было бы позорно.

Синицын подошел к столбу, потрогал его. Поверхность бетона хранила следы деревянной опалубки, была шероховатой, неровной. Обойдя склад, в дальнем углу он обнаружил моток не слишком толстой проволоки. Подумав, отмерил нужную длину и стал методично перегибать железо в месте, которое намеревался переломить. Проволока поддавалась плохо. Синицын положил конец ее на пол, наступил ногой и взялся за дело двумя руками.

Вскоре он добился своего: перемазав ладони ржавчиной, оцарапав пальцы, отломил кусок нужной длины.

Со вторым отрезком удалось справиться быстрее.

Периодически он бросал работу, подходил к воротам хранилища и прислушивался. Снаружи было тихо. Тогда он снова возвращался к делу.

После изрядных мучений в руках Синицына оказались три отрезка проволоки разной длины. Он подтащил их к центральному столбу и принялся за работу. Сперва обогнул столб проволокой и образовавшуюся петлю закрутил на три оборота прочным узлом. Оставшуюся часть согнул и связал в петлю поменьше по ширине своей ступни. Так же поступил со вторым отрезком. Две «кошки» позволяли ему взобраться на столб. Что-что, а лазить по деревьям с помощью примитивных проволочных петель орнитолог был обучен и имел достаточный опыт.

Третий, самый длинный отрезок, Синицын пустил на изготовление большой петли, которая должна была служить ему страховочным поясом.

Проделав подготовительную работу, Синицын начал восхождение. Поочередно передвигая петли по стержню столба, опираясь спиной на страхующую петлю, он шаг за шагом поднимался все выше и выше. Высота Синицына не пугала. Ему приходилось взбираться на высоченные сосны, чтобы посмотреть гнезда птиц, не любивших селиться близко к земле.

На подъем ушло минут пятнадцать, и все это время Синицын дрожал: как бы не появились в хранилище его тюремщики.

Достигнув потолочных балок, он перебрался на деревянный настил и затянул туда свое подъемное устройство. По настилу, постоянно проверяя его прочность, подполз к мутному узкому окну. Перед его взором открылась панорама огромного лесосклада. На всем протяжении, которое охватывал взор, громоздились штабели аккуратно сложенных досок и бревен.

Неожиданно внизу загремел отодвигаемый засов. Дверь распахнулась. На чердак пахнуло свежим воздухом. Синицын, припав глазом к узкой щели, смотрел вниз.

Под ним, растерянно оглядывая склад, топтались двое мужчин.

— Куда он делся? — спросил один, и его голос эхом разнесся в пустом пространстве склада.

— Убежал? — спросил второй встревоженно.

— Не бери в голову, Крокодил, — тут же успокоил его первый. — Отсюда и мышь не выскочит.

— Где же он?

— Залез со страху в бочки, где ему еще быть?

— Как его будем искать?

— Зачем? Запрем и уйдем. Понадобится — пустим сюда собаку. Она его быстро выволочет наружу. За «жопие».

Загремели запираемые ворота. Грохнул засов. Щелкнул замок.

Синицын с облегчением вздохнул.

На бетонном подоконнике он обнаружил длинный костыль, брошенный строителями. Пользуясь им как рычагом, стал отгибать гвозди. Повозиться пришлось немало, но в конце концов с окном удалось справиться.

Он выставил раму и, стараясь не загреметь, положил ее на полати. Осторожно, чтобы не заметили, выглянул наружу. Метрах в четырех ниже подоконника, прижавшись вплотную к стене склада, громоздился огромный штабель досок. Прыгать на него было высоко и опасно. А если уцепиться руками за подоконник? Останется более двух метров. Все равно не компот.

Синицын вытащил из настила чердака четырехметровую доску. Держа ее за конец, осторожно пропихнул в окошко. Под собственным весом доска опустилась вниз, концом уперлась в штабель. Поплотнее прижав верхний торец к стене, Синицын протиснулся в окошко и, держась руками за края, на пузе сполз вниз. Оказавшись на штабеле, аккуратно стянул доску за собой и уложил ее рядом с другими.

Едва закончил возиться, внизу послышались шаги и разговор. Плашмя улегшись на штабель, он искоса глянул во двор. Вдоль склада шагали Два охранника в камуфляже с короткоствольными автоматами и огромной овчаркой на поводке. Они проследовали мимо, даже не глянув вверх.

Быстро наступали сумерки, а Синицын все еще не мог придумать, как ему спуститься со штабеля. Пугала его и собака. Нужно было что-то предпринять, чтобы она не схватила его «за жопие», как пообещал один из тюремщиков.

Выручил случай. Откуда-то из глубины территории лесо-склада послышался визгливый гудок тепловоза. Синицын повернул голову и стал наблюдать. Вскоре появился и сам поезд.

Грузно стуча колесами на разболтанных стыках, маневровый тепловоз тащил за собой несколько полувагонов с деловой древесиной. Когда он проходил под штабелем, Синицын, не раздумывая, прыгнул вниз. Он больно ударился коленом о доски, попал ногой в щель и ободрал косточку голеностопа. Сквозь зубы процедил нечто неопределенное в адрес незнакомой ему матери, юркнул в глубокий провал между торцами досок и стенкой полувагона и затаился там.

У выездных ворот тепловоз начал притормаживать. Синицын с ужасом понял, что по инерции пакет пиломатериалов сдвинулся с места и ползет на него. Прогал между досками и стеной полувагона стал сужаться. Его должно было раздавить как муху…

Повезло ему и на этот раз. Тепловозик резким толчком прибавил ход, пакет древесины снова отполз назад. Синицын единым махом вылетел из укрытия и растянулся поверх пахучих смолистых плах. Так-то будет вернее!

Охрану, сторожившую склад лесоматериалов, должно быть, не поставили в известность о пленнике, которого содержали на складе. Поезд не досматривали.

Выкатившись из охраняемой зоны, тепловоз наподдал ходу и весело потянул за собой состав. Прожектора, стоявшие у ворот лесосклада и на углах ограды, сперва потускнели в тумане, поднимавшемся с мокрых полей, потом исчезли совсем.

Полчаса спустя, когда поезд по мосту пересек какую-то речушку и замедлил ход, Синицын поспешил с ним расстаться. Он перелез через борт и спрыгнул на землю. Толчок был несильным. Ему удалось устоять на ногах, пробежав вперед несколько метров.

Пропустив состав мимо себя, Синицын посмотрел на не-бо. Звезды сверкали в вышине холодными льдышками. Он без труда нашел Большую Медведицу, затем Полярную звезду, определил направление на север и двинулся на юго-восток.

Идти пришлось через поля пшеницы и луга, засеянные колосистой тимофеевкой. Брюки вымокли сразу почти до бедер. В ботинках влажно хлюпали промокшие носки, но он шел. и шел, держась избранного курса.

В предрассветных сумерках он увидел линию деревьев и кустов, росших вдоль шоссе. Добравшись до них, с опаской выглянул на дорогу. Увидел на противоположной обочине синий «жигуль-девятку». Капот был открыт, и возле машины, зябко поеживаясь, топталась одинокая женщина в накинутом на плечи стареньком ватнике. Скорее всего она ждала, когда на дороге покажется машина, к водителю которой можно обратиться за помощью.

Синицын перепрыгнул кювет, подошел поближе. Вскинул руку в приветствии:

— Здравствуйте!

— Доброе утро.

Женщина нисколько не испугалась. Должно быть, здравый смысл подсказал ей, что в ста километрах от города среди полей пшеницы и клевера вряд ли скрывается разбойник, надеющийся ограбить одинокую путницу.

— Что с машиной?

— А вы разбираетесь?

— Боже мой, какой вопрос! Эти автомобили я сам изобрел, и каждый раз мне стыдно, что они ломаются. Потому хожу пешком.

Она засмеялась с облегчением.

— Вот уже два час стою. Продрогла, — увидев, как он смотрит на ее ватник, пояснила: — Это мужнин. Для охоты.

— Так что у вас?

Синицын склонился над раскрытым двигателем. Неисправность сразу бросилась ему в глаза: одна из свечей зажигания не только лопнула, но даже обсыпалась крошками фарфора.

— Где у вас инструменты?

Он взял торцовый ключ, вывернул свечу и показал хозяйке:

— Так вот где таилась погибель его… Такой новой штуки у вас не найдется?

Женщина показала плоскую металлическую коробку.

— Поищите, если же нет…

— Все ясно. Я тогда пойду дальше, а вы еще посидите здесь.

— Ради Бога, не бросайте меня одну! — в ее голосе прозвучало искреннее разочарование.

Свеча нашлась. Двигатель заработал ровно, напористо.

— Готово.

Синицын убрал ключ, посмотрел на руки. Они лоснились масляной чернотой.

— Спасибо вам, — сказала женщина. — Вы появились как добрый гном. Чем я могу отплатить вам?

— Подбросить до города.

— Я еду в другую сторону.

— Подвезите меня в другую сторону. Лишь бы к цивилизации.

Она засмеялась.

— Садитесь.

Он открыл заднюю дверцу.

— Нет, — сказала она, — лучше рядом. Меня зовут Ольга Михайловна. А вас?

— Валерий Алексеевич, — представился он и склонил голову в полупоклоне. — Синицын. — Подумав, чтобы успокоить возможные подозрения, добавил: — Кандидат биологических наук.

Она оказалась хорошей водительницей: гнала машину быстро, но, как он чувствовал, осторожно.

— Извините за нескромный вопрос. — Она спрашивала мягко, и в то же время в ее голосе звучала твердая волевая нотка. — Откуда счастливый случай привел вас ко мне на помощь?

— Да вот, — Синицын взглянул на брюки, промокшие до колен от ходьбы через густотравье, — бродил по полям…

— Боже, как романтично! И чего ради? От кого-то убегали?

Сердце екнуло. Он нервно засмеялся: надо же, так легко попала в самую точку. Объяснил как можно беспечнее:

— Я орнитолог. Изучаю птиц.

— И кого же вы изучали этой ночью?

— Коростылей. Дергачей, по-русски. Может, слыхали?

Голос у птицы, честно скажу, довольно гнусный: «крэк-крэк!» — он воспроизвел крик с такой точностью, что она засмеялась.

— Слыхала. В поле неподалеку от дачи. Вы, должно быть, счастливый человек, Валерий Алексеевич. Вокруг суета, масса неустроенности, преступность, а вы ночью по полям, со своим увлечением…

— Странное увлечение, вам не кажется?

— Увлечения всегда кажутся странными. Но я завидую увлеченным людям. Бродить по полям ради птички…

— Я вышел засветло, — оправдываясь, сказал он. — Да вот дергачи особо активны только в темное время…

— И откуда вы вышли? — в ее вопросе, как ему показалось, снова прозвучала нотка подозрительности.

— Из Воскресенки, — сказал он наугад, не зная, где сейчас находится.

— Из Воскресенки?! — она задумалась. — Боже! Да это же километров тридцать отсюда! И все пешком?

— Как видите.

Она взглянула на него внимательно.

Тридцать километров пешком! И не скажу, что на вас это отразилось. В своем кругу я не знаю мужчин, которые способны на такое даже на спор…

Они приехали в красивый дачный поселок, раскинувшийся на краю сосновой рощи. Остановились возле дачи, обнесенной новым зеленым забором из штакетника.

— Откройте ворота, пожалуйста, — попросила Ольга Михайловна.

Он вылез из машины, просунул руку в полукруглый вырез в глухой калитке, нащупал задвижку. Вошел внутрь двора, развел створки ворот в стороны.

Она завела машину внутрь, проехала к даче. Выключив двигатель, поднялась на крыльцо. Отперла дверь.

— Проходите, Валерий Алексеевич. В цивилизацию, как вы просили. Вам стоит умыться.

Они вошли в гостиную.

— Я пойду включу подогрев воды, — сказала хозяйка и, постукивая каблуками по чистому деревянному полу, ушла.

Он остался в гостиной, с интересом оглядываясь, куда же попал. В просторной комнате было светло, уютно. На подставках по углам стояли цветы в горшках, яркие, зеленолистые. Он пощупал один из них и удивился — цветок был искусственный. Круглый стол в центре комнаты покрывала белая холщовая скатерть. Плетеная качалка стояла у окна. Напольные часы показывали время с отставанием на десять минут… И все же здесь витал достаточно хорошо ощутимый Дух казенщины — на гнутых венских стульях вокруг стола он заметил металлические инвентарные бирки. Цветные фотографии на стенах были окованы узкими металлическими рамками, явно не соответствовавшими вкусу хозяйки. Учрежденческая ковровая дорожка лежала в прихожей. На высоком трюмо также красовался криво прибитый инвентарный ярлык. Короче, все здесь оставляло впечатление домашнего уюта и холодности провинциальной гостиницы.

Осмотревшись, Синицын оглядел в зеркале и себя. Осунувшееся за два дня небритое лицо, черная маслянистая полоса на щеке, помятый костюм, промокшие от росы ботинки. Конечно, не бомж, ночующий на вокзалах, но уже и не кандидат наук, привыкший регулярно бриться, носить яркие цветные галстуки и белые воротнички. Поверила ли его объяснениям Ольга Михайловна?

Вода в душе была горячей. Он мылся, с яростью натирая себя вехоткой, словно старался отмыться от чего-то липкого.

— Я возьму ваши брюки, — послышался голос хозяйки, — и поглажу их. Не ходить же вам в мокрых.

Дверь душевой приоткрылась.

— Фу, сколько пару напустили!

Сняв его брюки с вешалки, рука хозяйки исчезла.

— Можно я побреюсь? — набравшись нахальства, крикнул он ей вдогонку. — Бритва здесь есть.

— Брейтесь, — последовало милостивое разрешение.

Потом они пили на веранде чай. Теплый утренний свет пятнами лежал на чисто вымытом некрашеном полу. За окнами чирикали воробьи. Ольга Михайловна с цветастой чашкой в руке уселась напротив Синицына в кресло, сплетенное из тонких пластин бамбука. Ее пышные волосы, пронизанные солнцем, падавшим со спины, казались сияющим золотым нимбом. Лицо хозяйки было серьезным, но глаза ее светились мягкой иронией. Держалась она свободно, словно была знакома с Синицыным сотню лет.

Синицын глядел на нее и ощущал, что пришедший внезапно покой лишает его последних сил. Хотелось закрыть глаза и отключиться. Все пережитое в последние сутки навалилось на плечи грузом душевной и физической усталости.

Хозяйка заметила это.

— Идите-ка поспите, народный ученый, — сказала она, и голос ее прорвался в его сознание издалека, и он, отключаясь, вдруг уронил голову на грудь…

* * *

Корреспондент Самохвалова вошла в служебный кабинет Щукина, и он сразу же ощутил: она взвинчена, расстроена чем-то до крайности. Бросив сумочку на подоконник и сняв шляпу, она подошла к столу.

— Здравствуй, моя Вера, моя любовь, — сказал Щукин и протянул к ней руку, чтобы поцеловать нежные, дорогие ему пальцы. Большего на службе он себе позволить не мог. Но Вера не протянула ему руку навстречу. Остановилась в удалении. Сказала каким-то сухим незнакомым голосом:

— Я хотела бы сделать вам, генерал, важное заявление.

Щукин от неожиданности растерялся.

— Ты не выспалась, Вера? — спросил он и потянулся к ней. — Что с тобой, девочка?

— Сергей Павлович, — отстраняясь от него, сказала Вера. — Я прошу пригласить сюда офицера, которому вы безусловно доверяете, и начальника разведки дивизии.

Щукин от изумления не сразу мог прийти в себя.

— Ты не перегрелась? — Он все еще сохранял шутливый тон и коснулся рукой ее лба.

— Сергей! — она резко оттолкнула его от себя. — Я не шучу.

— Надеюсь, ты не собираешься сообщить, что я тебе сделал предложение?

— Дурак!

Это слово решило все. Щукин повернулся к столу, нажал кнопку вызова. Дверь распахнулась, на пороге появился дежурный офицер — капитан со шрамом во всю левую щеку.

— Слушаю, товарищ генерал-лейтенант.

— Срочно ко мне полковника Яшина и капитана Егорова. Придут, ко мне никого не пропускать. Да, даже начальника штаба.

Вызванные офицеры явились почти мгновенно. В недоумении остановились у двери. Срочность вызова и женщина в кабинете комдива не вязались с привычным порядком и армейскими канонами.

— Проходите, садитесь, — предложил Щукин трубным басом. — Вера Николаевна, вы ее, надеюсь, знаете, желает сделать заявление мне при свидетелях. Вера Николаевна, вы готовы?

— Товарищ генерал, — голос Веры дрогнул от волнения. — Вчера поздно ночью, когда я вернулась в гостиницу, у меня побывал майор Бунтик из контрразведки. Во всяком случае, он так представился.

— Майор Буртик, — уточнил полковник Яшин. — Есть такой, знаем.

— Так вот он предложил мне стать осведомительницей и сообщать ему о том, какие разговоры в неслужебной обстановке ведут генерал Щукин и офицеры его ближнего окружения. Надо выяснить, не причастны ли они к заговору против президента. За осведомительство мне обещано материальное вознаграждение. Назначено и второе свидание уже в городе.

В кабинете повисло тягостное молчание. Щукин сидел, сцепив пальцы, и мрачно глядел в одну точку. Прервал молчание полковник Яшин.

— Сволочь, — сказал он. — Пьянь поганая. Не знаю, товарищ генерал, какое решение примете вы, но я бы этого подонка раздавил без жалости.

— Где он назначил повторное свидание? — спросил Щукин. — Когда?

— Завтра. В девять.

— Мы что-нибудь придумаем, Вера Николаевна, — сказал Яшин. — Вы готовы нам помочь?

* * *

В девять утра, как и было условлено, Самохвалова с книжкой в руках сидела на скамеечке в городском сквере. Подошел Буртик. Огляделся. Устроился рядом. Достал их кармана газету, развернул ее на весь распах. Голосом монотонным, негромким, не отрывая глаз от страницы, спросил:

— Вы обдумали мое предложение, Вера Николаевна?

— Такие решения в один миг не принимаются.

— Вы имели возможность подумать более суток. А время не терпит. Мое начальство срочно требует информацию.

— Меня смущают сложности…

— Какие сложности! — Буртик насмешливо хмыкнул. — Для вас-то?! Журналистика — это постоянный сбор информации. Контрразведка ее собирает в той же самой мере. Разница лишь в методах приобретения материала. В одном случае он открытый. В другом — тайный.

— Это слова. Жизнь, я думаю, сложнее.

— Конечно, но трудности далеко не такие, как вам кажется.

— Извините, как вас зовут?

— Павел Леонидович, а что?

— Не обращаться же мне к вам «товарищ майор».

— Это верно, — согласился Буртик.

На время разговор прервался.

Бульвар, засаженный каштанами, тенистый и тихий, в эти утренние часы бывал пустынен. По внешней стороне за чугунной оградой катился беспрерывный поток машин. В боковой аллее гуляла молодая женщина с коляской. Старик пенсионер вел на поводке кривоногую таксу. В песке копошились жирные, лоснящиеся сизыми перьями голуби. Стайка воробьев перепархивала с куста на куст, громкими криками выясняя отношения.

Светило утреннее нежаркое солнце. Желтые пятна его лучей, просеянные через резные листья каштанов, как живые пошевеливались на земле. Мир жил своей жизнью, и не было ему дел до забот, которые свели двух людей на бульварной скамейке.

— Так вы соглашаетесь? — спросил наконец Буртик.

Самохвалова встрепенулась.

— Если можно, повторите мне суть задания. Я привыкла знать свои обязанности точно.

— Хорошее качество, — похвалил Буртик. Он интуитивно чувствовал, что воля женщины уже гнется. Стоит нажать осторожно, но понастойчивей, и дело будет сделано.

Нажимать Буртик умел. Одной из первых женщин, которых он согнул и позже сломал, была Тина Иосифовна Разина, жена начальника штаба дивизии в подмосковном гарнизоне.

Внешне Тина Иосифовна выглядела высокомерной и неприступной красавицей. Многие офицеры гарнизона — женатые и особенно холостые — при встречах поглядывали на нее с надеждой заметить хотя бы маленький намек на ее расположение. Но голубые глаза Тины Иосифовны смотрели на мужчин, в том числе и на мужа, с равной мерой безразличия и плохо скрываемой насмешки.

Среднего роста, полногрудая, с идеальной фигурой голливудской актрисы, Тина Иосифовна была подчеркнуто холодной, строгой, одевалась в костюмы английского покроя и носила широкополую мужскую шляпу. На работу в соседний городов, отстоявший от гарнизона на двадцать девять километров, она ездила на собственной «ладе» серебристого цвета.

В городе Тина Иосифовна работала директором мебельного магазина. В условиях постоянного дефицита торговая точка была поистине золотой шахтой для предприимчивых торговцев. Именно такой предприимчивостью, унаследованной от отца Иосифа Моисеевича Брянцева, Тина Иосифовна обладала в полной мере.

То, что ее отец Брянцев провел пять лет в местах отдаленных, осужденный по статье за хищение государственной собственности в особо крупных размерах, позволило Буртику зажать неприступную красавицу в жесткие тиски. Он пообещал, что если она не станет добровольным информатором, то ей придется проститься с хлебной должностью директора магазина, а ее мужа — полковника Разина, ждут немалые неприятности.

Буртик блефовал, но зажатая в угол женщина дала согласие информировать его обо всем, что происходило в семьях высшего начальствующего состава дивизии, в которые на правах семейной дружбы она входила.

С помощью новой осведомительницы Буртик узнал много интересного. Например, то, что комдив Ребриков влюблен в Лизу — жену капитана Кудрина. Лиза работала машинисткой в штабе дивизии, и Ребриков, задерживаясь вечерами на службе, диктовал ей нечто секретное, для чего они запирались в его кабинете. После диктовок Лизочка выходила от генерала раскрасневшаяся, расслабленная и со смущенной улыбкой садилась за машинку, которую в кабинет генерала никогда с собой не брала.

Эти и другие подобные сообщения входили в отчеты Буртика. А он их составлял для начальства с поразительной регулярностью. Знание того, что происходит за закрытыми дверями офицерских квартир, а в квартирах под одеялами, было одной из любимых тем армейской контрразведки.

Буртик встречался с осведомительницей в городе в рабочие дни на квартире ее подруги. Обычно это происходило в одиннадцать часов дня. Но однажды Буртик явился к месту встречи раньше — ровно в десять. Осторожно (он был во всем осторожен, этот любитель чужих тайн) открыл своим ключом дверь чужой квартиры и замер, ошеломленный.

Через распахнутую дверь из прихожей он увидел Тину Иосифовну. Неприступная красавица совершенно голая стояла на четвереньках на лисьей шубе, небрежно брошенной на пол. Ее обезумевшие, широко раскрытые глаза ничего не видели.

Обычно аккуратная, шикарная прическа рассыпалась, и волосы упали на лоб. А со спины над ней нависла огромная волосатая фигура грузчика Терентия, одного из самых рослых и отчаянных мужиков мебельного магазина.

Терентий держал Тину за плечи и мощными движениями равномерно дергал ее на себя. При каждом таком рывке Тина заходилась сдавленным криком, в котором звучало все — мучение, восторг, желание продлить наслаждение.

Ситуация была пикантной, но она не смутила пару, отдававшуюся легкому флирту. Они не вскочили, как нашкодившие школьники, которых родители застукали целующимися в темной комнате, а продолжали заниматься тем, чем занимались. Такой всепоглощающей, животной страсти Буртику до того наблюдать не приходилось. Он прошел в угол, сел на кресло и дрожащими пальцами закурил.

В тот же день Тина сделалась любовницей Буртика. Но он с мучительной ревностью понимал, что никогда не станет для нее тем, кем был Терентий, лохматый неотесанный грузчик. Связь эта быстро угасла. Но с той поры Буртик старался всех женщин, которых вербовал, пропустить через свою постель.

За пятнадцать лет службы в контрразведке Буртик так и не выявил ни одного шпионского следа, который бы вел в воинские части, им опекаемые. Ближе всего к настоящей удаче, украшающей карьеру ловца шпионов, он оказался в дни, когда служил в Южной группе войск в Венгрии. Однажды к нему пришло тревожное сообщение, что в батальоне аэродромного обслуживания в Веспреме пропал офицер — капитан-инженер Белотелов. Был и пропал. Как корова языком слизнула.

Главных версий Буртик выдвинул две: капитана либо похитили, либо он сам сбежал из гарнизона в надежде уйти за границу.

Контрразведка, войдя в контакт с госбезопасностью Венгрии, забросила мелкоячеистую сеть на западные приграничные районы. И вскоре получила сообщение из Сомбат-хея, городка, где некогда проходил срочную службу бравый солдат Иосиф Швейк. Там в гостинице «Сабария» на ночь женщина мадьярка заказала номер для себя и советского офицера.

Получив разрешение властей, контрразведка нашпиговала номер, ожидавший постояльцев, всем имевшимся в ее арсенале набором подслушивающих и фотографирующих средств.

Вечером русский в летной кожаной куртке, в фуражке с авиационной кокардой и в брюках с голубым кантом вместе с черноволосой красавицей мадьяркой занял номер.

Офицера сфотографировали. Карточку сравнили с такой же, но взятой из личного дела пропавшего капитана Белоте-лова и ахнули. Федот оказался не тот. Срочно начали проводить опознание. Однако сразу выяснить, кто приехал в Сом-батхей, не удалось. Контрразведка, как говорят, встала на уши.

Тем временем наступила ночь. Офицер с красавицей мадьяркой заперли дверь и легли в постель. Слухачи припали к наушникам. Заработали магнитофоны. Звуки, которые записывались, были довольно однообразными. Скрипела старая деревянная кровать. Раздавалось пыхтенье. Иногда оно прерывалось женскими вскриками: «Милая моя, давай, давай!», на которые мужской голос отвечал: «О, кедвеш Илонка! О, кедвеш…» («О, дорогая Илона, о, дорогая!») Явно шел обмен секретной информацией, но какой именно, без экспертов установить не удавалось.

За ночь усилиями контрразведки удалось выяснить, что офицер, обнаруженный в Сомбатхее, это начальник штаба ВВС Южной группы войск полковник Лебедев. Позвонили полковнику в Будапешт, домой. Заспанная жена ответила, что муж в отпуске в Советском Союзе и еще не вернулся. Контрольно-пропускной пункт в Чопе дал справку, что Лебедев проследовал в Венгрию к месту службы два дня назад…

Полковник попался. Его в двадцать четыре часа вместе с семьей выслали на родину. Доказать, что фразы «Милая моя, давай, давай» и «О, кедвеш Илонка» были шифром, экспертам не удалось.

А капитан-инженер Белотелой нашелся сам. Три дня и три ночи он провел у вдовы Эржики Сабо в деревне Пискошпуста. Ему объявили только выговор. Расправиться со всей авиацией группы не позволил командующий войсками. Контрразведка удовлетворилась одной жертвой — полковником.

Так и в тот раз шпионская история обернулась заурядным альковным скандалом…

Воспоминания не оторвали Буртика отдела. Он продолжил разговор с Самохваловой:

— Я хочу подчеркнуть, Вера Николаевна, все наши усилия будут напрасны, если не удастся обнаружить следы заговора. Вы понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Милая моя!.. Можно я вас так назову? Важно обнаружить тенденцию, намерение совершить измену. Не только у Щукина, но и у его присных — Яшина, Терентьева… В вопросах государственной безопасности любое подозрение мы трактуем в пользу обвинения.

— Короче, если я обвиню генерала Щукина…

— Да, именно. И учтите, вам самой это ничем не грозит. Мы никому не сообщаем имена наших друзей. Тех, кто обнаружил предательство. В деле вы будете фигурировать под псевдонимом. Допустим, «Астра». Красивый цветок. Вас устроит?

* * *

Зеленый «уазик», покрытый тканевым тентом, стоял во дворе дома напротив скамейки, где сидели Буртик и Самохвалова. Магнитофон, закрепленный на кронштейнах, медленно мотал ленту. Два слухача — сам полковник Яшин и капитан Егоров, надев наушники, слушали разговор, происходивший на скамейке в сквере.

— Ну, подонок! — сквозь зубы процедил Яшин, услыхав фразу «Важно обнаружить тенденцию. Не только у Щукина, но и у его присных — Яшина, Терентьева…» — Вот мразь!

— Что? — спросил капитан Егоров и сдвинул наушник, чтобы лучше слышать полковника.

— Ты следишь? У тебя хорошо пишется?

— Так точно.

— Ой, смотри, Егоров! Сейчас эта запись для нас на вес золота!

* * *

Синицын жил на чужой даче уже четвертый день. Ольга Михайловна оставила ему ключи и даже показала, где в особом тайнике хранится ружье мужа — «винчестер» с вертикальными стволами. А сама в тот же вечер уехала в Москву. Всему этому предшествовали интересные обстоятельства.

После того как Синицын продрых на кушетке шесть часов, хозяйка спросила его:

— Вы поедете в город? Я уже собираюсь туда.

— Нет, останусь, — сказал Синицын, шкурой ощущая опасность возвращения.

— Что так? Вы же спешили в город, — сказала хозяйка. — Или я вас неправильно поняла?

Он смущенно замялся, не зная, что сказать. Потом объяснил:

— Мельком видел зеленого дятла. Не редкость, но все же…

— Где собираетесь жить?

— Перебьюсь.

— Зачем перебиваться? — сказала она. — Живите здесь. У нас.

Синицын широко раскрыл глаза.

— Вы же меня не знаете и вот просто так…

— Почему не знаю? Вы — биолог Синицын…

— Но я мог запросто соврать?

— Не соврали. Пока вы спали, я звонила мужу в Москву. Он проверил. Биолог Синицын — настоящий ученый. Сейчас его в городе нет. Как говорят соседи — он на выезде…

— Кто же ваш муж? У нас ведь так просто о людях справок не дают.

Ольга Михайловна улыбнулась.

— Он генерал. Служит в ФСК.

— И вы ему звонили?! Сказали, что у вас в доме посторонний мужчина?!

— Вы видите в этом нечто неприличное? — И вдруг, словно прозрев: — Неужели вы рассчитывали на роль моего любовника?!

Они посмеялись вместе.

— Ключи завезете к нам, на Кутузовский. Адрес я дам. На всякий случай, здесь на даче есть ружье.

Она повела его в кладовку и показала, где искать оружие и патроны.

* * *

Черный «мерседес» медленно въехал на улицу дачного поселка, раскинувшегося на краю красивой сосновой рощи. Проехав в глубину улицы, машина остановилась. Сергей Кремер, наиболее доверенный костолом из команды Шапиро, прошел к сторожке. Второй боевик — Костырин — прошел к даче, где, по их сведениям, был замечен Синицын.

Биолог только что вернулся с лесной прогулки и сидел на крыльце, отдыхая. Рядом, прислоненный к стенке, стоял «винчестер».

Через несколько минут к Костырину быстрым шагом подошел Кремер. Он взглянул на эмалированную табличку с номером дачи, закрепленную справа от калитки, и помрачнел. Сдвинув кепку на лоб, подтолкнул локтем в бок Костырина.

— Уходим.

— Куда?

— К чертовой матери! Давай!

— Что такое? Объясни. Разве не будем брать?

— Прокололись мы с треском, вот что. Я когда говорил: этот птицелюб — профессионал-чекист. А вы мне вместе с шефом лапшу на уши вешали: нет, нет, простак-дилетант, взять его за задницу и раздавить — пара пустяков. Вот и раздавили!

— Да в чем дело? Скажи толком.

— Ты знаешь, чья это дача? Генерала Максимова из ФСК. Иногда он сам здесь живет. Иногда крыша используется для конспиративных целей. Как в данный момент.

— Не-е мо-о-жет бы-ыть, — слегка заикаясь; протянул Костырин.

— Может. Ты знаешь, кто сюда привез Птицелюба? Жена Максимова. Он ушел с лесосклада, она его подобрала по дороге.

— Как они связались? Его же обыскивали. Я сам…

— Как и что, я не знаю, тем не менее он сумел ее вызвать.

— Что же делать?

— Линять побыстрее.

— А как насчет того, чтобы его убрать?

Кремер саркастически рассмеялся.

— Глупей ничего не придумал? Ты считаешь, он таскает записи с собой? Да они уже давно в ФСК. Для нас сейчас главное — уйти на дно. Нам они за своего человека такой бэмс устроят — будь здоров!

— Почему же до сих пор не устроили?

— Иди ты в задницу! Иногда трудно понять игры, которые ведут спецслужбы. Мы пасем его, а сами уже на чьем-то прицеле… Надо отсюда уматывать подобру-поздорову. И доложить Шапиро.

Черный «мерседес» промчался по улице дачного поселка в сторону магистрального шоссе словно кот, которого гнали собаки.

* * *

Дружков сидел в кабинете, задумчиво барабаня пальцами по столу. Крымов, расположившийся рядом с шефом, молчал, ожидая.

— Итак, Алексей, — начал Дружков, освобождаясь от мрачных мыслей, обуревавших его весь день, — давай подведем итоги. Как ты думаешь, понял что-то Васинский после нашего предупреждения?

— А черт его знает, — честно признался Крымов. — Но скорее нет, чем да.

— Думаю, ты угадал. Мои аналитики полагают, что и он отнес это событие к внутренним разборкам. Слишком нечист был этот Резо. Теперь Васинский усиливает активность. Стоит только посмотреть, какой тон взяла его пресса. Пора тебе заняться мальчиком.

— Может, все-таки начнем с кого-то посолидней? Прижмем главного редактора «Нынче» или другого. Все же фигуры? Мальчик — это пешка.

— Именно поэтому он нам и нужен. Без пешек любой король — просто ноль. Убери главного редактора, Васинский найдет другого. А вот разгребателя грязи ему найти труднее. Опыт одного предупредит других. Задумаются многие. Уверен, в их числе и главные редакторы.

— Начинать операцию?

— Начинай, но осторожно. Главное — никаких следов. В нашу сторону, разумеется. Если обнаружится хоть одна ниточка, я тебе, Алексей, башку сниму самолично.

— Без следов не обойдешься.

— Безусловно. А вот вести они должны в другую сторону. Допустим, в направлении Хрычева. Мальчик его общипал? Это известно всем. На встрече с журналистами Хрычев в сторону мальчика кулаком тряс? Тряс.

— Это нам обыграть?

— Зачем? Пресса сама обыграет. Им нужен только свершившийся факт.

— Пуля? — спросил Крымов.

— Нет, — жестко возразил Дружков. — На армейцев это не будет похоже. Они даже в Чечне вокруг одного дома грохот на весь мир подняли, помнишь? Вот и надо все делать в их стиле. Нужен взрыв, и погромче.

— Будет погромче.

— Исполнителя подобрал?

— Есть человек. Квасов Егор Фомич. Майор в отставке. Работал в наружке. Нуждается в деньгах.

— Пьет?

Крымов замялся.

— Да как сказать…

— Значит, пьет. Это недостаток, Алексей. Он у тебя и пиротехник?

— Нет.

— Кто подготовит заряд? Не у нас же его собирать?

— Есть человек. Женя Чекан. Помню, в нашей бригаде…

— Обоим заплатишь. Договорились?

* * *

В строгом генеральском кабинете — стол, пульт переговорного устройства, массивный сейф, флаг России о правую руку. Ни телевизора, ни обязательного для верноподданного служаки портрета президента за спиной. За столом, положив перед собой крепкие мужицкие руки, сидел Щукин с лицом сосредоточенным, хмурым. Рядом с ним стоял — руки по швам — полковник Яшин, такой же хмурый, хотя в глазах его поблескивали хитринки. Полковник знал способности своего генерала и ожидал, что представление будет разыграно в лучшем виде. Что-что, а подставки противников генерал Щукин умел использовать сполна.

Слева у торца стола на стуле с прямой спинкой, скромно положив руки на колени, в зеленом, облегающем красивую фигуру платье, блистая очарованием простоты, устроилась Вера Николаевна.

Взглянув на часы, полковник Яшин подал знак телевизионщикам. Ярко вспыхнули софиты. Операторы взвалили на плечи тяжелые камеры. Застрекотал киноаппарат.

— Введите задержанного, — приказал Щукин.

Отворилась боковая дверь, и в кабинет вошел Буртик, небритый, растерянный. В спину его слегка подталкивал плечистый конвоир в камуфлированном костюме с автоматом на груди.

Не доходя двух шагов до генеральского стола, Буртик остановился.

— Назовите себя, — обращаясь к нему, приказал Щукин.

— Товарищ генерал, — смущенно промямлил Буртик. — Вы меня…

— Отвечайте на вопрос, — оборвал его Щукин. — Здесь присутствуют люди, которым вы незнакомы.

Оказавшись под светом софитов, перед телевизионными камерами и окруженный микрофонами, кадровый контрразведчик, должно быть, чувствовал себя, как монашка, появившаяся голой в храме божьем.

— Майор Буртик.

— Должность?

— Но…

— Должность?

— Офицер контрразведки.

— Вера Николаевна, — уже иным тоном обратился Щукин к Самохваловой, — вы можете рассказать, что произошло между вами, корреспондентом центральной газеты, и майором Буртиком?

— Да, конечно. Майор Буртик пытался завербовать меня для слежки за вами, товарищ генерал.

Буртик стоял на дрожащих ногах, мокрый от пота, то и дело отирая лицо ладонью.

— Майор Буртик, это правда?

Буртик обреченно опустил голову и пробормотал что-то невнятное.

— Включите магнитофон, — попросил Щукин.

Полковник нагнулся, открыл ящик генеральского стола и вынул из него портативный магнитофон. Поставил на стол. Нажал клавишу. В комнате зазвучал женский голос: «Короче, если я обвиню генерала Щукина…»

— Это ваш голос, Вера Николаевна? — спросил генерал.

— Да.

«Вам самой это ничем не грозит. Мы никому не сообщаем имена наших друзей… В деле будет фигурировать только псевдоним. Допустим, «Астра».

— Это ваш голос, майор?

— Да…

— Кто поручил вам организовать слежку за генералом Щукиным? — задал вопрос полковник Яшин. — На каком основании вы собирали на него компромат?

— Никто не поручал. Это моя личная инициатива.

— Молодец! — иронически заметил генерал. — Прикрываешь начальство? Ай, молодец! Только суд вряд ли примет такую верность долгу во внимание. А судить вас будут за попрание Конституции. У вас было разрешение прокуратуры на организацию слежки за мной?

Стрекотала кинокамера. Светили софиты. Суетились телевизионщики. Сенсация вызревала на глазах…

* * *

Генерал Ивашин, директор Федеральной службы контрразведки, сидел за столом красный от злости и негодования, душивших его. Телевизионное шоу, проведенное генералом Щукиным, видели миллионы граждан России, его наверняка записали все иностранные информационные агентства и соответствующие службы зарубежных посольств. Теперь весь мир будет смаковать историю о том, как макнули Ивашина и подчиненную ему тайную службу в вонючую лужу гласности.

— Вы хоть понимаете, чем теперь от нас воняет?

Два генерала, стоявшие перед шефом навытяжку, опустили глаза. Они не смели словами высказать свое отношение к происшедшему.

— Матвей Васильевич, — спросил Ивашин после паузы, — ты выяснил, кто поручил этому засранцу Буртику кадрить журналистку?

— Он публично заявил, что это его личная инициатива.

— Он как солдат прикрывал грудью свое начальство. Но мне мозги пудрить не надо. С каких пор у тебя, Матвей, поощряется такая инициатива?

— Задание майору Буртику дано от нас. Из Москвы.

— Кто?! Кто посмел?! Что за бардак в твоем хозяйстве? С тобой это согласовано?

— Нет. Этим самолично распорядился полковник Колото вкин.

— Где он?! Почему не вызван сюда?

— Андрей Васильевич, я думал, вы в курсе…

— В курсе чего?

— Два дня назад Колотовкина отозвала администрация президента. Он получил генеральскую должность в хозяйстве Дружкова.

Несколько мгновений Ивашин сидел и растерянно молчал, тупо уставившись на генералов. Потом уже без всякой злости, просто устало и обреченно спросил:

— Вы, хреновы аналитики, теперь понимаете, кто нас поимел всех разом?

— Что делать?

— Буртика уволить из кадров к чертовой матери! Чтоб им у нас и не пахло!

— Что еще?

— Пусть юристы подумают, как мне все это объяснить прессе. Вы понимаете, что уйти от ответа теперь нельзя?

* * *

— Ну? — спросил Дружков Крымова, едва тот переступил порог начальственного кабинета. — Видел?

— Что именно, Иван Афанасьевич? — Крымова всегда ставили в тупик вопросы шефа.

— Телевизор смотришь?

— Помилуй Бог, когда? — не пытаясь увильнуть, сказал Крымов. — А что сучилось?

— Не забудь пожать руку Колотовкину. Он свое дело с этим дураком Буртиком провернул что надо.

— Значит, передача получилась?

— Шикарная, скажу тебе. Щукин этого майора вывернул наизнанку, как старую перчатку. Мне доложили, что сегодня Ивашин уже снимал со своих стружку.

— А Бизон?

— Он психанул. Ему не понравилось, что поставили под рентген Щукина. Но еще больше, что провалились так бездарно.

— Ивашин догадался?

— Думаю, да. Не дурак же. Но ваш виноград для него зелен.

— Око видит, а зуб неймет? — уточнил Крымов. И оба они засмеялись.

* * *

К дому на Вятской улице, где жил отставной майор Егор Фомич Квасов, Крымов приехал сам. Оставил машину за квартал и прошел остальное расстояние пешком. Дом был старым, давно требовавшим ремонта. В подъезде пахло помоями. Лифт не работал.

На четвертый этаж Крымову пришлось подниматься своим ходом. На звонок открыл дверь Квасов, массивный, уже начинавший оплывать мужчина, одетый по-домашнему в махровый, давно не стиранный халат. Сквозь редкие волосы Квасова просвечивала белая блестящая кожа головы. Красный мясистый нос выглядел созревшей ягодой клубники.

Увидев нежданного гостя, Квасов удивленно раскрыл глаза и прогудел баритоном:

— Генерал! Собственной персоной. Вот удивил, так удивил. Где-то собака сдохнет, не иначе.

— Ты мне нужен, Егор Фомич, — ответил Крымов, не поддержав шуток хозяина квартиры.

— Входи.

Квасов плотно притворил за гостем дверь и даже набросил на нее цепочку. Они прошли в комнату. Здесь все открыто свидетельствовало об одиночестве и крайней неряшливости хозяина. Грязные занавески на окне. Неубранный стол с остатками обеда. Мухи, ползавшие по цветастой клеенке.

Смахнув со стула прямо на пол старые газеты, Квасов предложил:

— Прошу, генерал! И слушаю тебя внимательно.

Крымов вынул из кармана пачку денег. По фиолетовым линиям на банковской упаковке Квасов определил — купюры тысячные. Штук сто. Спросил удивленно:

— Что это? Ты мне вроде ничего не должен.

— Аванс, — пояснил Крымов. — За небольшую услугу. Остальные деньги, — генерал помолчал, стараясь паузой придать своим словам особую весомость, — еще девятьсот тысяч, получишь по исполнении. Устраивает?

— Не слабо, — сказал Квасов и посерьезнел. — Такой куш за просто так не отваливают. Верно?

— Верно, но работа простая. Ни риска, ни чего-то противозаконного.

— За что же бабки?

— За срочность и качество.

Они проговорили больше часа. Крымов уехал только тогда, когда убедился, что Квасов понял абсолютно все и запомнил главное, не делая никаких записей.

Уже на другой день Квасов взялся за работу. Первым делом ему нужно было дозвониться до корреспондента «Московских вестей» Тимофея Жарова. Для этого Квасов вынужден был обойти четыре телефонные будки. Рывок к вершинам технической цивилизации, начатый горбачевской перестройкой, вывел московские таксофоны из зоны плохой работы в прошлом, и теперь они работали отвратительно. На одном аппарате трубка была с корнем вырвана руками неизвестного умельца. Другой автомат сглотнул пластмассовый жетон, утробно ухнув железным нутром, даже не сказав спасибо, связи не дал. Третий — вроде бы честь по чести послал вызов, но после того, как на противоположном конце сняли трубку, глотать жетон отказался. Квасов пытался силой протолкнуть кругляш в прорезь, но какая-то заслонка не позволила это сделать. Лишь четвертый автомат исполнил обязанность, ради которой его поставили на городской улице. Он исправно послал вызов, проглотил жетон и соединил Квасова с абонентом.

— Слушаю, Жаров, — раздался в трубке молодой звонкий голос.

— Тимофей Викторович, — не меняя голоса, сказал Квасов. — С вами говорит полковник юстиции. — Он на миг замялся и добавил смущенно: — В отставке. У меня есть документы, которые вас несомненно заинтересуют. Это продолжение темы о коррупции в армии. Если хотите, можем встретиться. Когда? Через полчаса, устроит? Метро «Арбатская». В центре подземного вестибюля. Узнать меня просто. Высокий, солидный. Без формы. В руке буду держать красную папку с тиснением «Для доклада». Я сделаю так, что вы ее увидите. Только не надо магнитофонов. И никаких других хитростей. Я работаю на вас, и играть будем честно. Договорились? Жду.

Квасов повесил трубку и улыбнулся: рыбка, кажется, клюнула.

Жаров подъехал в точно назначенное время без всяких задержек. Квасов, прибывший на место встречи загодя, успел хорошо осмотреться.

Даже в толпе пассажиров он легко узнал Жарова. Тот приехал со стороны «Площади Революции» в последнем вагоне поезда. Вышел на платформу, огляделся и прошел в центральную часть вестибюля. Шел к центру зала, ритмично постукивая по ладони свернутой в трубочку газетой. Невысокий парень с невыразительными глазами, в легкой курточке защитного цвета и серых нейлоновых брюках, с безразличным видом вышел из-за портала и, прислонившись к стенке, остановился. Жаров шел не оборачиваясь, и парень без опаски смотрел ему вслед.

Слежке за Жаровым Квасов не придал значения. Коль скоро дело ему поручил Крымов, он наверняка дал своим архаровцам задание проверить, насколько точно Квасов выполнит поручение. Старая школа — нормалек!

Быстро вышагнув из-под лестницы, которая вела на станцию «Боровицкая», Квасов приблизился к Жарову, демонстративно держа ярко-красную сафьяновую папку перед собой, как щит.

Журналист подошел к нему без колебаний.

— Здравствуйте, я — Жаров. Где мы можем поговорить?

— Здравствуйте, Тима, — сказал Квасов негромко. — Можно я вас так назову? Только не оборачивайтесь резко. За мной, похоже, следят.

Жаров понимающе кивнул. Предложил:

— Я буду показывать вам, как перейти на станцию «Библиотека Ленина», а вы говорите.

— Добро.

Квасов раскрыл папку, вынул оттуда две бумажки и передал журналисту. Затем махнул рукой в сторону эскалатора, показывая, что понял, куда ему идти. Сказал:

— Просмотрите бумаги. Только, ради бога, не здесь. Если вас заинтересует — все остальное передам через день в условленном месте. Идет? Договоримся по телефону. Я вам позвоню сам.

Жаров кивнул, соглашаясь. Они тут же разошлись. Журналист двинулся к выходу в сторону Воздвиженки. Лениво отвалившись от стены, парень в защитной куртке потянулся за ним.

Квасову пришла в голову озорная мысль: пусть Крымов знает, что и он, старый наружник Квасов, не лыком шит. Когда парень проходил мимо, он властно и крепко взял его за предплечье:

— Передай привет Алексею Алексеевичу, дружок!

Парень ошеломленно, будто карманник, схваченный за руку на месте преступления, посмотрел на Квасова.

— Вы ошиблись, товарищ! Какой Алексей Алексеевич? — спросил он с неподдельным удивлением. — Я такого не знаю.

— Алексей Алексеевич Крымов, — сказал Квасов. — Вам это что-нибудь говорит?

Он отпустил руку парня и посоветовал:

— А теперь бегом, догоняй!

* * *

В тот вечер Квасов лег спать в добром подпитии» В последний год, после того как умерла жена, он изучал богатства мировой культуры по цветным этикеткам книг в стеклянных обложках. На кухне в углу за месяц образовывался огромный завал пустых бутылок, именуемых в просторечии «тарой». Их приходилось периодически складывать в мешок и выносить на помойку: в магазинах тару больше не брали.

Хмель еще не выветрился из головы, когда длинной трелью залился будильник, стоявший на тумбочке под ухом. Квасов перепуганно вскочил, уставился глазами на окно, за которым светлело чистое утреннее небо. Однако поначалу он так и не мог понять, почему вскочил и для чего ему это надо.

Некоторое время сидел, тупо уставившись на прикроватный коврик, который не вытряхивал уже полгода. С удивлением обнаружил, насколько грязна подстилка, куда он ставит босые ноги: на ней лежал пепел от сигарет, клубки пушистой пыли, несколько окурков, выгоревших до фильтров.

Трещала голова, во рту стоял подлестничный кошачий запах, а глотку жгла жаркая сухость. Взяв со стола бутылку, которую он на ночь наполнял водой из-под крана, припал к горлышку и стал глотать крупными глотками пахнущую хлоркой жидкость.

Окончательно придя в себя, Квасов оделся и пошел к облюбованному таксофону, который без обмана соединял его с абонентами. Позвонил по номеру, который дал ему Крымов.

— Встреча состоялась, — доложил Квасов по-военному. — Рыбка клюнула.

— Прошло нормально? — спросил Крымов с привычным подозрением. Служба давно приучила его к чрезвычайной осторожности в ведении самых пустяковых дел.

— Нормально. Кстати, тебе мой привет не передали?

— Какой привет? — в голосе генерала прозвучало нескрываемое удивление. — И кто его должен был передать?

— «Хвост», который ты приклеил к заднице газетчика.

— Ты уверен, что он был? — теперь Крымов не сумел скрыть беспокойства.

Квасов понял: генерал досадует, что его агента удалось расколоть так быстро и просто.

— Даю руку на отсечение.

— Верю, старик. У тебя глаз — алмаз. Вторую часть акции на некоторое время задержим. Понял?

— Аванс? — спросил Квасов заинтересованно.

— Он твой.

— Лады, командир.

Не откладывая дела в долгий ящик, Крымов пошел с докладом к Дружкову.

— С газетчиком не все ладно, — сообщил он шефу озабоченно.

Дружков насторожился.

— Что именно?

— Квасов засек, что за мальчиком следят.

Дружков посмотрел на Крымова с пристальным вниманием.

— Ты за ним своих не цеплял?

— Боже упаси, Иван Афанасьевич.

— Тогда кто? ФСК — отпадает. Им Жаров перо в зад не вставлял. А вот Петяше Хрычу он насолил крепко. Может, это его люди?

— Похоже, — согласился Крымов. — Только где он взял исполнителей?

— ГРУ, — высказал соображение Дружков. — У них своя кузница кадров. Вот и сшибают куски для Петяши.

Дружков со злостью махнул рукой, словно хотел что-то срубить саблей.

— Этот дурень Квасов подумал, что «хвост» наш?

— Да, и просил агента передать мне привет.

— Он назвал твою фамилию?

— Само собой.

— Вот дурак! Остается надеяться, что о проколе агент своему шефу не доложит.

— В этом не сомневаюсь, Иван Афанасьевич. Но меры надо принять.

— Что предлагаешь?

— Выяснить, кто пасет мальчонку. Квасова списать после выполнения задания. Он тіік глупо засветился.

— Хорошо. Завтра приклей к Жарову своего водилу. Лучше двух. Кровь из носа, но узнать, кто его пасет. А насчет Квасова — решай сам. Тебе с ним виднее. Главное — не засветись ни в том, ни в другом деле.

Крымов улыбнулся.

— За нами такое не водится.

* * *

Выяснить, кто и почему пасет Жарова, Крымов поручил двум своим лучшим специалистам наружного наблюдения — капитанам Бабкину и Гудимову. Вычислить тех, кто сел на хвост журналисту, не составило большого труда. Его прямо с утра от самого дома повел невысокий серый мужчина малоприметной наружности. Увлекшись слежкой, он совершенно не заботился о своей безопасности. Это был либо дилетант, либо чрезвычайно самоуверенный человек, убедивший себя, что контрслежка за ним невозможна.

Во второй половине дня, когда Жаров был в редакции, произошла смена «хвостов». Бабкин повел утреннего трудягу, чтобы выяснить, кто он и откуда, а Гудимов остался, чтобы вычислить сменщика.

В шесть вечера, когда Жаров был в редакции, Бабкин по рации вышел на Гудимова.

— Довел до дому, — доложил он. — Живет на Дмитровском шоссе. Адрес есть.

— Вызови машину и приезжай ко мне, — приказал Гудимов, бывший старшим группы. — Второго будем отлавливать и потрошить.

— Понял, — доложил Бабкин и отключился.

Стоял тихий, по-летнему чудесный вечер. Пресненскую площадь переполняли автомобильные потоки. Над перекрестком стояло облако синевы бензинового перегара.

Жаров вышел из редакции рука об руку с маленькой черноволосой женщиной. Гудимов сразу обратил внимание на ее несоразмерно широкие бедра. Подумал язвительно: «На такую мужу со шкафа прыгать можно — не промахнется». Улыбнулся озорной мысли и двинулся за «хвостом», который быстро пересек улицу и приклеился к парочке.

Гудимов вел беспечного наблюдателя до тех пор, пока тот не проводил Жарова до дому и, посчитав свою миссию оконченной, дал себе отбой.

Взял Гудимов провожатого Жарова в тихом вечернем Чапаевском переулке. Окончивший работу «хвост» беспечно шел по улице, даже не оглядываясь назад. Гудимов прибавил шагу, быстро нагнал его. Было уже темно.

Точным, многократно отработанным на тренировках движением Гудимов схватил «хвоста» за горло, надавив одновременно на подбородок, чтобы зажать ему рот, и нанес сокрушительный удар — сперва в солнечное сплетение, затем в челюсть. Человек обмяк и стал оседать на землю. Гудимов отволок безвольное тело к железным гаражам в глубине чужого двора и положил на мокрую после дождя землю. Вынув из кармана шнурок, связал пленнику ноги в коленях, прихватил запястья и запихнул в рот туго свернутую тряпку. Затем, слегка поднатужившись, затащил его за мусорный контейнер.

По договоренности заранее вызванный Бабкин должен был ждать с машиной неподалеку — у кинотеатра «Ленинград».

Справившись со своим делом, Гудимов включил рацию и сказал напарнику, куда подогнать машину. Вдвоем они втащили связанного пленника в машину и бросили на заднее сиденье. Захлопнув дверцу, Гудимов сам сел за руль. Напарник устроился для страховки рядом с пленником.

Через несколько минут они подъехали к тихой улочке, носившей имя Академика Ильюшина. Гудимов прижал машину к тротуару, заглушил двигатель, погасил огни. Вдвоем они быстро и тщательно обыскали пленника, прощупав даже швы на костюме и рубашке. В руках Гудимова оказалось удостоверение личности офицера, металлический личный знак, записная книжка. Чтобы прочитать документы, пришлось зажечь свет в салоне. Закончив чтение, Гудимов присвистнул. Пленник оказался слушателем академии военной разведки Министерства обороны России.

— Ну, молоток! — сказал Гудимов с удивлением, когда пленник пришел в себя. — Значит, капитан Тужилкин. Виктор Федорович. Очень приятно. Будем знакомы.

Гудимов подхватил капитана за плечи и посадил на сиденье поудобнее. Вынул кляп изо рта. Погасил свет.

— Теперь давайте поговорим, Виктор Федорович.

— Я ни о чем с вами говорить не буду, — упрямо, по инерции приверженности к офицерскому кодексу чести сказал Тужилкин.

— А вот это уже глупо, — объявил Гудимов. — Тем более что от откровенности зависит ваша судьба. Не к лицу вам изображать из себя Зою Космодемьянскую. Да и вешать я вас публично не собираюсь. Вон на той стороне деревья. Утром вас найдут под забором холодным, с сильным запахом алкоголя. Да, Виктор Федорович, я забыл представиться — мы из службы федеральной контрразведки. Журналист Жаров — вам что-нибудь говорит эта фамилия? — обратился к нам за помощью. Ему показалось, что за ним следит мафия. Оказалось, это военная разведка…

— Нельзя оставлять капитана без альтернативы, — сказал Бабкин задумчиво. — Можно оставить его живым, но тогда придется сообщить министру обороны, что мы застукали офицера армии на деле, которое противоречит Конституции России. Так ведь обстоит дело, капитан?

— Я выполнял приказ.

— Нет, все же его надо убрать. Меньше хлопот. И начальству его будет легче списать — что возьмешь с алкаша?

— Что вы хотите? — спросил Тужилкин. От волнения у него сел голос.

— Это я скажу чуть позже, — ответил Гудимов. — Сейчас важнее рассказать вам о перспективах сотрудничества с нами. Ваши документы у меня. Сегодня я сниму с них ксерокопии. Завтра вы все получите назад. Начальству докладывать о происшедшем не надо. Если вы себе враг — доложите. Уверен, вас катапультируют из академии и из армии в двадцать четыре часа. Вам никто не поверит, что вы говорите правду о том, с кем имели дело. Мы, конечно, откажемся от контакта с вами. Только откровенность, Виктор Федорович, обеспечит безопасность и продолжение службы…

— Что вас интересует? Я скажу.

— Совсем немногое. Почем ГРУ заинтересовалось Жаровым?

— Точные мотивы мне неизвестны.

— И не догадываетесь? Не верю. Офицер разведки по самым малым признакам способен угадать, что интересует его шефов.

— Я думаю, нужен компромат на Жарова. Он несколько раз остро критиковал министра обороны и нашего шефа в своей газете…

— Логично, — согласился Гудимов. — Кто перед вами ставил задачу?

— Начальник академии лично.

— В обязанности слушателей входит слежка за гражданами внутри страны?

— Не думаю.

— «Не думаю» — не ответ. Вы знаете законы?

— В какой-то мере.

— И все же вели слежку?

— В порядке практики. Это предусматривается программой.

— Слежка без санкции прокурора? Интересная, я вам скажу, программа.

— Мне приказали.

— И у вас не возникло вопросов?

— Возникли.

— Вы их задали?

— Нет.

— Удивительная скромность, капитан Тужилкин! И давно вы водите Жарова?

— Уже неделю.

— На что обращаете внимание?

— На его контакты. Особенно с военными. Сказано, что желательно также выявить сексуальные связи на стороне, порочные наклонности…

— Выявили?

— Нет. По-моему, Жаров нормальный парень.

— Докладывали об этом начальству?

— Нет. Своих соображений от нас не требуют. Только факты. Контакты. Время. И все такое. Выводы делают там, наверху.

— Сколько человек работает по Жарову?

— Двое.

— Кто второй?

— Не знаю. Я отрабатываю смену, кто принимает объект — не знаю. Конспирация…

— Хороший ты парень, Витя, — сказал Гудимов сочувственно, — но в говне. И помочь отмыться я тебе не могу. Документы завтра утром найдешь в почтовом ящике. Давай я тебя развяжу. И еще, в случае нужды наша служба будет обращать-ся к тебе за информацией. Я надеюсь, ты это понимаешь. Подписки о неразглашении не беру. Ты и так будешь молчать… Давай развяжу.

* * *

Легким пружинящим шагом, чувствуя свою ловкость и силу, Тима Жаров взбежал на третий этаж и вошел в комнату, где уже более года работал как репортер «Московских новостей». В комнате пахло острыми французскими духами. За своим столом уже сидела Галочка Бергер, маленькая подвижная девица с пышной грудью, узкой талией и непропорционально широкими бедрами. Веселая и общительная, она быстро сумела связать себя прочной дружбой с Тимой. Однажды вечером они засиделись в редакции. Тима помогал Галочке подготовить к печати ее информацию. Галочка стояла за его спиной и через правое плечо смотрела на рукопись, которую правило острое перо талантливого коллеги.

— Вот и все, — сказал Тима, отодвигая бумагу. — Перепечатай, и маленькая жемчужина украсит серую полосу.

— Ой, Тимочка! — Галочка совершенно естественно вскочила на колени Жарова, охватила руками шею и прижалась к его рту горячими пухлыми губами…

К чему приводят такие вольности, объяснять не надо. Они заперли дверь изнутри. Галочка смела со своего стола лишние предметы, и он стал ложем пылкой любви.

— А ты ничего, — отдышавшись от бурных ласк, оценила усердие коллеги Галочка. — Мужчина… Но подучиться кое-чему тебе не мешает…

Курсы были краткосрочными, но результативными. Галочка оказалась способным учителем. Она научила Тиму такому, о чем тот даже в мужских откровенных разговорах не слыхал никогда.

Тиме в Галочке нравилось многое, кроме ее запахов. В восторге тесного общения она сильно потела, и от этого не спасали самые патентованные дезодоранты. Усугубляло положение пристрастие подруги к крепким французским духам. Смешиваясь с горячим потом, они образовывали убойную смесь, которой, как думалось Тиме, можно было морить тараканов. Иногда это начисто отбивало у него всякие желания. Но мужчина потому и мужчина, что его желания возвращаются…

— Привет, Галка! Мне не звонили?

Она вскинула на него глаза и посмотрела с подозрением: не ждет ли он звонка от какой-то другой? Он понял и уточнил:

— Мужик не звонил? Здоровый такой…

Она задорно засмеялась.

— Разве по телефону видно, здоровый он или тощий?

Приступ ревности был исчерпан, и они занялись делами.

Звонки начались где-то около одиннадцати. Два раза звонили читатели, потом, наконец, позвонил ион. Спросил:

— Вас заинтересовали мои бумаги?

— Да, — сказал Тима. — Интересные документы. Взрывной силы.

— Эт-точно, — хмыкнул полковник юстиции в отставке. — На Казанском вокзале, в автоматической камере хранения. Ячейка 82. Код 1881. Найдете черный «кейс». В нем все, чем я располагаю.

— Я должен заплатить?

— Не надо. За справедливость не платят.

— А «кейс»?

— Сохраните, я за ним загляну.

В трубке прозвучали сигналы отбоя.

Жаров поднялся с места.

— Галочка, я на часик сорвусь. По делу.

Он светился рыбацкой радостью, которую рождает неожиданно крупный улов.

«Кейс» оказался небольшим, но весьма увесистым. Тяжесть его рождала приятное чувство прикосновения к тайне. Несколько раз — еще на вокзале, потом в метро Жарова подмывало нестерпимое желание раскрыть и взглянуть на содержимое. Однако усилием воли он удерживал себя от искуса. Бумажки, которые лежали в «кейсе», требовали отношения бережного и осторожного. Он понимал — выдавать публике свое любопытство не стоит. А вдруг — не приведи господь, за ним кто-то присматривает?

Как и утром, Тима взбежал на третий этаж по лестнице. Вихрем ворвался в комнату. Галочка подняла на него глаза, оторвавшись от бумаг. Тима жестом туземца-победителя, за волосы ухватившего башку врага, поднял «кейс» над головой и улюлкжнул негромко, по-киношному:

— Йя-я хоу!

Удача бодрила, как доброе вино. Свежий, совсем не резкий, утренний запах Галочки пробудил сладострастные желания. Посмотрев на нее, Тима улыбнулся.

— Сейчас закончу с бумажками, закроем дверь. Идет?

— Главное решить — стоит или нет, — озорно засмеялась Галочка, всегда готовая к легкому флирту. Весело и торопливо она стала убирать со стола все лишнее, что могло им помешать. Случайно задела авторучку, и та скатилась на пол.

Галочка отодвинула стул, нагнулась, стараясь разглядеть, куда закатилась потеря.

Тима в этот момент открыл крышку «кейса»…

Взрыв был ужасающий. В кабинете, вспухшем от вырвавшихся наружу газов тротила, наружу вылетели оконные стекла. Дверь сорвало с запора, и она с грохотом ударилась о коридорную стену.

Здание вздрогнуло до фундамента.

Жарова разнесло на куски. Кровь забрызгала потолок и стены.

Оглушенная, заикающаяся от пережитого ужаса, Галочка выбралась из-под стола. Ручка, ценой не превышающая тысячу рублей, спасла ей жизнь: оказавшись в центре взрывного ада, Галочка отделалась шоком и несколькими царапинами…

* * *

С Казанского вокзала Квасов возвращался в приподнятом настроении. В смутное время «лимон» в кармане совсем не пустяк. «И всего делов-то, — думал Квасов с удовольствием. — Раз-два — и гроши в кармане».

Он проходил мимо киоска, в котором торговали всякой всячиной — от водки и шоколада до презервативов и воздушных шариков. Позади послышался звук мотора. По переулку шла машина.

Подскочив на крышке канализационного люка, самосвал грохнул всеми своими железными сочленениями. Квасов инстинктивно повернул голову и в последнее мгновение жизни увидел над собой капот машины с надписью «ЗИЛ». Бампер ударил его по бедрам, придавил к углу киоска, размазал по стенке и отшвырнул изуродованное тело на асфальт.

Освобождая бренную душу от обязанности носить обувь, с ног Квасова сорвались и разлетелись в разные стороны ботинки со стоптанными каблуками.

Испуганно вскрикнула женщина, стоявшая у столба, заклеенного объявлениями. С матом выскочил из палатки перепуганный и разъяренный продавец.

Взревев двигателем, самосвал рванулся вперед, заскрипел тормозами у поворота, круто свернул направо, подрезав нос «жигулю», который резко вильнул и выскочил на тротуар…

* * *

На следующий день в «Московской правде» появилась обычная для последних лет информация:

«Всего за минувшие сутки в городе зарегистрировано 183 преступления, 114 из них уже раскрыты. Из шести убийств расследованы два, из разбоев — один, из девяти грабежей — пять. Из пяти случаев нанесения тяжких телесных повреждений расследованы четыре. Два раза изымались наркотики. Произошло 37-краж — 23 из них раскрыты по горячим следам. В 10 крупных ДТП пострадали 12 человек. Произошло два самоубийства, три человека пропали без вести. За сутки угнано 46 автомобилей, нашли пока 27».

Фамилии Квасова нигде не упоминалось. Был человек — стал простой статистической единицей, войдя в число двенадцати лиц, пострадавших в дорожно-транспортных происшествиях. В графу «убийства» эта единица не попала.

* * *

Общественный скандал с убийством журналиста набирал силу. Каждый день секретарь клал на стол Дружкову кипу газет с гневными и скорбными заголовками. Четвертая власть испугалась и переполошилась. Заранее было трудно угадать, что джинн, выпущенный из бутылки, окажется столь огромным. Надо было усиливать меры безопасности, прикрывавшие операцию.

Днем Дружков по закрытой линии связи вышел на шефа военной разведки.

— Слушай, Лыков. Прежде чем что-то сделать, ты всегда думаешь?

— Странный вопрос.

— Нисколько. Мне вот кажется, что, бывает, ты не думаешь.

— Почему?

— По кочану, господин генерал. Я слышал, ты собрался подавать в суд на «Московские вести». Так?

— Так. Никому непозволительно клеветать на армию и ее министра, не имея доказательств их вины. За подобное положено давать по рогам.

— Значит, военное ведомство в споре с газетой правб?

— Естественно.

— Ты слыхал, что сам президент заинтересовался этим делом? Особенно после этого страшного взрыва. Его волнует вопрос, кто подставляет авторитет властей под такие удары.

— Во всяком случае, не военные.

— Отлично, Лыков. Тогда я ему со спокойной совестью доложу, что твои лихие орлы водили Жарова по Москве. Вопреки закону, без разрешения прокуратуры. И приложу фотографии. Я чувствую, ты уже думаешь, куда тебе упрятать исполнителей. Я угадал? Так вот, трогать их не советую. И не во мне дело, Лыков. Если до происходившего дознается пресса — твоя песенка спета, господин генерал. Так что ты решил?

Лыков долго молчал, тяжело дыша в трубку. Наконец собрался с силами.

— Я должен посоветоваться с Хрычевым.

— Э, нет. Крайний в этом деле только ты. Тебе и отвечать. Президент Хрычева не сдаст. А тебя раздавят.

— Что от меня надо?

— Уже мужской разговор. Отзови заявление из суда, раз. Уничтожь материал слежки за Жаровым, два. И никому эти дела не поручай. Сделай сам. В случае чего не отрицай, что имел зуб на мальчишку. Ты ведь и в самом деле его ненавидел, верно?

— Я…

— Не надо объяснений, Лыков. Пока служи. И помни: я не терплю, когда финтят. Короче, если мне понадобится твоя услуга, ты ее окажешь.

Лыков еще держал трубку возле уха, а в ней, словно подчеркивая решительность последней фразы Дружкова, запихали частые сигналы отбоя.

Лыков несколько минут сидел ошеломленный неожиданным поворотом событий. Он понимал, перед какой бездной остановился и что любой неверный шаг станет в его карьере последним. Вынув из кармана большой чистый платок, отер лицо и шею. Платок сразу стал влажным. Нажал кнопку аппарата внутренней связи.

— Слушаю, товарищ генерал, — отозвался готовый на подвиг порученец.

— Заявление в суд не отправили?

— Пока нет. Оно вами не подписано.

— Текст моего протеста в прессу?

— Тоже у меня.

— Принеси мне всю папку. Надо над ней еще подумать…

* * *

— Слушай, Алексей, — голос Дружкова был мрачен и холоден, — ты беспокоился, что пресса не обыграет случай с Жаровым. Так?

— Ну.

— А вот она уже переигрывает. Прошла неделя, а звон идет. Всполошились, козявки! Я понимаю, скоро все это уляжется. Будут другие события. Но меня беспокоит одно слабое место.

— Какое?

— Пиротехник. Как ты его называл? Чекан?

— Да, Женя Чекан, а что?

— Не догадываешься?

— Зачем, Иван Афанасьевич? Борзые рванули по следу Хрычева…

— Это так, но в целом сложилась не очень хорошая обстановка. Вся истерия с похоронами, с почестями… В такие моменты в людях возникает психоз покаяния. Уверен, твой Чекан уже догадался, для кого он готовил тот чемоданчик…

— Может, все же не надо? Мы с ним в одной бригаде…

— Надо, Федя, надо. Теперь в одной бригаде мы с тобой.

* * *

— В торговом зале у нас бомба, — голос заведующей магазином Зинаиды Петровны Кошкиной дрожал от волнения. Дежурный по отделению милиции сразу почувствовал — это не розыгрыш. Записав адрес магазина, он посоветовал:

— Закройте магазин. Бомбу не трогайте. Эвакуируйте людей из торгового зала. К вам скоро приедут минеры.

В тот день дежурную группу специальной службы по разминированию возглавлял майор Евгений Васильевич Чекан, специалист высшего класса. Как никто другой он умел обезвреживать самые хитроумные взрывные устройства, в то же время был способен соорудить еще более изощренные мины-ловушки.

Торговый зал магазина к приезду сапера был уже пуст. Бомба лежала в углу под прилавком и выглядела примитивно. Коробка из-под ботинок с надписью «Саламандер» на крышке. В крышке круглая прорезь, через которую был виден циферблат большого круглого будильника старого образца. Вырез захватил три буквы, и потому надпись читалась как «Сала…дер». Звонковая стрелка будильника стояла на делении «10». Значит, замыкание контактов произойдет только через двадцать минут. Чтобы обезопасить устройство, времени оставалось навалом. Таких примитивных «адских машин» Чекан за свою службу видел-перевидел.

Он присел на четвереньки, уверенный и спокойный. Ему и в голову не приходило, что будильник и обувная коробка — это только маскировочная оболочка мощного радиозаряда.

Когда Чекан протянул руку к коробке, водитель машины, припаркованной неподалеку от магазина, нажал кнопку радиопривода.

Гул взрыва прокатился над улицей. Дождем посыпались на асфальт зеркальные витрины.

Машина, не привлекая ничьего внимания, медленно отъехала со стоянки, свернула в ближайший переулок и спустя несколько минут влилась в беспрерывный поток транспорта.

* * *

В воскресенье с утра небо обложили серые плотные тучи. К обеду пошел дождь. Мелкий, нудный, он сеял и сеял, и не было видно ему конца.

В гостиной на даче Щукина уютно потрескивал камин. Сидя перед огнем на небольшой деревянной скамеечке, генерал помешивал поленья кованой кочергой и о чем-то сосредоточенно думал. Отблески пламени делали его меднолицым. Вера Николаевна устроилась в кресле рядом с книжкой в руках.

— Ты как индеец, — вдруг сказала она.

— Почему? — спросил он, с трудом отрываясь от мыслей.

— Отсвет огня, — объяснила она, и он улыбнулся. Она спросила: — О чем ты думал?

— Если честно, обо всем сразу. По-моему, мы летим со страной в бездонную пропасть. И у всех сразу пропала решимость остановить это падение. Все знают, все видят, все кричат об одном и том же, но делать никто ничего не делает.

— Что же, по-твоему, надо делать?

— Это, моя милая, я хотел бы спросить у тебя.

— У меня?! — она воскликнула это совершенно искренне. — Почему?

— Ты хороший аналитик, я убедился.

— Льстишь? — она радостно засмеялась. Должно быть, сколь ни очевидна лесть, все равно даже самым скромным людям слышать ее приятно.

— Нет, просто внимательно прочитал все, что ты писала. У тебя трезвый взгляд на события.

— Спасибо, — сказала она, — но, думаю, ты не хуже меня во всем разбираешься.

— И все же я хочу услышать твои суждения.

— Хорошо, что тебя интересует конкретно?

— Мое положение обязывает меня служить укреплению государственности. Как ты считаешь, что сегодня больше всего угрожает ей?

— Тебя интересует мое мнение? Пожалуйста: президент. Тебя это шокирует?

— Нисколько, но объясни, почему главное зло ты видишь в нем?

— Меня пугает то, что он уже познал вкус крови.

— И что?

— Я была девочкой, когда у нас во дворе кошка задавила курицу. Отец тут же схватил ее за шкирку, взял топор и с маху отсек голову. Я в истерику: кошка была ласковая, мы с ней мило играли. Заорала: «Ты зачем так сделал?! Она больше не будет!» — «Будет, — сказал отец. — Коли познала вкус крови, теперь всех кур передавит». Мне кажется, так и у людей. Президент испил кровушки, и теперь ему беда не беда.

— Что предлагаешь?

Она засмеялась громко, заразительно.

— Зачем мне что-то предлагать? Дело журналиста вопросы ставить. Отвечать на них должны специалисты. Такие, как ты.

— Я военный, а не политик.

— Не обманывай себя. Когда тебе хотели вверить армию, которую направляли против народа, чтобы солдаты познали вкус крови, ты отказался от назначения. Это было высокой и честной политикой. Вот и скажи так же честно, как тогда — что может спасти страну?

Щукин нахмурился. Помолчал.

— Ты в самом деле хочешь знать мое мнение?

— Да.

— Чтобы сейчас спасти страну, нужна диктатура. Перехваченная военным поясом, затянутым на последнюю дырку, государство не развалится на удельные княжества.

— Странно, мой любимый генерал, но о диктатуре сегодня думают и демократы.

— У них причины иные.

— Какие же?

— Им на судьбу России плевать. Важно сохранить за собой хлебные места, не потерять влияние во властных структурах. Скоро президентские выборы. Демократы утратили в обществе все, на чем держался их авторитет. Они развалили экономику. Они фактически уничтожили парламентаризм. Их обещания народу остались пустой болтовней. Появление жирных морд на экранах телевизоров вызывает ненависть у тех, кто не получает зарплаты, кто платит невыносимо высокие налоги, кто ждал к концу века отдельную квартиру и лишился надежд на нее. Ненавидят их и те, кто к родственникам в Брест из Смоленска или в Харьков из Орла должны ехать как в иностранные государства. Демократы выборы проиграют. Это они понимают, этого они боятся. Им тоже нужна диктатура. И они установить ее не побоятся, потому что, говоря твоими словами, познали вкус крови.

— И после этого ты говоришь, что я хороший аналитик? Ты сам можешь дать сто очков вперед кому захочешь. Теперь вопрос. Если начнется борьба, на чьей стороне ты окажешься? Насколько я понимаю — элитная дивизия — это самая мощная опора президента…

— Пока я здесь командир, это опора государственности.

— Такое можно понимать как…

— Понимай как сказано. Не ищи ничего между строк. И давай займемся другим. В этот вечер и так произнесено слишком много слов.

Он охватил ее рукой за шею и притянул к себе…

Партия, в которой карты сдавал Дружков, несмотря на его старания, скорого выигрыша не сулила. Васинский продолжал повышать ставки, будто ничего особенного вокруг не происходило. Большие деньги вселяют в людей уверенность и надежды, хотя известно, что в России надежды еще более зыбки, нежели миражи в пустыне Сахара.

Безрезультатность стараний вывела из себя даже толстокожего Крымова. Когда в разговоре всплыла фамилия Васинского, Крымов выругался и спросил:

— Неужели он так ничего и не понимает?

— Он понимает все, но уверенно показывает, что ему на нас плевать. Так делают бывалые игроки в преферанс, когда у них на руках крупные козыри.

— Какие у него козыри? Мы вроде бы его изрядно пооб-щипали.

— Значит, что-то такое он сумел придержать в рукаве.

— Как быть?

— Надо ему намекнуть более ясно. Чтобы понял: теперь уже не швейки, а он сам, великий босс, под нашим прожектором. Готовь спецгруппу. Отбери в нее ребят покруче.

— Задание?

— Несложное, но важное. Провести его надо с шумом. Васинский в свой офис ездит по президентской трассе. В его сопровождении вооруженные мальчики. Между тем любое появление вооруженных людей возле объектов, которые мы охраняем, надо воспринимать как вызов. Давай так и воспримем.

— Может, свои проезды Васинский согласовал с кем-то в ФСК?

— Скорее всего так, но юридически это дело находится исключительно в нашем ведении. Любое отступление от правил дает нам право на задержание. Как это сделать, ты знаешь лучше меня. Главное, чтобы все происходило открыто, демонстративно. Было бы неплохо, чтобы с их стороны прозвучали выстрелы.

— Как брать, понятно. Но где? На трассе?

— Ни в коем разе! Только там, где побольше зрителей и куда быстро может слететься пресса.

— Это нужно?

— Дорогой Алексей, если мы хотим, чтобы услышали все, то не надо шуметь под кроватью.

— Понял. Что делать, если пресса запоздает?

— Положи всю их команду, пусть отдохнут до ее прибытия.

— Васинского тоже?

— Не надо. Иначе кто вызовет прессу на подмогу? А нам надо точно установить, кто к нему бросится на помощь и с другой стороны.

— Что имеешь в виду?

— ФСК, МВД.

— Съемки телевизионщикам разрешать?

— Пусть делают, что хотят.

— Они засветят моих ребят.

— А ты приведи их в масочках. В масочках.

— Понял, готовлюсь.

— Да, вот еще что. Сам будь рядом, но на глазах у прессы не маячь. Надо точно выяснить, кто явится выручать кота Леопольда. Я сегодня же получу карт-бланш у Бизона на освобождение от должности того, кто влезет в наши дела. Ты увидишь, кто туда явится, и доложишь фамилию мне немедленно. Я впечатаю ее в указ и тут же сообщу решение Бизона Ивашину.

— Обрежем еще одну ниточку?

— Точно так.

* * *

Рублевское шоссе, пересекая Московскую кольцевую автодорогу, узкой лентой вливается в жилые районы Крылатского, фешенебельного района Москвы. Трасса испокон веков считается «правительственной». По ней следовали и следуют на свои дачи бесконечно сменяющиеся вожди страны и партий, другие очень важные и просто важные персоны, которых в потоке машин всегда выделяли длинные черные лимузины и обязательное сопровождение охраны. Простым автовладельцам дорога эта во все времена грозила неприятностями. Сотрудники специального дивизиона Госавтоинспекции бдят здесь со страшной силой. Они хищно вылавливают владельцев хилых «москвичей» или «жигулей» и лупят с них штрафы под любым благовидным предлогом. И делается это для того, чтобы в другой раз наивные чудаки не совались со своими таратайками туда, где дорога расчищена для благородных лимузинов и их сиятельных хозяев. Даже в нашем демократическом государстве по некоторым дорогам ездят только те, у кого демократических прав больше, чем у других.

С появлением в России президентства трассу в народе стали именовать «президентской», а опеку над ней взяла на себя служба охраны.

Проносясь ежедневно по Рублевскому шоссе в черном «мерседесе» в сопровождении такой же машины, забитой вооруженной охраной, Васинский искренне верил в свое величие и значимость, причисляя себя не к пешкам, а к фигурам на шахматной доске российской политики. Ангажированные им газеты регулярно вносили фамилию шефа в списки первой десятки наиболее влиятельных политиков страны. Блажен, кто верует!

В то утро у поста ГАИ на пересечении кольцевой дороги и шоссе вышедший на середину проезжей части инспектор движением жезла остановил кортеж Васинского. Шофер спросил газ и притормозил. Васинский негромко выругался. Его-то здесь знали! Этот болван в шлеме с кокардой мог его пропустить и лишь потом перекрывать движение.

В момент, когда кортеж президента «Ростбанка» остановился, с двух сторон попарно выехали и пристроились к нему по бокам четыре другие машины. И сразу инспектор махнул жезлом, показывая — путь открыт.

Все шесть машин сорвались с места одновременно. Васинский сразу заметил, что произошло нечто странное: его кортеж зажали в клещи. Шапиро спросил:

— Что случилось?

— Понять не могу, — смущенно ответил верный страж.

— Прибавь скорость, попробуй от них оторваться, — через плечо подсказал Васинский водителю.

Стрелка спидометра качнулась за цифру «сто». С такой же скоростью пошел и странный эскорт. Теперь было видно — вели именно их.

Шесть машин неслись по шоссе плотным ядром с устрашающей силой. И ни один инспектор не пытался помешать противоестественной гонке в городской черте.

— Сбавь скорость! — крикнул водителю Шапиро. Он уже просчитал в уме все возможные опасности и осложнения. Взяв микрофон, приказал сидевшим в машине сопровождения охранникам:

— Ни в коем случае оружие не доставать! Что бы ни случилось!

Васинский, еще не понимая, в чем дело, скосил глаза на чужую машину, которая шла справа, и увидел — она набита людьми в черных масках с оружием в руках. Сидевший ближе других к стеклу задней двери держал гранатомет, заряженный зеленой гранатой.

— Кто они, ты понимаешь? — спросил Васинский Шапиро.

— Во всяком случае, не бандиты. Это спецслужба, но какая — понять не могу.

— Что делать?

— Главное — не спровоцировать их на стрельбу. У них тяжелое оружие.

Машины мчались к центру города. И у всех светофоров им открывали «зеленую улицу». Когда Васинский ездил один, светофоры работали в обычном режиме.

Банкир, давно привыкший носить маску спокойного веселого человека, которому все происходящее вокруг — трын-трава, заметно скис. Исчез обычный маслянистый блеск глаз, опустились углы губ, отчего лицо приняло скорбное и одновременно растерянное выражение. Тронув рукой Шапиро, спросил тусклым голосом:

— Что им надо? Чего добиваются?

Спроси Шапиро об этом кто-то другой, ответ последовал бы без задержек. Сочная грязь нецензурного мата уже давно висела на языке, но уронить ее в ответ на вопрос шефа он не рискнул.

— Пугают, а для чего — не пойму. И главное — кто? Вот вопрос.

— Что будем делать?

— Важно добраться до места. Позвоните Касьянову. У него в подчинении мощная спецгруппа. И, главное, надо поднять на ноги прессу. Свою и чужую. Особенно телевизионщиков.

— Поднять я их подниму, — оживился Васинский. — Но придут они к шапочному разбору.

— Я с этим хамьем постараюсь выяснить отношения, — пообещал Шапиро. — Затяну время.

Однако выяснять отношения с «хамьем» Шапиро не пришлось. Когда странный кортеж въехал на просторную площадку перед «Ростбанком», сопровождающие развернулись широкой подковой. Две первые машины подкатили вплотную к ступеням подъезда, две другие словно пробкой заткнули выезд на магистраль. Из распахнувшихся разом дверей высыпали рослые мужики в камуфляже, черных масках с прорезями для глаз, с автоматами на изготовку.

— Всем лечь! — громко прокричал невысокий крепыш в такой же черной маске, как все остальные, но по поведению старший в группе. Он же первым подскочил к Васинскому. — Вы можете уйти!

Поспешным семенящим шагом банкир взбежал по ступенькам к стеклянной двери. Миновав почтительно расступившихся стражей ворот денежной крепости, подбежал к первому же телефону, снял трубку. Надо было торопиться, пока банда неизвестных, нарушивших гражданские права одного из лучших граждан бесправной республики, не смылась, не оторвалась или, как там еще говорят уголовники, не рванула когти с места позорного происшествия.

Первыми Васинский всполошид телевизионщиков. Как молния проскочила весть между редакциями конкурирующих программ о зле, чинимом неизвестными у «Ростбанка». Клич шефа «Сарынь на кичку!» заставил отбросить вскормленную им группу вестей право приоритета. Рассказать о событии было велено всем.

Вторым звонком был удостоен генерал-майор федеральной контрразведки Петр Севастьянович Касьянов, король в козырной колоде Васинского.

К месту представления не опоздал никто.

Упакованные в камуфляж и бронежилеты ребята действовали нерасторопно, лениво. Они положили охрану Васинского на асфальт, отобрали у нее оружие, обыскали и стали неторопливо расхаживать среди распростертых тел, как охотники-чукчи по лежбищу тюленей. Изредка кто-нибудь подходил к особо беспокойному, не привыкшему тереть носом асфальт самбисту, легонько пинал его носком ботинка в бок, под ребра и говорил сквозь зубы:

— Ноги! Раздвинь ноги пошире, ну!

Касьянов подлетел к банку на машине с сиреной и красной мигалкой. С ним приехал микроавтобус, набитый мужиками его подручной спецгруппы. Двое из команды Крымова тут же взяли его под прицел двух гранатометов.

— Кто такие?! — стараясь придать сугубо штатскому голосу командирское звучание, крикнул Касьянов. — Что тут происходит?

— Генерал! — просипел командир группы. — Прикажите убраться отсюда своим воякам! Да и вам лучше отсюда уехать. И побыстрее!

Ощутив неприятный холодок угрозы, Касьянов все же прошел в банк. Его не задерживали. Васинский стоял в холле серый, растерянный.

В это время Крымов взял микрофон и послал в эфир сообщение:

— «Двина, «Двина», я «Крым». Спектакль состоялся. Клоуны на местах. Кто именно? Четвертый по нашему списку. Все понял. Операцию завершаю.

По сигналу старшего команда Крымова собралась и уехала, оставив на асфальте лежащих охранников банкира и прихватив их оружие.

— Что думаешь по этому поводу? — спросил Васинский Касьянова. Стоя у стеклянной двери банка, они изнутри наблюдали за тем, что происходило снаружи.

— Думаю, это служба охраны. Но вот зачем им понадобился этот цирк, ума не приложу. Погоди немного, все уляжется, разберемся. Кое-кому, я думаю, зад надерем.

В это время к беседующим неслышным шагом приблизился вышколенный банковский клерк. Негромко сказал, обращаясь к Касьянову:

— Товарищ генерал, вас к телефону.

Две минуты спустя Касьянов вернулся к Васинскому бледный, растерянный. Пальцы его, державшие незажженную сигарету, дрожали.

— Что? — спросил Васинский.

— Меня освободили от должности, Леопольд, — упавшим голосом сообщил он банкиру.

— За что? Какие мотивы?

— Я тоже спросил Ивашина. Он сказал: без мотивов. Есть указ президента…

Только теперь, глядя на потерявшего форс генерала, Васинский до конца понял — игра проиграна. Конечно, можно пересдать карты и начать новую партию, но этот кон у него взяли чужие руки.

Проводив Касьянова, Васинский вызвал Шапиро. Говорил устало, почти обреченно.

— У тебя с часовым мастером надежная связь?

— Да, конечно.

— Срочно свяжись с ним и отмени заказ. Он уже не ко времени.

Шапиро наклонил голову, показывая, что приказ понят, хотя в душе его все противостояло такому решению шефа. Пять «зеленых лимонов», переданных с рук на руки полковнику Штанько, криком кричали: «Заберите меня обратно!» Разве можно бросать деньги на ветер?

Васинский слишком хорошо знал двоюродного брата. Он посмотрел на него пристально и предупредил:

— Не вздумай напоминать ему о задатке. Я его уже списал. Есть другие ценности, которые нам сохранить важнее. Сделай так, чтобы уже завтра семья уехала за границу. Да, в Австрию. Да, к Шнапсштофу…

* * *

Пришел октябрь, пасмурный и дождливый. Таяли надежды оптимистов на хороший урожай. В Сибири бастовали шахтеры. На севере прорвало нефтепровод и тысячи тонн нефти пролились на нежные мхи приполярной тундры. В который уже раз подскочили цены на все — от спичек до хлеба. Роптала армия, униженная, попранная в правах, но вооруженная.

Пришел октябрь… Традиционный месяц великих потрясений на Руси двадцатого века.

В одном из зданий Кремля до поздней ночи не гас свет в кабинете начальника службы охраны. Дружков часто засиживался один, мысленно подводя итоги проделанного, размышляя о будущем. Бизон все больше терял форму, нервничал, допускал один за другим невосполнимые промахи. Думая о том, чтобы усидеть на месте, он почти ничего не делал для упрочения своих позиций. Давал распоряжения, которые могли подготовить нужную обстановку, и на другой день отменял их, испугавшись дружно осуждавшей его оппозиции.

Планы, которые Дружков вынашивал на будущее, ветшали, рассыпались в прах на глазах. Было над чем задумываться.

Стрелки на часах показывали двадцать три двадцать. Уже давно хотелось прилечь. Однако чувство неясной тревоги не позволяло Дружкову расслабиться. С беспокойством он поглядывал на телефон, соединявший его напрямую с дачей Бизона. Раздумывал — не позвонить ли туда? И все не решался. Там и без его звонков все должно идти по заведенному порядку. Оснований выказывать недоверие дежурной смене охраны не было.

Посидев еще пять минут, Дружков встал, взял из стенного шкафа шляпу, в последний раз оглядел кабинет — не забыл ли чего — и протянул руку к выключателю. Именно в этот миг длинным тревожным звонком залился телефон.

Быстро шагнув к столу, Дружков снял трубку. Срывающимся голосом полковник Кесарев, старший смены, охранявшей дачу Бизона, доложил:

— Иван Афанасьевич. У нас… погас свет…

Не отвечая, но и не отнимая трубку от уха, Дружков тяжело опустился на стул. Он готов был услышать что угодно, кроме этой фразы. «Погас свет» — означало внезапную смерть Бизона. Придумать что-либо хуже в данный момент было трудно.

— Иван Афанасьевич, — снова заговорил Кесарев. — Я повторяю…

— Не надо, — оборвал его Дружков. — Не повторяй. Я сейчас выезжаю. До моего приезда никому ни слова. Ты понял?

— Прошу прощения, Иван Афанасьевич, мне тут подсказывают, — Кесарев замялся. — Вам приезжать не обязательно. Во всяком случае сразу…

— Кто это тебе подсказывает, Кесарев? — в голосе Дружкова зазвенела крутая злоба. — Я приеду и выдам тебе и подсказывальщикам.

— Иван Афанасьевич, — теперь Кесарев говорил твердо. — Подождите немного на месте. К вам выехала Маргаритка. Дождитесь ее. Она будет с минуты на минуту.

Слово «Маргаритка» сбило Дружкова с толку. Это имя кроме него не мог знать никто. В лексиконе Кесарева оно не могло возникнуть случайно. Значит, стоило подождать.

Неожиданно отворилась дверь. Вошел не знавший усталости Крымов.

— Ты еще не уехал? — спросил он удивленно.

— Да вот, — Дружков замялся, не сразу приняв решение, умолчать ему о сигнале «погас свет» или сказать о нем. Решил подождать. — Жду Маргаритку.

— Ты мне ее покажешь? — спросил Крымов. — Второй раз слышу имя, а кто она, не знаю. Ты все темнишь.

— Познакомишься. Это мой агент. Капитан. Окончила высшую школу КГБ. Работала за границами корреспондентом. Потом я подвел ее к Щукину…

— И получилось?! — удивление Крымова было искренним. — Я думал, эта история с Буртиком у него отбила охоту к бабам. Он ведь тогда сошелся с Самохваловой?

Дружков, озабоченный совсех другими проблемами, мрачно усмехнулся.

— Буртик был подставкой. Самохвалова — это и есть Маргаритка.

— Почему я не знал? — обиженно, как показалось Дружкову, спросил Крымов.

— Эх, Алексей, — тяжело вздохнул Дружков. — В этом деле даже я не все знаю. А теперь иди. Побудь у себя. Возможно, я тебе свистну.

Томиться в одиночестве Дружкову пришлось недолго. В кабинет, спокойно миновав дежурного офицера, легким и в то же время решительным шагом вошла женщина. Дорогое зеленое платье облегало фигуру, подчеркивая ее достоинства — узкую талию, высокую грудь, округлые, слегка покачивающиеся бедра. Она протянула генералу руку, и в свете настольной лампы блеснул крупный изумруд на ее перстне.

— Что за номер? — спросил Дружков. — Почему ты здесь?

— Иван Афанасьевич, чтобы разговор пошел проще, сообщу: у вас, — она нажала на это слово, придавая ему особый смысл, — у вас погас свет…

Страшная догадка поразила Дружкова настолько, что пересохло горло. Он взял со стола бутылку кока-колы, сдернул пробку, налил стакан и выпил. Посмотрел на гостью.

— Тебе налить, Маргаритка?

— Милый шеф, кока-кола прекрасна, но я пришла сюда не пить. Мне придется испортить вам настроение.

Дружков деланно засмеялся.

— Ты его уже испортила.

— Не спешите, это только начало.

— Ты дерзишь, Маргаритка.

— Оставьте этот тон, генерал. Я сюда пришла не как Маргаритка. Мне поручено представлять генерала Щукина, изложить его предложения.

— Звучит как угроза. Только учти, пока что хозяин здесь я.

— Вы правильно сказали, Иван Афанасьевич — здесь. Но не там, — она указала за окно. — В игре, которую вы вели, было две ставки — пан или пропал. Паном вы уже не станете.

— Ты сдала меня Щукину?

— Иван Афанасьевич, дорогой мой шеф. Еще недавно вы хотели, чтобы я сдала вам Щукина. После истории с Буртиком стало ясно, что мне уготовано попасть под колеса грузовика. Или я должна была утонуть в ванне?

— Вера Николаевна, как вы могли такое подумать?!

— Почему подумать? Этим неизбежно должна была закончиться моя миссия.

Тугие желваки заходили по щекам Дружкова. Лицо нітилось нездоровой краснотой. Он машинально положил руку на затылок и помассировал его.

— Когда это пришло тебе в голову?

— К счастью, не сегодня. И я сразу сделала ставку на Щукина. За то время, что мы были рядом, я сделала его настоящим политиком. Без комплексов и иллюзий. Кем он был, когда принял элитную дивизию? Генералом. Честным служакой. Верным присяге и долгу. Я объяснила ему, что и присяга и долг в годы смуты — понятия зыбкие. Скажите, был ли верен присяге и долгу господин Горбачев? Были ли верны своим обязательствам президенты Ельцин и Елкин? Сколько раз они лгали народу только потому, что так им было выгодно. Посмотрите на других политиков. Все они готовы в любой момент подскочить, перевернуться в воздухе и стать лицом уже в другую сторону.

— Никогда не прыгал, не переворачивался, ты это знаешь, — обиделся Дружков. — Может, и ошибался, но служил Бизону без лицемерия. Для меня он был воплощением государства.

— Генерал Щукин это ваше качество ценит, Иван Афанасьевич. Потому предлагает вам стать министром внутренних дел.

— И даст мне танки, чтобы успокоить народ?

— Никаких танков, Иван Афанасьевич!

— А если люди выйдут на улицы?

— Это замечательно! Они будут поддерживать генерала Щукина.

— Откуда такая уверенность?

— Утром будет широко объявлена программа генерала: снижение налогов на прибыль производителей, решительное сокращение числа чиновников, улучшение материального положения военнослужащих…

— Вы считаете, пресса опубликует это и будет дудеть с вами в одну дуду?

— Не считаю. Поэтому Министерство внутренних дел к утру закроет все, что может печатать, истошно кричать с экранов, картаво вещать по радио.

— Кем Щукин объявляет себя?

— Только временным председателем комитета национального спасения.

— Временное в России всегда самое постоянное.

— Нет. Свободные выборы пройдут через два месяца.

— Щукин уверен, что ему хватит этого срока, чтобы при встрече с ним люди кричали «ура!»?

— Да, вполне. За это время народ узнает, кто и как превратил приватизацию общественного достояния в форму легального воровства. Узнает, кто сколько награбил.

— Это все?

— За два месяца будут расстреляны все рецидивисты, имеющие более трех судимостей. Старые приговоры для них отменяются. Мы разоружим все незаконные вооруженные группы и отряды частной охраны. С бандитами борьбы не будет. Они просто подлежат уничтожению. Для этого в каждую спецгруппу будет включаться судья…

— Все это хорошо, но есть немало влиятельных лиц, которые станут центрами рритяжения недовольных. Генерал это учитывал?

— Конечно. Поэтому он предлагает собрать недовольных вместе, пока они не собрались сами.

— М-да, — задумчиво произнес Дружков и поскреб подбородок.

— Что вас смущает?

— Куда девать столько народу?

— Милый Иван Афанасьевич! Мировой опыт… Один стадион вмещает до ста тысяч людей. У вас их два — Лужники и «Динамо». Вы при всем старании их не заполните.

— Я могу просить о назначении Крымова моим заместителем?

— Это заложено в указ.

— Кто примет службу охраны?

— Генерал-лейтенант Кесарев.

— Вот как! — воскликнул Дружков, делая неожиданное открытие. — Сразу из полковников!..

— Помилуй Бог, Иван Афанасьевич! А сами-то из майоров в полковники, это как?

Дружков предпочел оставить разговоры о чинах и звездах. Спросил:

— Что с Бизоном? Он сам или?..

— Я думаю, это установят врачи. Нам-то с вами зачем в это лезть?

Дружков нажал клавишу внутреннего переговорника.

— Дежурный? Крымова ко мне. Срочно!

— Начните с подготовки стадионов, Иван Афанасьевич, — предложила его собеседница. — Щукин принял меры, и первая клиентура начнет поступать к вам через два часа.

Дружков взглянул на часы.

— Успеем.

Маргаритка открыла сумочку и вынула пачку листов, скрепленных металлической скрепкой.

— Это списки тех, кого вам придется собирать по городу своими силами…

Дружков мельком взглянул на первую страницу. Сразу заметил две знакомые фамилии: Гурвич, депутат Государственной Думы, и Васинский, президент «Ростбанка».

Усмехнувшись, спросил:

— Если я внесу в список пару фамилий?

— Чьи?

— Допустим, Пилатова.

— Его фамилия в списках уже есть. Они готовились не впопыхах.

— Круто, — Дружков не скрыл удивления.

— Ваша школа, генерал-полковник, — усмехнулась и Самохвалова.

* * *

Спала Москва. Близилось утро на Урале. Проснулся Дальний Восток. Вечное вращение неудержимо гнало землю навстречу восходу. По стране от Камчатки и Приморья на запад шел свет нового дня. И никто, кроме ограниченного круга лиц, не знал, каким он будет. В этом отличие мирских дел от круговорота природы. Просыпаясь, мы знаем: день наступил. А вот каким он будет, знать никому не дано.

* * *

Два старательных дворника Саид и Муса Билялетдиновы, шваркая старыми метлами по асфальту, подметали тротуар.

Из Боровицких ворот Кремля на огромной скорости вырвались и пронеслись мимо них несколько черных машин.

Озаряя сумерки сполохами красных мигалок, они рванулись на спящие проспекты Москвы.

Дворники на минуту перестали мести. Проводили взглядом машины.

— Опять ба-альшую жо-о-опу повезли, — сказал Саид, вздохнув.

— Куда, как думаешь? — спросил Муса.

— На нашу голову, брат, куда еще, — ответил Саид и яростнее, чем прежде, заскребыхал метлой.

На востоке вставало солнце. Страна-мученица вступала на новую стезю, ведущую к очередному светлому будущему.

Вперед, навстречу солнцу, друзья!

Стреляющие камни Повесть

Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывалпо сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, наполнила их слабостью. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплывало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал его слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел. На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать это он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа…

1

День уже с утра походил на вечер.

Гнилая морось окутала Лондон серой мглой: не понять — то ли дождь сочился из грязных туч, то ли к небу с земли устремлялась холодная водяная пыль. Город потерял нарядность, стал казаться приземистым, скучным, унылым.

В ущельях улиц царил неумолчный шелест. Плющили и разгоняли шинами черные лужи машины. Шаркали по тротуарам тысячи мокрых ног. Над головами людей туго звенели крыши зонтов.

Свернув с площади в узкую улочку, такси остановилось. Щелкнув зонтом, полковник Шортленд прикрылся легкой крышей и растворился в толпе, сразу став похожим на тысячи других лондонцев, спешивших по делам в тот час.

Выбираясь из офиса по делам, Шортленд предпочитал пользоваться такси. Деликатные обязанности, которые исполнял старший офицер военной разведки Соединенных Штатов, аккредитованный при одном из учреждений в столице Британии, не нуждались в огласке. Да и дела такие лучше всего обделывать в непогоду, когда есть возможность прикрываться от любопытных глаз широким зонтом. Вот как сейчас.

Шортленд шел, бросая взгляды по сторонам. Неожиданно над самой головой увидел почерневшую от влаги киноафишу.

На огромном щите был изображен здоровенный детина в пятнистых брюках. Он стоял по колено в болотной жиже, ноги врозь, в руках пистолет-пулемет. Выше пояса вояка оказался голым (то ли жарко ему, то ли вскочил заполошно с постели, не успев натянуть на плечи рубаху). Загорелый до цвета меди торс перевивали бугорчатые жгуты мышц. Не человек — анатомическое пособие для начинающих медиков.

В глазах супермена сверкала неуемная ярость. Руки, сжимавшие пистолет-пулемет, демонстрировали нерастраченную кулачную силу. Ствол, бивший кинжальным огнем, был нацелен прямо в толпу.

Но зонты прохожих, как щиты гладиаторов — круглы и непробиваемы. Люди текли мимо афиши без видимых потерь. Толпа хлюпала по лужам мимо, мимо…

У Шортленда не было причин скрывать дело, по которому он в данный момент шел, и все же он осматривался. Привычка не позволяла поступать иначе. Даже в дружеской стране кто-то все же должен был приглядывать за коллегами-американцами. Таковы правила большой игры…

Мок над входом в кинозал бравый фанерный вояка. Мирная жизнь, отгородившись от автоматного огня зонтами, спешила по своим житейским делам. Но война то там, то здесь заглядывала в лица людей из самых различных мест.

Вот в витрине книжного магазина толстенный том. С лощеной суперобложки в прохожих, бешено сжав рукоятки пулемета, целил длиннолицый эсэсовец в фуражке с черепом на околыше.

Чуть дальше, с полок газетного киоска, в упор на прохожих глядела череда журналов. И на каждой обложке либо группа «коммандос» в пятнистых костюмах с автоматами и гранатами, либо ночные диверсанты с ножами в руках, с лицами, натертыми сажей.

Шортленд жил войной, служил ей верой и правдой, и обилие изображений вояк, прорвавшихся в город, его не удивляло. Это только близоруким кажется, что в Европе царят мир и покой. Что войны, ведущиеся в отдаленных краях земли, дело лишь азиатов, латиноамериканцов или жителей Черной Африки. Едва в Афганистане раздались первые выстрелы советских автоматов Калашникова, американские полковники сразу включились в; свою, полную тайн войну.

Приходя на службу, Шортленд погружался в изучение сводок, попадавших к нему на стол. Дело это было непростое и, как он считал, достаточно ответственное. Эти русские — великие хитрецы. Они только прикидываются простаками, у которых все написано на открытых, круглых лицах. А приглядись, и в глубине глаз увидишь другое — угловатые мысли, закрытые души.

Объем дел, которыми занимался Шортленд, возрастал по мере того, как Советы втягивались в афганскую войну. Множился поток информации, распухали досье. И все больше слабых мест обнаруживалось в стратегии русских политиков.

Миновав газетный киоск, Шортленд замедлил шаги и задержался у входа в небольшой магазинчик. Открыл стеклянную дверь на себя. Огромная зеркальная поверхность позволила обозреть улицу, находившуюся за его спиной. Не заметив настораживающего, Шортленд пропустил в магазин молодую женщину, закрыл дверь и двинулся дальше.

Полутемный пассаж был пустынен. По сторонам светлыми пятнами поблескивали витрины мелких лавочек — бутиков.

Вот за стеклом на черных бархатных планшетах, умело подсвеченные, лежат почтовые марки. Названия экзотических стран. Различные формы — треугольные, ромбические, фигурные. Броские цвета и разные расцветки — от горячих люминесцентных до сверкающей золотой фольги, — способные заворожить самого притязательного коллекционера.

Следующая витрина принадлежала лавочке нумизматических товаров. Разглядывание денег для настоящего мужчины; занятие достойное и вполне одобряемое. Ведь сколько их, этих настоящих мужчин, отдали свою жизнь за то, чтобы на тусклых, прошедших сквозь время кружках монет красовались венценосные профили королей и королев.

На дорогом бархате темнели покрытые патиной крупные пенни монетного двора Кинггз Норт с изображением Британии на лицевой стороне. Монеты обычные, но в то же время символичные. Ими можно было спокойно расплачиваться на рынках доброго десятка стран по обе стороны океана. Рядом светился серебряный тестон — старинная монета с унылым и злымпрофилем короля Эдуарда VI. Мерцали серебряные полкроны с надменным профилем Елизаветы Первой — век семнадцатый, расцвет Империи.

Бросив взгляд на витрину, Шортленд потянул за ручку едва заметную дверь, спрятавшуюся за выступом стены, и скрылся за ней.

Он очутился в небольшом помещении, оборудованном под контору. Комнату на две части делил высокий прилавок, обшитый коричневым пластиком. За прилавком на высоком стуле сидел хозяин. Место, оставленное посетителям, занимали удобные кожаные кресла и журнальные столики.

Хозяин встал и, приветствуя посетителя, поднял вверх правую руку:

— Хэллоу, мистер Джексон! А я, признаться, стал думать, что чем-то прогневал вас. Вы не заходили два месяца. Точнее, два месяца и три дня. Верно?

— Абсолютно, — согласился Шортленд, снимая плащ. В этой конторе его знали как Гарри Джексона. — Здравствуйте, мистер Деррик!

Хозяин вышел из-за конторки.

— Искренне рад видеть вас, сэр!

— У меня дело, — сказал Шортленд, опускаясь в кресло, способное вместить слона. В конторе Деррика вся мебель была рассчитана на гигантов. Закинул ногу на ногу, достал трубку, щелкнул зажигалкой.

Рядом с креслом на. столике лежали журналы в пестрых обложках. Шортленд окинул их взглядом: «Солджер оф форчун» — «Солдат удачи», «Ле мерсенер» — «Наемник». Несколько брошюр: «Учитесь метко стрелять», «Граната — ключ к любой двери», «Как пользоваться боевым ножом»…

Настоящая литература для настоящих мужчин.

На стене за конторкой красовался яркий плакат. Огромный бурый медведь поднялся на задние лапы, вскинув передние высоко вверх, подвернись — ударит, расшибет, не пощадит. Пасть у медведя с клыками, обагренными кровью. Хищный оскал ничего хорошего не обещал. Во весь лоб зверя яркой люминесцентной краской намалеваны серп и молот.

Шортленд взглянул на плакат и сел так, чтобы он оставался перед ним. Плакат звучал как пароль. Не всякий повесит в своей конторе такое. А уж кто повесил — тот свой.

— У вас все по-старому, — сказал Шортленд, оглядевшись.

— Доволен, что вам здесь нравится. Хозяин уже вернулся за конторку, влез на высокий стул, как на боевого коня.

— Рад, когда ко мне приходят хорошие люди.

— Разве бывают и другие?

— Случается, сэр. Лезут разные любопытные.

— И давно они у вас были?

— Два дня назад, мистер Джексон. Журналисты.

— И что?

— Мы демократическая страна, сэр, — сказал Деррик и хохотнул довольно. — Мои мальчики выкинули гостей отсюда за шкирку. Жаль, нельзя преподать настоящего урока. А то бы…

Он умолк, стер с лица улыбку и, наклоняясь к гостю, сказал:

— Рад служить вам, сэр. Что интересует наших друзей сегодня? Сколько попросите «деревяшек»?

О Сэме Деррике Шортленд знал немало. Двадцатилетним парнем он завербовался в наемный батальон Южно-Африканской Республики белых. В одном из рейдов по джунглям бравый Сэм неосмотрительно швырнул гранату. Та ударилась о ствол дерева и отлетела назад, к бросавшему. Осколки освежевали Деррика по всем правилам мясницкого искусства.

После выздоровления Сэм стал негодным к активной строевой службе. Он вернулся в родной Лондон и открыл небольшую лавочку. Поначалу приторговывал оружием и военным снаряжением, затем организовал при своем бюро службу особых услуг. По желанию заказчика к проданному оружию он мог предложить отъявленных наемных головорезов, готовых за деньги воевать в любой точке земного шара. Вокруг Сэма постоянно крутились наемники, оставшиеся без дела и искавшие выгодных контрактов.

Возраст и увлечение сытными трапезами округлили телеса Деррика. Теперь это был человек малоподвижный, угнетаемый разными недугами, из которых больше всего его мучила астма. Недостаток живых военных впечатлений Деррик компенсировал посещением кино, где смотрел все, лишь бы там были стрельба и кровопролитие. В результате он стал, как и все ветераны, путать реальность с киношным вымыслом. Он блистал военным жаргоном, вспоминал в деталях события, в которых сам никогда не участвовал.

Мир военщины — мир сленга. Его Деррик знал в совершенстве. Подчеркивая свою бывалость и тертость, он никогда не называл столовую иначе, как «грязюка», каптерку — «свалкой», о солдатах пехоты говорил «потертые ноги», о сержанте — «большой пинок», о солдатских головах — «деревяшки». Деррик знал — это нравится его клиентам и собеседникам, поднимает в глазах профи — профессиональных наемников.

Скрипнула дверь. В контору пахнуло сыростью улицы. В помещение вошел высокий парень в кожаной, блестевшей от дождя тужурке, в черной шляпе с большими полями. Челюсти его мерно двигались, переминая жвачку. Оглядев контору, он вскинул руку вперед и вверх и сипато пробасил: «Хайль!»

— Салют, Джонни, — ответил Деррик из-за своей стойки и таким же манером, как вошедший, бросил руку вперед.

Посасывая трубку, Шортленд с интересом наблюдал неожиданную сцену. Джонни прошел мимо посетителя, будто не замечая его, сел в кресло, стоявшее у конторки, и снял шляпу. Открылась голова, бритая до синеватого оттенка.

— Хороша «деревяшка», сэр? — спросил Деррик весело. — Уверяю вас, Джонни великолепный «золотой кирпич» — сачок высшего сорта. Но на него можно положиться в деле, которое пахнет порохом.

— Благодарю, мистер Деррик. Я положусь на него, когда мне потребуются сачки высшего сорта. А теперь я хотел бы, чтобы Джонни оставил нас.

Парень перестал жевать и бросил взгляд на Шортленда. Но Деррик стукнул ладонью по конторке и небрежно махнул рукой, показывая на внутренний выход из конторы.

Джонни поднялся и молча, сверкая бритой башкой, удалился.

— Дело к концу лета, мистер Деррик, — сказал Шортленд, передвинув трубку в угол рта. — Скоро полетят гуси. Вот и я собираю небольшую стаю.

— Охотно вам помогу. У меня на примете есть лихие крылья.

— Мне нужны головы. Не «деревяшки», а думающие. Крыльями я их обеспечу сам. Короче, нужны не костоломы, а стратеги. Хоть один, но способный специалист. Такой, чтобы умел оценить сложную обстановку и на месте спланировать операцию.

— Такие у меня именуются полковниками, сэр, — доложил Деррик.

— Мне бы хотелось иметь людей помоложе. Во всяком случае, не старше сорока пяти. Регион будет сложный, бегать придется достаточно.

— Вы не совсем меня поняли, сэр. Картотека полковников собрана не по возрасту. Она учитывает командный опыт людей.

— Итак?

— Два ваших условия, сэр: возраст и национальность. Если потребуется, могу предложить даже израильтянина. Большая бестия, скажу вам. И умник…

Шортленд усмехнулся.

— Даже так?

— Фирма гарантирует качество. У нас есть все, на выбор.

— На бумажках?

— Я понимаю, сэр. С бумажной картотекой Сэм Деррик выглядит старомодным. Но, доложу вам, именно старомодность привлекает ко мне людей вооруженной руки. Тех, кто живет своим умом, не устраивает машинный учет. В мои бумажки, смею уверить вас, не воткнет глаз тот, кому не следует. Все компьютеры в равной мере служат каждому, кто знает код. А его могут узнать и красные и зеленые…

Деррик не зря гордился своей картотекой. В ней не было солдат в полном смысле этого слова — рядовых, слабо обученных. Набирать неквалифицированную военную силу и учить ее позволяют себе только великие государства. Они измеряютсвои силы тысячами штыков и сабель. Наемники, или, как их называют англичане, «мерченери солджерс», никогда не были простыми солдатами. Это художники войны, артисты насилия, архитекторы тайных операций. Среди них нет генералов. Эти слишком стары, ленивы и достаточно богаты, чтобы становиться вольными служителями войны. Деррик мог добавить, что генералы непригодны для осмысления и планирования тонких дел, требующих учета многих факторов.

Не имелось в его списках и ветеранов-рядовых. Они профессионально непригодны для тонких и сложных дел. Наемнику нужны глубокие знания тактики, классное умение владеть оружием разных марок и назначений.

В картотеке Деррика высшая категория контингента «мер-ченери солджерс» звалась полковниками. В нее входили люди, которые могли самостоятельно, не втягивая в дело большого числа людей, разработать операцию и осуществить ее при нужде от начала до конца.

Майоры и капитаны Деррика были в оперативном опыте поменьше полковников, но зато достигали совершенства в исполнительских ролях. Штурм президентского дворца в банановой республике, захват автомобиля с премьер-министром, похищение неугодного политика — сфера майорских дел.

Взрывы мостов, заводов, газопроводов, диверсии на железной дороге, штурм автопоезда, перевозящего государственную казну, налеты на другие политико-экономические объекты — такое отводилось на долю лейтенантов — забойных мальчиков всех возрастов.

Шортленд прекрасно знал достоинства картотеки Деррика и его незримого войска, которое собиралось воедино и в нужном количестве лишь там, где приглашающе звенели монеты.

— Итак? — повторил Деррик.

— Национальность — европейская, — сказал Шортленд. — По качествам — полковники.

Деррик набрал код, достал ключ и открыл массивную дверцу стального хранилища тайн. Вынув из сейфа ящичек, он с силой прихлопнул дверцу и защелкнул замок. Вернулся к конторке. Натренированными пальцами игрока в бридж выбрал несколько карточек бледно-желтого цвета. Передал их Шортленду.

Тот взял первую, лежащую сверху.

«Анри Леблан. Француз. Родился в 1953 году в Алжире. Отец Пьер Леблан, землевладелец. Член ОАС и организации „Красная рука“. Участник уничтожения шхуны капитана Морриса…»

— Что-то не помню истории со шхуной? — вопросительно сказал Шортленд.

— Это случилось в пятьдесят седьмом, — откликнулся Деррик. — Когда алжирцы выкручивались из-под Франции. Шла резкая борьба. «Красная рука» решила наказать капитана Морриса. Он помогал алжирцам в их делах. В Танжере его шхуну рванули. Позже во Франкфурте-на-Майне подорвали и самого Морриса. Руководил операцией Жан Виари. Вы эту фамилию, надеюсь, знаете?

— Эту знаю, — усмехаясь, сказал Шортленд и углубился в карточку.

«Анри окончил военное училище. Получил звание лейтенанта. Уволен из армии за участие в незаконной торговле оружием. Имеет опыт планирования операций. Инструктор стрелкового дела. Первое участие в боевых действиях — Ангола, декабрь 1975 — январь 1976. Ранен в бедро. Поручитель для включения в картотеку Мэд Майк, он же полковник армии ЮАР в отставке Майкл Хорт. Последующее участие в операциях — январь 1977 в Котону (Бенин). Кличка — Француз…»

— О'кей! — Шортленд шлепнул карточку о стол, словно выбрасывал на кон козырь. Начал читать вторую.

«Курт Шварцкопф. Клички: Дедхед — Мертвоголовый, Курт-Пуля. Родился в 1952 году в Аргентине. Три брата — Фриц (1921 г.), Герман (1923 г.) и Вернер (1925 г.) — погибли на Восточном фронте в России. Отец — участник оккупации Франции, воевал на Восточном фронте против СССР. Офицер СС. Звание — гауптштурмфюрер. Взят в плен в 1945 г. армией США. Содержался в сборном лагере в Глазенбахе. При помощи тайной нацистской организации ОДЕССА бежал в Южную Америку. Контактировал с Эйхманом, Гансом Руделем, Федерико Швендом. Член нацистского союза „Камераденверк“. (Союз организовал в странах Латинской Америки полковник Ганс Ульрих Рудель, летчик, ас, любимец Адольфа Гитлера.) Умер в 1970 г. в Чили. Курт окончил военное училище в ФРГ. Работал в Гватемале, Сальвадоре, Гондурасе. Первые боевые операции — Кисангани (бывш. Стенливиль), июль 1966 г. Лето 1967 г. — участие в боевых действиях спецотряда Марка Гоозенса в Биафре. Первый поручитель для включения в картотеку — Конго-Мюллер…»

Конго-Мюллер… Это прекрасно. Шортленд еле заметно улыбнулся. Если бы где-то провели конкурс на звание «Мистер — наемник мира», то за тридцать последних лет первым на премию мог претендовать герр Мюллер.

Прочитанная карточка с треском легла на стол. Шортленд взял последнюю.

«Стивен Роджерс. Англичанин. Родился в 1947 году в Бенбери. Отец — офицер разведки. Стивен окончил военное училище сухопутных войск в Сандерхерсте. В звании лейтенанта служил в Ольстере. Без разрешения отдал приказ открыть огонь по демонстрации. Вышел в отставку после возникшего в прессе скандала. Служил во Вьетнаме…»

— Значит, — сказал Шортленд, — вы считаете, что эти ребята подойдут?

— Сэр, — ответил Деррик с ноткой торжественности в голосе, — даже не зная сути вашего дела, могу ручаться: они его провернут без труда.

Шортленд собрал карточки в колоду, развернул их в руке веером, как карты.

— Кого из троих мне взять?

— Стива Роджерса, сэр, в первую очередь.

— Почему?

— Он работал с Макмагоном. И тот его рекомендовал мне.

— Беру Роджерса, — сказал Шортленд, помедлив для приличия.

— Я его вызову на завтра, сэр, — доложил Деррик. — Заодно и двух остальных.

— Мне нужен один полковник.

— Но вы просили команду из трех человек, не так ли?

— Да, но полковник требуется один.

— Тогда все в порядке, сэр. Эти трое работают вместе. Малая объединенная Европа: Англия, Бундесреспублика — мини-НАТО и свободная Франция. У них такой тандем. Если одного берут полковником, другие идут к нему майорами или лейтенантами, как вам будет угодно их называть.

— Что же, мистер Деррик, — усмехнулся Шортленд, — давайте мне мини-НАТО и вольную Францию в одном пакете. Я их беру.

— Кстати, мистер Джексон, это дорогие специалисты. Минимум их оплаты…

Шортленд выбросил ладонь вперед, отгораживаясь от денежных проблем.

— Нет вопроса. Мы заплатим по максимуму. Завтра жду ваших людей.

— Да, сэр1

Деррик вскочил со стула и вытянулся как генерал, принимающий парад, стоял ровно, а брюхо выпирало вперед.

— В атаку, сэр! Мы готовы!

2

Черны и длинны афганские летние ночи. Но их не хватает, когда человека гнетут заботы. А забот у начальника штаба войсковой группировки всегда бывает невпроворот.

Генерал Буслаев пробудился внезапно. Голова казалась чистой, мысль работала с удивительной ясностью. Маленький будильник, стоявший в изголовье на простенькой тумбочке, тикал негромко, успокаивающе. Протянув руку, Буслаев нажал кнопку и заблокировал уже ненужный звонок. Вот уже два года он просыпался в то время, которое сам себе назначал.

С минуту генерал лежал, распрямившись и вытянувшись. Потом сел, опустил ноги на коврик, вырезанный из полы старой армейской шинели, и встал. Сделал два энергичных приседания, развел широко руки, глубоко вздохнул, круто выдохнул. Затем напористо, с усилием потер загривок. Так он подгонял кровоток перед тем, как заняться работой.

Размявшись, Буслаев неторопливо оделся. Было душновато, но взяться за дело, сесть за стол, не приведя себя в порядок, он не мог даже ночью.

Пройдя к столу, Буслаев бросил взгляд на часы. Было ровно четыре. В помещении штаба царила тишина. Только из коридора изредка слышались шаркающие звуки. Это переминался часовой, стоявший на посту у знамени.

Открыв сейф, Буслаев взял с полки синюю папку. Положил перед собой, придвинул поближе зеленый пластмассовый стаканчик, наполненный карандашами разных цветов. Они стояли один к одному, острые, как казачьи пики.

Генерал взял со стола желтый фломастер и принялся за дело. Он читал разведсводки и отчеркивал куски текста, на которые хотел обратить внимание тех, к кому документ попадет от него. Сообщения звучали тревожно. Войска афганской антиправительственной оппозиции усиливали боевой натиск по всем направлениям:

«Руководство пешаварского „альянса семи“ принимает меры по увеличению численности формирований, перебрасываемых на территорию Афганистана. Ведется широкая вербовка добровольцев и наемников. Каждому, кто дает согласие вступить в ряды моджахедов — „борцов за веру“, установлено вознаграждение в размере от 10 до 14 тысяч афгани в месяц. Эта сумма примерно равна месячному окладу министра в нынешнем афганском правительстве. Иностранным наемникам платят в долларах еще более значительные суммы».

Желтым фломастером генерал раскрасил последние строки. Каждое сообщение заставляло задумываться. Генерал откладывал фломастер, подходил к столу, на котором была расстелена карта, находил нужные пункты, хмурился, возвращался и снова читал.

В пять часов, просмотрев разведсводки и несколько документов, присланных штабом армии, Буслаев достал из тумбочки старенький термос, налил стакан чаю, сохранившего за ночь тепло и аромат, выложил из полиэтиленового пакета три ванильных сухарика и с удовольствием принял свой первый, столь ранний завтрак. В шесть часов штаб стал оживать. В коридоре послышалось шарканье ног, оттуда потянуло табачным дымом. В половине седьмого, постучавшись, вошел начальник разведки полковник Хохлов. Спросил: «Можно?», хотя твердо знал, что отказа не последует.

— Садись, — сразу предложил ему Буслаев и показал на стул. — Что у тебя?

Хохлов стоял, тяжело отдуваясь и пыхтя. Вполне здоровый и крепкий человек, он с трудом переносил климат чужойстраны, хотя и не высказывал на него жалоб. Отдышавшись, подошел к столу, на котором лежала оперативная карта.

— Назревает хитрое дело, Василий Митрофанович. Вот, взгляни сюда.

Хохлов согнутым пальцем постучал по бумаге, указывая какое-то место. Буслаев подошел и нагнулся. Увидел тугое переплетение горизонталей, вязавших узлы горных кряжей, простор долины — «зеленки», крутые извивы небольшой речки, ее орошавшей.

— И что?

— Здесь — гора Маман. — Хохлов снова постучал пальцем по карте. — Склад боеприпасов и техническая база группировки.

— Знаю. Она нас никогда не беспокоила.

— Точно, — согласился Хохлов. — Но иные времена, иные песни.

Буслаев насторожился. Начальник разведки всегда приходил с известиями, которые при самом снисходительном отношении назвать подарками было трудно.

— Так что за песни?

— Пока вроде бы не поют, но, судя по всему, собираются.

— Откуда такая информация?

— В министерство иностранных дел в Кабуле обратился корреспондент Юнайтед Пресс Интернэшнл Гарри Шелдон. Он просил разрешить группе иностранных журналистов посетить район горы Маман. Предлог обычный — исторические достопримечательности, в зоне боевых действий активно не ведется, ну и все подобные аргументы.

— Что тебя тревожит?

— Факт самого желания Шелдона попасть в район нашей базы. Мы у себя провели анализ трех разных поездок, которые организовал Шелдон через афганцев. И всякий раз журналисты оказывались там, где наши доблестные войска попадали впросак…

— Не остри, — одернул Хохлова генерал. Он не любил ни намеков, ни шуток в адрес войск, поскольку все, что с ними случалось, касалось в первую очередь его — начальника штаба.

Хохлов, не придавая значения недовольству начальника, продолжал:

— Шелдон выезжал на Пандшер. Там двигавшийся по трассе батальон попал в засаду. Газетчики подъехали, когда наших уже потрепали…

— Не рассказывай мне эпизодов, — сказал Буслаев, хмурясь. — Я их знаю. Лучше скажи, чем объяснить появление Шелдона в неожиданных местах, где назревают неприятности.

— Шелдон связан с разведкой. Она ему подсказывает, где могут произойти события. Это используется в интересах американской пропаганды.

— Можно отложить поездку?

— Трудно. Афганцы уже дали разрешение на правительственном уровне. Но даже если поездку отложить, саму операцию, что задумана, моджахеды вряд ли отложат.

— Что делать?

— Надо предупредить командира роты охраны, которая стоит на Мамане.

— И что? — спросил Буслаев. — Думаешь, поможет? ^Ты знаешь, кто сидит, а вернее, лежит на Мамане? Капитан Макарчук шестого года службы на роте. Тупой и бесперспективный.

— Тогда его надо срочно заменить толковым, энергичным командиром.

— У тебя такой есть на примете?

— Почему, я должен отдавать своих офицеров? — Хохлов сразу же ощетинился. — В твоем резерве хороших ротных — человек десять, не меньше.

— Хороших — да, отличных — не знаю.

— У меня отличных тоже нет.

— Не лукавь. Что ты писал о капитане Куркове, когда представлял к ордену? Представление еще не отослали. Хочешь, сейчас принесут и мы прочитаем его вместе?

— Курков в рейде, с ротой.

— Отзови, и ко мне. Кстати, давно он у тебя?

— С осени. Ты был в отпуске, приказ подписывали без тебя.

— Откуда прибыл?

— Я его взял у пограничников. У него со своим начальством возникла конфликтная ситуация.

— Склочник, что ли? Теперь на начальство бочки катить стало модно.

— Я твоего вопроса не слышал, Василий Митрофанович. Его просто не было, потому что уже стало модой для начальства подозревать подчиненных во всех грехах без оснований.

— Так в чем там дело?

— Курков мужик честный, достойный. Он командовал заставой и держал перевал. В августе неподалеку от заставы попала в засаду моя разведрота. Командир обратился к Куркову за подмогой. Тот доложил по команде, попросил разрешения выйти с заставы двумя взводами и помочь мотострельцам. Начальник штаба отряда запретил. Тогда Курков напрямую связался с командиром отряда. Тот продублировал запрет. Мотив был один: ты — застава и сиди, где посадили. У тебя свои задачи, свое начальство. Чужих, хотя они в принципе и свои, бьют, ну и ладно. Поступишь по правилам, никто не упрекнет. А влипнешь — вольют по всем статьям сразу. Этот принцип у пограничников исповедуется железно. Только Курков счел, что бьют все же своих, хотя они и не пограничники. Он передал командование заставы заму, а сам с двумя взводами на броне ударил по духам…

Буслаев сидел, насупившись. Откровенно злился. Он уже вспомнил историю, о которой ему доложили через час после того, как она благополучно завершилась. Он сам тогда позвонил командиру погранотряда и поблагодарил за боевую солидарность и дружескую поддержку. Помнится, полковник-пограничник тогда весело смеялся в трубку и повторял:

— Как же иначе? Одно дело делаем.

— И чем для Куркова все это кончилось?

— Ему влепили служебное несоответствие с формулировкой:

«За самочинные, обусловленные крайней недисциплинированностью действия».

— Урок боевого братства, — сказал Буслаев угрюмо. — Чтобы другим неповадно было. — И уже другим тоном: — Чтобы завтра же Курков был здесь.

— Есть! — с официальной сухостью произнес Хохлов. — Могу быть свободным?

3

Стивен Роджерс прибыл в контору Деррика по телефонному вызову к точно указанному времени. Он вошел в помещение, и сразу кресла, предназначенные для великанов, показались совсем небольшими.

Высокий — метр восемьдесят восемь сантиметров, плотный — девяносто два килограмма, Роджерс двигался энергично, напористо, словно собирался взять разгон и с ходу таранить препятствия, стоящие на пути.

— Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя, — с порога поздоровался он с хозяином конторы на звонкой латыни.

— По когтям узнаю льва, — с такой же энергичностью, на том же языке ответил ему Деррик. — Милости прошу, Стив!

Старые дружеские связи позволяли воякам обходиться без светских условностей.

— Я надеюсь, ты пригласил меня не просто на кружку пива? — спросил Роджерс.

— Так-то ты меня ценишь! — воскликнул Деррик с притворным возмущением. — Я отхватил для вас доброе дело, а ты… Можешь декламировать: «Звенят монеты, седлай коня, герой!»

Деррик выбрался из-за конторки и уселся в кресло напротив гостя.

Роджерс спросил, понизив голос:

— Ходят слухи о Дюке Кэмпене…

— Это не слухи, Стив, — расстроенно ответил Деррик. — Он умер.

— Жаль его, — сказал Роджерс и опустил голову. — А начинал свои маршруты отсюда, из твоей конторы. — Что с тобой, Стив? Ты прекрасно понимаешь — это рок. Обычная невезуха. Дюк еще мог побегать рядом с тобой и пострелять в желтых и черных. Но судьба распорядилась иначе. Кто из нас от этого застрахован?

— Спасибо, утешил, — тяжело вздохнув, сказал Роджерс. — И все же на смерть он ушел отсюда?

— Если ты так ставишь вопрос, старина, я приведу другой факт. Ты знаешь Лоуренса Брайана? Он тоже ушел отсюда, чтобы стать телохранителем у нефтяного шейха из Дубаи. Шейх много ездит в Европу и Штаты, поэтому ему нужен крепкий парень с оружием. И я такого парня нашел. Теперь Брайан гребет денежки лопатой.

— Хорошо, старина, — сказал Роджерс примирительно. — Давай не будем об этом. Сам не знаю, что на меня нашло. Старею, должно быть.

— Нет, Стив. Просто Кэмпен был хороший парень, а ты — верный друг. Поэтому его судьбу мысленно опрокинул на себя. Я это сразу понял. Только в этом вся причина.

Потом они подробно обсуждали предложение, которое сделал некий мистер Джексон для полковника и двух майоров. Условия, предложенные нанимателем, вполне устраивали Роджерса. Единственное, что его смущало, — неясность задач, которые предстояло решать, и государственная принадлежность фирмы, сделавшей предложение.

— Это скорее всего ЦРУ, — высказал мнение Деррик. — Что Джексон янки — у меня нет сомнения. Кладу на кон сто против одного.

— ЦРУ? — спросил Роджерс задумчиво. — Тогда есть один момент в этой истории. Он меня настораживает.

— Валяй, Стив, слушаю.

— Когда предложения к нам поступают от старых африканских друзей — дело ясное. Но вот янки… Что-то заставляет сомневаться… У них своих мастеров на подобные дела найдется сколько угодно. А?

— Успокойся, Стив, — сказал Деррик. — Существует одна закавыка для янки. Это восьмой раздел свода законов США. Постой-ка…

Деррик встал, сходил к конторке, взял гроссбух. Заглянул в него и продолжил:

— Да, вот статья четырнадцать восемьдесят один, пункт «а».

— Что в ней?

— Предусматривает, что любой гражданин США, поступивший в иностранную военную службу, должен иметь письменное разрешение госсекретаря или министра обороны. Без такого разрешения человека могут лишить гражданства. Обычно правило обходят. Но здесь, должно быть, дело щепетильное. Как я думаю, вся суть в горячей точке, где янки не хотят оставлять видимых следов. Вот и весь секрет. — А в какой точке, не знаешь?

— Увы, — пожал плечами Деррик. — Могу только догадываться.

— И о чем ты догадываешься, если не секрет?

— О том, что горячих точек у янки сегодня больше, чем блох у шелудивого пса. Оба засмеялись.

— Я соглашаюсь, — сказал Роджерс, приняв окончательное решение.

— О'кей, старина! — одобрил Деррик. Потом, немного помявшись, задал нелепый вопрос: — Стив, мы старые друзья, не так ли?

— К чему ты об этом? Я всегда верил в наши отношения. Деррик довольно засиял.

— Тогда хочу тебя предупредить. Этот Джексон, или черт его разберет кто, — крупная рыба в нашем море. Ко всему большой сукин сын. Держись с ним потверже. Не прогадай. Ты ему нужен, так возьми все, что нужно тебе.

— Спасибо, старина, за совет.

Прямо от Деррика Роджерс поехал в отель, где он должен был встретиться со своими майорами — Французом и Мертво-головым.

Леблана Роджерс заметил сразу. Тот сидел в холле гостиницы, утонув по самые плечи в огромном кресле, дымил сигаретой и деловито стряхивал пепел в керамическую плошку, которую поставил под руку на широкий, как спина пони, подлокотник.

Завидев Роджерса, едва тот вошел в стеклянные двери, распахнутые при его приближении фотоэлементом, Леблан поднялся, пожал руку приятелю. Сказал, что рад видеть его, что прилетел, едва получив телеграмму с вызовом, потому что уже устал от безделья и пустого времяпрепровождения.

Роджерс придвинул такое же кресло поближе к Леблану, и они уселись рядом. Молчали. Разглядывали один другого. Оба считали, что даже здесь, в мирном с виду отеле, в креслах могут сидеть «клопы», которые вслушиваются в чужие речи и передают их тем, кого в этом мире интересует все, о чем только говорят люди. Курили. Ждали, когда появится третий — Курт Мертвая Голова.

За те полтора года, которые они не виделись, Леблан мало изменился. Он был одет в безукоризненно скроенный по фигуре пиджак, в белоснежную рубашку, которая оттеняла его загорелое лицо. Невысокий, плотный, спортивно сложенный, он выглядел очень сильным, пружинисто подвижным, полным скрытой энергии.

Роджерс знал, что'Леблан не имел ни жены, ни детей и, по существу, был человеком глубоко одиноким. Ежедневную тоску, которая обычно с особой остротой обозначалась к вечеру, он заливал спиртным и толкался там, где людей было побольше, — в ресторанах, барах, бистро. Театр и кино Леблан не любил. Боевики, на которые народ валил валом, он обходил стороной: не хотел, чтобы его обманывали киногерои со смазливыми физиономиями.

Глядя на их подчеркнуто волевые лица, напряженно посматривавшие на зрителей, Леблан с презрением думал, что большинство из них наложили бы в штаны, попав на деле в переплеты, в которые ему, не грозному с виду и не весьма красивому мужчине, приходилось попадать.

Свои деньги Леблан зарабатывал страшным риском. Однажды, после удачной акции в небольшой африканской стране, где они с приятелем по найму по заказу одной европейской фирмы взорвали национализированный черным правительством заводик, он уходил через джунгли к месту посадки вертолета. И там, на берегу травянистого болота, подвергся нападению крокодила.

Леблан заметил хищника вовремя. Надо сказать, он умел наблюдать и многие беды замечал заранее. Это часто давало ему преимущество над противником.

Огромный как бревно хищник с удивительной стремительностью ринулся наперехват человеку. Он уже распахнул пасть, когда Леблан пружинисто подпрыгнул, выкрутился в воздухе, как фигурист-спортсмен, опустился на спину животного, успев на лету всадить ему из кольта две пули в голову. Со вторым зубастым бревном все обстояло проще. Зверь, должно быть, понадеялся целиком на успех собрата и не поддержал его броска. Это промедление стоило ему жизни.

Но Леблан никогда не вспоминал своих приключений, не рассказывал о них, как Тартарен из Тараскона. Воспоминания — удел ветеранов, у которых достаточно времени, чтобы раздавленную сапогом лягушку подавать-как пораженного насмерть трехглавого дракона.

Заработав сумму, достаточную другому для обеспеченной жизни в течение десяти лет, Леблан тратил ее за год-два и вновь начинал поиски дела. К счастью, существовали конторы, дающие наемникам возможность хорошо заработать, выставив на кон свою жизнь и боевой опыт.

Вскоре в отель прибыл Шварцкопф. Ожидавшие его поднялись и пошли навстречу.

Внешне Курт Шварцкопф выглядел заурядно и блекло. На удлиненном белобровом лице размещался массивный нос, холодно светились водянистые, немного вытаращенные глаза. Широкоплечий, высокий, он был одет в черный строгий костюм, трикотажную тонкую водолазку стального цвета и походил на учителя провинциального колледжа — такой же унылый, постный и скучный.

В минуты, когда шел неинтересный для него разговор, Курт словно бы погружался в анабиоз — цепенел, полуприкрываяглаза. От этого он приобретал пугающий облик живого трупа. Должно быть, именно отсюда, а не от переиначенной фамилии пошла его мрачная кличка — Дедхед — Мертвоголовый.

Оживлялся Курт только в минуты, когда разговор заходил об оружии. В этой теме он был настолько сведущ, что удивлял своими познаниями даже профессиональных торговцев оружи-8М. Он мог, например, объяснить, в чем отличия английского пистолета-пулемета «стерлинг МК-5», от израильского «узи»; описать преимущества бельгийской пули 88-109 над многими другими; сравнить удобства и недостатки пистолетов «вальтера», «браунинга» и японского «пятьдесят семь».

Дедхед знал такие подробности о различных видах оружия, хранить в памяти которые может разве что вычислительная машина.

— «Беретта АР 70/223»? Дрянь винтовка! — мог сказать, прислушавшись к беседе коллег, Мертвоголовый Курт. — Типичная итальянская недоделка. Ствольная коробка слабая. Рычаг переводчика огня слева. Для левши сплошное мучение. Направляющие при долгой стрельбе быстро изнашиваются. Из-за этого оружие становится небезопасным. Может, хватит болтать о барахле?

В бою Мертвоголовый не терялся и не дрожал. Он лишь наливался необузданной яростью, и часто успех предприятия, в котором участвовал Курт, определялся именно его решительностью и напором. Длиннорукий, увертливый, он прекрасно владел ножом: наносил удары с любой руки, метал его в цель удивительно метко и со страшной силой.

В мирной жизни немец отдавал свободное время спорту: бегал, накачивал мышцы в «жиме» — гимнастичском зале, боксировал и ежедневно посещал тир. Стрельба увлекала его до самозабвения.

Общение с опасностями — а Курт повидал их немало: продирался с автоматом сквозь джунгли после операций в Конго, Мозамбике, Анголе, доставлял тайные грузы с оружием бандам «контрас» в Никарагуа — отточило в нем изощренную хитрость, довело до крайней степени безжалостность. Однажды, уходя от преследования, он зарезал женщину с двумя детьми, чтобы не навели на него погоню. Этот человек сеял смерть повсюду, где остались следы его широкостопых и быстрых ног, и ни дерева, ни цветка, посаженного им, не выросло на земле.

Он знал всего одну песню, которой его научил отец, и часто мурлыкал ее под нос: «Если ты настоящий солдат, если ты со смертью на ты, улыбаясь пройди через ад, сапогом растопчи цветы».

Завидев партнеров по многим тайным опасностям, Мертвоголовый заулыбался, раскинул руки:

— Хэллоу, джентльмены!

— Хэллоу, Курт! — сказал Роджерс и тоже широко улыбнулся. — Рад тебя видеть, Большое Ружье!

— Стив! — воскликнул немец. — Разрази меня гром, если это не Маэстро собственной персоной! Как ты жив, старина? Что нового в этой стране? Биг Бен все звонит?

— Не попал, — ответил Роджерс. — Биг Бен взял отпуск и спокойно помалкивает. А об остальном позже. Сейчас надо в спешить.

— Попойка? — спросил Курт и хмыкнул. — Можешь представить: я с утра ничего не пил.

— Потерпишь, — сказал Роджерс. — Сперва поедем по делам.

— Сафари? — спросил Курт и потер руки. — Недурно, ребята. Буш или джунгли? — Он понизил голос и сказал: — Парни, до меня дошли слухи о Дюке Кэмпене. Что вы знаете о нем?

— Он умер, — сказал Роджерс. — Какая-то болячка из Черной Африки. Обычная награда наемникам…

— Нет, — вмешался в разговор Леблан. — Говорят, Дюка видели в прошлом месяце в Брюсселе на рю Марше-о-Шаброн.

— Все верно. Он там был. А умер, как говорят, всего неделю назад.

— С каких пор ты веришь слухам? Сколько раз тебя самого хоронили?

— Но не Толстый Деррик, — пояснил Роджерс.

— Деррик знает о нас правду, — мрачно согласился Леблан. — Мир праху твоему, дружище Кэмпен!

Они помолчали, не глядя друг на друга. Первым снова заговорил Француз.

— Теперь мы все вместе, — произнес он. — Ты можешь сказать, ради чего большой сбор?

— Джентльмены! — сказал Роджерс тоном профессионального чиновника, который открывает пресс-конференцию для иностранных журналистов. — Есть хорошее дело. Вопрос: войдете ли вы в него?

Леблан плавным движением швырнул сигарету прямо в пепельницу, стоявшую в шаге от него на-тонком никелированном стержне. Сосредоточенно выпустил остатки дыма. Спросил:

— Условия?

— Условия хорошие, джентльмены. На задание дается три недели. Оплата по выполнении. Проезд к месту работы и возвращение — за счет нанимателя. Десять тысяч на человека.

— Фунтов? — спросил Леблан.

— Долларов. И как всегда, десять тысяч страховки на случай невозвращения, пять на случай потери конечности или другого увечья.

— Долларов? — спросил Леблан.

— Фунтов.

— Недурно, — заметил Француз. Он достал пачку «Мальборо», ударом снизу выбил сигарету, зацепил ее зубами. — Я согласен.

Роджерс посмотрел на немца. До той минуты он стоял с отсутствующим выражением лица, словно присутствовал при разговоре, который его не интересовал. Это не удивило Роджерса. Они знали друг друга достаточно долго и одинаково спокойно воспринимали как экспансивность Леблана, так и заторможеность Шварцкопфа.

— Твое слово, Курт, — сказал Роджерс. — Мы ждем.

— Где? — спросил немец. — Когда?

— География прояснится на переговорах, — сообщил Роджерс. — Я и сам ничего не знаю.

— Когда переговоры? — задал вопрос Шварцкопф.

— Мы едем туда сейчас.

— Вы едете, джентльмены, — поправил Леблан и улыбнулся.

— Как это понять, Анри? — поинтересовался Роджерс.

— Все очень просто, — ответил Француз. — Я согласен вступить в дело и даю вам карт-бланш от своего имени. Только разрешите мне не принимать участия в переговорах. У меня сегодня на это время назначено важное дело. Пусть ваше решение определит и мою судьбу…

Роджерс был взбешен, но долг дружбы заставил его принять условие. Стараясь выглядеть как можно спокойнее, он сказал:

— Что поделать, Анри. Мы уступаем.

С нанимателем они встретились в заранее оговоренном месте. Американец ждал их возле темно-вишневой «тойоты».

— Прекрасная машина, — произнес Роджерс заранее условленную похвалу. — Много на спидометре?

— Всего пятьсот миль, — ответил американец. — Здравствуйте, джентльмены.

Роджерс с интересом смотрел на янки, стараясь понять, кто он и что собой представляет. Ему определенно понравился этот сухопарый, без килограмма лишнего веса, подтянутый энергичный мужчина. «Майор, — подумал Роджерс, — волевой, уверенный в себе, жесткий, скрытный. Делает карьеру». И тут же подвел итог: «Человек серьезный, как и фирма, стоящая за ним. Скорее всего, не РУМО, а ЦРУ. Иметь с таким дело опасно, но выгодно».

Шортленд пожал руки обоим наемникам и пригласил:

— Пожалуйста в машину, джентльмены.

«Значит, разговор будет записываться», — подумал Роджерс, зная, с кем имеет дело.

Усевшись, он внимательно оглядел салон, но признаков присутствия микрофонов не заметил. И все же знал — они есть, непременно есть.

Не заводя мотор, янки повернулся к пассажирам.

— Моя фамилия Джексон, джентльмены, — сказал он, хоть Роджерс мог тут же подставить палец под нож, если этот тип в самом деле был Джексоном.

— Разрешите вопрос, мистер Джексон, — сказал Курт хрипато. Губы американца поджались, лицо посуровело.

— Джентльмены, — сказал он внушающе, — я не буду в обиде, если вы станете называть меня «сэр».

«Полковник, — мысленно повысил янки в чине Роджерс. — Твердый. Знает свою власть и цену. — И решил: — Это даже хорошо. Такой знает цену и чужой твердости».

— Сэр, — повторил Курт, — нас интересует район приложения сил. Это немаловажно.

— Джентльмены! — сказал Джексон, всем видом и своим тоном подчеркивая свое начальственное положение. — Контракт связан с одним условием. Оно таково: география только после согласия. Это желание генерального заказчика.

— Мы пришли на встречу, сэр, — сказал Роджерс с той же степенью жесткости, которая звучала в голосе Джексона. Он постарался сразу показать, что не намерен заискивать. — Это уже означает наше согласие.

— Тем не менее, джентльмены, я связан формальностями. Притом вас только двое. Где же третий?

— Мы одна команда, сэр, — сказал Роджерс. — Я старший. Месье Леблан передал мне право решать за него. Я ему, в свою очередь, позволил отсутствовать.

— Убедительно, — согласился Шортленд. — Остается подписать предварительные условия.

Он взял с переднего сиденья атташе-кейс, положил его на колени, открыл.

— Вот здесь, джентльмены.

Он подал Роджерсу лист бумаги с аккуратным машинописным текстом. Роджерс пробежал его глазами, достал авторучку. Размашисто черкнул в двух местах — за себя и Леблана. Потом расписался Шварцкопф.

Шортленд мельком взглянул на подписи, убрал лист и отложил кейс в сторону.

— Теперь можно о географии, — сказал он умиротворенно. — Место действия называется Афганистаном.

Роджерс чуть не поперхнулся. Он предполагал всякое, но так далеко в предположениях не заходил.

— Афганистан?! — воскликнул он ошеломленно. — Забавное местечко, скажу вам.

— Испугало? — спросил Шортленд и в усмешке открыл ровные белые зубы.

— Нет, сэр, — ответил Курт. — Нас это несколько удивило, и все.

Американец запустил мотор, затем аккуратно вывел машину на проезжую часть.

— Удивляться нечему, — сказал он, уже не оборачиваясь к пассажирам. — Сейчас для свободного мира нужны острые победы в Афганистане. Запланирована специальная акция. Вы понимаете, мистер Роджерс? Такая, чтобы о ней заговорили повсюду. Надо задеть амбиции красных. Прижать их к стене и не дать возможности оправдаться.

4

Получив приказ перехватить на марше отряд моджахедов амера Рахматуллы, командир разведроты капитан Курков выбрал для засады место в узком ущелье-желобе, сжатом горами. До условной точки подразделение доставили вертолетами. Затем, совершив пятикилометровый марш, рота вышла к каменистому логу в холодный предрассветный час. Осторожно осматриваясь, взводы потекли между крутых скатов и заняли их, охватив лощину от края до края.

Стараясь не поднимать шума, солдаты складывали плитняк в большие подковы, устраивая огневые точки. Потом хриплым шепотом Курков передал по цепи команду: «Ложись!» Все залегли на холодный камень склона.

Сам Курков лежал третьим с правого фланга, устроившись рядом с большим чешуйчатым обломком скалы. Время текло медленно, лениво.

Сперва у Куркова занемела нога. Он шевельнулся, потянул ее, и тогда будто тысячи мурашей поползли из штанов к ботинку. Полезли они, зло кусаясь.

Курков скрипнул зубами, но больше шевелиться не стал. Впереди, метрах в пятидесяти от них, по караванной тропе плыли бестелесно-зеленые полупрозрачные тени, шла разведка Рахматуллы — десять отчаянных кашшафов, следопытов и головорезов, — три боевые тройки, в любой момент готовые раскинуться веером и драться во славу аллаха до последнего патрона. Они плыли беззвучно, быстро, как кадры плохо снятого любительского фильма.

Через полчаса после разведки в желоб втянулось ядро отряда. Уже рассвело, когда моджахеды вышли к середине лощины и изменили порядок движения. Колонна, проходившая горловину ущелья довольно плотным строем, распалась на несколько групп и рассредоточилась. Теперь моджахеды просматривали лощину во все стороны.

Курков лежал, прижимаясь к камням, стараясь распластаться так, чтобы вдавить тело в грунт, слиться с ним, будто под ним был зыбучий песок. Ему казалось, что на этой бесплодной, голой земле он виден со всех сторон, как танк на шоссе.

Где— то чуть ниже и впереди его убежища что-то тихо шо-рохнулось. Курков замер и опять услышал легкое потрескивание сдвинутых с места камешков. Костенея от напряжения, он стал вслушиваться. Пытался угадать, что означает это потрескивание. Вот прошуршало снова. Ему даже показалось, что звук приблизился.

Курков осторожно приподнял голову. И вдруг менее чем в метре от себя увидел толстую — буквально в руку — большую змею. Она передвигалась толчками, сжимаясь втугую и броском откидывая тело в сторону. Потом замирала и смотрела на мирхолодными немигающими глазами, и чуткий быстрый ее язык то и дело мелькал в воздухе.

Курков смотрел на гада и ощущал растущий страх. Холодный пот выступил на лбу.

Змея двигалась странным боковым ходом. Курков сперва подумал, что она увечная, но, приглядевшись, понял — это особый вид движения, ему еще незнакомый. Пресмыкающееся броском выкидывало голову вбок, затем туда же отбрасывало хвостовую часть и уже потом резким мускулистым толчком подтягивало к голове перевитое мышцами тело. При трении друг о друга чешуйки кожи скрежетали особым звуком, как будто на сковородке, разогретой для жарки, шкворчало обильное сало.

Где— то в первом классе Виталик Курков нашел однажды на улице черную, блестевшую маслом трубочку. Долго крутил в руках, не зная, для чего она, но то, что находка должна пригодиться, понимал по-мальчишески точно. Крутил и докрутился. Трубка вдруг поддалась и развалилась надвое. В тот же миг что-то мелькнуло перед глазами и острая боль пронзила надбровье. Виталик дернулся, прижал ладонь к лицу, увидел кровь на пальцах. Испугался. Потом, удостоверившись, что глаз цел, поискал и нашел на земле предмет, ударивший его так больно и стремительно. То была тугая, блестевшая маслянистой чернотой пружина. Виталик сунул ее в карман и побежал домой.

С той поры над бровью, задевая краем глазницу, у него расположился тонкий, как нитка, белесый шрам. А сам Виталик показывал ребятам пружинку и гордо объяснял: «Боевая!» В его представлении вещь, которая способна оставить человека без глаза, несомненно, была боевой.

И вот теперь, разглядывая змею, он уловил в ней удивительное сходство с той боевой пружиной,…

В памяти промелькнуло все, что он когда-либо слыхал о змеях. Кто-то ему рассказывал, что есть змея-стрелка, которая, завидев жертву, с силой разжимается и взлетает в воздух, превращаясь в разящий ядовитый дротик. Она бьет в самые уязвимые места, и увернуться от ее удара не хватает времени самым ловким животным и людям.

Курков прикинул расстояние между змеей и своим лицом. С отчаянной безнадежностью понял — отскочить ему не хватит времени.

Змея смотрела на человека не мигая, и он обреченно догадался — это прицельный взгляд. Он сам, когда брал на мушку кого-либо, выцеливал спокойно, не моргая.

Стараясь не дразнить змею резкими движениями. Курков отвел глаза и теперь наблюдал за гадом боковым зрением. Он увидел, что змея вдруг расслабила петли и опустила голову.

Сдвинуться с места, отползти в сторону в тот миг для Куркова означало положить конец операции. Внезапность была бы утрачена, замысел боя рушился. Моджахеды только что втянулись в лощину. Они предельно осторожны и внимательны. Стоит им обнаружить засаду раньше, чем основные силы займут теснину, трудно предположить, как пойдет схватка и в чью пользу она закончится.

А змея, жившая вне тактической обстановки, по своим змеиным законам, была совсем рядом. Пристальным, немигающим взглядом она еще раз посмотрела на Куркова и опять заструилась, складываясь в мощные петли.

По сыпучему каменистому откосу три разведчика-моджахеда быстро приближались к гребню. Они шли на Куркова, скрытые увалами небольшой выемки от глаз других стрелков. Только он, капитан Курков, должен был и только он один мог в тот момент видеть врагов. Только он, даже если змея бросится на него, мог встретить их огнем.

«Ладно, — решил Курков, отчаявшись, — хрен с ним, пусть кусает! Минут пятнадцать еще проживу, это точно».

Моджахеды были метрах в двадцати, змея — в полуметре.

Курков положил палец на спуск. Нажал плавно, спокойно. Автомат в его руках ожил, забился тугой дрожью.

Будто наткнувшись на невидимую стену, моджахеды остановились. Левый, худощавый и черный, неудобно опрокинулся навзничь. Пальцы его, должно быть, свело, и автомат, упавший на грудь, бился в последней судороге, отбрасывая сверкающие гильзы. Ударяясь о камни, они звенели, будто падающие монеты.

Бой, как пожар, подожженный Курковым, уже полыхал по всей лощине. Стреляя, капитан лишь какую-то долю секунды помнил о змее.

Второго кашшафа он срезал у самой своей позиции. Тот упал, ткнувшись головой в бурый камень. Третий — массивный, в зеленой чалме — замахнулся, пытаясь швырнуть гранату. Курков рывком, вкладывая в бросок всю быстроту и силу, кинулся вперед и перехватил руку врага у запястья. От толчка моджахед стал падать навзничь, потянув за собой капитана.

Падая, моджахед разжал пальцы, и тяжелая стальная болванка гранаты звякнула о землю. Изловчившись, Курков пнул ее что было силы. Нога заныла от боли. Но граната все же сдвинулась с места и, глухо тукая, покатилась с откоса. Взрыв ее, невидимый сверху, хлопнул где-то внизу.

Моджахед оказался здоровым и сильным. Только первоначальный толчок, в который капитан вложил всю силу, помог ему опрокинуть тяжелое жилистое тело врага. Теперь положение изменилось.

Моджахед не стал отталкивать Куркова. Наоборот, он плотнее прижал его к себе и, перевалившись на бок, подмял капитана. Курков пытался подогнуть ноги, чтобы оттолкнуть про-тивника, упереться ему в живот коленями, отбросить его, но девяносто чужих килограммов не поддавались. Ко всему от врага пахло чесноком, бараньей требухой и прогорклым салом. От этого запаха тяжелый комок тошноты поднялся к горлу и перехватил дыхание.

Сухая, будто костяная, рука моджахеда легла капитану на горло и сдавила его. Дыхание перехватило, на глаза стала наплывать темная пелена. И вдруг снова оказалось, что мир полон свежего, прекрасного воздуха и света. Глубоко вздохнув, Курков оттолкнул врага и вскочил. Рядом с собой он увидел солдата Рыжикова — Васю Тихого, как звали в роте незаметного молчаливого паренька. Рыжиков стоял, опустив штык, и растерянно глядел на лежавшего у его ног моджахеда.

— Ты, Рыжиков? — спросил капитан, обалдело оглядываясь по сторонам. — Ложись! Чем ты его?

Уже лежа солдат облизал губы и доложил:

— Штыком.

— Спасибо, Вася, — сказал капитан. — Живем дальше!

Ущелье гремело, искрилось трассами без малого целый час. Отряд амера Рахматуллы полег на голых камнях. Не было ни одного живого, который не оказался бы раненым. Плотно поработала засада. Война сняла обильную жатву.

К Куркову после боя подвели одного из пленных — угрюмого чернолицего моджахеда. Махбуб — переводчик-афганец, работавший с ротой, — резким толчком в спину подпихнул поближе к капитану этого бугая с дикими, ненавидящими глазами. Тот еще не отошел от сумасшествия рукопашной схватки и не осознавал до конца, что с ним произошло. Халат моджахеда был порван, на плече из дыры торчали клочья ваты, побуревшей от крови. От лба до уха через переносицу тянулась багровая ссадина.

— Спроси, — сказал Курков, обращаясь к Махбубу, — где их командир.

— Это он сам, капитан. Их сто два было. Он их сюда привел. Рахматулла — большой ашрар. Разбойник.

Пленный, глядя на переводчика с обжигающей злостью, молчал, но было видно, как подрагивают его плотно сжатые губы.

Махбуб протянул капитану засаленную записную книжку.

— Здесь все цены есть, — сказал он, объясняя. — На тебя, на меня. На всех нас. Кто сколько стоит. Убьешь — столько заплатят.

Курков взглянул на книжку с безразличием: читать по-арабски он не умел. Но то, что есть записи с ценами, его заинтересовало.

— И дорого мы стоим? — спросил он Махбуба.

— Каждый по-разному. Большой генерал — много. Маленький — мало.

— Спроси его, Махбуб, во что Рахматулла ценит жизнь обычного человека?

— Она ничего не стоит, — ответил душман на вопрос и ощерил белые острые зубы. — Аллах дарует нам жизнь, он ее заберет. Кисмат. Судьба.

— А у тебя записаны цены. Джегрен — триста тысяч афгани… Джегрен — это капитан? — спросил Курков Махбуба.

— Майор.

— Выходит, жизнь майора вы цените в триста тысяч. Дегервал… Это полковник, да? Дегервал — восемьсот тысяч афгани… Значит, есть цена жизни в вашем прейскуранте?

Махбуб перевел.

Рахматулла снова ощерился:

— Это не цена жизни. Это цена головы неверного. На такой товар есть спрос. А жизнь… даже жизнь джанрала стоит не больше одного патрона.

— Сколько афгани стоит по нынешним временам автомат?

— Сто тысяч афгани.

— Выходит, меня ценят в два автомата. Верно?

— Хо, — ответил Рахматулла. — Да.

— Скажи ему, Махбуб, — это дешево. Я стою значительно дороже. И они об этом знают. Нет, постой, так не надо. Скажи им, что они ошибаются. Капитан Курков свою жизнь ценит дороже, и она обойдется моджахедам во столько, во сколько он ее ценит сам. Так и скажи.

Вдруг он вспомнил о змее, про которую забыл в пылу боя. Махнув рукой, чтобы увели пленного, подошел к месту, где лежал в засаде. Все здесь оставалось на своих местах — бурый камень, щебенка, политая маслянистой кровью. Не было только змеи. Куда она делась, никто не видел…

* * *

Вызов в штаб для Куркова стал неожиданностью. Полковник Хохлов, увидев капитана, развел руками:

— Учти, Виталий, тебя я не продавал. Тебя у меня украли…

Генерал Буслаев оглядел капитана с головы до ног. Отметил с удовлетворением коричневого цвета лицо, опаленное солнцем Афгана, усталые спокойные глаза, подтянутую фигуру, выгоревшую камуфлированную форму. Было видно: перед ним не новичок, а бывалый, обстрелянный вояка.

Выслушав доклад о прибытии, генерал протянул капитану руку.

— Здравствуй, Курков. Гадаешь, зачем тебя вызвали?

— Нет, товарищ генерал, не гадаю.

— Что так? Не интересно?

— Зачем время терять? Сами скажете. Это раньше считалось: «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». А вот послали. Теперь уже ничему не удивляюсь.

— Резонно. О том, что мы дальше Кушки забрались, я как-то и не думал.

— Да и я об этом не думаю. Времени нет. Сказал просто так, к слову.

Буслаев уже не слушал его. Лимит теплоты, отмерянный им на каждого подчиненного, был исчерпан. Генерал перешел к делу:

— У командования, капитан, есть намерение бросить тебя на укрепление важного объекта.

За годы службы Курков привык к переездам и новым назначениям, но привыкнуть к оскорбительному слову «бросить» никак не мог. Оно унижало его, поскольку бросающий, хотел он того сам или нет, обходился с офицером как с бездушной куклой, которую можно взять за шкирку и зашвырнуть в любую даль, в любую дыру. Кстати, в Москву или в группы войск, стоявшие в странах Европы, никого не бросали. Туда только переводили. Но объяснять генералу что-то личное не имело смысла: могло обойтись себе дороже.

— И куда меня бросите, если не секрет? — постаравшись вложить в слова как можно больше осуждения, спросил Курков.

— База Маман. Слыхал? Нет? Теперь услышишь. Объект важный, а вокруг него что-то затевается. Там нужен человек, который может самостоятельно оценивать обстановку и принимать решения. Нынешний командир капитан Макарчук пойдет на другую должность.

Курков не собирался оставлять свою роту, менять ее на другую. Человека засасывает дело, каким бы поганым оно ни было. Другой на его месте, почуяв, что теперь не придется ходить в рейды и каждый день рисковать головой, поднял бы обе руки вверх в знак согласия. А Курков стал сопротивляться, нисколько не лицемеря. Он давно и твердо усвоил истину: хорошо там, где его самого нет. А коли он уже в Афганистане, тут ему нигде хорошо быть не может.

Макарчука Курков никогда не знал и фамилию эту услыхал только от генерала, но одно звание — капитан — позволяло высказать свое мнение:

— Извините, товарищ генерал, но, как говорят, хрен на хрен менять — только время терять. Он — капитан, я — капитан…

— Макарчук — хрен вялый, подсохший. Ты — свежий, острый. И потом, — генерал придал голосу железные нотки, — я тебя уговариваю для приличия. Приказ уже подписан.

— Если так, что я могу сказать?

— Скажи: «Есть!» — и приступай. Вопросы имеешь?

— Что затевается вокруг базы и чего мне ждать?

— Спроси что-нибудь полегче, капитан. Я тут сижу у себя и не знаю, чего мне в какое время ждать. Приходишь ты, задаешь дурацкий вопрос: чего ждать тебе? Ответь ему кто-то другой таким образом. Курков обиделся бы. Он спросил о деле, а генерал расценил это как «дурацкий» вопрос. Впрочем, в армии на начальство не обижаются, даже если оно дает дурацкие ответы.

— Еще вопросы? — спросил Буслаев.

— Есть, но они все дурацкие. Задавать не буду.

Буслаев помрачнел. Ответ был дерзким и генералу не понравился. Он сложил бумаги, которые только что проглядывал, и сказал:

— Можете идти, капитан. Инструктаж вам даст полковник Хохлов. А пока зайдите в политотдел к полковнику Нюпенко…

Начальник политотдела полковник Нюпенко, невысокий толстячок с постоянной улыбкой на лице, искренне верил, что его беседы вдохновляют подчиненных на подвиги, воспитывают у них ненависть к опасному и злому врагу. Правда, почему надо ненавидеть моджахедов и, главное, почему они стали врагами, Нюпенко убедительно объяснить никому не мог. Тем не менее он считал своей обязанностью беседовать со всеми, кто получал в штабе новое назначение.

Политработник с академическим значком Нюпенко в бою был смел и выстрелов не пугался. Он мог взмахнуть рукой, в которой сжимал пистолет, выскочить на пригорок и закричать: «Круши, ребята! Бей, не жалей!» В то же время это был трус, на каждом шагу боявшийся совершить «политическую ошибку», а еще больше, что ее совершит кто-то из его подчиненных.

Из Военно-политической академии Нюпенко вынес не просто корочки диплома, но и искреннее убеждение в научности коммунистической теории, а также веру, что там, наверху, в родном ему Центральном Комитете партии, работают люди, которые, прежде чем сделать какой-либо шаг, сверяют его с тем, что подсказывает наука. Он считал, что любые несовпадения практики и теории проистекают из пережитков буржуазного сознания, засевшего в незрелых умах людей. Он глубоко переживал любое проявление «несознательности» и мрачнел, когда слышал, как люди, стоявшие выше его на ступенях армейской лестницы, — генералы — в минуты откровения признавались, что не понимают, зачем воевать Афганистан, на кой черт мы нужны пуштунам со своей военной помощью, что многие из афганцев воюют не просто против Кабула, а против иноверцев, которые пришли на пуштунские земли незвано.

Нюпенко верил, что сознание афганцев извращено антисоветской пропагандой и отравлено ядом религии. Но вот как могут сомневаться в правильности политики Центрального Комитета рядовые члены партии, себе он объяснить не мог. Это росто не укладывалось в его голове.

Нюпенко не понимал и потому не любил шуток. Его по настоящему пугало, когда в его присутствии не стеснялись рассказывать анекдоты.

— Недавно в Москве было землетрясение, — говорил генерал Буслаев. — Стали разбираться. Оказалось, это с вешалки упал мундир Брежнева с его орденами.

Все хохотали. Нюпенко мрачнел и брался за щеку, как при зубной боли. Ведь надо же людям такое удумать, а генералу рассказать вслух!

Курков не имел даже приблизительных сведений о тонкости натуры начальника политотдела и потому вступил с ним в разговор как с человеком умным, понимающим, какова нынче жизнь, сколько стоит фунт лиха и где он лежит.

— У вас потомственная военная фамилия, — начал беседу Нюпенко и, словно дегустируя звуки, врастяжку произнес: — Кур-ков…

— Мастеровая фамилия, товарищ полковник, — возразил капитан. — У старых туляков, мастеров-оружейников, и фамилии были соответственные: Штыков, Курков, Шашкин, Саблин, Пороховщиков и даже совсем вроде бы иностранные — Эфесов.

Обычная доброжелательная улыбка Нюпенко погасла. Он не любил строптивцев, которых нужно убеждать или, что еще хуже, переубеждать. Сказал полковник о потомственной военной фамилии — почему с этим не согласиться? Нет, обязательно надо возразить, утвердить свое. А что изменится от того, если у фамилии не те, а иные корни? Ничего ровным счетом. Но вот возразить — это модно, это по-современному, когда каждый обучен дерзости и демонстрирует это при любом удобном случае. Оттого и начинается брожение в обществе, зреет самовольство и смута.

Предубеждение против капитана возникло сразу, но Нюпенко постарался его не показывать. Долг политработника — быть терпеливым. Усилием воли полковник вернул на место ласковую улыбку.

— Вам сообщили, куда вас назначают?

— Так точно. На Маман.

— Вы понимаете, сколь ответственно такое назначение? Вам надо проникнуться пониманием всей его политической значимости…

Курков не смог сдержать улыбку. Нюпенко сразу это заметил и опять насторожился.

— Что-то не так, капитан?

— Все так, но вот о политической значимости можно не говорить. Я третий год командую ротой и давно всем проникся. Не дивизию же мне предлагают.

— Выходит, рота для вас так, пустяк?

— Разве я это сказал?

— Нет, но ваш тон…

— Просто мне надоело слушать, когда при любом шаге напоминают о его политическом значении.

— Такие напоминания вполне естественны, капитан. Мы выполняем интернациональный долг и должны понимать возложенную на нас ответственность.

— Спасибо за разъяснение, товарищ полковник, но я предпочитаю понимать свой национальный долг. У меня под командой без малого сто солдат. Сберечь жизнь каждому и вернуть их матерям не в посылках куда важнее, чем взять какой-нибудь занюханный кишлак.

— Нельзя противопоставлять. — Лицо Нюпенко стало суровым, брови сдвинулись, губы поджались. — Я думаю, для нового назначения по своему морально-политическому уровню вы не подходите.

— Спасибо за поддержку, товарищ полковник. Я сам такого же мнения. Но меня не послушали и подписали приказ.

При слове «приказ» Нюпенко нахмурился еще больше. Вся его могучая партийная власть кончалась в момент, когда отдавался приказ. И уже не оспаривать решение командира, а обеспечивать его надлежащее выполнение был обязан весь политический аппарат, подчиненный политотделу.

Сделав вид, что все идет по его плану, полковник сказал:

— Вы знаете, что в район Мамана должна выехать группа буржуазных корреспондентов?

— Не-ет, — растерянно признался Курков.

В это время дверь отворилась и вошел Хохлов.

— Привет, Василий Данилович! — обратился он к Нюпенко.

Полковники обменялись рукопожатием. Хохлов присел на стул у стены.

— Ваше пребывание на Мамане, — продолжал Нюпенко с деловым видом, — будет иметь международное значение…

Курков посмотрел на Хохлова и простонал негромко:

— Хочу домой, к маме. Ей-богу, все мне здесь надоело.

Хохлов засмеялся и сказал Нюпенко:

— Оставь ты его, Василий Данилович! Куркова учить — только портить.

— Он у тебя давно испорчен, только ты этого не замечаешь. Ему слово, он в ответ — два.

— И я такой же, — сказал Хохлов миролюбиво. — Другое дело, если бы ты хоть месяц полежал на этом Мамане и передал свой опыт. А так ему самому там придется всему учиться.

— Точно. Вот я и стараюсь ему помочь, чем могу. Чтобы он был готов к встрече с журналистами. Они ему могут задать провокационные вопросы.

— Зададут, ответим, — сказал Курков.

— Мне важно знать, как вы ответите.

— Думаю, так, как надо.

— Вы уверены? Тогда скажите, вы не чувствуете себя здесь, в Афганистане, оккупантом?

— Чувствую.

Нюпенко на миг онемел, потом взорвался:

— Курков! Что вы себе позволяете?

Капитан сделал скорбное лицо.

— Правду, товарищ полковник. Не врать же мне вам.

— Правду! Тоже мне правдоискатель! Думаешь, я ее не знаю? И все же отвечать надо не так.

— А как?

Всю жизнь Нюпенко придерживался двойного стандарта. Он знал, что есть на самом деле, но еще тверже знал, как надо отвечать другим на вопросы о том, что есть.

— Как? С этого и надо было начинать. — Раздражение ослабело, и Нюпенко опять встал на трибуну армейской партконференции. — Отвечать надо так, чтобы ни у кого не оставалось сомнения. Мы здесь не оккупанты. Мы друзья, которые оказывают интернациональную помощь афганскому народу.

— Мы здесь не оккупанты, которые оказывают помощь афганскому народу, — пробормотал Курков под нос. — Что ж, так и отвечу.

Хохлов невольно усмехнулся. Нюпенко поморщился.

— Вот что, капитан, вояка ты, может быть, хороший, но политически тебя еще шлифовать и шлифовать. Неумение правильно формулировать будет тебе серьезно мешать в служебном росте.

— Спасибо, что предупредили. — Курков улыбнулся и поправил пистолет на боку. — А я-то думаю, почему меня не повышают в должности. Вы разъяснили. Как только придет замена, напишу рапорт на увольнение. И потом мне надоело думать одно, а формулировать другое. Так в рапорте и напишу: «не хочу формулировать».

— Ну ты и штучка! — с откровенной злостью сказал Нюпенко. — Не знаю, что в тебе нравится полковнику Хохлову, но я в политдонесении укажу на то, что ты не понимаешь политики партии и правительства.

— Зря, — сказал Курков и пожал плечами.

— Как это зря?!

— А так. Я все равно увольняться собираюсь. Но вам укажут, что непонимание политики партии и правительства офицером — явная недоработка политотдела.

— Василий Данилович, — вставая, сказал Хохлов, — отдай ты мне капитана. Вы тут договоритесь черт знает до чего, а мне его отправлять надо. Через час вертолет. Я уж сам постараюсь объяснить, что и как делать, о чем и почему надо говорит именно так, как надо.

5

От Карачи до Пешавара наемники летели на военном само лете. Затем на вертолете их доставили в небольшой городок на границе с Афганистаном. Было уже темно, когда они устроились в одноэтажном бараке, оборудованном под гостиницу. У входа дежурили два пакистанца в полицейской форме. Они тщательно проверяли документы у всех входивших в помещение. Роджерсу понравились строгость и серьезность, с какими здесь было обставлено дело.

Утром на «лендровере», хранившем следы камуфляжной окраски, в гостиницу заехал невысокий худенький американец. Представился: «Майор Бирнс». Тут же добавил: «А вас, джентльмены, я знаю. Вы — мистер Лайтинг, вы — Дюпре, вы — Бергман. Не так ли?» Ошибок в определении не было.

Они вместе позавтракали и уехали на военную базу. Там их ожидал офицер пакистанской армии с новенькими, еще не обношенными знаками полковника. Это был крупный загорелый мужчина с солидным, переваливавшимся через брюки животом. Черные пышные усы его не свисали на губы, а топорщились в разные стороны, как у кота.

— Мистер Сингх, — представил их друг другу майор Бирнс, — мистер Лайтинг. Мистер Сингх — мистер Дюпре…

Анри Леблан, не привыкший к новому имени, не сразу вспомнил, что речь идет о нем.

Мистер Сингх заметил его замешательство, но, должно быть, давно привык к тому, что ни один из знакомившихся с ним иностранцев не носил собственной фамилии. Он вежливо кивнул, изобразив удовольствие.

— Хэллоу, мистер Дюпре. Рад вас видеть.

Сингх говорил по-английски правильно, но с ужасным акцентом. Было ясно, что язык он изучал не в Оксфорде.

Возраст Сингха на вид не превышал сорока. Среднего роста, широкоплечий, с мощной шеей и короткими крепкими руками, он походил на профессионального борца, невесть для чего надевшего военную форму. Седые жесткие волосы Сингха были коротко острижены и стояли, как иголки ежа.

Протянутую Роджерсом руку Сингх пожал с такой силой, что тот едва не вскрикнул от неожиданности. Однако умение сдерживать проявления чувств помогло скрыть боль. Сингх, знавший свою силу, с удовольствием отметил выдержку англичанина. На Востоке уважают людей, умеющих не выдавать своих чувств.

— Господа, — сказал майор Бирнс, — я оставлю вас на попечение полковника Сингха. Он будет для вас и начальником штаба и капелланом. В случае чего — все вопросы к нему.

Когда машина уехала, Сингх обратился к Роджерсу:

— Я к услугам вашей группы, мистер Лайтинг. Готов ответить на любые вопросы по предстоящему делу.

Они прошли в барак, где в штабной комнате были развешаны подробные карты Афганистана и схемы мест боевых действий. Сингх взял указку и стал объяснять:

— Вот здесь, джентльмены, в нагорье Хазраджата, действуют несколько боевых отрядов моджахедов — борцов за веру. С ними у нас надежные связи…

— Мистер Сингх! — прервал его Роджерс. — Скажите, в какой мере соответствует истине мнение левой прессы, что ваши отряды это так называемые банды?

Сингх снисходительно засмеялся.

— Видите ли, мистер Лайтинг, представление о том, что афганское движение опирается на бандитов, устраивает тех, кто далек отсюда. На деле это совсем не так. Наши друзья американцы умеют в любой хаос внести элементы организации. Как вы знаете, в Америке даже гангстерские банды организованы в управляемые синдикаты, которые бывают страшны для государства. Здесь во многое тоже внесен армейский порядок. Любая группа моджахедов, пройдя соответствующую подготовку, превращается в армейское подразделение.

— Все ясно, — сказал Роджерс. — Иначе и быть не может.

— Поэтому многие отряды — это кадровые полки. У каждого моджахеда есть боевой опыт. Они прошли курс боевой подготовки. Владеют современным оружием. Знают тактику. Обучены дисциплине.

— Вы преуспели, — сказал Роджерс. — На содержание такой армии…

— Да, сэр, — отозвался Сингх, — денег требуется немало. Тут вы правы. Однако, как это всюду принято, кто платит, тот и заказывает музыку. Не так ли?

— Должно быть, затраты оправдывают себя? — спросил Леблан.

— Всяко бывает, джентльмены. Всяко. Вот видите, кое в чем мы вынуждены прибегать к услугам специалистов…

— Нас это вполне устраивает, — сказал Мертвоголовый и засмеялся. — Вполне.

— Нас тоже, — заметил Сингх.

— Так в чем суть предстоящего дела? — спросил Роджерс, прерывая разговор на отвлеченные темы.

— Взгляните сюда…

Сингх положил указку и склонился над картой, которая была разложена на столе. Корявый палец с толстым изогнутым ногтем, походившим на коготь хищника, прополз по бумаге и уперся в точку, где горизонтали сгущались в узел, рисуя возвышенность.

— Здесь, — сказал Сингх, — гора Маман.

Роджерс вгляделся в карту. Привычному взгляду легко было увидеть, что гора Маман выросла среди довольно широкой равнины, как бородавка на ладони. Она позволяла занявшим ее подразделениям русских визуально и с помощью радиотехнических средств контролировать обширное пространство и в случае необходимости перекрывать его эффективным огнем. Склоны горы достаточно круты, чтобы пытаться брать их прямым штурмом. А плато на вершине позволяло красным расположить здесь достаточно сил для обороны.

— Сколько уже было попыток взять Маман?

Сингх усмехнулся:

— Пусть это не удивит вас, мистер Лайтинг. Таких попыток не было.

Роджерс сгреб подбородок в горсть и задумался, глядя на карту.

— Почему же не было попыток? — спросил он наконец.

— Мы не хотели тревожить красных. Пусть чувствуют себя безопасно в своей цитадели. Так лучше для дела.

— Разумно, — согласился Роджерс. И, подумав, добавил: — Даже слишком разумно.

— Что значит «слишком»? — спросил Сингх ворчливо.

— Это значит, что я не поверил бы в случайность такого факта. Вокруг все стреляют и во всех стреляют. А Маман стоит, никем не тронутый. Не насторожит ли это русских?

— Почему это должно их насторожить? — спросил Сингх недовольно. — Положение горы таково, что только глупец попытается ее штурмовать.

— Нас тоже относят к глупцам? — спросил Мертвоголовый.

— Вы меня не так поняли, джентльмены, — сказал Сингх примирительно. — В условиях, когда кабульская власть стоит твердо, взять гору еще можно, но удержать не хватит сил. Поэтому только глупец будет ставить перед собой задачу атаковать Маман.

— Логика в ваших словах есть, — согласился Роджерс. — Теперь объясните, что нам предстоит сделать?

— Овладеть горой. На некоторое время.

— Цель такой операции?

— У нее два аспекта. Военный — уничтожение склада боеприпасов на горе. Заметьте, не удержание Мамана, а только взрыв склада. Ущерб от этого трудно поддается учету. Войска в обширной зоне будут вынуждены сократить масштаб операций. Это позволит усилить натиск моджахедов на некоторых важных направлениях. Второй аспект — политический. Нам удастся показать всему миру, что Советы слабы, они не владеют положением в Афганистане, уязвимы.

— Каким образом о локальной операции и ее успехе узнают в мире? — спросил с сомнением Мертвоголовый. Сингх словно бы ожидал этого вопроса.

— Дело в том, джентльмены, что министерство иностранных дел Кабула готовит в намеченный нами район поездку для прессы. День операции подобран так, что поездку отложить не удастся. Пресса увидит все, что в другой раз ей бы не показали.

— Мне понятно, — сказал Мертвоголовый. — Смысл операции прост и убедителен.

Сингх открыл ящик стола и вынул из него пачку фотографий. Положил ее на карту. — Это портреты нашего красавца Мамана, коллеги. Можете рассмотреть их для начала.

Несколько минут, пока шло изучение снимков, в помещении стояла тишина. Наконец Сингх нарушил ее:

— Итак, джентльмены, нравится вам красотка? С какой стороны вы рискнули бы ее пощупать?.

Мертвоголовый, внимательно разглядывавший фотографии, сделанные в разное время и с разных ракурсов, собрал их и звучно шлепнул тяжелую пачку на стол.

— В принципе, мистер Сингх, — сказал он с раздражением, — брать такую горку с боем — все равно что штурмовать пирамиду Хеопса.

— Есть и другие мнения, но хотел бы знать, откуда лучше начать? Нам вас рекомендовали как специалистов. Больше того: крупных специалистов.

Роджерс сделал предостерегающее движение рукой, призывая Курта к молчанию. Тот понимающе кивнул.

— Взять гору можно, — сказал Роджерс. — Тут вы, мистер Сингх, правы. Потребуется всего лишь танковая бригада, и все произойдет в два часа.

Леблан улыбнулся.

— Возможен и другой вариант. Это вертолетный десант, — сказал он. — С крутой стороны горы. Там надежнее. Вы нас обеспечите вертолетами?

Сингх понимающе усмехнулся. Он выбрал из кипы фотографий, брошенных на стол Мертвоголовым, одну. Здесь Маман был изображен со лба.

— Мистер Дюпре, вы наиболее удачно указали слабое место красных. Да, джентльмены, именно здесь. — Сингх поднял снимок и указал пальцем на крутую каменную стену. — Это место — его называют партгах — красные не обороняют. Стена на них производит впечатление неприступности. Собственно, так и есть. Но гора хранит тайну. Несколько веков назад именно здесь, в самой крутой части горы, был пробит колодец. О нем знают всего несколько человек. То была большая тайна комендантов крепости. Она сохранена. Использование тайного хода позволит высадить десант в тылу русских. В самом слабом-их месте. У главных складов. И без всяких вертолетов.

Сингх торжествующе, как фокусник, проделавший ловкий трюк, оглядел наемников.

— Как воспользоваться преимуществами, это решать вам, джентльмены. И, думается, делать это придется на месте. В ваше полное подчинение на период операции будет передана бригада амера Шаха. Это очень сильная боевая единица. Очень сильная. Сложение ваших специальных знаний и навыков с ударными возможностями бригады должно обеспечить успех.

Сингх повернулся к Мертвоголовому и язвительно сказал: — Штурм пирамиды Хеопса, дорогой мистер Бергман, мы бы вам не предложили. У меня в штабе люди здравомыслящие. А с горой Маман вам все же предстоит попотеть.

— У вас есть постоянная связь с бригадой? — спросил Роджерс озабоченно.

— Да, мистер Лайтинг. Такая связь возможна.

— Тогда прошу вас, передайте приказ командиру, чтобы в элижайшее время, но не позже чем за два дня до начала операции, они сделали налет на гору. С самой сильной стороны обороны. Очень важно обозначить попытку штурма. Группа для налета — двадцать-тридцать человек. После усиленного обстрела обороны можно будет отойти.

— Мистер Лайтинг, — сказал Сингх, не пытаясь скрывать сомнений, — вы продумали этот приказ?

— Что вас смущает, сэр? — спросил Роджерс официальным тоном.

— Меня? Ровным счетом ничего. Но я имею указание координировать действия групп и хотел бы понять, что вы задумали.

— Я вас понимаю, — ответил Роджерс и улыбнулся примирительно. — Я понимаю, что мое решение не стандартно. Но именно оно позволит еще раз убедить русских, что подходы к горе с пологой стороны неприступны. Вот увидите, после налета они усилят там оборону. На всякий случай. И этим ограничатся. Именно такой должна быть реакция каждого умного, стандартно мыслящего военного. Вы не согласны?

Сингх пожал плечами.

— Я не стану навязывать вам, мистер Лайтинг, своего мнения. Если вы настаиваете, я передам амеру Шаху приказ сегодня же.

— Да, сэр, будьте добры. А мы пока углубимся в бумаги, которыми вы тут располагаете.

— Несколько минут, джентльмены. Прежде чем оставить вас, вынужден проинформировать о мерах безопасности, которые мы вам обеспечиваем.

— Мы всегда предусматриваем такие меры сами, — спокойно заметил Роджерс. — На месте они виднее.

— До места надо дойти, — произнес Сингх замогильным лосом. — А это сопряжено с трудностями.

— Что вы имеете в виду? — спросил Леблан.

— В последнее время, джентльмены, и об этом я вынужден предупредить вас открыто, в афганском движении обострились раздоры между крайними течениями. Конкуренция между отрядами разных командиров стала крайне велика. Есть случаи, когда группы европейцев, направляемые в страну с Запада, не возвращаются. Исчезают, если вам угодно…

— Час от часу не легче, — сказал Леблан. — И этой сволочи должны помогать!

— Ничего, парни, — бросил Роджерс успокаивающе. — Мы не новички в своем деле. Всюду, где работали, нас окружала одна и та же сволочь. Только цвет всегда разный.

— Мы со своей стороны тоже примем меры, — пообещал Сингх. — Операция важна для дела, и мы займемся ее обеспечением всерьез. Прошу взглянуть на карту. Да, сюда. На этом пути, который иногда именуют Великим шелковым путем, есть удобные горные проходы. Ими чаще всего и пользовались наши группы. Вполне понятно, что афганская армия и Советы взяли под контроль все тропы. Или стараются взять их под контроль. Выбирайте подходящее выражение сами. Оно в равной мере ответит действительности на пятьдесят процентов. А вот здесь, — палец с кривым, хищным ногтем ковырнул бумагу, — лежат менее удобные маршруты. Но переход по ним гарантирован более скрытный. Тем не менее именно здесь у нас пропала сперва одна посылка, потом другая. В первой шли очень опытные люди — Картрайт, Конвей, Шеврье. Во второй не менее опытные — Дюк Кэмпен, Альберт Траппер, Фил Уайт…

— Разве Дюк Кэмпен погиб здесь? — спросил Леблан, почувствовав противный холодок страха где-то у самого желудка.

— Вы его знали, мистер Дюпре?

— Да, как видите.

— Так вот, он погиб где-то здесь. — Палец Сингха обрисовал невидимый овал среди коричневой краски гор Хазраджада. — В зоне действий отряда Шаха.

— А я слыхал в Европе, что он умер от какой-то диковинной болезни.

Сингх засмеялся грубо и холодно:

— Он умер, джентльмены, и это главное. Он умер как солдат, а не обожравшийся устриц обыватель. Это для мужчины важнее самой смерти. Но, если вы помните, по контракту фирма не обязана сообщать, где и при каких обстоятельствах произошло печальное событие. Это вынуждает нас давать некоторым вещам свое толкование.

Леблан посмотрел на Роджерса. Тот опустил голову, подтверждая, что Сингх правильно трактует условия контракта.

— Что же вы мне не сказали, мистер Лайтинг? — спросил Леблан.

Роджерс усмехнулся:

— Можно подумать, что ты отказался бы от дела из-за такой безделицы. Оставим этот разговор, мистер Дюпре. Пусть полковник продолжит рассказ.

— Так вот, джентльмены. — Палец Сингха снова коснулся карты. — Обе группы пропали на участке, который я показываю. Мы провели серьезное расследование. Особенно подробно разбирался второй случай. Считалось, что его причиной могла стать неосторожность специалистов.

— И что? — спросил Леблан. — Доказать прямую причастность Шаха к инциденту не удалось. Трупы специалистов не были найдены. Но то, что их нет в живых, — факт. Нет никаких причин кому бы то ни было укрывать их, если не требовать выкупа. А его не требует никто.

— Хорошо, сэр, — заметил Роджерс, — детали тех случаев сейчас не нужны. Скажите лучше, какие выводы дало расследование?

— Думаю, джентльмены, и это ни к чему. Детали лишь запутают нас. Я просто доложу, какие меры будут приняты для обеспечения безопасности вашей группы.

Мертвоголовый лениво зевнул и отошел от стола к окну. Его такие мелочи в предстоящем деле мало волновали. Он привык никому ни в чем не доверять и был всегда готов к любым неожиданностям. А то, что здесь придется иметь дело с подонками, красная цена каждому из которых — одна пуля, Курт понял еще утром, когда они проезжали мимо маленького базара. Рвань в чалмах, толкавшаяся на небольшой площади военного городка, так называемые борцы за веру, выглядели сплошь отъявленными бандитами с большой дороги.

— В пути, джентльмены, вас будут сопровождать три моих человека, — продолжал Сингх. — Они связаны со своими группами сопротивления в этом районе и не раз имели дело с главарями. Мы предупредим лидеров, что любые эксцессы с вашей группой лишат доверия тех, в чьей зоне случится хотя бы незначительное происшествие.

— Значит, реклама нам обеспечена шумная, — заметил Леблан.

— Не беспокойтесь. Высокая секретность операции гарантирована полностью. Куда важнее, чтобы она прошла успешно.

— Мы об этом подумаем, — сказал вдруг Мертвоголовый и усмехнулся.

— Я надеюсь, — заметил Сингх серьезно. И они обменялись понимающими взглядами. — А теперь занимайтесь планированием. Я пошел…

6

Перед рассветом, раздевшись по пояс. Курков вышел на свежий воздух сделать зарядку. Огромный мир просыпался в трепетном ожидании света. Где-то далеко за горизонтом солнце приближалось к линии, разделявшей ночь и день, готовилось выйти из тени в торжественном блеске. По склонам гор, в лощинах еще жили глубокие черные сгустки, но день уже нарождался шорохом мышей, убегавших в норы от грядущего зноя, шелестом крыльев птиц, взлетавших с гнезд на добычу, и обещал быть по-обычному жарким, сухим, утомляющим.

Снизу от кишлака тянуло запашистым дымом. Жизнь там, как обычно, начиналась с азана — призыва к первой молитве. Гнусавым, отработанным на протяжность голосом его выкрикивал старый служка мечети — муэдзин. Взобравшись на плоскую крышу храмовой пристройки, он заводил свою песнь с точностью раннего петуха.

В деревенской кузнице начал тренькать по железкам веселый молоток. Это кузнец — ахангар — принялся за свое дело.

И только потом, вдогонку за людьми, встало солнце. Прорвавшись сквозь могучие складки гор, заслонявших его от мира, оно сверкнуло первым веселым лучом. И все вокруг — изумрудная чаша «зеленки», поток ревущей реки, что текла вдоль каменистой дороги, крутые бурые бока гор, — все заблистало и заиграло радостными красками дня.

Разогревшись до пота. Курков ополоснулся и, не вытираясь, оделся. Через несколько минут в канцелярию постучали. Вошел высокий широкоскулый солдат с блестящими глазами и едва уловимой улыбкой на губах. Вскинул руку к панаме, доложил:

— Рядовой Тюлегенов по вашему приказанию прибыл!

Курков оглядел солдата с головы до ног, помолчал немного, давая возможность пришедшему ощутить бремя субординации, и только потом разрешил:

— Садитесь, Тюлегенов.

— Есть, — ответил солдат и с грохотом подтащил к себе добротно сколоченный табурет.

— Мне рекомендовали вас как отличного переводчика, — сказал Курков, внимательно разглядывая подчиненного. — Вы что, на самом деле хорошо знаете пушту?

— И пухту, и дари — как родной язык. Как русский тоже.

— Почему говорите «пухту», а не «пушту»?

— Можно сказать и пушту, товарищ капитан. В Афганистане произносят всяко: пушту, душман, а также пухту, духман. В зависимости от местности. Это диалекты.

— Ясно. Вы сами казах?

— Так точно. Родился в Сайраме Чимкентской области.

— Откуда так хорошо знаете пухту?

— Отец работал в Кабуле. В торгпредстве. Я рос там. Играл с ребятами. После десятилетки поступил в институт. В армию взят с третьего курса. Специальность — восточные языки.

— Кто еще в роте говорит на местных языках?

— Ефрейтор Рузибаев говорит. На кабули фарси. То есть на дари. Он таджик. Халмурадов знает немного дари. Но меньше нашего.

— Значит, главный знаток — вы?

— Так точно, — ответил солдат, не скрывая гордости. — Значит, я.

— С вами все ясно, — сказал Курков и слегка замялся. Он размышлял, какие отношения предложить солдату на будущее. Потом спросил: — Как вас зовут?

— Кадыр.

— А как мама звала?

— Мама звала Кадыржоном.

— Так вот, Кадыржон, будете работать со мной.

— Я понимаю.

— Это хорошо. И все же предупреждаю: вам придется научиться делать все, что делаю я. Это значит — много ходить. Поздно ложиться. Рано вставать. О чем и с кем мы говорим, кому назначаем встречи, знать не должен никто.

— Я понимаю.

— После завтрака двинем в кишлак. Надо потолковать с народом. Познакомиться.

— Это хорошо, — сказал солдат. — Надо исправлять отношения.

— Что значит «исправлять»? — удивился Курков. — Разве они были испорчены?

— Нет, не испорчены, но не очень хорошие. Наш ротный до вас уважением у жителей не пользовался.

— Это почему? — спросил Курков таким тоном, словно обиделся за предшественника.

— Фамилия у него неподходящая была — Макарчук.

— Ну и что? Почему неподходящая?

— Для афганца это очень неприятно звучит: «Макар» значит «хитрец». Плут, можно сказать. А «чук» вдобавок значит «кривой». Одноглазый. Собрать в одной фамилии столько примет — просто нехорошо. Тем более лакаб — прозвище — в этих местах имеет немалый смысл. Например, Кадыр Кабули — Кадыр Кабульский, Салим Матин — Здоровый Силач. И вдруг Иван Макарчук — Иван Кривой Плут. Вас не испугает?

Курков слушал, пораженный неожиданным открытием. Кто бы мог о таком подумать! Спросил с большим сомнением:

— Моя-то фамилия держит критику?

— Ваша? Ваша нормальная.

— Спасибо, Кадыржон, — сказал Курков и засмеялся: — Ну, брат Макарчук — вон он какой! А я и не догадывался.

Курков снял с гвоздя планшетку, отщелкнул кнопку, вытащил сложенный вдвое лист бумаги.

— Кто такой Шах, знаете?

— Слыхал, товарищ капитан, но кто он, ясно не представляю.

— Тогда почитайте.

Капитан протянул бумагу Кадыржону. Тот взял и углубился в чтение.

«Бехрамшах. Хазареец. Шиит. Родился в 1952 году в кишлаке Падархейль в семье батрака. С детских лет работал на маллака Лутфуллу. В 1983 году был мобилизован в банду Мадраима. В налетах проявил фанатическую храбрость. Был отмечен и направлен в Пакистан на краткосрочную подготовку в военно-учебный центр. Вернувшись в банду, быстро выдвинулся. Коварен. Хитер. Соперников убирает с дороги. По некоторымсведениям, Мадраим был убит именно им. В целях возвышения отбросил первую часть имени и теперь именуется Шахом. В период подготовки в спеццентре освоил грамоту. Читает. Пишет плохо. Самолюбив, горяч. Склонен к авантюрам. Сумел ликвидировать двух руководителей банд на сопредельных ему зонах — Абубека и Рахимбека. Личный состав этих банд подчинил себе, чем значительно увеличил свое влияние в районе действий. Прочно связан с организациями, работающими с территорий Пакистана и Ирана. Активен. Ведет личную разведку. Мастер организации засад. Типичным примером является уничтожение отделения царандоя — афганской госбезопасности — в апреле 1985 года. Двигавшийся по дороге бронетранспортер афганской милиции встретила огнем небольшая группа боевиков. Сбив ее с позиции, милиционеры увлеклись преследованием и попали в засаду. Подразделение уничтожено целиком. Машина сожжена…»

— Прочитал, — доложил Кадыржон. — Теперь что?

— Теперь имей в виду все, что узнал, и старайся собирать к портрету новые сведения. Где по слову, где по факту. Нам нужно знать как можно больше о Шахе.

— Понял.

— Теперь завтракать.

Через полчаса они двинулись в кишлак. Проезжая мимо старого кладбища, на некоторое время задержались.

— Тут один камушек меня заинтересовал, — пояснил Курков Кадыржону. — Прочитай надпись, если сумеешь.

— Это мы запросто, — согласился солдат, откровенно красуясь.

Серая доломитовая плита, выделявшаяся среди могил своими размерами, глубоко вросла в грунт. По ее краям торчали пыльные кустики серебристой полыни. Курков провел по камню ладонью, сметая с него пыль. Открылась искусная вязь арабского письма.

— Что написано?

Кадыржон склонился над плитой, погладил ее теплую шершавую твердь. Стал читать нараспев, как мулла молитву:

Великий воин Аб-ал-Рахим,

Мечеострый победитель неверных,

По божественному предопределению

Вознесся душой к небесному трону,

Оставив за собой не тускнеющую славу.

Стражи прокричали утром:

«Скончался Аб-ал-Рахим, Угодный аллаху!»

— Что, историческая личность? — спросил капитан. — Знал о таком?

— Нет, но думаю, он был здесь, на Мамане, командир крепости. Не иначе.

— Значит, наш дальний предшественник. Кстати, что означает само слово «Маман»? Есть у него перевод?

— Это хорошее слово, — пояснил Кадыржон. — «Маман» значит «убежище»…

Солнце, беря крутой подъем, выкатилось к зениту и стояло уже прямо над головой, над крышами кишлака, плоскими, серо-пыльными. Мир, обожженный слепящим зноем, истекал обессиливающей истомой. Подвяленная листва бессильно обвисала с ветвей платанов.

Бэтээр, завихряя пыль, полз через кишлак среди дувалов, как по ущелью. Домишки за стенами выглядели убого, уныло. Между домами и дувалами зияли провалы пустырей, поросших олючим чертополохом. На них громоздились обломки старых стен, камней, кучи мусора. Выше домов поднимался глинобитый купол сельской мечети. На стержне, выточенном из дерева, тускло поблескивал жестяной полумесяц. За кишлаком тянулись огороды, прорезанные канавами арыков.

Перед деревенской лавочкой — дуканом, на утоптанном до звона майдане, испокон веков собирался базар. Небольшой, негромкий, но настоящий, и главное — свой, деревенский. Теперь, когда дороги стали опасными, торговцы из других мест сюда не заглядывали, и базарная площадь пустовала.

Они проехали мимо обшарпанного дома. Сквозь проломанную стену дувала виднелся плотно утоптанный двор, чахлое дерево, угрюмо глядевшее в зеленую лужу небольшого пруда — талаба. Здоровенный рыжий барбос, давно переживший лучшие свой дни, сидел перед крыльцом. Высоко задрав правую заднюю ногу и сунув голову под хвост, он судорожно клацал зубами, стараясь поймать увертливую блоху. Рядом, положив голову на вытянутые передние лапы, лежал другой пес, черный, с вытертыми до голой кожи боками. Он даже не открыл глаз, хотя машина прошла совсем рядом.

В тени огромного ветвистого тополя, на сложенных в штабель глинобитных кирпичах, сидел высокий строгий старик с лицом, коричневым от загара, иссеченным глубокими бороздами морщин. Белая полукруглая борода, обрамлявшая подбородок, казалась серебряной и хорошо гармонировала с такой же белой чистой чалмой. Старик отрешенно глядел в даль улицы и держал на коленях ружье. На проехавшую мимо машину он так же не обратил ровно никакого внимания.

— Казаков, — приказал капитан водителю, — остановись! Потом загони машину за дувал. И жди. Уши не развешивай. А мы, Кадыржон, пошли. Побеседуем со стариком. Кто он, не знаешь?

— Так точно, знаю, — отозвался солдат. — Это уважаемый падаркалн Шамат. Дедушка Шамат. Он местный знахарь. Табиб. Старый человек. Очень мудрый. Его здесь все уважают.

— Видишь, как хорошо попали, — сказал Курков. — Нам в самый раз с местного мудреца начать разговоры.

Увидев, что Кадыржон берет автомат, капитан остановил его движением руки:

— Оружие не бери. Пусть видят — мы с миром. Кадыржон недоуменно пожал плечами, но автомат оставил.

— Салам алейкум! — сказал капитан, подходя к старику, и тут же, решив блеснуть знанием языка, добавил: — Мaнда набашед! Здравствуйте! — Он приложил правую руку к сердцу.

Старик из-под лохматых бровей сурово взглянул на подошедших, и вдруг его лицо осветила добрая улыбка:

— Благослови аллах, великий и милостивый! Да будет мир вам, добрые шурави! Да последует благожелательность за началом дел ваших.

Старик произнес это распевно, и капитан, уловивший ритмичность молитвы в его словах, согласно кивнул.

— Он желает нам успехов в боевой и политической подготовке, — перевел Кадыржон.

Капитан взглянул на него пристально, недовольно поджал губы.

— Спроси его… Как нам лучше поступить, если вдруг у кишлака объявится банда? Пусть посоветует, что делать?

Солдат переводил вопрос долго и старательно, явно не по теме увлекшисьразговором со стариком.

— Что-то ты, дорогой, тянешь, — сказал капитан укоризненно. — Я говорил коротко.

— Ах, товарищ капитан, — вздохнул Кадыржон, — вы говорили не только коротко, но и очень плохо. Я перевожу вас красиво и благородно. В результате к вам возникает большое уважение, как к мудрому человеку.

— Ну, брат, ты ко всему еще и наглец! — сказал капитан и улыбнулся. — Я, значит, плохо говорю, и ты меня улучшаешь. Какую же мудрость ты мне приписываешь?

— Самую элементарную — вежливость. Вот вы подошли к старому человеку, значит, надо проявить уважение и внимание. У старого Шамата большая семья. Дети, внуки, правнуки. Его просто необходимо обо всех спросить. Поинтересоваться, как здоровье, как дела. Вот я обо всем этом и спрашиваю. А он удивляется — какой у нас капитан вежливый и обходительный.

— Все, Кадыржон, устыдил, — признался Курков. — Давай, во искупление греха, присядем и поговорим не торопясь.

Старик приглашающе закивал, и они уселись рядом на глинобитных блоках.

— Теперь все же задай вопрос, — сказал капитан. — Как быть, если объявится банда. Может, какие пожелания у них будут?

Кадыржон перевел. Старик слушал, кивая.

— Совет просите, уважаемые? Это похвально. Мужья, отвергающие совет, не прибегающие к опыту старших, бывают повержены в прах самой жизнью. Мудрости ее в одиночку познать не может никто. Вас, наверное, не зря наименовали шурави — люди совета. Совет всегда собрание мудрых. Значит, шурави — люди совета, люди мудрости. — И без перехода спросил: — У вас стариков уважают?

— Да, конечно.

— Это хорошо, — заметил Шамат. — Тогда мой совет — не ходите нигде без оружия. Это недостойно воина.

— Оружие у нас есть, — сказал капитан. — Но не с собой. Мы ведь пришли к друзьям.

— Воистину сказано: смелый боится до безрассудства прослыть трусом. Но разве это не правда, что удалец без меча подобен соколу без крыльев? Зачем храброе сердце безрукому?

— Спасибо за урок, — сказал капитан и прижал руку к груди. — Кадыржон, сбегай за автоматами!

— Ты победишь, сынок, — сказал старик, когда вернулся солдат и принес оружие. — Ибо сказано: удача на стороне тех, кто слушает советов старших. Но и самому нужно думать. Пастух среди баранов не оставляет палку в стороне. Кто знает, не ходит ли рядом волк в овечьей шкуре. Ты меня понял, уважаемый?

— Вы заметили, товарищ капитан, — сказал солдат, — на ваш вопрос он так и не ответил.

— Повтори его.

— Не надо. Раз он сделал вид, что его не спрашивали, значит, отвечать не хочет. Считает, что кишлак сумеет постоять сам за себя.

— Уж не таким ли оружием? — спросил Курков и кивнул на ружье, которое покоилось у старика на коленях. То был «винчестер», родившийся не менее чем полстолетия назад. Старик, проследив за взглядом капитана, понял, что речь идет о его оружии, и крепче сжал цевье костлявыми пальцами.

— Спроси его, Кадыржон, много ли кишлачных в банде у Шаха?

— Он говорит, немало.

— Почему же они ушли отсюда, от мирной жизни?

Солдат перевел вопрос. Старик подумал и заговорил:

— Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест. Но, скажу вам, по доброй воле мало кто из них поменял место у домашнего очага на ложе среди камней гор. Мало кто, уважаемый.

— Он говорит, — перевел Кадыржон, — что нам их трудно понять…

— Погоди, — прервал его капитан. — Ты, смотрю, очень хорошо устроился. Он мне десять слов шлет, ты переводишь пять. Выходит, сам поглощаешь виноградный сок речей тех, с кем беседуешь, а мне кидаешь выжимки, которые не угодны тебе самому. Вот что, друг, давай перестраивайся, или я твою высокую ученость сменяю на обычную добросовестность. Сделай все, чтобы продукт мысли, предназначенный капитану, до него же и доходил.

— Товарищ капитан! — округлив глаза и широко улыбаясь, воскликнул Кадыржон. — Да вы прекрасно говорите! Даже я не сумел бы так сказать, благослови аллах моего командира!

— Даже ты? Ай, молодец! Ты что, все время считал, что ротный умеет только командовать? А он вдруг вышел из послушания и заговорил. Ужас! Ладно, Кадыржон, давай переводи один к одному.

— Есть, перевожу. Он сказал: «Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест…»

Капитан слушал перевод, поглаживая правую бровь пальцем. Кивал с пониманием.

— Спроси теперь, почему без доброй воли их люди все же служат Шаху? Не проще ли взять и уйти?

— Близость к Шаху сродни близости шеи к лезвию топора, — сказал Шамат. — Ибо сказано: купаться рядом с крокодилом или сосать яд изо рта змеи не опаснее, чем отказаться служить Шаху, быть вблизи от него…

— Что же собой представляет этот Шах? — спросил Курков. — Разговоров о нем много, но я в них еще не разобрался.

— Лицо Шаха перемазано грязью подлости, душа — сажей злобы! — Старик произнес это сурово и резко. — Этот желчный пузырь в шапке величия протянул руку насилия к имуществу слабых и не хочет ее убирать.

Старый Шамат огладил бороду и замолчал. Он обрисовал главаря душманов и был доволен исполненным долгом.

— А что, — заметил Курков, — очень впечатлительно. «Желчный пузырь в шапке величия». Очень… Спасибо, уважаемый. Как я понимаю, Кадыржон, большего он не добавит.

— Я тоже так думаю, — согласился солдат. — Но на всякий случай спрошу.

— Нет, лучше задай вопрос, как в кишлаке отнесутся, если мы Шаха зажмем.

— Укоротить руку насильника, — ответил старик, — значит сохранить розу благоденствия в цветнике радости…

Они стали прощаться.

— Пожелаем вам, уважаемый Шамат, — сказал Курков, — долгих лет жизни, мир вашему дому, благоденствия большой семье.

Он ожидал в ответ слов благодарности, но старик отвечал на пожелание глубоко философски:

— Все в руках аллаха, уважаемые шурави. Не в нашей воле пожеланиями и молитвами убавить или прибавить то, что определено книгой судеб. Жизнь каждого человека — тонкая нить, которую аллах держит в руке. Вы знаете, что будет с вами завтра? Будете живы или умрете?

«Типун тебе на язык», — сказал бы Курков знакомому человеку и тут же бы засмеялся, чтобы убить горький осадок от неприятных слов. Как ни крути, как ни бодрись, а неизбежно озникает осадок. Не раз и не два видел Курков своих солдат перед боем. Те же люди, что были вчера, но в чем-то уже совсем не такие. Они на рубеже, который пролег для них между жизнью и небытием. Холодное ощущение пустоты живет не где-то там, в отдалении, оно рядом, оно внутри каждого, в сердце, в сознании. Это чувство требует общения, толкает людей друг к другу, сбивает в кружок, но в то же время замыкает каждого в себе.

Попрощавшись со старым Шаматом, они пересекли площадь и направились к дукану — оплоту сельской торговли. Сам дукандор — благородный купец Мухаммад Асеф — сидел на крыльце в удобном стуле-раскладушке и дремал. Походил он на большого сытого кота, который поджидает, когда беспечные серые воробьи припрыгают к нему поближе. Что поделаешь, так в жизни ведется — дукандор глазом остер, жадностью лют, счетом силен. Едва тронет рукой товар и уже знает, сколько могут за него дать, сколько нужно запрашивать. Другие пашут, сеют, жнут и молотят, а у дукандора все звенит монетами — раз, два, все пересчитано на афгани и пули, все легло костяшками счетов.

Торговля у дукандора Мухаммада Асефа давно перестала быть бойкой. Маман — кишлак невелик, деньги здесь обываватели — ахали — держат не в мешках, базарные связи война оборвала и порушила, но дело есть дело, и бросать его просто так не достойно уважающего себя мужчины. Бледный, с синевой в глубоких глазницах, дряблощекий, с носом острым и тонким, как клюв удода, днями сидел Мухаммад Асеф у дукана, все видел, запоминал, на жидкий ус накручивал, бородой помахивал.

— Салам алейкум! — пробасил Курков, подойдя к крыльцу дочки. — Как дела ваши, как торговля, уважаемый дукандор?

Урок, преподанный Кадыржоном, он усвоил и теперь уже не старался вопросами прижать человека к стене раньше, чем отработает положенную норму вежливости.

— Мир вам, шурави, — встрепенулся Мухаммад Асеф. — Милостив и справедлив аллах всемогущий. Все идет как надо, дальше будет лучше.

Легким движением дукандор погладил себя по щекам. Потом вскинул руки, потряс ими, чтобы сдвинуть рукава к локтям, протянул обе ладони навстречу капитану.

— Мир вам и почтение, дорогие гости.

— Как идет ваша жизнь? — спросил Курков. — Не беспокоит наше соседство?

— Рядом с гнездом орла, — ответил дукандор учтиво, — даже воробей чувствует себя в безопасности.

— Мне говорили, что вы поддерживаете народную власть, — сказал капитан. — Потому хотел бы поговорить с вами откровенно и доверительно.

— Торговля, уважаемый камандан, лучезарное дитя мира. Она становится сиротой, когда страну охватывает война. Поскольку народная власть стоит за мир, я ее поддерживаю всем сердцем.

— Хорошие слова — признак мудрости, уважаемый Мухаммад Асеф. Я знаю, в Кабуле постоянно думают о том, чтобы торговля развивалась, а на вашей благословенной земле, на земле пухтунов и хазарейцев, воцарились бы мир и спокойствие.

— Спокойствие подданным обеспечивает только та власть, которая жертвует своим покоем. Так должно быть. Так и есть. Это нам нравится.

Мухаммад Асеф встал, вынес из лавочки два раскладных кресла и поставил их для гостей. Они уселись под навесом и продолжили разговор.

— Нас, — сказал Курков, — привела к вам дорога дружбы. — Он старался говорить образно, на восточный манер — понятно и красиво. Строить такие фразы, как ему казалось, не составляло особых трудностей. Нужен был только некоторый навык, и он его приобретал. — У соседей всегда возникают взаимные обязанности. Чем бы мы, уважаемый Мухаммад Асеф, могли помочь кишлаку?

Дукандор стал долго и обстоятельно объяснять, какое значение имеет в их жизни мост через поток, и потом столь же дотошно начал убеждать капитана, что самой большой помощью мог бы стать ремонт моста. Курков сразу понял, к чему поведет разговор дукандор, и слушал его вполуха. В тот момент его больше интересовала личность Шаха, чья банда в последнее время активизировала свои действия в прилегавшем к «зеленке» горном районе. И капитан ждал момента, когда дукандор изложит свою просьбу, чтобы спросить о главном. Наконец он улучил момент.

— Вы, уважаемый Мухаммад Асеф, человек мудрый, — сказал он, и Кадыржон с удивлением посмотрел на командира, которого впервые видел в роли местного дипломата. — Ваше мнение для нас очень ценно. Скажите, каким вам представляется Шах? При этом замечу сразу: если вы не хотите говорить, пусть вопрос остается без ответа.

Дукандор качнул птичьим носом и иронически усмехнулся:

— Шип правды в вопросе опасен двуличием. Я отвечу вам, уважаемый. Ступивший на путь насилия Шах не дарит встречным людям сладостей. На его сердце чекан фальшивой монеты.

— Хорошо. Но почему к нему идут люди? И в том числе из кишлака Маман?

— Человек, упавший на горячую сковородку, вынужден плясать, чтобы не сжечь пятки.

— А если мы поможем вам избавиться от тех, кто под этой сковородой разводит огонь?

Дукандор провел ладонями по щекам, пробормотал хвалу аллаху.

— Мы знаем, что вы, шурави, встали щитом народа под стрелами бедствий. И такой щит благо для нас, для нашей жизни и торговли. Ашрары, как голодные волки, протянули лапы насилия к плодам плодородия. Они верят, что, насылая мучения на страну отцов, творят благо народу и вере. Об этом и говорится языком обмана на перекрестках лжи.

— Люди верят в то, что говорят ашрары?

Дукандор помолчал. Подумал. Ответил с уверенностью признанного мудреца:

— Ростки понимания вырастают из зерен истины. Даже осел, глядя на воду, угадывает, откуда она течет. Ашрары в своем желании безрассудны. Они стараются набросить аркан подчинения на голубой небосвод и злятся, когда он у них соскальзывает. Им кажется, стоит попробовать еще раз — и аркан зацепится.

— Вы правы, уважаемый. В таких случаях у нас говорят: шапкой неба не закроешь. А как вы оцениваете силу Шаха? Опасен ли он? — Подумал и добавил: — Остры ли его зубы?

— Зубы? — спросил дукандор. — Думаю, не в них дело. У аллаха есть много зверей. Паланг — тигр — очень смелый и сильный. Лапой может убить пять быков подряд. Не убивает. Берет из многих лишь одного для себя. Только чтобы съесть. Бабр — лев — большой и отважный хищник. Может убить десять буйволов без труда. Но убивает всегда одного. Чтобы съесть. Паланг и бабр — звери свирепые и благородные одновременно. Охота для них не забава — хоши, а способ жизни. Совсем по-иному живет зверь горг — волк. Он злой, жестокий. В нем нет благородства. Как ни велика бывает отара овец, если зверь горг ворвется в нее, то перережет всю. Пилагар, дарренда, залем — хитрый, хищный, злой зверь горг. Истину скажу вам: Шах — это человек с душой волка. Обереги аллах нас от его взора и его дыхания. Да будет удача на стороне шекарчи — охотника.

— Почему правительственным войскам не удается сразу разбить Шаха? — спросил Курков. — Скажите, как думаете, Мухаммад Асеф?

— Много смертей от клинка возмездия видели наша долина и наши горы. Не раз правительственные войска угрожали Шаху. Но сколько бы голов ни упало в битве с плеч сартеров, победы не будет, пока цела голова самого Шаха.

— Значит, его можно победить?

— Смелости дозволено все. Трусость умеет только бояться.

— Значит, можно, — заключил Курков. — А будет ли такая победа угодна аллаху?

— Опасный вопрос, — предупредил Кадыржон. — Что, если вам скажут: не угодна? Мы откажемся воевать?

— Я постараюсь его переубедить, — ответил капитан. — Мне нужно создать здесь правильное общественное мнение. Это не менее важно, чем воевать. Переведи мой вопрос.

Дукандор выслушал солдата со вниманием. Ответил:

— Грехи Шаха столь велики, что, попав в ад последним, он ступит в огонь мучений первым из всех.

— Он сказал, — перевел Кадыржон, — что такая победа будет угодна.

Капитан улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он. — А ты, брат, боялся. Теперь спроси, что он посоветует своим соседям.

Дукандор прослушал вопрос с торжественной серьезностью. Ему льстило, что русский капитан с таким интересом и вниманием выслушал его суждения, и теперь старался не уронить себя необдуманным словом.

— Мне трудно судить, уважаемый, как должна идти служба доблестных сарбазов красной звезды на нашей земле. Но я и мои соседи, все мы, — дукандор круговым движением руки очертил край окоема, — говорим о том или молчим, ждем мира, нуждаемся в покое и защите. Под грохот пушек не гнездятся птицы. Пороховой дым убивает листья цветущего граната. Торговля иссякает на дорогах, по которым гуляет грабеж. Поэтому расскажу я вам о том, что слыхал из уст отца своего, благородного Исмаил-хана. А ему эту историю передал Рахим из Мазари-Шерифа, который сам услыхал ее от Ибадуллы Честного…

— Постой, — перебил Кадыржона Курков. — В каком смысле честного?

— Моя ошибка, товарищ капитан, — признался солдат. — Звали этого человека Ибадулла Садек. «Садек» значит «честный». Вот я и перевел, хотя этого делать не стоило: имя есть имя.

— Слушаю вас, уважаемый, — сказал Курков, вновь обращая взгляд к Мухаммаду Асефу.

Дукандор огладил бороду и повел рассказ дальше. Он говорил, чуть растягивая слова, будто помогал звукам летать плавно и делаться более выразительными.

— И поведали они нам, что в давние времена в этих краях стояла могучая крепость. Стояла грозно, пугая врагов неприступностью. Неустрашимая, она закрывала путь в наши земли тем, кто мечом силы старался завладеть богатствами труда. Не раз старый разбойник хан Даулет пытался взять крепость и открыть себе путь в наши земли. Однажды, в который уже раз, он собрал войско разбоя и повел его на штурм наших стен. И вышло не так, как хотел хан. Закинул он сеть на золотую рыбку победы и славы, а вытащил зеленую лягушку бесчестияи поражения. Только в мире все преходяще — и богатство, и разум, и сила. Беспечность побед и успехов губит самонадеянных. После поражения хана Даулета крепость стала прибежищем похвальбы и самолюбования. Военачальники тешили души свои пирами. Воины победы забросили мечи возмездия в сырые углы равнодушия. И воистину к таким случаям сказано: когда лев дряхлеет, его добычу забирает вонючий шакал. Рука судьбы закладывает ватой беспечности уши самонадеянных. Они не слышат даже колоколов предупреждения и готовят чаши пира в миг, когда надо вострить мечи сражения. Темной ночью сын хана Даулета Акбар — да будет проклято имя этого пожирателя трупов! — привел к стенам крепости отчаянные полки. Не было силы, которая могла бы сдержать напор жадности и злобы. Рухнули стены расслабленности. К утру твердыня была в руках нападавших. Мало того, руки грабежа потянулись дальше, в земли благоденствия. Так чему учит старая история? Она говорит, что лучше месяц бодрствовать и не спать в спокойстве души, чем однажды проснуться в сетях позорного поражения и воинского бесчестия.

— Слушай, Кадыржон, — сказал Курков, когда дукандор окончил рассказ. — Как ты думаешь, есть в его рассказе намек?

— Э, товарищ капитан, — ответил солдат, — на Востоке в каждом слове бывает намек. Глупец из пяти понимает один. Умный в трех словах угадывает смысл шести. А вот мудрец из пяти слов извлекает тот единственный смысл, который нужен ему.

— Постараюсь поступать как мудрец, — сказал капитан.

Разговор их с Мухаммадом Асефом оборвался внезапно. Из узкой улочки на тонконогом гнедом коне выехал всадник — молодой мужчина с черными большими усами и пышной прической. Одет он был непритязательно — в широкие шаровары, в белую рубаху, поверх которой носил красивый, расшитый узорами жилет. Увидев подъехавшего, дукандор вскочил и угодливо согнулся в приветственном поклоне.

— Мир вам, уважаемый Мансур Бехрам, — сказал он, прижимая руку к груди.

— О, Мансур, привет! — воскликнул Кадыржон и протянул руку всаднику. Тот ее пожал и лишь затем, легко вскинув тело, соскочил с коня.

— Мансур, — представился афганец, подходя к капитану, и протянул ему руку.

Курков с интересом смотрел на приехавшего. Среднего роста — метр семьдесят, не больше. Красивый профиль, гордый, уверенный взгляд. Рукопожатие резкое, твердое.

— Мансур — хороший волейболист, — сказал Кадыржон Куркову. — Иногда приходит к нам поиграть.

Афганец понял, улыбнулся и сказал, указывая пальцем себе на грудь:

— Валибал. Я.

— Кто он? — спросил Курков Кадыржона. — Чем занимается?

Солдат перевел вопрос Мансуру. Тот заговорил быстро, горячо. Курков уловил несколько раз повторенное слово «таджер».

— Он торговец, — перевел ответ Кадыржон. — Ездит по разным местам. Торгует. Сюда привозит товары дукандору Мухаммад Асефу.

— Таджер — это торговец? — спросил капитан.

— Так точно. Таджерат — торговля.

В это время афганец что-то сказал солдату. Тот выслушал, кивнул.

— Мансур спрашивает, кто вы есть. Можно, я отвечу?

— Почему «можно»? — удивился Курков. — Нужно. Мы ведь теперь будем жить рядом. Пусть знают своих соседей.

Кадыржон сказал несколько слов Мансуру. Тот выслушал, покачал головой, ответил.

— Что он? — спросил Курков.

— Говорит, ему жаль, что уехал капитан Макарчук. Говорит, хороший был командир.

— Спроси, Кадыржон, как у него идет торговля? Не опасно ему на дорогах? Ведь шалят душманы.

— Он говорит, — перевел солдат, — что торговля идет нормально. Ездить он не боится. В кишлаках его люди знают, в обиду не дают. Да и сам он за себя постоять может.

Словно демонстрируя свои боевые возможности, Мансур достал из-под жилетки оружие. То был старенький, видавший виды револьвер системы «наган» русского производства.

— Карош, — сказал Мансур и белозубо улыбнулся. Нагнувшись, он взял пустую бутылку из стоявшего рядом с верандой ящика. Подержал на ладони, понянчил, покачал, потом резко вскинул. Бутылка взлетела вверх дном. Мансур поднял наган, почти не целясь, нажал на спуск. Хлопнул выстрел. Над его головой светлыми искрами брызнули стекла. Бутылка с выбитым дном упала на кучу мусора.

— Карош? — спросил Мансур и опять засмеялся. Только глаза его оставались холодными, зоркими.

— Хорошо, — согласился капитан. — Хуб аст! А'ла!

Мансур протянул ему свой наган и взял из ящика еще одну бутылку. Показал, что собирается ее подбросить. Сказал ободряюще:

— Давай, давай, камандан!

Курков прекрасно понимал, что подобного рода штучки не просто высокая меткость, но и плод трюкачества. Надо уметь швырнуть бутылку так, чтобы донышко ее находилось в воздухе в положении, удобном для попадания. Коли так, то повторить фокус без специальных тренировок нет никаких шансов. Да и оружие ему предлагали чужое, незнакомое, непривычное. И он отрицательно покачал головой.

— Может, попробуете? — предложил с небольшой подковыркой Кадыржон.

Мансур уловил, о чем переводчик сказал капитану, и засмеялся ободряюще:

— Давай! Карош, камандан!

Куркова так и подмывало продемонстрировать умение. Он знал, что разнесет бутылку, это точно. Тем не менее он сумел удержаться. Он даже не догадывался, что Мансур понял его по-своему, с долей удивления и уважения. Не каждый может в такую минуту сдержать внезапный порыв самолюбия, не поддаться азарту. На такое способен только человек волевой, самостоятельный, способный презреть чужую усмешку и пойти своим собственным путем. Мансур оценил волю капитана сразу. И все же, чтобы еще раз подзадорить его, подкинул бутылку. Фокус удался и на этот раз.

— Как ему сказать «молодец»? — спросил капитан Кадыржона.

Тот подумал.

— Точно трудно перевести. Но вы скажите «африн!».

— Африн, Мансур! — произнес Курков и показал афганцу большой палец. — Тир андаз — снайпер!

Похвала пришлась Мансуру по душе, и он, убирая оружие за пояс, светился от удовольствия.

— Таким парням, как вы, Мансур, — продолжил свою мысль Курков, — совсем нетрудно привести Шаха в порядок.

Когда Кадыржон перевел, Мансур засмеялся.

— Нет, камандан, это нелегко. Я маленький человек. Шах — большой. — Для наглядности он раздвинул пальцы правой руки и показал свои размеры. Потом продемонстрировал величину Шаха, для чего развел вверх и вниз ладони рук. — Еще Шах очень смелый. Очень-очень. Его однажды преследовали солдаты, царандоя. День гнались. Несколько раз стреляли наверняка. И все же Шах их побил. Он остановился за поворотом карниза на скале, всадил нож в брюхо первому, застрелил второго. Третий испугался и сам упал со скалы. Вот такой Шах. Это все люди знают.

— Выходит, он удачливый, — заметил Курков.

— Нет, камандан, просто аллах его хранит.

— Вы верите в бога?

— О аллах, могучий и милосердный! Как можно не верить в него? Белое облако божественной милости дарит людям дождь в злую засуху, а гнев божий выжигает дочерна зеленое поле. На все воля аллаха!

— Значит, все, кто с душманами, верят, что ведут борьбу за веру?

— Воистину так. Пыль битвы затянула небо. Это всадники веры скачут.

— Разве ваша вера в опасности?

— Вовсе нет, камандан. Крепость небесной сферы неодолима для всадников земли. Безверию никогда не одолеть ислам.

— Тогда зачем сражаться, если небесную крепость веры никому не одолеть?

Кадыржон перевел. Мансур ответил не задумываясь:

— Когда вера под угрозой, ее защита угодна аллаху. Ибо сказано в Книге: не испытавшему трудностей не достанется сокровище. Вот и гонят правоверные коней подвижничества на ристалище веры.

— Философский у нас разговор, — заметил Курков, обращаясь к Кадыржону. — Ни «да», ни «нет» не произносится, только «или-или».

— Э, — улыбаясь, ответил Кадыржон, — это Восток. Есть здесь такая мудрость. Слушайте. Если девушка говорит парню «нет», это означает «может быть». Если она говорит «может быть», это значит «да». Если девушка говорит «да», то какая она девушка? Если человек Востока говорит «да», это скорее всего «может быть». Если он скажет «может быть», надо понимать, что сказано «нет». Если человек Востока произнесет «нет», то какой же он человек Востока?

— Усложняешь, братец, — сказал капитан. — Ни «да», ни «нет» не говорят те, кому выгодно ловчить. Ну ладно, сейчас нам не до споров. Лучше спроси, где у банды Шаха логово? Может, хоть это таджер знает.

— Нет, — ответил Мансур, — не знаю. Но, думаю, не так далеко. Один рабат, наверное. Три-четыре фарсаха, камандан.

Для большей наглядности он показал пальцы, сперва один, потом четыре.

Кадыржон перевел.

— Спасибо, — засмеялся капитан. — Перевел толково. Теперь мне все ясно. Остается выяснить, что такое «рабат», что такое «фарсах». Все другое вполне понятно.

— Фарсах, — сказал Кадыржон, — это сколько верблюд под грузом за час проходит. Считают, что шесть километров. Примерно.

— А ты спроси Мансура. Он скажет точно. Кадыржон улыбнулся:

— Он нам объяснит так: один фарсах — это фарсах. Какие еще километры и зачем?

— Ладно, допустим. А что такое «рабат»?

— Расстояние между двумя караван-сараями. Где-то около двадцати километров. Во всяком случае, не более двадцати пяти.

— Как думаешь, Мансур, — спросил капитан, — есть у душманов в кишлаке свой человек?

— Только глупец будет ходить по миру с завязанными глазами. Слепой всегда ищет себе поводыря.

— Что он сказал? — спросил капитан Кадыржона.

— Он сказал «да», — перевел солдат.

— Спроси еще, как он думает, кто этот человек?

— Разве тот, кто собрался на грабеж, кричит о своем намерении на весь кишлак?

— Он не знает, — перевел солдат.

— Может быть, все-таки подозревает кого-то?

— Дукандор Мухаммад Асеф не любит шурави, но всем хвастает, что ладит с ними. Он человек двуликий. Других я не знаю.

— Странно, — сказал капитан. — Считают, что на Востоке строят фразы витиевато. А вот когда беседую с Мансуром, замечаю, что он очень точно выражает мысль. Почему это? Сколько вам лет, Мансур?

К удивлению Куркова, афганец вдруг напрягся и замкнулся. Глаза его смотрели на капитана пристально и подозрительно, губы поджались. Мансур хотел что-то сказать, но вдруг резко обернулся, отскочил к стене и схватился за рукоятку нагана. Капитан машинально повторил его движения и взял автомат на изготовку. Теперь он увидел, что в конце улицы появился всадник на рыжем коне. Заметив Мансура и военных, стоявших и площади, неизвестный развернул коня и поскакал назад.

— Душман! — хрипло выкрикнул Мансур и бросился к своему скакуну. Скинув повод с бруса коновязи, он гикнул. Конь его резво взял с места. Мансур, ухватившись за луку, уже на ходу легко оттолкнулся носками ног от земли, вскинул вверх легкое тело и оказался в седле. Не чувствуя повода, конь о шел широкой, размашистой рысью. Теперь он видел перед собой чужого удалявшегося коня и, привычный к скачке, набирал скорость.

Курков бегом бросился к машине. Бэтээр стоял за дувалом. На пыльной земле между колес торчали ноги водителя.

— Казаков! — не сдерживая гнева, выкрикнул капитан. — Что у тебя?!

Ноги дернулись, тыловая часть, туго обтянутая застиранными штанами, пошевелилась и стала медленно выползать нарушу. Наконец солдат возник целиком. Поднялся, глянул на командира ясными серыми глазами:

— А ничего, товарищ капитан. Все в норме.

— Зачем же лезешь под машину?

— Гы-ы, — выразил полноту чувств солдат. — Любуюсь.

— Заводи!

— Есть!

Еще минута — и броник сорвался с места.

Указывая направление, капитан махнул рукой в сторону дороги, которая от «зеленки» круто брала в горы.

Замешкавшись у брода, Казаков переключился на первую скорость и вел машину осторожно, будто ощупывая дорогу колесами. Бэтээр шел рывками, то и дело подскакивая на крупных камнях.

Когда выбрались на грунтовую дорогу, всадников на ней уже не было видно.

— Жми! — приказал капитан. — Прямо!

Водитель вдавил педаль до упора. Машина взревела и рванулась по дороге.

Капитан дослал патрон в патронник, щелкнул предохранителем и положил автомат на колени.

Казаков твердо сжимал руль. Он сидел на своем месте, как высеченный из камня, и напряженно следил за дорогой.

— Казаков, — произнес капитан сквозь зубы, чтобы не прикусить язык на тряских колдобинах, — еще раз заползешь без нужды под броник — сниму с машины. У меня на баранку очередь.

— Люблю туда заглядывать, — признался солдат. — Приятно видеть, в каких руках машина. Кто другой ее так содержать будет?

— Ну, братец, ты нахал! — сказал капитан и засмеялся. — Но запомни: без нужды под машину не лазь!

Дорога разветвлялась в трех направлениях.

— Куда? — спросил Казаков.

— Стой! — приказал капитан. — Оглядимся…

Мансур, преследуя душмана, свернул на левую развилку. «Го, го, го!» — подгонял он коня. Не беря в руки повода, он управлял скакуном только движениями шенкелей. Сам пристально следил за удалявшимся всадником, который круто полосовал своего коня короткой плеткой — камчой.

Далеко позади остался Маман. Окончилась живая плетенка арыков — мокрых артерий «зеленки». Под ногами скакуна хрустела каменная крошка предгорий.

Сами горы, словно наступая, приподнимали вершины и гребни над горизонтом.

Конь, скакавший впереди, начал сдавать. Скакун Мансура надбавил ходу.

Расстояние между всадниками сокращалось. И тогда, резко осадив коня, первый всадник спрыгнул на землю. Бросившись на колено, он полоснул в преследователя из автомата.

Мансур, заметив, что противник остановился, высвободил ноги из стремян и тоже соскочил с коня. Лежа на земле, он поудобнее примостил наган. Выстрел щелкнул легкий, едва слышный. Душман сразу перестал стрелять и неожиданно встал во весь рост. Какое-то мгновение он стоял, потом, словно в замедленном фильме, опустил руки, державшие автомат, выронил его и, не сгибаясь, будто подрубленный столб, рухнул на землю…

Когда подкатил бронетранспортер, Мансур стоял над убитым, держа в руке поводья двух коней.

Душман лежал у его ног на боку, привалившись лицом к плоскому серому камню.

— Метко, — сказал Курков. — Метко… Только, может, стоило брать живым?

— Мертвый враг — лучше, — сказал Мансур спокойно, поднял автомат и подал его капитану. — Это возьмите.

Вечером, оценивая события прошедшего дня. Курков сказал Кадыржону:

— Слушай, тебе не показалось, что, когда я спросил Мансура о возрасте, он как-то заершился? В чем дело, как думаешь?

Солдат загадочно улыбнулся.

— Все нормально, товарищ капитан. Восток — это Восток…

— Ты мне мистику не разводи. Если у явления есть причина, ее можно понять. Вот и выкладывай причины.

— Есть, выкладывать причины, — обиженно протянул солдат.

— Эк тебя задело! Плохо, Кадыржон, плохо. Шип обиды всегда отравлен ядом неблагодарности. Так я формулирую?

— Очень так. Постараюсь запомнить. Выражение красивое.

— Не ломай голову. Я тебе дам книжку, где таких мудростей на двести страниц мелким шрифтом. А теперь отвечай, почему он забеспокоился? Я не так вопрос задал ему?

— На Востоке, товарищ капитан, главное не сам вопрос. Куда важнее бывает понять, с какой целью его задают. Только тогда ответ будет правильным. Рассказывают, что один гадальщик не угодил падишаху своими пророчествами. Тот его и спросил: «Сколько ты намерен прожить, мой звездочет?» Как ответить на такое, если не понял, с какой целью задан вопрос? Сказать: «Буду жить долго» — плохо. Падишах мог рассмеяться и заявить: «Какой же ты предсказатель, если не знаешь, что через минуту тебе снесут голову?» Сказать «не знаю»… Падишах на это мог ответить так: «Значит, я лучший предсказатель. Тебе осталось жить ровно час». Но звездочет на самом деле был мудрым. Он понял, как надо строить ответ, и сказал: «О великий и лучезарный властитель части вселенной, которая дарована тебе самим аллахом. Расположение звезд связало наши судьбы так, что я помру ровно за два дня до твоей кончины».

— Поучительно, Кадыржон. Но я не падишах и спрашивал Мансура всего лишь о возрасте. Какой скрытый смысл можно вложить в такой вопрос?

— Откуда я знаю — какой? Понимание смысла зависит от того, кому вопрос задан. Например, китайцы считают, что правильнее всех предсказывают погоду лягушки. И вот спросите китайца о том, какая будет завтра погода? Наверняка один обидится, другой насторожится. Может быть, вы намекаете, что видите в них лягушку?

— Ну, брат, — выдохнул изумленно Курков. — Поистине век живи, век глупым будешь… А все же, какую опасность ты сам улавливаешь в вопросе о возрасте?

— Какую? Да может, вы решили, что у Мансура ума маловато, что он чего-то не заметил в разговоре с вами. Вот он и насторожился.

— Чем дальше в лес, тем больше убеждаюсь: Восток — дело тонкое. Как же тогда мне следовало спросить его о возрасте?

— Прежде всего, товарищ капитан, надо иметь в виду: любопытство на Востоке не в почете. А если уж спрашивать о чем-то, то лучше делать вид, будто подтверждаете свои мысли. Например, вы видите: Мансур не стар. Совсем не стар. Значит, можно было сказать: «Воистину не седины делают человека мудрым, а один лишь ум. — И потом спросить: — Сколько вам лет, уважаемый Мансур?» Ему бы на такой вопрос одно удовольствие ответить.

— Слушай, Кадыржон! Мудрый наставник — счастье для учеников. Откуда в тебе столько понимания?

— Я сам человек Востока.

— Тогда откуда ты такой появился в роте?

— Пути воинов, товарищ капитан, размечены в книге судеб Генерального штаба. Пришла в округ разнарядка, и ноги мои вступили в стремя боевой жизни.

— Плохо, брат, с тобой обошлись. Будь моя власть, я бы тебе дал лейтенанта и работу по плечу.

— Спасибо, но, видать, нет в таких людях, как я, потребности. Разве в министерстве знают, на каких языках говорят в Афганистане? Или об этом знает майор в военкомате, который все твердил: «И на грудь четвертого человека коси глаз!»

— Все, Кадыржон, пора отдыхать… Да, кстати, какой у нас нынче месяц?

— Смотря для кого. По нашему календарю — июль. Для пухтунов — конец чунгаша, начало змарая. Для тех, кто говорит на дари, — саратан, за которым последует асад. Это значит, как говорят астрономы, что солнце переходит из созвездия Рака в созвездие Льва.

— Ну, брат, — сказал Курков, — ты сегодня буквально растешь в моих глазах. Встань вон на табуретку, я хоть раз взгляну на тебя снизу вверх.

— Рад стараться, — ответил Кадыржон с той же долей иронии. — Но на табуретку не надо.

— Молодец! — похвалил капитан. — Скромность присуща льву. Как там у нас теперь лев зовется? Бабр? Верно? Но учти, скидок на твою гениальность не будет. Подавать в трудный момент команду «ослов и ученых на середину» у меня нет возможности. Поэтому завтра с утра займемся боевой подготовкой.

7

С высоты безлесого кряжа — вокруг только голые камни и бурая чешуйчатая щебенка в осыпях — перед наемниками открылась узкая лощина. Она тянулась с востока на запад, угрюмая, неприветливая. По обеим сторонам быстрого потока к кручам тесно лепились серые, как гнезда ласточек, домики кишлака. На всем здесь лежала печать уныния и бедности. Лишь на узкой полоске намытой водой земли стояли два дома побогаче — их окружали небольшие сады.

— Мы пришли, господа, — объявил доверенный мистера Сингха проводник Аманулла, который сопровождал наемников. — Слава аллаху, охранившему нас в пути!

Группа втянулась на узкую, едва заметную тропу, петлями упавшую на крутой склон. Но только через час утомительного спуска они достигли цели, казавшейся столь близкой.

Несколько раз путников останавливали гортанные окрики караульных. Аманулла тут же отвечал на них, выкрикивая непонятные слова. Их пропускали, но всякий раз Роджерс обращал внимание, что заставы посажены в скалах с большим смыслом и, доводись им открыть огонь, сопротивление тех, кто находился на тропе, было бы бесполезным.

Курт, к собственному великому удивлению, за время пути сильно устал. Он чувствовал, что, появись нужда идти еще час или чуть больше, сделать этого он не сможет. «Чертовы горы, — бормотал Мертвоголовый, подбадривая себя. — Чертовы туземцы, будь вы прокляты, азиаты, с вашими гребаными войнами и заботами! Будь вы прокляты!» Он еще задолго до боевого дела утратил свой пыл, и только привычка точно выполнять пункты контракта понуждала его продолжать начатое.

Леблана выматывало другое. Он по заданию Роджерса обеспечивал безопасность группы с тыла и все время приглядывал за проводниками и носильщиками, которые их сопровождали. Поначалу, пока двигались по долине, делать это было нетрудно, но едва вышли на скальные тропы. Француз понял — все его искусство здесь ни к чему. При желании любой бандит, засевший в скалах, мог перещелкать группу поодиночке, как куропаток.

Роджерс, который всю сложность обстановки и ее неуправляемость понял еще при разговоре с мистером Сингхом, положился на случай и потому держался бодрее своих партнеров. Во всяком случае, ему так казалось самому.

Пройдя по тропе вдоль всего кишлака, наемники приблизились к богатому дому, на который обратили внимание еще с вершины кряжа.

— Здесь, — сказал Аманулла и показал на шаткий мосток, который им предстояло перейти, чтобы попасть к усадьбе.

Затем они миновали калитку, вделанную в стену высокого, почти крепостного забора. Роджерс обратил внимание, что дерево створок, старое, почерневшее от времени, некогда было покрыто богатой резьбой. Сейчас узор стерся, но еще угадывались линии красивого орнамента.

Войдя во двор, наемники увидели дом с деревянной верандой, окруженный плодовыми деревьями. Три боевика — охрана — сидели на земле у стены. Между колен они держали новенькие автоматы с белыми тополевыми прикладами. Увидев незнакомцев, боевики ничем не выдали ни беспокойства, ни любопытства. Роджерс понял — они предупреждены о прибытии гостей. Значит, связь внутренней охраны с наружными постами работала нормально. Это Роджерсу профессионально понравилось.

Гостей встретил на крыльце благообразный седобородый, но явно еще не очень старый мужчина. Держался он спокойно, с большим достоинством и независимостью.

— Мулави Хади Мухамеддин, — представил его Аманулла. — Духовный вождь бригады амера Шаха. — И тут же что-то сказал Мухамеддину. Тот внимательно выслушал, слегка склонил голову и спокойным, ленивым голосом, чуть растягивая звуки, бросил несколько фраз. Затем, не обращая внимания на гостей, удалился.

Это произошло так быстро, что Роджерс, собиравшийся задать Мухамеддину вопрос, не успел раскрыть рта.

— Уважаемый мулави Мухамеддин, — сказал Аманулла, — считает, что гости после трудной дороги должны хорошо отдохнуть. Он ушел отсюда, чтобы гости чувствовали здесь себя хозяевами.

— Да, — возразил Роджерс, — но у нас были вопросы.

— Прошу вас, уважаемый мистер Лайтинг, — пропел Аманулла. — Сберегите свое любопытство до завтрашнего дня. Проходите в гостиную. Сейчас принесут еду. Все уже готово. Вас здесь ждали.

— Еда — это хорошо, — возразил Роджерс ворчливо. — Но у нас мало времени. — Он взглянул на наручные часы, словно дело действительно шло о каких-то дефицитных минутах. — Я хотел видеть командира бригады сейчас.

— Мистер Лайтинг, не надо спешить. Только один аллах знает, у кого из нас сколько времени. Часы — игрушка людей, время — достояние аллаха.

Лицо Амануллы осветилось широкой, очень дружеской, располагающей улыбкой. Он прижал обе руки к груди, показывая сердечность своих чувств, и медоточиво договорил:

— Амер Шах будет здесь только завтра. Он большой человек, господа. И дела у него большие. Вам придется подождать.

Ужин был обильный и вкусный. Это несколько улучшило настроение наемников. Поев, они стали устраиваться на отдых.

Укладывались в гостиной не раздеваясь, так чтобы в любой момент быть готовыми ко всему. Оказавшись в логове моджахедов, никто — ни Роджерс, ни Леблан, ни Курт — ни разу не вспомнил о том, что пресса их стран именует этих боевиков «борцами за свободу», «воинами веры». Трескотня политиков здесь не звучала. Все трое знали истинную цену тем, с кем должны были идти на дело и соответственно с этим принимали меры безопасности.

Леблан, заснувший быстро и глубоко, пробудился от непонятного беспокойства. В комнате было тихо и темно. Лишь в своем углу изредка постанывал Мертвоголовый. С минуту Француз лежал, открыв глаза, и старался понять, что прервало его сон. Разобрался в этом довольно быстро. Надоедливая блоха забралась к нему под брючину, прокралась под колено и стала безжалостно грызть ногу. Несколько раз Леблан пытался поймать верткое насекомое, но оно благополучно ускользало и затаивалось. Выждав, когда человек успокоится, блоха возвращалась на облюбованную позицию и опять кусалась.

Леблан понял, что заснуть не сможет. Он встал и вышел из дома на свежий воздух. Остановился на айване — деревянной веранде. Увидел тень часового, который стоял под шелковицей. Сошел со ступенек, чтобы пройтись, но тут же услыхал предупреждающий оклик: «Эджаза нест!» Понял: дальше ему идти не позволят. Выругался про себя, но перечить не стал. Вернулся на крыльцо.

Небо, усыпанное звездами, дышало холодом. С гор тянул пронизывающий ветерок, и Леблану стало зябко. Он защелкнул до горла молнию куртки и поднял голову. Хотел найти на черном пологе Канопус — звезду, которую считал своим южным талисманом. Однако увидеть ее не сумел. Горы, сжимавшие ущелье, позволяли разглядеть только те звезды, которые оказались над головой.

Снизу, из двора, донеслись звуки разговора. Леблан пригляделся и увидел у калитки еще двух боевиков. Двор охранялся бдительно и плотно. Значит, люди, обитавшие здесь, достаточно серьезны и не считаться с ними нельзя.

Постояв еще минуты три, Леблан озяб и ушел в дом. До утра он спокойно спал. Лагерь охранялся надежно, стража бодрствовала, не смыкала глаз.

Утром в комнате наемников первым появился Аманулла. Вежливо поклонившись, он поинтересовался самочувствием гостей, спросил, как они спали. Отдельно выяснил, не было ли какой-нибудь особой нужды у высокочтимого месье Дюпре, чем продемонстрировал знание подробностей незапланированного ночного гулянья Леблана. На вопрос Роджерса, когда они смогут увидеть амера Шаха, Аманулла высокопарно возвестил:

— Насколько мне известно, джентльмены, саркарда спешит на встречу с вами с той же силой желания, которая переполняет ваши души. И раз встреча не произошла до сих пор, на то у амера Шаха есть весомые обстоятельства… Неизвестные причины задержали появление Шаха в Лаш-карикалай до полудня. Наемники, изнывая от безделья, валялись на подушках, когда в гостиную без предупреждения, стремительно распахнув дверь, в сопровождении Амануллы вошел человек.

— Хода ра шукер, — сказал вошедший приветливо и раскрыл руки обнимающим жестом. — Слава богу, уважаемые, вы прибыли. Рад приветствовать вас в благословенном краю, который сам аллах назначил нашей обителью. Здесь — наша крепость. Здесь — наша слава. И все, кто помогает ее приумножать, — наши друзья.

— Это амер Шах, — сказал Аманулла наемникам. — Он прибыл!

Вошедший протянул Роджерсу руку. Тот пожал поданную ему ладонь и, не выпуская ее несколько мгновений, с интересом разглядывал лицо амера. Обратил внимание на проницательные, злые глаза, на черные щегольские усы, пышную шевелюру. Поджарый, без грамма лишнего веса, должно быть, привычный к большим переходам, к ночевкам под открытым небом — там, где удавалось сделать привал, Шах выглядел настоящим воином — выносливым, упорным, безжалостным. От него остро пахло конским потом. Так обычно пахнут жокеи после многомильной гонки. Должно быть, уже с утра амер находился в седле и прибыл сюда издалека. Тем не менее он выглядел свежо и бодро.

— Как вас встретили в моем доме, уважаемые гости? — спросил Шах и открыл в улыбке белые зубы. — Хорошо ли вам спалось? Сыты ли вы?

— Благодарю вас, уважаемый, — ответил Роджерс. — Мы хорошо отдохнули. Нам удобно было в вашем доме. Мы сыты. А теперь прошу нас извинить: время не терпит. Может быть, мы сразу приступим к делу?

Стараясь сгладить дикую по восточным понятиям невежливость гостей, Аманулла поспешил извиниться перед Шахом.

— Грубость чужеземцев, — сказал он вкрадчиво, — в мире общеизвестна, мой генерал. Но это их грех, за который им же и уготована кара. Законы гостеприимства неведомы кафирам. И потом, та высшая сила, которой аллах непосредственно внушает свои повеления, поставила их в жесткие рамки времени. И если нам, правоверным, аллах даровал вечность для размышлений и счастья, то прибывшим сюда амрикайи этого бесценного дара не дано. Они живут в нехватке времени.

Степенный порядок мехманнавази — гостеприимства — ломался в угоду прибывшим в Лашкарикалай иностранцам — хареджи амрикайи, как считал Шах — американцам.

— С неверными спорить — хлебать навоз, — сказал Шах, вежливо улыбаясь. — Проще бывает их всех поубивать! И это мы сделаем. Сперва разберемся с русскими, потом займемся американцами…

Аманулла смотрел на Шаха с удивлением. Тот, насладившись растерянностью переводчика, предложил:

— Этого кафирам можно не объяснять.

— Начнем? — спросил Роджерс.

— Начинайте, — сказал Аманулла. — Господин амер Шах готов.

— Вы считаете, — спросил Леблан язвительно, — что здесь все готово? Жрать на полу я еще умею, но работать с картами, ползая в доме на брюхе, не хочу!

— Слушайте, — сказал Роджерс, — надеюсь, здесь стол найдется?

Шах, скрывая язвительную усмешку, вышел и отдал распоряжения. Минут через десять два моджахеда внесли в комнату и поставили посередине железную бочку. На нее положили широкий щит, сколоченный из досок. Получилось нечто, напоминающее стол. Роджерс подошел, потрогал щит, проверил его на прочность и лишь потом выложил свои карты, схемы, фотографии.

Шах с интересом и вместе с тем с изрядной долей презрения разглядывал бумажные запасы наемников. Эти переплетения линий и знаков, нанесенные старательными людьми на бумагу, ни о чем ему не говорили, ничего не напоминали. Аллах создал землю, с ее богатством и разнообразием, живой и запоминающейся. Горы Хазараджата, ущелье Гилменда, пересыхающее русло Гардеза, горная чаша озера Навур, проход Хайбера, крутой горб Мамана, подземные галереи кяризов — все это Шах видел, знал, и ему казалось смешной потуга тех, кто делал вид, будто способен на плоском листе отобразить, а потом узреть величие вселенной — джаханы.

Роджерс по мутному взгляду, которым Шах обозревал топографические карты, понял, кто перед ним стоит и как с ним нужно вести разговор.

— Попрошу вас, господин Шах, — сказал Роджерс, — доложите нам обстановку на участке бригады. Подробно и последовательно. Шаг за шагом, которые мы должны будем сделать от Лашкарикалая до горы Маман.

Аманулла старательно перевел слова Роджерса, несколько смягчая их волевое звучание принятыми на Востоке вежливостями. Однако Шах уловил главное — ему приказывали.

Презрительно скривив губы, он ответил:

— У вас, фаренги, дьявольский аппетит. Но вместо того, чтобы жевать самим, вы рассчитываете на чужие зубы. Только так не бывает, господа, чтобы одни жевали, а проглатывали другие. Я думаю, мы сами сумеем разобраться с горой Маман. А вы посмотрите, как мы это сделаем.

Аманулле незачем было выковыривать перец из лепешки, предназначенной англичанину. И он перевел ответ слово в слово: пусть проглотит.

Роджерс на своем веку повидал немало строптивцев и наглецов. Больше того, он был убежден, что все эти азиаты и черные, с которыми ему постоянно приходилось иметь дело, другими и не бывают. Такие понимают только силу и подчиняются одному кнуту. Лучше, если он пожестче и сделан из кожи носорога.

— Скажите этому генералу, Аманулла, — холодно и жестко потребовал Роджерс, — в этой стране я ничего проглатывать не собираюсь. Нам самим предстоит печь хлеб, который предназначен другим. И потому мне наплевать — так и переведите, — наплевать, что думает генерал о тех, кто стоит над ним и над нами в данном случае.

Роджерс полез в карман и вытащил оттуда крупную серебряную монету. На ладони протянул ее Шаху. Тот осторожно, будто нечто горячее, взял ее пальцами за ребро и внимательно вгляделся в арабские письмена, густо покрывавшие обе стороны кружка. Монета, судя по всему, родилась давно и повидала немало, переходя из рук в руки, из кошелька в кошелек. Рассмотрев монету, столь же осторожным движением Шах протянул ее Роджерсу.

— Мне знаком этот знак, уважаемый, — сказал он сдержанно, и было заметно — наглость амера поблекла, слиняла.

— Тогда вам известно, кто попросил меня залезть в ваши горы.

— Да, я понимаю.

— Так вот, — обратился Роджерс к Аманулле, — скажите этому генералу, что мне наплевать, нравится ему наше присутствие здесь или не нравится. Пусть он запомнит на все время, пока мы тут: приз в этой скачке принадлежит не нам, а тем, кто дал мне известный ему знак. Я лишь исполнитель. Поэтому, если здесь будут артачиться, я просто соберусь и уйду отсюда. Мне лишние заботы не нужны. Сменить коня в этом забеге разрешено и доверено. Мы найдем другую бригаду. Так он называет свое воинство? А что будет дальше — пусть сам раскинет мозгами.

Роджерс блефовал: времени на подготовку операции с новыми силами не оставалось. Шах тоже понимал это, но знак, предъявленный этим ангризи, обязывал его к повиновению. Он проглотил слюну, ощутив во рту неприятную соленость.

— Все будет сделано как надо, — сказал Шах, смиряясь, хотя внутри все кипело в бессильной злобе. Откровенное превосходство над ним, которое кафиры высказывали без стеснения каждым жестом и каждым словом, больно било по самолюбию. Сколько он сделал для того, чтобы ощущать себя вольным и независимым. Сколько препятствий убрал с пути, сколько людей смел с земли, когда видел в них угрозу собственной власти, своему растущему величию. И вот выясняется, что все его достижения зыбки и призрачны. Он, амер э лева — командир бригады, который держит в кулаке всю округу, оказывается, обязан подчиняться не только тем, кто его поддерживает оружием и деньгами, но и тем, кто всякий раз приходит сюда к нему с чужой стороны. Значит, это правда, что собака раба должна смирять нрав не только перед своим хозяином, но и перед господами его. Сейчас бы взять и порубить всех этих фаренги, как мастера плова рубят морковку — зардак, прежде чем бросить ее в котел. Порубить бы, да нельзя!

Шах ясно понимал свое бессилие. Понимал, свирепел, но знал — ничего не поделаешь. Те, кто послал сюда этих проклятых ангризи, слишком сильны и влиятельны. Попробуй он воспротивься им, и его раздавят в одночасье, а прах развеют по ветру. Жар безысходной злобы плеснул в лицо, когда он вспомнил, как туран Сулейман напомнил ему слова Гилани: «Осел, сын осла». О аллах! Осел, сын осла! Будь проклят этот Гилани, пожиратель трупов! Будь проклят! И тем не менее не подчиниться ему нельзя.

— Что интересует гостей? — усилием воли подавив злые мысли, спросил Шах Амануллу.

— В первую очередь путь, по которому отсюда надо идти к Маману.

Шах обстоятельно — ему вдруг и самому стало доставлять удовольствие то, как хорошо он знает дорогу, как помнит самые сложные места на маршруте, — описывал все, что группа могла встретить в пути.

— Как мы пересечем долину? — поинтересовался Роджерс, обеспокоенный тем, не обнаружат ли их красные на ровной поверхности.

— Мы минуем открытые места по кяризам, — пояснил Шах.

— Что это?

— Кяризы, — ответил Аманулла, — это подземные каналы. Великое чудо Азии. Люди обычно удивляются тому, что над землей. Их восхищают минареты и купола мечетей, орнамент дворцовых росписей. И очень редко кто может оценить гениальность простого, но малозаметного сооружения.

Роджерс с нетерпением ждал, когда иссякнут восторги и последует нужная для дела информация. Однако все свидетельствовало, что кладезь эмоций Амануллы сам по себе не оскудеет. И тогда Роджерс прервал переводчика.

— Господин Аманулла, — сказал он сухо, — я оценю простоту гениального, но мне нужны точные данные. Назовите их.

Аманулла, прерванный на полуслове, на какое-то мгновение утратил дар речи и замер с открытым ртом. Потом растерянно заморгал, не зная, что ответить. Инженерные особенности местных кяризов ему не были известны.

— Спросите амера Шаха, — сдерживая злость, сказал Роджерс. Ему уже порядком надоела эта азиатская бестолковщина, когда дело, на решение которого требовалась одна минута, растягивалось на часы болтовни вокруг него. — Спросите амера, насколько безопасна система кяризов для движения. Какова глубина залегания туннелей, их высота. Какие выходы есть наружу и как часто они встречаются. Только потом я смогу оценить их качество.

Шах подробно, со знанием дела рассказал специалистам о системе кяризов. Оказалось, что подземные туннели, вырытые в глинистом грунте долины, буквально пересекали ее сложной кровеносной сетью во всех направлениях. Безвестные мастера — остады — довольно примитивными инструментами вгрызались в пласты грунта, по которым затем, журча и не испаряясь, вода несла жизнь выжженным солнцем полям.

Леблан, внимательно слушавший объяснения амера, вдруг поймал себя на том, что отвлекся.

Роджерс тем временем с дотошностью инженера-гидростроителя выспрашивал об особенностях водоносной системы «зеленки». И никто из присутствовавших даже не удивился, что мирное творение удивительно талантливых, трудолюбивых рук другие люди рассматривали только как средство, дающее возможность незаметно напасть на третьих.

Война извращает восприятие человеком мира, меняет и его отношение ко всему, что существует вокруг. Канал, несущий воду полям, становится для солдата укрытием и препятствием одновременно. Ночь, дающая право на отдых от трудов праведных, делается временем, удобным для тайных вылазок и нападений.

Леблан неожиданно для себя вдруг осознал, что все его прошлое находится в непримиримом противоречии с созиданием, со всем, что благоустраивает, украшает и делает мир более удобным. Мост над рекой Уанги висел узорами стального кружева, соединяя два берега разорванной глубоким каньоном земли. Вместе с Мертвоголовым Леблан подрядился подорвать сооружение по найму для горнорудной компаний «Дип майнинг корпорейшн». Подряжаясь на диверсию, оба наемника нисколько не интересовались ни тем, для чего потребовалась такая акция, ни тем, что стояло за словом «мост», кроме его роли соединять берега.

Два «специалиста» от побережья океана продрались сквозь джунгли и вышли к мосту со стороны, с какой их меньше всего могли ожидать. Оба несли в вещевых мешках заряды взрывчатки, завернутые в пропитанную парафином бумагу. Трое суток, сидя в зарослях, они терпеливо наблюдали за охраной которая к своим обязанностям относилась довольно небрежно На четвертые сутки, посреди белого дня, когда черный губастый капрал ушел с поста и забрался в хижину из пальмовых листьев подремать, они спокойно заложили заряды под| фермы и, посыпав следы ядовитым порошком, ушли в джунгли. Через полчаса тяжелый взрыв прокатился по каньону. Узорчатые фермы дрогнули, надломились и рухнули с огромной высоты в ущелье.

Дело своих рук Леблан увидел лишь месяц спустя в журнале «Пари-матч». Заголовок, набранный крупными черными буквами, вещал: «Новый акт вандализма».

Из репортажа, прочитанного с интересом, Леблан узнал, что его руками уничтожено удивительное творение инженерного искусства — мост, созданный замечательным архитектором прошлого Алехандро Кастильосом. Тогда это не произвело особого впечатления на Француза. Он считал, что журналисты ради сенсации из любого пустяка могут раздуть мировой пожар. И все же Леблан никогда никому не признался бы в том, что причастен к уничтожению знаменитого виадука. Тайны наемников — под стать тайнам преступного мира мафии.

— Теперь подробнее о подземном ходе на гору, — предложил Роджерс и подал Шаху крупный снимок горы — вид с востока. — Где он здесь?

Шах принял снимок, взял зеленый фломастер, лежавший на бочке, и неумело провел на бумаге вертикальную черту.

— Вот так, — сказал он, довольный своим рисунком. Роджерс усмехнулся, подумав, что амер не часто берет письменные принадлежности в свои руки. Он прекрасно представлял по схемам, которые показывал Сингх, и место входа в туннель, и расположение вертикальной шахты в пространстве горы. Но ему все же хотелось проверить, насколько верны и точны его сведения.

— Попрошу, уважаемый генерал, поточнее. Взяв в руки лист бумаги, Роджерс одним движением нарисовал контур горы.

— В каком месте колодец?

Шах, не задумываясь, чиркнул пальцем по рисунку у самой высокой части Мамана. Роджерс нарисовал в указанном месте две параллельные линии.

— Так?

Шах отрицательно мотнул головой и что-то сказал.

— Он говорит, — перевел Аманулла, — ход кривой, коленчатый, идет вверх по ступеням.

— Сколько человек одновременно могут по нему пройти?

— Один человек с грузом, — ответил Шах. — Дыра довольно узкая. Но если лезть по одному, можно пропустить десять, сто человек. Сколько угодно.

Задав еще несколько вопросов, Роджерс убедился, что его представления о потайном ходе достаточно полны для того, чтобы принимать решение.

— Теперь, господа, слушайте, — сказал он. Все придвинулись к карте. — Начнем одновременно с двух сторон. С одной — шумно, с другой — в полной тишине. Важно взять гарнизон в треугольник. Ваша бригада, генерал, будет атаковать с подъема. Нужно побольше огня и шума на этом участке. Пусть Советы подтянут сюда все свои силы. А здесь, на юге, — Роджерс указал пальцем на место, где линии обозначали колодец, — мы будем сохранять молчание. До решающей минуты.

Аманулла добросовестно перевел. Шах, соглашаясь с планом, кивнул.

— Для основной работы, — продолжал Роджерс, — подтянем сорок человек. По пропускной способности прохода это возможно сделать быстро и тихо. Действовать будем в восемь пятерок. Вить будем с левой руки. Здесь…

Наемники склонились над планом района, вычерченном в крупном масштабе. Шах не соизволил даже пошевелиться. Он стоял чуть поодаль от стратегической бочки Роджерса и с интересом разглядывал ногти на левой руке. Роджерс поморщился, но ничего не сказал.

Твердо нажимая пальцем на бумагу, словно хотел стереть с нее что-то, он провел скругленную линию, показывая направление усилий.

— Здесь потребуется побольше пулеметов и гранатометов. Нужен шквал огня и четыре пятерки. Они вскроют Маман как консервную банку и отогнут крышку в сторону.

— Цифры о силах красных точны? — спросил Леблан. — Я не очень верю местным оценкам.

— Я тоже, мон шер, — ответил Роджерс. — Однако на этот раз все точно. На Мамане сидит обычная рота. Не из лучших. Полного состава по русскому штату. Плюс небольшой радиоцентр. На нем только команда обслуживания. Плюс команда по обслуживанию складов. Особой охраны сверх сил роты на горе нет.

— Месье, — сказал Курт насмешливо, — не будем пугаться. Договорились? Гориллы президента Нунури впечатляли больше. И ко всему, их была целая бригада. Но мы их уделали. Помнишь? Всех!

— Подожди, Курт, — остановил его Леблан. — Пусть все скажет Маэстро.

— Продолжаю. — Роджерс произнес это без повышения голоса. — Есть сведения, что рота на Мамане ослаблена. Две недели назад здесь сменили треть солдат на новых. Шах сам видел тех, что прибыли на пополнение. Юнцы. К тому же рота получила нового командира. Капитан. Скорее всего, зеленый. Выглядит молодо. Видимо, боевого опыта не имеет.

— Насчет боевого опыта, — сказал Леблан. — Кто-нибудь видел досье капитана?

— Видевшие этого офицера говорят, что на его униформе нет наград. Это кое о чем свидетельствует.

— Может быть, он. просто не носит их?

— Не смеши меня, Анри. Русские носят все, что можно навесить на свое обмундирование. Их генералы обшиты цветными ленточками, как куклы на ярмарке. Они это очень любят.

— Капитана можно не принимать во внимание, — подвел итог Курт. — Как говорят, если бог даст барана, то дьявол обязательно подарит нож, чтобы его прирезать.

— Оставь, Курт, — предупредил Леблан. — Учитывать надо все.

Шах что-то сказал Аманулле и тот перевел:

— Амер считает, что нового командира надо иметь в виду особо.

— Почему? — спросил Роджерс. — Есть причины?

— Старый, — заметил Шах многозначительно, — был просто солдат. Большое ружье. Он никогда не задавал людям вопросов и ничего не менял. Он стрелял, когда видел цель. Хорошо стрелял. Правда, поначалу стрелял, думал потом. Новый совсем другой. Он думает все время. И задает вопросы. Такой не очень хорош. Совсем не хорош. Ко всему, много видит.

— Что, — спросил Мертвоголовый с усмешкой, — старый был слеп?

Его раздражал этот азиат, о котором говорили столько лестного, но который казался ему теперь нерешительным и колеблющимся.

— Не каждый, кто имеет глаза, видит ими. — Шах отвечал спокойно, невозмутимо. — Истину познают умом, а не глазами.

— Вы мудрец, амер Шах, — сказал Роджерс язвительно. — Вам бы писать философские книги, а не командовать моджахедами.

— В битве глупость наказывается смертью, — ответил Шах свирепо. — Командир должен быть мудрецом. Иначе дня не проживешь.

Глаза его сверкнули.

— Я вас понял, амер, — сказал Роджерс и выждал, когда Аманулла переведет его слова Шаху. — Мы учтем, что у красных новый начальник.

— Видите, вы тоже становитесь мудрецом, — с той же долей язвительности ответил Шах, и Роджерс с раздражением подумал, что строптивость главаря, которого ему рекомендовали как человека надежного, ничего хорошего в действительности не сулила. Для подобных деликатных дел, которые в исполнении требуют компьютерной точности, выбираются люди послушные, готовые точно выполнять все, что им приказано, а не такие, что из-за амбиций или врожденной строптивости делают все наперекосяк: лишь бы утвердить свое право на самостоятельность. Но обострять отношения с главарем отряда сейчас, когда дело только начиналось, Роджерс не собирался. Он был тактик и стратег. Как бы ни вел себя Шах, главным было не показать ему, что тебя злят и раздражают его выходки. Зато потом, когда все будет сделано, найдется немало способов уплатить сполна сразу за все. Сам того не замечая, Роджерс про себя назвал Шаха словом «душман», прибавив к нему эпитет «вонючий».

Тем не менее он ничем своих чувств не выдал и голос его звучал спокойно, доверительно:

— Вот и хорошо. Я знал, что мы поймем друг друга. — Помолчал и добавил: — Джанрал.

Шах улыбнулся, открыв ровные белые зубы, но глаза его оставались холодными, настороженными. Медленно, певуче он произнес:

— Если бы люди знали, какое удовольствие ощущает горло нашей души, вкушая лакомство похвал, они бы всегда говорили только слова одобрения. Надеюсь, мы кончили разговоры, уважаемые?

— Нет, — ответил Роджерс. — Мы не кончили. В том, что генерал поведет войско на победу, у нас нет сомнения. Осталось посмотреть на само войско. Готово ли оно идти за генералом?

— Не беспокойтесь! — отрезал Шах. — Мои воины готовы. Они утолят жажду мечей кровью врагов аллаха, да будет имя его свято!

— Пусть ваши слова подтвердит учение.

Шах, уже покорившийся воле неверного, с безразличием махнул рукой.

— Делайте, что хотите! Я прикажу. Когда начнете? Роджерс взглянул на часы и ответил:

— Сейчас.

— Не уверен, насколько это нужно…

Спустя час сорок моджахедов — каждый был отобран самим Шахом — двинулись в горы. На каменистом плато, которое возвышалось над кишлаком, Мертвоголовый по указаниям Роджерса разметил камнями контуры сооружений, имевшихся на Мамане, — обрез яра, линии колючей проволоки, ограждавшей склады, квадрат радиолокационной станции, места расположения постов.

Отряд Шаха тянулся в гору в колонне по одному. Выбираясь на плато, моджахеды останавливались, сбивались в беспорядочную толпу.

— Вы видите, амер, — брезгливо спросил Роджерс. — Можно будет разместить на карнизе это стадо? — Он чуть было не добавил по привычке «стадо свиней», но осекся и произнес: — Стадо баранов? Или вы хотите подарить свое войско красным?

Шах сверкнул глазами, однако склонил голову. Он понимал, что этот наглый ангризи прав, предлагая отрепетировать операцию. Именно так и его в свое время учили на пакистанской стороне специалисты военного дела. В последующем сам старался заранее подготовить людей к предстоящему делу, но в этот раз внутреннее сопротивление воле фаренги возникло из-за упрямства. Тем не менее на своей ошибке настаивать не стоило: его сила — его аскары, и терять их по пустякам не стоило. Однако и взять на себя обязанность командовать воинством в игре Шах не пожелал.

— Что же, — сказал он и приложил руку к груди, — надеюсь, уважаемый, вы поможете стать баранам львами? Сказал, отошел в сторону и присел на камень.

— Дюпре, — сказал Роджерс по-французски, — приглядите одним глазом за главой туземцев.

Леблан понимающе кивнул. Наемники не доверяли Шаху и принимали меры безопасности.

Никто, кроме Амануллы, не заметил маневра, который предпринял Леблан, заняв удобную позицию против Шаха. Это произвело хорошее впечатление. Аманулла достаточно хорошо знал натуру Шаха и радовался, что с ним работают специалисты, достойные самого амера. Во всяком случае, имелись гарантии, что операция будет проведена четко.

Пользуясь услугами Амануллы, Роджерс разбил отряд на пятерки и долго рассказывал моджахедам, что и как делать, когда они окажутся на плато горы Маман. Затем десять раз подряд пятерки выходили в атаку на объекты. И с каждым разом их действия становились все более слаженными, быстрыми, осмысленными.

Шах, спокойно наблюдавший за учениями, по достоинству оценил квалификацию хареджи — иностранца. «Воистину говорят, — думал Шах, — курицу оценишь только на блюде. Наверное, потому и я не сразу понял силу этого кафира. Он на самом деле стоит денег. Будь такой мусульманином, как бы он пригодился для веры!»

8

Два дня Курков отсутствовал в роте. Его вызывал в штаб генерал Буслаев. Вместо себя капитан оставлял «на хозяйстве» командира взвода лейтенанта Лозу, энергичного, но увлекающегося офицера, уверенного в себе и не умевшего критически оценивать свои действия и решения.

Вертолет, разгоняя лопастями винта обрывки сухой полыни и мелкий песок, приземлился неподалеку от казармы, собранной из легких разборных модулей. Пригибая голову, Курков спустился на землю. Навстречу ему, придерживая рукой панаму, бежал Лоза.

Вертолетчики тут же убрали трап. Дверца в фюзеляже закрылась, и винтокрыл ушел в воздух.

— Товарищ капитан! — Глаза Лозы сияли радостью, и сам он с трудом скрывал улыбку. — За время вашего отсутствия рота отбила налет бандгруппы. Потерь нет. Личныйсостав действовал четко.

— Какой налет?! Откуда?

Курков не мог и даже не пытался скрывать раздражение. «Как малых детей, — думал он, — нельзя оставлять дома одних, чтобы они не нашкодничали, так и роту опасно оставлять на лейтенанта, если не хочешь по возвращении услыхать доклад с ЧП».

Он прекрасно понимал свою неправоту, но сознание того, что происшествие случилось именно в тот момент, когда он отсутствовал, раздражало и злило.

«Что это — случайность или намеренность? — мучительно гадал он. — Если сделано с умыслом, то кто вне гарнизона мог знать, что он оставил роту? Его отъезд был случайностью и даже для самого оказался внезапным».

А произошло в гарнизоне в отсутствие капитана вот что.

После полуночи один из часовых, занимавший позицию у кладбища на склоне Мамана, заметил подозрительное движение внизу за мостом. Он подал условный сигнал тревоги. Не производя шума, лейтенант Лоза поднял в ружье два взвода, и они скрытно заняли оборону. В приборы ночного видения был обнаружен отряд моджахедов в составе двадцати — двадцати пяти человек.

В час ночи моджахеды начали огневой налет: открыли стрельбу из автоматов и миномета. Стрельба велась беспорядочно. Шуму образовалось много, но решительных действий нападающие не предприняли.

Обозначив свое появление, вволю постреляв, моджахеды вдруг скрытно отошли и растаяли во тьме.

По команде Лозы, который не разрешил солдатам открывать огня до броска, оборона все время молчала. Лишь когда моджахеды стали отходить, им вслед кинули два мощных залпа. Утром у места, где располагались нападавшие, обнаружили массу стреляных гильз. Больше нападавшие ничего не оставили — ни следов людей, ни крови. Они отошли без всяких потерь. Не было потерь и у роты.

Тем не менее Курков нервничал и злился. Собрав офицеров, он пытался как можно точнее разобраться в случившемся, понять, что же произошло в его отсутствие на самом деле. Примитивное объяснение: налетели, создали много шума и отошли — его не устраивало. Лет пять или шесть назад он еще мог поверить в то, что кто-то поддался первому чувству и излил его в беспорядочном огневом налете на хорошо укрепленную, подготовленную к обороне позицию. Но сейчас, когда за спиной формирований моджахедов незримо, но твердо встали кадровые военные советники стран, поддерживавших афганскую оппозицию, такая самодеятельность стала невозможной. Здесь маячило что-то другое. А что именно? В этом и хотел разобраться Курков.

Раздражало капитана спокойствие и даже безразличие лейтенантов, которым не передавалось его чувство тревоги. Они вышли из перестрелки без потерь, и это вселяло в них чрезмерную уверенность.

— Как считаешь. Лоза, — спрашивал Курков, — что это было?

— На мой взгляд, — следовал спокойный и твердый ответ, — все однозначно. Обычный налет. Пустое дело.

— Вы уже здесь сколько?

— Год с небольшим, товарищ капитан.

— До этого такие налеты случались?

— Нет, ни разу не наносило.

— Почему?

— На наш пуп лезть — это авантюра.

— Верно мыслите. Почему же тогда ни с того ни с сего вдруг полезли?

— Дикая банда набежала. Решили пощупать.

— Дикая, говоришь? Не убеждает.

— Почему?

— Здесь район действий Шаха. Он свои удары строго координирует с загранцентром.

— Так я и сказал — банда была дикая. Где-то ее разбили, они и шли тут по случаю…

— Такие бы постарались пробежать мимо тише мыши. А эти налет начали. Почему? Что-то не вяжется с дикостью.

— Какая нам разница, в конце концов? — вступил в разговор лейтенант Краснов до того молчавший. — Они начали. Мы им вкололи. Они откатились.

— Какая разница, говоришь? А ты подумай.

— Думай не думай, — поддержал товарища Лоза, — мы им врезали. Это главный факт.

— Нет, Лоза. Главный факт не в этом. Нам сейчас куда важнее понять, почему был налет. Для чего? Вот и ответь мне убедительно.

— Ну, товарищ капитан, — засмеявшись, сказал Лоза, — нас в училище таким материям не обучали. Это уже политика. А для уважающего себя мотострельца главное в обороне устоять, в наступлении — пробиться. Над остальным пусть в штабе думают. Там полковники сидят… Почему, зачем — это их епархия. А нам какая разница? «Духи» шли, мы им поддали… Богу, как говорят, богово, а солдату — солдатское.

Курков с первого дня приглядывался к Лозе, ощущая одновременно легкую симпатию к нему и беспокойное чувство неудовольствия. Невысокий — всего метр семьдесят, с лицом, которое еще не потеряло приятной юношеской округлости, лейтенант Лоза любил стихи, хорошо знал специальность: метко стрелял, быстро соображал, умел работать с людьми. Тем не менее Куркова беспокоило отсутствие у Лозы здоровых сомнений, которые он сам постоянно испытывал и которые не давали ему спокойно спать.

Лоза, как казалось капитану, воспринимал действительность плоско, односторонне, не пытаясь взглянуть на события с той стороны, на которой находился противник.

— Лоза, — спрашивал капитан, — тебя устраивает эта позиция?

Он подводил лейтенанта к окопчику стационарного пункта стрельбы, выбитому с большими усилиями в каменной тверди, и ждал ответа.

— Отличный эспээс, — отвечал лейтенант без тени сомнения и колебаний. — Я сам выбирал это место.

— Лоза, — спрашивал капитан, — а вы хоть раз спускались туда, откуда возможно движение противника? Хотя бы метров на сто вниз,

— Нет, — отвечал лейтенант спокойно. — А зачем? Оттуда «духам» идти. Вот они и пусть примериваются. Нам отсюда все прекрасно видно. Удобная позиция.

— Лоза, — говорил капитан, — откуда в вас столько самодовольства?

— Почему самодовольства? — обижался лейтенант. — Есть же объективные вещи…

Такой же объективной вещью ему казался и вчерашний налет.

— Ладно, — сказал капитан, — в лоб вы не понимаете. Зайдем с фланга. Как вы действовали? Разобраться в этом вам хватит образования? Давайте посмотрим на себя со стороны.

— Давайте посмотрим со стороны, — согласился Лоза и улыбнулся скептически: вот, мол, неймется командиру.

— Вот и расскажите.

— Я уже рассказывал.

— А вы еще раз. Будто со стороны. Итак, на что бы вы обратили внимание?

— На что ни обращай, — сказал Краснов, — все в нашу пользу.

Капитан словно не обратил внимания на эти слова.

— Прежде всего, — начал Лоза, — у «духов» внезапности не получилось. Третий пост — рядовой Карыпкулов — усек их приближение задолго до подхода к зоне огня.

— Вот-вот, — заметил капитан. — Тут что-то есть. А что? Преднамеренность или ошибка? Ведь по условиям местности «духи» могли незамеченными подойти к зоне огня поближе. Они этим не воспользовались. Шли слишком демонстративно. Небрежно. Если это тактика, то к чему она? Зачем привлекать внимание, если готовишь налет серьезно?

— Скорее всего, небрежность, — Краснов уверенно поддерживал товарища. — Ведь уже решили: банда дикая. Местности не знают. Днем рекогносцировки не сделали…

— Слушайте, Краснов, — сказал капитан и иронически улыбнулся, — вы в торговле не работали? Там все нарушения стараются объяснить небрежностью. Уворуют товаров на сто тысяч, а объясняют небрежностью.

— Виноват, товарищ капитан, — столь же иронично согласился Краснов. — Будем считать, что выдали они себя намеренно. Но для чего? Чтобы их положили? Хорош расчет!

— А вы их положили? — спросил капитан. — Хоть одного? Огня было много. Это верно. Шумели. Стреляли. А потерь у «духов» нет. Это что? Случайность или результат их тактики?

Офицеры молчали.

— Лоза, как действовали вы?

— Получил оповещение с поста. По тревоге поднял два взвода. Они скрытно заняли позицию. Дали огонька по моей команде. Врезали…

— Допустим, врезали. Что из этого можно извлечь?

— Нам?

— Нет, «духам». Если предположить, что они за всем внимательно наблюдали.

— Просто поймут, что мы сработали оперативно, — Краснов упорно оборонял занятую лейтенантами позицию. — Не чикались ни минуты. И так будет всегда.

— Это верно, — согласился капитан. — Но, с другой стороны, им могло стать ясно, что по тревоге при нападении с фронта мы других участков не усиливаем. Пребываем, так сказать, в полном спокойствии за свой тыл.

— Ну, — возразил Лоза, — такой вывод делай не делай — он ничего не даст… Другие участки нам прикрыл аллах своим старанием.

— Тем более странно. Если деяния аллаха дошли до нас с вами, то о них знают «духи». Так почему же они полезли открыто? Это ведь заведомо дохлое дело. Идти в лоб с успехом — задача тугая. И все же они полезли. Почему? На кой ляд им это понадобилось?

Беспокойная мысль так крепко зацепила капитана, что, не находя ответа, который бы его удовлетворил, он не хотел оставлять дело недодуманным до конца.

— Товарищ капитан, — стоял на своем Лоза, — разве важна посылка? Важен результат.

— Одна удача вам уже и мир заслонила, — сказал Курков. — И думать ни над чем не хочется. Между прочим, как мне сказали соседи в кишлаке, одна палка дураков охаживает дважды. Мне бы на себе эту мудрость проверять не хотелось. Потому давайте думать.

— Что вас смущает? — стал сдавать позицию Краснов, в конце концов проникаясь заботами ротного. — Лично я ничего тревожного не заметил. Обычный налет.

— Обычный, говоришь? А в какой мере обычный? Такие здесь случаются раз в месяц или чаще? Видишь, уже одно то, что налет первый за долгое время, не позволяет считать его обычным.

— Я служил на Саланге, — сказал прапорщик Зозуля, плотный, краснолицый — ущипни за щеку, кровь брызнет, — там такой налет — семечки. Его бы даже в донесение не включили. Ну, подбежали, постреляли и смылись. Ни потерь, ни убытка. Так себе…

— А я бы, — сказал капитан, выслушав всех, — знаете для чего такой налет мог сделать? Если нас и «духов» поменять местами?

— Ну? — сказал Краснов.

— Баранки гну, лейтенант. Удивительно, как это училище не выбило из вас школярских привычек?

— Виноват, — извинился лейтенант угрюмо. — Только, если честно, не понимаю, что вас в этом случае беспокоит? Поделитесь, если что-то знаете.

— Я ничего не знаю. Ничего. Но размышляю. Если дело в случайности — наше счастье. А если оно не в случае? Тогда в чем? Допустим, что действия банды строго координированы. Что есть голова, которая замыслила нечто сложное. Можно понять, что именно?

— Разве поймешь? — спросил прапорщик Зозуля сочувственно. Рассуждения ротного казались ему чем-то вроде мудрствования лейтенантов, которые расставляли шахматы и, не трогая фигур, философствовали: «А если коня с с4 на е5? Нет, лучше на а2». И это в то время, когда без очков было видно, что конем пора рубить пешку, стоявшую на черном поле первой вертикали. Раз! — и срезал. Нечего чикаться!

— Понять можно, Сергей Сергеевич. К примеру, я бы такой налет запланировал, если бы желал успокоить гарнизон охраны. Видите, мол, как вы надежно сидите на пупке. Какие волки на вас бросились, а даже на дистанцию атаки не смогли выйти. Если так, то зачем им нас успокаивать? Не собираются ли пощупать всерьез? И не в лоб, а с других направлений? С тех, на которые мы ноль внимания.

— Почему ноль? — спросил Лоза обиженно. — Мы на все стороны поглядываем. Даже со стороны обрыва пост имеем. Вроде оттуда можно что-то сделать.

— А по-моему, — высказал мнение прапорщик, — очень уж сложный ход вы предположили, товарищ капитан. «Духи» проще работают. Без фокусов.

— Знаете, Зозуля, в чем наша беда? Ваша, моя, короче, наша общая?

— В чем?

— Грамотные мы очень. Так уж воспитаны, что ответ имеем еще до того, как нам вопрос задан. Судья начинает процесс, а сам порой уже знает, каким будет приговор. Ему сверху на ушко шепнули. Вызывали товарища на партийное бюро, а командир уже подсказал — надо наказать построже. И мы были убеждены, что именно так должно быть.

— Почему же так вышло? — спросил Лоза, хотя всем тоном показывал: уж он-то об этом знает.

— А очень просто. Мы отвыкли… Точнее, нас мытьем и катаньем отучили видеть факт, судить по факту. И самое главное, честно высказывать свое мнение. Не то, которое угодно начальству, а свое, собственное. Знаем правду, а долдоним вымысел.

— Например?

— Сколько раз ты слыхал, как наши политики в Москве с гордостью говорят, что мы уже сорок с лишком лет живем без войны?

— Много.

— А сам сколько воюешь? Два года? Так?

— Меньше.

— Все равно срок достаточный, чтобы отрешиться от политических формул. Они не для того, чтобы объяснять действительность, а рисовать ее такой, какой угодно начальству.

— В чем же моя формула? — спросил Лоза.

— Ты твердишь: с фронта мы неприступны. А с тыла? Лично меня этот вопрос всегда беспокоит. Без надежно прикрытого тыла — словно без штанов с голой задницей на людях.

— Образно, — согласился Лоза. — Очень впечатляет.

Зозуля одобрительно хмыкнул. Краснов улыбнулся, но ничего не сказал.

— Если ты заговорил об образности, то я представляю наше положение так будто мы лежим дыре под забором. Голова с одной стороны, ноги — с другой. Сам весь целый, сила есть, голова соображает, но если собака сзади насядет — пиши пропало.

— Мне не приходилось такого испытывать, — заметил Лоза. — Не могу судить.

— А мне приходилось, — сказал Курков. — В Ширгарме колонна втянулась в ущелье, а «духи» сзади ударили. Дорога узкая, развернуться возможности нет. Сам пробраться к хвосту не могу…

Лоза смотрел на капитана с изумлением. О том, что тот был на Ширгарме, он ничего не знал. Как же так? Обычно подчиненным положено знать о своих командирах даже больше, чем те знают сами о себе. А тут такой прокол! Плохо.

— Так вы уже на Афгане были раньше? — спросил с таким же изумлением Краснов.

— Два года, — ответил капитан, глядя на удивленное лицо лейтенанта. — Потом год в Союзе. И вот опять. Говорят — зов Афгана… Только не я сам его услышал, а кадровики в штабе округа. Приказ в зубы и вот…

Неожиданное признание капитана меняло дело решительно и бесповоротно. Как если бы в компании спорящих о шахматных тонкостях вдруг обнаружилось, что один из беседующих — гроссмейстер. Тут было бы не до выяснения, кто кого переспорит. Туз, как говорится, и в Африке — туз!

— Приказывайте, — сказал Лоза, прекращая сопротивление. — Что нам делать?

Курков с интересом взглянул на лейтенанта. Он сразу понял, что именно повлияло на изменение его поведения, и улыбнулся.

— Прежде всего давайте еще разок осмотримся. Нами, — он сказал не «вами», а «нами», и это офицеры сразу заметили, — нами движет самодовольство. Чтобы от него отрешиться, погуляем по своей горке. И оглядимся. На предмет уязвимых мест…

— Откуда начнем? — спросил прапорщик. Был он человеком действия и предпочитал движение глубокомудрым рассуждениям. Можно и проиграть партию в шахматы, если противник сильнее, но отказать себе в возможности рубануть чужую пешку Зозуля не мог никогда.

Они начали с места, которое у лейтенантов вообще не вызывало сомнений, — с самой крутой точки Мамана, где каменная глыба горы стеной вздымалась над «зеленкой».

Заглянув вниз с высоты, Курков, к удивлению обнаружил, что стена далеко не отвесна. Над головокружительной пропастью нависал узкий карниз, по которому шла тропа. Она начиналась метрах в двух ниже плоской вершины Мамана на восточной стороне увала, подковой охватывала гору с южной стороны и обрывалась на западе так же неожиданно, как и начиналась.

— Как этот карниз образовался? — спросил Курков. — Натоптали?

— Такую не натопчешь, — сказал Краснов. — Ноги отпадут.

— Значит, вырубали? Тогда вопрос: зачем? Зря ведь никто силы класть не стал бы. Какую роль в обороне крепости играла эта дорожка?

— Тропа глухая, — сказал Лоза, с опаской заглянув вниз. — Я не знаю, кто и когда по ней ходил. Но сейчас ходить там вряд ли кому светит.

Они вышли к южному откосу увала. Здесь первозданность природы была меньше всего затронута рукой человека. Над дикими, пугающими крутизной стенами нависали огромные каменные глыбы. Отсюда открывался широкий вид на всю «зеленку» и далекие кряжи Гиндукуша. Явственно различались несколько горных планов. Первый — невысокие рыжие предгорные нагромождения — тянулся ровным рядом, будто сложенный по единому замыслу.

Второй ряд уже вздымал темно-бурые вершины значительно выше, словно пытался дотянуться до плеч тех голубовато-белых вершин, которые за его спиной призрачными тенями вписывались в безоблачное небо. Даже с огромного расстояния необузданность и дикость далеких гор вселяла трепет и уважение.

Найдя небольшую, свободную от камней площадку, Курков присел. Рядом на камнях устроились лейтенанты Лоза и Краснов. Прапорщик Зозуля стоял тут же, широко расставив ноги. Он знал — в случае чего ему по делу бежать первому, и не хотел занимать положения, которое мешало бы взять ноги в руки.

Солнце уже свалило и жгло без особой ярости. Горы на востоке, особенно нижние их ряды, начинали теряться в сгущавшихся тенях.

— Так что скажете, други? Вы, Зозуля?

— Мое мнение, товарищ капитан: здесь глухо. Не пройдешь!

— Вы, Краснов?

— Зозуля дело знает. Где он не пройдет, другим делать нечего.

— Лоза?

— Насколько меня учили, такой рубеж непреодолим.

— Полковник Подгорный так учил? — спросил Курков. Они с Лозой, хотя и в разное время, кончали одно училище и знали многих преподавателей.

— Так точно.

— Тогда вы должны помнить и другое. Подгорный говорил:

«Естественный рубеж только способствует обороне, но не создает ее». Так?

— Да, было такое. А еще он любил говорит так. — Подражая известному им обоим голосу, Лоза произнес: — «Голова колхоза — это председатель, а голова колонны — авангард. Никогда не путайте, товарищи курсанты, даже если колхоз именуется „Авангардом“.

— Ты уклоняешься от темы, — заметил Курков. — Это профессиональное? Напоминаю суть разговора: наша горка автоматически не обеспечивает неприступного гарнизона.

— Согласен, — отозвался Лоза. — Вертолетный десант — и наше дело тугое. Только известно, что «духи» пока не летают.

— Кто знает, — загадочно произнес Курков.

— Вы всерьез? Есть какие-то сведения? — встревоженно спросил Краснов.

— А почему бы и не всерьез?

— Но они все сухопутные, — растерянно заметил Лоза.

— Вы слыхали о дельтаоперации палестинцев? Если нет, то зря. Она весьма поучительна. Группа палестинских боевиков напала на охраняемую базу израильтян с воздуха. Полетели на дельтапланах с малыми моторчиками. Набрали высоту, моторчики выключили и в полном безмолвии подошли к лагерю. Приземлились, открыли огонь. Вызвали панику. Нанесли немалый урон.

— Посмотрел бы я на «духа», который летает, — сказал Лоза иронически. — «Дух» Джаман на дельтаплане. Во! — И он показал большой палец.

— Может, и увидишь, если будем ушами хлопать, — сказал Курков довольно жестко. — Чтобы такого не случилось» действуем так. Усилим охрану со стороны лба. Будем ставить второй пост на ночное время. Сузим часовым сектора наблюдения и обстрела. Несколько проэшелонируем оборону. Для этого подготовим эспээсы за хранилищем в сторону обрыва. Хотя бы два.

Краснов слушал ротного серьезно, всем видом демонстрируя готовность выполнить любое дело, которое ему прикажут. Но в то же время в глазах лейтенанта плясали веселые чертики. «Новая метла, — думал лейтенант. — Никуда в таких случаях не попрешь».

И двадцатидвухлетний мудрец, понимая, что все приказанное ему придется осуществлять своими руками, успокаивал себя проверенной опытом истиной: «Поживем, пооботрется командир, успокоится».

В самом деле, природа создала их бугорок совсем не зазря. Только глупец рискнет ползти в гору по отвесу под прицелом автомата, даже если автоматчик один-одинешенек.

Лоза, который был погорячее и поупрямее Краснова, рискнул возразить:

— Не вижу смысла, товарищ капитан. Мы только что убедились, что со стороны отвеса гора неприступна.

— Верно, убедились, — ответил капитан без настойчивости в голосе. — Тем не менее, доведись мне искать выход на атаку, я бы пошел со лба.

— Как? — спросил Лоза с усмешкой.

— Пока не знаю, но искал бы именно с этой стороны. Трех парашютистов на одного часового, который прикрывает двести метров пространства, достаточно за глаза.

— К нашему счастью, еще раз скажу, «духи» не летают.

— Может быть, — согласился капитан. — Вполне может быть. И все же за основу примем мое решение. В порядке укрепления единоначалия. Пусть вас не смущает демократия. Большинством в один голос я решил…

— Есть! — безрадостно откликнулся Краснов. — Наше дело выполнять.

— Правильно понимаете ситуацию, — улыбнулся капитан. — Наконец-то порадовали меня, ребята. Кстати, Зозуля, много у нас на кухне пустых консервных банок?

— Найдем, если надо.

— Все, что соберете, свалите на карниз. Сегодня же. Подойдя к краю. Курков еще раз взглянул на непонятный для него выступ. Для чего все-таки люди тратили силы, вырубая его в скале?

Затем они двинулись дальше. Задержались у артиллерийской позиции. Роту поддерживал огневой взвод, которым командовал лейтенант Королюк, невозмутимый добродушный омич.

— Пристрелянные рубежи у вас есть? — спросил Курков артиллериста.

Тот взглянул на ротного с удивлением:

— Зачем, товарищ капитан? В случае чего, обеспечу поддержку без пристрелки. Прямой наводкой.

— Ожидаешь танки? — спросил капитан насмешливо. — Или по отдельным «духам» будешь целить?

Артиллерист пожал плечами. Ирония капитана задевала, но не убеждала.

— Почему-то раньше такой вопрос не возникал. Я, в конце концов, вам придан. Ставьте задачи, выполню.

— Резонно, — согласился Курков. — Так вот, ставлю задачу. Ориентиры знаете?

— Так точно.

— Ориентир первый, влево двадцать. Что там у нас?

— Лощинка. Точнее, небольшая балка. Или еще точнее, овражек.

— Надо его пристрелять на всякий случай.

— Проще балочку заминировать, — предложил Лоза, стоявший рядом. — Набросать погремушек…

— Отставить! — отрезал капитан. — Вы же знаете, есть запрет на минирование местности. Здесь не наша земля. Он повернулся к артиллеристу.

— Погляжу на вас, ребята, — ну прямо мафия какая. Все, что здесь до меня сложилось, уже и не тронь. А сложилось плохо.

— Нужна перестройка, — заметил Лоза скромно.

Капитан метнул на него острый взгляд. Но ничего не ответил.

— Пристреляйте лощинку, — сказал он артиллеристу. — Переносом от репера…

Когда офицеры проходили мимо волейбольной площадки, Курков остановился. Посмотрел на крепко врытые столбы, на туго натянутую сетку. Зозуля ревниво наблюдал за ротным. Прапорщик был заядлым волейболистом, и площадка возникла в основном благодаря его немалым стараниям.

Похлопав ладонью по столбу, капитан огляделся по сторонам.

— Площадку отсюда перенести, — приказал он. И указал рукой вниз, к старому кладбищу. — Вон туда.

Прапорщик недовольно подумал, что работа предстоит большая и, ко всему, зряшная. Один раз они уже возились с этой площадкой, ровняя хребтину скального выхода, ребром прорвавшегося из недр горы. Потом засыпали неровности битым кирпичом и глиной. Утаптывали и трамбовали. И вот теперь все начинать сначала. Главное — для чего? Но недовольства Зозуля не выказал. Знал — все равно делать придется.

Зато Лоза не сдержался, возразил:

— Может, не стоит переносить? Сколько труда пропадет…

— Перенести, — повторил капитан спокойно, но жестко.

— Какой резон?

— Здесь не волейбольную площадку надо было разместить, а наблюдательный пункт. Чтобы приглядывать за нашей заставой. Насколько я понял, в волейбол приходят играть и парни из кишлака. Так?

— Приходят, — сказал Зозуля.

— Значит, каждый имеет возможность видеть отсюда всю систему охраны объекта. Как на ладони.

— Мы знаем кишлачных, — доложил Лоза. — Почему им не доверять?

— Детский разговор, — сухо, всем видом показывая нежелание обсуждать вопрос, сказал капитан. — У себя в Союзе мы тоже не афишируем среди населения системы охраны объектов. А ведь там мы дома…

9

— Вечером выходим, — предупредил Роджерс партнеров. — Еще раз проверьте оружие.

Наемники только что закончили обед и пребывали в блаженном состоянии сытости. Поскольку в это время хозяева оставляли их одних, они могли спокойно поговорить о своих делах наедине. С утра Мертвоголовый, переодевшись в крестьянскую одежду, выходил с моджахедами в разведку. В пути им встретились две боевые машины с советскими солдатами. Боевики посторонились, пропуская их. У Мертвоголового зачесались руки от желания пустить в угон русским машинам гранату, но строгий запрет Роджерса сработал, и немец остался мирным пуштунским обывателем. Теперь Курт делился с приятелями впечатлениями.

— У меня ощущение, что все пройдет гладко, — говорил он. — Я хорошо разглядел этих вояк. Двух, — он протянул руку к Леблану, держа средний и указательный пальцы вилкой, — вот на таком расстоянии. От тебя до меня. Клянусь, если бы не наше дело, я бы их положил. Разом. Пикнуть не успели бы. Щенки…

Неожиданно Мертвоголовый разъярился. Темная злоба всколыхнулась на дне души и поднялась вверх, наполняя сознание черной желчью.

— Я бы их, сынов собачьих…

— Внуков, — сказал Леблан.

— Что? — спросил Мертвоголовый. Реплика сбила его своей неожиданностью. — Какие внуки?

— Ты собирался воздать сторицей этим русским за отца? — спросил Леблан. — Вот и воздашь. Только не тем, кто имел дело с твоим фатером, а их внукам. И пепел Клааса не будет больше стучать в твою грудь.

— Воздать я воздам, но действительно жаль, что это будут другие. Уж очень мне понравились эти двое. Особенно первый. Глупый Иван.

— Они сами говорят иначе: Иван-дурак.

— Иван-дурак? Так даже лучше, — одобрил Мертвоголовый. — Я всегда буду помнить эту рожу. Круглая, как по циркулю, и рыжая. Весь нос в пятнах. Будто мухи обсидели.

Роджерс едва сдерживал раздражение. Очень хотелось сказать Мертвоголовому так, чтобы задеть за живое: «Послушай, парень! Ты спешишь ошибиться, как уже ошиблись твой отеци дядя. Они кричали „Хайль Гитлер!“ и этих круглолицых, скуластых и курносых считали за беспомощных дураков. Каждый немец, лихой и ловкий, готов был взять на себя таких по два. А что вышло, не мне рассказывать». Но Роджерс не мог позволить себе произнести такие слова. Вояка до мозга костей, он в напряженные минуты умел быть и дипломатом.

— Курт, — сказал Роджерс, сдерживая порыв злости, — оставь эту тему. До лучших времен. Боюсь, Иван-дурак отвлечет тебя от более серьезных дел. Я уже жалею, что позволил тебе выйти на дорогу.

— Все, Маэстро! — сказал Мертвоголовый и приподнял обе ладони на уровень плеч ладонями вперед. — С этой темой покончили!

— Может статься, — уныло сообщил Леблан о своих соображениях, — что именно эта тема прикончит нас.

Мертвоголовому порядком надоело нытье, которое в последние дни звучало довольно часто.

— Слушай, Француз! — вспыхнул Курт. — Заткнись! Ради европейского патриотизма. Ни я, ни Роджерс не стонем, хотя условия у нас одинаковые. Можешь помолчать и ты!

— Патриотизм? — спросил Леблан и ехидно засмеялся. — На кой черт ты приплел это слово, Голова? Все рассуждения о европейском патриотизме — это сплошной треп. Нас объединяют только страх и ненависть. К красным, к Советам. А внутри мы только патриоты своих стран. Маленьких, но своих. Ты ведь ликуешь, когда футболисты вашей «Баварии» выигрывают у итальянской «Скуадро-Адзуры». И кричишь: «Ах, как мы врезали макаронникам! Бей итальяшек!» Верно? Впрочем, можешь не отвечать. Я и так знаю — кричишь. Не кричал бы — я в тебе усомнился, тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ты прав, — согласился Мертвоголовый. — Могу сказать больше. Когда врезают французам, мне тоже очень приятно. Можешь не обижаться. Я ведь точно знаю, что ты меня считаешь «джерри» — немчурой, так же как называешь япошек «джапами». Верно? Значит, я прав.

— Ты прав, и потому оставим треп. Никакого европейского патриотизма в нас нет. Не было и вряд ли он когда-то будет. Мы объединились и прочно связались совсем по другой причине…

— Хорошие слова, Анри, — поддержал Роджерс, вмешиваясь в их перепалку. — Значит, мы должны думать сейчас о том, ради чего объединились. Это наша профессиональная честь. Не будь пессимистом, Анри. На успех я кладу девять шансов из десяти. Красные не готовы к варианту, который мы им предлагаем. Это неоспоримо. Тем не менее исключать случайности не будем. Мы заложим заряд и в тайном входе. Подорвем его после того, как уйдем из зоны. Взрыв не вызовет детонации арсенала. Но он потрясет гору, и разрушения будут видны далеко со стороны. Только это наша забота. Ставить о ней в известность Шаха и его людей не станем…

В дверь гостиной — мехманханы — постучали. Роджерс замолчал и машинально опустил руку на автомат, лежавший рядом. Громко ответил:

— Войдите!

Дверь открылась, и в проеме возникла фигура Амануллы. Подобострастно кланяясь, он вошел в гостиную.

— Долг зовет, уважаемые воины! — Аманулла, как всегда, выражался витиевато и тонко. — Обнажите мечи во имя победы. Мы выступаем через час. Поступил сигнал от мосташара Шахзура.

Роджерс знал: под именем мосташара — советника — Шахзура сюда, в район операций, должен прибыть помощник мистера Сингха.

— Где советник? — спросил он.

— Уважаемый мосташар Шахзур, господа, ждет вас в кишлаке Лашкарикалай. Это недалеко. Мы направимся сразу туда.

— Хорошо, мы собираемся, — сказал Роджерс.

Когда Аманулла вышел, он отдал распоряжение:

— Все, парни, машина пущена. Переодевайтесь. И отдайте ваши документы.

Этап ограниченной легальности, на котором, наемники действовали под европейскими псевдонимами, окончился. Всякий, кто мог хоть каким-то образом проследить путь мистера Лайтинга, херра Бергмана и месье Дюпре до логова Шаха, теперь неизбежно терял их след.

Собрав паспорта, Роджерс сжег их в комнатном очаге и только потом выдал партнерам плотные карточки, затянутые в пластик. Их украшали посредственные фотографии владельцев — вполне узнаваемые и довольно мало похожие на оригиналы. Все надписи в документах были выполнены арабским шрифтом. Оттиск огромной круглой печати, пришлепнутой на текст, венчал кривой, как сабля, полумесяц.

— Что тут написано? — спросил Мертвоголовый, потрясая документом.

Роджерс достал из кармана бумажку, взглянул в нее.

— Сим удостоверяется, Курт, — сказал он и ухмыльнулся, — что ты есть Муса Сурхаби. Ты, Анри, — Мухаммад Али. Запомнить легко, верно? Меня зовут Рахим. И все мы с вами правоверные мусульмане.

— Муса. — Курт произнес вслух и качнул головой. — Надеюсь, молиться они меня не заставят?

— Нет, парни, — произнес Роджерс успокаивающе. — Вы обращены в новую веру с великим доверием. Без обрезания.

— Кто знает, — возразил Леблан. — Кто знает. Нас могут обрезать и красные. Только не с того конца, где положено верой. Укоротят на голову — и все…

— Заткнись, Френч! — зло рявкнул Мертвоголовый. — Хнычешь, как баба! Клянусь, когда вернемся, куплю тебе юбку и подарю при Деррике!

— Хорошо, — мрачно согласился Леблан. — Только бы вернуться. Верно?

Они переоделись в легкие, раскрашенные камуфляжными зелено-коричневыми пятнами костюмы. Фирма, изготовляющая вещи для наемников и коммандос, предусмотрела многое. Краска, пропитывающая ткань, помогала гасить инфракрасные излучения тела. Если костюм вывернуть наружу, то он становился обычной тренировочной формой спортсмена-любителя. Узкие карманчики, нашитые по бокам, позволяли разместить снаружи и под одеждой солидный дополнительный запас гранат и магазинов к автоматам. Под брючинами в специальных держателях все трое пристроили ножи и небольшие пистолеты. На ногах у наемников теперь были легкие прочные кеды, сделанные по спецзаказу одной из известных мировых спортивных фирм. Мягкая полиуретановая подошва делала шаги легкими, беззвучными.

— Пять минут до выхода, — громогласно объявил Роджерс, поглядев на часы. — Отсчет времени, парни!

— Уже готовы, — отозвался Мертвоголовый. — Мне бы теперь уговорить Шаха, чтобы он навьючил одного из своих азиатов «стингером».

— Откуда у Шаха ракеты? — спросил Леблан.

— Янки этого добра для моджахедов не жалеют, — пояснил Курт.

— На кой черт лишний груз? — сказал Роджерс. — Это ненужные неприятности.

— Море удовольствия, — заметил Мертвоголовый. — Я обязательно завалю русский самолет.

— Никаких самолетов! Главное — операция!

— Есть, сэр! Никаких самолетов. Но после операции власть сардара Рахима надо мной кончается. Верно? И тогда будет самолет. Я его опрокину.

Стараясь перевести разговор в другую плоскость, Леблан спросил:

— Что-то новое в твоем репертуаре, Курт. Откуда такая тяга к «стингерам»? Ты их хоть видел в натуре?

— Я?! Почему видел? Я умею стрелять. Что еще?

В голосе Мертвоголового прозвучало нескрываемое торжество.

— Где все вызнал?

— Прошел полный курс. Помог старый друг семьи Хорстманн. У него в Аугсбурге хитрая лавочка для азиатов…

Дорога до Лашкарикалай у небольшого отряда, в который входили три наемника, Аманулла и пять моджахедов, заняла ровно час десять минут. Группа шла легко и быстро по узкой тропе, тянувшейся вниз вдоль потока. У выхода из ущелья в долину мосташар Шахзур с тремя боевиками лично встретил отряд. Это было проявлением высокого уважения к наемникам.

Пожимая руку посланнику мистера Сингха, Роджерс с интересом разглядел тайного дирижера боевых операций. Жирные дряблые щеки, большой мясистый нос, усы, лохматая, будто старая вехотка, борода. И глаза шельмы — хитрые, бегающие. Аманулла, заочно представлявший советника наемникам, был осторожен в выражениях. И все же Роджерс понял — Шахзура в бандах хорошо знают и сильно боятся. Он представлял здесь незримую власть огромных денег, которыми оплачивают жестокость и карают добродетель.

— Вы прибыли, господа, и я очень рад, — сказал советник, склоняя голову в поклоне.

Он хорошо говорил по-английски с явно выраженным американским произношением. «А ведь когда-то в этих краях старались подражать лондонцам, — подумал Роджерс с некоторой грустью. — Видимо, и у этого послужной список хранится в ЦРУ в Лэнгли».

— До выступления осталось немного, — продолжал советник. — Но вам придется подождать, не входя в кишлак. Сегодня — пятничный намаз. Это важное дело. Очень важное. Происходит очищение души, просветление глаз, обращенных к аллаху.

— Какое это имеет отношение к нам? — спросил Леблан.

— О! — воскликнул советник Шахзур. — Самое непосредственное. Вы останетесь на время без меня. Я тоже буду совершать молитву. Это неизбежно.

— Мы отпускаем вас, — сказал Роджерс. — У нас говорят: богу — богово…

— Правильно говорят! — оценил Шахзур христианскую мудрость. — Но лучше бы, господа, если бы вы молились аллаху.

Наемники расположились на высоком зеленом холме под кронами могучих ореховых деревьев. Отсюда, они прекрасно видели улицы кишлака, пыльную площадь и мечеть на ней. Из узких щелей, стиснутых глинобитными стенами, к мечети выходили моджахеды.

Они тянулись унылой чередой один за другим, сосредоточенные, молчаливые. Выходя на площадь перед приземистым зданием сельской молельни, рядами складывали оружие, разувались и еще некоторое время шли босиком дальше, к месту богослужения. Выстраивались в шеренги.

Площадь все более заполнялась моджахедами.

Одетые вразнобой — в халатах-чопанах, в пиджаках-корти, в штанах-патлунах и шароварах-тонбанах, в поношенных джинсах, в чалмах-дастарах, шапочках-паколях, а то и с непокрытыми головами — короче, кто во что горазд, разновозрастные и разномастные, они все же были войском, объединенным единой целью и волей. Это Роджерс понял с первого взгляда. И еще он обратил внимание на то, что люди эти страшно разобщены в своем странном единении. Они держались рядом, но каждый был сам по себе, замкнутый, закрытый перед другими. Никто из них не улыбался, не шутил. На лицах стыла осенняя угрюмость, в настороженных глазах прятался затаенный страх.

Моджахеды выстроились перед мечетью (теперь Роджерс мог бы произнести правильно название этого заведения — масджуд). Они стояли свободным каре. Было что-то противоестественное, пугающее в этой слепой покорности массы взрослых, самостоятельных людей, которые вдруг бросили все дела, отрешились от живой жизни и встали в строй, чтобы молиться.

Роджерс не считал себя атеистом, хотя не верил ни в бога, ни в дьявола. Человек с утилитарным складом ума, он ценил любую узду, помогавшую держать в подчинении непокорных, безалаберных головорезов, понимающих только аргументы жестокости и страха.

На возвышении перед мечетью появился мулла — суровый священнослужитель ислама, с лицом строгим и непреклонным. Он оглядел выстроившееся на молитву воинство аллаха, воздел руки к небу, распахнул ладони.

— Ла илаха илля ллаху Мухаммадун расулу-л-лахи!

Роджерс сел на плоский камень, хрустнувший под его крепким телом. Леблан стоял рядом, не пожелав садиться. Мертвоголовый улегся в тени ореха, вовсе не интересуясь происходившим вокруг.

Внизу, как на панораме, Роджерс видел молящихся. Они работали ритмично, будто звенья огромного механизма, совершавшего одни и те же движения: возносили руки к небу, падали ниц, упирались лбами в земную твердь, задирали головы к светилу, всячески демонстрировали подчиненность, смирение, покорность. И это однообразие движений, одинаково доступное грамотным и ученым, полуживым и пышущим здоровьем, знакомое молодым и старым, повторяемое регулярно, вопреки утомительной простоте и монотонности, неизбежно делало однообразными и монотонными их мысли, взгляды на мир, их желания.

— Впечатляет? — спросил Леблан задумчиво. — Должно быть, их предки с таким же рвением взывали к аллаху, когда шли бить англичан.

— Должно быть, — согласился Роджерс. — Добавлю, Анри, что не просто англичан, а неверных, к коим относитесь и вы, месье. Кстати, там, — он махнул рукой в сторону запада, — в Иране, другие фанатики молятся, чтобы набраться ярости и поразить янки, пришедших в их море.

— Прекрасная ассоциация, — сказал Леблан и засмеялся. — Знал бы ваши мысли, сэр, мистер Джонсон.

— Будьте спокойны, милый друг. Джонсон знает о наших мыслях намного больше, чем мы сами. И тем не менее обратился именно к нам. Дело — это дело.

— Я раньше по-иному представлял ислам, — сказал Курт. Он встал со своего места, привлеченный разговором, и задум чиво глядел на происходящее на площади.

— Что же ты узнал теперь? — спросил Роджерс.

— Мне раньше казалось, что религия объединяет этих людей, именующих себя правоверными.

— Забудь подобные глупости, — бросил Леблан и усмехнулся. — Никакая религия не объединяет…

— Ты марксист, Мухаммед Али! — притворно ахнул Мертвоголовый. Точно такие же слова Леблану когда-то сказала его старая подруга Жаннет.

— Ты что, сомневался в этом? — засмеялся Леблан. — Каждый, кто хочет понимать мир, должен знать Маркса и Ленина.

— Почему же ты не с красными? — Голос Мертвоголового звучал зло и холодно. Он такого рода шуточек не терпел. — Я бы тебя охотно пристрелил.

— А потому, что я понимаю мир и не верю, что на моих глазах он станет другим. Работать ради блага будущих поколений — не собираюсь. Я — эгоист.

— Я тоже, — сказал Роджерс примиряюще. — Итак, что говорит марксизм об исламе?

— То, что если это вероучение копнуть поглубже, то увидишь в его догматике столько противоречий и непримиримых оттенков, которые помогут понять — панисламизм идея бредовая. Мусульмане скорее перережут друг друга, чем захотят объединиться. Под зеленым знаменем пророка и с благословения мулл уже который год бьются Иран с Ираком. В Ливане более правоверные рвут горло тем, кого их священнослужители называют менее правоверными, а потому неугодными аллаху.

— А кто среди них менее правоверен? — спросил Мертво-головый.

— Курт, дружище, — вмешался в разговор Роджерс, — ты меня удивляешь. Менее правоверным бывает тот, на кого укажет мулла или аятолла, аллах их тут разберет. Тот мулла, который считает себя более преданным вере, может осудить другого, кто ей менее предан. И как-то получается, что обычно судит тот, у кого в данный момент больше власти. В Коране, если мне не изменяет память, есть такое наставление: «А когда вы встретите тех, кто не уверовал, то — удар мечом по шее; а когда произведете великое убиение, то укрепляйте их узы».

— Прекрасная философия! — сказал Мертвоголовый. — Я бы из-за нее обрезался!

— Обрати внимание на молящихся. Их движения поистине прекрасны, — заметил Роджерс. — Подумать только: Европа, для того, чтобы придать серому веществу в головах солдат одинаковую плотность, придумала строевую муштру. Равняйсь! Смирно! Направо, налево! Шагом марш! Упал, поднялся! А здесь все общество в едином строю. На мой взгляд, чего не хватает нашей современной Европе, так это однообразия в движениях. Остальное у нас есть… Обратите внимание, как они все разом падают и поднимаются.

Леблан смолчал и стал смотреть на действо, разворачивающееся внизу.

Моджахеды падали ниц, били поклоны. Вот они застыли ровными рядами, держа руки перед собой, развернув ладони, будто страницы книг.

— Ты посмотри, Анри! — воскликнул Курт. — Впечатление, словно они на уроке чтения. Но ведь все сплошь неграмотные.

— Имеющий глаза да видит, — сказал Леблан. — Они разглядывают знаки тайнописи, сделанные на ладонях людей аллахом.

— Как это? — поинтересовался Мертвоголовый.

— Каждый человек несет на себе знаки добродетелей аллаха. Точнее, ровно девяносто девять его добродетелей.

— Как это? — снова спросил Курт и развернул перед собой ладони книжкой, как истинный сын ислама.

— Старина, ты на пути к мусульманскому озарению, — иронично сказал Роджерс. — Остается тебе оттяпать ножницами лишки плоти, которых не дозволено иметь правоверному, и обращение твое в ислам будет завершено.

— Если уж кому-то надо что-то оттяпать, — огрызнулся Мертвоголовый, — так это тебе самому, Маэстро. У тебя явный избыток плоти и ума.

Роджерс расхохотался громко и весело. Мертвоголовый повернулся к Французу.

— Так где тут знаки добродетелей аллаха? Я их в Гамбурге припишу себе и очарую всех девок.

Леблан ткнул пальцем в левую ладонь немца.

— Видишь три линии? Две сходятся в одной точке и похожи на клин острием вверх. Третья изолированная. Так вот, в таком виде клин означает арабскую цифру восемь. А одна линия — это единица. Вместе и рядом они дают цифру восемьдесят один. Теперь смотри правую руку. Там те же знаки в обратном порядке. Значит, восемнадцать. Сложи цифры с обеих рук и получишь девяносто девять.

— Действительно, — разглядев странные письмена, согласился Мертвоголовый. — Как мы, христиане, махнули, не приписав этих знаков добродетелей Христу. Это же портативный молитвенник! Тем более для неумеющих читать.

— Квод эрат демонстрантум, — удовлетворенно щегольнул латынью Леблан. — Что и следовало показать.

— И все же, — сказал Курт, разглядывая ладони с большим вниманием, — почему именно девяносто девять добродетелей, а не все сто?

— Никаких загадок, — ответил Леблан. — Во-первых, сто — это законченность, а девяносто девять — всего лишь ступень к законченности. Во-вторых, если на наших ладонях линии выглядели бы иначе, объяснения у мусульман были бы другие.

— Думается, — сказал Курт и опустил руки, — несмотря на привлекательность твоей версии, у жеста иное объяснение. Аллах, сидя на подушках облаков в исламском раю, оглядывает правоверных скопом. И его радует, что существует так много людей, которые способны читать Коран с листа. А что может быть похвальнее для верующего, чем доставить своему богу радость? Вот и стараются все — грамотные и неграмотные.

Моление вступило в заключительную фазу. Священнослужитель наставлял воинство на беспощадную битву с неверными. Он возвысил голос, и слова звенели металлом. Чуткое ухо легко выхватывало главные: шахадат — самопожертвование в бою во имя веры и шахид — человек, который решил пожертвовать собой ради победы.

— Во имя аллаха единого, милостивого, милосердного…

Будто волна плеснула через площадь. Пали ниц моджахеды, склонив головы до земли, вознеся тугие закругления ягодиц к небу. Потом поднялись и снова встали строем божьего войска.

— Высшая добродетель воина — следовать шахадату! — возглашал моулави. — Шахадат богоугоден, прекрасен! Шахадат — путь к прощенью грехов.

— Шах! Шах! — раздавалось в тишине, словно острый клинок рубил воздух.

— Дат! Дат! — стучало как пулемет, вгоняющий в чужую плоть сверкающие гвозди смертельных пуль.

— Алла акбар! — выкрикнул звонко моулави.

— А-а-кбар! — в жутком экстазе отозвались сотни дюжих глоток.

И опять засвистал обнаженный клинок угрожающих слов.

— Шахиды — гордость веры. Их имена в книге памяти заслуг и в памяти людской! Райское процветание уготовано каждому шахиду!

— Шах и ду! Шах и ду! — гремело над майданом. — Ду! Ду-ду!

— Мы сегодня нуждаемся в шахадате, чтобы завтра наши дети с гордостью противостояли миру безбожия. Кровь, пролитая в битве за веру, придает исламу новый блеск, сохраняет душу веры потомкам!

— А-а-а-кбар! — громогласно ахнул боевой клич. Стайка воробьев испуганно сорвалась с тополя, на который только что опустилась.

— Сегодня время крови и гибели! — взывал моулави. — Умрем за светлое дело! С нами вера и наша сила!

— Б-а-ар! — ответило воинство.

— Смерть за веру — праздник святых!

— А-а-ар!

— То, что мы теряем, находит аллах!

— А-а-ар!

— О пророк! — распалившись, выкрикивал моулави. — Побуждай верующих к сражению! Если будет среди них двадцать терпеливых, то они победят сотни, а если будет сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то, что они народ непонимающий… — Он выдержал паузу и закончил выкриком: — Аллах всегда с терпеливыми!

— Все, парни, — сказал Мертвоголовый. — Теперь орда готова к бою и разорвет любого неверного!

— Ты прав, Курт, — озабоченно произнес Роджерс. — Я только сейчас понял, какому риску мы подвергаем Леблана, взяв его в дело.

— Разве риск не одинаков для всех? — спросил Курт, угадав, что должна последовать подначка.

— Для нас с тобой он меньше, чем для Анри. Его истинно французское обличие, гены предков, которыми он гордится, уже вызвали здесь подозрение. Меня дважды спрашивали, не йахуд ли Леблан.

— Йахуд? Что это?

— Йахуд, джахуд — так на местных языках именуют евреев.

— При чем здесь я? — раздраженно спросил Леблан.

— При том, дорогой Анри, что здесь слово «йахуд» звучит понятней, чем «ахл-э-франса» — француз. Понятней и призывней. У мусульман с йахудами какие-то давние счеты. Среди неверных самые неверные — это йахуды. Так что, Леблан, держись ко мне поближе, при случае буду свидетельствовать, что ты чистый ахл-э-франса. На каждом шагу.

Это была явная месть Роджерса Леблану за подначку с англичанами, которых предки нынешних моджахедов бивали после своих молений.

Из Лашкарикалая бригада вышла двумя колоннами. Первой — в составе шестидесяти человек — надлежало атаковать Маман с пологой стороны. Она должна вызвать огонь гарнизона на себя и сковать его действия с фронта. Роджерс, используя весь авторитет мосташара Шахзура, долго и упорно вдалбливал начальнику первой группы Бобосадыку, что его автоматы должны заговорить в три часа. И только четырежды услышав ответ Бобосадыка «повинуюсь, господин», Роджерс счел инструктаж законченным.

Вместе со второй группой, в которую вошли специально отобранные Шахом моджахеды, в поход двинулись наемники, советник Шахзур, Аманулла и сам амер Шах.

Подход к объекту прошел удивительно гладко. Шах вел колонну уверенно, быстро. Роджерс с удовлетворением отметил слаженность, которая чувствовалась в действиях моджахедов.

Последнюю часть пути отряд шел по старому каньону, пробитому некогда бежавшим здесь потоком. Под ногами хрустело каменное крошево. Ноги скользили по гальке, то и дело подворачивались. Роджерс несколько поотстал от советника Шахзура, с которым все время шел рядом, и поравнялся с Лебланом. Сказал тихо, не повышая голоса:

— Никак не пойму, за кого играет Шах. Не нравится мне его рожа.

— Это генетическое, — возразил Леблан. — Со времен Киплинга, когда здесь помяли англичан, англичанам не нравятся афганские рожи.

Француз явно не забыл шутку Роджерса о йахудах.

— Я всерьез, Леблан, — отрезал Роджерс. — Сейчас не до шуток. Меня тревожит, не сыграет ли Шах против нас. Слишком уж он осведомлен о делах красных, будто сам бывает у них в гостях.

Леблан помрачнел.

— Не хотелось бы верить в такое, но учесть сомнения надо.

— Отлично, Анри. Ты станешь держать этого типа на мушке. В случае чего…

— Это ясно, — ответил Француз.

Гора Маман возникла перед отрядом в ночи почти внезапно. Когда Роджерс выбрался вслед за Амануллой из каньона, удивился тому, что большая часть звездного неба закрыта тенью. Подняв голову, заметил высвеченный сиянием Млечного Пути горбатый контур увала.

— Кох, — сказал Аманулла с уважением. — Гора, господин. Мы пришли.

Они по одному перебрались вброд через изрядно обмелевший за жаркие дни поток и выбрались по козьей тропе на крутой берег. Глаза, привыкшие к мраку, видели все достаточно хорошо. Гуськом добрались до старого кладбища, умостившегося под боком горы. Роджерс засветил тусклый синий фонарик. Призрачный свет упал на могильные камни, которые глубоко вросли в грунт, искрошились, побурели от времени. Шах остановился.

Остановились все.

Шах прошел к яме, выбитой среди камней, и стал выбрасывать из нее бурьян — сухие стебли полыни, шары перекати-поля, какие-то сучья и хрусткие ветки. Обнажился осыпавшийся бок ямы.

Шах подозвал моджахеда и вдвоем с ним сдвинул, должно быть, не слишком тяжелый камень. Обнаружилась старая полуосыпавшаяся ниша.

Шах согнулся, вошел в нее и исчез.

Роджерс, проследив за его движениями, увидел в стене узкую щель потайного лаза.

— Мадхал, — пояснил услужливый Аманулла. — Вход.

— Ход не разрушен? — спросил Роджерс Шаха, когда тот выбрался из каверны.

— На, — ответил амер. — Нет. Что делали в старину, делали хорошо. Крепость надежная. Даже ангризи не смогли ее взять. Старались, но не смогли.

Роджерс ощутил болезненный укол самолюбию, но сделал вид, будто это его не задело. Только подумал: «Поганый вонючий осел! Даже тому, из чьих рук берет сено, все же показывает желтые зубы».

— В каком состоянии туннель?

— Последним много лет назад с Мамана уходил амер Ахмед-беги, — сказал Шах. — Он сам закрыл входы, сделав их невидимыми. Внутри все в порядке.

— Пора идти, — напомнил мосташар Шахзур, взглянув на часы.

— Я иду первым, — сказал Шах и сделал шаг вперед.

— Нет. — Роджерс положил руку на плечо амера. — Нам дорога ваша голова, уважаемый Шах. Первым пойдет Мухаммед Али. Затем уже вы. Так вас устроит?

Аманулла перевел. Шах ощутил недоверие, которое своей вежливостью едва прикрывал ангризи, но недовольство постарался не показать. Лишь сказал:

— Голова уважаемого Мухаммеда Али не дешевле моей. Первым пойдет Ахмад. За ним — ваш человек.

— Хуб, — согласился Роджерс, выслушав ответ. — Хорошо. Пеш! Вперед! — Они вошли в сырое, пахнувшее известняком подземелье. Ступени, которые вели в узкое жерло колодца, были щербатыми. Время истерло их, искрошило. Тем не менее пробитый сквозь толщу камня во тьме веков примитивными инструментами колодец являл собой инженерное чудо.

По привычке все подмечать и запоминать Роджерс стал подсчитывать ступени. До первой площадки насчитал пятьдесят. Здесь туннель шел по горизонтали на восток метров на пять (Роджерс взглянул на компас, определяясь в пространстве) и опять устремлялся вверх. По горизонтальному ходу они лезли на четвереньках, ощущая спинами давление огромной горы. И еще пятьдесят ступеней вверх. Здесь шахта выходила в просторную пещеру.

— Пришли, — свистящим шепотом сказал Шах. Он словно боялся, что его услышат там, на горе. — Мы на месте.

Два моджахеда, действуя неторопливо и осторожно, сдвинули глыбу, прикрывавшую выход из колодца. Снаружи этот камень выглядел большим и неподъемным, но он был выдолблен изнутри в виде купола, и два человека свободно отвели оголовок в сторону. Лишь несколько мелких камешков, оказавшихся на краю отверстия, упали вниз, не произведя серьезного шума.

Роджерс отжался на руках, легко вскинул тело и выбрался наружу. Вдохнул с наслаждением свежий, без запаха затхлости, воздух. Перед ним темной громадой высилась двухметровая стена. Редкие облачка на небе рассеялись. От горизонта до горизонта огромный шатер небосвода осыпали яркие, мерцающие звезды.

Боевики, открывшие вход, уже прошли по карнизу и указывали остальным путь слабым синим фонариком.

Шах подтолкнул Роджерса в спину: «Пеш1» Осторожно, стараясь не шуршать мелкой каменистой крошкой, они подвинулись к месту, где надо было преодолевать стенку и выбираться на плато.

Массивный, походивший на бугая моджахед подошел вплотную к стене, плотно прижался к ней спиной и сделал ниже пояса ступеньку из сложенных в замок ладоней.

Первым ступил на зыбкую лестницу Шах. Он сделал это легко, быстро и бесшумно. Достигнув края гребня, лег на живот и мягко скользнул на плато.

Роджерс взглянул на часы. Живые электронные цифры прыгали, меняя секундные показатели. Пляшущие знаки еще показывали, что до трех часов оставалось две минуты, когда с севера, приглушенный расстоянием, заливисто заговорил «Калашников».

«Что это?» — подумал Роджерс. И в тот же миг, как фейерверк хорошо отрепетированного праздника, на севере расплескались волны автоматной стрельбы. Должно быть, ударная группа Бобосадыка начала атаку. Начала раньше срока.

Роджерс еще раз бросил взгляд на часы и ступил ногой на сложенные вместе руки моджахеда. Напружинившись, тот приподнял англичанина и помог ему взойти на свои плечи.

Скользнув ладонями по скале, Роджерс пальцами достиг кромки обрыва, вцепился в нее. Создав опору, резко толкнул тело вверх и лег животом на скалу.

С высоты он увидел, что небо на севере исполосовано огнями трассеров. Это группа отвлечения вступила в бой.

10

Рядовому Эдику Водовозову повезло. Попав в Афган, он оказался в роте, которая несла караульную службу. Потому войну Эдик ощущал как явление отдаленное, не вторгавшееся в его личную жизнь. За время службы Эдика. моджахеды обстреляли гору всего один раз. Стрельба, которая велась по горе из «зеленки», вреда не принесла. Главный ущерб был нанесен дорожному знаку, хорошо известному каждому водителю под названием «кирпич». Теперь он зиял сквозными рваными, пробоинами, И все видели, подъезжая к гарнизону, — знак боевой и здесь на горе, солдаты тоже знают войну.

Уже на первой неделе службы Эдик понял, что дело его, в целом нудное и нелегкое, не таило в себе больших опасностей. Судьба оказалась благосклонной, дав ему возможность быть на войне и в то же время стоять в стороне от пламени, которое бушевало в других, более горячих точках.

В первый раз встав на пост, Эдик в полной мере познал ужас бессилия и одиночества. Ночь, окружившая его, былавраждебно и. Он никогда дотоле не представлял, что и земля и небо могут таить в себе столько неведомой ему угрозы. Таинственная опасность буквально пропитывала мир. Он всматривался в темень, не видел ровным счетом ничего, но ему все время казалось, что враг, затаившийся неподалеку, видит его целиком, ясно и четко.

Постепенно Эдик свыкся с необходимостью оставаться в темноте один на один с неизвестностью, смирился со своей долей, понимая, что она не самая опасная здесь, в Афгане.

Больше всего Эдик любил заступать на пост, который находился со стороны крутого лба Мамана, откуда можно было ожидать чего угодно — пожара, шаровой молнии, но не появления моджахедов. Днем, прохаживаясь неподалеку от кромки обрыва, Эдик с замирающим сердцем бросал взгляды в глубину. По ночам он отходил от кручи, чтобы ненароком не оступиться. И хотя знал — от отвеса его отделяет минимум десять метров, ужас высоты жил в его душе неистребимо.

В свободные минуты Эдик с увлечением «стучал» по мячу. Здесь, «на горе», как говорили солдаты, он разжег интерес товарищей к волейболу, и почти ежедневно, когда спадала острая жара, в гарнизоне начиналась игра. Она так привилась, что на площадку стали приходить люди из кишлака. Сперва они только глазели, потом начали пробовать играть сами. Однажды на матч пришел торговец Мансур Бехрам — жилистый, прыгучий афганец. Он оказался ловким и цепким спортсменом, быстро перенял суть убойных приемов игры и составил Эдику прекрасную компанию. Вместе они работали у сетки непробиваемо и красиво.

Когда мяч попадал к Эдику, Мансур предупреждал его: «Едик, дафай!» Эдик поднимал мяч, Мансур выпрыгивал вверх легко и пружинисто, взмахивал правой, и мяч, пушечно ухая, ударялся на стороне противника о землю почти вертикально. Собиравшиеся вокруг площадки болельщики ревели от восторга. Мансур улыбался, довольно хлопал Эдика пальцами по ладони — так он выражал свое одобрение подаче.

Мансур появлялся в гарнизоне довольно часто. Эдик сыгрался с ним и даже скучал, когда его партнер отсутствовал.

В последний раз Эдик и Мансур блеснули слаженной игрой уже перед капитаном Курковым. Соперников Эдика возглавлял лейтенант Лоза, спортсмен азартный и напористый. В паре с прапорщиком Зозулей они представляли непробиваемый тандем. Команда Эдика поначалу неудержимо проигрывала. Порой так бывает — не завяжется игра, не пойдет, и хоть ты плачь. Одну партию ребята просадили всухую. Вторая тоже шла к проигрышу, когда на площадку вышел Мансур. Он приветливо кивнул капитану, с которым уже был знаком, и сразу вступил в игру. Мяч завис над площадкой — партия затянулась, и вдруг наступил перелом.

Последнюю игру мощным красивым ударом заключил Мансур. У самой земли рядовой Карпухин в падении перехватил мяч, отдал его Эдику.

— Едик! Пас! — высоким голосом выкрикнул Мансур.

Эдик принял мяч на кончики пальцев, легко и точно поднял его над сеткой. Мансур взмыл вверх высоко и стремительно. Резко взмахнул правой, рубанул. Мяч охнул глухим стоном и круто, тяжелым камнем ударился в площадку по ту сторону сетки.

— Хатм! Перози! — сказал Мансур и широко улыбнулся из-под усов. Вскинул руки над головой и довольно потряс ими. — Конец! Победа!

Курков встал с лавочки. Повернулся к Лозе, мокрому от пота. Сказал с горечью разочарованного болельщика:

— Что ж это вы так, орлы Мамана?

— Сила солому ломит, — честно признался Лоза. — Этот Мансур мастак.

Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывал по сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, переполнила их. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала неумолимо затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплмяало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел.

На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать этого он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа.

— Едик, пас! — прошептал знакомые слова в самое ухо приглушенный голос.

Так бывает только во сне. Сперва кошмар, ужас, проникающий до глубины сознания; испуг, сковывающий движения, делающий ноги окаменелыми, непослушными; и вдруг из темноты выступает лицо мамы. Склонившись над тобой, она касается лба мягкой, доброй рукой, и в одно мгновение ты освобождаешься от кошмара и понимаешь — все, что было, — это лишь сон, пустой, не страшный.

Знакомый голос вернул Эдику часть жизни.

— Ты, Мансур? — также шепотом спросил он, отходя от пережитого в первое мгновение ужаса.

Ответа Эдик не услышал.

Легким размашистым движением правой руки Мансур послал нож снизу вверх прямо в сердце солдата.

В то же мгновение ахнул второй артиллерийский выстрел. Это орудие с громом послало порцию смерти в долину.

Выдернув нож, Мансур ослабил объятия, и тело солдата ткнулось головой в чужую землю.

В полусотне метров на запад от Эдика размещался еще один пост — новый, введенный Курковым. В одно время с Водовозовым на него заступил ефрейтор Андрей Левкасов. Он услыхал первые выстрелы, раздавшиеся на склоне, но бросил туда взгляд только мельком. Вспомнил, как ротный на разводе караула строго предупредил: «Постам у обрыва: что бы ни случилось внизу, смотреть только вперед».

До службы на Мамане Андрей побывал в операции у Гардеза, был контужен и знал теперь, сколько стоит солдатская жизнь.

На пологом склоне Мамана, судя по треску, доносившемуся оттуда, вспыхнул и завязался ожесточенный огневой бой.

Левкасов от волнения, от переживаний вспотел и с неудовольствием ощущал резкий запах собственного пота, но ничего с собой поделать не мог. Ему хотелось быть не здесь, на мертвом и ненужном сейчас посту, а там, где все грохотало, полыхало огнем. Тем не менее он занял ячейку для стрельбы и смотрел только в сторону обрыва.

Ожидание не оказалось напрасным. Снизу из-под обрыва вдруг раздался грохот пустых консервных банок. Прапорщик Зозуля насыпал их на карниз, который опоясывал кручу. Значит, внизу были люди.

Левкасов передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и стал ждать.

Внизу ударило орудие. Вспышка была не яркой, но в ее свете Левкасов разглядел человека. Еще мгновение, и могло быть поздно. Длиннорукий верзила вырос из темноты так близко от поста, что Левкасов от неожиданности вздрогнул. Но и нападавший тоже не ожидал встречи с солдатом. На мгновение он замер, и это промедление решило все. Не целясь, Левкасов нажал на спуск. Очередь прозвучала оглушительным треском, словно заработал заведшийся мотоцикл.

Верзила, пораженный в живот, надломился, сгибаясь к земле, раскинул руки, будто пытался схватить солдата. Испустив глухой стон, он рухнул под ноги Левкасову. А тот, перехватив автомат поудобнее, рывком выскочил из ячейки и откатился в сторону. Он упал, тяжело ударившись боком о камень, но стерпел, даже не чертыхнулся. Маневр спас ему жизнь. Почти в тот же миг три просверка трасс, бивших с разных сторон, сомкнулись в месте, где только что был солдат. Несколько пуль с глухим плюханьем вонзились в тело поверженного моджахеда.

Заметив точку, в которой рождалась одна из самых близких трасс, Левкасов прицелился и отсек короткую строчку. Попал он или нет во врага, сказать трудно, но автомат с той стороны бить перестал.

Держа палец на спусковом крючке, Левкасов вскочил, бросился в сторону и снова залег.

Высоко в небе хлопнул глухой взрыв, и над плато, расплескивая мертвенно-голубой свет, повисла осветительная ракета.

Мир сделался черно-белым. Острые тени отбрасывал любой предмет, имевший объем. Теперь Левкасов увидел Эдика, который лежал возле эспээса, выдолбленного в камне с таким трудом. Судя по позе, Эдик был мертв. Рядом с его телом, припав на колено, полусидел моджахед. У него перекосил рожок, и он никак не мог втолкнуть его в автомат.

Левкасов повел стволом и послал очередь. Враг, так и не зарядив оружия, рухнул на бок.

Левкасов открыл огонь в момент, когда многие из нападавших еще не поднялись с карниза на скалу. Операция, только начавшись, уже срывалась.

— Откуда здесь второй пост?! — заорал Роджерс, обращаясь к Аманулле. — Шах говорил все время об одном!

— Шах — дерьмо! — свирепо крикнул в ответ Леблан. — Мы потеряли уже пять минут. Надо спешить!

Он всегда был оптимистом, этот Леблан.

Легкость, с какой Шах прошел первый пост, почему-то оказавшийся несколько в другом месте, чем они знали, еще не насторожила Француза, не пробудила в нем чувства тревоги.

— Мы теряем время! — снова выкрикнул Роджерс.

Мертвоголовый выругался зло и отрывисто.

— Где Шах?

— Он готов, — сообщил Леблан.

Мертвоголовый нажал на спуск, отжигая длинную очередь. И тут же бросился в сторону, где отстреливался второй часовой. Брать на себя самое трудное он умел — в этом ему нельзя было отказать.

Левкасов краем глаза заметил тень, стремительно метнувшуюся к нему. По движению инстинктивно ощутил, что нож у нападавшего зажат в левой руке. Он вскочил и отбил ее правой, вложив в блок всю недюжинную силу. Нож задел руку, и запястье обожгло острой болью. В тот же миг, чуть пригнув голову, Левкасов боданул противника в живот. Тот опрокинулся навзничь. Нож выпал из его ладони и со стуком покатился по камням.

Всем весом солдат навалился на Мертвоголового. Он и сейчас еще не видел лица врага, только ощущал его жаркое и частое дыхание.

Ощупью добравшись до жилистой шеи, Левкасов сжал ее и стал сдавливать с силой, с которой на спор плющил патронные гильзы. Горловые хрящи чужака затрещали у него под пальцами.

Мертвоголовый при падении ударился затылком о землю, и его сопротивление быстро ослабело. Несколько раз дернув ногами, он застыл неподвижно.

Левкасов вскочил, и сразу на него что-то обрушилось. Непроглядная тьма ночи полыхнула радужным фейерверком. В ушах зазвенела и оборвалась тонкая струна. Лампа сознания угасла…

Если точно следовать фактам того происшествия, то первым в бой все же вступил капитан Курков.

Ровно за тридцать минут до стычки его разбудил дежурный. Едва он прикоснулся к плечу ротного, который спал беспробудным сном, тот, будто только и ждал сигнала, вскочил, ни секунды не мешкая. Сразу спросил:

— Где?

— Внизу.

— Много?

— Не менее трех десятков.

— Два взвода вниз по тревоге. Занять оборону. Взвод в резерв. Огня без приказа не открывать. Старший в линии — Лоза. Резерв с тремя пулеметами к артиллерийской позиции. Через три минуты Лоза доложил: оборону заняли. Курков расположился вместе с резервом, неподалеку от орудия.

— Королюк, — спросил он артиллериста, — лощинка пристреляна?

— Так точно.

— Кинь-ка туда пару снарядов.

— Цель номер два! — скомандовал артиллерист. — Расход два снаряда. Зарядить!

Зашевелился наводчик. Крякнув, подхватил из ящика унитарный патрон заряжающий. Клацнул металлом затвор.

— Готово! — доложил командир орудия.

— Орудие! — скомандовал Королюк и по привычке взмахнул рукой, хотя знал, этого жеста в темноте подчиненные не увидят.

Огонь полыхнул багровым сполохом, вырвал из темноты позицию, застывших в нелепых позах артиллеристов.

Сверху, со стороны обрыва, донесся стук автомата. «Калашников» клал строчку звонкую и ровную.

Курков резко обернулся на новый звук.

Автомат замолчал и ударил снова.

Это не удивило капитана, больше того, он испытал нечто вроде радости.

Он з н а л, что э т о должно было случиться.

Он знал, что делать в этом случае. Он не раз и не два проигрывал в уме варианты, которые казались несусветной чушью Лозе и Краснову, да и Королюку в не меньшей мере.

— Краснов! — скомандовал капитан. — Два пулемета на правый фланг! Взвод в цепь! Прикрывайте склады! Вперед!

У обрыва снова застучал автомат. Левкасов держал оборону в одиночестве.

Сознание возвращалось к солдату медленно, прорываясь сквозь тошнотную слабость и зыбкую муть в голове. Левкасов хотел вскочить, но боль пронзила ногу, и он со стоном опустился на камни. Потрогал лицо. Оно было покрыто липкой пленкой крови.

Мимо, двигаясь к расположению склада, промелькнуло несколько теней.

— Тез, тез! Пеш, пеш! — подгонял моджахедов злой мужской голос. — Быстро! Вперед!

Левкасов раскинул руки и ощупал землю вокруг себя. Его пальцы сперва наткнулись на клинок ножа. Он отбросил его за ненадобностью. Потом его ладонь легла на автомат. Солдат сжал пальцы и потянул оружие к себе. Преодолевая боль в ноге, он присел и плеснул сверкавшую трассерами струю металла вслед цепи моджахедов.

Неожиданный огонь с тыла остановил нападавших.

— Хейанат! — завопил кто-то высоким истошным голосом. — Измена!

Две боевые пятерки Асадуллы, вырвавшиеся вперед, повернули фронт и плотным огнем в упор ожгли следовавшую за ним пятерку Аллаяра.

Ничего этого Левкасов не видел. Дав очередь, он рухнул на камни и опять погрузился в беспамятство.

Леблан, полный отчаянной уверенности, с автоматом в руках подгонял пятерку моджахедов, тащивших взрывчатку. Он уже видел штабеля, затянутые брезентом, и надеялся одним рывком достичь цели. Оставалось только пробить колючку, опутывавшую склад, и заложить, а проще бросить к штабелям заряды.

Оставалось совсем ничего… Но это «ничего» оказалось непреодолимым.

Леблан видел, что моджахеды, не добежав десятка метров до ограждения, будто наткнулись на невидимую стену. Двое рухнули сразу и больше не шевелились. Трое других упали, готовясь вести огонь. Но в это время с русской стороны полетели гранаты.

В свете новой осветительной ракеты Леблан увидел их — одну, две, три, пять… Они летели черными комьями, круглые и беззвучные. Он видел их, но ничего поделать не мог — ни остановить их полета, ни укрыться от неожиданного удара.

Наемник лежал на жестких камнях и смотрел на приближавшуюся к нему смерть. В последний момент он не выдержал, вскочил, чтобы бежать назад, к обрыву. Граната рванула прямо у него под ногами. Горячий металл полоснул по животу, фаршируя внутренности осколками, отвратно вонявшими взрывчаткой.

Схватившись обеими руками за брюхо, уронив автомат, Леблан несколько секунд стоял, покачиваясь взад и вперед,

— О господи! — бормотал он в агонии. — Дева Мария!

Роджерс видел конец Француза. И только теперь окончательно понял, что их переиграли. Тем не менее даже в тот миг он не позволил себе усомниться в своих расчетах, признать превосходство противника над собой. Маэстро был уверен в том, что виноват в их неудачах один только Шах. Наверняка эта свинья — Роджерс так и сказал себе, чтобы побольнее уязвить мусульманскую чистоту амера, — эта свинья работала на красных. Мразь! Погань! И этот угодливый Аманулла, будь он проклят!

— Где советник Шахзур? — спросил Роджерс Амануллу, постоянно державшегося возле него. Он старался разобраться в обстановке и прикинуть, что делать дальше.

— Советник остался внизу, — сообщил новость переводчик. — На гору он не поднимался. Он никогда не принимает участия в схватках.

— Ах, сволочи! — воскликнул Роджерс, не скрывая растерянности. — Отходим!

Осветительные ракеты теперь не гасли над горой ни на мгновение.

Пробегая мимо места, где рядом с телом русского солдата лежал труп Шаха, Роджерс еще раз крепко выругался. Хотел всадить пулю в мертвого амера, поставившего под удар всю операцию, но сдержался. Для того чтобы спастись, нельзя было терять ни секунды.

Роджерс добежал до края обрыва, быстро лег на живот, ухватился руками за край, чтобы мягко соскользнуть на карниз. В метре от него оранжевым светом полыхнул взрыв гранаты. Аманулла, не успевший лечь, взмахнул руками и, теряя равновесие, как большое бревно, рухнул на землю — даже не согнувшись. Металл полоснул Роджерса по рукам. Пальцы соскользнули с камня, за который они цеплялись, и грузное тело сорвалось со скалы.

Распахнув руки, как крылья, Роджерс полетел в пропасть. В ночь, простроченную автоматами, ворвался долгий, полный ужаса крик…

11

Утром к Маману прибыл специальный взвод афганцев под командованием майора Имамуддина. На его долю выпало подсчитать потери нападавших и распорядиться бренными останками, которые еще недавно были моджахедами.

Один из снарядов, пущенных артиллеристами, попал в балочку. Зрелище, которое открылось Имамуддину, было не для слабонервных.

— Сколько их там легло? — спросил Курков у афганца.

Кадыржон перевел вопрос, но оказалось, что майор довольно сносно говорит по-русски.

— Двадцать два, — ответил он, — и…

Имамуддин не мог вспомнить нужного русского слова и сказал на дари:

— Дигор ним… Пять…

Он для понятности чиркнул указательным пальцем правой руки по указательному левой.

— Есть пять половин, — перевел Кадыржон и страдальчески сморщился.

— Как это? — не сразу понял Курков.

Имамуддин пожал плечами, удивляясь непонятливости русского офицера. Война часто делит тела целых людей на дробные части. Это же так ясно. Все же пояснил:

— Двадцать два совсем целый. И еще к ним — только пять полчеловека.

До Куркова дошел ужасный смысл сказанного. Он проглотил липкую слюну и сквозь зубы выругался:

— Идиттвою в наше ремесло!

— Что? — переспросил Кадыржон. — Я не понял.

— Ладно, проехали, — ответил Курков. — Это личное. Никого не касается.

К майору подошел солидный черноусый унтер-офицер. Вскинул руку к фуражке, выворачивая ладонь вперед, и что-то доложил.

— Что он? — спросил Курков,

— Докладывает, что на Мамане легло девятнадцать человек. Шестнадцать — моджахеды, три — не их люди.

— Час от часу не легче. — Курков тяжело вздохнул. — Как понять «не их люди»?

— Европейн, — пояснил Имамуддин.

— Есть документы?

Майор протянул Куркову три пластиковые карточки, переданные ему унтер-офицером. — Один Муххамад Али, другой — Рахим, еще один — Муса Сурхаби. Все — европейцы.

— Как вы узнали?

— Это просто, — улыбнулся Имамуддин. — Мои люди проверили. — Майор опять не нашел русского слова. Щелкнул в досаде пальцами. — Хатна-йе сури… нет…

— Они не обрезанные, — подсказал Кадыржон.

— Да, — согласился Имамуддин. — Не обрезаны.

— Ну, друзья, — развел руками Курков. — Вы даете! Кто догадался смотреть такое?

— Надо, — сказал Имамуддин обреченно. — Все смотрим, если вопрос. Война…

Вместе они подошли к обрыву, где разыгралась ночная схватка. На каждом шагу виднелись следы трудного боя.

У самого кола колючей изгороди на спине лежал густобородый моджахед. Пуля попала ему в горло. Маленькая черная отметина впечаталась в шею чуть выше кадыка.

Имамуддин вгляделся и покачал головой:

— Это Аманулла. Пакистанский шакал в стае наших гиен. Назидайтесь, обладающие зрением.

У места, где располагался пост, камни потемнели от запекшейся крови. Тело Эдика Водовозова уже унесли. Другое — вражеское — еще лежало на месте. Очередь ударила моджахеда в поясницу, почти перерезав его.

— Знаете, кто это? — спросил Имамуддин, повернувшись к Куркову.

— Знаю, — ответил капитан. — Мансур… Мансур Бехрам…

— Нет, уважаемый. Это Шах. Бехрам-шах.

— Не может быть!

Имамуддин вскинул руки к небу и поднял глаза.

— О великий аллах! Вразуми заблудшего! Он до сих пор волка считает щенком.

— Не может быть! — упрямствовал Курков. — Скажи ему, Кадыржон, — не может быть. Тут — ошибка. Я сам видел, как Мансур убил моджахеда. Погнался, догнал. Была перестрелка, и он убил. Я сам видел.

— Он много убил, — философски заметил майор. — Кисмат. Судьба.

— Барайе чи? — спросил Курков. — Зачем?

— Люди хотели уйти из бригады. Таких Шах убивал. Плохой человек. Цамцамар — кобра.

— Тот убитый был из тех, кто не хотел оставаться с ним?

— Да, мы узнали. Он уходил домой. Это Алимбег Ахангар. Но Шах его встретил, и звезда Алимбега упала в бездну мрака.

Курков стукнул себя рукой по бедру, да так больно, что сам поморщился.

— А я ему верил!

— Не кусай зубами злости палец сожаления, — сказал Имамуддин поучающе. — Кроме боли, ничего не ощутишь. Это проверено.

12

Жаркий летний день. На Лондон с моря наплывала волнами влажная духота. Дышалось трудно. Волны бензиновой гари ползли по улицам, как будто шла газовая атака.

Полковник Шортленд привычным маршрутом шел к конторе Деррика. Шел, опустив голову, тяжело переставляя ноги. День выдался напряженным и вымотал его до предела. А тут ко всему сообщение, так некстати пришедшее из Карачи. Оно свалилось на полковника тяжелым грузом. Собственно, сильно переживать особых причин не имелось. Можно было еще месяц назад с немалой степенью вероятности предсказать исход операции, на которую он направил группу наемников. Тем не менее Шортленд вспомнил Роджерса — живого, энергичного, уверенного в себе. Вспомнил и вдруг понял, что вряд ли сам узнает когда-либо правду о случившемся…

Деррик, как всегда, восседал на своем высоком троне, сложив руки на животе, будто туземный божок обжорства и плодородия.

— О, мистер Джексон! — радостно приветствовал американца поставщик пушечного мяса. — Ужасная погода, не правда ли? Тропики нашей молодости, черт их подери!

— Жарко, — согласился Шортленд.

— Пиво? — спросил Деррик, не поднимаясь с места. Жара совсем лишила его сил. И тут же скомандовал: — Джони, сачок! Пива!

Устроившись на привычном месте и утолив жажду, Шортленд сказал:

— У меня новости, мистер Деррик.

Толстяк поморщился:

— Хорошие или плохие, сэр?

— И те и другие. С каких начать?

— Оставьте приятное напоследок.

Шортленд допил пиво, со стуком поставил пустую банку на журнал, прямо на улыбающуюся физиономию солдата удачи.

— Уберите в архив три карточки, — произнес он хмуро.

— Роджерс? — еще не веря, спросил Деррик.

— Да, сэр. Как вы изволили однажды сказать «мини-НАТО и свободная Франция». Все вместе. Отдышавшись, Деррик спросил:

— Что с ними случилось, сэр, если это не секрет?

— Мистер Деррик! Какие секреты могут быть у меня от вас?! Воздушная катастрофа. Они летели на вертолете, когда оборвалась лопасть несущего винта. Я сам не могу терпеть вертолетов!

Деррик, никогда не летавший на винтокрылых машинах, сказал с печалью:

— Я тоже не люблю их, будь они прокляты!

Он не верил ни одному слову американца, но в то же время понимал, что принять версию для него выгодно во всех отношениях. Выждав вежливую паузу, спросил:

— Это случилось до или после операции?

— Печальнее всего, мистер Деррик, это случилось до…

— Хорошие были парни, — вздохнул Деррик. — Лучшие в моем списке.

— Вы сами не представляете, какие хорошие, — в тон ему произнес Шортленд. — У Роджерса не осталось ни одной родной души на этом свете. Поэтому он завещал страховку вашей конторе. Двадцать тысяч.

Деррик едва сдержал возглас радости. На подобных условиях он был готов отдать американцу всю свою картотеку. Двадцать тысяч с забубенной головы — это отличная прибыль. Однако с горечью в голосе он произнес:

— Старина Стив стоил для меня дороже. А что другие?

Шортленд понял: Деррик не против того, чтобы страховки двух остальных вояк тоже попали ему в руки.

— К сожалению, у двух остальных были наследники. Месье Леблан завещал деньги даме. Херр Шварцкопф — кому-то из друзей отца.

— Аминь, — сказал Деррик. И уже другим тоном: — Анри всегда был бабником, а Мертвоголовый наверняка отчислил все какому-нибудь недобитому нацисту.

— Кстати, — сказал Шортленд будто бы между делом, — здесь у меня некролог наших летчиков. Первый пилот Джимми Картвелл, второй пилот Ричард Стоун и другие. Погибли при выполнении рейса над сушей. К вашему сведению, другие — это Роджерс, Леблан и Шварцкопф. Вы понимаете, их имена мы не могли назвать открыто.

Шортленд положил на стол номер американской армейской газеты.

— Я понимаю, — сказал Деррик. — Фирма не в претензии.

— Вот и отлично. Здесь чек на причитающуюся вам сумму.

Полковник подошел к стойке и положил на нее листок.

— Вы еще к нам заглянете? — спросил Деррик, не прикасаясь к чеку.

— Безусловно, мистер Деррик. Безусловно. Пока зверь жив, — он кивнул на плакат с русским медведем, — мы будем нуждаться в вольных охотниках. Жизнь продолжается, не так ли?

И только когда за американцем закрылась дверь, Деррик прихлопнул чек ладонью и придвинул к себе.

И в его конторе жизнь продолжалась.

Гашиш

Повесть

Высокий мужчина в синей куртке из блестящей синтетической ткани, в черном берете, сдвинутом на правый висок, вышел со станции метро «Полянка». Моросил нудный дождь. В свете вечерних фонарей стеклянно блестел асфальт. Мужчина поежился, поудобнее подхватил серебристый атташе-кейс, сунул левую руку в карман куртки и двинулся направо в сторону Казачьего переулка.

Он не спеша прошел мимо погашенных окон книжного магазина «Молодая гвардия», миновал тускло подсвеченные витрины универмага «Болгарские товары». Не доходя до польской «Ванды», свернул в Хвостов переулок.

На углу Малой Полянки в свете фонаря он заметил молодую женщину. Ее мужскую широкополую шляпу, волну волос, упавших на лиловую ткань плаща, брюки-джинсы, туфли на каблуке, черную сумку через плечо, свернутый зонтик в правой руке — все это по привычке он ухватил взглядом сразу, хотя в тот момент женщины его нисколько не интересовали. Зато он привлек внимание.

Женщина улыбнулась ему:

— Молодой человек, будьте добры… Проводите меня. Пожалуйста. Дом совсем рядом. Одна я боюсь.

В ее голосе звучали надежда и благодарность.

— Простите, — сказал он, подчеркивая интонацией нежелание искать приключения. — Я спешу.

Женщина снова улыбнулась.

— С первого взгляда вы показались мне джентльменом. Что ж, не всякий, кто носит брюки, оказывается смелым…

Последнее она сказала скорее всего для себя самой.

Он задержал шаг.

Сколько раз задетое обидным намеком самолюбие мужчин бросало их навстречу опасностям. Скольких сгубила опрометчивая решимость доказать свою храбрость — не перечесть.

— Ладно, идем! Только быстрее.

— Спасибо. Вы все же рыцарь!

Она взяла его за правую руку выше локтя, не дав возможности перехватить чемоданчик в левую руку. И сразу прильнула к нему — теплая, доверчивая.

Они свернули на Малую Полянку.

— Здесь совсем-совсем рядом, — пропела она. — Только у нас всегда темно. Я боюсь.

— Шалят хулиганы? — спросил он с интересом.

— Нет, что вы, — ответила она, успокаивая его. — Просто я трусиха.

— Что там за дом? — спросил он, кивнув в сторону кирпичной громады, темневшей впереди справа.

— Какой-то научный институт, — бросила она небрежно. — Даже не знаю…

Зато знал он. Это было здание французского посольства, тыльной стороной выходившее на Малую Полянку. Он был стреляный воробей и оттого насторожился сразу.

Левой рукой, которую все время держал в кармане, он нащупал движок замка «молнии», осторожно подтолкнул его и расстегнул застежку, вшитую в карман изнутри. Пропустил руку под куртку, положил ладонь на рубчатую рукоятку пистолета, заткнутого за пояс. Стараясь не щелкнуть, сдвинул полозок предохранителя, толкнув его пальцем вперед. Так же тихо большим пальцем взвел курок.

— Теперь налево, — сказала женщина и прижалась к нему еще плотнее. Он шевельнул плечом и понял — стряхнуть ее с руки будет не так-то просто. Она держала локоть цепко, как клещ. Но он ничем не выдал настороженности. Лишь просунул руку в раскрытый карман поглубже, чтобы в нужный момент стволом отодвинуть полу куртки.

— Здесь? — спросил он, поравнявшись с явно нежилым домом.

— Здесь, — шепнула она.

Сворачивая налево, он автоматически отметил девятку — номер дома, у которого они оказались, и скользнул глазами по вывеске «Диспансер».

Темный проход, сжатый с обеих сторон железными сарайчиками и двумя вековыми деревьями, вел в узкую щель. Впереди просвечивал сетчатый забор, за которым темнело кирпичное здание без огней.

Они сделали несколько шагов, когда он заметил, что проход поворачивает направо. И тут из мрака навстречу шагнули двое — плечистые парни в кожаных куртках. Женщина еще сильнее вцепилась в плечо, мешая его движениям. Он выдвинул пистолет из-под полы, громко кашлянул и нажал на спуск. Во мраке полыхнуло бледное оранжевое пламя. Задавленный глушителем, выстрел слился со звуком кашля.

Парень, взмахнувший рукой, в которой сжимал что-то тяжелое, переломился в поясе и стал медленно падать вниз лицом.

Мужчина рванулся вправо, весом своих восьмидесяти килограммов припечатал спутницу к стене пристройки. Она охнула и, не устояв на ногах, осела. Он шагнул навстречу второму парню. Тот, сжимая в руках нечто, напоминавшее дубинку, застыл на миг, скованный смертельным испугом. Еще один кашляющий звук. Снова оранжевое зарево. Схватившись руками за живот, парень начал валиться на мужчину. Тот успел оттолкнуть тело плечом, и оно тяжело рухнуло на мокрый асфальт.

— Встань, — сказал мужчина негромко, обращаясь к женщине. Потрясенная происшедшим, она все еще безвольно сидела у стены там, куда упала после толчка. — Я же тебе, дуре, говорил: мне некогда…

В его голосе звучало сожаление.

— Что ж ты, шалава, наделала с дружками?

Он помог ей встать, подхватив за руку. Глаза их уже привыкли к мраку, и они видели два темных тела, лежавших рядом.

— Не убивайте, — задыхаясь от ужаса, простонала она. — Не надо.

— Тихо, сука! — зашипел он яростно и твердыми пальцами сжал ей предплечье. — Не дрожи! И не вздумай кричать. Ну! Если жить хочешь.

— Не буду, — пообещала она еле слышно.

Он отпустил ее, и она вдруг непослушными пальцами начала расстегиваться. Он не понял, что она делает, пока не увидел белые груди и темневшие на них соски.

— Хотите? — зашептала она горячечно. — Я с вами. Куда скажете!

— Застегнись! Ты что, совсем сдурела? Убью!

Она всхлипнула и начала застегиваться. В узкой щели между зданием и забором все оставалось глухим и темным.

— Теперь, — сказал он зловещим шипящим голосом, — видишь, к чему приводят случайные знакомства?

Она стояла, опустив голову, и спина ее вздрагивала от беззвучных всхлипываний. Он взял ее за руку выше локтя и сжал так, что она застонала.

— Обыщи их, — приказал он. — Обоих. Вынь из карманов все. До крошки!

— Боюсь, — простонала она и снова хлюпнула носом.

— Дура, — сказал он. — Не боись. Они еще теплые. Ну, давай!

Она опустилась на четвереньки и, дрожа от ужаса и отвращения, стала обыскивать карманы убитых. Вынула и подала мужчине два бумажника, документы, связку ключей. Он сунул бумажники в карман. Ключи подбросил на ладони.

— От чего они? — спросил, звякнув связкой.

— От машины.

— У вас машина?

— Да.

— Где она?

— Рядом.

— Бери меня под руку.

— Не убьешь? — спросила она с надеждой и судорожно схватила его за правую руку, прижалась тесно.

— Пошли к машине.

Не оборачиваясь, они двинулись вперед. В тусклом, свете улицы высилось мрачное двухэтажное здание — нижний этаж кирпичный, верхний — деревянная веранда с переплетами рам во всю стену.

— Где же ты здесь живешь?

— Не здесь, — ответила она смиренно. — Я обманывала.

— Обманывать старших нехорошо, — вразумил он ее отечески. — Разве тебе в школе не объясняли?

Она промолчала, вызывающе прижимаясь к нему.

— Где прописана? — спросил он.

— В Зачатьевском переулке.

— Ишь, какое название! Сексуал-демократка! Где машина?

— Вон стоит.

Красный «жигуленок» приткнулся к обочине на противоположной стороне улицы. Мужчина осмотрелся. Ничего пугающего не заметил. По-прежнему все было тихо под нудным моросящим дождем.

Они подошли к машине. Позвенев ключами, он открыл дверцу.

— Садись!

Она обессиленно рухнула на сиденье. Он захлопнул дверцу. Обошел машину. Бросил взгляд на дом, рядом с которым стоял «жигуленок». Увидел странную вывеску «САМБО-80». Усмехнулся, подумав, что с оружием самооборона надежней. Аккуратно положил на сиденье серебристый кейс. Сел на место водителя.

— Куда поедем? — спросила она еле слышно.

— Тебе много знать вредно, — ответил он холодно. — Просто поедешь. Или не устраивает?

Она всхлипнула. Он тронул машину. Включил мигалку. Свернул в Хвостов переулок, затем вывернул на Полянку. Пять минут спустя по Люсиновской улице «жигуленок» выскочил на Варшавское шоссе и покатил прочь от города.

Промчавшись с ветерком километров двадцать по пустынной загородной дороге, он притормозил и свернул на обочину. Погасил огни.

— Выходи.

— Не убивайте, — заскулила она, дрожа всем телом.

— Не бойся, дура. У меня на тебя разгорелось. Давай выйдем, — он протянул руку и тронул ее грудь, молодую, упругую. Голос его звучал дружески.

— Сейчас! — заторопилась она. — Может, лучше в машине? Здесь удобно.

Быстро перебирая пальцами, стала расстегиваться.

— Играть в машине тебя обучили те козлы? — спросил он насмешливо. — Нет уж, давай выходи. Я простор люблю.

Она принялась лихорадочно стягивать джинсы. Он ждал молча, придерживая коленом открытую дверцу. Сдернув брюки, она швырнула их на сиденье, туда, где уже лежали шляпа и ее сумка. Вышла из машины и чуть не упала, зацепившись каблуком за камень. Он поддержал ее за локоть.

— Дождь перестал, — сказала она и всем телом потянулась к нему. — Ты на меня не злишься?

— Перестал, — ответил он, и она не поняла, относится это к дождю или к его состоянию. — Отойдем подальше.

Осторожно ступая, они миновали травянистый откос. Впереди лежало темное поле. За ним из черноты приветливо помаргивали деревенские огоньки.

— Давай здесь, — сказала она. Он ласково провел холодной ладонью по ее шелковистой коже чуть ниже спины. Она вздрогнула, но промолчала.

— Нагнись, — предложил он.

Она с готовностью подхватила подол плаща, чуть расставила ноги, согнулась в пояснице. В этот момент он ткнул пистолетом в ее затылок и нажал на спуск. Выстрел в сыром стылом воздухе прозвучал отрывисто, глухо.

Не оборачиваясь, он возвратился к машине…

19… Август. Пешавар. Пакистан

Военный атташе США Лесли Крэбс каждое утро звонил из Исламабада в Пешавар руководителю группы американских военных советников при объединенном штабе вооруженных сил Пакистана полковнику Джеймсу Рэнделлу. Разговор обычно сводился к формальностям. Для серьезных бесед Рэн-делла приглашали в Исламабад.

— Как дела? — спрашивал Крэбс.

— Котел кипит, повара шуруют, — отвечал Рэнделл, имея в виду, что бои советских войск с афганскими моджахедами продолжаются. Именно для того, чтобы подбрасывать дровишки в топку этой войны, полковник и сидел в Пешаваре.

Рэнделл и Крэбс, однокашники по военной академии в Вестпойнте, хорошо знали и понимали друг друга, и заботы у них были общие. Тех, кому хлеб и масло дарует война, внезапно умолкающий по ночам гром пушек заставляет просыпаться в страхе. Пока орудийный молот кует, полковники спят спокойно.

В этот раз Крэбс отошел от рутинной традиции. Он сказал:

— Джеймс, ты знаешь афганские пословицы?

Рэнделл смущенно признался:

— Если честно, не очень.

— Афганцы говорят: бедняку и в халве попадаются колючки.

— Как это понять?

— В сладости, которую тебе прислали, спрятана очень большая колючка. Постарайся не уколоться. Ты понял?

— Понял, спасибо.

Повесив трубку, Рэнделл нажал клавишу на пульте внутриштабной связи.

— Да, сэр, — сразу же отозвался усиленный динамиком голос вызванного офицера. — Слушаю вас!

— Зайдите ко мне, майор Смайлс. Если, конечно, вы свободны.

Последняя фраза была не больше чем образец командного юмора. Отдавать приказ и в то же время позволять подчиненному чувствовать, будто он волен в своем выборе — прийти или не прийти, что может быть смешнее?

Через две минуты майор был в кабинете шефа.

— Спасибо, Смайлс, — Рэнделл встретил его широкой улыбкой. — У меня деликатная просьба. Из Штатов прибыл специальный инспектор. В Сенате возникли сомнения в корректности распределения оружия среди моджахедов. Кто-то где-то кому-то накапал. Как вы понимаете, мы — чисты. Однако инспектор всегда может накопать грязи. Сейчас он придет ко мне. Я вас познакомлю. Пообщайтесь с ним, узнайте, в какой мере его изыскания могут грозить нам неприятностями. Постарайтесь подружиться. Вы понимаете?

— Сэр, он не догадается?

— Ни в малой мере. Он сам просил выделить ему в помощь востоковеда. Разве я хожу не с той карты?

— Да, сэр, вы правы.

Минуту спустя в кабинет вошел… Эндрю Картрайт, родной брат жены Смайлса — Терции. Смайлс взглянул на вошедшего, ничем не выдавая охвативших его чувств. Он знал: Картрайт — офицер секретной службы, и ему нередко приходится выполнять задания администрации в самых разных местах, выступая под иными именами. Под каким из них Эндрю приехал сюда, Смайлс не знал, и ставить шурина в неудобное положение не имел права.

— Знакомьтесь, — предложил Рэнделл. — Майор Чарльз Смайлс, мистер Сэлвин Мидлтон.

— Хэллоу, Смайлс! — сказал Картрайт и протянул руку.

— Хэллоу, Мидлтон!

Они обменялись рукопожатием.

— Прекрасно, джентльмены, — произнес Рэнделл приветливым, но в то же время официальным тоном. — Вы меня простите, если я останусь один? — Он бросил быстрый взгляд на часы. — Сейчас время ланча, не так ли? Это куда приятнее, чем общение с занудой полковником.

Они понимающе улыбнулись. Картрайт и Смайлс вышли из кабинета. В приемной, где сидел сержант Боб Конвей — верный страж и оруженосец шефа, Смайлс громко спросил:

— Сэр, вы не откажетесь пройти в наш бар?

— Сочту за честь, майор, — согласился Эндрю.

Они поднялись на плоскую крышу здания, где под прикрытием двухметровых стен размещался бар — столики под тентами, бильярд, столы для пинг-понга.

— Довольно уютно, — сказал Картрайт, оглядевшись.

Они заняли место под зонтиком. Смайлс подобрал кассету и зарядил магнитофон, ждавший любителей музыки.

— «Золотой саксофон», — пояснил он. — Вы не против, мистер Мидлтон, если он немного для нас поквакает?

— Я люблю музыку, — сказал Картрайт понимающе.

Бодрый ритм оркестра разбил дремотную жаркую тишину.

Мелодия шла ровными волнами, вилась, кружилась, и вдруг ее перекрыла бешеная дробь барабана. И сразу запел саксофон. Нежная хрустальная нить мелодии то громко звенела, то слабела, звук то тускнел, то сверкал солнечным светом, подчиняя чувства людей своему ритму. Картрайт, сам того не замечая, стал отбивать пальцами такт.

— Прекрасная музыка, — сказал он. — Я знал, что ты здесь, Чарли, но боялся, что тебя не окажется на месте.

— Увы, я домосед. Меня держат при штабе, чтобы появлялся в любой момент перед шефом, как черт из табакерки. Ты к нам надолго?

— С открытым сроком, — Картрайт вздохнул. — Задание не простое.

— Какое, не спрашиваю, — произнес Смайлс, отрезая себе возможность задавать вопросы.

— Я расскажу тебе сам, — возразил шурин. — Вынужден перед тобой раскрыться. Ты мне будешь нужен как консультант.

Заметив, что Смайлс пытается возразить, остановил его жестом.

— Не беспокойся. Мое начальство в курсе. Оно на этот разговор дало благословение. Без твоей помощи я быстро не разберусь. Мне нужны люди, знающие дело и умеющие молчать.

— Я должен сообщить шефу о нашем родстве и приглашении к сотрудничеству?

— Боюсь, что нет. Тут у вас все так запутано, что черт не разберет. Может статься, что ниточки тянутся и к шефу.

— Он принял должность всего месяц назад.

— Это ничего не значит. Мог принять по наследству и старые связи. Ты такое исключаешь?

— Это касается оружия?

— Только в определенной мере. Оружие — крыша, которой прикрывают грязные делишки. Это вызывает в Сенате раздражение. Главное не в оружии.

— В чем же?

Картрайт с удовольствием отпил кофе, откинулся на спинку плетеного кресла, расправил плечи. Показал глазами на магнитофон.

— Будь добр, сделай погромче.

Смайлс прибавил звук. Саксофон застонал, истекая любовной истомой.

— Так что же?

— Наркотики, Чарли. Проклятое зелье!

— Вот уж не думал, что такую большую пушку, как ты, бросят на такое дело.

— Ты хотел сказать «мелкое дело», но сдержался? Договаривай. Я не обижусь.

— Не совсем так, но что-то вроде этого.

— Если по чести, Чарли, то это я мелковат для такого крупного дела. Кстати, во сколько ты сам ценишь понятие «крупное»?

— Не меньше миллиона, во всяком случае.

— А здесь в грязной игре миллиарды.

— Что ж, поверю. Я привык относиться к твоим словам серьезно.

— Верить мало. Тебе надо это точно знать. Конечно, Чарли, ты весь в делах, которые далеки от того, чем живет Америка. Наша, между прочим, с тобой страна. У нее немало трудностей. В их числе наркота. Еще восемь лет назад килограмм гидрохлорида кокаина стоил без малого шестьдесят тысяч баксов. Сегодня в Нью-Йорке за тот же товар с тебя возьмут от восьми до двенадцати тысяч.

— Подешевело? Странно.

— Нисколько. Просто выросло производство.

— А почему такой разброс с разницей в четыре тысячи?

Снизу, со двора, донесся шум мощного автомобильного двигателя. Картрайт прислушался. Во дворе раздавались резкие отрывистые команды, звякало оружие.

— Что там происходит?

— Не обращай внимания, — успокоил Смайлс. — Обычная смена караула.

— Ты спросил о разбросе цен? Это зависит от умения торговаться. Поставщики богаты товаром и не жмутся.

— Твердых ставок нет?

— Твердые ставки только в рознице. Порция порошка — десятка. В грамме четыре порции. Теперь считай. Взяв килограмм за двенадцать тысяч, ты получаешь двадцать восемь тысяч навару. Не слабо?

— Сколько же тратит правительство на борьбу с этим злом?

— Страшно представить, Чарли. В этом году сумма расходов на борьбу с наркомафией выскочит в четыре миллиарда долларов. Бюджет звенит как струна. В то же время доход тех, с кем мы боремся, составляет триста миллиардов баксов в год. У них есть причины рисковать.

— Если производство будет расти и дальше, вся Америка погрязнет в порошке?

— Трудно сказать, старина. Вряд ли Штаты дадут новый рост потребления. Понимая это, наркомафия ищет новые рынки. Как мы считаем, у нее на прицеле Европа, Япония и…

Картрайт запнулся.

— И? — спросил Смайлс.

— Вся компания Советов. ГДР, Польша, Болгария, наконец сама Россия.

— Это всерьез?

— Почему нет?

— Какая же связь между всем этим и Пакистаном?

— В это я и собираюсь тебя посвятить. В Пакистане удалось зацепить кончик длинной ниточки. И попался он в руки не нам, а норвежцам. В аэропорту Форнебю в Осло таможня задержала некоего Резу Куреши, пакистанского подданного. У него изъяли три с половиной килограмма героина. Ты прекрасно знаешь ребят нашей фирмы. Они умеют раскрутить даже мертвеца. Этому Куреши убедительно разъяснили, что прокололся он сильно. Что Норвегия не Пакистан. Ему грозит пятнадцать лет тюряги без права на помилование. Когда Куреши это твердо усвоил, ему предложили сотрудничать. Обещали скостить срок до десяти лет. Из них за решеткой придется провести только пять. Куреши все сосчитал и дал согласие. По его наводке в Пакистан выехал мой коллега Ойвинд Ольсен. Парень башковитый, крепкий. В Исламабаде он вышел на дельцов, которые держали в руках всю сеть. Всплыли три имени — Тахир Батт, Манавар Хоссейн и Хамид Хаснейн. Дальше все пошло по обычным канонам, Генеральный прокурор Норвегии Христиан Николайсен потребовал от пакистанских властей ареста этих лиц.

— Краем уха что-то слыхал об этом. По-моему, был какой-то скандал. Но я тогда занимался иранскими делами и не следил.

— Скандал не то слово, — заметил Картрайт. — Был, если говорить точно, взрыв. Хамид Хаснейн оказался президентом «Хабиб-банка». При аресте у него обнаружили пачку счетов и четыре чековые книжки президента страны Зия уль Хака и его жены Шафики Зия. Хаснейн угрожал полиции всеми карами, вплоть до небесных. Требовал дать ему связь с президентам. Это не прошло.

— И что? Я имею в виду Хаснейна?

— Сидит. В центральной тюрьме в Равалпинди. Зия от него открестился.

— Что ж тебя к нам занесло, если правосудие восторжествовало?

— Вместе с правосудием торжествует и наркомафия. Она своих операций не прекратила, а только еще сильнее их законспирировала. После Хаснейна нам удалось зацепить еще одну ниточку. Пакистанская полиция арестовала майора Ла-хуреддина Африди. Он ехал из Пешавара в Карачи, имея в машине двести двадцать килограммов героина. Ровно через два месяца новый арест. Задержанный оказался лейтенантом авиации Кариуром Рахманом. У него обнаружили то же количество порошка, что и у майора. Если реализовать эту отраву, то навар составил бы восемьсот миллионов долларов.

— И что же дальше?

— Нам стало ясно, что наркотики отправляются в Штаты. Это раз. Что делается это с помощью пакистанских военных. Это — два.

— Арестованные подтвердили такие выводы?

— Они исчезли.

— Как так?! Их плохо охраняли?

Охраняли изо всех сил. Сперва обоих поместилй в лагерь Малир, неподалеку от Карачи. Создали строгий режим. И все же оба бежали «при загадочных обстоятельствах». Во всяком случае, так писала пресса. Журнал «Дифенс джорнел» предположил, что побег обошелся каждому всего по сто тысяч долларов наличными.

— Не слабо. И ты теперь намерен найти каналы, по которым порошок ссыпают в Штаты? С чего начнешь?

— Это достаточно ясно. Путь, по которому идет оружие для моджахедов из Штатов, и есть дорога, по которой обратно плывет героин. От Северо-Западной провинции он доставляется в Карачи на грузовиках Национальной группы материально-технического обеспечения. Машины идут по маршруту с опломбированными прицепами. Полиция не имеет права их останавливать и проверять. Прямой путь от Пешавара до Карачи грузовики проходят без помех. В большом объеме груза спрятать пакеты с героином совсем не трудно.

— Как же ты подойдешь к делу? Насколько я понимаю, власти не очень заинтересованы, чтобы кто-то тряс их простыни перед всем миром.

— Я реалист, Чарли. Сделать это трудно. И вот почему. Разведку Пакистана возглавляет генерал Ахтар Абдул Рахман.

— Хвалюсь: лично знаком.

— Не хвались. Этот деятель в полной мере несет ответственность за разворовывание военного снаряжения, которое мы поставляем для афганских моджахедов, и за наркотики, которые поставляются нам.

— Ты заставил меня задуматься, Эндрю, — сказал Смайлс и отодвинул кофейную чашечку.

— Не Эндрю, а Сэлвин, — поправил его Картрайт. — Придется тебе, старина, звать меня только так. Иначе я сам забуду, где нахожусь и кто я такой.

— О’кей, Сэл! Выходит, вывод такой: наркотики и война здесь едины.

— И центр скверны — ваш проклятый Пешавар, — Картрайт тяжело вздохнул и достал сигарету. — Прости, Чарли, я опять завелся.

— В который раз, мистер Мидлтон?

— Кто знает, в который, но завелся всерьез. Меня бесит — мы Штаты — скажи эти слова пингвину в Антарктике, он поймет. Тем не менее нами крутит разная сволочь…

Смайлс понимал — шурин волнуется искренне и глубоко. У него было свое отношение к наркотикам — яростное, нетерпимое, злое. Младший брат Эндрю — Кен, — которого тот любил и опекал с детства, в университете пристрастился к зелью и погиб на игле, не дожив до двадцати трех лет.

— Трудно вам придется, мистер Мидлтон, — в голосе Смайлса звучала дружеская подначка. — Мы впутались в эту свалку с одной целью — досадить Советам. И своего добились. Мы их порядком обескровили. Это доставляет немалое удовольствие вашингтонской администрации. Поэтому прекратить поставки оружия сюда ты не сможешь. Значит, не иссякнет поток зелья в обратную сторону.

— Ты мыслишь точно как те, кто не слушает твоих советов, Чарли. Впрочем, насколько я понимаю, тебя и держат здесь для того, чтобы делать все наоборот, после того как станет известно твое мнение. Верно?

— Бывает и такое.

Картрайт в отчаянии махнул рукой и сказал с горечью:

— У меня часто возникает желание надраться и не трезветь.

— Что же мешает?

— Понимание, что это не выход. Надерешься, отключишься на какое-то время, потом придешь в себя и увидишь — все на своих местах. При этом сохранится ощущение кошачьего дерьма под языком. Короче, лучше не станет, а хуже может быть. Ладно, хватит об этом. Время уходит, и надо заниматься делом. Главное сейчас найти выходы на тех, кто причастен к оружию и наркотикам одновременно. Ты должен помочь.

— Как ты понимаешь, Сэл, проблемы порошка меня не занимали. И все же я советую начать с Аттока.

— Атток? Что это?

— Такая же дыра, как все вокруг. В Аттоке размещены курсы диверсантов. Там собрана вся сволочь, которую только нашли за Хайбером. И уж наверняка среди них есть те, кто связан с твоим предметом. Ты их быстро найдешь.

— А если нет? — сказал Картрайт. — Тогда что, идти к Рэнделлу и открываться?

— Повторишь заход. Есть еще одна клоака, не менее глубокая. Мирамшах. Правда, это на юго-западе и подальше.

— Тоже отстойник тины?

— Точнее, дерьма. Семь сотен головорезов. Подготовка к акциям саботажа. Паноптикум зла во всех обличиях.

— Спасибо, Чарли. Я, пожалуй, сразу начну с Мирамша-ха. Да, кстати, ты проглядываешь книгу учета посетителей шефа?

— А что?

— Сегодня в приемной я встретил бородача. Типичный моджахед из-за Хайбера.

— Из посторонних в книге учета записан только некий

Мирза Джалад Хан. Кто он, я не интересовался. У босса круговорот посетителей. И чаще всего конспиративных.

— Так вот, Чарли, я разглядел этого Мирзу Джалад Хана. Зеленая чалма, борода, усы — все здешнее, азиатское. Но глаза мне показались знакомыми…

— Давай без загадок.

— Бьюсь об заклад, у твоего шефа был Мэтью Вуд.

— Вуд?! — Смайлс удивленно вскинул брови. — Вот уж не знал, что он здесь.

Тыс ним знаком?

— Знаю его работы. Лет десять назад он опубликовал в «Нэшнл джиографик» две прекрасные статьи по Афганистану. Они вошли в фонд востоковедения. Потом Вуд сразу исчез с горизонта, как провалился.

— Он не исчез, Чарли, — сказал Картрайт с усмешкой. — Он просто поменял методику работы и ушел в ЦРУ.

Картрайт не ошибся. Бородатый моджахед в полувоенном мундире, перепоясанный широким ремнем, на котором висел нож в ножнах, отделанных медными бляхами, был Мэтью Вуд. Он провел в кабинете Рэнделла более часа.

— Вы прекрасно смотритесь в этом экзотическом одеянии, мистер Мирза Джалад Хан, — сказал Рэнделл, встретив гостя.

— Экзотика таит массу неудобств, сэр.

— Глядя на вас, об этом не подумаешь.

— Только потому, что я успел принять душ. А когда человек лишен возможности умываться месяцами, у него меняется взгляд на экзотику.

— Вы разочарованы?

— Нет, сэр. Восток — моя работа. Сам ее избрал, сам вынужден терпеть. Поэтому не жалуюсь, а только излагаю свое видение проблемы.

— Сожалею, но обещать, что вам придется принимать душ часто, не берусь. Обстановка такова, что вам нужно побыстрее возвращаться в экзотику.

— Да, сэр.

— Теперь о деле. Здесь, я заметил, наши специалисты любят цитировать Киплинга. Помните его: «Великие вещи, все как одна: Женщины, Лошади, Власть и Война». О войне мы сказали немало слов. Я слышал вести с русских постов: «Наточенный меч и речи что мед…» Вот об этом давайте поговорим и мы. Причем, если мои оценки будут отличаться от ваших, жду честного указания на это. Мои суждения — результат кабинетных бдений. Кстати, мой советник — Чарльз Смайлс. Он, как и вы, — востоковед.

— Смайлс серьезный специалист, — сказал Вуд. — Мне знакомы его работы. Он дельный аналитик.

— К сожалению, его прогнозы большей частью пессимистичны. Смайлс полагает, что наши усилия в этом регионе не дадут дивидендов в будущем.

— Это верно, сэр. Нас здесь не любят в той же мере, что и Советы.

— Вы симпатизируете Смайлсу?

— Нет, сэр. Мы исповедуем разные взгляды. Смайлс, как бы это определить поделикатнее, он, в общем, сторонник мягкой политики. Я убежден в ином: сила Америки в ее силе.

— Спасибо, мистер Вуд, мне приятно такое слышать.

— Тем не менее, сэр, к Смайлсу стоит прислушаться. Он — высокий профессионал. Другое дело, какие выводы извлекать из его прогнозов.

— А какие извлекаете вы?

— Я считаю, нам надо заварить в Афганистане кашу погуще, которая будет вариться и после нашего ухода. Следует подготовить людей, способных воздействовать непосредственно на Советы, когда они выведут свои войска. Обстановка для этого самая благоприятная. Недавно я беседовал с Азадбеком. Его люди рвутся на север. Они готовы перенести действия на Памир и в Узбекистан.

— В чем же дело?

— Нужны средства. Большие. А как вы знаете, наша администрация не очень щедра.

— Средства мы найдем. Не сегодня, так завтра. Я сделаю для этого все возможное.

Вуд улыбнулся.

— Я не привык льстить своим, сэр. Но впервые за последние дни ощутил, что возвращаюсь к жизни. Уже несколько месяцев, чем бы я ни занимался, дела эти не имели перспективы в будущем. А именно на него надо делать ставку. У любого афганца дома целые арсеналы оружия. Но оно само по себе не решит исхода войны с Советами. Только умно избранная стратегическая цель придает делу смысл. Вы такую цель мне указали. Я сделаю все, чтобы открыть границу на севере для белой заразы. Клянусь аллахом!

— Вы молодец, Мирза Джалад Хан! — засмеялся Рэн-делл. — Ваша клятва аллахом просто прелестна. А теперь — за дело!

19… Август. Провинция Кундуз. Афганистан

— Ла илаха илля-ллах…

Слова молитвы, как шелест осенней листвы, как шорох крыльев птицы, взмывшей в ночи, как дуновение ветра с гор.

— Нет бога, кроме аллаха. Аллах велик, милостив, милосерден…

Шах Джанбаз с молитвой открыл глаза. Светало. Прохладный ветер пронизывал тело предутренней зябкостью. Человека, заночевавшего в развалинах старого глинобитного дома, там, где застала темнота, не тянет залеживаться.

Шах Джанбаз легко поднялся с подстилки, брошенной прямо на землю, чувствуя себя хорошо выспавшимся, свежим. Привычно определил направление на благословенную Мекку и-, не сходя с места, совершил утренний намаз.

Отдав аллаху два положенных раката, сложил в углу развалины небольшой очаг, соорудил костерчик из хвороста, который насобирал рядом со старым дувалом, наколол щепок от балки, обрушившейся со стены и криво лежавшей в центре развалины. Разжег огонь. Набрал в арыке воды закопченной консервной банкой, которую постоянно носил в своих пожитках, и вскипятил чай. Потом достал из дорожной сумы — ха-риты — сухую лепешку, несколько ягод инжира и с удовольствием позавтракал. После еды Шах Джанбаз вынул серую тряпочку, расстелил на плоском камне, извлек из-за пазухи пистолет, разобрал его, тщательно протер каждую деталь, осмотрел их со всем тщанием, на которое был способен. Проверил магазин, плотность боевой пружины, остался доволен. Собрал оружие и сунул его под кушак, перетягивавший халат.

Прежде чем собраться в дорогу, Шах Джанбаз с большим вниманием разглядывал местность, стараясь угадать следы присутствия людей. Подозрительного поблизости не обнаруживалось. Мир был спокоен и пустынен. Даже ветер, обычно не стихавший в этих местах, уполз за кручи, и воздух стал прогреваться.

Шах Джанбаз — человек-письмо. Ни бумажки при нем, ни почтовой марки, а он послан, и весть от Мирзы Джалад Хана к амеру Наби Рахиму дойдет в назначенный срок, будет передана с преданных уст в благосклонные уши.

Алла, алла акбар! Удивительное творение — человек! Удивительны его быстрые ноги. Сколь бы ни были они длинны или коротки, все равно одинаково хорошо достают до земли и выполняют свое назначение — несут телесное бремя дорогами жизни. Уж кто-кто, а Шах Джанбаз знает это лучше многих других. Ноги, полные силы и быстроты, кормят, поят и сохраняют его. Человек гор, он все время в пути. Человек гор… А есть ли разница между ним и жителем равнины?

Шах Джанбаз знает — есть, и очень большая.

Горец смотрит на мир взглядом орла сверху вниз. Высота его не пугает. Каменная стена, внезапно встающая на пути, не расстроит, не обескуражит его. Зато он теряется в степи, не зная, есть ли у безмерного пространства границы, не понимая, как можно в безохватности найти путь-дорогу, если все вокруг одинаково ровно и пустынно.

Степняк, наоборот, глядит на горы снизу вверх. Каменный хаос ввергает его в ужас. У подножия скал он чувствует себя песчинкой, которую сильный порыв ветра может запросто сдуть с ладоней камней.

В степи тропа и путник разъединены аллахом. Куда ни сверни, куда ни двинься, примнешь траву, пробьешь новый путь. Тропы в степи — как русла жизни, по которым люди, словно вода, движутся по направлениям, заданным аллахом.

В горах путник и дорога слиты воедино. Достаточно поглядеть, как тропа, будто змея, струится по кручам, сбегает с каменистых кряжей вниз и снова взбирается на крутизну, как она лепится возле скальных стен, чтобы понять: здесь человек должен повторять все, что удалось тропе. Чтобы подняться вверх к перевалу, необходимо взобраться на кручу, сползти с одного склона к другому, пробраться между вертикальными стенами и только так, иного пути здесь нет.

Человек гор упрям и цепок. Как норовистый конь сбрасывает с себя неумелого седока, так и могучие кряжи пытаются сбросить со своих плеч надоедливую дорогу, порой сдвигают ее к самому краю пропастей, но дорога упорна, она становится тропой, еле заметной тропкой, а все же громоздится на вертикаль, цепляется за скалы, уходит под облака, переваливает хребты, спускается ниже и ниже из-под самых небес, туда, где спины гор не так круты и резки, снова превращаясь в дорогу.

Шах Джанбаз, двинувшись в путь, ступал неторопливо, уверенно, как умеют ступать только те, кто постоянно в пути. Европейцам, спешащим невесть куда, чтобы из пункта А попасть в пункт Б, достаточно вскочить за минуту до отхода поезда в вагон или занять место в салоне авиалайнера, затем в прокуренной тесноте проглотить необозримое расстояние, ничего не увидев толком, ничего не поняв, оказаться на другом краю мира.

День, проведенный в купе вагона, — время, вычеркнутое из жизни. И люди, стараясь сократить траты, бросаются в аэропорты.

День пешехода в пути — это день полноценной жизни в мире, где постель — сама мать-земля, кровля — высокие небеса.

Шах Джанбаз вбирал в себя ощущения, которые дарила дорога, жил ими.

Далеко впереди он заметил дорожную насыпь. Там тропа пересекала шоссе. Мудрость путника подсказала: перекресток опасности разумнее миновать на стопах осторожности. Выбрав место за кучей камней, Шах Джанбаз минут десять наблюдал за дорогой. За это время по шоссе на большой скорости на юг дважды проехали патрульные бронемашины. Выждав, когда скроется вторая, Шах Джанбаз, согнувшись, перебежал дорогу.

По каменистому желобу, куда он спустился, дул теплый ветерок. Шах Джанбаз принюхался. Тянуло трупным запахом. Поправив пистолет, чтобы он был под рукой, путник замедлил шаг и стал вглядываться в местность.

Впереди, где лощина делала изгиб, раздался неясный шорох. Держа руку на пистолете, Шах Джанбаз сделал шаг по склону, чтобы увидеть, что делается вне оврага. Метрах в десяти от себя заметил крупную птицу светлой окраски, с воротником из рассученных перьев. Она, неуклюже подпрыгивая и помогая себе распахнутыми крыльями, отбежала в сторону и взгромоздилась на крупный камень, не торопясь улетать. «Кумай, — определил Шах Джанбаз. — Значит, людей близко нет, а труп где-то радом».

Предположение оправдалось. Кумай прилетел сюда не зря. В узкой щели лежал убитый. Руки его были вытянуты вперед, словно перед тем, как упасть, человек собирался нырнуть и поднял руки выше головы. Бедная одежда, босые ноги с грязными ступнями и потрескавшимися пятками. Ни оружия, ни поклажи рядом с мертвым не виднелось. Чапан на спине был распорот острым клювом грифа. Густо пахло сладковатым тленом. Что здесь случилось — оставалось тайной, разгадывать которую не было смысла: меч и пуля предлога не ищут.

Молитвенно сложив ладони, Шах Джанбаз произнес так-бир — молитвенную формулу ислама, изгоняющую бесов, сокрушающую вражьи силы, открывающую правоверному путь в райские кущи: «Аллаху акбар! — Аллах превелик!» — и, огладив небритые щеки, двинулся дальше.

Еще час пути, и Шах Джанбаз достиг стен кишлака, прилепившегося к скалам на узкой прибрежной полоске, оставленной рекой для человека. Два десятка домов — каменных, похожих на серые крепости, громоздились один к одному, как ступени, ведущие к небу. Остановившись возле деревянной калитки первого с краю дома, Шах Джанбаз поднял камень, лежавший у ног, и трижды стукнул им в сухие доски. За стеной послышалась возня. Калитка распахнулась. Высокий старик — прирмард, — седобородый, с косматыми, удивительно черными бровями, встретил гостя настороженным взглядом.

— Ас салям алейкум, — произнес Шах Джанбаз, склоняя голову, словно подставляя ее под удар.

— Ва алейкум ассалам, ва рахматуллахи ва баракатуху, — прирмард, отвечая, приложил руку к груди. — И вам мир и милость аллаха и его благословение…

— Пусть сражаются во имя аллаха те, которые меняют нынешнюю жизнь на будущую, — сказал Шах Джанбаз и сделал жест омовения.

— Не считайте мертвыми тех, которые убиты за веру в аллаха, — ответил прирмард и протянул обе руки гостю. — Нет, они живы! Мы ждали вас, уважаемый. Проходите!

— Я несу весть к ушам амера от Мирзы Джалад Хана, — сказал Шах Джанбаз и двумя руками принял ладонь прирмар-да.

— Проходите, уважаемый, проходите, — еще раз предложил старик и посторонился, открывая пошире калитку. — Мы рады гостю.

Шах Джанбаз шагнул внутрь двора. За спиной прирмарда увидел двух парней в пестрых халатах. Оружия при них не было, но то, что оно имелось где-то рядом, сомнений не вызывало. Отметил это с удовлетворением. Здесь, как видно, бдели.

Гостя — мехмана — провели в гостиную — мехманхану. В просторной, застланной коврами комнате стояла прохлада. На маленьком столике у стены виднелось блюдо с фруктами — яблоками и виноградом.

— Располагайтесь, отдыхайте, — предложил прирмард и тут же вышел. Почти сразу в мехманхану бесшумно вошла женщина, покрытая чадрой. На медном подносе она принесла фаянсовый чайник, две расписные пиалы, два блюдца — с изюмом и фруктовым сахаром. Поставила, поклонилась и также бесшумно вышла.

Шах Джанбаз, не раздеваясь, лег на палас, подоткнул под голову тугую, набитую шерстью подушку, вытянулся во весь рост и закрыл глаза. Он хорошо знал свое место и положение. Войти в эти стены не так уж и сложно. Закон гостеприимства не позволяет отказать путнику в праве ступить за порог, в дверь которого постучал. Но двери могут отпираться и запираться. В них легко войти и выйти любому. Однако, коли входя, ты назвался своим, тебя строго проверят, и не приведи аллах, если угадают в тебе чужого.

Шах Джанбаз был своим. Он был спокоен и менять порядки, установленные здесь, не собирался. Входя, он назвал пароль — эсм-э-шаб, на который должен был откликнуться и явиться сам глава клана, хозяин здешних горных троп, управитель кишлаками и воинами — амер Наби Рахим. Явиться лично. Когда это произойдет, человеку-письму знать не дано. Он свое сделал — пришел к сроку и теперь может отдохнуть, пока его не позвали…

Шах Джанбаз заснул незаметно, а проснулся внезапно, ощутив какую-то перемену в окружавшей его тишине. Встал, еще не зная, что делать. Одернул одежду, провел пальцем по усам. В тот же миг открылась дверь, украшенная нехитрым резным узором. В комнату вошел амер — крепкий широкоплечий мужчина средних лет в полувоенном мундире и брюках-бриджах, заправленных в мягкие хромовые сапоги. Огляделся, махнул через плечо рукой. Два моджахеда, остановившиеся за его спиной у двери, по этому знаку сразу же вышли, оставив хозяина с глазу на глаз с гостем.

Шах Джанбаз поклонился, прижав руки к животу. Амер кивнул и, не подавая руки, прошел на хозяйское место. Сел. Жестом предложил сесть гостю. Шах Джанбаз снова перегнулся в уважительном поклоне.

— Да будет благословенно ваше имя, благородный амер Наби Рахим, — сказал он подобострастно. — Да ниспошлет вам аллах здоровье, бодрость и твердость в ваших благочестивых деяниях во славу ислама. Да продлит он годы вашего семейства и приумножит его богатство.

Амер выслушал вежливое приветствие с видом отстраненным, будто оно его вовсе не касалось. Когда Шах Джанбаз замолчал, спросил сухо, без проявлений признаков гостеприимства:

— Что привело вас в наши горы, уважаемый?

— Желание познать благость, — ответил Шах Джанбаз, не задумываясь. — На вершинах белая чистота, в долинах — грязь, в которой тонет даже верблюд. Люди долины завидуют тем, кто блюдет чистоту' гор.

Это был пароль. Длинный, витиеватый, но каждое слово в нем подтверждало полномочия гостя. Отношения между Наби Рахимом и Мирзой Джалад Ханом были особыми, и поддерживать связь между ними поручалось людям особо преданным и доверенным.

Ледяная строгость сошла с лица амера. Он хлопнул в ладоши. Мгновенно из-за двери возник моджахед, напряженный, готовый к броску.

— Шоджа, — сказал амер. — У нас гость. Пусть подают угощение.

Моджахед поклонился и вышел.

— Как добрались, уважаемый Шах Джанбаз? — спросил амер. Он, оказывается, знал имя гостя. И все же проверял его. Мудрый несколько раз отмерит, прежде чем укоротить нить или оставить ее такой, какая она есть…

В помещение вошли несколько человек, неся блюда с пищей чистой, дозволенной и желанной. Запахло ароматами плова, вареного мяса, свежих, только что испеченных лепешек. Амер знал, что, вернувшись, гонец доложит пославшим его людям все до мельчайших подробностей — о чем говорили, чем угощали, что подарили. И по характеру приема там, вдалеке, будут судить о состоянии дел амера, о том, прирастают ли его богатства и сила в этом беспокойном и сложном мире или аллах отвернул от него взгляд и уже не жалует милостями.

— Угощайтесь, уважаемый, — предложил амер и открыл в улыбке зубы, ровные, жемчужно-блестящие. — Правда любит сытость. Голод толкает к обману. Мне приятно видеть, когда молодые утоляют желания. Когда-то я и сам мог съесть сколько угодно. Увы, старость насыщает нас, отбирая возможность насыщаться.

Шах Джанбаз придвинул к себе большую кость с мясом и закусил зубами. Амер взглянул на него и прикрыл глаза, перебирая четки.

— Какие новости вы нам принесли, Шах Джанбаз?

— В стране, затянутой дымом смуты, за каждым поворотом дороги своя новость, великий амер. Я расскажу лишь о том, что достойно вашего слуха.

Наби Рахим склонил голову, соглашаясь, и тем самым позволил гостю самому выбирать порядок, в котором будут изложены послания друзей амеру.

— Мирза Джалад Хан просил обратить ваш взор на укрепление собственных позиций. Он сказал, что старые быки, которые пасутся в Пакистане, несмотря на рога и все остальное, что позволяет их числить быками, уже не могут множить стадо. Они бьют землю копытами, мычат, трясут рогами, но молодые коровы наших пастбищ не дают им покрывать себя…

Наби Рахим поджал губы и смотрел на гостя, не спуская с него проницательного взора. Он знал — Шах Джанбаз доверенный человек Мирзы Джалад Хана, тем не менее речи, звучавшие из уст гонца, крайне опасны. Кто эти старые быки, при всем их старании уже неспособные принести радости афганским коровам, Наби Рахим понимал прекрасно. Халес, Мухаммади, Моджаддиди — вот их имена в вере, но знать истину — одно, произносить опасное вслух — другое.

— Вы уверены, уважаемый, что это слова Мирзы Джалад Хана? — задал вопрос хозяин, и пальцы замерли на четках. — Есть сферы, входя в которые нужно заранее поискать выход. Вы знаете об этом?

По тому, сколько жесткости прозвучало в вопросе, Шах Джанбаз понял — Наби Рахим испуган откровенностью, к которой его вынуждали слова гостя. Он ждал подтверждения полномочий, позволявших вести столь рискованный разговор. Что могло статься с человеком, который не докажет своего права на откровенность, сомневаться не приходилось. Не таким ли неудачливым гонцом оказался тот, чье тело там, внизу, полосовал гималайский гриф — кумай? Гостей, даже если они оказались неугодными хозяину, не убивают в гостеприимных стенах. Им дают возможность уйти подальше, не оставляя, однако, возможности уйти далеко.

— Мирза Джалад Хан, снаряжая меня в путь, предупредил о всех опасностях, которые могут возникнуть у выхода.

Шах Джанбаз достал из кармана пистолетный патрон, выдернул из него пулю, за которой потянулся зеленый шелковый лоскуток. Подал его хозяину. «Бавафа», — прочитал амер только одно слово, написанное арабской вязью, — «преданный».

Удовлетворенно кивнул и вернул пулю с клочком ткани владельцу. Тот осторожно смонтировал патрон и положил его в карман. Проследив за взглядом амера, пояснил:

— В Патроне порох. Неверному знак не достанется.

Наби Рахим, соглашаясь, прикрыл веки.

— Итак, что делать тем, кто узнал, что быки стары? — спросил он, впервые не стараясь скрыть своего интереса.

— Мирза Джалад Хан считает, что будущее божьего стада должно находиться у таких пастырей, как вы, амер. Энергичных и крепких. Преданных исламу и афганской идее.

Сказав это, Шах Джанбаз обозначил полупоклон.

— Я ценю мнение Мирзы Джалад Хана, — произнес амер задумчиво. — Но почему он назвал меня, а не кого-то другого? Допустим, я знаю такое имя, как Ахмад Шах Масуд. Моджахед-победитель. Главнокомандующий фронтами джихада провинций Парван и Каписа, Военный теоретик исламской революции. Он многовластен и многоизвестен в Афганистане.

— Он все время воюет, амер, и в этом его главный недостаток.

— Разве не меч дарует власть?

— Меч великая сила, но народ благоденствует, когда лезвие скрыто ножнами. В пределах ваших земель, амер, вы не ведете войны. Ваши люди готовы сражаться, но не идут за теми, кто зовет их броситься в драку сейчас. В ваших кишлаках мир. Люди из других провинций текут под ваше крыло. Они знают — здесь не льется кровь. Мудрость не в том, чтобы выиграть войну, а в том, чтобы ее не начинать. Именно эти качества видят в вас многие правоверные, которые называют амера Наби Рахима Солхдостом — миролюбивым. В ваши пределы не лезут даже люди Ахмада Шаха Масуда…

Амер Наби Рахим слушал, задумавшись, и пальцы его перебирали четки привычными легкими движениями.

— Вы правы, Шах Джанбаз, — прервал он наконец молчание. — На поле мира у нас неплохие позиции. Но чтобы претендовать на большую власть, нужны большие деньги. Блеск меча пугает, блеск золота привлекает. Откуда нам, бедным, взять золото?

— Об этом мне также доверено говорить с вами.

— Воистину вы принесли свет надежды в наши горы, — улыбаясь, сказал амер. — Мы не забудем ваше старание.

Шах Джанбаз наклонил голову, принимая похвалу как награду. Наби Рахим, не выпуская из рук четки, подал ему знак, разрешающий говорить дальше.

— Вы хорошо знаете, амер, — произнес Шах Джанбаз, — откуда течет золото в кошельки деятелей Пешавара. Это маддайе-мохадера — наркотики. Положение старых быков позволяет им переправлять товар на Запад без особого труда. Их дела шли хорошо, особенно в самом начале. Однако жадность не знает предела. Раньше пешаварские раисы ели и пили на золоте, теперь купаются в нем. Это обеспокоило американцев. Поток мадда-йе-мохадера, который полился на их страну, стал пугать правительство. Мирза Джалуд Хан считает, что возможны самые строгие меры борьбы с вывозом товара через Пакистан. Стоит американцам начать эту борьбу, золотой поток пресечется. Это открывает путь нам…

Наби Рахим усмехнулся в бороду.

— Мне не очень ясен смысл этих речей, Шах Джанбаз. Если американцы закроют путь пешаварским быкам, то почему он вдруг откроется перед нами?

— Все просто, высокочтимый амер. У разных мест разные стороны света. Служа единому богу, араб в Египте обращает лицо к востоку, пуштун смотрит на запад. Туда, где расположена Мекка. Мир аллаха един. Важно служить богу, а куда обращать лицо, указывает провидение. Американцы могут закрыть путь мадда-йе-мохадера на юг. Это сразу вскроет жилы слабости дряхлых пешаварских быков. Зато наберет силу становая мышца высокочтимого амера. Перед вами, уважаемый Наби Рахим, и вашими людьми открыты пути на север. Подобрать ключи и открыть ими двери — дело, угодное исламу.

Амер хитро блеснул глазами.

— Не все, что угодно исламу, угодно северу.

— Эттихад-э-шурави — Советский Союз — великое государство, — ответил Шах Джанбаз задумчиво. — Но силы его не безграничны, а потребности людей велики. Не меньше, чем у американцев. Руси сами говорят, что эти потребности удовлетворяются плохо. Почему не восполнить пробел нашей травой сладких грез?

Оба понимающе улыбнулись.

— Мы подумаем над этим, — сказал амер. — У вас есть просьбы к нам, уважаемый Шах Джанбаз?

— Мирза Джалад Хан просит вас, высокочтимый амер, пропустить через пределы ваших земель на север его караван.

— Нет никаких препятствий для такого дела. В моем краю даже малые тропы служат дорогами справедливости.

— Осторожность, великий амер, свойственная опыту. Мы знаем, что даже на тракте справедливости могут оказаться мелкие шакалы грабежа и насилия. Потребуется ваша помощь…

— Хорошо, я приму караван под свою руку. Мои люди проведут его по всем кручам опасности. Если не секрет, что собирается послать Мирза Джалад Хан на север?

— Тот, кто взошел на престол власти и справедливости, достоин полной откровенности друзей. Мирза Джалад Хан намерен провезти наркотики по путям новым, о которых мы говорили. Для этого у шурави — советских — взят в аренду кантейнар. Так они называют железные ящики, которые возят на катар-э-рэл — на поездах. В контейнер будет положен груз…

— Не нравится мне все это, — Наби Рахим сгреб бороду в кулак и стал мять ее, словно проверял на прочность. — Мимо логова тигра купленную корову не водят.

— Высокочтимый амер. Воистину мудрость ваших слов неопровержима. Но разве продавцу заботиться о том, каким путем с базара поведет корову покупатель? Пусть болит голова у того, кто держит конец аркана. Мирза Джалад Хан получит деньги, когда товар будет доставлен в Хайратан. Вы получите оружие, которое сможете продать за большие деньги…

Амер тяжело поднялся, придерживая рукой затекшую поясницу. Выпрямился, постоял, пока спина не приняла ровного положения, сложил ладони книжечкой, заглянул в них со вниманием.

— Ла илаха илля ллаху…

— Аллаху акбар, — отозвался благочестивый Шах Джан-баз. Оба провели ладонями по щекам.

— Ом-мин…

19… Август. Лондон

Суперинтендант Эдвард Ньюмен, шеф подразделения Национального центрального бюро Интерпола в Британии, взбежал на свой этаж, минуя лифт. Несмотря на груз пятидесяти двух лет, лежавший на его плечах, Ньюмен перешагивал через две ступеньки. Он входил в кабинет через боковую дверь, минуя секретаря, мыл руки, садился за стол. Когда удары Биг Бена отмечали начало рабочего дня, Ньюмен, давая секретарю знать, что он уже на месте, нажимал клавишу переговорника.

День начинался, как и все предшествовавшие.

— Доброе утро, Джен, — сказал Ньюмен.

— Доброе утро, мистер Ньюмен, — ответил певучий женский голос.

— Слава богу, Джен, вы на месте. Я каждый раз с ужасом жду, когда констебль Брук украдет вас, и однажды утром я не услышу этот голос…

— Тэд Брук — типичный полицейский, — ответила Джен, смеясь. — Он никогда не посмеет что-либо украсть у шефа. Больше того, если я пропаду, он постарается меня отыскать, чтобы вернуть вам…

Утренняя норма шуток была исчерпана, и только завтра утром они продолжат тему. Ньюмен, не меняя тона, спросил:

— Итак, Джен, с чего мы начнем?

— Здесь у меня Дик Блейк. Он дежурил ночью, и у него для вас подробная информация.

— Отлично, Джен. Если іше чего-то и не хватало с утра, так это именно подробной информации. Просите Дика. Пусть войдет.

Ричард Блейк, молодой сотрудник отдела, подтянутый, чисто выбритый, напряженный как готовая зазвенеть струна, вошел в кабинет шефа. Остановился и прищелкнул каблуками.

— Разрешите, сэр?

— Нед, — сказал Ньюмен строго.

— Что, сэр? Простите…

— Я сказал — Нед. Зовите меня Нед.

— Да, сэр.

Ньюмен болезненно поморщился и тряхнул головой.

— Садитесь, Дик. Вот сюда. И слушайте меня внимательно. Мне в отделении не нужны люди со звонкими пятками. Я не армейский сержант, вы не новобранец. Могу признаться, мне порой нравится, когда мои подчиненные пытаются обращаться ко мне как к самому Будде. Но я давно усЕоил, Дик, что офицер полиции в момент, когда он говорит «да, сэр», перестает думать. Он готов по моему приказу бежать, что-то делать, но думать перестает. Это закон природы. А мы с вами в мозговом центре. Если рассыльным нужны ноги, то моим сотрудникам — умение мыслить. Запомните: ваша голова будет работать лучше, если для вас я буду просто Нед. Привыкнуть к такому обращению не трудно. Зато уж когда потом вы обратитесь ко мне со словом «сэр», я буду знать — вы в чем-то провинились. Вам ясно?

— Да, Нед.

— Отлично, Дик. Теперь мы вправе перейти к текущим делам. Вы, как я знаю, приготовились доложить мне информацию, которая прошла через вас за ночь.

— Да, конечно, — ответил Блейк с готовностью.

— Сделать такой доклад вам посоветовал мистер Хэви-ленд. Не так ли? Он утром пришел сюда пораньше и как бы между делом, дружески помог подготовить вам меморандум для меня. Так?

— Да, так.

— Теперь учтите, Дик. Это тоже раз и навсегда. Меня не интересует вся информация, которая постоянно поступает по нашим каналам. Она предназначена исполнителям, которые непосредственно связаны с определенными делами. Подбирая сотрудников, я им полностью доверяю. Если мне понадобится что-то выяснить по любому находящемуся в отделении делу, я сам выйду на массив информации, который мне нужен, — Ньюмен кивнул в сторону компьютера, который стоял на его столе, — вы согласны, Дик?

— Да, Нед.

— Теперь признайтесь, вас нисколько не удивило то, что старый Ньюмен по утрам выслушивает сообщения обо всем, что накопилось за ночь?

— Удивило, но мистер Хэвиленд советовал так искренне, что я подумал…

— И что вы думаете о мистере Хэвиленде сейчас?

У Блейка порозовели уши.

— Боюсь, мои предположения будут ошибочными.

Ньюмен усмехнулся.

— Нет, Дик, вы вовсе не ошибетесь, если предположите, что Хэвиленд хотел вас разыграть, — Ньюмен развел руками. — Извините, но здесь такое случается. Не разыгрывают только меня. И главный мастер на такие дела Хэвиленд. Держите с ним ухо востро.

— Я понял, Нед. Что мне теперь делать? Я влип, да?

— Не без того. Поэтому главное — с достоинством закончить шутку. Хэвиленд убежден, что я устрою вам разнос. Думаю, когда вы выйдете от меня, старый лис будет крутиться возле Джен. Вы должны сохранить вид, который у вас сейчас. С красными ушами. Иначе разочаруете Хэвиленда. Он вам такого не простит. Ради чего ему стоило приезжать в офис с утра пораньше? Он уверен, что старый ворчун устроит вам головомойку. И вы должны поддержать его убеждение, что все именно так и было. Если Хэвиленд поймет, что его план сорвался, он пустит слух, что вы мой родственник или по меньшей мере любимчик. Но главное для меня, да, Дик, для меня, — не в этом. Хуже, что разочаровавшись в своем ожидании, Хэвиленд дня три не сможет работать нормально. А на нем два важных дела. Короче, успех отделения сегодня зависит от вас. Вы поняли?

— Понял, Нед.

— Можете идти.

— Только одну минуту, Нед. Все же об одной информации я должен вам доложить. Звонил комиссар Пино из штаба Интерпола. Просил вас при первой возможности связаться с ним. Звонок прошел в два пятнадцать.

— Спасибо, Дик. Я позвоню комиссару, — и тут же, нажав клавишу переговорника, попросил: — Джен, свяжитесь, пожалуйста, с Сен-Клу. Комиссар Мишель Пино. Номер вы знаете.

Через пять минут связь была установлена.

— Рад вас слышать, старина, — пророкотал Ньюмен в трубку. Он и в самом деле симпатизировал комиссару, в котором угадывал ту же одержимость и настойчивость, которые так хорошо знал в себе. — У вас что-нибудь новенькое?

— У меня две новости, Нед. Одна плохая, другая хорошая. С какой начать?

— Лучше с плохой, — предложил Ньюмен. — Нокдаун в первом раунде — вот что мне всегда придает стойкость.

— По моим сведениям, Нед, к вам из Дюнкерка отплыл де Гарсиа. Испанец. Надеюсь, вам эта кличка известна? Если нет, поинтересуйтесь. Судя по тому, что этот тип обычно отдыхает на Карибах и Гавайях, поездка в Британию у него деловая. Такие, как он, по пустякам не мотаются из страны в страну.

— Спасибо, Мишель. Вы меня очень расстроили своей вестью. Это уж точно. Но Испанца мы возьмем под свою руку. В конце концов, может быть, теперь я его прихлопну по-настоящему.

— Надеюсь, пресса подаст ваш успех как победу над непобедимой армадой двадцатого века. Буду этому рад, Нед.

— Не откручивайтесь, Мишель. Выкладывайте радостное известие.

— Боюсь, Нед, оно радостное лишь для меня. Дело в том, что с передачей Испанца на ваши руки я снял часть тяжкого груза с себя.

Оба рассмеялись.

— Не ожидал от Сен-Клу обмана, — сказал, отсмеявшись, Ньюмен. — Вы же сказали, месье, что у вас хорошая новость для меня…

— Нет, сэр, нет! — горячо возразил Пино. — Интерпол умеет формулировать точно. Я сказал: «У меня две новости, Нед». У меня! Обратите внимание на это. Одна хорошая, другая…

— Вас не переспоришь, комиссар.

Положив трубку, Ньюмен включил компьютер. Дел, которые предстояло решить в этот день, накопилось немало, но на сообщение комиссара Пино следовало реагировать сразу. Объявив машине свои шифры и задав программу, Ньюмен включил печатающее устройство. Он любил с некоторым кокетством демонстрировать свой консерватизм и, общаясь с машиной лишь в редких случаях, считывал информацию с дисплея, предпочитая просматривать распечатку.

Заработал принтер, выбивая на бумаге сообщение машины. Ньюмен смотрел, как ползет широкая голубоватая лента, и быстро прочитывал на глазах рождавшиеся строки:

КАРТА ИДЕНТИФИКАЦИИ

ИМЯ: Дон Хуан де Гарсиа.

НОМЕР ДОСЬЕ: IF 894211

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ: испанец.

КЛИЧКА: Испанец.

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 10.Х.1945.

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Сарагосса, провинция Арагон. Испания.

МЕСТО ПРОЖИВАНИЯ (последние сведения): Аннаба, Алжир.

РОСТ: 72,8 дюйма (185 см). ВЕС: 176,6 фунта (80 кг). ВОЛОСЫ: темные, вьющиеся. ГЛАЗА: карие.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: На груди выше правого соска лиловая родинка размером с монету в 10 сантимов. При ходьбе прихрамывает на левую ногу.

ШРАМЫ И ТАТУИРОВКА: На левом бедре в десяти дюймах выше колена пулевой шрам. Татуировок нет.

ПРИЧИНА ПЕРВОГО АРЕСТА: подозрение в участии в контрабанде наркотиков.

ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ ПРАВОНАРУШЕНИЯ: 12.V. 1985 задержан вместе с экипажем частной крейсерской яхты «Альбатрос» (приписана к порту Аликанте, Испания), где находился в качестве единственного пассажира на переходе по маршруту Триполи — Малага. На яхте изъят груз марихуаны. Общий вес 247, 2 фунта (112 кг). Доказать причастность де Гарсиа к нелегальной транспортировке наркотика не удалось.

БЫЛ ЛИ ПОД СУДОМ: Нет. За недостаточностью улик.

ПРИГОВОР: Не выносился.

СВЕДЕНИЯ ПО ПОСЛЕДУЮЩИМ НАБЛЮДЕНИЯМ:

1. Досье МО 812317 — 3.

2. Досье МО 924541 — 8.

Ньюмен продолжил диалог с машиной, дав ей команду извлечь на свет то, что могло дополнить представления о деятельности Дон Хуана де Гарсиа после задержания его на яхте «Альбатрос». Лента двинулась снова.

МО 812317- 3

14 июня 1987 на конечной точке «кокаинового коридора» Латинская Америка — Европа в приморском поселке Фуэнхирола (Испания, Малага) в рамках операции «Побережье I» проведена частная операция «Желтый песок». На причале и рейде задержаны и подвергнуты досмотру суда маломерного флота. На борту рыболовецкого сейнера «Полар стар» (порт приписки Малага) обнаружен груз в 33,1 фунта (15 кг) кокаина и 4,4 фунта (2 кг) героина. В ходе выявления подозрительных лиц установлено, что с 12 по 13 июня в гостинице в Малаге проживал Дон Хуан де Гарсиа. 13 июня он выехал в Фуэнхиролу, но 14-го за час до начала операции «Желтый песок» убыл в неизвестном направлении. Его контактов с экипажем «Полар стар» не зафиксировано.

МО 924541 — 8

3 апреля 1988 Управление уголовной полиции КНР получило информацию о грузе наркотиков, которые транспортировались из Таиланда. Было принято решение не пресекать транспортировку, а проследить ее организацию, выявить маршруты и перевалочные пункты. В ходе операции установлено, что груз следовал через Муйли, Баошань, Куньмин, Гуйян, Чженьюань, Баоцин, Чанша, Наньчан к восточному побережью страны. В Наньчане товар был разбит на лоты и дальше пошел по трем направлениям в район Фучжоу. Когда стало ясно, что территория КНР использована только для транзита, 27 апреля Министерство общественной безопасности КНР поставило Интерпол в известность о готовящемся вывозе из страны груза наркотиков. Это дало возможность усилить наблюдение за побережьем и акваторией в зоне вероятных маршрутов вывоза путем применения особых технических средств.

30 апреля товар был роздан владельцам нескольких маломерных рыбацких судов в прибрежных поселениях ПинТань, Пинхан и Пуси. После выхода рыбаков в море груз частями передан на борт катера типа «Торнадо». Собственное название «Дун Хуа» (досье корабля CS 1042528). Порт приписки Гаосюн (Тайвань). Владелец катера — Ван Юли, старший офицер тайбейской полиции (с 1985-го в отставке). Находясь в экстерриториальных водах, «Дун Хуа» выходил в эфир и имел радиообмен. По данным службы пеленгации, партнером по радиообмену стал сухогруз «Андромеда». Порт приписки Маршалл (Либерия). В момент переговоров «Андромеда», вышедшая из Макао (Алмынь), следовала через пролив Даньдао.

2 мая «Андромеда» имела рандеву с «Дун Хуа». Груз в компактной упаковке передан на «Андромеду». В связи с тем, что курс судна вел в Сан-Франциско, Интерпол поставил в известность Национальное центральное бюро Интерпола в США. Слежение за «Андромедой» осуществлялось с помощью спутниковой техники. На маршруте судно ни с кем не встречалось, перегрузка товара места не имела.

По данным наблюдения за подозрительными лицами, в день ухода «Андромеды» в Макао, в гостинице «Голден мун», находился Дон Хуан де Гарсиа (досье IF 894211). В тот же день он вылетел через Гонконг и Токио в Сан-Франциско.

4 июня по прибытии в Сан-Франциско «Андромеда» была подвергнута тщательному досмотру. Незаконный груз обнаружен не был. Взять контрабанду удалось 8 июня, после того как началась перегрузка наркотиков с борта на берег. ВНИМАНИЕ: выяснено, что для укрытия груза были использованы цилиндры резервного ходового дизеля. По делу арестовано 84 человека — 50 в Китае, 25 в США, 9 — члены экипажа «Андромеды». По данным наблюдения за подозрительными лицами Дон Хуан де Гарсиа с 1 июня по 8 июня находился в Сан-Франциско, посещал порт, выходил на катере в море. 9 июня отбыл самолетом в Нью-Йорк и далее в Алжир…

Принтер еще продолжал работать, выдавая запрошенные сведения, а Ньюмен уже нажал клавишу переговорника.

— Да, мистер Ньюмен, — ответила Джен.

— Джен, — голос суперинтенданта звучал озабоченно. — Я думаю, Блейк еще не ушел. Постарайтесь его перехватить. Он мне срочно нужен.

Некоторое время спустя Блейк предстал перед шефом.

— Я что-то сделал не так, Нед? — спросил он озабоченно.

— Не волнуйтесь, Дик, — успокоил его Ньюмен. — У вас еще просто не было возможностей делать что-то не так. Зато теперь предоставляется шанс сделать кое-что так, как надо. Я передам вам материалы по Испанцу — Дон Хуану де Гарсиа. По всем признакам он контролер наркобизнеса. Взять его на горячем можно только в момент, когда готовится операция. Когда прибывает груз, Испанец к нему не подходит. Вот и постарайтесь взять нашего гостя в «коробочку». Надо узнать, что ему надо в этой стране. Что он готовит. Мы должны показать комиссару Пино, что разгром «непобедимой армады» нашими предками не был случайностью.

— Я постараюсь, сэр.

— Нед.

— Да, Нед, я постараюсь.

— Кстати, как ваши дела с Хэвилендом?

— Он в восторге, Нед, и все время выражает мне сочувствие за разнос, который вы учинили. Говорит, что у босса сегодня плохое настроение.

— Что ж, вы у меня в долгу.

— Да, Нед. Безусловно.

19… Август. Афганистан. Кабул

Самым ходовым в словаре Виктора Ивановича Локтева с давних пор стало слово «зараза». Профессиональный водитель с двадцатилетним стажем, Локтев исколесил Среднюю Азию, а теперь гонял большегрузы из-за Амударьи в Мазари-Шериф и дальше — через Саланг в Кабул.

В минуты плохого настроения и расстройства чувств, стоя рядом с глухо просевшим скатом и зная, что неизбежно придется тужиться и потеть, ворочая стокилограммовый обод, Локтев в сердцах лупил каблуком по шине, бросал яростное: «Зараза!» — и сразу ощущал заметное облегчение. Или, одолев надсадный подъем, где каждый метр высоты давался ему и машине с великим напряжением, и вдруг увидев затянутые знойной дымкой долины Пандшера и Горанда, он восхищенно восклицал: «Зараза!» — и благостное чувство преодоления затопляло его, успокаивало душу, рождало веселость.

И вот сейчас, стоя у ворот товарной кабульской базы, куда привез и где сдал груз, Локтев не сдержался и пробормотал: «Зараза!» Любимое слово он адресовал своему напарнику — Махкаму Ибраеву. С ним они договорились о встрече после того, как Локтев закончит оформление груза. Махкам на это время умотал в город, где должен был договориться с торговцем о скидке при покупке товара оптом.

Жара, липкая, удушающая, мучила Локтева, и каждая минута опоздания напарника заводила пружину его озлобления. Наконец Махкам появился. Вышел он, к удивлению Локтева, не из переулка, а из ворот базы. Худенький, малорослый, он, казалось, не ощущал зноя и светился жизнерадостностью — улыбался, делал лишние для жаркого дня движения — потрясал в воздухе руками, будто приплясывал. «Зараза!» — бросил Локтев, желая начать объяснения, но Махкам прервал его.

— Ты хотел, диктофон «Сони»? — спросил он. — Тогда пошли быстро. Здесь у одного теджера я видел.

— А те покупки? — спросил Локтев, сбитый с толку. Он выделил интонацией «те», и Махкам сразу понял, о чем речь.

— Те не уйдут. Они у тебя в кармане. А диктофон уйдет. Его приглядел один вояка. Теперь кто быстрее.

Отбрасывая обиды, Локтев вожделенно потер руки.

— Рахмат, Махкамчик, — спасибо. За мной не заржавеет.

Переулками, все время забираясь в гору, они прошли к небольшой лавке в жилом квартале. Возле входа на деревянном чурбаке, сгорбившись, сидел седобородый старец. Он подслеповато щурился и лениво перебирал черные агатовые четки. Махкам поздоровался и о чем-то спросил. Старик пробормотал в ответ что-то нечленораздельное. Локтев уловил и понял лишь одно слово «амер» — начальник.

— Все в порядке, — сказал Махкам. — Идем!

Они вошли в лавку, забитую от пола до потолка жестяными банками, тазами, ведрами, канистрами. Миновали ее и оказались в просторном темноватом помещении. Свет в него проникал только через маленькое окошко, расположенное под самым потолком. Здесь было тихо и пусто. Махкам указал на дверь, видневшуюся в стене.

— Ты большой гость, проходи первым, — предложил Махкам, пропуская Локтева вперед. Нагнув голову, чтобы не задеть макушкой о притолоку, тот открыл дверь и шагнул внутрь. И сразу на него обрушился тяжелый удар. Били в живот, в солнечное сплетение. Дыхание оборвалось, Локтев утробно зарычал, задохнулся и стал оседать. Второй удар, более легкий, пришелся в челюсть.

Локтев повалился на бок, ощутив прохладу земляного пола. Больше его не били, и дыхание стало постепенно возвращаться. Отдышавшись, он огляделся. В просторной жилой комнате — о том, что она жилая, свидетельствовали ковры на полу и стенах — находилось четверо. Он, поверженный на пол; Махкам, стоявший рядом, с руками, смиренно прижатыми к животу, крутоплечий мордоворот-пехлеван, то ли телохранитель, то ли наемный убийца, должно быть, это именно он свалил Локтева на пол одним ударом, и наконец, некто бородатый в пестрой чалме. Он сидел на возвышении, покрытом ковром, и молча глядел на происходившее.

Локтев потряс головой, стараясь прогнать туман и избавиться от черных мух, плывших в глазах. Потом вытер ладонью струйку крови, протекшую из уголка рта со слюной, и внимательно оглядел свою руку.

— За что? — спросил он удивленно, обращаясь к Макхаму. — За что, зараза?

Тот стоял рядом, раздвинув широко ноги, и зло глядел на напарника.

— Ты чем занялся, Витя? — спросил Махкам и сверкнул глазами. — Надел новый пояс на голое брюхо и решил удивить людей своим богатством?

— Чем я занялся?! — злясь, воскликнул Локтев.

Махкамов что-то сказал пехлевану. Тот отошел, взял со столика, стоявшего у дверей, газетный сверток, разодрал его, вынул и протянул Махкаму металлический шприц. Такими набивают смазку в масленки автомобиля.

— Твой? — спросил Махкам.

Локтев узнал шприц, но признавать его своим не торопился.

— Кто знает, — сказал он неопределенно. — Все железки одинаковы. Может, ты мне чужой подсунуть хочешь?

— Тогда я возьму себе, — предложил Махкам. — Хуб?

— Ну, ты паразит, Махкамка! Зараза! — Локтев мгновенно окрысился. — Друг-друг, а в лапоть мне навалил кучу. Не ожидал от тебя!

— Покажи, что там внутри, — сказал Махкаму бородатый чалмач, до той поры загадочно молчавший.

— Амер Мирза Джалуд Хан велит показать, что внутри. Ты понял, сука? Конец тебе теперь.

Локтев хотел перехватить руку Махкама, державшую шприц, но пехлеван зло оттолкнул его ногой, пнув в бок.

— Сиди, — сказал Махкам. — Не будешь рыпаться, может, простят.

Он присел на корточки, расстелил на полу газету, отвинтил головку шприца и стал поршнем выталкивать содержимое на бумагу. Сначала на нее шмякнулся янтарный сгусток тавота, затем наружу пополз серый плотный стержень, завернутый в полиэтиленовую пленку. Махкам подхватил его и вынул. Внимательно разглядел. Приложил правую руку к груди, а на открытой левой ладони с полупоклоном протянул афганцу.

— Алим, амер, — сказал он, передавая стержень. И перевел Локтеву: — Опиум это, Витя.

— Будете бить? — спросил Локтев. Он уже понял, в какую переделку попал, и догадывался, что сопротивляться в этом хлеву ему не дадут. Махкам перевел вопрос афганцу. Тот помолчал, поджав губы. Подумал, полузакрыв глаза. Потом поглядел на Локтева и смачно сплюнул прямо на пол. Сказал несколько слов, обращаясь к Махкаму. И снова сплюнул.

— Он говорит, — перевел Махкам, — какая честь тебя бить, если у тебя барабан на боку.

Локтев облизал губы быстрым движением языка, будто плеснул змеиным жалом.

— Какой барабан? — спросил он непонимающе.

— Э-э! — сказал Махкам и широко оскалился. — Это Европа барабанщиков уважает. Джаз-маз. А здесь, кто барабанит — последний человек. Его ударить стыдно — руку испачкаешь. Понял?

— Понял, — сказал Локтев. — Значит, зарежут.

— Это ты угадал, Витя, — сказал Махкам и засмеялся ехидно.

— Чего уж тут не угадать, — мрачно заметил Локтев. — Вон у него морда какая. Бандит твой амер. Сразу видно.

— Э, Локоть, замолчи! — Махкам даже замахнулся. — Знаешь, как у нас говорят? Хочешь нажить беду, дружи с дураком. Зачем я с тобой связался? Ты что здесь говоришь? Если он поймет, нам обоим крышка. Они непослушных не любят. Ты давай, не крути задом — не гулящая баба. Пойми, дурак, выбора у тебя нет: спереди обрыв, сзади — тигр. А ты ему зубы скалишь.

Локтев рукавом вытер вспотевшее лицо, кряхтя, поднялся с пола. Мирза Джалуд Хан, сидевший молча с лицом, не выражавшим эмоций, подал голос:

— Долго вы будете болтать? — спросил он Махкама. Тот приложил руку к груди и поклонился.

— Барабанщик, уважаемый амер, и есть барабанщик. Слеп на один глаз, ко всему второй рукой прикрывает.

— Объясни ему все. Не поймет тебя, Паланг ему втолкует, — амер кивнул в сторону пеклевана. Тот мотнул головой в знак согласия.

Амер поднялся и неторопливо вышел из комнаты. Вслед за ним удалился и пехлеван.

— Амер Мирза Джалад Хан оставил тебя мне на поруки, — сказал Махкам. — Он надеется, что ты поймешь и будешь вести себя правильно. Сейчас еду принесут. Амер нас угощает.

— В чем я должен вести себя правильно? — спросил Локтев, злясь. Гроза, как он понял, миновала, и обычное упрямство возвращалось к нему.

— Ты не знаешь, да? — в свою очередь, вспылил Махкам. — Скажи, ты от меня сколько получал в месяц? Двести? Да, Витя, ты получал двести. Чистыми. Без вычетов. И сколько времени ты их получал? Да, Витя, целый год. Ни за что получал. Одно условие тебе ставили: быть всюду примером. Ударником коммунистического труда. Не нарушать дисциплину. Не возить контрабанду. Ходить в народную дружину. Было такое условие, Локоть? Было. Кто тебе платил?

— Ты платил. Ну и что? Я думал, глаза мне замыливаешь, чтобы я на твой штучки не обращал внимания.

— Ах, какой умный! Мои штучки! Ты их видел? А потом, как ты думаешь, я тебе свои деньги отдавал? Не прикидывал? Считал, что Махкам шахиншах? У него золота куры не клюют? Деньги в сундуках? Так считал? Нет, Витя, не я тебе платил. Хорошие люди на тебя свои гроши тратили. Амер Мирза Джалад Хан. Его друзья. И ты брал, ни разу не отказался. Значит, обязывался соблюдать условия. Быть ударником. Не возить контрабанду. Потом все взял и нарушил. Теперь ты у них в долгу. Верно? У кого ты опиум зацепил? Кому передать хотел?

Локтев потер загорелую лысину, покрытую блестками пота.

— Ты-то, Махкамка, чего волнуешься? Будто тебе больше всех надо. Вот вернусь из рейса, возьму свои гроши и рвану в другие края. Хрен меня отыщут на Руси великой. Ты меня не видел, я — тебя. Все шито-крыто.

Вошел мальчик с блюдом плова. Они замолчали. Мальчик поставил блюдо на ковер, поклонился и вышел.

— Не бери на себя грех, Витя, — сказал Махкам вразум-ляюще, когда дверь прикрылась. — Они отыщут даже под землей.

Он по-хозяйски присел к блюду, жестом показал Локтеву место рядом с собой.

— Садись, Витя. Мужское дело требует хорошей пищи. Сытый умнее голодного. Аты сейчас голодный. Потому думаешь глупо. Еще глупее поступаешь] Маленький был — сам ходил. Вырос — норовишь, чтобы тебя другие везли. Какой ты хитрый! Только ты их здесь плохо знаешь. А они знают и меня и тебя. Над этим ты думал? Польется на тебя кипяток, меня обожжет тоже. Поэтому, дядя Витя, я тебя сам зарежу. Этой вот рукой. Чик — и все!

Махкам потряс пальцами над блюдом, потом опустил их на плов, сложенный островерхой горкой, зацепил добрую порцию риса и отправил ее прямо в рот.

— Не я тебя убью, другие найдутся. Как говорят, корова одна, мясников — много. И никто по тебе плакать не будет. Смерть осла — праздник волкам. Давай ешь!

Локтев не обратил внимания на его приглашение и д)ви-нулся к выходу.

— Ты что? — остановил его Махкам окликом. — Садись, ешь!

— Ну вас всех! И плов ваш и все вы сами говно!

— Жить надоело? — спросил Махкам, и голос его звучал зловеще. — Увидят, что от угощения отказался, обида будет. Далеко не уйдешь.

— Зараза! — рявкнул Локтев, но все же присел к блюду. — Ладно, Махкам, кончай трепаться. Что я должен сделать для них?

— Я ждал, когда спросишь. Значит, все правильно понял. И не бойся, Витя. Ничего особенного делать не заставят. Ты водила, твое дело грузы возить. И соблюдать дисциплину. Не тащить контрабанды. Им честный труженик нужен. Все остальное я тебе дома, в Кашкарчах скажу. Ты все выполнишь и снова деньги получишь. Им помогать надо. У них, Витя, священная война. Джихад меча называется. Не слыхал? Вот и зря. Тёперь запомни слово. И заруби на носу — не ты один рискуешь. Они больше тебя. От смерти нет лекарства и молитвы. Вот почему тебе с ними лучше ладить. Не думай, что ты самый ловкий и смелый. Они тоже такие. Потому не кроши свой хлеб в чужой суп. Они не хуже тебя из блох сало топить умеют. У них — джихад меча!

— Кончай ты со своим джихадом. Он меня не касается.

— Касается, Локоть. Не будь дураком. Иначе амер объявит тебе самому джихад руки. Так они называют кару отступникам. И твоя башка покатится в кювет.

— Что же делать?

— Подчинись им. Объяви свой джихад. Личный. Джихад сердца. Чтобы вести войну со своими дурными привычками.

— А ты их считал, мои дурные привычки?

— Зачем считать? Ты победи хотя бы свою жадность, и джихад сердца для тебя будет оправдан…

— Черт с вами, — сказал Локтев в сердцах. — Только прибавляйте плату!

19… Август. Москва

Капитан милиции Андрей Суриков вернулся из отпуска.

Месяц, беззаботно и весело проведенный в деревне Поповка Чеховского района Московской области, в стороне от железной дороги и магазинов государственной торговли, пролетел как один день — солнечный, ясный, полный деревенского свежего воздуха, вкусной воды и простора полей. Может быть, именно поэтому Суриков, едва войдя в кабинет, застопорился на пороге, увидев убожество, на которое раньше не обращал внимания. Само название «кабинет», почерпнутое из лексикона высокого стиля, никак не подходило к закутку, где все свободное пространство занимали два стола, два сейфа и один общий на двоих шкаф для бумаг. Здесь пахло табачным дымом, хотя оба обитателя комнаты уже год не курили. И все же дух холодного застарелого никотина густо пропитал воздух, занавески на окнах, бумаги, лежавшие на столе и в сейфе. От всего этого Суриков отвык, и знакомая обстановка рабочего места показалась ему унылой и убогой.

Бросаясь в будни, как в холодную воду, Суриков проник в узкую щель между сейфом и столом, сел на стул, размышляя, как удобнее поменять лист грязно-зеленой бумаги, покрывавший столешницу, но поменять так, чтобы не поднять тучу пыли. В это время дверь открылась и в комнату протиснулся напарник Сурикова капитан Ермолаев. Крепко сбитый, с могучей бычьей шеей, почти квадратный, он перекрыл своей фигурой дверной проем сверху донизу. Не подходя к столу, бросил на него пластиковую папку с застежкой молнией и сказал, будто подал команду:

— Суриков, к шефу! Быстро!

— Ты даешь, Виталик, — откликнулся Суриков удивленно. — Ни привета, ни дружеских рукопожатий. Что, теперь у нас так принято? А может, тебя повысили или меня сняли?

— Разве мы не виделись? — спросил Ермолаев с видом человека, который свалился со стула. — Ты это серьезно? Тогда извини, я замотался. На мне висит ограбление инкассатора. Сам понимаешь. Ладно, здравствуй.

Ермолаев опустился на свой стул и стал накручивать диск телефона.

Суриков вернулся через полчаса. Вошел, увидел Ермолаева, который что-то азартно писал, согнувшись над столом, насколько ему позволяла фигура штангиста.

— Привет, Виталик! — бросил Суриков с порога и стал пробираться на свое место.

— Мы уже здоровались, — сообщил Ермолаев, не отрывая головы от бумаг.

— Серьезно? Тогда извини. На мне висит два неопознанных. Сам понимаешь.

Оба рассмеялись. Один не без горечи, второй — не без злорадства. И тут же погрузились в свои дела.

Суриков открыл папку, которую принес от начальства. Справки, протоколы… Глаза пробегали по строкам, написанным разными, но одинаково торопливыми, хотя и разборчивыми почерками. Следователи пишут иначе, чем медики. Почерки врачей, как давно заметил Суриков, не только быстры, но и нечитаемы. Следователи свое творчество приноравливают к тем, к кому их писания попадут после них.

Строки протоколов несли информацию, собранную по горячим следам на месте страшного происшествия оперативноследственной группой.

«Малая Полянка… Два трупа… Номер один — мужчина… Возраст 18–20 лет. Рост… Был одет: куртка кожаная черная, рубаха синтетической ткани оранжевая, тельняшка, брюки джинсы… Огнестрельное проникающее ранение в область живота… Номер два… Мужчина… Возраст 18–20 лет… Рост… Цвет волос… Был одет… Проникающее ранение в область живота… Входное отверстие в форме лучистого венчика, имеющего ясно выраженные зоны — центральную и периферическую… Частицы пороха на одежде отсутствуют… Обнаружены две стреляные гильзы… Одна в ребрах кожуха старого электромотора, стоящего среди утиля; вторая — у стены пристройки над входом в подвальное помещение… Гильзы латунные, цилиндрические… Пули тупоконечные, калибр 9 мм… В правой руке трупа № 1 зажат обрезок резинового шланга. Длина 50 см. На 10 см с внешнего конца шланг изнутри залит свинцом. Рядом с трупом № 2 такой же обрезок резинового шланга. Длина 50,5 см. На 12 см с внешнего конца изнутри залит свинцом…»

— Что у тебя? — оторвав голову от бумаг, с неожиданным интересом спросил Ермолаев.

— Дело ясное, что дело темное, — ответил Суриков, не скрывая озабоченности. — Два трупа и ноль зацепок.

— Совсем или полшанса есть?

— Мелочевка.

— Что именно?

— Обрывок конверта. На нем конец слова «бования». Затем фамилия: «Ножкину С.». Еще часть почтового штемпеля со слогами «цы рус мос».

— Мос — это скорее всего Московская, — предположил Ермолаев. — Рус… русская?

— Рус, Виталик, это районный узел связи. Окончание «цы», как я полагаю, — Люберцы. Но главное не в этом. Есть фамилия.

— Почему обрывок очутился в кармане?

— В нем, как показала экспертиза, был завернут окурок. Анаша.

— Покуривали?

— И кололись.

— А у меня инкассатор. Без адресов и окурков. Чтоб им всем!

Суриков вставил палец в диск телефона. Задребезжала разболтанная вертушка, собирая россыпь цифр в номера абонентов беспокойного города. Где ты, деревня Поповка, в которой по утрам звучит мирный крик рыжего петуха, а по ночам, поддерживая общественный порядок, — лениво гавкает пес Рыжик. Где все это? Мир сузился до Малой Полянки, до двух неопознанных трупов с огнестрельными проникающими ранениями.

Через полчаса Суриков записал в свой блокнот адрес: «НОЖКИН Сергей (Григорьевич?). Зачатьевский пер., д. 5. Телефона нет».

— Ну, Виталик, — выбираясь из-за стола, объявил Суриков, — я ноги в руки…

— Ни пуха! — буркнул Ермолаев. Он даже не оторвал головы от бумаг. Плечи его бугрились над столом мощью неистраченных сил.

Суриков всегда завидовал тем, кому мудрые мысли приходят в кабинетах, за письменным столом, в тихом размышлении над чистым листом бумаги или в сообществе книги. Сам он умел думать только в движении, на ходу, когда ехал на службу в метро или на автобусе, ощущая боками дружеские локти сограждан, или когда шагал от остановки к нужному ему месту. Чтобы растянуть время на размышления, он иногда специально удлинял путь, петляя по переулкам. Это позволяло обмозговать ситуацию, не поддающуюся скорому распутыванию. Сегодняшняя поездка по городу давала ему удобную возможность подумать.

Суриков доехал на метро до станции «Парк культуры». Вышел на Остоженку. Поднял глаза на бетонную эстакаду, гудевшую над головой напряженным потоком машин. На табло светофора вспыхнул маленький зеленый человечек, разрешая переход через Новокрымский проезд. Суриков перешел улицу по всем правилам, миновал бассейн. Прошел мимо дома с табличкой «ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ». Подумал с раздражением, что подобные таблички всего лишь публичная дань формализму. Что за дом? Чей? Почему назван памятником? Если памятник в самом деле, то чему? За что? Прохожему вроде бы этого и знать не позволено. Где-то в исполкоме знают — и будя. Тем, кто сочинял табличку, было не до прохожих. Они демонстрировали свое уважительное отношение к истории. Им не было дела до спешащих мимо людей.

Суриков шел, поглядывая на уличные названия.

Как-то не подточили самобытности этого уголка Москвы радетели переиначивания истории. Буквально пиршество звуков звенело здесь для любителей старины. Вот слева — Померанцев, Еропкинский переулки, в справа — Турчанинов, Хил-ков, Коробейников… «Черт, — подумал Суриков, — прийти бы сюда на досуге, да облазить все шаг за шагом, заглянуть во все уголки, до которых не добрались преобразователи природы и памяти. Ведь скоро и эти малые крохи живой старины будут утрачены. Нам это сделать недолго…»

Дойдя до Коробейникова, Суриков свернул направо в Зачатьевский, изгибавшийся плавной дугой в сторону Москвы-реки. Вскоре он оказался у старой монастырской стены, искореженной не стблько Временем, сколько невниманием и бесхозностью. Здесь надвратную часовню 1696 года украшало торжественное уведомление: «ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ». Но то ли охрана, то ли само государство были недобросовестными, а кроме обветшалой таблички, ничто не свидетельствовало о том, что памятник старины кто-то холит и бережет.

Бросив взгляд на часы, Суриков свернул под своды часовни и прошел внутрь монастырских стен. К его удивлению, дома здесь выглядели несколько лучше, чем стена, ограждавшая их от улицы и охраны государства. Следуя асфальтовому руслу, Суриков оказался у здания школы. Неожиданная мысль заставила его изменить направление. Открыв дверь, он вошел в храм знаний. Уж где-где, а здесь должны были определить неопознанных «мужчин 18–20 лет».

Проходя вестибюлем, Суриков обратил внимание на стенд «Ими гордится комсомол». Мельком осмотрев вывешенные фотографии, лиц, чьи изображения лежали в его кейсе, он не обнаружил. Выходит, комсомол этими людьми не гордился. И поделом.

Кабинет директрисы был небольшим, светлым. Место на стене, которое в официальных учреждениях предназначается для очередного вождя, выдающегося продолжателя великих дел, занимал любомудрый Лев Николаевич Толстой. Он с явным интересом поглядывал на даму, сидевшую к нему спиной. Директриса — волевая, энергичная, с твердым голосом, крепкими ногами и высокой грудью, встретила гостя настороженно. Поджав губы, внимательно прочитала удостоверение. Представилась: «Антонина Васильевна». Спросила: «Чем мог}' служить?» И села на свое место, приглашая присесть и гостя.

— Посмотрите, пожалуйста, эти снимки. Может быть, вы кого-то узнаете.

Антонина Васильевна неторопливо надела очки, бросила взгляд на выложенные перед ней снимки. Лицо ее стало сосредоточенным, в сжатых губах обозначилась властная твердость.

— Почему же не узнать? Это, — она уперла палец в ту фотографию, что лежала слева, — Сергей Ножкин. Это, — палец коснулся второго снимка, — Григорий Яковлев. Оба ушли два года назад из школы.

— Плохо учились?

— Если бы они учились! — с искренним возмущением воскликнула Антонина Васильевна. — Они отбывали здесь срок.

Да, да, именно так теперь говорят те, кому ученье — обуза. Звучит, будто речь идет о тюремном сроке.

— В заключении срок тянут, а не отбывают, — заметил Суриков. — А вообще-то аналогия малоприятная.

— Да, да, именно! И, представьте, в каждом классе есть такая публика. Им нужны не сами знания. Идет погоня за свидетельством о их наличии.

— Ножкин и Яковлев — это вся компания? — спросил Суриков. — Или еще кто-то в нее входил?

— Да, конечно. Был с ними еще Яша Светлов. Их так и звали — «три карты». И еще — «на троих».

— Странные прозвища. Кто же был тузом?

— Ах, вот вы о чем, — сказала Антонина Васильевна и задумалась. — Действительно, каждый из них носил карточное название. Тузом был Сережа Ножкин. Гриша Яковлев — валет. Это ведь тройка? Яша Светлов должен бы называться семеркой, но его величали шестеркой. Я не знаю почему.

— Шестерка — это мальчик на побегушках, — пояснил Суриков. — Обслуга.

— Вот видите, я и не знала.

— А какой смысл вкладывается в прозвище «на троих»? Они пили?

— Не знаю, вполне возможно. Но здесь суть в другом. У них на всех была одна девушка. Рита Квочкина. Маргарита.

Суриков отметил новую фамилию.

— На всех одна девушка, — произнес он задумчиво. — Звучит двусмысленно. А как понять?

— Воспринимайте, как сказано, — Антонина Васильевна строго поджала губы. — Все именно так, как вы поняли.

— Скажите, Антонина Васильевна, не употребляли ли ребята наркотики?

— Нет, не слыхала. Это явление новомодное. Раньше о таком у нас речи не шло. Горбачевская «перестройка» влила в жизнь море гадости, а получается, во всем виновата школа.

— Разве я вас виню?

— Вы же пришли к нам, чтобы выяснить, откуда пьяные шалости ребят.

— Простите, Антонина Васильевна, к школе у нас претензий нет. И речь идет не о пьянстве. Ножкина и Яковлева нашли убитыми. При неясных обстоятельствах. Мы надеемся найти с вашей помощью тех, кто что-либо знает о ребятах.

— Убитыми?! — Антонина Васильевна произнесла это с нескрываемым ужасом. Лицо ее, только что отражавшее надменную властность, мгновенно изменилось. Суриков увидел перед собой немолодую, испуганную женщину.

— Кто это сделал? — спросила она, тяжело вздыхая. — Почему?

— На этот вопрос мы и стараемся найти ответ. Как вы понимаете, на месте преступления убийцы не оставляют визитных карточек.

— Да, я понимаю. Какой ужас! Чем же мы можем помочь вам?

— Вы все время говорили о троице. Я не думаю, что она распалась после того, как ребята окончили школу. Дайте характеристику всем этим людям. Ножкину, Яковлеву, Светлову. Маргарите Квочкиной…

Из школы Суриков вышел, уже имея некоторые впечатления о тех, кто его интересовал. В записной книжке появились еще три адреса, которые ему предстояло проверить. Первый — Молочный переулок, дом 5.

Убогое, разбитое временем и невниманием двухэтажное здание, как и многие другие сооружения в этом районе, несло на себе торжественную табличку: «ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ». Так на груди отверженного и забытого всеми инвали-да-ветерана выглядит начищенная медаль «За отвагу», принесенная с войны вместо собственной ноги. За увядающими кустами сирени возвышалось крыльцо с пятью щербатыми ступенями. Обветшавшие двери, выкрашенные бурой казенной краской, вели на некогда кокетливую веранду. «Человек рожден для счастья, как птица для полета», — неожиданно пришла на ум Сурикову фраза, только что прочитанная на одном из школьных стендов. Для какого счастья рождены люди, живущие в таких домах, он не знал. А семья Ножкиных жила именно здесь.

На звонок дверь открыл старик в помятой застиранной пижаме и тапочках на босу ногу.

— Вы Ножкин? — спросил Суриков. — Григорий Яковлевич?

— Да, это я.

Густобровый, заросший неопрятной двухдневной щетиной, Ножкин взглянул на Сурикова поверх очков и спросил заинтересованно:

— Вы по поводу НЛО?

— По какому поводу? — спросил Суриков, ничего не поняв.

— НЛО, УФО, как угодно, — пояснил старик. — Неопознанные летающие предметы. — Он снял очки, сунул их в нагрудный карман пижамы. — Я писал в редакцию, что располагаю свидетельствами об инопланетянах…

— Нет, Григорий Яковлевич, — признался Суриков, — я, к сожалению, по сугубо земным делам.

— А-а, — блеск глаз старика померк. — Значит, не из редакции…

— Из милиции. Капитан Суриков.

Услышав это, старик выпрямился, обрел вид гордый и строгий.

— Я понимаю, товарищ Суриков, в этой борьбе теперь все преимущества будут на стороне мадам Пуговкиной. Коль скоро она написала заявление первой. Даже в условиях плюрализма вы станете защищать ее интересы…

Суриков не понял, о чем говорит Ножкин, но перебивать его не стал. Порой такие экспромты, возникающие по недоразумению, помогают лучше понять человека, разобраться в извилинах его характера и во взглядах.

— Но я не поступлюсь принципами. Этой суке Пуговкиной не будет позволено нарушать порядок…

— Зачем вы так? Насколько я понимаю, Пуговкина для вас не друг, но удобно ли называть ее так?

— Вы о суке? — спросил Ножкин и улыбнулся ехидно. — Так это не о хозяйке, а о ее собаке. — Он сострил и был доволен собой. — Есть постановление Моссовета, и мы, ветераны, требуем, чтобы хозяева собак выполняли его.

— Простите, Григорий Яковлевич, к жалобе гражданки Пуговкиной я отношения не имею…

— Вот как! — разочарованно воскликнул Ножкин. — Что же вас привело в мое жилище?!

Суриков достал фотографию и протянул хозяину квартиры.

— Вы знаете этого человека?

Ножкин взял снимок. Вынул из кармана очки, приладил их на носу и долго молча разглядывал фотографию. Наконец, признав изображенного фотографом человека, сказал:

— Это мой сын. Сережа. Сергей Григорьевич.

Потом снял очки, вернул снимок Сурикову.

— Он арестован?

Вопрос прозвучал скорее как утверждение.

— Почему вы так решили? — поинтересовался Суриков.

— Э, молодой человек, — сказал старик упавшим голосом. — Вы бы пожили с мое, чтобы понимать своих детей. В последнее время Сережа сильно меня беспокоил. Но не идти же в милицию на родного сына.

— Что именно вас беспокоило? — Суриков невольно понизил голос, следуя примеру старика.

— Будто вы сами не знаете. Он стал такой жестокий, злой. Я видел, как он часто возвращался домой под балдой…

— Выпивал?

— Нет, что-то иное. Для себя я даже боялся признаться, что именно. Но глаза у него не светились и язык кувыркался.

— Значит, вы замечали, что он кололся?

— Не совсем же я слепой. Как вы думаете? — спросил Ножкин, тяжело вздохнув. — Так что он натворил и куда ему носить передачи?

— Боюсь, Григорий Яковлевич, передачи не потребуются.

— Что так? — в голосе Ножкина вновь обозначилось раздражение, похожее на то, с которым говорил о соседской суке. — У него строгий режим?

— Когда вы в последний раз видели Сергея?

— Когда? — Ножкин задумался, вспоминая. — В минувший четверг. Сегодня ведь понедельник? За ним зашли Яша и Рита. Потом они уехали. Да, точно, в четверг. Уехали на Яшиной машине.

— У Светлова своя машина?

— Своя не своя, но этот поц на ней ездит все время.

— Значит, Сергея не было дома с четверга? Вас это не обеспокоило?

— Нет. Он часто пропадает. На два-три дня. Потом приходит.

— Теперь не придет.

— Еще бы. Кто от вас приходит, когда хочет?

— Вы не о том, Григорий Яковлевич. Ваш Сергей убит. Ночью в четверг.

Старик посмотрел на Сурикова пустым взглядом, помолчал, пошевелил беззвучно губами и вдруг сказал:

— Жаль, что вы не по поводу НЛО. Очень жаль. Мы бы хорошо поговорили…

Выйдя от Ножкина, Суриков прямиком направился к дому четыре, который располагался на противоположной стороне улицы. Грустные мысли обуревали его. Трудно сказать, посещали ли хоть когда-нибудь эти трущобы городские или районные власти. Но для столицы такой уголок стоило бы сохранить на века. Как памятник развитого счастья, о котором отцы народа, никогда не съезжающие с парадных магистралей, долгое время вслух вещали тем, кто живет в закутках. Куда ни взгляни, везде кирпичные, изъеденные старостью стены. Следы запустения и ветхости, которых ни спрятать, ни залакировать. Дряхлые деревянные двери, которые до сих пор точили жучки, поселившиеся здесь в девятьсот пятом году. У одной из таких дверей Суриков задержался. Выцветшая рукописная бумажка вещала: «Отдел информации. 1 звонок. Общий отдел — 2 зв. Художники — 3 зв.». «Черт-те что, — подумал Суриков раздраженно. — И ведь кто-то верит, что в такой хибаре художники будут создавать шедевры. Кто-то предполагает, что многочисленные технари, запершись в старых развалюхах — а здесь каждый дом украшен вывесками соцпредприятий, — создадут нечто такое, что двинет прогресс, ускорит техническую революцию. Да разве можно творить, сидя по горло в мусоре, который скопился за полсотни лет? Какие светлые мысли должны были посещать голову юного Ножкина, если десять ступеней вниз по парадной лестнице, которая отделяда город от школы, оказывались длинным путем в быль, так и не ставшую сказкой?»

Взобравшись на крутой бугор по тропке, пробитой чьими-то ногами, Суриков оказался у дома, к которому шел. Зачатьевский переулок, 13. Унылое, правда, несколько подновленное с фасада ремонтом здание. Перекопанный, неухоженный двор. Все вокруг усыпано ржавыми листьями и поросло бурьяном. Железный козырек над входом, подпертый узорчатым кронштейном. Темный подъезд, пропахший кошачьим присутствием. Щербатые, вытертые ногами ступени. Всюду следы запустения и бесхозной убогости.

Поднявшись по лестнице, Суриков нажал кнопку звонка. За дверью что-то хрипловато заблямкало. Дверь открылась мгновенно, будто визитера нетерпеливо ждали. Из просвета выглянуло старческое, изъеденное морщинами лицо в белой домашней косынке.

— Вам кого, мил человек? — спросила старушка.

— Простите, вы не Квочкина?

— Да, Квочкина, мил человек.

— Тогда я к вам, Анна Сергеевна. Вы бабушка Маргариты?

— Да, мил человек.

— А сама Маргарита где? На работе?

— А ить кто ее знает, мил человек, где она, — бабуся горестно вздохнула и сухоньким кулачком потерла щеку. — Совсем от рук девка отбилась. Уже две ночи как ее нет.

— Может, три? — спросил Суриков.

— Может, и три, — согласилась старушка.

— А днями она приходила?

— Да где там, — ответила Анна Сергеевна. — Не была по кругу — ни днем, ни ночью.

— Значит, трое суток?

— Твоя правда, мил человек. Трое.

Суриков замолчал. Страшная догадка пришла ему в голову, и он помрачнел. Не придется ли ему обнаружить еще один труп?

— Спасибо, Анна Сергеевна. Если позволите, я зайду к вам еще раз.

— Сынок, — голос бабули вдруг зазвучал заискивающе и сама она стала выглядеть униженно, будто просила милостыню. — Может, купишь мне хлебушка? Выйти-то отсель я не могу. Обезножела, мил человек. Сил не стало.

Суриков ощутил щемящее чувство вины перед этой старой женщиной, забытой всеми, пережившей родных и знакомых.

— Что за разговор, Анна Сергеевна. Куплю и доставлю. Где у вас булочная?

— Тут идти надо. Батон за тринадцать, ладно?

— Но я не сразу, бабуля, — Суриков бросил взгляд на часы. — Вернусь через час.

От Анны Сергеевны Квочкиной Суриков прошел в Савельевский переулок, где, по его сведениям, жил Яков Светлов, именовавшийся в тройке шестеркой. Дверь открыл невысокий пузатенький человек в квадратных очках без оправы, но с золочеными дужками.

— Вы к нам? — спросил он с удивлением. — Вроде бы мы гостей не ждали.

— Если вы Светлов, то к вам. Надеюсь, я не ошибся квартирой?

— Не ошиблись, — Светлов протянул ладошку, прямую, узкую, жесткую, как досочка. — Иосиф Семенович Светлов. Ветеран труда. Активный участник Фонда мира.

— Очень приятно, — сказал Суриков и пожал протянутую ладонь.

— Прошу предъявить документы, — с неожиданной строгостью сказал Светлов. Суриков вынул красную книжку.

— Позвольте?

Светлов взял удостоверение, подошел к окну, снял очки и, подслеповато щурясь, шевеля губами, прочитал текст. Потом надел очки, взглянул на Сурикова, на миг приподнял стекла ко лбу и сверился с фотографией. Извиняющимся голосом объяснил:

— Ходят слухи о мошенниках. Вы понимаете?

— Все нормально, — ответил Суриков.

Светлов вернул ему документ.

— Добро пожаловать, товарищ Суриков. Вы позволите вас так называть?

— Почему нет?

— Часто в кино к милиции обращаются «гражданин начальник».

— Это другой контингент.

— Понял. Прошу, проходите. Садитесь.

Светлов широким жестом показал Сурикову место у стола, покрытого зеленой вязанной из толстых ниток скатертью. Выждав, когда гость сядет, выдвинул второй стул и опустился на него. Худощавый, с мощными челюстями и выпирающими вперед зубами, с глубокими глазницами, лысый, как бильярдный шар, Иосиф Семенович являл собой образец регресса человека к дальним предкам. Он положил перед собой на зеленую скатерть руки с узловатыми пальцами, сцепил их, будто старался отгородиться от гостя рукотворным забором, развернул в его сторону большие, как у слона, уши.

— Я вас внимательно слушаю, товарищ Суриков. Очень внимательно. Что же в этом доме интересует нашу милицию?

— Нашу милицию интересует ваш сын Светлов Яков Иосифович. Где он?

— Я не должен предварительно заявить: клянусь говорить правду и только правду?

Старик Светлов чудил. Суриков сделал вид, что не замечает иронии.

— Нет, Иосиф Семенович, не должны. Итак, где же он?

— В отпуске. Вас это устроит?

— Меня устроит, а вас?

— Что вы хотите сказать? — в голосе Светлова прозвучала тревога.

— Он ушел в четверг?

— Нет, в пятницу.

— Это очередной отпуск?

— Нет, очередной он отгулял летом. Сейчас взял две недели за свой счет.

— Вроде бы не ко времени. Верно? Вас это не удивило?

— Удивило, — Иосиф Семенович уже не шутил. Что-то мешало ему острить.

— Не спрашивали о причинах? Ведь такой отпуск похож на бегство.

— Вы же знаете, какая теперь молодежь. На все один ответ: «Нормально». Поинтересовался насчет отпуска, ответ: «Надо». И все. Я таким образом с родителями не разговаривал.

— Куда он подался, вы знаете?

— Да, конечно. У меня в Ногинске живет брат. Андрей Семенович.

— Яков уехал на своей машине?

— Скорее всего. Во всяком случае во дворе ее нет.

— Он у вас спрашивает разрешения, если ему нужна машина?

— Где там, — сказал с горечью Иосиф Семенович. — Теперь у молодежи это не принято.

— Вы помните номер своей машины?

— О! — произнес Иосиф Семенович с удивлением. — Эта тачка, извините, досталась мне ой как, чтобы я не помнил ее номер. Не только госномер помню. Номер кузова и двигателя здесь. — Он расцепил пальцы и потер лоб. — А что, собственно, произошло?

— Видите ли, Иосиф Семенович, случилась беда. В четверг Яков заезжал на машине к Ножкину. Вместе с Маргаритой Квочкиной…

— Да, такой факт имел место. Я знаю. Рита зашла к Яше, и они уехали вместе.

— Так вот, Рита Квочкина пропала. Ее не было дома с четверга. А Ножкин и его друг Яковлев убиты…

— Господи боже мой! — воскликнул Светлов потерянно. — Что же творится у нас? — Потом, осененный внезапным подозрением, спросил: — А при чем здесь Яша?

— Вот это я как раз и пытаюсь выяснить. Вечером он и Рита уехали к приятелям. Двое из них погибли. Рита исчезла. А Яков срочно уехал в отпуск. Вас это не наводит на размышления?

— Да, — сказал Светлов потрясенно. — Да, вы правы. Но я даю руку на отсечение — Яков не убийца. Нет, нет, этого даже не думайте…

Уходя от Светловых, Суриков уже имел развернутый план поиска. Главное — опознание погибших — осуществлено. Значит, была та печка, от которой можно начать танцевать.

По пути к метро Суриков зашел в булочную и вернулся к Анне Сергеевне Квочкиной. Старушка открыла дверь, увидела его и всплеснула руками.

— Пришел-таки, мил человек! А я ить не верила, что вернешься.

— Обещал ведь, Анна Сергеевна, — обиженно сказал Суриков.

— Мало, что ваш брат девкам обещает. А тут ко всему шкварка старая. Почему не намануть?

Сказала и засмеялась, довольная.

Суриков протянул ей батон — свежий, румяный, за восемнадцать копеек. Взглянув на покупку, Анна Сергеевна отдернула руку и спрятала ее за спину.

— Я ить, касатик, просила за тринадцать. Мне шиковать капитал не позволяет.

— Анна Сергеевна, милая моя, — сказал Суриков. — Другого хлеба не было. И потом, могу я вас угостить?

— Угостить можешь, мил человек, — лицо старушки смягчилось, — коли добрый. А с чего?

— Как у нас ведется, Анна Сергеевна? Я вам, вы — мне…

— Я тебе, касатик, уже не могу. Стара, — старушка сказала это и хитро взглянула на Сурикова. — Али к молодухам подхода не имеешь?

— Имею, Анна Сергеевна. Мне к вам подход нужен. Есть у вас фотография Риты? Дайте мне, пожалуйста, на время. И мы квиты…

Заботы первого дня после отпуска ввинтили Сурикова в дело, как шуруп, — по самую шляпку. Вернувшись к себе, он сел за стол и стал листать оперативные сводки, взятые с минувшего четверга. Он знал, что ищет, и был уверен — найдет.

Сжатые до пяти-шести машинописных строк сообщения о городских происшествиях позволяли по часам и минутам собрать мозаику преступной жизни огромного города. Суриков читал:

«Четверг. 12.40. Кража из квартиры и задержание. Тимирязевский район.

По Дмитровскому шоссе двое преступников, взломав дверь квартиры, совершили кражу золотых и серебряных ювелирных изделий, радиоаппаратуры и носильных вещей и пытались скрыться, но по сообщению соседа по квартире дежурным ОБО преступники в подъезде дома задержаны. Похищенное изъято.

Убийство и задержание. Красногвардейский район.

18.40. После совместного распития спиртных напитков слесарь-водопроводчик Михеев в ссоре кухонным ножом нанес проникающее ранение в живот буфетчику кафе «Астра» Зелийчонку, который от полученного телесного повреждения на месте скончался. Нарядом милиции преступник на месте задержан. Нож изъят.

Убийство и задержание. Первомайский район.

19.00. В подсобном помещении магазина Первомайского РТО приемщик указанного магазина Володин в ссоре гастрономическим ножом нанес проникающее ранение в грудь грузчику того же магазина Салимову, который на месте скончался. По сообщению граждан преступник на месте задержан. Нож изъят.

Разбой и задержание. Первомайский район.

21.00. На службу «02» по телефону обратился продавец магазина № 38 г. Тбилиси Менгрелашвили, находившийся в Москве проездом. Он заявил, что в 20.30 в квартиру, где он временно проживал, назвавшись знакомыми, вошли двое преступников, угрожая револьвером, забрали три сумки носильных вещей и на а/м «москвич» скрылись. В 21.40 на пересечении улиц Стромынка и М.Остроумовская преступники были задержаны.

Наезд на пешехода со смертельным исходом. Красноївар-дейский район.

В 23.40 на пересечении Орехового бульвара с ул. Генерала Белова водитель автобазы Мосхлебтранса Султанов, управляя машиной УАЗ-425, принадлежащей указанной автобазе, совершил наезд над подземным переходом на перебегавшего дорогу гражданина Веревкина, который от полученных повреждений скончался на месте…»

Пятница и суббота искомого Сурикову не дали. Изъятое у преступников оружие, скончавшиеся на месте жертвы насилия, беспечные простаки, попавшие на удочку мошенников, — все это не то, что волновало Сурикова. И только в сводке за воскресенье его глаза выхватили из потока сообщений одно, сразу привлекшее внимание:

«Воскресенье. 10.20. Грибник Козлова. М., сошедший с автобуса на Симферопольском шоссе, обнаружил труп неопознанной женщины…»

Пришлось тут же знакомиться с материалами о неопознанных трупах, найденных со следами насилия в городе и области. Протокол, составленный на месте находки, сделанной грибником, сообщал: «Тело неизвестной женщины за придорожным кюветом на краю озимого поля. Возраст — 19–20 лет. Рост 182. Крашеная блондинка. У левого угла губ родинка… Была одета: лиловый плащ из синтетической ткани на поролоне пошива фирмы «Лухта», Финляндия. Туфли черные, кожаные на низком каблуке «Саламандра». Кофта красная мохеровая без знаков производителя. Комбинация шелковая «Фламинго» без указания страны-изготовителя. Головной убор, брюки, трусы, юбка или колготки отсутствуют…»

Две фотографии, положенные Суриковым рядом, — снимок неопознанного тела и карточка, взятая у Анны Сергеевны, сомнений не оставляли. Погибшая — Маргарита Квоч-кина.

Задребезжал телефон. Звонил капитан Овчинников из ГАИ, однокашник Сурикова по школе милиции.

— Привет, Андрей. Ты меня искал? Чем можем?

— Салют, Тима! Пошуруй, будь добрым, по вашим записям. «Жигули» госномер И 22–44 МО. Не проходило ли по вашему ведомству?

— Запросто. У нас как в аптеке… Так… Так… И 22–44 МО. Есть такая. Обнаружена в аэропорту Домодедово. Видимо, кем-то брошена.

— Прекрасно, Тима. Машина осмотрена?

— А как ты думаешь? У нас…

— Как в аптеке, — съязвил Суриков, — Я знаю. Что там обнаружено?

— И смех, и грех, старик. В перчаточнице разная хурма — сигареты «Ява», зажигалка. Под передним сиденьем резиновая дубинка. Трубка в пятьдесят сантиметров длиной, залитая свинцом. Самое интересное на заднем сиденье — джинсы, дамские колготки и шляпа. Черная…

— Ну народ в вашей аптеке! — восхитился Суриков. — Нашли тачку. В ней штаны без ног, шляпа без головы. И никакой волны.

Овчинников рассмеялся.

— Это, Андрюша, еще не все. Там домкрат был без колеса. Канистра без бензина. Нам из-за этого тоже волну стоило поднимать? Учти, заявлений об угоне на этот номер нет до сих пор.

— Тима, я не в укор. Я просто размышляю, как бы могло быть…

— Э, как могло! Проще пареной репы, мой капитан. Каждый из нас должен думать о том, где он снимает штаны и для чего…

Суриков созвонился с оперативником райотдела, который выезжал на место обнаружения трупа Квочкиной.

— Нужны пояснения, лейтенант, — начал Суриков.

— Мартынов, — подсказал собеседник. — Я готов.

— Что значит отсутствие брюк, колготок? И, судя по фотографии, первоначальное положение трупа весьма странное. Задранный подол, ну и все остальное. Наводит на мысль о сексуальном преступлении.

— Мы эту версию проверяли, — сказал лейтенант Мартынов. — Однако эксперты ее отвергли. Прямых контактов с мужчинами у погибшей в тот период не было.

— И никому не пришло в голову увязать неопознанное тело с найденными в машине джинсами и шляпой?

— Извините, товарищ капитан, но у нас Шерлок Холмсов нет. Машина прошла по сводкам в пятницу. И нашли ее где? А труп обнаружили два дня спустя. И тоже где? Какие тут связи возникают? И у кого?

В тот же вечер Суриков выяснил, что в управлении скопилось несколько нераскрытых дел, в которых фигурировали ограбления граждан с применением оглушающих ударов дубинками по голове. Преступники нападали на свои жертвы в темных дворах или на безлюдных улицах. Два раза пострадавшие провожали женщину, которая просила их довести ее до дому.

В десять утра следующего дня из Ногинска в управление доставили Якова Иосифовича Светлова. Суриков, раскладывая бумаги, внимательно разглядывал действующее лицо печальной истории, и в нем все больше крепло убеждение, что в ней он отнюдь не исполнитель. Худое лицо, выступающие скулы. Тяжелый, с горбинкой нос. Кончик его хищно загибается к верхней губе, и если ее чуть-чуть надуть, они соприкоснутся. Глаза испуганные. Взгляд бегающий. Явно чего-то боится, но показывать этого не хочет, хотя и скрыть растерянности достаточно умело не может. Интересно, есть ли у него версия, которую придется ломать, доказывая лживость каждого эпизода шаг за шагом?

— Где вы, Светлов, провели вечер в прошлый четверг?

— В прошлый четверг? — Светлов наморщил лоб, изображая усиленную работу мысли. — Был дома. Отдыхал.

— У меня есть показания вашего отца. Он сообщил, что в четверг вечером к вам заходила девушка, и вы вместе уехали.

— Девушка? — Светлов сделал вид удивленный и вдруг вспомнил. — Да, в самом деле. Заходила Рита. Мы собирались в кино.

— Фамилия Риты?

— Квочкина.

— В какое кино вы ходили и что смотрели?

— Смотрели «Данди крокодил».

— Вы сразу пошли в кино или еще куда-то заходили?

— Никуда.

— Показывали киножурнал или сразу дали фильм?

— Фильм, — сказал Светлов и вытер со лба пот рукавом. — По-моему, так…

— А если я скажу, что, по моим сведениям, демонстрировался киножурнал «Фитиль»?

— Действительно, я это забыл. Как отрезало. Был «Фитиль».

Суриков понимал, что Светлов еще не догадывается, сколь глубоко он вляпался в трясину — ни руки, ни ноги не вытащить, — а он дергается, бодрится, должно быть, верит, что сумеет выкрутиться, уйти от ответственности. Что поделаешь, тактика типичная для правонарушителей мелкого пошиба — отрицать вину, когда очевидна истина.

— Кончайте, Светлов, крутить, — сказал Суриков. — В кино в четверг не ходили ни вы, ни я. Насчет «Фитиля» — моя импровизация. Лучше расскажите, куда вы ездили на машине. Причем, не один, а вместе с Ножкиным и Яковлевым. Только рассказывайте правду. Оба ваших дружка убиты. Надеюсь, для вас это не новость? И вам еще предстоит доказать, что к этому убийству вы не причастны. Поверьте, сделать это будет не так-то просто. Тем более вы уже сделали немало для того, чтобы бросить на себя подозрение.

— Что я сделал? — спросил Светлов, не скрывая испуга. — Что?!

Глаза его расширились, руки задрожали.

— А вы подумайте. Вот взяли и уехали из Москвы. Точнее, поспешно скрылись. Без видимых на то причин. Попытаемся их понять. В четверг произошло убийство. В пятницу вы решили исчезнуть.

— Но я оформил отпуск…

— Хорошо, Светлов. Скажите, где ваша машина?

— Я скажу, — упавшим голосом произнес Светлов. — Только попить можно?

— Можно, — разрешил Суриков. Он налил стакан воды из графина, который сам наполнял ежедневно из-под крана. Поставил перёд Светловым. Тот взял стакан и начал жадно глотать. Зубы постукивали по стеклу.

— Итак, продолжим, — предложил Суриков, дождавшись, когда Светлов напьется. — Начнем с вашего участия в грабежах.

— В каких грабежах?! — голос Светлова зазвенел и сорвался. — Что вы мне шьете!

— Терминология вами, Яков Иосифович, уже освоена. Готовились к такой встрече?

Светлов облизал пересохшие губы.

— Нет.

— Какие клички были у Ножкина и Яковлева?

— Ножкин — Серый. Яковлев — Дылда.

— А мне говорили — Туз и Валет.

— То школьные.

— Хорошо. В каких случаях Серый и Дылда пользовались дубинками?

— Какими дубинками?!

— Не нравится слово дубинки, заменим его тем, которое записано в протоколе. Там сказано: резиновые шланги, залитые свинцом. Со следами крови на оболочке. Их обнаружили рядом с телами ваших друзей.

— Я-то при чем?

— В вашей машине под сиденьем найден еще один такой шланг. Экспертиза установила, что ваш экземпляр и тот, что у Серого, отрезаны от одного куска.

— Машину нашли? — возбужденно спросил Светлов.

— Вас это удивляет?

— Нет…

— Хорошо, Светлов. Я вижу, к честному разговору вы еще не готовы. А у меня дела. Есть две возможности. Первая — по-зболить вам поразмыслить, находясь в следственном изоляторе. Как-никак с вами связаны три трупа. Но есть и еще один вариант. Я возьму с вас подписку о невыезде и позволю уйти домой. К папе.

Светлов с изумлением посмотрел на Сурикова.

— Как так? — спросил он. — Отпустите?

— Я понимаю, вам этого не очень хочется. Ведь есть кто-то, от кого вы пытались спрятаться у дяди. Насколько я понимаю, это тот, кто расправился с Ножкиным и Яковлевым. Потом с Ритой. Вы знаете, как она убита? Выстрелом в затылок. Я думаю, вы ему нужны для комплекта. Такие оставлять свидетелей не любят. Верно?

Светлов опустил голову, и с носа на стол упала капля. Он беззвучно плакал.

— Итак, — Суриков взглянул на часы. — Решайте, Яков Иосифович. Я в «да и нет не говорите» играть не стану.

— Спрашивайте, — сказал вдруг Светлов. — Скажу все.

Суриков взялся за ручку.

— Кто из вашей компании кололся?

— Все, кроме меня.

— Назовите конкретно.

— Кололись Ножкин, Яковлев, Рита.

— Для этого вам и были нужны деньги?

— Деньги всегда нужны. Разве не так?

— Нужны, но именно не так, как вы их добывали.

— На товар ребятам требовалось много.

— Под товаром вы имеете в виду наркотики?

— Да, гражданин следователь.

— Вы заранее сговаривались, кого ограбить? Намечали жертву?

— Нет, мы просто определяли район, где лучше работать. А там кого бог пошлет.

Светлов замялся, ощутив некоторую игривость своего ответа. Добавил:

— Так говорил Сергей.

— Кто определял место?

— Ножкин. Серый. Он шастал по городу и подыскивал удобные закутки для работы. Где можно было поохотиться.

— Значит, жертву определял случай?

Светлов глубоко вздохнул, будто только что вынырнул из-под воды, и обеими ладонями провел по лицу сверху вниз.

— Всяко бывало, гражданин следователь, — и тут же, вспомнив что-то, спросил: — Мне зачтут чистосердечное признание?

Суриков взглянул ему в глаза.

— Чистосердечное признание поможет поскорее найти убийцу. Хотя и дрянцо были ваши друзья, бандита это не изриняет.

— Я понимаю, — пробормотал Светлов. — Я все понимаю. — Он опять провел ладонями по лицу, словно упорно пытался снять с себя маску. — Мне все понятно.

— Я задал вопрос о том, как вы намечали жертвы.

— Бывало всяко, но Серый считал, что важнее удобное место, чем удобный клиент. Сейчас трудно промахнуться. У многих деньжата с собой бывают. У Риты на таких интуиция. Она без ошибок угадывала карася.

— Что значит «карась»?

— Так Дылда называл фраеров с толстыми бумажниками.

— Скажите, Светлов, ограбление на Масловке, на улице Поликарпова, в Лялином переулке — ваша работа?

— Я не могу так ответить. Назовите время.

— На Масловке прошлой зимой. В декабре. Был ограблен гражданин Тощенко. Предварительно ему нанесли удар по голове.

— Да, гражданин следователь. Бил по голове Дылда. Этот Тощенко живой?

— Я спросил об ограблении, а не об убийстве.

— Спасибо, а то я беспокоюсь. Я всегда говорил Дылде, что у него тяжелая рука и надо жалеть тех, кого он укладывает. Запросто мог убить. Потом отвечай. Он только посмеивался.

— Хорошо, что вы гуманист. Такие заботы о жертвах. Это в вашем ремесле, право же, редкость.

Светлов шмыгнул носом и опустил голову.

— Пойдем дальше. Весной, в марте, в Лялином переулке ограбление гражданина Свечникова. Предварительно его оглушили ударом по голове.

— Я в этом не участвовал, гражданин следователь. У меня был грипп. Но Дылда хвалился — его работа.

— Может быть, то было в другом месте?

— Нет, почему? Дылда прямо называл Лялин переулок. Я не знаю, где такой, но название запомнил — Лялин.

— А что произошло в последний четверг?

— Мы, как всегда, поехали поработать. Серый, то есть Ножкин, выбрал место на Малой Полянке. Удобное место. Рита на перекрестке взяла клиента. Вроде бы для провожания. Джентльмены на такое легко ловятся.

— Во что она была одета? Вы помните?

— Ясно помню. Черная шляпа с большими полями. Мужская, между прочим. Чешский велюр. Это сейчас модно у женщин. Рите здорово шло. Лиловое пальто. Фирма, — он произнес слово, нажав на последнюю букву.

Суриков записал показания.

— Итак, она нашла клиента. Вы его видели?

— Как вас.

— Где вы находились, когда они шли?

— Поначалу сидел в машине. Они прошли метрах в десяти. Он — высокий. Синяя блестящая куртка. Берет. Черный. В правой руке кейс. Скорее металлический. Может, алюминиевый. Блестящий. Рита придерживала мужика за руку.

— Она всех клиентов брала за руку?

— Да, обязательно. Так требовал Серый. С одной стороны, возникал интим. У мужика мозги туманились разными надеждами. С другой — это мешало сопротивлению.

— Рита здесь промахнулась. Этот был левша.

Светлов шмыгнул носом и вытер его кончик ладонью.

— Вы хорошо разглядели кейс?

— Да, гражданин следователь. Как было не разглядеть? Я таких кейсов сроду не видел. Серебристый, красивый. Нечто космическое. Я так сразу подумал. Космическое.

— Когда вы обратили внимание на кейс?

— Сначала, когда Рита вела Длинного к месту. Знаете, я еще подумал, что улов будет шикарный. В таком кейсе носить простые бумажки — значит, не уважать себя.

— Выходит, неизвестный вошел в проход с кейсом?

— Да, конечно.

— А вышел?

— С ним же. Потом положил в машину на сиденье. Сам видел.

— Где вы скрывались, когда они вышли из прохода?

— Напротив, за электробудкой. Там есть такая.

— Вы видели, как они уехали?

— Да, видел.

— И все поняли?

— Что ж, я дурак, что ли? Понял, конечно. Потому и спрятался.

— И у вас не было желания позвонить в милицию, помочь друзьям? Наконец, сообщить, что у вас угнали машину.

— Э, что ж, я дурак, по-вашему? Попробуй потом докажи, что ты не верблюд. Вы бы допрашивать стали. Слово за слово…

— Выходит, из-за боязни встречи с милицией вы не захотели помочь товарищам. А вдруг они были живы?

— Я боялся не только милиции. Решил, что кто-то сводит счеты с Серым.

— Уточните, что вы имеете в виду?

— Всю нашу группу — Серого, Дылду, меня, Риту.

— Но вы же видели, что Рита уехала с неизвестным.

— Да, но поначалу подумал, что это она навела на ребят.

— Были на то причины?

— А кто знает, где игла, там всякое случается. Закон джунглей.

— Значит, вы подозревали и Риту?

— Да, подумал, что она перешла в другие руки. Она — женщина. По ней могли выйти и на меня. Вот и решил умотать подальше. Хотя бы на время.

— Ваше предположение вряд ли обоснованно, Светлов. Насколько мне ясно, Рита знала, что вы ее видели. Верно? И, если бы она чувствовала себя виновницей расправы с дружками, вам бы пришлось туго. Она могла начать поиски, как только увидела, что вас нет в машине. Между тем, они сели и поехали. Верно?

— Может быть, решили меня прихватить потом, но не нашли?

— Это исключается. Рита могла прийти к вам домой, пригласить выйти. В конце концов, они нашли бы вас.

— Но я уезжал. Может быть, не сумели найти?

— Просто не искали. Я же нашел. И без особого труда.

— Верно…

— Тогда вывод один: Высокий не знал о вашем присутствии. А Рита ему об этом не сказала. Если так, то ваши дружки вместо жирного карася напали на щуку. И стали ее жертвами. Такое случается. Как говорят, пошли за шерстью, а вернулись стрижеными…

Во второй половине дня рейсовым автобусом с Центрального аэровокзала Суриков уехал в Домодедово. Один из сотрудников милиции, дежуривший в четверг в аэропорту, нашел водителя-частника, который видел человека, оставившего на стоянке «жигули» И 22–44 МО.

Коренастый, краснощекий офицер со следами кшошеских угрей на щеках представился Сурикову: «Старший лейтенант Охлопков», и сразу начал сетовать на свою горькую судьбину:

— Врезали мне из-за вас. А за что? Звонит капитан Овчинников и с ходу строгать: «У вас штаны без ног, шляпа без головы, а вы волны не поднимаете. Вон, сыскники нашли ноги без штанов, голову без шляпы, помогайте им все состыковать». Будто я волшебник. Но нашел свидетеля. Он видел хозяина «жигулей».

— Не расстраивайтесь, — попытался успокоить Охлопкова Суриков. — У нас к вам никаких претензий. А за то, что нашли свидетеля, — спасибо. Кто он?

— Милюков. Калымщик. Уже ждет вас.

— Вы уверены, — спросил Суриков свидетеля, — что видели именно ту машину, которая нас интересует?

— Номер же, товарищ капитан! — воскликнул Милюков горячо. — Я как его увидел, так и похолодел — 22–44! Это надо же! Обычно человека, играющего в двадцать одно, губит перебор — двадцать два. А тут оно три раза! Сдохнуть можно!

— Убедили, — согласился Суриков, дивясь картежному подходу к автомобильному номеру. — И вы запомнили водителя?

— Да, конечно.

— Как он выглядел?

— Высокий, в синей куртке. Черный берет. Самоуверенный. В общем, красавчик.

— Почему вы на него обратили внимание?

— Не стану темнить, товарищ капитан. Дело, как вижу, серьезное и мой гражданский долг…

Суриков терпеливо выслушал рассуждения о гражданском долге и о том, что он повелевал рыцарю индивидуальной трудовой деятельности.

— Если честно, — пояснял Милюков, — поначалу подумал, что он конкурент. И потому глядел за ним в оба. Но когда к нему подошел летчик, я успокоился. Особенно после того, как высокий передал летуну кейс.

— Каким он был с виду?

— Летчик?

— О летчике позже. Я спрашиваю о кейсе.

— Серебристый. Должно быть, металлический. И тяжелый.

— Они при встрече таились?

— Нисколько. Все делалось открыто, даже весело, я бы сказал. Они смеялись. Тот, что на машине приехал, похлопал летчика по спине. Похоже, встретились старые друзья. И мало ли что они могут передать один другому. В этом нет криминала. Верно?

— Что потом?

— Водитель передал кейс, еще поговорил с летчиком, затем подошел ко мне. Спросил: «Свободен, шеф?» Я сказал, что свободен.

— Вас не удивило, что он приехал на своей машине, а уезжать собрался с вами?

— Нисколько. Разве такое редко бывает? Допустим, может, он приехал не на своей, а на машине того летчика, с которым говорил.

— Согласен. И куда вы его отвезли?

— В город.

— Было в четвертом часу ночи. Куда вы его доставили?

— Высадил его на Советской площади. Рядом с памятником Долгорукому.

— Куда он двинулся?

— Я сразу поехал. Впрочем, заметил, что он пошел вниз, к Столешникову.

— Сколько он вам заплатил?

— По договоренности. Могу не отвечать?

— Можете, но я не вижу причин. Вы же только свидетель.

— Спасибо, товарищ капитан. Он кинул мне четвертной билет.

— Двадцать пять рублей?

— Так точно. Двадцать пять.

— Деньги вы израсходовали? — задавая вопрос, Суриков питал некоторую надежду.

— Это важно?

— Кто знает, что может стать важным, а что нет. Израсходовали — обойдемся. Нет, было бы интересно взглянуть.

— Фальшивые? — высказал догадку Милюков. — Не израсходовал. Купюра новенькая. Прямо из-под пресса. Пожалел тратить. Положил в сбережения.

— Вы ее не можете отдать мне? В обмен на такую же из-под другого пресса?

— Отпечатки пальцев? — понимающе спросил Милюков. — Почему не отдать?

Когда, сделав дела, Суриков собирался уезжать, Охлопков доверительно сообщил ему: «Лапшу на уши вам вешал калымщик. За четвертной ночью он и меня не повезет. Петуха получил, не меньше».

Он многозначительно поглядел на капитана и для наглядности пошевелил пальцами, сделав вид, что считает купюры.

В Москву Суриков возвращался в хорошем настроении. Он уже знал — дело ему выпало нелегкое, но не настолько, чтобы его считать безнадежным. Конечно, найти убийцу не так-то просто, но рано или поздно это будет сделано. Хотел того или нет бандит, наследил он достаточно сильно. Главный прокол — автомашина. Зачем он взял ее? Только ли для того, чтобы вывезти за город Риту и прикончить ее вдали от шума городского? Нет, для этого не стоило рисковать и ехать по московским магистралям, прорываться за черту города мимо постов ГАИ на чужой тачке. Это было опасно. Он пошел на риск. Почему? Заведомой цели угнать «жигуль» у него не было. Не он вышел на компанию с машиной, а Рита выбрала и привела его к Серому. И не зайца, а матерого волка. Почему же тот, посчитавшись по кровавому счету с незадачливыми грабителями, забрал их машину и поехал в аэропорт? Судя по обстоятельствам, он должен был там передать кейс кому-то из своих соучастников. Значит, ехать предстояло обязательно. Скорее всего, Икс, когда его «закадрила» Рита, шел к месту встречи с машиной, чтобы ехать в Домодедово. Там его кто-то ожидал. Он же задержался, опоздал к месту встречи с машиной и понял, что колеса уже убрались. У дельцов такого рода школа не хуже, чем у диверсантов, которых специально готовят к преступной деятельности. Вот почему, захватив машину, уверенный, что за ним нет хвоста, Икс рванул в аэропорт. Потом он спокойно бросил чужие колеса и взял для себя извозчика со стороны. Икс не учел, что кто-то сумеет связать воедино порванные концы разных нитей и получить единую веревочку, которая сколько ни вьется, а к концу приходит.

День спустя Сурикова пригласил шеф. Он сидел за столом озабоченный и строгий.

— Садись, Андрей, — сказал полковник, не подавая руки. — Можешь радоваться. Я тебя продал.

— Не понял, — сказал Суриков удивленно. — Как это?

— А так, — ответил полковник с горечью в голосе. — Сперва меня купил генерал Волков, потом у меня купили тебя.

— Все равно не понял.

— А что понимать? Забирают тебя…

Полковник достал пачку «Явы» (где только достает?!), вынул сигарету, помял ее, понюхал, подержал в руке и снова сунул на место: он выдерживал норму — три сигареты в день. Боролся с собой.

— Обставил меня Волков, как школьника. Позвонил и спрашивает: у нас есть мнение поощрить капитана Сурикова. Как ты на этот счет? Я и развесил уши. Говорю: достоин. А он спрашивает: откуда Суриков знает таджикский? Я пояснил: два года служил на Памире. Тут он на стол свои генеральские козыри: пусть сдает дела и сегодня же в мое распоряжение.

— Куда, Василий Михайлович? — спросил Суриков, не скрывая удивления. Предложение шефа сдать дела прозвучало для него неожиданностью. Все каноны подбора и выдвижения кадров были порушены. Обычно с человеком предварительно беседуют, устраивают ему смотрины. В чем же дело?

— Куда? — полковник повторил вопрос и пожал плечами. — Не по адресу. Придешь на новое место, поглядишь и узнаешь. И мне сообщишь. Или зажмешь?

— Неужели даже вам не известно?

— Почему же, известно, — в голосе полковника прозвучало раздражение. — С утра сам министр интересовался: «Давно не видел полковника Астахова. Пригласите, я у него Сурикова забираю, так пусть хоть в курсе будет, куда».

— Ясно, товарищ полковник.

— Коли ясно, дела передай Ермолаеву.

— Есть. Понял.

— Ну, давай руку. Работал ты хорошо. Теперь остается надеяться, что не забудешь своих, когда в начальство выйдешь. Да, кстати, как это ты ухитрился за два года таджикский выучить?

— Старался.

— Способный, значит.

— Вы меня обижаете, Василий Михайлович. Я — талантливый. Иных в наше министерство не берут.

— Ты дождешься, — сказал полковник и протянул руку. — При случае не забудь. Я тоже не без талантов.

Вернувшись к себе, Суриков сел за стол и надул щеки.

— Товарищ Ермолаев. Потрудитесь принять у сотрудника министерства капитана Сурикова дело об убийстве.

Ермолаев поднял глаза, посмотрел на товарища и все понял.

— О чем они там думают?! — воскликнул он яростно. — Я уже три месяца без выходных! И вот…

— Товарищ Ермолаев, не горячитесь, — остановил его Суриков. — Мы у себя в министерстве хорошо знаем нужды и трудности низового звена и ценим ваши усилия.

Ермолаев поднялся из-за стола — тяжелый, крепко сбитый. Шевельнул плечами, расправил грудь.

— Все, Андрей, сейчас я решу проблему кадров. Я тебя разделю надвое. Половину отдадим министерству, половину оставим здесь. Жить тебе станет труднее, но работать легче!

19… Август. Москва

— Товарищи офицеры, — голос генерала Волкова звучал спокойно и негромко. Так обычно говорят люди уверенные, что каждое их слово будет выслушано со вниманием. — Присутствующим предстоит заняться делом о попытке контрабандного транзита наркотиков через нашу территорию. Операция ответственная. О ней доложено правительству. Получено указание провести всестороннее расследование и пресечь акцию с наивысшим эффектом.

— Денис Андреевич, — задал вопрос майор в милицейской форме, сидевший у стены слева от генерала. — Что в данном контексте значает «с наивысшим эффектом»?

— Поскольку получатель груза зарубежная фирма, товарищ Латышев, наивысшим эффектом будет считаться суд над контрабандистами на территории страны получателя.

Суриков, попавший в новую для него обстановку, с интересом изучал лица тех, с кем ему теперь предстояло работать. С особым любопытством вглядывался в своего нового шефа генерала Волкова. Он понравился ему с первого взгляда. По возрасту генералу было не более пятидесяти. Благородная седина, загорелое лицо, высокий лоб с небольшими залысинами. Аккуратно постриженные виски. Чисто выбрит. Черные брови оттеняли серые глаза, глубокие, проницательные. Нос ровный, прямой, подчеркнутый двумя неглубокими складками, отходившими вниз от крыльев. Твердо, властно сжатые губы. Мягкий подбородок. Как ни кинь — интеллигентный человек, постоянно думающий профессор математики или физики. — Манера говорить энергичная. Слова выговаривает четко, точно, как диктор радио. Мысли формулирует ясно, не давая возможности толковать их по-своему.

Справа от генерала сидел полковник Старцев. Петр Георгиевич. Известный в милицейских кругах криминалист, боец со светлой головой, крепкими нервами и сильными руками. В свои сорок восемь он нередко выезжал на операции с группами захвата, где принимал на себя нелегкую миссию руководителя.

О майоре Латышеве Суриков слыхал и ранее, но увидел его впервые. Это был сыщик кабинетного стиля, умевший в пухлых томах протоколов допросов, очных ставок, среди описаний вещественных доказательств отыскивать путеводную нить к истине, которую, утонув в обилии материалов, теряли другие следователи.

С экспертом-криминалистом капитаном Майоровым — он сидел рядом с Латышевым — Суриков встречался и раньше, и они, увидев один другого, даже обменялись кивками.

В стороне от генерала, спиной к окну, отчего его лицо скрывалось в тени, сидел плотный немолодой полковник. По ясному голубому цвету просвета на погоне Суриков понял — из КГБ.

— К нашей группе, — продолжал генерал, — мы добавили капитана Сурикова Андрея Николаевича. Кто получает «Вечерку», мог прочитать о нем очерк «Криминалист». Я не ошибся, товарищ Суриков?

Андрей почувствовал, что краснеет. Но его выручил полковник Старцев.

— Читали, Денис Андреевич. Если потребуется, можем провести в группе семинар и обсудить еще раз.

Все добродушно ухмыльнулись.

— Андрей Николаевич востоковед. Мы возложим на него все, что связано со Средней Азией.

Суриков теперь покраснел по-настоящему. Возведение его в ранг востоковеда, кем он не был, и, главное, себя им никогда не считал, стало неожиданным сюрпризом и ничего хорошего не предвещало. Надо было спасать себя и репутацию.

— Товарищ генерал, — сказал он голосом, полным напряжения. — Вы меня слишком. Я далеко не востоковед.

— Да? — спросил Волков и чуть насупил брови. — Скажи — те, а как на таджикском называют преступление? Или преступника?

— Я? — удивился Суриков. — Преступление — это чиноят. Преступник — чинояткор.

— Вот видите, товарищи, кто это может знать, кроме востоковеда. Верно? А сама суть преступлений и здесь и там одинакова. Так что не возражайте, Андрей Николаевич. А вашу реплику мы учтем, — выдержав небольшую паузу, генерал продолжил: — С нами будет взаимодействовать полковник Гу-дилов. Вадим Васильевич. Он от соседей. По их линии идет параллельная работа.

Полковник, сидевший в тени, не произнося ни слова, кивнул головой. Так он обозначил уважение к собравшимся и одновременно подал знак согласия.

— Коротко о деле. Персонально для капитана Сурикова.

Андрей опять почувствовал себя неуютно. Новый шеф будто нарочно подпускал ему шпильки.

— На железной дороге, Андрей Николаевич, обнаружен транзитный груз. Отправлен из сопредельной азиатской страны. Идет в порт Ленинград. Оттуда должен уйти в Великобританию. Конечная точка груза — порт Ливерпуль. Это в общих чертах. Подробности, если они потребуются, раскроет капитан Майоров. Он эксперт и знает все нюансы.

— Не было у нас печали, — сказал негромко Майоров и пригладил волосы, торчавшие ежиком.

— Это точно, — поддержал его генерал. — Печали не было, да вот объявилась. Как я понимаю, дело вам не очень по душе?

— Так точно, — сказал Майоров и вздохнул. — Не очень, и все тут.

— Спасибо за честность, — произнес генерал и энергично потер руки. — Признаюсь, и мне это не по душе. Но заниматься делом мы будем, товарищ Майоров. С полным старанием и отдачей. Верно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Что мне нравится в вас, Майоров, так это понятливость.

Теперь, считая разговор завершенным, он обернулся к Старцеву.

— Петр Георгиевич, что с грузом?

— Проследовал Чарджоу.

— Надо проследить, чтобы не было задержек. И контроль. Контроль. Глаз да глаз.

— Не спускаем, Денис Андреевич.

— Каким образом?

— В состав поезда включен попутный воинский груз. Три платформы и вагон с караулом. К караулу подведен наш товарищ. С документами воинской комендатуры.

— Наш товарищ — это очень расплывчато, — сказал Волков. — У нас товарищей много и каждому разная цена.

Генерал посмотрел на Старцева пристально.

— Кто именно?

— Капитан Макаров.

Волков качнул головой.

— Откуда у вас, Петр Георгиевич, к нему такая привязанность? Чуть что, чуть куда — там уже Макаров.

— Денис Андреёвич, — обиженно протянул Старцев. — Вы же знаете, он с головой.

— Самовольник он у вас, — сказал генерал недовольно. — Вам не кажется? С ним говорить, что землю копать. На любое слово у него возражение.

— Спорит он, это точно. Но у него свое виденье. Впрочем, если вы недовольны, в Ташкенте я сменю Макарова Лозинским.

— Ладно уж, — сказал из своего угла Гудилов. — Ты еще студента пошли. Чтобы у тебя каждые пять минут совета и указаний испрашивали. Макаров там на месте.

— Ты так считаешь? — спросил Волков и недовольно буркнул: — Сговорились?

— Как иначе? — согласился с предположением Гудилов. — На платформе не пассажир нужен. Там дело есть для оперативника.

— Вполне возможна попытка контроля груза, — пояснил Старцев.

— Вряд ли, — высказал сомнение Латышев и для чего-то стал застегивать молнию на щегольской папке с золотым вензелем в одном из углов. — Все же территория наша.

— Слово «вряд ли» лучше забудь, — произнес Волков недовольно. — Кто-то однажды в моем присутствии произносил. Тогда одному товарищу поручили проверить связи случайного фигуранта по делу о валютчиках. В ответ было: зачем? Он вряд ли с группой связан. А именно этот тип и был тем, кого так долго искали. Вряд ли — не слово для сыщика.

— Понял, товарищ генерал, — сказал Латышев угрюмо. — Но не представляю, как можно проверить груз на нашей территории.

— Сделать можно все, — вступил в разговор Гудилов. — На любой товарной станции найдется человек, который за мзду просмотрит грузы и доложит. Важно, чтобы мзда была солидной.

— Возможно, возможно, — согласился Волков. — Поэтому надо относиться к противнику по-серьезному. Примеряйте его на себя, потом добавляйте еще десять баллов на его хитрость.

— Пять баллов, — подсказал Старцев, вмешиваясь в разговор. — Если касаться Макарова, он у нас самый хитрый.

— Я двадцать готов прибавить, лишь бы не обмануться, — сказал Волков. — Капитан Майоров, у вас есть что сказать?

— Единственное, товарищ генерал. Нам надо продумать тактику очень точно, в малейших деталях. Ситуация не ординарно уголовная. Она крепко замешана на политике. И нам нельзя промахнуться.

— Вот у нас всегда так, — недовольно сказал Латышев. — Чуть что, говорим о политике. Наркомания — это однозначная уголовщина. Хоть у нас, хоть на острове Незнаюкак.

— Действительно, Латышев, — сказал генерал, — на вашем острове не знаю как, а здесь к Майорову надо прислушаться. Если неясно, поясню. И прошу всех обратить внимание на жесткую связь политики и уголовщины в данном деле. Прежде всего, поимеем в виду такой момент. Допустим, мы бы упустили контрабанду. Не заметили, и все тут. Могло такое быть? Могло, верно? Зато ее обнаружили, допустим, на таможне в Ливерпуле. Туда следует груз? Теперь представьте: прессе предъявляется контейнер с наркотиками. На контейнере реквизиты советского инморфлота. Кто тогда из вас сумеет опровергнуть версию, что Советы заодно с наркомафией травят Запад всякой гадостью? Кто? Привести в свое оправдание, кроме слов о нашей небрежности, мы не сумеем. Или есть иное мнение? Нет? Тогда вы, Латышев, свяжитесь с министерством внутренних дел Англии. Попросите прислать к нам самым срочным образом эксперта-криминалиста или оперативного работника высокого ранга, специалиста по наркотикам. Главное, чтобы этот представитель имел полномочия на сотрудничество с нами.

Латышев раскрыл блокнот и сделал в нем пометки. Сказал:

— Они обязательно запросят подробности. В какой мере их посвящать в наши заботы?

— Лучше ни в какой. Можете сообщить, что дело идет об изъятии наркотиков. Крупной партии. Адресат — Великобритания. Транзит через СССР. Но маршрут не раскрывайте.

— А если потребуют уточнения?

— Постарайтесь уходить от прямых ответов. Можете намекнуть, что груз идет от Черного моря на Ригу. Да, именно так.

— Вы опасаетесь, — спросил Старцев, — что…

— Да, Петр Георгиевич, я опасаюсь утечки. Мы не знаем тех, с кем будем иметь дело.

— В каком смысле? — снова спросил Старцев. — В классовом?

— Не надо, Петр Георгиевич. Речь идет о наркотиках. И здесь могут быть только две оценки. Будем мы иметь дело с человеком чести или с таким, который может услужить мафии.

— Понял, — сказал Старцев.

— Минуточку, — остановил его Волков. — Я еще не закончил. Не могу не обратить внимания на необходимость строгой секретности. С гостями откровенно будем говорить только здесь, на месте. Не дай бог информация о грузоотправителе и получателе просочится на Запад раньше времени. Нас сумеют запросто обвинить в преднамеренной провокации. Представьте, получатель не обнаружится. Фирма «Фуд продактс лими-тед» окажется фиктивной. В этом я уверен на сто процентов. Прессе предъявят контейнер и реквизиты к нему. И подскажут вывод: Советы, давая мафии возможность транзита наркотиков через свою страну, решили поддержать свою репутацию путем подлога. Злополучный контейнер тому свидетельство. Потом выяснится, что и отправитель — «Мева теджарет» — фиктивный. Получателя не существует в природе. Кто за этим стоит? Кто, Вадим Васильевич?

Гудилов понимающе качнул головой.

— Как всегда. Кей Джи Би.

— КГБ? — переспросил Латышев. — При чем оно тут?

— А ни при чем, — сказал Гудилов. — Важно, что это название произнесено.

Суриков сидел и слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Впервые он воочию видел, как люди опытные, паленые огнем и дубленые житейскими сложностями, потрошили, казалось бы, простое дело — взял и поймал, — извлекая из него нечто такое, что было скрыто от обычного рассмотрения за семью невидимыми печатями.

— И все же, товарищ генерал, — снова задал вопрос Латышев, — что отвечать, если будут добиваться подробностей?

— Извинитесь. Дико извинитесь, как говорят в Одессе. Вы ведь и сами сейчас не знаете всех подробностей. Верно? Вот и исходите из этого.

— Все ясно.

— Капитан Майоров, — сказал генерал. — По-моему, мы не дали вам досказать все, что вы хотели.

— Всего один вопрос, Денис Андреевич. Уже пора готовить юридическую базу. Нужно искать хорошего адвоката.

— Возьмите на заметку, товарищ Латышев, — сказал Волков. И тут же услышал:

— У нас еще подследственных нет. Не рано ли с адвокатом?

— Попрошу без самодеятельности, — сказал генерал строго. — Еще один Макаров объявился! Извольте сделать то, что я сказал.

В управлении знали, что Волков вынимал из ножен слово «извольте» только в случаях, когда испытывал глубокое неудовольствие или острое раздражение.

— Извольте еще раз прослушать мои требования. Капитан Майоров говорит об адвокате, имея в виду юриста-консуль-танта. Нам обязательно потребуется совет с крючкотвором. Я повторяю — с судейским крючком. Если угодно, по-английски это звучит как «круук».

— Простите, товарищ генерал, — произнес Латышев извиняющимся тоном. — Мне не совсем ясно назначение акции с крючкотвором.

— Так бы и сказали сразу. А вы, извините, начали возражать, не поняв что к чему. Это несолидно.

— Виноват, — произнес Латышев.

— Вот так-то. А на будущее учтите, судейские «крючки» специализируются на поисках процессуальных нарушений. В кругах наркомафии есть свои адвокаты, которые ведут их дела в судах. И часто ведут с большим успехом. Они ловят оппонентов на казуистике. Крепко ловят. Находят слабую ячею сети, подцепляют и распускают до нитки, всю целиком. Вот пример, Латышев. В штате Нью-Мексико федеральная служба по борьбе с наркотиками проводила операцию «Ночное небо». Размах контрабанды был велик, и сеть на мафию раскинули большую. Планировался перехват марихуаны, которую перебрасывали в Штаты из Мексики. Федеральное правительство выделило на операцию два миллиона долларов. Контрабандистов схватили с поличным. А вот успеха праздновать не пришлось. Уже на второй день «крючки» сумели доказать, что при задержании нарушено законодательство штата Нью-Мексико. Оказалось, что разрешение на установку подслушивающей аппаратуры здесь должен давать либо генеральный, либо окружной прокуроры. Федеральные агенты, проводившие операцию, эту тонкость законов штата не учли. Они получили на подслушивание разрешение помощника окружного прокурора. Суд счел арест незаконным, и процесс не состоялся.

— Но были же наркотики! Был факт! — не удержавшись, подал голос Суриков. — Как же так?!

— А вот так, — сказал генерал. — Там, коли нарушена буква закона, то никакой факт наличия наркотиков и задержание с поличным не может оправдать беззакония. Именно поэтому в нашем деле нужно точно и до конца учесть все, за что могут зацепиться «крючки».

— Разрешите спросить, — снова подал голос Суриков. — Что адвокаты контрабандистов могут использовать против нас? Дело-то до конца ясное.

— Многое могут использовать. Например, они потребуют представить для экспертизы и идентификации образцы наркотика, проходившего через нашу территорию.

— Надо перед выпуском груза на Запад изъять пять-шесть упаковок товара. Для образца.

— Отлично. А как мы доставим их в Англию?

— Разве трудно? Привезем и предоставим суду.

Майоров засмеялся.

— А что вы, товарищ Суриков, ответите на вопрос суда, когда вас обвинят в незаконном ввозе наркотиков на территорию Великобритании? Там закон одинаково запрещает делать это и подданным королевы, и представителям полиции. Вам хочется сделать советскую милицию героем процесса о незаконном ввозе наркотиков в Англию?

Суриков в сердцах пристукнул ладонью по колену.

— Я понял. В чужой монастырь со своим уставом…

— Вот именно, — заключил генерал.

Пока контейнер с контрабандным грузом приближался к Москве, группа полковника Старцева занималась подготовкой к его встрече. Уже на второй день Суриков получил задание.

— Ну, востоковед, — пригласив его к себе, сказал Стариков, — пора в бой.

— Готов, Петр Георгиевич, — доложил Суриков, ощущая легкое предстартовое волнение. — Где, когда, с кем?

— Вот, возьми, ознакомься.

Суриков взял поданные ему бумаги и углубился в чтение. Информация, переданная по телетайпу, сообщала, что груз, который сопровождал капитан Макаров, уже дважды подвергся контролю. Первый раз к платформе приблизился, потом на нее забрался какой-то человек на станции Кермине. Макарову удалось его сфотографировать. Оперативная проверка, проведенная по горячим следам с помощью железнодорожной милиции, позволила установить, что на контейнер выходил Алты Бекмурадов, экспедитор торга из Катта-Кургана. Наблюдение за ним буквально в тот же день вывело на группу расхитителей железнодорожных грузов. Пользуясь возможностью ходить по путям без особого подозрения, Бекмурадов высматривал перспективные грузы, группа из четырех сообщников поджидала поезд, подсаживалась к выбранному объекту и в темноте курочила контейнеры.

В заранее определенных местах на трассе сбрасывали груз, если это не грозило ему повреждениями, — прямо под откос. Ценные приборы, электронику разгружали на одном из перегонов, где свой человек придерживал состав на минуту-две. Группу взяли с поличным.

Второй раз контейнер осмотрен на станции Урсатьевская. К платформе подошел человек в форме железнодорожника. Поднялся на борт, сверил по записке реквизиты контейнера, осмотрел пломбы. Потом он же прошел к воинскому грузу, побеседовал с караулом, выяснил, сколько платформ они сопровождают, спросил, не заметили ли чего подозрительного, угостил сигаретами и ушел.

Пользуясь длительностью стоянки, Макаров сумел организовать наблюдение за железнодорожником. Удалось выяснить, что это работник службы движения Ягманов. Вернувшись на станцию, он встретился с неизвестным, которому передал бумажку с номерами контейнера, рассказал ему о том, что увидел. Сообщил, что груз цел, невредим и идет по расписанию. При встрече и разговоре Ягманов и его собеседник нисколько не таились. Позже допрошенный Ягманов показал, что человека, с которым беседовал, не знает. Тот представился председателем производственного кооператива и за плату попросил проконтролировать сохранность контейнера. За услугу Ягманов получил сто рублей. Купюра с номером АЕ 213501 у Ягманова изъята по акту и приложена к протоколу допроса.

За неизвестным проследили. Из Урсатьевской он уехал ближайшим поездом в сторону Каршей. Оттуда поездом добрался до Талимарджана, где и сошел. В поселке пересел в машину «жигули» вишневого цвета с госномером А 48–14 КЧ. По номеру выяснено, что машина принадлежит жителю города Кашкарчи Локтеву Виктору Ивановичу.

— Насколько я понял, Петр Георгиевич, — откладывая бумаги, произнес Суриков, — моя задача Локтев.

Полковник посмотрел на него внимательно, подумал и лишь потом сказал:

— В какой-то мере и Локтев. В какой-то потому, что я даже не предполагаю, будто он ключевая фигура в этой истории. Контролер на трассе это обычная пешка. Груз сформирован за кордоном, хозяин там и обретается. А вот его контрагент, возможно, находится у нас. Где — в Кашкарчи, в Душанбе, Бухаре, Ташкенте — вопрос. Что кончик ниточки в Кашкарчи — это несомненно.

— Понял, товарищ полковник, — сказал Суриков, в уме прикидывая те сложности, которые неизбежно возникнут в деле. — Готов действовать.

— Не торопитесь, Андрей Николаевич, — охладил его пыл Стариков. — Все не так просто, как кажется. Вы когда-нибудь бывали в Кашкарчи?

— Бывал. Там стоит штаб отряда, где я служил.

— Тогда все понятно. Наверное, и девушка там была?

Суриков смутился, понимая, что своим ответом ввел шефа в заблуждение. Решил поправиться:

— Я служил на заставе. В горах. Для меня Кашкарчи были примерно как Москва для того солдата, который служит в глубинке Ивановской области Московского военного округа.

— Не оправдывайся, — сказал Стариков и улыбнулся. — Есть там подруга или нет — меня не волнует. А вот то, что ты попадешь в сложную обстановку, — это тревожит. Там недавно работала следственная группа прокуратуры СССР. Подчищали остатки по связям с узбекским хлопком. И надо сказать, сделали это без успеха. Два главных подозреваемых покончили с собой, а на тех, на кого собирались через них выйти, материала не оказалось. Потом сменилось все местное начальство. Да вот порядки те же, старые. Коррупция, денежные аферы — все есть. Поэтому выходить на отдел внутренних дел в открытую было бы опрометчиво. Уберут этого Локтева, и кусай локти.

— С какой же версией ехать?

— Познакомьтесь с делом Хошбахтиева, которое вела прокуратура. Там есть какие-то неясные намеки на его связи с бывшим директором хлопкозавода Исфендиаровым. Фигура тот небольшая. Ушел на пенсию за три года до событий. К делам последних лет касательства не имеет, но какие-то связи с Хошбахтиевым имелись. Поскольку сам Хошбахтиев приказал долго жить, версия с проверкой фактов по Исфендиарову никого не всполошит. Согласен?

— Попробуем.

— Вот дело Хошбахтиева, — полковник открыл ящик стола, вынул из него пухлую папку. Подвинул к Сурикову. — Изучай, и вперед!

Досье читателя ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ НАРКОТИКИ

В настоящее время в мире известны три главных растительных вида сырья, которое служит для производства наркотиков.

КОКАИНОВЫЙ КУСТ

Тропическое растение с кожистыми листьями, содержащими сильнодействующий алкалоид кокаин. В диком виде куст почти не встречается. Специально культивируется для извлечения кокаина в тропической зоне Южной Америки и Азии. Кокаин, выделенный из растения в виде белого порошка, идет в употребление.

ОПИЙНЫЙ МАК

Однолетник до 1,5 метра высотой. В стеблях и коробочках содержит млечный сок. Этот сок и дал название самому наркотику — опиум, поскольку с греческого — опион — слово переводится как «маковый сок». Высохший на воздухе, имеет вид серых комочков или однородной массы. Содержит около двадцати процентов разных алкалоидов. В их числе:

Кодеин — лечебное болеутоляющее, успокаивающее средство. Применяется при лечении кашля. Обладает наркотическим действием.

Морфин — сильное обезболивающее средство. Употребляется в медицине. Сильный наркотик.

Папаверин — наркотик. Устраняет спазм гладких мускулов кровеносных сосудов, бронхов, кишечника. Применяется при лечении стенокардии, гипертонической болезни.

В чистом виде опий — сильный наркотик сам по себе. Его синтетическое производное — героин — очень сильный современный наркотик.

КОНОПЛЯ ИНДИЙСКАЯ

Однолетник. Стебли от 50 сантиметров до 4 метров высотой. Прямостоящее. В нижней части стебли цилиндрические, выше — ребристые, покрытые железистыми волосками. На мужских особях, которые по-русски называются «посконь», цветки собраны в метельчатые соцветия. На более мощных и лучше олиственных женских растениях, называемых «матёрка», цветки образуют компактные. головчатые соцветия. Ботаническое название индийской конопли — каннабис сатура индика. Ее производные получили название каннабинои-дов. Для их изготовления используется смолка, собранная с верхушечных листков и соцветий растения. По виду это вязкая зеленовато-коричневая масса, известная в мире под множеством названий.

Гашиш — так называют наркотик в Европе и на Ближнем Востоке. В Средней Азии его именуют анашой, или планом. В Индии — харас. В Северной Америке — марихуана. В Бразилии — маконхе. Кроме того, в языке и литературе можно встретить названия гаджа, дагга, банг.

Методы употребления наркотиков различны. Самый примитивный — в виде добавок к пище. В других случаях используется спиртовой экстракт препарата. К нему добавляют пряности, вкусовые отдушки. И все же главным образом каннабиноиды курятся. Гашиш добавляют к табаку в обычные сигареты, в трубочный табак, а то и просто их кладут в чистом виде на горящий уголек в кальян, чилим и вдыхают наркотический дым, пропущенный через воду.

Картина наркотического опьянения всегда одинакова.

Через четыре-пять минут после курения гашиша человек начинает ощущать подъем сил, возбуждение. Он смеется, беспричинно улыбается. Много, быстро и громко говорит. При этом речь его пустая, резонерская. Мысли рваные. Фразы обрываются неоконченными, недоговоренными. Курильщик садится, встает, ходит, машет руками. Он полон энергии, веселость обуревает его. Возбуждение, или «кайф», как говорят наркоманы (кстати, в Средней Азии их именуют «планакеша-ми»), длится минут сорок — сорок пять. Потом наступает спад. Лицо человека сереет, обретает усталый, измученный вид. Глаза тускнеют. Возникает чувство сонливости. У втянувшихся в употребление наркотиков депрессия с каждым разом становится более глубокой и тяга к тому, чтобы взбодрить себя, ввести в эйфорию, «поймать кайф», становится все более неодолимой. Человек делается рабом наркотика. Он выпадает из социальной жизни, теряет здоровье.

Наркомания стала опасным социальным бедствием во всем мире. По данным комиссии ООН по наркотическим средствам и экспертов Международного комитета по контролю за наркотиками, в настоящее время в США двадцать два миллиона человек употребляют марихуану. Это самое распространенное здесь зелье — «травка». Около десяти миллионов человек — из них половина с большой регулярностью — применяют кокаин. Меньшее число людей здесь используют героин — «снежок» — наиболее опасный наркотик из всего их набора. Однако руководители тайного бизнеса упорно распространяют свою продукцию, и число потребителей наркотиков неудержимо растет. Считается, что не менее пяти тысяч американцев ежегодно впервые пробуют наркотики.

Специалисты по борьбе с наркотиками и их контрабандой выделяют на карте мира и постоянно держат в поле зрения три главные зоны производства отравы.

Первая — «золотой треугольник». Зона расположена в месте, где вяжутся в узел границы трех государств — Таиланда, Бирмы, Лаоса. Здесь в условиях жаркого и влажного тропического климата, в глубине джунглей, крестьяне тайно выращивают опийный мак. Зону и производство наркотиков в ней контролируют вооруженные банды синдиката организованной преступности. Продукция переработки в виде полуфабрикатов или готовый уже героин по тайным маршрутам идет в США. Главные перевалочные базы — Сицилия, Мар-сель и Амстердам. Последний называют «героиновой столицей Европы». В этих местах героин готовят для преодоления таможенных барьеров — делят на порции, маскируют. В Европе работают крупные специальные организации, объединяющие опытных контрабандистов. Это приносит им колоссальные прибыли. Розничная цена героина в тысячу раз выше оптовых цен на сырье.

Вторая зона — «кокаиновый оазис» — расположена в странах Латинской Америки — в Боливии, Перу, Колумбии. По некоторым данным, за ряд последних лет валютные поступления в Боливию за счет кокаина, именуемого «пудрой», превысили четыре миллиарда долларов ежегодно. Эта сумма превосходит доходы страны от официальной торговли кофе. Считается, что в производстве кокаина в Перу занято более трехсот тысяч человек.

Наркотики в Латинской Америке стали серьезным фактором, который определяет внутриполитическую жизнь этих стран. Когда в 1980 году в Боливии захватил власть генерал Луис Гарсиа Маса, американский журнал «Тайм» назвал это событие «кокаиновым государственным переворотом». В 1984 году кокаиновая мафия организовала убийство министра юстиции Колумбии Лара Бонилыг Он слишком активно и решительно повел борьбу с местными королями коки и марихуаны.

Путь проникновения кокаина в Западную Европу получил название «кокаинового коридора» и протянулся из Латинской Америки в Испанию, отняв у Нидерландов звание основной базы наркотиков на континенте. В докладе Интерпола отмечалось, что «тесные культурные и языковые связи между Испанией и Южной Америкой, а также прекрасное прямое воздушное сообщение укрепили роль Испании в качестве основных ворот проникновения'контрабандистов, везущих кокаин в Европу». По словам американских специалистов, большая часть кокаина, контрабандно ввезенного в Испанию, переправляется в другие европейские страны, например, Англию, Францию, Голландию. Партии наркотиков транспортируются по дорогам через пограничные посты, контроль которых все более и более ослабевает по мере того, как Европейское экономическое сообщество, в состав которого входят 12 стран, продвигается к ликвидации всех торговых барьеров.

По оценке мадридского детектива Феликса Кальдерона, ведущего дела по наркотикам, Европа в настоящее время получает 40 процентов кокаина через Испанию. Кальдерон говорит: «В области наркотиков у Европы уже есть единый рынок».

Третья зона — и именно она в данном случае больше всего беспокоит нас — зона «Золотого полумесяца».

Территориально эта зона умещается в пределах Пакистана. С севера ограничена хребтом Спингар или Сафедкох. С юга вытянулась вдоль реки Куррам. В вершине треугольника лежит городок Парачинар. В нижних углах — Калабаг и Банну. Область в основном заселена пуштунами. Они выращивают опийный мак и индийскую коноплю — каннабис. Посевы зелья есть почти в каждом хозяйстве, располагающем плодородной землей. Сбор урожая и сбыт его строго контролируется командирами воинских формирований афганской оппозиции и пакистанскими наркоханами.

В зоне «Золотого полумесяца» разместились около двадцати предприятий по переработке наркотического сырья. Здесь готовят гашиш, марихуану, морфий. Это производство обеспечивает около 80 процентов поставок героина в Западную Европу, около половины поставок наркотиков в США. Определенная часть зелья попадает на территорию среднеазиатских республик и России.

В настоящее время круг наркотической отравы заметно расширился за счет сильнодействующих синтетических средств. Они все чаще и чаще появляются у розничных торговцев и в контрабандных перевозках. Однако старые средства по-прежнему остаются в обороте. Они, во-первых, в ряде случаев служат сырьевой базой производства новых средств. Во-вторых, их добыча значительно легче, чем синтетических, не требует специальных лабораторий и оборудования. В-третьих, естественные наркотики значительно дешевле синтетики. Все это обеспечивает им рынок и выживание в острой конкурентной борьбе.

19… Сентябрь. Москва

— Леди и джентльмены, — мелодичный голос стюардессы прозвучал как серебряный колокольчик, — наш самолет идет на посадку в Москве. Прошу пристегнуть ремни безопасности.

В динамике щелкнуло, и тут же тяжелый гигантский «бо-инг» круто лег на правое крыло. Суперинтендант Эдвард Ньюмен скосил глаза и увидал в иллюминатор далекую землю — зеленые куртины лесов, желтые квадраты полей, серые разливы огромных водохранилищ. Таинственная и незнакомая страна, интересная и в то же время пугающая, набегала, притягивала к себе машину. Что он встретит здесь, с чем столкнется?

Слишком неожиданным, внезапным явилось приглашение, и, главное, оно было наполнено таинственной недосказанностью. Попросив приезда полномочного офицера, способного самостоятельно принимать оперативные решения, русские не объяснили до конца причин, породивших такую просьбу, и ограничились туманным намеком, что «дело очень важное и представляет взаимный интерес».

Ньюмен прекрасно понимал, что таких «важных и взаимно интересных дел» существует великое множество, и потому не пытался угадать, с чем именно ему придется столкнуться. Тем более что в своей способности принимать Самостоятельные решения он ни на минуту не сомневался.

Несколько лет Ньюмен отработал в британской контрразведке МИ-5, в отделении С-5 — «порты и аэропорты». Местом его службы был лондонский воздушный вокзал Хитроу. Там, среди беспрерывно движущихся в разных направлениях людей — прилетающих, улетающих, провожающих, встречающих, а то и просто толкущихся с неизвестной целью в залах прилета и вылета, под личиной оживленности, миролюбия и деловитости действовали мрачные, таившие в себе большую опасность для общества силы. Международные террористы с оружием и взрывчаткой, транспортировщики наркотиков, фальшивомонетчики, контрабандисты, боссы, связники, а то и просто рядовые убийцы мафии с паспортами великих и малых держав — чаще с подлинными, нередко с поддельными, проходили перед его глазами почти ежедневно. Именно здесь в скопище дел, именуемом воздушными воротами Лондона, Ньюмен в свое время зацепил едва заметную ниточку, тронул ее и обнаружил, что она ведет к паукам большой и липкой сети наркомафии. Обнаружение и ликвидация сети стали для полицейского офицера важной ступенькой в карьере. Его заметили, оценили и выдвинули на самостоятельный участок, поручив сложное дело.

Ньюмен не идеализировал мира, в котором жил. Как полицейский патологоанатом, живущий тем, что каждый день встречается с насильственной смертью, рассматривает и описывает в протоколах огнестрельные раны, ножевые порезы, переломанные кости, раздробленные черепа, изуродованные металлическими прутьями лица, и все равно не теряющий веры в жизнь, не отказывающий себе в праве получать от нее радости и удовольствия, он научился видеть и отделять друг от друга две жизни одного и того же города, одной и той же страны. Он повседневно видел деловые улицы и кварталы, по которым двигались тысячи людей — озабоченных делом — их бизнесом, пусть для каждого небольшим, частным, но именно из таких мелких дел в конце концов складывается одно большое дело общества — его большой бизнес. И в то же время он отчетливо различал в деловом потоке, в мощном движении дела слой жизни, который старался не афишировать себя, быть как можно незаметнее, неразличимее, но в то же время он все равно существовал, действовал и активно вел свою разрушительную работу. Мелкие торговцы наркотиками, безликие, постоянно меняющиеся, ускользающие от взгляда; проститутки — молодые и потертые, дорогие и дешевые, буквально двухпенсовые, цветные — от черного до оливкового — и белые. Ловкие карманники, сутенеры, тайные осведомители полиции — белые черви и черные жучки потаенного мира, который не виден с первого взгляда, но стоит опытному человеку пошевелить покров прелых листьев, и под ним открывается во всей наготе слой гниения.

Именно в этом слое и черпает жизненные соки Дон Хуан де Гарсиа — благообразный, ухоженный иностранец с мягкими, не знавшими труда руками, с тонкими музыкальными пальцами, которые умеют так быстро и ловко пересчитывать денежные купюры. Где-то в городе действуют его сообщники, невидимые, неслышные, но крайне опасные. Появление Испанца в Англии всерьез беспокоило Ньюмена. Командировка в Россию срывала кое-какие его планы, но бог не выдаст, свинья не съест. Дик Блейк расстарается и удержит Испанца под наблюдением. Обязан удержать. Ему это приказано…

Первый толчок о московскую землю был сухим и резким, но сразу же машина пошла ровно и мягко. Силы, несшие ее в воздухе, стали слабеть, скорость бега быстро падала.

Светло-голубая машина с красочными советскими гербами на дверцах и рубиновыми мигалками на крыше ждала Ньюмена у самого трапа. Взаимное знакомство, крепкие рукопожатия, и вот уже они мчатся по широкому шоссе, мимо полей и лесов, которые совсем недавно Ньюмен видел с воздуха.

Едва машина вырвалась на мост, перекинутый между берегами канала, впереди открылась перспектива Ленинградского шоссе, даль которого тонула в городской дымке. Ньюмен инстинктивно ощутил московский размах и, будучи горожанином по натуре, сразу проникся уважением к стремительному ритму чужой жизни. Машина, сверкая рубиновыми огнями, неслась по левой резервной полосе, выметая с дороги тех, кто мог помешать ее движению. Неслась мимо зеленых массивов, мимо зданий, выскакивала на мосты, ныряла в туннели. Ньюмен прекрасно понимал, что его могли встретить и привезти в город на обычной машине, лишенной атрибутов полицейской власти, не создавая у гостя ощущения бешеной оперативной погони, но, если встретили именно так, в лучших традициях полицейского гостеприимства, с первых шагов выделив в разряд важных, опекаемых хозяевами персон, значит, на самом деле его приезду придают какое-то особое значение.

Майор Латышев и полковник Старцев, встретившие Ньюмена в аэропорту, без затруднений говорили по-английски, но за всю дорогу ни один из них даже намеком не коснулся предстоящего дела. Разговор был скорее данью вежливости и предназначался для того, чтобы скоротать время. «Как долетели, мистер Ньюмен? Вы впервые в Советском Союзе? Конечно, мы постараемся показать вам Москву, но не сейчас. Как вы смотрите на то, если вас разместят не в отеле, а в резиденции? Спасибо, мистер Ньюмен. Мы тоже считаем, что так будет лучше».

Город несся навстречу, удивляя протяженностью своих улиц. «Много зелени, — отмечал про себя Ньюмен, не давая фактам оценки. Он только регистрировал увиденное и запоминал его. — Почти на каждом перекрестке милиция. Машины в городском потоке чистые. Троллейбусов больше, чем автобусов. Дорожное покрытие подношенное». Что перевесит в итоге — плюсы или минусы, покажет время.

У площади Маяковского транспортный поток замедлил движение. Машины напирали одна на другую, притискивались плотнее к тем, что оказались впереди. Из боковых улиц справа, нахально ломая порядок, выезжали такси и черные «волги». Пробка рассосалась только у метро, когда часть потока у ресторана «София» плеснула и полилась налево на Садовое кольцо. Ньюмен без особого интереса взглянул на памятник. Мрачная тяжелая фигура не произвела на него впечатления, и он снова стал смотреть вперед. У Советской площади заметил еще один монумент — всадника на высоком черном пьедестале. Отметил, что прохожим, должно быть, лучше всего удается разглядеть подбрюшье коня и его жеребячьи принадлежности, чем все остальное, ради чего ставилась скульптура. «Юрий Долгорукий», — пояснил майор Латышев, проследив за взглядом гостя. «Полководец?» — поинтересовался Ньюмен, слышавший о пристрастии русских к своим военачальникам. «Судя по мнению очевидцев, — ответил с усмешкой полковник Старцев, — сей муж увлекался не столько делами ратными, сколько женским полом. Тем не менее сумел основать Москву». — «О-о», — сказал Ньюмен, и они засмеялись вместе.

Машина тут же рванулась в правый ряд, прижимаясь поближе к тротуару. Шофер готовился сделать поворот направо, на улицу Огарева. Перед собой Ньюмен увидел серое здание с огромным глобусом над входом. Это было первым свидетельством мировых притязаний Москвы, и он с интересом вглядывался в прозрачный шар. Но тут же хитроумный майор опроверг догадку. «Центральный телеграф, — пояснил он. — И международный телефонный узел». Ньюмен утратил интерес к глобусу, поскольку его наличие на таком учреждении было оправданным. «Обратите внимание на здание справа, — предложил Старцев. — Цоколь красного гранита имеет свою историю. Этот камень Гитлер приготовил для памятника победы над Россией. Мы пустили его на жилое здание». Ньюмен с интересом взглянул направо и профессионально отметил про себя номер дома — «9».

В холле министерского здания, куда они прошли, миновав молоденького милиционера, было торжественно тихо и мра-морно. Втроем прошли по длинному коридору и вступили в кабинет генерала Волкова, о фамилии которого Старцев предупредил Ньюмена заранее.

Генерал Волков произвел на Ньюмена приятное впечатление. Высокий, худощавый блондин в отлично сшитом костюме — сером с легким металлическим блеском, с энергичным загорелым лицом и легкой сединой на висках, он, казалось, сошел с рекламных страниц американского журнала мод. Ньюмен не часто встречал русских в таких количествах, как сегодня, и потому судил о них больше по портретам политических деятелей. Считал, что это в основном люди круглолицые, полные, с выражением масляной сытости в глазах, ленивые и самодовольные, прячущие хитрость и подозрительность за показным добродушием. Еще больше поразило Ньюмена то, что третий человек, встреченный им в Москве, превосходно говорил по-английски. Сам Ньюмен знал всего пять русских слов: спутник, водка, перестройка, гласность и давай-давай. Хотя последнее слово можно было считать за два, Ньюмен не допускал приписок и считал его в единицу. Поначалу Ньюмена несколько резанула откровенная манера разговора, которую предложил генерал Волков, но после некоторого размышления он принял ее как должное.

— Прошу понять меня правильно, суперинтендант, — сказал генерал, когда они расселись и перед каждым появилась чашечка кофе, — мы не ведем досье на британских офицеров полиции. Но когда нам стала известна фамилия человека, который к нам приезжает, мои ребята собрали газетные и журнальные публикации, в которых встречалось ваше имя. Мы знаем, что на вашем счету задержание руководителя героинового синдиката Бен Али. Вы блестяще провели дело по выявлению транспортных маршрутов кокаина из Колумбйи в Британию. Познакомились мы и с другими делами. Не станем выяснять, насколько наши знания точны. Газетные публикации часто искажают события. Однако главное — результаты говорят в вашу пользу. Нам приятно, что придется иметь дело со специалистом высокого класса. Очень приятно.

— Спасибо, генерал, — ответил Ньюмен с улыбкой. — К моему сожалению, я собирался в поездку так стремительно, что не сумел сориентироваться, с кем мне придется иметь дело. Я даже сейчас не представляю, где я. Это Лу-бьян-ка?

— Нет, мистер Ньюмен. Это не Лубянка. Тем не менее вам будет предоставлена возможность там побывать. Дело, которое мы ведем, касается безопасности сразу двух стран — СССР и Великобритании…

Генерал Волков в общих чертах изложил суть дела, связанного с появлением на советских железных дорогах контейнера, предназначенного для перевозки через Ленинградский порт в Англию.

— Если вы не против, мистер Ньюмен, — предложил полковник Старцев, — мы прямо сейчас можем проехать на товарную станцию. Именно там находится груз. Задерживать его не в наших интересах.

И снова гонка по городу под двумя красными мигалками. На этот раз они не раздражали Ньюмена. Он ощущал в себе привычную напряженность, которая возникала всякий раз, когда предстояло настоящее полицейское дело,

Груз, снятый с платформы, стоял на площадке, огражденной от чужих взоров высоким дощатым забором. Ньюмен обошел контейнер со всех сторон. Это был массивный прямоугольный ящик, сшитый из листовой стали и окрашенный в серо-голубой цвет. На торцевой части черными буквами были обозначены реквизиты:

MMMU 009480 SUX2210

Суперинтендант вынул из бокового Кармана записную книжку и старательно переписал в нее данные с контейнера. Потом отошел в сторону, отстегнул крышку чехла фотоаппарата и сделал несколько снимков. Окончив, аккуратно застегнул чехол. Вернулся к контейнеру. Постучал согнутым пальцем по его стенке. Сталь отозвалась тупым гулом. Снова обошел контейнер, будто измерял его шагами. Потом, обращаясь к Старцеву, сказал:

— Меня интересует документация, связанная с грузом.

— Что именно, мистер Ньюмен?

— Начнем с главного.

— Что они считают главным? — вполголоса спросил Старцев Латышева.

— Думаю, экспортную лицензию. Именно в ней дается подробный перечень отгруженного товара. Несоответствие номенклатуры и количества груза с лицензионными записями ставит под сомнение законность транспортировки.

Сказав это, Латышев поставил ногу на колесо автопогрузчика так, чтобы она согнулась в колене, положил на нее кейс, открыл его и достал оттуда нужную бумагу.

Ньюмен взял лист, развернул и быстро просмотрел, демонстрируя умение ориентироваться в подобных документах.

— Товар застрахован?

— Безусловно, — ответил Латышев. — Но страховка чисто символическая. Инвентарная ведомость, в которой номенклатура груза совпадает с той, что указана в экспортной лицензии, не дает возможности высоко оценить перевозимое. Тем не менее формальности соблюдены.

Старцев с удовольствием отметил, что Латышев свободно владеет предметом, и англичанин тоже видит это.

— Позвольте вас заверить, мистер Ньюмен, — сказал Старцев, — мы подошли к делу достаточно серьезно. Наши люди изучили путь следования груза — не вероятный или предполагаемый, а реальный. То есть маршрут, по которому наркотик проследовал до погрузки в контейнер в Хайратане. Нам известен первоначальный пункт, откуда груз двинулся. Выяснили его отправителя. Не фиктивного, что указан в транспортных документах, а того, чье имя даже не упоминается. Мы разобрались, кем и когда лицензия выдана. Установлено, что в ней подлинно, что фиктивно. Докопаться в короткий срок до всего было не так уж просто. Все же выяснили, что две печати и факсимиле трех подписей чиновников — подделка.

Ньюмен удовлетворенно кивнул. Он не ожидал, что дело здесь делается со скрупулезностью, которая свидетельствует о высоком профессионализме. С тем, как ведется розыск русскими, Ньюмен никогда не сталкивался. Первые впечатления оказались самыми благоприятными. Он не видел ничего, что могло бы насторожить, и радовался этому. С такими людьми можно было сотрудничать.

— Спасибо, джентльмены, — сказал англичанин искренне. — Но, коль скоро советская сторона придает операции международный характер, мы с самого начала обязаны строго придерживаться правил Интерпола.

— Что вы имеете в виду в данном случае? — спросил полковник Старцев.

— Прежде всего, я имею в виду, что аппарат Интерпола не зависит от правительственных учреждений или иных органов, которые не имеют отношения к его работе. В уставе прямо оговорено, что органы Интерпола «призваны сопротивляться любым действиям, которые могут препятствовать их международной миссии».

— В какой мере это приложимо к нашему делу?

— В полной мере. Кстати, мистер Старцев, ваше дело имеет кодовое название?

— Пока нет, мистер Ньюмен.

— Вы не будете против, если мы назовем его «Блу бокс» — «Голубой контейнер»? Нет? Отлично. Так вот, к операции «Блу бокс» не должны иметь касательства ни ваше посольство, ни консульства. Любое вмешательство этих организаций может нарушить статью тридцатую устава и создать юридические трудности в судебном преследовании преступников.

— Принято, — сказал Старцев твердо, хотя представлял, сколько трудностей может встать перед ними. Не так-то просто будет обойти посольство в случаях, когда речь идет о прямых связях с иностранным государством.

— Далее, мистер Старцев, нужно договориться о взаимной информации. Для удобства ее придется стандартизировать. По нашим правилам.

Перехватив вопрошающий взгляд Старцева, Ньюмен улыбнулся и пояснил:

— Я понимаю, такое требование доставит вам лишние хлопоты. Но вы рассматривайте мое предложение как дружескую просьбу. Тем более что в момент, когда Россия пожелает вступить в Интерпол, у вас уже будут определенные навыки стандартизации по нашим общим меркам. А к мысли вступить в это сообщество вы, как я думаю, скоро придете. Сегодня нельзя победить преступность, действуя вразнобой.

— Вы меня почти убедили, мистер Ньюмен, — сказал Старцев миролюбиво. — Мы сами предложили вам сотрудничество и потому примем ваши предложения. Как у нас говорят, — инициатива всегда наказуема.

— О, последнее надо запомнить, — сказал Ньюмен. — Может оказаться хорошим свежим экспромтом в Лондоне.

Они вместе рассмеялись.

— Мистер Старцев, вы ломаете мои представления о русских, — сказал Ньюмен. — Удивительно, но мне все время казалось, вы должны возражать по каждому поводу. А вы соглашаетесь.

Старцев улыбнулся. Ему было легко работать с этим англичанином.

— Рассматривайте это как очередную загадку русского характера.

— Я предлагаю обсудить обстоятельства, джентльмены, — сказал Ньюмен, — но для этого сядем в машину. — Он зябко передернул плечами. — С непривычки у вас довольно прохладно.

— Ветер, — согласился Старцев.

В машине действительно было уютнее и теплее.

— Скажите, мистер Старцев, как вы расцениваете обнаружение груза?

Вопрос несколько удивил полковника.

— Я думаю, все предельно ясно. Преступный бизнес отрабатывает новый маршрут на Запад.

— Мне жаль, мистер Старцев, но я вынужден возразить. Если вы считаете, что это обычный транзит, вы ошибаетесь.

Ньюмен произнес эту фразу и замолчал, ожидая реакции Старцева. А тот неожиданно согласился.

— Верю вам, поскольку сам в этой области новичок. Однако попрошу доложить ваши резоны.

— Видите ли, мистер Старцев, не стоит предполагать, будто я гадаю. Не боясь показаться нескромным, скажу, что двадцать лет опыта у меня за плечами. И этот опыт подсказывает: проторив тропу через ваши земли, наркомафия начнет их освоение. Тем более почва для этого у вас существует. Некоторое социальное разочарование общества, утрата частью его духовных идеалов, появление на руках населения больших свободных денег — это те самые причины, которые порождают наркоманию. Хотите вы того или нет, а соблазн дурмана велик. Он способен одолеть любые запреты. Насколько я знаю, вы уже ощутили на практике бесцельность силовой борьбы с алкоголем. Теперь приобщаетесь к борьбе с наркоманией. Поэтому, как я считаю, вам пора наводить мосты с Интерполом.

— Необходимость в этом сотрудничестве наши специалисты ощущают давно, — сказал Старцев. — Тем не менее существуют идеологические предубеждения. Долгое время у нас рассматривали Интерпол не как организацию уголовной полиции, а как некий международный орган политического сыска.

— Тем больше у вас было причин для вступления. С драконом легче сражаться, оказавшись у него внутри.

— Что поделаешь, милиция у нас, как и все в обществе, зависима от идеологических догм.

— Печально, мистер Старцев. Уголовная полиция такая служба, которая должна старательно соскребать с себя идеологическую шелуху. Нет буржуазной, нет социалистической преступности. Она единая — уголовная. Как едино в мире зло. А вы долгое время обманывали себя якобы существовавшим превосходством вашей системы. Вроде бы она самая справедливая. Она не порождает преступности. Вы обманывали других и в то же время себя самих.

— Вы себя так не обманываете? — спросил Старцев, впервые не сдержав раздражения.

— Может быть, — сказал Ньюмен. — Может быть. Только я этим не грешен. Наш мир далек от идеалов справедливости. Роскошь и нищета, сила и слабость, высокий взлет духа и полная бездуховность — все в нем перемешано, перепутано. Но я служу закону. Плохой он или хороший — другое дело. И, если закон нарушен, я в равной мере готов надеть наручники на лорда и на бродягу. Преступность мне ненавистна. Я не хочу критиковать ни ваши законы, ни то, как они соблюдаются. Это не мое дело. Скажу одно, ваши клише о всеобщем равенстве мешают обществу понять неопровержимую истину. А она в том, что большие деньги наделяют их обладателей властью. Это не укладывается в теоретическую схему, которую вы держите в уме. Но это факт. Все в жизни упирается в деньги. Я не думаю, что ваш строй внес что-либо новое в это дело. Однако, чтобы добиться успеха, нужно видеть правду, либо не браться за дело.

— Вы правы, суперинтендант, — сказал Старцев со вздохом. — Деньги — сила многогранная. С одной стороны, созидающая, с другой — деструктивная. Мы с деньгами боролись, но безуспешно. Они победили. Большие деньги меняют взгляды тех, кто их заполучил. Хотим мы того или нет, но у этих людей появляется не только желание заполучить власть. Они получают возможность сделать это. Тут я с вами, мистер Ньюмен, полностью согласен.

— Отлично, полковник. Мы с вами поладим. Я бы не смог работать с человеком, который в угоду идеологии закрывает глаза на правду. Теперь о деле. Мне кажется, джентльмены, вы не до конца представляете всю его юридическую сложность.

— Представляем, — сказал Волков. — Поэтому и попросили прислать к нам человека, который бы помог довести все до конца.

— Благодарю, — сказал Ньюмен и приветливо улыбнулся. — Тем не менее я попытаюсь обрисовать некоторые сложности.

— Разве факт контрабанды, тем более в таких размерах, не делает решение вопроса простым, как яйцо?

— Даже у яйца два конца, — опять улыбнулся Ньюмен. — Обвинению принадлежит острое, адвокатуре — тупое. Неизвестно, на какой конец поставит дело суд. Ради этого и ведется весь процесс. Впрочем, для вас в деле есть положительный момент. Это то, что сюда приехал я.

— Браво, сэр! — воскликнул Стариков. — Мы об этом положительном моменте уже догадались сами. Теперь получили подтверждение.

— Глас-ност, — сказал Ньюмен. — Пе-рес-тройка.

Вечером из резиденции, которую ему отвели, Ньюмен заказал телефонный разговор с Лондоном. Трубку взял Дик Блейк.

— Что там у вас, Дик? — первым делом спросил Ньюмен, а выслушав ответ, весело засмеялся. — Нет, Дик, можешь говорить смело. Я не в плену. Нет, не на Лу-бьян-ке. Нет. Мы здесь работаем как надо. С полным доверием. Итак, говори. Что? Да, записываю. У нашего подопечного три поездки. Да, в Бангкок. Январь, март и май. Две поездки в Париж. Одна в Пакистан. О’кей! Даже две? Когда? Июнь и август. Карачи и Пешавар. Отлично, Дик. И, наконец, он приехал к нам. Еще не убыл? Нет. Все ясно. Спасибо, Дик. Не хочу предугадывать, но мне кажется, здесь в Москве я тоже в связи с этим человеком. Да, именно в связи с его последними поездками. Нет, русским об этом я еще не говорил. Но обязательно скажу. Нет, беспокоиться нет причин. Они не играют с нами. Они сотрудничают. Имей это в виду, Дик. И я сделаю все, чтобы они не разочаровались.

— Есть какие-нибудь указания для меня, Нед?

— Да, Дик. Поинтересуйтесь, что собой представляет фирма «Фуд продактс лимитед». Не пугайтесь, если обнаружите, что она фиктивная. И главное, надо выяснить, какое отношение к ней имеет наш испанский друг.

— Я сделаю это, Нед.

— О’кей, Дик!

19… Сентябрь. Кашкарчи

Поезд медленно подошел к платформе и остановился. Вагоны дернулись. Загремела сцепка, лязгнули буфера. Сходя со ступенек, Суриков ощутил знакомые железнодорожные запахи — лекарственный дух креозота, которым дышали новые шпалы, прогорклую копоть пригоревших тормозных колодок и гнилостное смердение близкого общественного туалета. Жарко пригревало солнце.

Одинокие пассажиры, приехавшие в город, уныло разбредались кто куда. Выйдя на привокзальную площадь, пыльную и пустынную — ни такси, ни автобусов, — Суриков огляделся. Город почти не изменился, и все в нем выглядело таким, каким было в дни далекой пограничной службы. Может быть, только молодых деревьев прибавилось, а старые стали выше и гуще. В кучке навоза, оставленного ишаком перед закрытым киоском «Союзпечати», копошились сизые голуби.

Две улицы являли здесь собой социалистическую витрину обновленного Востока — проспект Фрунзе, протянувшийся от вокзала до окраины, за которой начинались хлопковые поля, и проспект Ленина, пролегший от головного арыка, прорытого у подножия холмов, переходивших в предгорья, до болотистой поймы узкой, умирающей от безводья реки. На асфальтовой крестовине двух проспектов располагались парадные здания, занимаемые местной властью — монументальная коробка райкома партии, обнесенная колоннадой, словно Парфенон. Рядом высился роскошный, утопающий в зелени дом райисполкома. Тут же — стеклянный куб универмага «Бахор», который торговал не столько из-за прилавков, сколько из-под них через черный ход, и огромный кинотеатр «Шарк юлдуз», никогда не дававший полного сбора. В глубине квартала за густым фруктовым садом белело строгое здание отдела внутренних дел, прокуратуры и самого справедливого в районе народного суда.

Два проспекта исчерпывали парадные потребности города, и потому все остальное, по чему могли пройти ишаки и одиночные пешеходы, здесь просто именовалось улицами. Застроенные без плана глинобитными хибарами с плоскими крышами, с подслеповатыми окнами, без канализации, теплой воды, без газа, обнесенные высоченными глухими стенами — дувалами, — они скрывали от глаз мира правду о трудной противоречивой жизни горожан. Именно здесь обитали «хозяева» района, которые с поразительным единодушием в дни выборов отдавали голоса за людей сановных, крепили славу и множили властный блеск двух центральных улиц.

Прямо со станции Суриков отправился в отдел внутренних дел, куда, как он знал, позвонили о его прибытии.

— Вы к кому? — поинтересовался молоденький сержант милиции, придирчиво осмотрев документы Сурикова.

— К начальнику, — ответил Суриков.

— Значит, к товарищу подполковнику Бобосадыкову, — поправил сержант. — Третья дверь направо по коридору.

Кабинет Бобосадыкова был просторный, светлый, со стенами, отделанными лакированными деревянными панелями. Два широких окна, забранные прочной кованой решеткой, снаружи густо затягивали плети какого-то вьющегося растения. За спиной начальника, сверкая золоченой рамкой, висел портрет Горбачева — парадный свадебный вариант человека, лишенный индивидуальности и малейших признаков возраста. Слева на стене размещалась план-схема города, вычерченная и растушеванная опытным художником. В дальнем углу стоял остекленный шкаф, наполненный спортивными сувенирами — аляповатыми алюминиевыми кубками, хрустальными вазами. Суриков сразу отметил — в комнате не было ни единой книги — ни в шкафу, ни на книжной полке, которую украшал горшок с цветком, ни на столе начальника.

Подполковник Бобосадыков сидел в руководящем кресле с колесиками под ножками и с подголовником на спинке. На чистом, свободном от каких-либо предметов столе лежали его руки — темные от загара, чистые, ухоженные. На мизинце левой Суриков заметил длинный, кокетливый ноготь. Его, должно быть, обихаживали и берегли. На вид Бобосадыкову было лет тридцать пять — сорок. Черноволосый, с волевым подбородком и острыми проницательными глазами, он не встал навстречу гостю, а лишь приподнял руку в приветствии и тут же опустил ее. Внешне это походило на отработанный жест регулировщика движения на перекрестке.

За появлением гостя с интересом и вниманием наблюдали пять пар глаз. У начальника сидели руководители подразделений милиции. Должно быть, он собрал их на ритуальную выдачу ценных указаний.

— Это наш гость, товарищи, — сказал Бобосадыков тоном радушного хозяина. — Из Москвы. Большая честь. Будет вести расследование. Нас поучит, а мы ему поможем. Советом, конечно. Делом тоже.

Присутствующие закивали головами.

— Кашкарчи — город маленький, — продолжал подполковник, обращаясь к гостю. Он приподнял над столом правую руку ладонью вверх, — весь он у нас вот так, — Бобосадыков потряс ладонью, будто играя в мяч. — Лично секретарь райкома товарищ Утежан Бобоевич Сарыбаев, а с ним органы внутренних дел знают и контролируют обстановку. По личному указанию Утежан Бобоевича мы провели операцию «Мак». Она оказалась внезапной для всех, кто нарушает Закон. Вредные посевы, — Бобосадыков поднял указующий перст и погрозил кому-то невидимому, — полностью ликвидированы. Проведены беседы с местным населением.

Подполковник выдвинул ящик стола, вынул из него какие-то предметы, упакованные в пластиковый пакет. Протянул Сурикову. В пакете лежали два ножика незнакомой формы и жестяная кружка.

— Что это? — спросил Суриков, не стесняясь своего невежества.

Бобосадыков усмехнулся. Уколол:

— Я думал, в Москве вы знаете все.

— Видите, как легко ошибиться, — сказал Суриков столь же язвительно.

Подполковник вынул из пакета ножик с двумя лезвиями. Положил перед собой.

— Это куа-хуа тоза. Так называют китайцы. Нож для подсечки стеблей мака. А это, — он взял пальцами, будто гремучую змею, нож с полукруглым вырезом лезвия, — куа-чуа тоза. Для снятия капли опиума. Тут же кружка куа-хуыза. В нее сбрасывают добытое. Важные улики против тех, кто промышляет наркотиками. Как видите, мы тут не дремлем.

Сидевшие за столом офицеры заулыбались. Всем видом каждый из них поддерживал своего подполковника, одобрял его слова, солидаризировался с ним.

Суриков промолчал. Бобосадыков сделал вид, что это его совсем не задело, хотя по закону благодарности гостеприимному хозяину гость должен был в лад со всеми закачать головой и сказать что-нибудь доброе о начальнике, который блюдет интересы общества, жертвуя здоровьем и отдыхом, идет против всего, что вредит трудовому народу и народному государству. Однако в Москве, должно быть, такой элементарной вежливости не учат.

— Теперь один вопрос, товарищ Суриков, — произнес Бобосадыков голосом, полным деловой озабоченности. — Если не секрет, какова цель вашего приезда? — Понимая, что вопрос, может быть, не совсем тактичный, подполковник правой рукой легким жестом обвел собравшихся. — Здесь все свои. Уголовный розыск. ОБХСС. Все наши. Каждый вам охотно поможет, когда будет надо.

— Никаких секретов. Для своих, конечно, — последние слова Суриков выделил интонацией: мол, вы и есть эти «свои». — Когда следственная группа прорабатывала дело Хошбахтиева — вы, должно быть, о нем помните? — так вот, тогда всплыла фамилия некоего Исфендиарова. Мне поручили в этом эпизоде разобраться.

Неожиданно Суриков заметил, как помрачнело лицо Бо-босадыкова, как сдвинулись его брови над переносицей.

— Неужели только какие-то неясности в отношении уважаемого человека заставили вас ехать к нам? — спросил подполковник недовольно. — Можно было запросить нас, мы бы дали достойный ответ.

— Видимо, дело не в достойном ответе, а в объективности, — возразил Суриков.

— Что ж, воля, как говорят, ваша, — сказал Бобосадыков, не скрывая горечи. — Но я делаю из этого два вывода. Прежде всего о том, что нам не доверяют. Потом, кто-то старается опорочить очень уважаемого человека. Ветерана. Бескорыстного служителя…

Кому и как служил Исфендиаров, полковник не стал уточнять. Всем видом демонстрируя, что разговор стал для него неинтересен, он сказал:

— Хорошо, товарищ, для вас мы сделаем все, что в наших силах. Я думаю, первым делом вам надо побывать на приеме лично у товарища Утежана Бобоевича Сарыбаева. Он…

— Зачем? — спросил Суриков, не сумев скрыть удивления. — Разве у секретаря райкома нет иных дел?

Бобосадыков ласково улыбнулся.

— Конечно, у него есть дела. Много дел. Но вы приехали из Москвы в его район…

— Почему в его район? — в голосе Сурикова звучала веселость.

— Да, конечно, — словно спохватившись, сказал Бобосадыков. — У нас тоже перестройка. Тоже. Тем не менее товарищ Утежан Бобоевич Сарыбаев отвечает лично за все, что происходит в районе. За всех людей, за меня, даже за вас…

— Зачем ему отвечать за меня? — дерзко спросил Суриков, еще не понимая всей своей невежливости по отношению к товарищу Утежану Бобоевичу. Бобосадыков среагировал мгновенно.

— А если, уважаемый, с вами что-то случится на нашей земле? Разве не Утежан Бобоевич будет держать отчет перед центром? Вы задумались?

И сразу, отрешившись от дел серьезных, повеселев голосом, спросил:

— Скажите, пожалуйста, как там в столице поживает товарищ Гдлян-Иванов? Не собирается ли он организовать еще одно уголовное дело для какой-нибудь республики?

— Почему товарищ? — спросил Суриков, не поняв глубокого юмора вопроса. — Ведь их двое.

— Разве?! — удивился Бобосадыков. — А мы считали, что это один змей с двумя головами!

Взрыв веселого смеха покрыл его слова. Ой, как смеялись деятели охраны правопорядка!

— У вас их здесь не любят? — спросил Суриков.

Бобосадыков всплеснул руками и поднял их на уровень груди, словно готовился принять на себя волейбольный мяч.

— Очень даже любят! Товарища Гдлян-Иванова любят все. И если он погибнет в схватке с черными силами зла, мы ему у себя поставим большой дорогой памятник.

— Чем скорее, тем лучше, — сказал чернобровый капитан, сидевший ближе других к начальнику. И снова все засмеялись. Бобосадыков оставался серьезным. Он веселел только в тех случаях, когда шутил сам. Дав людям посмеяться, подполковник сурово сдвинул брови.

— Какие вопросы у вас к нам, товарищ Суриков?

— Раз уж вы сами заговорили о наркомании, меня интересует, много ли на территории района потребляющих зелье?

Подполковник насторожился.

— Можно подумать, товарищ Суриков, что милиция отвечает за то, что они существуют.

— Я этого не говорил. Меня просто заинтересовало количество. Предположение об ответственности ваше собственное.

Бобосадыков успокоился. Во всяком случае внешне. Улыбнулся:

— У нас, уважаемый, привыкли на милицию вешать все подряд. План по водке выполняет торговля, а перевыполнение по алкоголикам ложится на милицию. Наркоманы берутся неизвестно откуда, а считают, что они наши.

Суриков пожалел, что задал вопрос. Бобосадыков явно не был тем человеком, с которым можно сотрудничать открыто и честно. Вытекала его пассивность из лености и нежелания заниматься делом или из иных каких-то причин, разбираться не было времени.

— Мне обещали гостиницу, — напомнил Суриков, показывая, что не намерен задерживать внимание высокого собрания. — И человека в помощь.

— Если обещали, сделаем, — сказал Бобосадыков, — Что у нас есть для гостя, Рахимжон Умарович?

Чернобровый капитан, сидевший ближе других к начальнику, встал.

— Все готово, Юнус Нурматович. Гостиница «Сетара». Бронь заявлена.

— Вот видите, все готово. И помощник для Москвы у нас нашелся. Это для нас у Москвы кое-чего не бывает. Но вы здесь не виноваты, верно? Поэтому человека вам дадим. Молодого специалиста.

Бобосадыков посмотрел на своих сотрудников и заулыбался.

— «Афганца» дадим. Смелый герой нашего народа.

Торжествующий, вальяжный, чисто выбритый, пахнущий французским одеколоном — двадцать пять рублей пузырек — подполковник глядел на собравшихся, как добрый просвещенный эмир глядит на верноподданных членов государственного собрания — дурбара. Все они у него умны, хитры, изворотливы, подай им палец — вытянут из тела весь скелет до последней косточки, но все равно он возвышается над ними, потому что здесь нет умнее, хитрее, изворотливее человека, чем он сам. Все это твердо знали, и когда он сказал: «дадим «афганца», заулыбались, удовлетворенно и одобряюще закивали головами. Что-то свое, особое стояло за этим и доставляло присутствующим удовольствие.

— Вы сейчас, товарищ Суриков, идите прямо в гостиницу. Устраивайтесь. Лейтенант Вафадаров к вам зайдет.

В гостинице Сурикова встретили как старого знакомого: едва он назвался, его провели в номер на втором этаже, даже не потребовав документов.

— Пожалуйста, — вежливо сказала дородная администраторша в пестром шелковом платье с национальным узором. — Устраивайтесь.

Она открыла двери, тряхнула могучей грудью и уплыла по коридору.

Суриков вошел и оглядел номер. Это был узкий пенал с одним окном, которое выходило во двор. Дверь справа от входа вела в душевую, совмещенную с туалетом. В небольшой нише слева от окна стояла узкая пружинная кровать с никелированными шарами на железной спинке. На постель было наброшено розовое тканевое покрывало. На нем, поставленная на угол, наподобие египетской пирамиды, высилась подушка. Вдоль правой стены, занимая большую часть номера, громоздился желтый фанерный шифоньер пенсионного возраста. У окна размещался стол, покрытый таким же розовым покрывалом, что и кровать. На столе умещался графин с круглой пробкой, граненый стакан зеленоватого бутылочного стекла, каменная пепельница, вырезанная в форме виноградного листа. Короче, постояльцам предлагался стандартный набор предметов, которые местная коммунальная служба считала эталоном культуры.

Открыв окно, запиравшееся на два шпингалета, Суриков выглянул во двор. Первое, на что обратил внимание, была близость пожарной лестницы к окну. Поднявшись по ступеням, можно было сделать шаг в сторону и заглянуть в номер или даже забраться в него. Внизу под стеной двор загромождали предметы, скорее всего принадлежавшие ресторану, — ящики, бочки, картонные коробки.

Присев на шаткий, скрипучий стул, Суриков вдруг увидел, что на прикроватной тумбочке, прижатый круглым основанием настольной лампы, лежал голубой конверт. Аккуратным детским почерком на нем был выведен адрес «Товарищу из Москвы. Лично». Суриков достал складной нож, приподнял лампу и лезвием подвинул пакет к себе. Таким же образом, не касаясь бумаги рукой, открыл незаклеенный клапан. Внутри увидел несколько сторублевых купюр. Новеньких, совсем не обмятых.

Суриков задумался. Все, что происходило сегодня, заставляло выбрать безошибочную тактику. При этом следовало исходить из двух соображений. Во-первых, его появление здесь, хотя цели приезда никто пока точно не знает, пришлось кому-то сильно не по вкусу. Во-вторых, нахальная открытость, с которой ему пытаются всучить деньги, говорит о том, что рука, их дающая, ничего не боится и даже не считает нужным таиться. Наверняка о конверте знает коридорная прислуга и дородная администраторша, открывавшая ему дверь. От внимания коммунальных работников редко укользают самые мелкие подробности жизни и поведения постояльцев, а здесь играли по-крупному и открыто.

Достав из кейса газету, Суриков расстелил ее, сдвинул на лист ножиком конверт и завернул его. Положил пакет в кейс и отправился на улицу Дзержинского, где располагался уполномоченный КГБ.

— Капитан Эргашев, — протягивая руку, представился Сурикову подтянутый молодой человек в кипенно-белой рубахе, смуглолицый, с глазами вдумчивыми, проницательными. — Вот уж не ожидал вас увидеть у себя так быстро.

— Все же ожидали?

— Нас предупредили о вашей миссии. Просили по возможности помогать. — Эргашев помолчал, облизал губы. Добавил поясняюще: — Если попросите, конечно. Так что слушаю вас.

— В принципе, товарищ Эргашев, я бы мог решить этот вопрос в отделе внутренних дел, но у меня к ним нет доверия.

— Так сразу? — спросил Эргашев и укоризненно покачал головой. — Вы же здесь всего один день.

— Да, вот так сразу. Я не сомневаюсь, что там работают и честные люди. Но есть, должно быть, и нечестные. Пусть один на все управление, но есть. Вы понимаете, что даже маленькая дырка в большом чайнике портит дело.

Суриков достал из кейса газетный сверток. Осторожно развернул его. Эргашев спокойно наблюдал за движениями гостя.

— Здесь пятьсот рублей. И записка: «Нашему другу подарок. От друзей». Друзей у меня здесь нет, — произнеся эти слова, Суриков запнулся. Подумал и добавил: — Во всяком случае, пока. А деньги от них уже появились.

Эргашев иронически улыбнулся.

— Зря волнуетесь. Друзья у вас объявились хилые. Ценят вас не высоко. Пятьсот рублей — это на табак.

— На табак?! Два моих оклада.

— Размеры подарков от друзей в окладах не измеряют, — голос Эргашева звучал насмешливо. — Мне, например, сразу прислали пять тысяч.

Суриков промолчал. Он не собирался вести дискуссию на тему, кто из собеседников сколько стоил. Эргашев понял это.

— Итак, чем должен помочь?

— Прежде всего, нужно составить акт и оприходовать мой подарок. Ни конверта, ни записки, ни купюр я не трогал. Прошу провести дактилоскопическую экспертизу. Обращаю внимание на то, что купюры новые. Они явно не из обращения. Номера следуют один за другим. Серия АЕ 2103540 до 2103544. В таких случаях можно найти сведения в банках, куда и когда серия с этими номерами отправлена. Кому выдана. Попробуйте?

Эргашев усмехнулся.

— Вы думаете, это так просто? Деньги могли быть получены не у нас.

— Понимаю, и все же…

— Хорошо, товарищ Суриков. Все, что вы просите, сделаем. Теперь скажите, что вас еще настораживает в нашем управлении внутренних дел?

— О том, что я приеду и буду здесь работать, знали только там. А вот подарок…

— Я тоже знал.

— Вас я исключаю.

— Спасибо, — улыбаясь, поблагодарил Эргашев.

— Мне в помощь выделили лейтенанта Вафадарова. Саде-ка Юсуфовича. Вы его знаете?

— Знаю. Человек честный, надежный.

— Странно, зачем тогда его ко мне приставили? Почему не своего человека?

Эргашев пожал плечами.

— По-моему, особой загадки нет. Пойдут у вас плохо дела, можно будет лишний раз и лейтенанта упрекнуть. Разве не так?

В гостиницу Суриков возвращался через тенистый парк мимо полувысохшего пруда, поверхность которого затягивала зеленая ряска. Он шел по тропинке вдоль берега и, когда до главной аллеи оставалось метров десять, из-за кустов ему навстречу вышел мужчина. Тощий, в грязном синем халате, которые носят обычно уборщицы и кладовщики, с лицом черным то ли от загара, то ли от того, что никогда не умывался, он казался артистом, загримированным для фильма о жизни трущоб в какой-то неизвестной развивающейся стране. Красными слезящимися глазами посмотрел на Сурикова и расплылся в улыбке, открыв бурые щербатые зубы.

— Не узнаешь, начальник? — спросил красноглазый, и в его словах не было даже тени акцента, присущего жителю Востока.

— Мы не встречались, — сухо ответил Суриков. Вступать в беседу с этим типом не было причин, тем более их пути раньше никогда не перекрещивались.

— Ну, хорошо, что не узнаешь, — сказал красноглазый. — Я тебя тоже не знаю. Видел бы раньше — не забыл. Сам понимаешь, пять лет строгого режима — всех своих начальничков наперечет. Верно?

— Не знаю, не сидел.

— Кому что дано. Один долго сидит, другой рано умирает.

— Пугаешь, что ли?

— Что ты, начальник! Я по делу.

Красноглазый стоял на тропе, преградив Сурикову дорогу. Тот, конечно, мог без всяких усилий освободить себе путь, отодвинув красноглазого без причинения ему ущерба и боли, но делать этого не стал. Шагах в десяти от них за колючей щеткой кустов толклись три дюжих парня в белых рубахах и в тюбетейках. Они настороженно следили за Суриковым, и тот угадывал — их присутствие здесь совсем не случайность.

— Если по делу — говори.

— Ты думаешь, начальник, если Нормат тянул срок, он ненавидит милицию? Да я ее просто люблю! Во! — большим пальцем правой руки он чиркнул себя по горлу, как ножом. — Век свободы не видать!

— Короче.

— Начальник, я хочу, чтобы ты был здоров. Чтобы дети и жена были здоровы. Чтобы деньги у тебя всегда были. Десять тысяч рублей. Тебе надо? Возьми, я дам.

— И за что ты мне такие деньги дашь?

— Правильно спрашиваешь! Я дам, ты закроешь дело, начальник.

— Какое дело? — спросил Суриков.

— Ва! Он не знает! Весь город знает, а он нет! Ва! Да то дело, ради которого приехал. Если надо виновных, тебе их найти помогут.

— Как помогут?

— Сделают тебе труп. Или два нужно? Сделают. Потом вали на мертвого, он отпираться не будет.

— А чей труп?

— Ты что, маленький? Чей надо, тот и сделают. Как решишь взять деньги, так получишь. И уезжай.

— Как все просто, — сказал Суриков. — А если я не деньги, а тебя возьму и потрясу. У Бобосадыкова.

— Бери!

Красноглазый расставил руки в стороны.

— Бери, начальник. Я чистый, как стеклышко. В кармане у меня три рубля. Я ничего тебе не говорил. Бери. У меня будут свидетели. Они скажут, что ты ко мне прискребся. Я шел, а ты меня зацапал. По нахалке.

— Молодец! — похвалил Суриков. — Башка у тебя работает что надо. Я подумаю.

Красноглазый поправил тюбетейку, сбив ее на затылок.

— Значит, труп будем делать? — спросил он и осклабился. — Порядок! Только ты больше к Жиржинскому не ходи. Хоп?

— К кому? — не поняв, удивился Суриков.

— Э! Будто не знаешь. К Железному Феликсу. Тем, кто деньги даст, это не нравится. Учти.

Красноглазый неожиданно замолчал, сделал быстрый шаг назад, затем влево и, проломившись через колючки декоративных кустов, быстрым шагом направился к трем парням, которые стояли в аллее. И все четверо сразу ушли. Стараясь понять причину, вспугнувшую собеседника, Суриков оглянулся и увидел милиционера, приближавшегося к нему по тропинке.

— Товарищ Суриков? — спросил милиционер. — Я не ошибаюсь? Моя фамилия — Вафадаров. Я вас искал.

Они пожали друг другу руки.

— С чего начнем? — спросил Вафадаров.

— Мне надо пообедать, — сказал Суриков. — Даже не знаю, назвать это завтраком или обедом. Короче, поесть.

— Вот видите, как хорошо совпадает, — обрадовался Вафадаров. — Я шел именно за этим. Пригласить вас к нам. Пообедать.

— Нет, — возразил Суриков. — Это неудобно. Давайте на нейтральной почве.

— Э, — насмешливо протянул Вафадаров, — про нейтральность здесь у нас стоит забыть. Тут такая позиция не годится. И потом, мой папа ждет.

Суриков с интересом разглядывал своего помощника. Ростом по нынешним временам не высокий — метр семьдесят три — семьдесят пять, он был тонок в талии, легок и гибок в движениях. Худощавое лицо с мягкими чертами выглядело по-настоящему красивым — глубокие темные глаза, аккуратные стрелки бровей, сочные губы и твердый волевой подбородок. Небольшие аккуратно постриженные усики нисколько не маскировали юношеской свежести владельца.

— Как мне вас называть? — спросил Суриков.

— Зовите просто Садек, я не обижусь.

— Садек, значит, честный. Верно? Красивое имя.

— Мне нравится.

— Почему Бобосадыков назвал вас «афганцем»?

— Нас всех так зовут. Которые оттуда…

— Воевали?

— Было.

— Обошлось? — Суриков спросил это с особым значением. Садек понял.

— Немного царапнуло, — он машинально провел рукой по шее от затылка к спине. — Осколок. Мина.

— Есть награды?

— Орден. Красная Звезда. И медаль. Зэбэзэ.

— «За боевые заслуги», — перевел для себя Суриков сокращение. — Почему колодки не носите?

— Носил, — сказал Садек и смущенно улыбнулся. — Потом снял. Бобосадыков стал называть меня «аз ма кахра-ман». Наш герой, значит. Я перестал их носить.

— Выходит, у Бобосадыкова нет наград. Я правильно понял?

— Не будем об этом, ладно? Он сам по себе, я сам…

— Хорошо, — согласился Суриков. Ему понравилось, что Садек не захотел злословить о своем шефе. — Теперь такой вопрос. Почему именно вас назначили ко мне в помощь?

— Мой ответ вас не обрадует.

— Валяйте, Садек, я привык огорчаться.

— От вас отделались. Меня считают слабым работником. Поэтому и не пожалели для вас.

— Ответ честный. А все ли в нем правда?

Садек вопросительно вскинул брови. Он не совсем понял, о чем его спрашивали.

— Вы сами считаете себя слабым работником? — повторил вопрос Суриков.

— Я доложил, что думают обо мне начальники. Что о себе думаю я, не так уж важно.

— Вы готовы поработать со мной?

— Так точно.

— О вас хорошо отозвался Эргашев. Я ему задавал вопрос, почему именно вас прикомандировали ко мне. Он считает, что сделано это сознательно. Если у меня дела не сложатся, можно будет свалить на вас.

— Не свалят, — упрямо сказал Вафадаров. — Все у нас сложится. Я так говорю.

Семья Вафадарова жила в старом квартале в глубине узкой улицы, кривоколенной и пыльной. Глухой глинобитный дувал двухметровой высоты делал двор похожим на крепость. Деревянная калитка, сколоченная из толстых плах, казалось, была способна выдержать удары тарана. Все здесь выглядело крепко, надежно, по-крепостному. Низкая притолока в проходе требовала от входящих во двор наклонять голову. Надпись на калитке, сделанная неровными черными буквами, гласила: «СУРХАБИ». Здесь же был прибит металлический номер «21». «Очко», — Суриков вспомнил разговор в Домодедове со свидетелем Милюковым и улыбнулся: «Выигрышная примета». Он толкнул калитку, и та без скрипа открылась.

— Входите, прошу, — предложил Садек и приглашающе показал рукой внутрь.

Суриков вошел и замер, удивленный. Перед ним открылся чистый, ухоженный зеленый двор. Все здесь резко контрастировало с неживой, грязной общественной территорией улицы. К приземистому одноэтажному зданию с верандой — айва-ном — вела выложенная желтым кирпичом дорожка. По ее бокам круглились аккуратно постриженные кустики туи. Слева от дорожки блестела поверхность дворового водоема — хауза. Справа густел сад — стояли яблони, абрикосовые деревья, гранаты. Пахло свежестью и сохнущим сеном.

— Красиво у вас, — сказал Суриков. — Даже воздух иной.

Он остановился и вдохнул полной грудью;

— Здесь все сделано своими руками, — сказал Вафадаров гордо. — Десять лёт отец потратил на дом. Я как мог помогал. Братья. А вот и сам папа.

Из-за дома на дорожку вышел старик. Седобородый, с лицом выразительным, словно вырезанным из дерева, — крупные морщины, резко очерченные глазницы, крутые скулы придавали ему скульптурную монументальность. Старик двигался прямо, и Суриков почему-то подумал, что некоторым полковникам, чьи кителя не сходятся на животах, стоило бы позавидовать такой выправке.

— Салам, уважаемый, — протягивая обе руки гостю, произнес хозяин. А когда услыхал ответ, произнесенный на таджикском, глаза его засветились удовольствием. — Если бы вы, уважаемый, знали, какое наслаждение ощутило ухо моей души, вкусив сладость ваших приветствий на родном языке, вы бы не заставили меня столь долго ждать радостной встречи и пришли пораньше.

Суриков понял тираду как желание старика испытать, чего стоят языковые познания гостя, и принял вызов. В свое время, говоря полковнику Лосеву, что изучил язык за годы службы на заставе, Суриков умолчал о причастности к делу красивой женщины. Именно с ней, учительницей таджикской литературы, он осваивал тонкости чужого красивого языка. И теперь счел возможным показать свою способность к восточному красноречию.

— Благодарю вас, мухтарам, — обратился Суриков к хозяину дома и прижал руку к сердцу. — Но, пожалуйста, не произносите больше похвал. Аркан удовольствия может оказаться сильнее моей слабой воли, и я не уйду от вас, забросив дела, забыв о долге.

Старик засмеялся весело и открыто. Глаза его лучились радостью.

— Э! — сказал он по-русски, обращаясь к сыну. — Где ты отыскал поэта, которого мы до сих пор не знали? Тебя обманули, Садек, он совсем не из милиции.

Напряженность, которая держала Сурикова с утра, мгновенно улетучилась. Внутри стен этого дома он ощутил тепло доброжелательности, которое располагало к дружбе. Они пообедали, съев по глубокой тарелке шорбы — наваристого острого супа, по шампуру кебаба — мяса, запеченного на огне, приправленного пряностями и зеленью. Потом, отдыхая, пили чай вприкуску с изюмом, который хозяйка подала на большой керамической тарелке. За обедом о делах не говорили. И лишь потом, когда хозяин дома, пожелав молодым успеха, ушел отдохнуть, Суриков изложил суть дела, ради которого приехал в Кашкарчи. Садек слушал, не перебивая, не переспрашивая, не задавая вопросов. И лишь когда Суриков предупредил об осторожности, с какой следует распутывать клубок, Садек изрек:

— Это точно. Что-что, а концы обрезать здесь умеют. Чисто. Всегда хирургически.

— Когда вы готовы начать? — спросил Суриков.

— Как только прикажете.

— Тогда берите на себя Локтева Виктора Ивановича. Надо выяснить о нем все, что можно. Имущественное положение, круг знакомых. Но все это надо делать гонко.

— Сделаю.

— Не обижайтесь на вопрос: с чего начнете?

— С адреса, — сказал Вафадаров. — Составлю списочек человек на шесть. Пока Маргарита Сергеевна в адресном будет их готовить, между делом сам найду адрес Локтева.

— Для чего список? — спросил Суриков испытующе.

— Чтобы о нем немедленно доложили Бобосадыкову.

— Так уж и немедленно, — усомнился Суриков. — Дел у вашего шефа нет поважнее…

— Может статься, есть. Одно из них — быть в курсе, чем вы заняты.

— Чтобы доложить в райком Утежану Бобоевичу?

Вафадаров махнул рукой.

— Это не самое главное. По-моему, и Бобосадыков и Уте-жан Бобоевич одинаково докладывают обо всем еще кому-то.

— Почему ты так думаешь?

— Потому, товарищ Суриков, что деньги, которые у нас человек получает на работе, — это совсем не деньги. Чтобы на них что-то купить, нужен еще талон. Талон — знамение социализма. Талон обеспечивает право на использование заработанных денег. Один талон — одно кило сахара. Но можно купить сразу мешок, если отдашь нужным людям за него сто рублей. Можешь купить «волгу», если положить на капот пятьдесят тысяч. Выходит, если имеешь мешок денег, то становишься по-настоящему свободным. Деньги дают тебе власть. Те, которые выдают талоны, с ногами в твоем мешке. Они сами все принесут тебе на дом, если пожелаешь. Потому что у настоящих денег особая цена.

— Слушай, Садек, это интересная мысль. Ты знаешь в Кашкарчах всех. Вот и скажи, у кого здесь самая большая власть, которая идет от денег? А?

— Суриков, ты верно поставил вопрос. Но мой ответ тебе ничего не даст. Абсолютно ничего. Я знаю богатых, но доказать, что они свой мешок денег наворовали, — не смогу. Нет фактов.

— В данный момент я и не прошу фактов. Просто нужно утверждение — кто здесь крайне богат?

— Думаю, имей мы с тобой на двоих столько, сколько есть у одного Шарафа Хасановича Кукнари, можно было бы жить и не работать по-коммунистически.

— Откуда у него столько?

— Можно только догадываться. За глаза его зовут Малек Кукнари. Или просто Кукнари.

— Не улавливаю, — признался Суриков.

— Кукнар — опийный мак. Малек — это значит хозяин.

Вот и делай выводы. Те, с кем Бобосадыков борется всерьез и со всей решительностью, — это мелкота. Их много, но все они — мелочь. Правда, для отчета чем больше цифра, тем она убедительней. Посеяла у себя на участке старуха Гулихон грядку мака. Плохо, недопустимо. Но у старухи пенсия сорок два рубля. Даже не знаю, кто придумал такие пенсии в самой гуманной стране. Но они есть. И тетку Гулихон мы прихватили с маком. Знаешь, сколько справок я написал по этому поводу? Ты бы видел! А у Шарафа Кукнари вся усадьба гладиолусами засажена. Он любит эстетику. У него дома даже слово мак произносить запрещено. Самое большое, если скажут «цветок грез».

— Значит, Шараф Кукнари, — произнес задумчиво Суриков.

— Да, Шараф Кукнари, но без всяких «значит». Имеются кошельки потуже. Только не здесь, в Кашкарчах. Ты ведь не считаешь Кашкарчи столицей зла? Не считаешь? Вот и верно. До нас можно дотянуться издалека: у больших денег длинные руки.

— Имеет Кукнари выходы на Бобосадыкова?

— Ха! — Вафадаров шлепнул себя ладонью по колену и причмокнул языком. — Они просто соседи.

— До того, как ты ко мне подошел в парке, я толковал с одним мужиком. Не разглядел его? Кто он?

— У нас этого мужика не знают только приезжие.

— Спасибо, Садек!

— Не за что, Суриков. Это Нормат Плаканеш. Заслуженный ханыга республики.

— Так вот, Нормат предложил десять тысяч, если я соберусь и уеду. Дело мне помогут закрыть.

— Кто поможет?

— Это бы и я хотел узнать. Десять тысяч явно не та сумма, которая оттягивает карман Нормату. Кто его послал?

— Деньги.

— Вот мы и замкнули кольцо. С денег начали, к ним вернулись. Пора от рассуждений переходить к делу.

— Не пора, — сказал Вафадаров с улыбкой. — На сегодня у нас все дела окончены и остались одни разговоры.

— Как?! — удивился Суриков. — Что ты имеешь в виду?

— Вы, уважаемый гость из столицы, стрелки часов переводили, когда к нам приехали?

Суриков взглянул на циферблат и рассмеялся. Время перепуталось и не подчинялось ему.

— Пойдем походим, — предложил Садек. — Я покажу наш сад. Отец у меня настоящий Мичурин. Только не Иван, а Юсуф.

От Вафадаровых Суриков ушел далеко за одиннадцать. От провожания, которое предложил Садек, он отказался. Шел к гостинице по узкой улочке вдоль высоких глухих дувалов. Было сумрачно. Луна, мелькавшая среди рваных, быстро бежавших туч, светила плохо. Внезапно позади ярко вспыхнули лучи фар. Качнулись, упав на землю, черные тени деревьев, чередой стоявших вдоль арыка. Мимо, подняв пыль, пронеслась машина. Добравшись до перекрестка, громко завизжала шинами и лихо свернула налево. На всем протяжении улицы, которое выхватили из сумрака фары, Суриков не заметил ни души. Тем не менее, не доходя полсотни метров до перекрестка, он перепрыгнул арык, пересек проезжую часть улицы и пошел по противоположной ее стороне. Дойдя до перекрестка, взглянул налево. Вынырнувшая из серой ваты туч луна осветила две фигуры, стоявшие за углом. Позы крепких мужчин, прижавшихся спинами к стене дома, не оставляли сомнений — эти поджидали его.

Услыхав стук обуви на противоположной стороне, затаившиеся в засаде люди отпрянули от стены. Поняв, что их переиграли, они бросились к машине, стоявшей неподалеку. Стукнули дверцы. Взревел мотор. Суриков огляделся. Он стоял у стены одноэтажного дома с зарешеченными окнами. Их проемы возвышались метрах в двух от земли. Прикинув расстояние до решеток, Суриков выбрал позицию поудобнее и остановился. Поправил ремень плечевой кобуры. И в тот же миг сзади на него накатился звук мотора. Машина бешено неслась с погашенными фарами. Суриков пружинисто оттолкнулся от земли, подпрыгнул, ухватился руками за решетку и вскинул тело вверх. Машина тяжелым стальным снарядом промчалась под ним, обдав его ветром и бензиновым смрадом. Правое крыло прошлось по стене. Раздался противный скрежет. Водитель круто вывернул руль влево. Металл заскрежетал еще раз, и авто унеслось во тьму.

Суриков спрыгнул на землю, ощущая, как тошнота подступила к самому горлу. Постоял немного, ожидая, не произойдет ли еще что-либо. Но улица была пустынной и тихой. На всякий случай он переложил пистолет за пояс брюк и двинулся дальше.

Гостиница встретила его духотой и пыльным запахом вытертых до основы половиков. Коридорная дама — крашеная блондинка, строгая и властная, с пучком, уложенным на затылке, с могучей грудью, которую сдерживал черный, просвечивающий сквозь блузку бюстгальтер, посмотрела на запоздавшего постояльца со вниманием. Спросила: «Вернулись?» И протянула ключ с набалдашником в виде деревянной двухсотграммовой груши. Суриков бросил взгляд на часы. Стрелки показывали двадцать пять минут новых суток. Пожелав спокойной ночи хранительнице ключей, он повернулся, чтобы идти к своему двести двенадцатому номеру.

— Пожалуй, и я пойду, — внезапно раздался мелодичный женский голос. — Пора ложиться.

Суриков бросил быстрый взгляд в сторону и увидел молодую стройную женщину, поднявшуюся с дивана. Когда она сидела, ее полностью скрывала густая тень.

— Сосед меня проводит, — сказала женщина с изрядной долей кокетства в голосе. И тут же обратилась к самому Сурикову: — Проводите, верно?

— Да уж куда денешься, — ответил тот уныло. Ему было не до игр. Надо было собраться с мыслями. Обдумать, что делать дальше, и, наконец, отдохнуть. И все же, несмотря на усталость и пережитое волнение, Суриков отметил удивительную красоту этой женщины. Она была молода и картинно прекрасна. Высокий лоб, черные брови вразлет, как распахнутые крылья птицы. Миндалевидные томные глаза под опахалами длинных ресниц. Нежная мягко-смуглая кожа. Роскошные волосы, падавшие на плечи. Все как бы подсказывало мужчине: не проходи мимо, не попытавшись поймать свой шанс. Ловить свой Суриков не собирался.

— Спокойной ночи, — сказал он, дойдя до двери, и стал ее открывать.

— А мы соседи, — сказала женщина, и в голосе при желании можно было уловить нотку разочарования.

— Был бы я помоложе… — сказал неопределенно Суриков и скрылся в номере.

Заснул он мгновенно. Столь же внезапным оказалось и пробуждение. Открыв глаза, он еще не знал, что его разбудило. Лежал, прислушиваясь. И вдруг в дверь постучали. Осторожно, но настойчиво. Стараясь не зацепиться за что-либо, Суриков встал и босиком прошел к двери. Взглянул на часы.

Цифры высвечивали два десять. Встав за косяк, к тому же Так, чтобы шифоньер прикрывал его от окна, спросил:

— Кто?

— Откройте, — чья-то рука с кошачьей осторожностью поскребла по филенке. — Это ваша соседка.

Суриков молчал. И тогда просьба прозвучала словно требование:

— Да откройте же! Неужели вы боитесь женщин?!

— Простите, — сказал Суриков, — вы ошиблись номером. Пожалуйста, не мешайте спать.

За дверью раздались осторожные шаги. Он прислушался, и ему показалось, что в коридоре о чем-то разговаривали шепотом женщина и мужчина. Потом все стихло. Он подошел к окну, поглядел во тьму двора, ничего подозрительного не заметил. Снова лег в постель, но заснуть уже не мог. Злился на себя, понимая, что надо отдохнуть, но сон выветрился, ушел. Он лежал, глядя в потолок, на котором в свете уличного фонаря двигались причудливые тени. И вдруг они пропали. Что-то заслонило окно. Инстинктивно Суриков отпрянул в сторону простенка. Потом взял настольную лампу, поднял отражатель света, направил его на стекло и нажал кнопку выключателя. Сноп белого сияния ударил в окно, и Суриков увидел прижавшееся к стеклу лицо красноглазого Нормата. Видение длилось какой-то миг, не больше. В следующее мгновение, словно сбитый ударом, человек за окном качнулся и исчез. Снизу до слуха Сурикова донесся глухой удар и грохот потревоженных деревянных ящиков. Вскочив, Суриков распахнул окно и выглянул из него. Внизу под стеной и во дворе никого не увидел.

Подумав, снял трубку телефона, приложил к уху. Аппарат не подавал никаких признаков жизни. Бросил трубку, подошел к двери. Поначалу хотел открыть и выглянуть в коридор, но, подумав, воздержался. Только прислушался. За дверями кто-то явно находился. Слышались какие-то неясные движения. Смелость подталкивала выйти. Рассудок требовал не делать этого. Вынув пистолет и сунув его под подушку, Суриков лег в постель. Когда за окном забрезжила заря, он заснул спокойно и незаметно.

Проснувшись, снял трубку телефона. Тот ответил протяжным гудком готовности. Набрал номер Вафадарова. Садек откликнулся на третий звонок.

— Приходи в гостиницу, — попросил Суриков. Через сорок минут лейтенант постучался в номер. Вместе они отправились в буфет позавтракать. Суриков вкратце рассказал ему о том, что приключилось в гостинице ночью. Спросил:

— Что об этом думаешь?

— Ты, конечно, — сказал Вафадаров, — детективные романы не читаешь. Как все профессионалы. Верно? И зря. Там бывают ситуации…

— И какую ситуацию увидел ты?

— Самую простую. Положили тебе конверт с деньгами. Ты не взял. Предложили побольше. Ты не загорелся. Тогда решили подвести женщину.

— Я не попался. Дальше?

— Может, и не планировалось, чтобы ты попадался? Я же не знаю.

— Тайны Шехерезады. Что же еще можно было планировать? Объясни.

— Почему она ждала тебя в гостинице? Ждала допоздна. В чем дело? Не пытались тебя потревожить по дороге от нас?

— Ты, брат, как в воду глядишь. Было дело…

И Суриков рассказал обо всем, что с ним произошло на улице. Садек слушал и кивал головой.

— Теперь все ложится на свои места. Представь, ты вернулся, началось следствие и выясняется — у Сурикова было назначено свидание с женщиной в гостинице. Эти москвичи такие — в первый день и уже охомутал самую красивую даму города. Но не пришел. Медицинское обследование легко доказало бы, что капитан Суриков, которого нашли не совсем живым, ко всему был пьян.

— Ты хочешь сказать, совсем неживым?

— Какая разница? Упала черепаха на камень или камень на черепаху?

После завтрака они прошли к дому, где с Суриковым приключилось ночное происшествие. Вот решетка на окнах с кокетливым изгибом внизу. Он позволял ставить на подоконник горшки с цветами. Вот стена, принявшая на себя удар правого крыла машины. Здесь оставался глубокий след, выбитый металлом, скользнувшим по штукатурке. Но следа не было… Большой кусок отделки был аккуратно сбит со стены, открыв взору прохожих ровные торцы кирпичей. Никаких следов эмали, оставленной машиной, нигде не виднелось. Все здесь выглядело будто всегда. Подчеркивала это надпись «ПАХТА-КОР», сделанная аэрозолем синего цвета. Часть ее лежала на оштукатуренной стене, вторая на кирпичах. Садек провел пальцем по глянцевитым буквам, крепким, неровным. Засмеялся:

— Чикаго, верно? Ты думал, в Кашкарчи дураки? Я тебе говорю — Чикаго!

— Надо пройтись по всей цепочке, — сказал Суриков задумчиво. — Что-то я задел такое, даже не зная что, и это их сразу всполошило.

— Ничего ты не задевал, — высказал мнение Садек. — Твой грех — ты приехал сюда.

— Быть не может, — возразил Суриков. — Разве приехать сюда нельзя?

— Смотря кому. Тебе — нельзя. Это их территория. Так они сами думают. Знаешь, когда огородят участок забором и навешают таблички. В одном случае «Осторожно, злая собака». В другом «Не подходить — стреляют». Здесь именно табличка «Стреляют». А ты приехал.

— Нет, — снова возразил Суриков. — Это слишком просто. Сам по себе я никому ничем не угрожаю. Тут что-то иное.

— Именно то, что я говорю, — сказал Садек и безнадежно махнул рукой. — Убеждать вас, московских, трудно. Вы все стараетесь усложнять. А здесь все просто. Они не знают, кто ты — дурак или умный. Не знают, что у тебя есть — серьезные улики или пустой карман. Не знают и знать не хотят. Зачем выяснять? Убрать проще.

— Пришлют другого.

— Ты уверен? — Садек скептически усмехнулся. — Они ведь найдут убийц. Выложат два, а может, даже три трупа. На выбор. Тебе от этого легче?

— Выходит, они здесь власть?

— А ты думаешь, власть в Москве? Нет, дорогой, из мыла веревки не совьешь. Настоящая власть должна быть строгой.

— Говоришь, как пишешь, — сказал Суриков мрачно.

— Говорю, что знаю.

— Как же ты это все терпишь?

— А вот так и терплю. Понимаю, что гору мне не сдвинуть, и не берусь за лопату. Я не комиссар из итальянского кино, чтобы в одиночку идти на организацию.

— Но ты честный мужик.

— А разве честность обязывает меня ходить и кричать, что все остальные жулье. Тем более что это не так.

Ты прав, Садек, — сказал Суриков и задумался. Спросил'с надеждой: — Поможешь?

Вафадаров протянул открытую ладонь. Суриков звонко по ней шлепнул пальцами, как бы скрепляя договор.

— Тогда пошагали к Бобосадыкову.

— Чего еще?

— Есть разговор, Садек-азиз. Мой уважаемый друг.

Бобосадыков встретил гостя радушно, вышел из-за стола, протянул широкую ладонь навстречу.

— Как прошла ночь, товарищ капитан?

— Прекрасно! — ответил Суриков. — Замечательный номер. Кондиционер. Пиво в холодильнике. Выпил бутылочку, завалился, так и проспал до утра.

— Шутите? — произнес Бобосадыков, не сумев скрыть раздражения. — Кашкарчи — не Москва. Другой гостиницы у нас нет. Пиво, холодильник!

Он повернулся и направился к своему столу. Суриков видел сутуловатую спину увядающего мужчины — опущенные плечи, безвольно повисшие руки, шаркающие по полу ноги. Нет, не походил начальник на преуспевающего в жизни деятеля. Не походил.

— Я уезжаю, товарищ Бобосадыков, — доложил Суриков.

— Что так? — спросил подполковник, и его лицо сразу сделалось сосредоточенным. — Вы ставите меня, всех нас в неудобное положение. Приехали по серьезному делу. Побыли день и сразу уезжать. Мне даже неизвестно, насколько удачно выполнено вами задание. Может, вам в чем-то помешали? Может, нужна помощь? Мы ее можем усилить. Вы нас не информировали. И вдруг уезжаете. Как это объяснить?

Суриков достал из кармана командировочное удостоверение. Положил на стол.

— Вы усложняете, Юнус Нурматович. Все обстоит куда проще. Я звонил своим, и меня попросили переключиться на другую работу. Единственное, о чем прошу, — отметить командировку.

Вафадаров с удивлением смотрел на Сурикова. Разговора об отъезде у них не было. Значит, экспромт рожден обстоятельствами и всерьез принимать слова об отъезде не следует.

— Разрешите, товарищ подполковник, — обратился Садек к начальнику, — я схожу к Рахимжону Умаровичу и отмечу командировку?

— Если можно, — подсказал Суриков, — двумя днями позже.

— Маленькая хитрость? — спросил Бобосадыков и покровительственно улыбнулся. — Я понимаю. Сам был молодым. — Он повернулся к Вафадарову и даже подмигнул ему. — Сделайте отметку тремя днями позже. А вас, товарищ капитан, попрошу задержаться.

Когда лейтенант вышел, Бобосадыков потянулся к папкам, лежавшим на его столе. Вытащил одну из них, чистую, необмятую. Положил перед собой. Сказал голосом усталым, печальным:

— Сегодня утром на Ровшанской улице обнаружен труп.

— Что случилось? — спросил Суриков с деланным безразличием, хотя понимал, что просто так, без какого-либо интереса Бобосадыков не затеял бы разговор.

— Совершено убийство.

Суриков, глядя прямо в глаза подполковнику, сказал:

— Видимо, это более интересно вашему уголовному розыску.

Бобосадыков криво усмехнулся.

— Я все время думаю, как помочь вам, товарищ Суриков. Дело в том, что у убитого в кармане найдена анаша. Целая плитка. В упаковке зарубежного производства. Мой заместитель выезжал на место, и я решил, что вам будет интересно полистать дело.

— Видимо, с этим человеком было интересно потолковать, пока он оставался живым. Сейчас он уже ничего не скажет.

Бобосадыков встал и прошел к сейфу. Вынул оттуда туго спрессованную плитку буро-зеленого цвета, обернутую в целлофан. Протянул Сурикову.

— Неужели это вас не заинтересует?

Суриков осмотрел упаковку. На широкой ее стороне увидел тисненую золотом эмблему фирмы — две скрещенные сабли под полумесяцем. Понюхал. Пахло смолистым конопляным духом. Именно такая плитка, изъятая из контрабандного груза, лежала на столе генерала Волкова. Еще раз втянув дурманящий запах, Суриков опустил упаковку на стол. Сказал:

— Ваши подопечные далеко шагнули. В таком виде продукции я еще не видел.

Бобосадыков пристально посмотрел на Сурикова. Подвинул пачку к себе.

— Как говорят, чем богаты. Другого с собой у убитого не было.

— Я пойду?

— Минутку. Взгляните на это.

Подполковник вынул из папки несколько фотографий и протянул Сурикову. Снимки были сделаны профессионально четко и выразительно. Убитый лежал ничком. В спине ниже левой лопатки картинно, будто для съемок кинофильма, торчала рукоятка ножа, сделанная из оленьего рога. Бурое маслянистое пятно расползлось по одежде вокруг рукоятки. На другом снимке убитый уже был перевернут на спину. Сомнений не оставалось — это Нормат. «Неужели он и стал тем самым трупом, — подумал Суриков, — который мне обещал?»

— Что, знакомый? — спросил Бобосадыков с едва уловимой ехидцей в голосе.

— Его в Кашкарчах не знал тот, кто здесь не бывал, — ответил Суриков. — Это Нормат Планакеш.

Бобосадыков ничем не выдал разочарования.

— У вас односторонние сведения, — сказал он. — В преступной среде этого типа еще называли Бий — Тарантул. И он оправдывал свое имя.

— Разрешите? — спросил Суриков и подвинул к себе папку. Раскрыл и нашел заключение медицинской экспертизы. «Убит ударом ножа… На спине следы множества ушибов и ссадины неизвестного происхождения…» Значит, падение на ящики не обошлось Тарантулу даром. Не эта ли неудача стала в конце концов причиной его конца?

— Расплывчато, — сказал Суриков. — Неужели эксперт не мог предположить, возникли эти ушибы от побоев или от иной причины…

— Мы не имеем таких специалистов, как вы в Москве, — недовольно бросил Бобосадыков и стал собирать бумаги. — Врач молодой, неопытный. Может, этот сукин сын упал с крыши, может такое быть? У следователя есть вывод, и пусть предполагает.

— Я могу идти? — спросил Суриков официально.

— Если у вас нет ко мне просьб, пожалуйста.

Вафадаров ждал в коридоре. Они вместе вышли на улицу.

— Давай так договоримся, Садек, — предложил Суриков. — Ты сейчас сходи на вокзал. Оформишь мне билет до Ташкента. Потом возвращайся домой. Я прямо отсюда в штаб погранотряда. Долго там не задержусь. Как освобожусь, зайду к вам.

— Что ты задумал, Суриков? — спросил Садек. Он чуствовал себя неловко. — Догадываюсь, ты задумал хитрость, но не понимаю. Это плохо для дела. Знаешь пословицу: глухой смеется невпопад. Для нашего дела любое мое слово невпопад — плохо.

— Твое удивление у Бобосадыкова было в самый раз. Он внимательно следил за твоей реакцией. Я видел. Обо всем остальном только у тебя дома.

Через полчаса Суриков был в штабе погранотряда. Дежурный, неопределенного возраста капитан в выцветшей форме, с линялым бледно-зеленым околышем фуражки, тщательно разглядел документы и провел к командиру отряда.

— Как его величать? — поинтересовался Суриков.

— Подполковник Мацепуро, — доложил дежурный с подчеркнутой холодностью.

— Савелий Ефимович? — спросил Суриков удивленно. — Это не он раньше служил начальником заставы Сарболанд?

— Савелий Ефимович — это точно, — сказал дежурный, — а до отряда он служил в штабе округа. Инспектором.

Суриков улыбнулся. О командире отряда, оказывается, он знал больше, чем его нынешние подчиненные.

Перешагнув порог кабинета, Суриков вздохнул широко и свободно. Кондиционер, напряженно гудя, вырабатывал живительную прохладу. За столом, проглядывая какие-то бумаги, сидел подполковник в рубахе с короткими рукавами, с распахнутым воротом. На фоне окна его рыжие, подстриженные ежиком волосы светились, как нимб над головой христианского святого. Сомнений не оставалось — под началом этого офицера Суриков отстоял годы срочной службы на высокогорной заставе Сарболанд.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — произнес Суриков, лихим движением отдав честь. — Вы теперь такой большой начальник, что скорее всего меня не узнаете.

— Откуда? — спросил Мацепуро строго и вгляделся в посетителя пристально, чуть прищуриваясь.

— Сарболанд, — как пароль, произнес Суриков.

— Постой, постой, — сказал подполковник, не давая ему назваться. — Сейчас вспомню. Сейчас, — он улыбнулся и качнул головой, помогая себе думать. — Так, так… Все, вспомнил, Суриков. Если не ошибаюсь… Андрей. Верно?

— Точно, товарищ подполковник, — обрадованно воскликнул гость. — Ну и память!

— Не жалуюсь, — довольный собой, согласился подполковник. — Хотя скажу, нелегко вспомнить. Знаешь, сколько вас, молодых, через заставу прошло? Ого-го!

— Представляю. И все же узнали.

— Ты где сейчас, Суриков? Какими судьбами в наши края?

Суриков вытащил удостоверение и положил его на стол.

Мацепуро подвинул книжку к себе, внимательно прочитал текст, поглядел на фото, бросил взгляд на гостя, сверяясь. Потом закрыл корочки и оттолкнул по столу удостоверение владельцу.

— С тобой все ясно. Сыщик — это хорошо. Что зашел — спасибо. Не забыл, значит, заставу. А там после меня уже три Начальника сменилось. Растут ребята. Да и ты уже капитан. Молодец!

— Мне нужна помощь, Савелий Ефимович, — сказал Суриков и смущенно улыбнулся. — К кому еще, кроме вас, здесь идти?

— Что приключилось? Выкладывай.

— Приехал я без рекламы, а меня услужливо засветили. И сидят на пятках.

— Чем тебя здешние места привлекли? Если не секрет, конечно.

— Для вас не секрет. Наркотики.

— О, серьезное дело! Здесь этого добра хватает. Давно пора приглядеться. У меня к этому дерьму свой счет.

— Значит, поможете. Мне нужно нырнуть поглубже. Уйти с глаз.

— Кто же тебя так допек? — спросил Мацепуро.

— Будто нельзя угадать. Сам товарищ Бобосадыков.

— Так, — сказал Мацепуро жестко. — Моя милиция меня бережет.

— Что моя — это факт. А кого она здесь бережет, надо еще выяснить.

— Докладывай, что задумал.

— Сегодня вечером я скорым выезжаю в Ташкент. Так сказать, сугубо официально. Почетный караул. Оркестр. Провожающие лица…

— Бобосадыков? — спросил Мацепуро понимающе.

— Сам-то навряд ли, но без его людей не обойдется. Он у вас тут царь, бог и воинский начальник.

— А уезжать ты, как я понял, не собираешься?

— Надо уехать, чтобы остаться.

— Понял. Думаю, лучше всего сделать так. Ты сойдешь на ходу за разъездом Акбулак. К этому времени будет уже темно. Там справа канал. Растет густо джангиль. Рядом дорога. Тебя будет ждать мой «газон»…

— За разъездом трудно. Там поезд прет накатом. Удобнее до разъезда. На долгом подъеме.

— Если тебя будут контролировать, то до разъезда. Значит, исчезать из вагона на подъеме нельзя. На разъезде остановка две минуты. Твои контролеры там и сойдут. — Мацепуро насупил брови, размышляя. — Сделаем так. Старший погранотряда шепнет машинисту, и тот притормозит на полминуты. Тебе их хватит. Прыгать там мягко — песок.

— Это я сделаю. Мне важно, чтобы сам наряд шороху не наделал. Увидят, кто-то спрыгнул в погранзоне, сорвут стоп-кран, огонь откроют.

— Мои не откроют. От них и без огня не ускользнешь. А вот как тебе потом ускользнуть от Бобосадыкова — это уже сам решай.

— Машина ваша, к вам и приеду, — объяснил Суриков свой план. — Часов до двух побуду в отряде, а там уйду. Если не возражаете.

— Как тут возразишь, — заметил Мацепуро и тряхнул рыжей головой. — У тебя доброжелателей навалом. Звонил Эргашев, просил помочь, если обратишься. Будто ты сам не мог это сделать по-товарищески.

— Фу ты! — хлопнув в ладоши, сокрушенно сказал Суриков. — А я-то думал, вы меня в самом деле узнали!

Мацепуро расхохотался.

— Как тебя задело! Да, конечно, узнал. Думаешь, когда Эргашев звонил, он мне объяснял, что капитан хмилиции из Москвы — солдат с моей заставы? Это я все сам вычислил, когда разговор пошел.

— Ладно, поверю, — согласился Суриков. — А то чего доброго передумаете помогать.

— Врачу не помочь — преступление, — сказал Мацепуро серьезно. — А болезнь здешних мест надо лечить срочно. Прогнил организм власти. Прогнил начисто. Ткнешь, а внутри труха. Развалится все скоро к чертовой матери!

Не узнаю вас, Савелий Ефимович. Раньше на политзанятиях вы каменной скалой за систему стояли. Вам говорили — сельское хозяйство рушится, что вы нам отвечали? «Да, отдельные негативные явления есть, но не надо их обобщать. В целом наш народ, руководимый и вдохновляемый, ведомый и направляемый…» Так примерно, а?

— Понесло? — спросил Мацепуро отчужденно.

— Зачем же? Просто хотелось, чтобы вы теперь не утрачивали верного представления.

— Я, как видишь, не утрачиваю. И стою, на чем стоял. Стою твердо. Но вижу, что и где рушится. Вижу, что нет у нас власти дела, а только власть разговоров. Этого мне не запретишь? — и тут же, показывая свое нежелание продолжать, сказал: — Мой «газик» будет ждать тебя на спуске. Договорились?

Выйдя из здания штаба, Суриков сразу заметил Садека. Тот медленно прохаживался в густой тени платанов, росших над арыком, и явно его поджидал.

— Ты зачем тут? — спросил Суриков удивленно.

— Мало ли что, — ответил Вафадаров неопределенно. — Сейчас прямо к нам поедем. Отец тебя ждет. Прощание хочет устроить.

— Но я, — сказал Суриков растерянно, — далеко уезжать не собираюсь.

— Вот именно поэтому, — перебил его Садек. — Если Юсуф Вафадаров не устроит проводы, то даже зеленая бака — лягушка в хаузе Бобосадыкова не поверит, что гость уехал.

— Спасибо, — растроганно произнес Суриков.

— Спасибо потом, когда дело сделаем. А пока одна просьба. Будет разговор, не затрагивай войну. У отца это больное место. Все, что связано с войной, с наградами, его сильно расстраивает. А тут как назло вчера его друг-фронтовик умер. Особенно наград не касайся.

— Отца что, обошли? — опрометчиво спросил Суриков и сразу понял, что ляпнул нечто обидное, так враз помрачнело лицо Садека. Но ответил он спокойно, ничем не выдавая чувств:

— Наоборот. Слишком много наград за одну войну выдано. Так отец считает. Поэтому сам он носит в праздники только то, что действительно заслужил на фронте. У него четыре медали с войны — «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина» и «За освобождение Праги». Других он не признает.

— Почему?

— Все остальные, говорит, сделаны для того, чтобы откупиться от фронтовиков. Вместо того, чтобы калеке прибавить сто рублей к пенсии, ему к праздникам медаль куют за рубль пятьдесят. И он должен быть доволен. К сорокалетию всем по ордену дали, а для чего? Когда выдают сразу пять миллионов орденов, они становятся не дороже значка ГТО.

— Отмечен массовый героизм, — сказал Суриков, отдавая дань демагогии.

— Массовый героизм… У нас так всегда говорят, когда не хотят заниматься каждым человеком в отдельности. Массовый героизм, массовый энтузиазм. Зачем тогда каждый из нас? Ты, я, мой отец? Ради всего святого, не скажи таких слов при отце…

— Прости, Садек. Я и при тебе не должен был их говорить. Да что поделаешь, нацеплялись на нас штампы, как репьи на овец.

— Хуб аст, Суриков. Хорошо. Теперь скажи, как ты решил действовать?

— Мне надо уйти с глаз, Садек. Поэтому сегодня я открыто уезжаю. Ночью вернусь. Мне поможет Мацепуро.

— И куда вернешься?

Суриков сперва замялся, потом честно признался:

— Думал, к тебе. У вас, как в крепости.

— Нет, — сказал Садек твердо. — Я тоже думал. К нам нельзя. Надо ехать в Пашахану. Это наш кишлак. Там живут два дяди — братья отца. Там три моих брата, их дети. Там Ва-фадаровых сто человек. Там две машины. Дядя Махбуб на пенсии. Тоже был фронтовик. Разведчик. Он всегда поможет. Три дня проживешь в кишлаке. Потом тебя привезут в город. Костюм поменяешь. Бриться не станешь. Совсем другой человек. Поживешь у тети Забаниссо. У нее большая квартира. Бывают приезжие. На тебя внимания никто не обратит. Я через два дня возьму отпуск…

— Принимаю, — сказал Суриков радостно. Он испытывал большое облегчение. Самый сложный вопрос, к которому он и приступать побаивался, разрешился так легко.

После ужина хозяева и гость прошли в сад. Удобно устроились на деревянном помосте, который расположился у домашнего пруда. Садек включил магнитофон. Нежная мелодия синтезатора завилась тонкой голубой ниточкой и стала сматываться в клубок. Вдруг кто-то рядом швырнул на пол огромный мешок битого стекла и несколько молотобойцев взялись лупить по нему кувалдами. Зарычал саксофон, запела флейта.

— Э, — вскинув руку вверх, строго сказал старый Юсуф. — Кто так гуляет? Сделай музыку погромче! Пусть соседи слышат.

Садек врубил звук на всю мощь. Молотобойцы, будто взбесившись, яростно набросились на свою добычу.

Демонстрация быстро достигла цели. Минуты через три из-за дувала, разделявшего две усадьбы, появилась голова в тюбетейке. Раздался голос:

— Ассалям алейкум, Юсуф-аке! У вас праздник?

Старый Юсуф поднялся с места. Вскинул руку вверх, обозначая радость при виде дорогого соседа.

— Алейкум ассалям, уважаемый Рахимбек! Извините за такой шум, — старый Юсуф махнул рукой Садеку, и тот поубавил звук. — Молодежь! Они, понимаешь, совсем глухие. Раньше мы слышали звук даже одной струны. Теперь надо сто барабанов, чтобы им стало весело. Мы провожаем московского гостя!

Соседи беседовали пять минут, говоря друг другу приятные вещи, потом распрощались. Когда Юсуф сел на свое место, лицо его светилось удовольствием.

— Теперь можно выключать ящик, — сказал он. — Рахимбек все слышал и видел. Значит, завтра о проводах будет знать весь кишлак.

Когда стемнело, все пересели поближе к очагу, сложенному из округлых камней и скрепленных глиной.

Старый Юсуф любил здесь сидеть. Очаг — это бьющееся сердце дома, делающее человека повелителем живого тепла. Огонь и движущаяся вода — в потоке ли, рвущемся с гор, или в море, бьющем волнами о скалы — а море старый Юсуф совсем молодым видел в сорок четвертом году в освобожденном от врага Севастополе, — все это стихии, которые не могут наскучить человеку, как хлеб, как воздух. Они всегда в движении. Не утомляя глаз и слуха, они помогают человеку сосредоточенно мыслить, направляя разум к определенной цели. Пламя, пляшущее на угольях, лижущее и пожирающее хворост, ползущее по кизяку, вспыхивающее голубыми огоньками и подмаргивающее красными искорками, успокаивает душу, помогает созерцать мир. Живой огонь согревает мысль, делает ее легкой, вольной.

Старик взял в руки железный прутик, лежавший рядом с очагом, и пошевелил золу, которая начала подергиваться серым пеплом. Искры взметнулись в небо и тут же исчезли, будто растворились в темноте.

Суриков мыслями уже отвлекся к другому предмету. В последнее время, о чем бы он ни размышлял, одна беспокойная забота не оставляла его. Что именно он мог затронуть, едва появившись у Бобосадыкова, всполошившее невидимые, но могучие темные силы местного финансового подполья? Не может быть, что каждому приезжему московскому милиционеру здесь ни с того ни с сего преподносят конверты с деньгами. Ведь купюры даже в таком благодатном краю не произрастают в садах на деревьях. Их пришлось вынуть из какой-то кубышки — вон они какие были, новенькие, необмятые. Между прочим, даже миллионеры не сорят деньгами, не имея при этом твердо определенной цели. А потом, когда выяснилось, что милиционер денег не взял, более того, пошел в КГБ, его решили убрать любыми средствами. Раздавить, уничтожить. Что так вдруг смертельно обидело или скорее испугало неизвестных дарителей? И главное, кто они? Докопаться до этого можно только в том случае, если удастся установить причину, всполошившую неизвестных. Поэтому Суриков то и дело мысленно возвращался к недалекому прошлому, вспоминал каждое слово, которое произнес у Бобосадыкова, взвешивал и пока не находил крамолы.

— Юсуф мухтарам, — спросил он собеседника неожиданно. — Кто такой Исфендиаров? Почему упоминание его имени вызвало у Бобосадыкова испуг?

Старик укоризненно закачал головой и зацокал языком.

— Уж не его ли фамилию назвал ты, сынок, когда появился у Бобосадыкова?

— Его. А разве это недопустимо?

— Вай-улей! — с неподдельным возмущением воскликнул старик. — Ты как тот несчастный бедняк, которому нечем было подпоясаться. И он взял веревку, которая лежала на дороге. А то была змея гюрза со смертью на каждом зубе.

— Исфендиаров в самом деле так опасен?

— Весь его род ядовит из поколения в поколение. Его старый дедушка Хасан — я не знаю как даже назвать папу их дедушки — был большой басмач. Много крови пролил. Потом, когда пришла пора бежать за Дарью или помереть в бою с красными аскерами, Хасан добровольно пришел в ЧК. Тогда председателем ЧК был Федор Иванович Чуб, а его заместителем Алимбег Паландан. Они поверили басмачу. Тот вернулся в Кашкарчи и стал жить богато. Говорили, кое-что из награбленного за войну хорошо припрятал. Только доказать никто не мог. Боялись. Потом Хасан отблагодарил чекистов. Написал на них донос в НКВД. В те годы мясорубка работала сильно. Чуба и Паландана арестовали и расстреляли. Зато Хасан пошел в гору. Тогда говорили, что НКВД платит ему за каждую голову, которую он подставляет под топор. Черное время было для Кашкарчей. Дед Исфендиарова стал партийным работником. Во время войны был большим человеком. Он знаешь, как говорил? Знаешь? Он говорил: «Товарищ Сталин — вот наш народ. А вы все антинародные элементы». Знаешь, где так говорил? На собрании колхозников. Тем говорил, у кого мозоли на руках как стекло стали. Считалось — Ташкент город хлебный. А у нас тоже люди голодные были. Не в масле они катались. И этот Исфендиаров считал их элементами. А! — в сердцах махнул рукой старый Юсуф. — Сколько этот человек получил орденов, ты даже не сосчитаешь. Его сын Алим даже в армию не попал. Стал директором хлопкозавода и крепил оборону в тылу. Делал деньги. У него два сына. Три дочери. Один сын заведует ювелирторгом. Второй — летчик.

— Летчик? — спросил Суриков. — Где он работает?

Пришла неожиданная мысль, столь дерзкая, что он сам счел ее несерьезной. И все же полез в карман, вынул бумажник и достал из него портрет-фоторобот. Тот, который был сделан по показаниям свидетеля Милюкова в аэропорту Домодедово. Положил на ладонь и вежливо протянул старому Юсуфу. Тот взял снимок за уголок, осмотрел его, отодвинув от глаз подальше. Поморщился. Протянул сыну, который все это время ни разу не рискнул вступить в разговор.

— Посмотри, Садек. Что скажешь?

— Это Акил Исфендиаров. Нет сомнения. Не все точно, но это он.

Вернув снимок Сурикову, Садек спросил его:

— Слушай, дорогой, ты в самом деле собирался заняться Исфендиаровым?

— Нет.

— Зачем же назвал эту фамилию Бобосадыкову?

Суриков беспомощно улыбнулся.

— Так вышло, Садек. Там, в Москве, мы подбирали прикрытие для моего приезда. Начальство решило, что лучше всего сослаться на неясности по делу Хошбахтиева. Ты это дело знаешь. Там упоминалась фамилия Исфендиарова…

Садек в сердцах шлепнул ладонью по колену.

— Самую большую глупость придумали твои шефы, вот что я скажу! Как можно так? Не зная всех сложностей. Ах, Сурик! Исфендиаров один из тех, у кого есть деньги, которые дают большую власть. Огромную!

— Я же спрашивал тебя о таких деньгах, — напомнил Суриков, не обратив внимания на сетования товарища по поводу их промаха.

— Тогда вспомни, я предупреждал: знаю богатых, но доказать, что они свои мешки денег наворовали, — не смогу. Нет фактов. Нет. Особенно об Исфендиарове.

— Тем не менее?

— Тем не менее он здесь у нас сильнее всех других. Не знаю, много ли таких богатых и сильных найдешь в другйх местах.

— Таких денег не победить, — сказал старый Юсуф философски, ни к кому собственно не обращаясь.

— А может быть, нам с Садеком суждено это сделать? — спросил Суриков.

Старик засмеялся. Не зло, скептически.

— Попытаться вы можете. Но ничего не выйдет. Посадите одного, другого, третьего. Всю мелочь выберете. Ибраева словите. Акила — на десять лет. Что это для них? Молодые. Посидят, злей станут. А за десять лет деньги получат власть куда большую, чем имел секретарь райкома Надир Исфендиаров в войну. Вот до этих денег добраться вам не дано.

— Грустно, — сказал Суриков. — Кстати, пир Юсуф, вы назвали Ибраева. Кто это такой?

— Ибраев? Это зять Алима Исфендиарова. Работал в Душанбе преподавателем физкультуры в университете. Мастер спорта по вольной борьбе. Потом все вдруг бросил и поступил работать шофером. На дальнобойные рейсы. Сейчас ходит в Афганистан. Зовут Махкам.

— Постойте, постойте. Садек, не с Локтевым ли он ходит? Тот ведь тоже водитель-дальнобойщик.

— С Локтевым. Они даже в одной паре.

— Простите, пир Юсуф, — встрепенулся Суриков. — Мы уходим. Мне срочно нужно на телефон. До отъезда позвонить в Москву.

Через полчаса, получив разрешение подполковника Мацепуро, узел связи погранотряда связал Сурикова с Москвой. Трубку поднял капитан Ермаков.

— Виталик, привет! — обрадованно сказал Суриков. — Ты там еще дело Риты Квочкиной не закончил? Нет? Тогда помнишь красивый чемоданчик, который нес ее друг? Помнишь? Так вот, мне кажется, я нашел руки, через которые он проходил. В тот момент, когда чемоданчику приделали крылышки. Ты меня понял?

— Слушай, Андрей, ты что, напрямую говорить не можешь?

— Могу, но не желательно.

— Понял. А я могу говорить открыто?

— Да.

— Отлично. Как я понял, ты имеешь в виду Акила Исфен-диарова?

Суриков от неожиданности чуть не поперхнулся.

— Старик! Откуда ты знаешь эту фамилию?

Ермаков засмеялся в трубку.

— Это вы в своем министерстве привыкли держать нас за дураков. А мы умные. Знаешь, как работаем?

— Кончай, Виталик. У меня мало времени. И учти, к этому деятелю я проявляю интерес.

— Стой, Андрей, стой! — всполошился Ермаков. — Ты смотри, не возьмись за Акила со всей своей страстью. Я тебя знаю, ты ему руки скрутишь и конец. А он нам нужен. Живой, без пятен. Ты понимаешь? Мы через него собираемся выйти на пистолет.

— Договорились, — заключил разговор Суриков. — Дядя ваш, но я за ним пригляжу.

Прямо из штаба погранотряда Суриков и Садек двинулись на вокзал. Пришла пора на время расстаться…

19… Сентябрь. Пакистан

Жара и горы…

Жара тягучая, липкая, стекала в долины с рыжих каменистых склонов гор, заполняя собой все, куда только проникал воздух. Ветерок, продувавший долину в местах, где к ней подступали желоба лощин, не приносил облегчения. Картрайту казалось, что его заставили дышать струей разогретого фена. С горечью он подумал, что скоро ему станут просто невмоготу дальние перелеты с резкой сменой часовых поясов и климатических зон. Тогда придется искать местечко попроще и оставлять дело, которое так любил.

Горы и жара…

Каменистые кручи теснили долину со всех сторон. С запада к ней подступали кряжи хребта Самана, с юго-востока на нее давили отроги Сургхара. Голубая «хонда», напряженно гудя, наматывала на шины горячие километры магистрали Пешавар — Кветта. Предварительно изучая карту, Картрайт обратил внимание на интересную особенность этой дороги. В общественном мнении ее маскировало название, отсылавшее к названиям двух городов. Ведь никого не удивляет, что существует шоссе, связывающее Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Эдинбург. Но магистраль, по которой Картрайт собирался добраться до Мирамшаха, рождалась у невзрачного городка Ландихана, лежавшего у восточных ворот Хайбера, и кончалась далеко на западе страны, на краю пустыни Гармсер у хилого кишлака Джуззак. Главным смыслом дорогостоящей магистрали было то, что она, как клинок, пронизывала насквозь земли пуштунов и белуджей, повторяя крупные изгибы афгано-пакистанской границы.

Такие дороги военные называют рокадными, и у людей сведущих их назначение не вызывает сомнений. И вот теперь Картрайт своими глазами видел артерию войны. То и дело навстречу и вдогон шли тяжелые военные грузовики. Опытный взгляд выхватывал в горном пейзаже приметы радарных станций, армейских складов, стрельбищ и танкодромов. Удручающее впечатление бесперспективности, нищеты и бесправия оставляли палаточные лагеря афганских беженцев. Колючая проволока вокруг, латаные-перелатаные, выгоревшие армейские тенты, голопузые босоногие дети, копающиеся в песке; дряхлые седобородые старцы и придавленные заботами женщины… Иногда вдоль дороги бродили верблюды, унылые, с глазами задумчивыми, озабоченными, и, глядя на мир, монотонно жевали, жевали.

Временами Картрайт бросал взгляды на сопровождавших его пакистанцев — водителя черноусого Гуля и смуглолицего лейтенанта спецслужбы Нур-уль-Хака. Они не реагировали ни на мирную красоту природы, ни на картины людского бесправия и нищеты. То, что не носило на себе военных знаков отличия, их не касалось, не волновало.

Мирамшах в качестве начальной точки расследования Картрайт выбрал по вполне определенным причинам. Подсказка Смайлса лишь убедила его в правильности выбора, сделанного задолго до прибытия в Пакистан. Картрайт был высоким профессионалом. Острый ум и жесткая деловая хватка позволяли ему прорабатывать план предстоящей операции так глубоко и точно, что еще ни разу он не терпел серьезных провалов при расследовании крайне запутанных и таинственных дел.

Еще в Вашингтоне, работая с материалами досье, Картрайт обратил внимание на фамилию Мирзы Икбала Байга — мафиози, неуязвимого для пакистанской полиции. Он возглавлял крупный наркосиндикат и располагался со своей штаб-квартирой в Лахоре. Однажды два сотрудника Би-би-си решили подготовить сенсационный материал и явились в кабинет Байга, расположенный в кинотеатре «Плаза». Замаскировав камеру и микрофоны, они в открытую начали расспрашивать могущественного мафиози о его причастности к торговле героином. По сигналу хозяина в комнату вошло не менее десятка головорезов. Они скрутили журналистов, переломали им аппаратуру, самих жестоко избили и выбросили на улицу. Не куда-нибудь, а прямо к дверям главного полицейского участка города. Полицейские, демонстрируя полное равнодушие, наблюдали за происходившим, не вмешиваясь в события.

Все эти события нашли отражение в досье, подтверждая, что связи Байга паутиной опутали власти Пенджаба и государства. Чем глубже вникал Картрайт в обстоятельства, тем яснее становилось, что безнаказанность этого грязного типа во многом зависит от самих американских политиков. Ударив по Байгу или позволив ударить по нему местной полиции, администрация невольно скомпрометировала бы десятки видных чиновников и политиков, которые полностью поддерживают политику США в этом районе мира. Падая со своей высоты, Байг неизбежно опрокинул бы другие тяжелые фигуры, которые помогали американцам выиграть их партию в мировые шахматы.

По документам, которые имелись в разного рода досье, Мирза Икбал Байг был замечен в тесных связях с подозревавшимся в торговле наркотиками испанцем — Дон Хуаном де Гарсиа. В июне и в самом начале августа он приезжал в Пакистан. И оба раза имел встречи с Байтом. Первый раз в Равалпинди, второй — в Пешаваре. Установлено также, что в Кохате состоялась встреча де Гарсиа с уоррент-офицером армии США Игнасио Эрнандесом. Последующая проверка показала, что Эрнандес двоюродный брат де Гарсиа по матери.

Работая с досье де Гарсиа, которое составил Интерпол, Картрайт обратил внимание, что о пребывании Испанца в Пакистане там не сказано. Его контакты с Байтом, на чье имя имелось отдельное досье, также не были зафиксированы. Кто-то оберегал подопечных международной полиции от ее слишком горячих забот.

Мирамшах полностью оправдывал название дыры, которым его наградил Смайлс. К тому же это была дыра, проклятая миром и отданная богу войны. Обычный крупный восточный кишлак лежал на тракте, который вел через границу к афганскому Хосту. Именно это обусловило возникновение здесь огромного военного флюса. По улицам в одиночку и группами бродили босые и обутые бородачи и безусые юнцы — бебрито, вооруженные самыми современными автоматами, с гранатами на поясах. Когда машина делала поворот, Каррингтон заметил через открытую калитку усадьбы стоявшую во дворе ржавую горную пушку. У мечети толпились солдаты в пакистанской форме.

Уоррент-офицер Игнасио Эрнандес, предупрежденный из Пешавара заранее, встретил Картрайта на контрольно-пропускном пункте базы, Картрайт с интересом взглянул на человека, на работу с которым он возлагал особые надежды. Невысокий, все еще подтянутый, но явно расположенный к полноте брюнет с красивым женственным лицом оперного тенора, казался встревоженным.

— Трудный день, мистер Эрнандес? — спросил Картрайт.

— Да, сэр. Дел здесь, скажу прямо, немало.

— Мне жаль вас, но мой приезд не принесет вам облегчения. Наоборот, я постараюсь поддать жару, чтобы вы здесь не забывали о том, что Америка вас тоже не забывает.

— Воспринимаю это как шутку, сэр, — улыбнулся Эрнандес.

— Напротив, это все очень серьезно. Где мы можем уединиться?

Они прошли в офис, где у Эрнандеса оказался свой небольшой, но довольно уютный кабинет с кондиционером.

— Тут можно говорить открыто? — спросил Картрайт, оглядевшись.

Эрнандес пожал плечами.

— Я уверен, что наши друзья прислушиваются ко всему, о чем мы говорим. Однако внимания не обращаю. Мне нечего скрывать от них, мистер Мидлтон. У нас общее дело.

— Прекрасно! — усмехнулся Картрайт. — Поскольку будут затронуты факты, касающиеся ваших личных дел, мне кажется, не стоило бы их доверять чужим ушам.

— Тогда я включу радио, — согласился Эрнандес. — И дам звук погромче.

Они сели.

— Что вам с дороги? — спросил уоррент-офицер. — Кофе? Тоник? Сок?

— Лучше апельсиновый, — сказал Картрайт. — И холодный.

Тут же, не вставая, Эрнандес протянул руку к рефрижератору, достал банку и поставил ее перед гостем.

— Пожалуйста, сэр. И я вас слушаю.

— Не торопите, мистер Эрнандес, свое беспокойство, — ответил Картрайт. — Наш разговор нарушит ваше душевное равновесие надолго. Потому подышите спокойно в последние минуты и наберитесь мужества.

— Вы меня зря пугаете, сэр, — бросил Эрнандес высокомерно. — Я здесь делаю дело, которое мне поручили. Делаю его в меру сил и знаний. Делаю его честно и ничего не боюсь!

— Браво! — сказал Картрайт. Он открыл банку, налил в стакан сок, с видом знатока посмотрел его на просвет, выпил два глотка. — У меня нет желания и нужды пугать вас…

Картрайт поставил стакан на стол, обхватил его и стал согревать в ладонях.

— Простите, может, я не так…

— Да, именно не так. Дело весьма сложное, мистер Эрнандес. У конгресса США есть сведения, что здесь происходят странные вещи с вооружением и боеприпасами, которые поставляются афганской оппозиции. И это потребовало детального разбирательства. Мои предварительные изыскания, увы, не опровергли предположения, а утвердили в нем. Мне кажется, что многое здесь делается нечестно, хотя вы собираетесь представить все несколько по-другому. Я три дня разбирался с дубликатами документов в Пешаваре и сделал вывод: поставки не всегда стимулируют боевую деятельность моджахедов.

— Не понимаю вас, сэр, — мрачно сказал Эрнандес.

— Если в Мирамшахе собрались самые непонимающие американцы, я поясню. Вот копия списка полевых командиров оппозиции. В нем отмечена боевая активность их групп за последнее время. Первые десять фамилий — наибольшее число боев и лучшие результаты по нанесению ущерба правительственным войскам и Советам. Другой список характеризует поставки оружия и боеприпасов. Почему эти документы не совпадают в первом десятке ни по одной из позиций? Это вызывает недоумение не только у меня. Удивление перемещением акцентов уже высказали представители «Альянса семи».

— Ваши выводы, сэр, для меня неожиданны, и дать вам ответ на ваши вопросы, не подумав, я с ходу не берусь. Нужен анализ.

Эрнандес явно забеспокоился. Лоб его вспотел, хотя в помещении было нежарко. Кондиционер справлялся со своим делом отменно, и Картрайт отдыхал после уличного зноя по-настоящему. Надо было усилить натиск, не дать ускользнуть военному чиновнику от захвата, в который он попал.

— Я не поверю, мистер Эрнандес, что такой человек, как вы, только проставляет цифры в графах «получено» и «выдано». Если же это на самом деле так, вас и дня нельзя использовать на должности, требующей анализа.

— Да, сэр, я анализирую данные.

— Тогда прокомментируйте такой факт. Все последние партии оружия от вас ушли в отряды оппозиции, действующие в провинциях Саманган, Кундуз и Бадахщан. Вот карта. Вы можете показать, где эти провинции находятся?

— Да, сэр. Это север Афганистана. Подбрюшье Советской России.

— Советского Союза, мистер Эрнандес, если быть точным. До подбрюшья России от этих мест очень далеко. Впрочем, сейчас меня интересует география другого толка. Скажите, где оппозиция ведет основные бои, которые могут изменить судьбу Афганистана?

Эрнандес сделал обиженный вид.

— Сэр, я давно окончил колледж и не собираюсь сдавать экзамены ни по географии, ни по военному делу.

Картрайт посмотрел на уоррент-офицера глазами задумчивыми и печальными.

— Вы ведете себя неразумно, Эрнандес. Горячая кровь, темперамент — это хорошо. Особенно, если у вас есть хорошо оплачиваемая работа. Боюсь, при таком отношении к сотрудничеству с лицом, проводящим расследование по поручению конгресса, ваше положение может быстро измениться. Я приехал сюда не на туристическую прогулку'. У меня нет возможностей путешествовать по миру, которые есть у Дон Хуана де Гарсиа.

На лице Эрнандеса не дрогнул ни один мускул, когда была названа знакомая ему фамилия. Выдержку уоррент-офицера Картрайт отметил особо: крепкий орешек. Но колючка на дорогу уже была брошена, и пусть он о ней помнит постоянно. В конце концов, боязнь на нее наступить сделает свое дело. Нельзя одновременно помнить все опасности, которые тебя поджидают.

— Меня, мистер Эрнандес, прислал сюда конгресс. Не для проведения экзаменов, а для расследования. Вы, конечно, имеете право отказаться отвечать на мои вопросы. Я это официально зафиксирую. И уже завтра, будьте уверены в точности моего срока, вы улетите в Штаты давать показания перед комиссией конгресса.

— Сэр, — дрогнув от такой перспективы, сказал Эрнандес, — я не отказываюсь от сотрудничества. Просто ваш тон напоминает тон экзаменатора.

— В принципе, вы заметили верно. Я веду допрос. Это тоже экзамен, но не столько на знания, сколько на честность. Итак, повторяю вопрос: где, по вашим сведениям, идут решающие для конфликта бои?

— В первую очередь я бы обозначил провинции Нангархар и Пактия. Также Кандагар.

— Вас не удивило несовпадение адресов поставок оружия и мест активных боевых действий?

— Сэр, я…

— Не будем отвлекаться. Давайте только по делу. Вот одна фамилия. Мирза Джалад Хан. База Кохи Хесар. Сведений о боевой активности такого отряда в борьбе с русскими у меня нет. И вообще такого отряда никто не знает. Я интересовался у советника по оперативным вопросам. Он только пожал плечами.

Эрнандес поднялся. Прошел к сейфу, открыл его. Поискал нужное ему дело. Вынул. Закрыл ящик и вернулся к столу. Раскрыл досье. Полистал вжатые в пачку бумаги. Нашел нужную и протянул пачку Картрайту, заложил страницу пальцем.

— Вот, посмотрите.

— Что это?

— Список полевых групп оппозиции, которые получили право на снабжение оружием вне зависимости от боевой активности. Как видите, здесь указано: «Группы особой активности». В их числе первой значится группа амера Мирзы Джа-лад Хана.

— Что включает в себя понятие «особая активность»?

Эрнандес сразу ушел в оборону.

— Если вы не в курсе, сэр… я не знаю… в общем, я не знаю, насколько вам можно открывать такие вещи…

— Скажите, полковник Рэнделл в курсе ваших встреч с сеньором де Гарсиа? Знает полковник, какие дела ваш кузен ведет с неким проходимцем Байтом?

— Мистер Байг, насколько я знаю, достойный и очень богатый человек.

— Насчет последнего вы не ошиблись. А вот насчет его достоинств, то они примерно такие, какими обладали гангстеры Аль Капоне и «Счастливчик» Лучано. Итак, вы не ответили на мой вопрос. Знает полковник?

Эрнандес глубоко вздохнул, будто собирался броситься в холодную воду.

— Сэр, даю честное слово, я не промышляю незаконным бизнесом.

— Верю.

— Я расскажу все, если вы дадите слово, что это не причинит мне вреда.

— Даю такое слово.

— Под особой активностью, сэр, здесь мы понимаем борьбу с Советами. Главным образом, как я понимаю, это транспортировка и переброска на их территорию наркотиков.

— Выходит, первоочередное снабжение групп особой активности стимулирует и поощряет такую деятельность? Я верно понял?

— Да, сэр. Именно так.

— Таким образом, оружие и боеприпасы, поставляемые Соединенными Штатами, стали своего рода разменной монетой в недостойной игре?

— Война, сэр, всегда недостойная игра.

«Что да, то да», — подумал Картрайт. Картина открывавшейся перед ним манипуляции оружием вселяла в него чувство беспомощности. Он знал, что у его страны — Соединенных Штатов достаточно сил, чтобы объявить зоной своих интересов Персидский залив и Афганистан и заставить потесниться слабеющих кремлевских вождей. Штаты могут позволить себе одновременно бросить против торговцев наркотиками не только таможенные службы и силы береговой охраны, но даже подразделения сухопутных и военно-морских сил. Для обнаружения и перехвата кокаина с территории Мексики в последнее время используются наземные радарные станции, самолетные бортовые радиолокационные устройства системы АВАКС, разведывательные самолеты У-2 и даже спутники, ведущие наблюдение за коммуникациями из космоса. И в то же время все, ведущие борьбу, знают, что победить силу денег, которые стоят за торговлей наркотиками, им не дано. Сами бароны наркомафии рассматривают возможные провалы лишь как издержки производства, но отнюдь не свидетельство превосходства сил правительства. Все, что открывалось перед Картрайтом, подтверждало его догадки. Огромная раковая опухоль наркобизнеса отравляла ядовитыми соками героина и марихуаны Соединенные Штаты по тем же самым каналам, по которым оттуда шли вооружение и боеприпасы для так называемых борцов «за веру» — моджахедов Афганистана.

Можно ли бороться с этим? Картрайт вспомнил характерную историю, когда в семидесятых годах помощник окружного прокурора в штате Нью-Йорк некий Гордон Лидди вынашивал тайные планы борьбы против баронов наркомафии. Он с самыми серьезными намерениями обсуждал с ЦРУ план одновременного убийства 150 самых крупных организаторов торговли наркотиками. Он предлагал в конфискованные партии героина добавлять сильнодействующие яды. Массовое отравление наркоманов должно было отрезвить общество. Лидди представлял размах наркобизнеса, знал его силу и оттого впал в отчаянье. Состояние, близкое к отчаянью, охватило и Картрайта, но он все еще верил — один человек многое значит даже на войне.

— В какой мере вы связаны с Мирзой Джалад Ханом? — спросил он Эрнандеса, считая, что тот уже не способен к сопротивлению.

— Я не связан с ним вообще. Мирза Джалад Хан слишком большой мешок денег и оружия, чтобы нагибаться и подбирать медный цент вроде меня.

— Как же вы познакомились?

— Его свел со мной генерал Лэсли Крэбс.

— Как он его представил?

— Не помню, это было давно.

— «Не помню» — не ответ. Генерал Крэбс пришел к вам с человеком и не мог его не представить. Попытайтесь вспомнить, как это было.

— Право, сэр… Есть нормы приличия…

— Когда расследуются факты нанесения ущерба безопасности Штатов, нормы приличия обязывают свидетельствовать правду. Вы, Эрнандес, должно быть, наслышаны о так называемом деле «Иран-контрас»? И помните фамилии Норта, Пойнтдекстера. Это были люди из круга президента Рейгана, не чета уоррент-офицеру Эрнандесу. Чтобы ваше самолюбие не задело сравнение, добавлю: не чета и мне самому. Тем не менее они предстали перед комиссией конгресса. С вами будет проще. Вас уже через день после того, как я подам рапорт, просто вышвырнут из армии. Увольнение с позором, это, видимо, то, о чем вы мечтали, вступая в вооруженные силы?

— Генерал Крэбс сказал: «Эрнандес, это мистер Мэтью Вуд. Но по твоим бумажкам он будет проходить как Мирза Джалад Хан. Запомни имя и рот на замок. Все, что будет выписываться по накладным или поступать в контейнерах на имя Мирзы Джалад Хана, контролю не подлежит, а выдаваться должно вне очереди».

— Спасибо, Эрнандес, это уже кое-что.

19… Сентябрь. Лондон

— Как видите, Дик, я снова в Лондоне, — сказал суперинтендант Ньюмен вошедшему в его кабинет Блейку. — Вы меня еще помните?

— Вы так напираете на свое возвращение, Нед, будто мы верили, что вы попросите убежища в Москве.

Ньюмен на мгновение оторопел. Смотри-ка, как осмелел новичок в его отсутствие. Он вскинул брови, пристально посмотрел на Блейка и сказал:

— Черта с два, Дик, — тут Ньюмен изобразил, будто подпрыгивает на стуле, — черта с два я так легко уступлю вам это место. Более того, я уже в самолете решил, что вам тут без меня жилось слишком легко. Поэтому прямо сейчас снимаю со всех свою защиту. Мне в России подарили яйцо, и, если вы не сумеете высидеть из него цыпленка, я выщиплю перья из ваших щегольских петушиных хвостов.

— Сэр! — ошеломленный начальственным напором, растерянно произнес Блейк.

— Садитесь, Дик, — совсем с иной интонацией предложил Ньюмен. — И мой вам совет: всякий раз, когда переступаете порог этого кабинета, узнавайте у Джен, расположен ваш шеф к шуткам или нет.

— Сэр!..

— Нед.

— Нед, но я же…

— Дик, я тоже. Поскольку вы испугались, шутки прочь. Давайте о яйце, которое русские сунули мне в кейс. Насколько успешно мы его высидим, зависит моя и ваша репутация. Вы еще не упустили Испанца?

— Этого типа постоянно ведут четверо сторожей.

— Дик, дорогой, меня такие детали не интересуют. Я прошел все ступени полицейской службы. Знаю, кто и как ведет поднадзорных. Объяснять это мне не надо. Если объект сорвется с крючка и уйдет от вас, я сумею отыскать виновных и нерадивых. А пока мне нужны факты. Только они.

— Факты есть, но пока они не говорят ни о чем. Де Гарсиа прибыл в страну через Дувр. Его встретили двое на двух машинах. Он сел в первую, вторая обеспечивала контроль по всему маршруту до Лондона. Мы стали подозревать, что они могут прослушивать полицейскую волну, и ушли на связь на второй резервной. По пути удалось организовать две подставы наших машин — в Кентербери и Чатхеме. Мы выяснили принадлежность обоих машин. Установлено, что обе взяты на прокат. За рулем первой сидел адвокат Том Мейкон. У него контракт на ведение дел де Гарсиа в Англии. Во второй находился Верни Бартлоу, частный детектив из агентства Рода Чарни. Его нанял адвокат Мейкон, объяснив, что за клиентом могут следить, и надо будет проверить, кто это. С точки зрения закона к таким действиям не подкопаешься. В первый день у нашего клиента были две встречи. Сначала он разговаривал в холле гостиницы с господином Конрадом Седер-бладом, который является представителем норвежской фирмы «Хьер и Лампе». Установить, чем занимается фирма, пока не удалось. Разговор длился минут семь, после чего де Гарсиа ушел к себе в номер. Час спустя в баре он полчаса беседовал с Кристофером Йортлунном. Это торговый представитель датской фирмы «Брикс-Окер». Как и в первом случае, специфику фирмы установить не удалось. На другой день де Гарсиа убыл по железной дороге в Ливерпуль. В пути его сопровождал уже известный Верни Бартлоу, нанятый как личный телохранитель. На вокзале Лайм Стрит в Ливерпуле Бартлоу получил расчет. Де Гарсиа сел в машину «вольво», принадлежащую Хьюберту Уислеру. Судя по всему де Гарсиа убедился в отсутствии слежки, и они уже не контролировались. Весь последующий день Уислер и де Гарсиа провели в небольшом офисе, который Уислер арендовал неделю назад. Установлено, что он открыл в Ливерпуле контору фирмы «Фудс продактс лимитед»…

Ньюмен с трудом сдержал торжествующую улыбку. Интуиция его не подвела. Между Испанцем и московским контейнером голубого цвета существует прямая связь. Важно ее закрепить, не дать тонкой нити порваться.

— Мы поинтересовались, — продолжал Блейк, — и выяснили, что в правлении фирмы в Лондоне решения на открытие филиала в Ливерпуле не принимали.

— На чье имя оформлена контора в Ливерпуле?

— На имя Хьюберта Уислера.

— В какой мере контакты де Гарсиа и Уислера задокументированы?

— Велась оперативная телесъемка. Есть прекрасные фотографии.

— Насколько они прекрасны, я еще посмотрю. Мясо, Дик, становится хорошим только в случаях, когда за него есть чем заплатить. Боюсь, нам не по зубам Уислер, как адвокат Мейкон и детектив Бартлоу. Все они окажутся людьми, нанятыми де Гарсиа и к провозу наркотиков не причастными. Поэтому надо видеть в них только свидетелей, и плести покрепче сеть вокруг Испанца.

— Мы так и делаем.

— Он уехал из страны?

— Нет, пока здесь. Ведет тихую жизнь бездельника. Рестораны, ночные заведения. Часто приглашает в номер массажисток, стенографисток, маникюрш. Причем предпочитает блондинок.

— Насколько я понял, вы более привержены к брюнеткам. И все же, Дик, вам придется рассматривать де Гарсиа как своего соперника.

В двенадцать Ньюмена вызвали по международному телефонному каналу. На линии работали усилители, и голос абонента звучал громко, словно прорывался сквозь огромную пустоту, которая напряженно звенела.

— Нед Ньюмен? Это ты, старина? Здесь Эндрю.

— Хэллоу, Эндрю. Ты откуда? — задав вопрос, Ньюмен подключил к телефону записывающее устройство. Он знал, что его старый приятель Эндрю Картрайт звонит часто из неожиданных мест и, не имея возможности назвать вещи прямо, говорит намеками, которые можно понять, прослушав разговор несколько раз.

— Я из Равалпинди. Тебе о чем-нибудь говорит это название?

— Старый пират! — воскликнул Ньюмен удивленно. — Прожигатель жизни и денег! Какими ветрами тебя туда занесло?

— Охота на белых слонов, — доложил Картрайт и засмеялся. — Здесь прекрасная травка, и они бродят буквально стадами.

Слово «травка», прозвучавшее совсем невинно в словах об охоте, сразу насторожило старого полицейского. Он знал — Картрайту точно известна цена слов, и он употребляет их так, чтобы поставленные на свое место, они передали именно тот смысл, который в них вложен.

— Собрал гербарий? — спросил Ньюмен. — Ты же старый ботаник.

— Меня здорово опередили. Самые ценные образцы ушли из-под носа.

— Кто же тебя обскакал?

— Есть одна продувная бестия. Тореадор. Дон Хуан де Гарсиа. Ты легко найдешь сведения о нем в своих журналах. Бой быков в Малаге, в Сарагосе.

— Ты удивишься, Эндрю, но этот тореро мне знаком.

— Тогда учти, он решил выступить в британском цирке. Ты меня понял?

— Да, конечно, — подтвердил Ньюмен, несколько удивленный тем, что Картрайт уже в курсе проблемы, которой он занят сам. — Я очень хорошо понял.

— Тогда у меня для тебя есть сюрприз. Своих быков тореадор переправляет на острова через Россию. Насколько я понял, беспошлинно. Не знаю, как замешаны в этом русские, но такое вполне возможно. Почему им не насолить соседу?

— Ты берешь на душу семь смертных грехов, старый пират. Как говорят, поймал за хвост не ту свинью. Эти медведи славные парни. Они сделали все, чтобы шоу с быками прошли при стечении публики. Я только оттуда.

— Не хочешь ли ты сказать, что был в Москве?

— Был. Ты не ошибаешься. Прямо на Лу-бьян-ке, — произнеся это слово, Ньюмен засмеялся.

— Ты считаешь, что им можно верить?

— Безусловно, старина. Это честные профессионалы, как мы с тобой. Я все время чувствовал там себя не в своей тарелке. Они преподнесли мне ключи от большого дела, а я в ответ мог только пожать им руки.

— Ты не шутишь, Нед?

— С какой стати? Это искренние ребята, когда с ними имеешь дело вблизи. Кстати, всерьез обдумывают вопрос о включении в нашу корпорацию.

— Кто из них тебе больше понравился?

— Все они славные парни. Профессионалы, Эндрю, можешь поверить. Но я больше работал с одним. Это Стар-тсеф.

— Стар? Селл? — переспросил Картрайт. — Звездная часовня? Тебе не кажется это псевдонимом?

Ньюмен засмеялся снова.

— Стар-тсеф — это совсем другое. Я бы перевел его фамилию как Оулд кун — стреляный воробей, тертый калач. Как хочешь.

— Ты можешь отблагодарить своего приятеля. Сообщи ему, что тореадоры всерьез рассматривают их территорию как арену. Не просто, чтобы гонять быков транзитом. Они собираются там устраивать свои представления. Если их заинтересуют подробности, я их тебе сообщу. При встрече. Но пока пусть посмотрят сами повнимательней. Упустят время — будет труднее.

— Если у тебя, Эндрю, кроме предположений, есть факты, это будет великолепным подарком. С какой стати ты его решил сделать?

— Извини, Нед, это личное. Я должен рассчитаться с Тореадором за брата Кена. На обратном пути заеду в Лондон. Получишь факты.

Они распрощались, и гремящая пустота мира — от Индийского океана до Темзы исчезла. В трубке забились гудки отбоя. Ньюмен потер рукой лоб. Подумал о том, что огромный мир, в равной мере кажущийся бесконечным и беспредельным как человеку, так и муравью, на самом деле тесен и невелик. Облако радиации, вставшее над Чернобылем, пронеслось над землей, убедив человечество в том, как тесна и мала планета. СПИД, лизнувший языком огня Черный континент, перекинулся пламенем на другие материки и выжигает человечество, которое уже отошло от первого шока и смирилось с опасностью, которая постоянно рядом. Торговцы наркотиками опутали шар сетью тайных троп, в которой одновременно оказались великие, но далеко не всемогущие страны — США, старая. добрая Англия, и вот, возможно, в нее попадет и Советский Союз. Короче, куда бы ни шли люди по одному или группами — туда или обратно, налево или направо, — все человечество движется только в одном направлении, и найти верный путь люди могут лишь вместе.

Палец лег на клавишу переговорника. Джен отозвалась сразу:

— Да, сэр.

— Джен, Тэд Брук еще не высказал своих намерений? Может, плюнем на него? У меня в Москве на примете хороший парень. Согласны взглянуть? Тогда закажите Москву.

— Вам Кремль, сэр?

Ньюмен расхохотался. Он ценил в своих сотрудниках чувство юмора, потому что нередко только оно спасает полицейского, когда кажется, уже спасенья нет.

— Джен, куда звонить — это ваше дело. Но мне сейчас нужен не мистер Горбачев. Для дела важнее полковник Стар-тсефф.

Полчаса спустя Джен доложила:

— На проводе Москва, сэр. Полковник, которого вы желали.

— Хэллоу, Питер! — воскликнул Ньюмен, ощутив вдруг прилив товарищеских чувств. — Как наши дела?

— Все о‘кей! Мы уже плывем. Сухогруз «Медвежьегорск». Прошел Каттегат.

— За товаром, надеюсь, присматривают?

— Безусловно, суперинтендант. Там майор Латышев.

— Мы готовы к встрече, Питер. Прозвучит салют наций.

Окончив разговор, Ньюмен вышел к Джен в приемную.

— Он едет.

— Кто? — не поняв сразу, о ком речь, воскликнула Джен.

— Наш парень из Москвы. Вы готовы?

— Нет, сэр, — последовал твердый ответ. — Вы просто не знаете Тэда Брука. В такое время, когда повсюду говорят о мире, я не желаю стать причиной войны между Советами и Великобританией.

— Боже, — воскликнул Ньюмен, — мир отныне в надежных руках! Благослови и сохрани нашу Джен! — и сразу, переходя на серьезный лад, распорядился: — Найдите, пожалуйста, Блейка. И передайте ему, пусть оформляет на Испанца документы под красным квадратом. Он заслужил стальные браслеты.

19… Сентябрь. Кашкарчи

Выцветшая футболка спартаковских цветов, поношенные тренировочные брюки с линялым красным лампасом, битые-перебитые кеды, фуражка-блин, темные очки в легкой пластмассовой оправе настолько преобразили облик Сурикова, что Садек, ожидавший его на автобусной остановке, не сдержался и высказал восхищение:

— Товарищ, у вас что с собой? Паспорт или справка об освобождении?

Они похлопали один другого по спинам, посмеялись, довольные встречей. Вместе отправились к капитану Эргашеву, у которого Суриков надеялся что-либо узнать по своему запросу. Эргашев поздоровался с Садеком, не придав значения его штатскому виду, зато Сурикова разглядывал долго и внимательно. Сделал вывод:

— Если маскировка, то неплохая. Я бы. вас в городе встретил — не признал. Что так вас преобразило?

— Обстоятельства, — коротко ответил Суриков.

— Если вы не против, расскажите подробней. Я запишу.

Эргашев подвинул к себе диктофон. Суриков изложил события, в которых ему пришлось участвовать в последнее время. Не комментируя его сообщения, Эргашев выключил диктофон и сказал:

— Мне по вашей просьбе удалось выяснить происхождение сторублевок серии АЕ. Купюры с вашей нумерацией по сообщению Ташкентского отделения Госбанка бьши переданы в марте Ферганскому областному отделению.

— Значит, связи с Кашкарчами не прослеживаются?

— Наоборот. Как выяснилось, у Кашкарчей прямая связь с Ферганским отделением. Я пока не берусь утверждать, что это криминальная связь, но у председателя потребсоюза Камала Усманова в Фергане в банке работает брат Асадулла Усманов. По нашей просьбе проверено движение купюр серии АЕ. Выяснено, что они пущены в обращение несколько необычным образом. Асадулла Усманов привез и сдал в банк сто тысяч рублей купюрами мелкого достоинства. Серия АЕ официально выдана кассиру Ферганского химкомбината. Фактически вся сумма этим кассиром была получена знаками мелких достоинств, которые уже были в обращении. У меня две справки. Одну дала кассир банка Айгуль Рузибаева. Она лично передала своему начальнику Асадулле Усманову сто тысяч рублей в купюрах серии АЕ. Такие случаи происходят не часто, и Рузибаева его хорошо запомнила. Вторая справка подписана кассиром Ферганского химкомбината. Она подтверждает, что в последнее время суммы в сто тысяч рублей новыми купюрами одного номинала в сто рублей касса комбината не получала.

— Выходит, из Ферганы деньги пришли сюда й оказались в руках преступной группы?

— Это ваш вывод, Суриков. Юридически он не точен. Аса-дулла мог передать брату Камалу какую-то сумму в долг. Могло быть такое? Потом эти деньги попали в обращение, — помолчав, Эргашев добавил: — Мне ваши подозрения понятны. Но нужны доказательства. Неопровержимые.

— Слишком много случайностей, Акмаль Эргашевич, — вдруг сказал Вафадаров. — Вы, должно быть, помните, как в июне милиция брала Клыча?

— Что за случай? — спросил Суриков настороженно.

— Из Душанбе нам сообщили, что в городе находится Те-мирбай Юлдашев. Кличка — Клыч. Был ранее осужден за убийство. Получил пятнадцать лет со строгим режимом. Из места заключения бежал. Находился в розыске. Клыча заметили на базаре. Бобосадыков приказал его брать при выходе. Клыч на выход не пошел. Он перелез через забор и стал уходить. Его пытались остановить. Окликнули, дали предупреждающий выстрел. Клыч ответил стрельбой. Завязалась перестрелка. В ней Клыч был убит. При обыске на трупе нашли паспорт на имя Абдужаббара Холматова, удостоверение члена Союза журналистов на имя Абдухолика Муратова и деньги. Десять тысяч рублей. Новыми бумажками по сто. Одна к одной.

— Номера их не переписаны? — Суриков спросил об этом просто так, не надеясь, что кто-то здесь мог догадаться и переписать.

— Их хотели переписать для протокола, но товарищ Бобосадыков сказал, что фиксировать подобные мелочи, когда преступник убит, может только формалист и бюрократ.

— Жаль, что у вас такого бюрократа не оказалось, — сказал Суриков Є сожалением.

— Оказался, — произнес Вафадаров и улыбнулся. — Житья от бюрократов не стало.

— Ты случайно не сохранил записи? — спросил Суриков.

— Почему «случайно»? Сохранил сознательно. Если на деньгах ставят номера, то они для чего-то нужны, верно?

— Садек, ты молодец! И о чем могут сказать твои номера?

— Все они серии АЕ, о которой вы только что говорили.

Вафадаров достал небольшую книжечку, полистал. Положил на стол, прижимая пальцем нужную страницу. Неровным почерком в ней было записано: «АЕ от 2103319 до АЕ 2103419».

— Как в аптеке! — воскликнул Суриков.

— В другой раз, Суриков, — подсказал Эргашев, — вы от лейтенанта сразу требуйте сведений. У него все есть в запасе. Как на базаре.

— Почему все? — возразил Садек. — На базаре занзи йок.

— Что это? — спросил Суриков.

— Анекдот, — пояснил Садек. — На узбекском базаре к торговцу подходит негр из Занзибара. Наставляет палец себе в грудь и говорит: «Занзибар». Продавец подумал и закачал головой: «Занзи? У нас занзи йок».

Они засмеялись все сразу.

Подхватывая шутку, Суриков сказал:

— Это из одной серии: пиво — йок, зато бар — бар.

— Что касается номеров купюр, — возвращая разговор к теме, заметил Эргашев, — вы, Суриков, подкинули нам интересные сведения.

Эргашев пошевелил какие-то бумажки на своем столе, отгибая их углы. Выбрал одну, вытащил из пачки и положил сверху. Разгладил ее ладонью.

— Когда обнаружился источник, в котором отмываются нечестные деньги, мы за ним стали присматривать. И увидели, что дело идет на потоке. За короткий срок там взято двести тысяч таким же образом, как и серия АЕ. Теперь мы присматриваемся, где всплывут бумажки и каким образом.

— Что вам, Акмаль Эргашевич, известно об Исфендиар-ове, — спросил вдруг Суриков неожиданно, отбрасывая всякую дипломатию.

Эргашев даже поперхнулся на слове, вскинул брови и поглядел на капитана с нескрываемым удивлением.

— Ну, Москва! — сказал он. — Какой вы скорый, капитан Суриков! Как это? Приехал, посмотрел, определил. Мы вокруг этой фамилии уже год кругами ходим, а вы… Кстати, сколько вы дней здесь? А уже полный контакт с пограничниками, сведения об Исфендиарове…

В это время отворилась дверь, и в комнату вошел мужчина в белой рубахе и модных синих брюках из блестящей красивой ткани.

— Полковник Джалалов, — представил вошедшего Эргашев. — Мой начальник.

Полковник подошел к Сурикову, пожал руку, потом протянул ее Садеку. Сел за стол рядом с ними. Кивнул головой Эргашеву: «Продолжайте».

— Чтобы у товарищей не возникало вопросов, — сказал Эргашев, — сообщу сразу: Турсун Акилович зашел не случайно. Вы, товарищ Суриков, ворвались в нашу жизнь так неожиданно, что это создало ряд трудностей. Отдел уже более четырнадцати месяцев ведет разработку дела, — Эргашев посмотрел на полковника. — Так я говорю, Турсун Акимович? — Полковник кивнул.

— Спекуляция? — спросил Суриков.

— Не совсем, — ответил Эргашев. Он встал, прошел к сейфу, открыл его, извлек оттуда картонную коробку из-под обуви с надписью «Саламандра» и протянул Сурикову. Тот принял ее и едва не уронил, настолько тяжелой она оказалась. Смутился. Поставил на стол перед собой, открыл крышку. Коробка была наполнена золотыми монетами. Суриков взял одну за ребро и стал разглядывать. Золотой кружок светился свежим блеском чекана. На одной из его сторон красовался бородатый профиль императора Александра III. На другой был обозначен номинал — 10 рублей и стояла дата — 1894. Взял вторую. Она была такой же блестящей, новой и отличалась портретом и датой. С блестящего золотого кружка глядел Николай II и значился год — 1905.

— Ограбление банка? — спросил Суриков.

— Собственное производство, — сказал Джалалов. — Фальшивые.

— Почему возникло такое предположение? — спросил Суриков, все еще не веря в возможность подделки золотых монет. — Это же не бумажки, золото.

Джалалов улыбнулся.

— Тут целая история. В комитет обратился местный нумизмат…

— Золотухин, — подсказал Эргашев. — Юрий Иванович.

— Этот Золотухин в своем мире фигура известная. Книги пишет. И вот он выложил нам эту монету с Александром III. Говорит: долго искал для коллекции. Приобрел, обрадовался. Потом выяснил — фальшивая. Это сейчас у нас Эргашев в золоте стал разбираться, как старый бухарский меняла, а тогда удивился, как и вы. Зачем делать золотые монеты? Золотухин объяснил: на ребре нет защитных знаков — это уже непорядок. Затем вес монеты на целых четыре десятых грамма меньше обычной. Короче, мы сигнал приняли и начали работу.

— Все же не очень ясно, — сказал Садек, дотоле молчавший. — Золото — это золото. Разве кольцо из него может быть фальшивым? Я имею кольцо не из меди. Из золота.

Джалалов полез за сигаретами. Достал пачку, положил перед собой, но закуривать не стал. Постучал по ней пальцами. Отодвинул.

— Все дело в пробе, — сказал он, взял пачку и сунул ее в карман. — Настоящая монета этого вида имеет высокую пробу.

— Восемьдесят шестую, — подсказал Эргашев. — Девятьсот граммов золота на килограмм массы.

— Именно на килограмм, — соглашаясь, сказал Джалалов. — А по экспертизе в фальшивых монетах пятьсот восемьдесят граммов на килограмм. Это означает, что фабрикаторы получают полную цену с клиентов за неполноценные деньги.

— Я смотрю, — Суриков приподнял коробку и подержал ее, — доказательств у вас достаточно. Почему же не кончаете?

— Все не так просто. Люди, к которым мы подошли, работают с большим размахом. Они не вытягивают кошельки с трехрублевками из хозяйственных сумок пенсионеров. Они создали солидное предприятие и продолжают его развивать.

— Сколько весит эта солидность?

— Миллионов восемь-десять, — сказал- Эргашев и посмотрел на полковника. Тот промолчал.

Суриков, привыкший к масштабам круга правонарушителей, с которыми его постоянно сталкивала служба, с трудом представил то, что сейчас перед ним открывалось. Он понимал, что Эргашеву нет нужды преувеличивать те явления, которые ими открыты. И все же спросил:

— Не преувеличили?

— Если бы, — теперь уже говорил Джалалов. Он сидел, опустив голову, и тер пальцами левый висок. — Коли уж оценивать по всем статьям, то дело потянет миллионов на пятнадцать. Пока не пошло на полную мощность.

— Сколько же оно будет стоить на полном ходу?

— Трудно даже прикинуть, — сказал полковник. — Обычно такого рода предприятия, если судить по зарубежным аналогам, дают ежегодный оборот на три-пять миллиардов долларов.

— Не представляю, — признался Суриков и развел руками.

— Еще два таких высказывания, — заметил полковник, — и я усомнюсь, из Москвы ли вы. Откуда неверие в наш советский размах?

— Самое большое дело, которое я вел по убийствам, касалось наследства. Сын убил папу с мамой, чтобы поскорее получить доступ к семейной кубышке. Там речь шла о двухстах тысячах.

— Значит, вы в наркогруппе недавно?

— Без году неделя, если честно.

— Тогда прощается, — сказал Джалалов, ^ынося свой вердикт. — Но ничего, привыкнете. В этой отрасли перестройку используют легко и просто. Они знают все — цену золоту, власти людей и денег. На вас, когда вы вели дело о наследстве, сверху не давили?

— Сверху? Нет, а вот родственники допекали. Они пытались доказать, будто мы обвинили сына-обалдуя, чтобы не искать истинных убийц. А начальство не мешало.

— Вот еще одно отличие наших дел. Тут начальство на страже. Есть незримый уровень, выше которого не дают подняться, если есть неопровержимые улики. Сейчас для этого хороший мотив придуман. Чуть заденешь персону, которая на виду, сразу могут одернуть: «Вы опять хотите поставить органы над народной властью?» Очень веский аргумент.

— На какой уровень, по вашим предположениям, выходят связи местных дельцов?

— Предполагать не в наших правилах. Мы не журналисты. Не писатели, оказавшиеся в депутатах. Нам бросать обвинения без доказательств не позволено.

— Мне тоже, Турсун Акилович, знание фактов нужно не для выступления на предвыборном митинге. Если нельзя сказать — молчу. Но для дела…

Джалалов поглядел на капитана внимательно, улыбнулся печальноі

— Вот что, Андрей Николаевич…

Он впервые назвал Сурикова по имени и отчеству, и тот ощутил товарищескую теплоту в его голосе:

— Вот что, Андрей Николаевич, когда стоишь возле большого дерева, видишь его корни, а не макушку. По самым скромным подсчетам, в это дело втянуты пятьсот человек…

— Сколько?! — спросил Суриков, не поверив в названную цифру.

— Если быть точным, то четыреста двадцать восемь человек. Это таких, которые получают деньги из казны синдиката. Разовые выплаты не учитываем. Вполне очевидно, что дерево нужно не рубить, а отрезать от него больные ветки.

— Разве не все, что питается нездоровыми соками, само больно?

— Нет, конечно. Представьте рабочего в дорожно-строительном управлении. Он ведет дорогу. По жаре, в горячем асфальте. Все честь по чести. Потом выясняется, что дорога подошла к усадьбе большого вора. Может такое быть? И в чем виноват рабочий? Ведь в данном случае мы имеем дело не с шайкой воров, а с организованным преступным синдикатом. Мы и сами не сразу оценили его масштаб. Поначалу отрабатывалась самая простая версия. Думали, что кто-то, наживший незаконные деньги на хлопке и ушедший от ответственности, переводит деньги, теряющие ценность, в золотую валюту. Отработка фактов такую версию опровергла. Прорисовалась более сложная комбинация. Теперь очевидно, что синдикат наладил покупку наркотиков за рубежом. Тут неподалеку, за границей соседей. Продает наркотики внутри страны. Обращает деньги в ювелирное золото. Золото превращается в лом и из него чеканят фальшивую монету. Этой монетой оплачивают покупку товара за рубежом.

— На что же тратятся доходы? — спросил Суриков. — Не может же быть торговли ради торговли.

— Пока что давайте обойдем этот вопрос, — сказал Джалалов. — Я на него отвечу, когда закруглим все дело. Идет?

— Идет, — твердо ответил Суриков. — Теперь стоит разграничить сферы наших дел.

— Об этом я и хотел поговорить с вами. Как мы видим, в деле три следственных направления. Первое — источники и маршруты движения денег. Второе — источники золота и места производства монет. Третье — источники, адреса сбыта и маршруты движения наркотиков через границу и по стране. Два первых пункта мы оставляем за собой. У нас в них есть задел. Третье направление, если быть честным, привнесли вы, товарищ Суриков.

Встретив удивленный взгляд, Джалалов заметил:

— Конечно, следы наркотиков в деле мы встречали, но все это выглядело местной самодеятельностью и не очень нас пугало. Ваше появление и связь с купюрами, которые прошли через синдикат, изменили акценты. Вот и решено оставить этот участок вам. С генералом Волковым я говорил.

Суриков еще раз удивленно взглянул на полковника, но тот на этот взгляд нё обратил внимания.

— Принимайтесь, Андрей Николаевич. Задача вам, я наде-' юсь, предельно ясна. Пошукайте як треба.

Суриков с удивлением поднял брови. В речи полковника Джалалова последняя фраза прозвучала с поражающей неожиданностью. А тот, поняв в чем дело, засмеялся.

— У моего сына жена украинка. Мне всегда нравится, когда она говорит: «А вы, тату, будь ласка, пошукайте як треба». Поскольку мы с Эргашевым только тем и заняты, что шукаем, я взял слова на вооружение.

— Пошукаєм, Турсун Акилович, — согласился Суриков.

Прямо от Эргашева вместе с Садеком они отправились в таможню. Начальник её — Валентин Григорьевич Синюхин, измотанный жарой и беспрерывным потоком транспорта, который шел за границу и обратно, встретил их негостеприимно. Оторвавшись от дел, он вошел в конторку, где, умирая, чуть дышал кондиционер, и буквально рухнул на стул. Выслушав Сурикова, махнул рукой с выражением безнадежности.

— Все, что вы рассказали, вполне вероятно. Но вы и меня поймите. Груз здесь идет потоком. Те несколько человек, которые работают на таможне, не в состоянии просеять всю эту массу через сито. Мы пока не можем дать гарантий, что путь контрабанде закрыт. Подобное бывает только в кино. Я слишком стар, чтобы обещать задержание в ста процентах нарушений.

— Тем не менее вы должны нам помочь.

— Хорошо, — согласился Синюхин устало. Разговор утомлял его, а конца ему не предвиделось. — Но, учтите, неустойку за задержку грузов и простой транспорта будете оплачивать вы.

— МВД СССР? — спросил Суриков саркастически. — Или республики?

Синюхин шутки не принял.

— Это вы сами разбирайтесь. Платить придется, и все!

— Поверьте, Валентин Григорьевич, — неожиданно поменяв тон, произнес Суриков, — я прекрасно понимаю ваше положение. Но все же на вашу помощь надеюсь. У вас колоссальный опыт. Мне рекомендовали посоветоваться с вами сразу несколько человек. И каждый добавлял: «Синюхин, вот кто поможет».

— Кто меня рекомендовал? — спросил Синюхин настороженно. Он знал, что подобные фразы нередко произносят всуе, в расчете на то, чтобы польстить человеку и потом использовать его в своих интересах.

— Кто? Первым Акмаль Эргашев. Потом полковник Джа-лалов.

— Давно вы видели Джалалова? — спросил Синюхин, оживляясь. — Он здесь?

— Сегодня видел.

— Наши отцы вместе воевали. Так что вас интересует? Только конкретно.

— Где бы вы, Валентин Григорьевич, при нужде спрятали товар?

— Только и занимаюсь, что всю жизнь ищу чужие заначки. Потому вопрос: какой? Товар товару — рознь. Иголку воткну в стог сена, нож — за голенище. К слову, мне пришлось видеть даму, которая надела на себя полсотни нейлоновых трусиков…

— Хорошо, товар — это наркотики. Терьяк, гаш, как их именуют еще?

— Количество?

— Сто-двести граммов. Это реально?

— Бывает, везут и меньше. Бывает, больше.

— Где стоит искать?

— У нас граница особенная. Военная. На той стороне стреляют. Потому в провозе, если им занят водитель, свои тонкости. Одна из них в том, что свой груз водитель глубоко не запрячет.

— Вы говорите так уверенно…

— Потому что зубы проел на этом деле. Прежде всего, учтите, трейлеры опечатаны. Игра с пломбами — дело опасное, если, конечно кто-то в фирме не вошел в сговор. Но есть и вторая причина. Караван, допустим, идущий через Саланг, находится под постоянной угрозой обстрела. Свой товар дорог. Потерять его, если машина ляжет на бок или загорится, вряд ли кого устроит. Целостность груза для контрабандиста — его заработок и даже жизнь. Если он связан с группой, дело еще опасней. Потерявшего доверие перевозчика наниматели могут ликвидировать запросто.

Суриков кивнул понимающе.

— Поэтому тайники, — продолжил Синюхин, — должны быть под рукой. Хотя это не значит, что их легко найти.

— Под рукой, — сказал задумчиво Суриков. — Под рукой… Тут возможен ход. Кстати, еще один вопрос. Есть ли у вас на примете местные дальнобойщики, которых вы ни разу не засекли с нарушениями?

— Интересный вопрос, — усмехнувшись, сказал Синюхин и ловко одним щелчком сбил муху, севшую перед ним на стол.

Насекомое отлетело в сторону, упало на пол. Суриков, проследив взглядом, заметил, что муха лежала на спине и беспомощно шевелила лапками.

— Нокаут, — сказал он с улыбкой.

— Один на один я их побеждаю, — сказал задумчиво Синюхин. — А вот когда налетают скопом. Вы, скорее всего, не знаете, что такое настоящие афганские мухи. Магас — так там их называют. С виду все как у нашей, отечественной, но по норову куда злее, прожорливее и плодовитей. Есть места, где этой дряни водятся тучи. Однажды в кишлаке смотрю — стена черная сплошняком. И какая-то странная. Пригляделся — мухи. Миллионы. Одна на одной. Может миллиард. Я кинул камень в стену, чтобы понять, почему они на джиргу собрались. И сразу возник гул. Оказалось, на стене были мокрые лепешки кизяков. Хозяйка собрала навоз, развела в воде, добавила соломы, каких-то щепок и налепила вонючих блинов. Потом прилепила их к стене — сушить. Высохнет — топливо. Так вот для мух это корм, и там их собралось… Э, да! — Синюхин махнул рукой, оставляя тему. — Вопрос вы задали интересный. Дело в том, что не всегда тот, кто проходит таможню чистым, бывает честным на самом деле. Видел пижона — в руках кейс и паспорт. В паспорте виза, в кейсе — носовые платки и два журнала. Чист и прозрачен, как стеклышко. Потом задержали контрабанду на миллион. Оказалось, принадлежала этому пижону. Только доказать этого сразу не смогли.

— Что вы хотите этим сказать? — с подозрением поинтересовался Суриков. — Честных не бывает?

— Эко, уважаемый, вы завернули! Я просто хотел обратить внимание на то, что нам, таможенникам, трудно определить, кто насколько связан с темными делами. Есть у наших дальнобойщиков водитель Таштемир Атабаев. Все время норовит что-то сверх разрешенности провезти. А я знаю — человек он честный.

— Как же так?

— А вот так. Детей у него — куча мала. Их кормить и одевать — спина хрястнет. Он то штаны им тащит, то еще что норовит провезти.

— Хорошо, назовите тех, о ком я спрашивал просто для информации, — предложил Суриков. — Оценок о их честности мы делать не будем.

— Я таких наперечет знаю, как святых, — сказал Синю-хин. т- Ни разу не имели замечаний Махкам Ибраев, Виктор Локтев и Аслан Хошбахтиев.

— Хошбахтиев… Хошбахтиев, — вспомнил Суриков. — Это не по его ли однофамильцу велось следствие?

— Почему однофамильцу? То был его отец.

— Кто-нибудь из них коммунист? Не знаете?

— Причем тут партийность? — искренне воскликнул Си-нюхин. — Я нашел контрабандные деньги в Коране, а вы хотите, чтобы от них оберегал партбилет!

— Дорогой Валентин Григорьевич, — обиделся Суриков, — я ровным счетом ничего не хочу. Просто в моем деле фигурирует фамилия Локтева, а недавно замаячила Ибраева. Что касается ХошбахтИева, это имя мне было известно еще в Москве. Странный расклад, не кажется^ли вам?

— С чем вас и поздравляю! — иронически воскликнул Си-нюхин,

— Поздравлять будете после. Давайте лучше договоримся, что нам делать.

…В двенадцать двадцать пять того же дня на площадку таможенного досмотра из-за государственной границы выкатились два огромных автопоезда с эмблемами и надписями «СОВТРАНСАВТО» на пыльных бортах. Сотрудник таможни, взглянув на машины, жезлом регулировщика указал им на-правленце, на другую площадку, которая находилась чуть В стороне от главной.

— Это почему?! — высунувшись до пояса из кабины, возмутился передовик руля и соблюдения дорожных правил Виктор Иванович Локтев, — Почему на «штрафную»?

Таможенник пожал плечами и повторил движение жезлом: «Проезжайте!»

Вопреки правилам, возмущенный Локтев оставил кабину и кинулся к Синюхину, которого увидел неподалеку.

— Что за порядки?! — закричал он еще издали, обращаясь к начальнику. — У нас время! Гоним всю дорогу, чтобы уложиться, а нас здесь в отстойник.

— Становись на мое место! — свирепо огрызнулся Синюхин. — Ты знаешь, что такое карантинная инспекция? Ну вот! Биологические пробы будут брать с кузова.

— Мне в город надо! — поняв, что причина задержки совсем не та, которой он опасался, Локтев уже говорил по-другому. — Вы же часа на три задержите?

— Не мы. Медицина. И не на три, а часов на пять.

— Могу я уехать?

— Один водитель должен быть при машине.

— Хуб аст! Начальник, — обрадованно сказал Локтев. — У меня дома — во! — он покрутил ладонями, показывая коловращение.

Некоторое время спустя Локтев, держа в одной руке круглую синюю сумку, сшитую из джинсовой ткани, в другой пустую канистру, которую Снял с трейлера, прошел к чайхане, удобно' расположившейся в тени старых карагачей над арыком. Подошел к молодому парню, сидевшему под навесом и неторопливо потягивавшему чай из пиалы. Переговорил с ним. Допив чай, парень встал, и они вместе прошли к «жигуленку», который был припаркован неподалеку. Хозяин машины открыл багажник. Локтев опустил туда канистру, затем небрежно бросил на нее свою сумку. Водитель захлопнул крышку багажника, оба уселись на переднее сиденье. В этот момент Садек отщелкнул несколько снимков.

На «жигуленке» Локтев доехал до своего дома. Водитель остановил машину у ворот. Локтев вылез, сам открыл багажник, вынул сумку, и канистру, Вощад во двор… Вскоре вернулся и подошел к машине со стороны водителя, Достал из кармана лиловую купюру, помахал ею в воздухе, словно демонстрировал богатство:

— Держи, друг! Как договорились!

— За километр по двенадцать с полтиной, — прикинул Суриков. — Только за желание побыстрее попасть домой такие деньги не платят.

«Жигули», фыркнув и запылив улицу, укатили.

Ровно через двадцать минут Локтев выехал со двора на своем вишневом «москвиче». Проскочив по Вокзальной, он свернул на Фрунзе, затем выбрался на Бухарское шоссе. Для чего потребовалось делать такой крюк, если он мог выехать к тому же месту прямо по Сурхабской, объяснил бы только сам Локтев. Скорее всего осматривался. По Бухарскому он гнал весело, с ветерком. Переехал по мосту оросительный канал, повернул к автозаправочной станции. Возле нее стояла длинная череда машин — обычное для этих мест явление. Остановив машину в тени тутовых деревьев, тянувшихся вдоль арыка, Локтев вынул из багажника канистру и деловым шагом двинулся к заправке. Он не оглядывался, ни в чем не проявлял беспокойства. Подошел к остекленной будке заправщиков, переговорил со старшим — Рахимбаевым. Потом зашел за черный металлический бак, в который сливали отработанное масло. За баком стояли одна к одной пять канистр. Локтев поставил свою в тот же ряд крайней справа, а себе взял крайнюю левую. Тут же вернулся к машине.

— Все правильно, — пояснил Садек. — Я тоже так делаю. Рахимбаев придумал для удобства постоянных клиентов. Передовой метод обслуживания. Заплатил, поставил пустую канистру, взял полную.

— Так, — задумчиво протянул Суриков. — Не придерешься. Никто из заправки не выходил, к канистрам не приближался. Ответственности за то, что в канистре окажется контрабанда, нести никто не будет.

— Таможенник смотрел канистру, — возразил Садек. — Клянется, что пустая. Он мужик опытный. Что будем делать?

Они стояли в полукилометре от заправочной станции и наблюдали за тем, что там происходило, в бинокль.

— Пусть Локтев с богом едет, — высказал мнение Суриков. — Мы останемся наблюдать. Ума нам с тобой для дедукции не хватает, значит, остается открыть глаза.

— Почему ума не хватает? — обиженно спросил Садек. — Что мы не разгадали?

— Хорошо, это у меня не хватает ума, — примирительно сказал Суриков. — Не пойму, для чего сюда мчался Локтев? Ведь он сейчас вернется к машине на таможню. На кой ему было надо спешить? Чтобы поставить канистру и взять другую? Что-то не клеится.

— Может, канистра условный знак?

— Может. Все равно надо ждать. Пусть Локтев уезжает. Мы с тобой посидим. Пора перебраться поближе к сцене. Так сказать, в первый ряд.

Они проехали к колонке и, не занимая очереди, поставили машину в тени деревьев. Отсюда были хорошо видны и домик автозаправки, и черный бак для отработанных масел. Сидели долго. В шестнадцать часов (время Суриков заметил по своим часам «Сейко» с Ленинградского проспекта, как он называл часы московской фирмы «Слава») к заправке подкатили «жигули» зеленого цвета, но такие пыльные, что казались серыми. По номеру машина была душанбинской. Из нее выскочил молодой, худой и высокий, как жердь, парень. Он прошел быстрым деловым шагом к заправке. Рахимбаев, как показалось Сурикову, совсем не случайно встретил его снаружи. Они потрясли руки, о чем-то поговорили и разошлись. Рахимбаев вернулся в домик, где работал кондиционер, а парень прошел к месту, где стояли канистры. Он осмотрел крайнюю слева, потрогал ее ногой и вернулся к «жигулям». Подойдя, что-то сказал водителю, сидевшему за рулем. Тот завел двигатель и занял в конце длинной колонны машин, ждавших заправки, очередь.

Длинный прошел к арыку и сел метрах в десяти от сыщиков. «Тьфу ты!» — сказал Садек и стал снимать рубаху. «Ты что?» — спросил Суриков. «Надо же оправдаться, почему мы здесь. Пойду искупаюсь». Через несколько минут он вернулся, ошарашенный собственной смелостью. «Ну, вода! Градусов десять!» Стараясь согреться, стал махать руками и подпрыгивать. Потом сказал:

— Если в канистре не было груза, зачем она?

— Скорее всего это просто кукла. Единственное, что на ней примечательного, — надпись арабским шрифтом.

— А если это письмо кому-то? — высказал предположение Садек. — Жаль, я арабского шрифта не знаю.

— Молодец, Садек! Ты в точку. Пошел по той же дорожке, что и я. И вытряс из песка все иголки, которые в нем были. Я тоже решил, что это письмо. Скорее всего время, когда подадут товар.

— Вот ведь как; искали канистру с грузом, а она всего лишь письмо. А Локтев?

— Он в этой истории форточный мальчик.

— Как это понять?

— Старый как мир способ квартирных краж. В узкую форточку первым посылают мальца. Он проверяет квартиру и открывает изнутри окно для других.

— Кому же открывают окно здесь?

— Подождем, увидим. Скорее всего тому, кто приедет на встречу с этим длинным парнем.

На встречу не приехал никто. Заправившись, душанбинская машина укатила в город, а оттуда по загородному шоссе помчалась в сторону Джаркургана. Сопровождать ее не стали.

— Что, Сурикджон, — спросил Садек разочарованно. — Прокололись?

— Вроде так, — неохотно согласился Суриков. — Стоит попытаться еще с одного конца. Ты хорошо скопировал то, что написано на канистре?

— Как сумел, так нарисовал.

— Где записка?

Садек протянул Сурикову блокнот. Тот взглянул на кудрявые завитки, срисованные с канистры. Прищелкнул языком.

— Как найти, кто бы прочитал это?

Садек подумал и вдруг встрепенулся.

— Едем в библиотеку. Там профессор Зульфикаров работает. Он все знает.

— Там ли он? — усомнился Суриков, взглянув на часы. — Уже поздно.

— Как раз его время.

Через десять минут они вошли в читальный зал, где самый читающий в мире народ был представлен единственным полномочным представителем. Седобородый мудрец в круглых стареньких очках, у которых одну заушину заменял красный шнурок, сидел, углубившись в изучение какого-то фолианта.

— Позвольте, уважаемый, — обратился к старику Суриков, — оторвать вас отдела, чтобы испросить помощи и совета.

Старик удивленно вскинул брови и посмотрел на подошедшего к нему человека поверх очков.

— Слушаю вас, досточтимый незнакомец.

Хотя последняя фраза явно содержала намек на то, чтобы не мешало бы просителю и назвать себя, Суриков сделал вид, будто ничего не понял.

— Не поможете ли вы, профессор, прочесть мне небольшую записку.

Он, вежливо нагнувшись, положил поверх книжной страницы листок со знаками, которые перерисовал Садек. Мудрец взглянул на текст, взял шариковую ручку, лежавшую рядом с ним, и к одной из подковок пририсовал сверху точку.

— Грамотность в любом языке, — сказал он наставительно, — обязывает точки ставить на свои места. В английском языке даже есть поговорка, требующая от пишущего не забывать, что надо ставить точки над і, а также перекрещивать t.

Выслушав наставление, Суриков извиняющимся тоном сказал:

— Увы, профессор, при первой возможности я переадресую ваш выговор писавшему.

Зульфикаров скрыл улыбку в бороде.

— Что же вам здесь неясно? — спросил он. — По-моему, написано вполне понятно. Может быть, вас ввело в заблуждение именно отсутствие одной точки?

Суриков смутился.

— Мне здесь непонятно все, — признался он. — Записка оставлена мне, а прочесть ее я не сумел.

Старик покачал головой.

— Насколько я понимаю, вам назначают свидание. Вот написано: «ждите». И дата. Вот месяц — «септембар». Писавший не поставил точки над «те» и сбил вас с толку, потому что знак стал читаться как «нун». Я удовлетворил ваше любопытство?

— Спасибо, уважаемый профессор, — сказал Суриков и прижал руку к груди. Старик улыбнулся ему.

— Желаю, чтобы записку прислала вам красивая девушка, — сказал он.

Суриков вышел из библиотеки и на парапете встретился с Садеком.

— Канистра — это послание, — сказал Суриков. — Если просчитывать, то все совпадает. Послание ждали в точно назначенное время. Потому Локтев так торопился. Встреча через двое суток. По графику в этот день приходит из-за реки Хошбахтиев. Это ложится в схему, что Махкам свою репутацию бережет. Единственный их прокол — выезд Локтева в Урсатьевскую.

— Думаешь, и его берегут?

— Берегут Махкама. Локтев его напарник. Только по этой причине о нем заботятся.

— Что будем делать?

— Готовиться. Придется брать с поличным, а это дело непростое. Надо снова ехать к Мацепуро.

Войдя к командиру погранотряда, Суриков в оцепенении остановился на пороге. За столом сидел Мацепуро, но на его погонах светились свежим блеском три звезды.

— Не пойму, — сказал Суриков, демонстрируя прилив показного смущения, — или я редко бываю у вас или теперь полковниками становятся в два счета?

Довольный Мацепуро захохотал.

— Ладно, не прикидывайся. И ты мне своими ежедневными набегами надоел, и полковники нынче растут долго. Что опять просить будешь?

— Помилуй бог, Савелий Ефимович, — нашелся Суриков. — Я зашел поздравить, а вы с такими подозрениями. Если на то пошло, то и остался здесь для того, чтобы дождаться, когда мой командир полковником станет.

Они обнялись крепко и весело.

— Садись, выкладывай, — предложил Мацепуро.

— Нужны два человека, — сказал Суриков тихим голосом. — В группу захвата. На пару дней.

— Ты женат? — спросил Мацепуро. — Жаль. Мог бы невесту найти. А людей не проси. Не дам.

— Вы же меня знаете, Савелий Ефимович, — произнес Суриков упавшим голосом.

— Потому и не дам. Ты ведь нам не экскурсию обещаешь. Верно? А что будет, если твои клиенты кого-то в бок ножичком? Ты только представь, как с молодого полковника шкуру спускать начнут. По команде, начиная с округа и кончая Москвой. И знаешь, что говорить будут? Тебе солдат доверили границу охранять, а не уголовный элемент отлавливать. И ты не имеешь права их расходовать как бог на душу положит.

Мацепуро встал, прошелся по кабинету. Остановился у стены. Поправил выцветшую занавеску, прикрывавшую карту участка границы, который охранял отряд. Круто повернулся на каблуках, скрипнув сапогами.

— Поскольку ты с Бобосадыковым не контачишь и второй раз приходишь ко мне за помощью, дела у тебя, Андрей Батькович, неважные. Впрочем, не удивляюсь. Я давно приглядываюсь к тому, что здесь творится. Думаю, самое время расшивать…

— Время-то время, а помочь не хотите.

— Не хочу — не то слово. Не могу — вот это точно. Нет у меня права приказывать солдату делать то, чего он делать не обязан. Тем не менее, думаю, что можно для тебя сделать.

— И на том спасибо, Савелий Ефимович.

— Спасибо говорят не до, а опосля.

— Тоже верно. Дайте мне двух солдат. Покрепче. Для тренировок. Они у меня за фигурантов пойдут. Гарантирую возвращение в полной сохранности.

— А кого ж ты в группу наберешь?

— Поищу среди местного населения.

— Удумал! — иронически бросил Мацепуро. — Сократ! А ребят тебе дать для тренировок каких? Средних или покрепче?

— Я же не на нормы ГТО буду готовить. Мне покрепче.

— Язва ты, Суриков. Я твои речи на собраниях до сих пор помню.

— Что, не нравились?

— А ты как думаешь? Нуда ладно, не о том речь. Дам тебе прапорщика Шимко. Сладят твои с ним, значит, будет по зубам любая работа.

Полчаса спустя к Сурикову, ожидавшему во дворе, подошел прапорщик. Кинул к панаме раскрытую ладонь. Представился:

— Шимко Сергей Павлович.

— Очень приятно. Капитан милиции Суриков.

— Товарищ капитан, включите меня в свою группу. Полковник мне на трое суток дает отпуск. Я поработаю с вами в тот день, когда будет надо. И возьмите Телицина. Он тоже прапорщик. Я насчет него с полковником говорил. Ему тоже будет отпуск.

— Важнее было бы поговорить сперва с Телициным.

— Он согласен. Да вы не бойтесь. Мы что к чему знаем. У меня восемь задержаний. У Телицина — двенадцать. У него орден, у меня — медаль «За отвагу».

Суриков протянул Шимко руку.

— Спасибо, Сергей Павлович. Выручаете.

Сентябрь на юге — еще не осень, но уже и не настоящее лето. Все чаще на небосводе собираются тучи; временами, отвыкший за лето от настоящих дел, пробует силы дождь. Вот и в тот день небо над Кашкарчами затянула серая пелена, сползшая с недалеких гор. Робко покрапало, кое-где даже потарабанило по крышам, потом прошло. Тучи расползлись, проглянуло солнце, ласковое, умиротворенное, совсем не злое, как летом. Суриков сидел в конторке таможни и оглаживал подросшую за эти дни бородку. Он с нетерпением ожидал результатов досмотра машин, прибывших из-за границы. Наконец вошел Синюхин, вытирая руки мотком текстильной ветоши. Сел за стол, положив ветошь рядом. Улыбнулся заговорщицки.

— А вы, капитан, угадали. Привез товар Хошбахтиев.

— Точно? — переспросил Суриков, не пытаясь скрыть пробудившегося азарта погони.

— Слишком стар я, чтобы в таком деле промахи давать. Он заметно нервничает. Скорее всего везет крупную партию. Я два раза подходил к трейлеру с видом, что готов снять пломбы. Он сразу заливался потом. Поверьте — такое не бывает случайно.

— Что везет?

— Миндальный орех.

— Кто экспортер?

— «Афганфрутэкс».

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Итак, — спросил вдруг Синюхин. — Выпускаем?

— А чего держать, Валентин Григорьевич? Вы нарушений не обнаружили, значит — путь открыт. Или что не так?

Несколько минут спустя тяжелый трейлер вырулил с территории таможни и двинулся по Сурхабскому шоссе в сторону центра. Проскочив окраины, он пересек улицу Фрунзе и двинулся по Кызылсайской к тупику Хошхал. У кинотеатра «Шарк юлдуз» стоял ухоженный чистенький «уазик» с частным номерным знаком. За рулем, одетый в мешковатый гражданский костюм, который хорошо прикрывал бронежилет, со скучающим видом сидел Шимко. Сзади, удобно раскинувшись на сиденье, устроился лейтенант Вафадаров. Лениво поглядывая по сторонам, Шимко заметил автопоезд, пересекший центральную магистраль. Не выдавая волнения, спросил:

— Двинем?

— Ага, — сказал Садек, — можно и прокатиться.

«Уазик» легко тронулся с места, проскочил до угла ближайшей улицы и свернул на Кызылсайскую. Когда они подъехали к тупику, Хошбахтиев, развернув трейлер, гнал его к своей усадьбе. Огромный грузовик, натужно гудя, задним ходом втискивался в узкую улочку старого квартала. Аслан Хошбахтиев задвигал поезд в щель, образованную толстыми стенами, осторожно, стараясь ничего не задеть, не чиркнуть бортом по дувалу. Он заботился о своей машине, о целости усадебных стен и в то же время нимало не думал о людях, которые здесь обитали. Увидев, что улица заткнута машиной, как горлышко бутылки пробкой — ни пройти, ни протиснуться, можно лишь проползти на пузе под днищем, люди — старики и молодые — вынуждены будут вернуться, опетлять квартал с любой стороны и добираться до дома задами. И ничего не поделаешь, ничего не скажешь: закон ма-халли — сила. А у кого сила здесь, знает каждый житель квартала. Многие из тех, кто живет в новых домах на парадных проспектах социализма, в дни семейных торжеств Хошбахтиевых приходили сюда не таясь, загодя оставляя свои черные машины на Кызылсайской и тащились в скромный тупик с коробками и свертками, которые не доверяли нести даже своим доверенным шоферам, молчаливым и наглым угодникам. А если Утежан Бобоевич Сарыбаев вдет пешком к Аслану, то почему, обходя беду, не сделать крюк к своему дому простому наджджару — мастеру топора и рубанка Алты Атмурадову?

Оставив «уазик» на противоположной стороне Кызылсайской, Шимко и Вафадаров хорошо видели все, что происходило в тупике. Три дюжих молодца выскочили из ворот усадьбы Хошбахтиева, едва трейлер приблизился к ним. Кто это — сторожа, вышибалы, прислужники? — при доме простого водителя «Совтрансавто»?

Выгрузив из фургона более двух десятков мешков с миндальными орехами, добры молодцы — верткие, сильные, — извлекли пять картонных коробок, обтянутых полиэтиленовой пленкой. Достали и споро уволокли груз за стены дома-крепости. Аслан Хошбахтиев не торопил их, не подгонял словами. Он с безразличием стоял в стороне и потягивал сигарету. Когда дело было окончено, Аслан сел за руль и вывел трейлер из тупика. Вырулив на дорогу, погнал машину на транспортную базу — по назначению. Садек машинально взглянул на часы. На все про все у контрабандистов ушло полчаса. Под курткой у Шимко пискнула рация. «Кречет» слушает», — доложил прапорщик. «Мы повели объект, — предупредил Суриков. — Вам оставаться на месте. Чтобы игрушки никуда не ушли». — «Вас поняли, остаемся на месте», — сообщил Шимко, и рация замолчала.

Взаимодействие экипажей было налажено неплохо. Два вечера, когда солдаты уходили в кино, на спортплощадку по-гранотряда приходили четверо крепких мужчин. Никого ничему здесь учить не приходилось. Как нужно и как можно взять противника, как удержать его, если он все же пытается уйти'от захвата, все четверо знали давно и не понаслышке. Здесь, на спортплощадке, они добивались только взаимопонимания. Двигались в сумерках, как тени, расходясь и сходясь в назначенном месте, следили за едва заметными жестами командира, менялись местами, то останавливались, то резко бросались вперед, и все это беззвучно, тихо, отчего суточному наряду на проходной их действия казались бессмысленным кружением вокруг одного и того же места. Только сами участники кружения знали — то, чем они заняты, не игра. А если так кому-то кажется, то следует знать — в таких играх ставкой бывает жизнь.

Прощаясь после окончания последней тренировки, Суриков задержал руку прапорщика Шимко.

— Вы уж будьте добры, Сергей Павлович, расстарайтесь. Подберите лифчики для нас поудобнее.

— Да уж готово, Андрей Николаевич. Такие дела я привык загодя справлять. Бронежилетки новые, все как одна.

— Как со второй машиной? — спросил Садек.

— Вторая — моя, — ответил Шимко. — «Уазик». Я его отладил — зверь, а не мотор.

— Были на Афгане? — спросил Садек.

— А то! — без всякой рисовки бросил Шимко. — И я, и Те-лицин.

Садек протянул прапорщикам руку, и они положили на нее сразу две тяжелые мужские ладони.

Два часа ожидания тянулись с нудной томительностью. Под бронежилетами и пиджаками, их прикрывавшими, взмокли спины, дышать стало тяжко. В тупике Хошхал ничего существенного не происходило. Он словно вымер. С интервалом в сорок минут здесь прошли всего две женщины с сумками в руках. Одна помоложе, вторая старуха с видом старой горбоносой ведьмы. Поглядев на нее, Шимко сказал задумчиво:

— Правы все же афганцы…

— В чем? — не понял сразу Садек.

— Они говорят, что с девушкой приятней беседовать, прижимаясь к ней, а со старухой лучше разговаривать через забор.

Садек усмехнулся.

— Это поговорка. У таджиков тоже есть такая.

Неожиданно на Кызылсайскую улицу со стороны центра выкатился серебристый лимузин иностранной марки.

— Внимание! — предупредил Садек, и Шимко опустил голову на руль, изобразив крайнюю степерь безразличия ко всему, что происходило вокруг.

— Это машина Акила Исфендиарова, — пояснил лейтенант. — Рядом с ним Аслан Хошбахтиев. Значит, встретились в городе.

Машина въехала в тупик и замерла перед калиткой в высоком дувале. Акил и Аслан вышли из лимузина, хлопнули дверцами и, не запирая их на ключ, вошли во двор.

— Долго не пробудут, — предположил Садек.

Из переулка появился Суриков — бородатый, неухоженный — бедный такому подаст, богатый его испугается. Вскочил в «уазик», сел рядом с Садеком. Сообщил: «Мы тут рядом в переулке остановились». Стали ждать дальше. Через полчаса из усадьбы вышел Акил Исфендиаров. Прошагал к машине, высоко неся гордую красивую голову. Темно-синий форменный костюм сидел на нем ладно, словно был приготовлен самой природой для этого сильного здорового тела. Акил шел так, чтобы даже случайный наблюдатель увидел и понял — нет этому человеку равных на этой пыльной узкой дорожке, называемой коча, но которая по праву могла бы именоваться дар-зом — щелью. То ли дело улицы, которыми он, Исфендиаров, движется над землей! В солнечные дни, когда видимость миллион на миллион километров, летчик видит простор от Душанбе до Бухары — вот его размах.

Исфендиаров шел, держа в руке вместительный серебряный чемоданчик. Суриков, едва увидев его, облизал враз пересохшие губы.

— Этого будем брать? — спросил прапорщик Шимко, поигрывая крутыми плечами.

Суриков взглянул на него и улыбнулся: есть еще порох в украинских пороховницах! Пояснил негромко: «Нет, Сергей Павлович. Дяде нужно срочно в Москву. Мы его лишать этой возможности не будем». — «Нехай летит», — милостиво разрешил Шимко…

Хлопнула дверца машины. Серебристый чемоданчик лег на темно-синее сиденье.

— Умеют жить люди, — чертыхнулся Шимко. — Сиденье под цвет штанов, автомобиль под цвет чемоданчика.

— Шимко, — урезонил напарника Садек. — Твой УАЗ тоже под цвет штанов — хаки. Заведи себе черный кейс…

— А и то верно, — согласился прапорщик. — Я даже не подумал.

Пыль, поднятая торжествующими колесами показного богатства, поднялась и опустилась на печальную землю бедности.

Едва «вольво» скрылось за поворотом, с другой стороны улицы показалась «волга» ярко-синего цвета. Она двигалась осторожно, словно нащупывая дорогу.

— Это та машина, — сказал Суриков взволнованно и положил руку на плечо Садека.

— Какая та? — не понял лейтенант.

— Которая шла на меня первой ночью.

— Ха! — насмешливо воскликнул Садек. — Гордиться надо, товарищ из Москвы. Это машина лично сына товарища Утежана Бобоевича!

— Не может быть! — воскликнул Суриков.

— Все может. Это она. По цвету, по номерам, по сыну за рулем. Господин-товарищ Рахим Утежанович собственной персоной.

«Волга» торжественно вплыла в серую щель квартала.

— Теперь, Как в сказке, — предположил Шимко. — Трое из ларца.

Будто по его заклинанию дверцы распахнулись и из них вышли три парня. Быстрым шагом двинулись в усадьбу Хошбахтиева. Некоторое время спустя они вернулись, неся по картонной коробке, затянутой полиэтиленом.

— Грузят, — констатировал Садек.

— Смотри, угадал! — съязвил Суриков. — Потому давай вылезай и дуй к телефону: Звони Эргашеву. Доложи, что мы решили завершать операцию. Груз у Хошбахтиева. Позволять его развозить нет причин. И предупреди, чтобы связались с авиаотрядом. Нельзя чтобы до Акила Исфендиарова с земли дошли плохие веста. Пусть спокойно летит в Москву.

— Я до аптеки, — сказал Садек. — Там телефон-автомат. Он вернулся через четверть часа. Суриков ни о чем не стал спрашивать, только вопросительно посмотрел на товарища.

— Там переполох, — доложил Садек. — Утром дома застрелился Бобосадыков.

— Что в отношении нас? — спросил Суриков так, словно его совсем не заинтересовала новость.

— Говорил с Джадаловым. Он разрешает брать.

— Слышали, мужики? — спросил Суриков прапорщиков. — Вот и все. Шашки к бою!

Из двора усадьбы вышли трое. То были Аслан Хошбахтиев, Длинный, которого Суриков и Садек уже видели на автозаправке, и секретарский сын Рахим Утежанович. Все разом сели в машину, Рахим взялся за руль. «Волга» мощно фыркнула и двинулась. Когда она выбралась из тупика и стала сворачивать направо, Шимко, лихо крутанув руль, выскочил на встречную полосу и встал поперек дороги. Завизжали тормоза.

Трудно сказать, как бы потекли события, если бы водитель не выскочил из «волги». Горячее сердце джигита Рахима, привыкшего к тому, что его появление на дороге заставляет всех остальных жаться к обочине, не позволило снести такого нахальства. Того, кто встал на его пути, надлежало хорошо проучить.

— Ти-мати! — обрушил на присутствовавших Рахим фразу, родившуюся в грязи, в дерьме подобранную и изрыгаемую любителями крепких слов по случаю неимения других. Замахнувшись, он бросился на Шимко, который показался ему вах-лаком-недотепой. И вдруг, ничего не поняв, Рахим оказался на земле, лицом вниз. «Руки!» — прозвучала команда, которая разъяснила все разом.

Подскочившие к «волге» с двух сторон Суриков, Садек и прапорщик Телицин распахнули дверцы машины.

— Руки за голову! Выходить по одному!

Растерявшиеся Аслан Хошбахтиев и его напарник не сопротивлялись. Щелкнули наручники.

В это время на сцене появился неожиданный фигурант. Невысокий узбек в адидасовских синих кедах, в хлопчатобумажном тренировочном костюме, в черной расшитой белым узором тюбетейке выскочил из-за ствола огромного чинара, где его до сих пор никто не видел. В руках он держал пластмассовую легкую сумку с расплывчатым изображением полуголой девы. Заметив происходившее, он быстро извлек из сумки пистолет. Сжав оружие двумя руками, как то делают гангстеры в западных фильмах, парень вскинул ствол и начал прицеливаться. Суриков, стоявший к стрелку ближе других, ни о чем не думая, рванулся к нему. Грянул выстрел. Он прозвучал ударом циркового бича. Испугались, шарахнулись воробьи, копошившиеся возле навоза, оставленного на проезжей части ишаком. Опрокинутый мощным ударом в грудь, Суриков взмахнул руками и упал навзничь.

Шимко, бросив спеленатого Рахима, рванулся к стрелявшему. Резко оттолкнувшись ногами от земли, прапорщик подпрыгнул метра на полтора и сверху обрушил удар сапог на поясницу бандита. Произошло это так быстро, что тот не успел сделать второй выстрел. Не понимая, откуда последовал толчок, бандит закричал и упал на асфальт лицом вниз. Инстинктивно нажал на спуск. Выстрел грянул, когда пистолет уже коснулся земли. Пуля чиркнула по дорожному покрытию, выбила глубокую кривую борозду в мягком от тепла гудроне и, зазвенев, ушла в небо.

Шимко наступил ногой на кисть, еще сжимавшую пистолет, слегка надавил подошвой и выдрал оружие из пальцев.

Суриков, к которому поспешил Садек, лежал лицом к небу. Оглушенный тяжеленным ударом, он медленно приходил в себя. Открыл глаза. Мир выглядел сумрачным, лишенным четкости очертаний. Звуки доходили до сознания откуда-то издалека, будто ему заложили уши ватой. Суриков попытался сесть, но Садек придержал его рукой.

— Лежи.

— Чем это меня? — спросил Суриков и потрогал себе макушку. — По голове?

— Хуже, Сурик. Лежи! — Садек подсунул руку под его бронежилет и пальцами прощупал грудь. Крови не было. — Больно?

— Нет, там все онемело.

— Сто лет будешь жить, Сурикджон! Хороший лифчик прапорщик подобрал!

Садек встал, подошел к типу, лежавшему на земле. В ярости замахнулся ногой для пинка, нацеливая носок ботинка в бок, усилием воли сдержался, только скрипнул зубами.

— Ну, поднимайся! Разлегся тут!

Со стороны квартала Кохнакалай, от тупиков Хошхал и Дараз раздался шум голосов, донеслись ругань и крики. Что там происходило, поначалу никто не понял. А происходило вот что.

Босой мальчонка в белой рубахе с непокрытой головой бежал вдоль улицы, размахивая руками. Его красный пионерский галстук сбился на правый бок и развевался над плечом, как язык пламени.

— Дядю Аслана схватили! — кричал мальчишка громким срывающимся голосом. — Дядю Аслана забрали!

Из-за дувала поднялась взлохмаченная голова.

— Э, Саид, что орешь? — спросил мужчина с вытаращенными, как у рыбы, глазами.

— Дядя Анвар! — заорал мальчишка еще громче. — Вашего Аслана какие-то люди схватили. Подъехали, схватили, затолкали в машину.

— А! — выкрикнул мужчина свирепо. — Где это?! Эй, люди, вставайте!

Громкий крик разбил тишину. Поднял людей. Поджег страсти.

— Дядю Аслана взяли! — орал мальчишка и бежал по кварталу, как вестник вселенского несчастья.

— Эй, люди, вставайте! — будоражил гортанным криком соседей лупоглазый мужчина. Он стоял посреди тупика босой, неподпоясанный. Крик услышали. Призыва послушались.

Подобрав с земли увесистый булыжник, встал с кучи соломы Самет Таракан. В знойный час он залег в тень карагача, который рос у дувала с незапамятных времен, и готов был лежать, пока не стемнеет. Бездельник и гуляка, завсегдатай привокзальной забегаловки, драчун и задира, осужденный общественным мнением и дважды народным судом, Самет Таракан жил в доме, оставшемся ему от родителей, в таком же пустом и неухоженном, как он сам. И никто из людей солидных, обремененных званиями и чинами, семьями и финансами, не имел с Тараканом дел. Разве что при встрече на улице небрежно кивали в ответ на его вежливое «Салам алейкум», на его глубокий поклон. И уж кто-кто, а люди из клана Хошбахтиевых — счастливцы, сохранившие в жилах кровь настоящих беков, тех, которые здесь владели землей, когда город был простым кишлаком, они вообще в упор не видели Таракана, а он при их приближении старался исчезнуть с глаз подальше, ибо знал — неугодного быстро настигнет расправа. Укажи пальцем Аслан, и как волки кинутся на любого из тьмы чьи-то быстрые тени, послушно удушат, задавят, забьют ногами. Но теперь, когда обстоятельства требовали от всей махалли единодушия и отваги, Самет Таракан не счел возможным прятаться. Он двинулся на выручку Аслана Хошбахтиева в первых рядах земляков. Он шел по кварталу размашисто, то и дело подбрасывая тяжелый булыжник на ладони, будто тот был горячим. Шел и выкрикивал: «Защитим Аслана! Не позволим трогать наших!»

Отбросив шланг, из которого поливал огород, схватил тяпку и выскочил на улицу бригадир ударной бригады поливальщиков хлопка колхоза имени Кирова Махмуд Оторбаев. Он понесся по улице, сверкая голыми пятками, туда, куда уже двигались Самет Таракан и другие люди.

Соскочил с деревянного топчана, установленного над арыком в садике при дворе, Турсунбек Бекташев, учитель языка и литературы, любитель стихов Рудаки и Омара Хайяма. Он прислушался к крику и топоту, который бился в тесной щели квартального прохода. Понял, в чем дело, и быстро, по учительски рассудил. Конечно, Хошбахтиевы ему не родня, и никогда не снизойдет богатая чернь до признания бедной образованности. При дворе таких людей профессор науки был и останется обычным шутом, но все же лучше не противопоставлять свою ученость их силе. Зачем? Сила горы сдвигает.

Учитель огляделся. Выбрал из кучи кольев, заготовленных на подпорки, один самый ухватистый, покатал его в ладонях, примериваясь, и солидно, как подобало его положению интеллигента, ценителя изящного слова, вышел за калитку, присоединяясь к толпе.

Сдернув со стены, украшенной богатым ковром, бескурко-вую ижевскую двустволку с резным прикладом и, держа ее в правой руке вверх стволами, выкатился в переулок толстый, меднолицый, лысый, как бильярдный шар, депутат райсовета, член районного комитета партии Беркимбай Камалов. Будет его ружье стрелять или не будет, не знал никто — ни сам Беркимбай Тюлягенович, ни жители квартала, но все они видели — уважаемый депутат, член партии, член районного комитета, председатель группы народного контроля в минуту испытаний идет вместе со всеми, плечом к плечу с Саметом Тараканом, который, конечно же, человек никудышный, сволочь, одним словом, но все же свой, родной по крови и духу.

Двигаясь по проулку, толпа росла и свирепела. Выкрикивая угрозы и ругательства, подбадривая и распаляя себя, люди шли и полнились яростью — все от Самета Таракана до муаллима Беркимбая Камалова и почитателя стихов Омара Хайяма Турсунбека Бекташева. За плотным рядом мужчин семенили женщины, хранительницы очага и рода. Криками и причитаниями они скрепляли уверенность сильного пола, не позволяя ему дрогнуть и отступить.

Толпе оставалось метров пять, и она вылилась бы на Кызылсайскую улицу, где трое еще стояли над лежавшим на земле Суриковым, когда вдруг по обочине, протянув за собой шлейф лессовой пыли, прокатил бронетранспортер. Резко затормозив, он перекрыл горловину тупика Хошхал, словно поставил плотину. Из машины легко выскочил офицер в пятнистой полевой форме. Увидев в толпе Камалова, вскинул руку над головой в приветствии.

— Салом алейком, Беркимбай Тюлягенович! У вас в ма-халле хошар?

Они хорошо знали один другого — заместитель командира погранотряда подполковник Сергеев и депутат райсовета. Вопрос про хошар был не случайным. Хошар — это старый азиатский обычай, когда какую-нибудь работу делают сообща — строят ли дом погорельцу или перекапывают огород пожилой вдове солдата.

— Если хошар — поможем. Я вижу, у вас ружье. У нас автоматы. Кого стрелять будем?

— Здравствуйте, Сергеев! — пробурчал Камалов. Махнул рукой, опустил ружье вниз стволами и стал протискиваться назад, к своему дому.

Боевой порыв махалли угасал. Самет Таракан вообще не имел желания встречаться с Сергеевым. Мало ли чем это могло кончиться. Он присел и повернулся спиной к лицу событий…

Шимко и Садек помогли Сурикову подняться с земли. Он встал, покачиваясь. С лица медленно сходила затянувшая его серость. Оживая, спросил:

— Слушай, Садекджан, что ты там говорил о Бобосадыкове? Я тогда не понял.

19… Сентябрь. Москва

Яков Светлов на допросе крутил. Отводя от Ермакова глаза, теребя руками пуговицу на куртке, потея и утираясь ладонью, он старался выглядеть искренним, но сам в то же время кое-что скрывал. И Виталий знал что. Едва вопрос касался того, где компания доставала наркотики, Светлов начинал крутить.

— Покупал товар всегда Серый. Нас он к этому делу не подпускал. Мне не жалко, я бы сказал, если знал.

— Одобряю ваше желание сотрудничать, — спокойно говорил Ермаков. Терпением он не был обделен и твердо знал свою способность «дожать» подследственного. — Теперь скажите, вы за товаром ездили вместе или в такие поездки Ножкин отправлялся сам?

— По-всякому случалось.

— Вот и отлично, расскажите, куда вы ездили, когда собирались за товаром вместе? Торговцев вы не помните, но куда ездили, забыть не могли.

— В разные места мотались. На Черемушкинский рынок, на Таганку, на Масловку.

— Видите, как нетрудно вспомнить. Теперь мы с вами поедем на Масловку. Вы покажете, где останавливали машину, куда уходил Ножкин. Походим вместе. Может быть, вы узнаете кого-то в лицо. Может, узнают вас.

Светлов съежился, опустил голову и стал торопливо вытирать ладонью взмокшую шею.

— Я не поеду, — заявил он, хотя голос звучал неуверенно.

— Ну, дорогой, — спокойно возразил Ермаков. — Не за грибами в лес приглашаю. Это следственное действие. Впрочем, — он задумался, погладил пальцем левую бровь, над которой белела стрелка недавнего шрама, — можно и не ехать, если назовете, у кого брали товар. Я не верю, что Ножкин не называл, к кому шел. Деньги есть деньги. Верно?

Светлов поднял голову, сморщился, словно собирался заплакать, и выдохнул:

— На Масловке Бородай торговал.

Сказал и посмотрел на Ермакова испуганно.

— На Черемушкинском?

— Мамед.

В тот же день Ермаков зашел к Ивану Назаренко, который вел дела по производству и сбыту наркотиков. Поинтересовался, говорят ли ему что-то клички Бородай или Мамед.

— Почему «что-то»? — в свою очередь, спросил Назаренко. — О многом говорят. Если желаешь, могу показать их фотографии. И еще штук двадцать других. Они что, уже по убийствам проходят?

— Откуда у тебя их столько? — не ответив на последний вопрос, спросил Ермаков. — Разводите? — и подсказал решительно: — Брать эту сволочь надо. Под корень.

Назаренко засмеялся.

— Узнаю владельцев дачных участков по сельскохозяйственной терминологии: стричь ветви, резать под корень, выпалывать, выпахивать.

— Иди ты! — огрызнулся Ермаков. — Дача! Да у меня на лопату лишних денег не остается. А ты — участок!

— Тогда не дари сельскохозяйственных советов. А то — под корень! Ты знаешь, что такое сныть? Это дикорослая огородная трава. Растет у тебя в огороде куст, ты его решаешь под корень. Да еще сам корень рубишь на сто кусков. Потом можешь быть уверенным — на участке появится сто кустов. От каждого обрезка корня свой. Это вы, друзья, убийцу изловите и, считай, от одного избавили общество. А у иголочников — сеть. Если ее вытягивать, то сразу всю. Оставишь одно звено — она снова прорастет. Между прочим, чего тебя на Бородая кинуло? Может, он кого зарезал? Тогда мы его на тебя спишем и конец.

Ермаков в общих чертах рассказал, в чем дело. Назаренко слушал спокойно, но вдруг оживился, когда речь зашла о серебристом атташе-кейсе.

— Ты знаешь, Виталий, у нас на примете есть фигурант с таким чемоданчиком. Удалось установить, что он высокодоверенный курьер. Получает товар, транспортирует деньги.

— Считаешь, такой может убить?

— А ты сомневаешься? Если в чемоданчике сто тысяч, он что, отдаст его двум соплякам? На подобные должности подбирают острых ребят, — подумал и добавил: — Волков.

Тогда Ермаков и спросил:

— Между прочим, фамилия Исфендиаров тебе ни о чем не говорит?

Назаренко посмотрел на коллегу с нескрываемым изумлением.

— Слушай, друг, ты чтo, под меня копаешь? Я этого Исфендиарова полтора года высчитывал. И не дышу, чтобы не сорвался вдруг. А ты приходишь…

— Не волнуйся, — сказал Ермаков успокаивающе. — Я тебе его подарю. Только покажи мне серебряный чемоданчик.

Назаренко встал, походил по кабинету, раздумывая о чем-то. Потом остановился за спиной Ермакова, положил ему руки на плечи.

— Здоровый ты все-таки, Виталий. Даже зависть берет.

— Не завидуй. Ты бы на одной картошке, сколько мне надо, давно разорился.

— Все, не завидую. Давай лучше дружить. Эта сеть от Бородая до Исфендиарова уже почти распутана. Ее можно вытаскивать. Надо только дождаться, когда произойдет обмен.

— Какой? — поинтересовался Ермаков, не поняв смысла последнего слова.

— Маркса читай, — поддел Назаренко. — Обмен, это когда работает формула «товар — деньги».

— И когда она работает, у Маркса тоже сказано?

— Только в принципе, а до конкретики Бородая не дошел. Надо следить и ждать. Сперва сборщик собирает подать с розничных торговцев. С трех-четырех, не больше. У них конспирация, как у подпольщиков. Затем сборщики передают сумму дальше, пока у шефа не соберется нужное ему количество.

— Поворовывают сборщики? — спросил Ермаков.

— Нет, Виталий, мафия — не госпредприятие. Тут из заработка разницу не удерживают. Все решается проще — шило в бок, и ты уволен. Всю сумму, которую требует шеф, ему привозят сполна. Правда, если и есть желание поживиться — поднимай розничные цены и снимай сливки.

— Что же ты предлагаешь?

— Давай вместе выйдем на природу. Осмотрим лужки, на которых пасутся любители травки.

— Принято единогласно, — сказал Ермаков и встал. — Когда?

— Завтра с утра. Устроит? И оденься попроще. Ладно?

Ермаков оглядел свой повседневный костюм отечественного пошива и усмехнулся: «Куда уж проще».

— Ты все же попробуй.

На следующий день они встретились в девять. Назаренко оглядел Ермакова и, сохраняя серьезную мину, сказал:

— Слушай, Виталий, даю десять минут. Иди к себе и переоденься. Прежде всего, сними ты эти свои широкие плечи. Руки поменяй. Мои наркоманы публика субтильная, а на тебе так и написано: «Я из группы захвата». Любой новичок это просечет.

Сам Назаренко выглядел достаточно неприметно. Серый свитер, джинсовый пиджак цвета синьки, выплеснутой в пыль, потрепанные брючишки, ботинки со сбитыми набок каблуками. Все это позволяло ему встать в очередь за водкой как человеку свойскому, остро нуждающемуся в глотке бормотухи.

— У меня похуже ничего нет, — сказал Ермаков, сравнив себя с тем, что носил товарищ. — Разве если старый брезентовый дождевик накинуть?

— Давай дождевик, — согласился Назаренко. — Все будешь больше походить на жертву перестройки. Таких там любят.

Поношенный брезентовый плащ, кепка, надвинутая на глаза, сразу придали Ермакову вид, который должен был иметь напарник того ханурика, которого изображал сам Назаренко. Прежде чем отправиться в поездку, он протянул Ермакову две бутылки, наполовину наполненные прозрачной жидкостью.

— Сунь в карманы. Только в разные.

— Что это?

— В левой вода, в другой — самогон. Кончим дело — обмоем успех. Только не перепутай, где что.

Они доехали до Новой Башиловки и на ее пересечении с Нижней Масловкой увидели толчок: несколько местных ханыг, мучимых жаждой и томимых хроническим отсутствием денег, в дружеских беседах размышляли о жизни, которая идет наперекосяк, потому что нечего выпить. Разговор велся на языке, не учтенном ни одним словарем, рожденном наукой языкознания. «Бля, ити их по коромыслам, другой день тяну пустышку из-за этой проклятой курвы, имел ее в печенку». — «Ты, духарик, не тяни кота за хвост, за тобой гривенник ржавеет, а ты морду воротишь, словно забыл, а мне ити ее в стос, без башлей в трубу катиться». — «Да дай ты Рыжему по рогам, привык верзоха на халяву тянуть, динамит резаный».

Не обращая ни на кого внимания, Назаренко подошел к низкорослому, занюханному и небритому мужичку. Дернул за рукав:

— Отойдем, Лимузин. Дело есть.

Никто не обернулся им вслед. Они зашли за угол, где навстречу Назаренко шагнул Ермаков.

— Коляй, здорово! — произнес он свою реплику в этой абсурдной жизненной пьесе. — Хочешь?

— Спрашиваешь! — ответил Назаренко. — С утра страдаю.

Ермаков сунул руку в правый карман плаща и оттуда извлек бутылку. Протянул Назаренко. Тот взял ее, выдернул зубами бумажную затычку и сунул горлышко в рот. Сделал несколько больших булькающих глотков. Потом закрыл глаза, отдаваясь блаженству. Не глядя на Лимузина, вернул Ермакову бутылку, и тот быстро упрятал ее в карман. Стоявший рядом Лимузин следил за тем, что происходило, со страдальческим видом, и большой острый кадык на его тощем горле двигался в такт глоткам Назаренко. Наконец, не выдержав испытания, Лимузин шагнул к Ермакову. С собачьей преданностью заглянул ему в глаза. Глухим крошащимся голосом попросил:

— Мужики, выручайте… Один глоток! Подыхаю… Поправиться…

Ермаков измерил взглядом просителя — от лысины желтой, будто смазанной йодом, до стоптанных отечественных кедов. Спросил Назаренко:

— Дать ему, Коля? Свой человек пропадает.

— Пропадаю, — поддержал его Лимузин со слезой в голосе. — Бля буду, пропадаю. Хоть понюхать дай.

Ермаков сунул руку в левый карман и вынул бутылку. Протянул Лимузину. Тот дрожащей рукой перехватил сосуд и потянул горлышко в рот.

— Ты! — предупредил Назаренко строго. — Два глотка, не больше!

Лимузин запрокинул голову. Пил большими глотками и стонал от удовольствия, как голубь-сизарь от любви к весенней подруге. Выпил, подержал пустую тару в руке, не зная, что с ней делать — отдать владельцу или оставить себе.

— Оставь, — сказал Назаренко, поняв колебания алкаша. Тот не заставил повторять. Торопливыми движениями сунул склянку в бездонный карман серенькой полотняной курточки и улыбнулся, обнажив бурые щербатые зубы.

— Ты тут Бородая не видел? — спросил Назаренко.

— Кончай, — зло и резко оборвал его Ермаков. — Нашел кого спрашивать! Он тут никого не знает.

Лимузина словно стегнули.

— Я?! — воскликнул он одновременно обиженно и сердито. — Да я с Бородаем сто лет в корешах.

— Самому двести, — сказал Ермаков, положил руку на плечо Лимузина и легко отодвинул его. — Не мельтеши! Чо орешь?

— Да не ору, мужики, — сбавив тон, согласился Лимузин. — Просто обидно.

— Так где же Бородай? — спросил Назаренко.

— Он на Таганку отсюда перебрался.

— С чего? — спросил Ермаков.

— Работа такая, — хитро улыбнулся Лимузин и снова продемонстрировал свои гнилушки. — Слыхал загадку: кто травкой живет, а не теленок?

— Кто не теленок, а менты его пасут, — продолжал Назаренко. — Ты об этом, что ли?

— Ага! — обрадованно сообщил Лимузин.

— Что, его пасти стали? — спросил Ермаков.

— Когда начнут, будет поздно, — рассудительно объяснил Лимузин. — Вот он и пошел на новое место, чтобы на одном не маячить.

— А может, его кто-то выдавил?

— Нет. По замене. Сюда Карман перебрался. А Бородай на Таганку двинул.

— По замене, — язвительно передразнил Назаренко и рукавом вытер лоб. — Бородай — сявка, а ты о нем, как о Кожедубе.

— Не скажи, — возразил Лимузин. — Это мы при бутылке простота. А у них при порошке порядок чище, чем у военных. Где приказано, там и стой. Если встал — не дергайся. Иначе, — Лимузин большим пальцем провел вокруг Горла, — секир башка.

— Ладно, не пугай, — сказал Ермаков. — Где же там на Таганке Бородай толчется?

— Ха! — засмеялся Лимузин и сморщился как печеное яблоко. — Я на Таганке только и был, когда работал на трамвае. Сейчас стал патриотом Башиловки. Мне, бля, в других местах делать нечего. «Здесь мои товарищи, — пропел он козлетоном, — здесь мои друзья». Понял?

— Порошок сам не пробовал? — спросил Ермаков.

— Что ты! Ни в жись! Это отрава. Происки империализма, — Лимузин скривился и смачно сплюнул. — Пусть им стиляги гужуются.

— А водка? — съязвил Ермаков.

— Что водка? Водка — это апостольская влага. Ее и монахи приемлют.

— Ладно, Лимузин, топай, мы тоже пошли, — сказал Назаренко, увлекая Ермакова в сторону троллейбусной остановки. — Салют!

Лимузин на вялых ногах пошагал к толчку. Кто знает, может, там сегодня еще раз повезет и произойдет чудо, которое только что с ним случилось. Не зря говорят, что везенье — дитя удачи: ну, мужики! Позвали и поднесли. Есть еще люди!

— Теперь ты видишь, — сказал Назаренко, — с каким народом имеем дело. Между прочим, тут на толчке два инженера, агроном, врач, художник. Сам Лимузин был медник — золотые руки. Самовар полудить, радиатор запаять — лучше его никто не мог. Да вот… Короче, контингент тот еще. Водка — патриотично. Порошок — происки империализма. Что же делать прикажешь?

— Искать чемоданчик.

Назаренко вздохнул.

— Найдем, только прошу тебя, без резких движений. Ты со своими приемчиками мне порвешь все, что наплели мы за год с лишком. Как только блеснет твой серебристый ящик — я кликну.

Ровно через три дня к Ермакову с ответным визитом зашел Назаренко. Оглядел келью коллеги, но оценки давать не стал из вежливости. Даже не улыбнулся скептически.

— По твою душу, Виталий, — сообщил он, когда поздоровались. — Завтра по нашим прикидкам обмен.

— Товар — деньги? — спросил Ермаков. — Небось Лимузин сообщил?

— На этот раз Пикап, — парировал Назаренко. — Устраивает?

— Вполне.

— У меня в шестнадцать совещание. Будем увязывать взаимодействие групп. Ты подойди.

— Подойду.

— А пока, чтобы не выносить на совет, давай поделимся. Групп будет две. Тебя интересует чемоданчик. Его и поведешь. У тебя две машины. Меня больше интересует Исфен-диаров. Очень уж от него пахнет травкой.

— Забито, — согласился Ермаков.

— С тобой поедет Камышев. Он знает, где и что лежит. Во вторую машину подсади кого-то из своих. На случай, если возникнут трудности.

— Забито.

— Я еду в аэропорт. И оттуда поведу гостя. Он должен встретиться с хозяином чемоданчика. Где — пока неизвестно.

Поэтому придется импровизировать по ходу операции. Я надеюсь, Виталий.

— Я тоже, — сказал Ермаков. — Мне эта бодяга порядком надоела. Да, а твой Камышев как?

Назаренко молча поднял вверх большой палец. Ермаков качнул головой, принимая оценку.

На следующий день экипаж второй машины, который вел «клиента» по городу, передал его Ермакову.

— Кирилыч, — предупредил водителя Камышев, — будешь держать «жигули-девятку». Учти, машина верткая.

— Удержим, — пообещал Кирилыч.

Они приняли «девятку» на углу Неглинки, когда та поворачивала на Кузнецкий мост.

— Трогай по малой, Кирилыч, — подсказал Ермаков, реализуя право старшего. И они сели «девятке» на хвост. Перед светофором «девятка» аккуратно обозначила поворот налево.

— Сознательный товарищ, — пробурчал Камышев. — Я бы на его месте от этих мест держался подальше.

— Почему? — спросил через плечо Кирилыч.

— Рядом прокуратура.

— Не беспокойся, — возразил Ермаков. — Это он в виде моральной прививки туг околачивается.

Проехав по Рождественке, «девятка» свернула в Варсонофьевский переулок. «Петляет», — предположил Кирилыч и включил указатель поворота направо. Ермаков придвинулся к самой двери, готовый в любую минуту выйти из машины. На углу переулка стоял контейнер для мусора. На сером борту старательный хозяйственник кривыми буквами вывел надпись: «ГИПРОХОЛОД». Какой-то шутник исправил букву, и слово наполнилось зловещим смыслом: «ГИПРОГОЛОД». Не чувствуй себя столь напряженно, Ермаков обязательно рассмеялся бы! Сейчас лишь усмехнулся, не позволяя себе расслабиться. Впереди, утверждая законность дорожных правил, висел знак, запрещавший остановку машин вдоль правого тротуара вперед и назад. Знаменуя эпоху перестроечной демократии, прямо под знаком, не оставляя свободного места, стояли одна к другой машины.

— Охалпели, — сказал Кирилыч. — Идем вперед и выше ступенями перестройки.

Тем временем «девятка» миновала переулок, сделала левый поворот и покатилась по улице Дзержинского.

— Что он, сволочь, — удивился Камышев, — соседей на бдительность проверяет?

— Рисковый, — бросил Кирилыч с усмешкой. — Работает на острие.

Проехав еще немного, «девятка» свернула в Сретенский переулок, пробежала небыстро вперед, прижалась к бровке и остановилась. Кирилыч, последовав за ней, свернул направо на Малую Лубянку. Подъехав к грязному забору, поставленному строителями, затормозил. Ермаков, не ожидая, пока машина встанет, выскочил из нее. Достал из кармана записную книжку и, держа ее так, как человек, который не может запомнить чужой адрес, вышел в Сретенский переулок. Владелец «девятки» не обратил на него внимания. С легким стуком захлопнув переднюю дверцу, он повернул в замке ключ, снял с капота серебристый кейс и двинулся в сторону улицы Мархлевского.

Ермаков шел впереди, не обращая внимания ни на что, кроме номерных знаков на домах. Владелец «девятки» обогнал его и свернул в Бобров переулок. Ермаков остановился на углу, держа записную книжку в руке. Поднял голову. Перед ним на противоположной стороне высилось здание, построенное во времена, когда мир открыто делился на богатых и бедных и когда богатые не таили своих капиталов, а, наоборот, делали все, чтобы о них знали и видели воочию уровень благосостояния; когда не было принято окружать роскошные виллы заборами, отгораживая свои льготы и преимущества от чужих глаз. Владелец дома, не жалея средств, украсил сооружение скульптурными излишествами. Внизу возле левого угла стены прилепилась чугунная мелкогрудая и круглоголовая женщина, у которой из определенного места произрастали диковинные листья. Чуть выше в глубокой нише укрывался воинственного вида мужчина, то ли кузнец с молотом, то ли рыцарь с мечом. Еще выше в круглом медальоне покоилась еще одна голова. Денег у владельца имелось в избытке…

Скользнув взглядом по фасаду, Ермаков в окне третьего этажа заметил полную высокую женщину в красном домашнем халате. Она стояла у приоткрытой створки, сдвинув тюлевую штору, и смотрела на улицу. Владелец «девятки», увидев ее, сделал левой рукой движение, каким посылают привет, если не хотят привлекать внимание — вскинул руку на уровень плеча и шевельнул пальцами. Женщина тут же отошла от окна, и штора опустилась. Открывая дверь подъезда, мужчина обернулся, и Ермаков впервые увидел его лицо. Увидел и узнал, не смея верить глазам. Это был Вадим Лашков, заслуженный мастер спорта по боксу, кумир мальчишек того времени, когда Ермаков числил себя таковым.

Лашков поднялся на третий этаж.

— Вадим! — в голосе женщины, открывшей ему дверь без звонка, прозвучала нескрываемая радость. — Проходи!

Она отступила, открывая ему проход. Лашков вошел в просторный холл. Огляделся, поставил кейс на пол между вешалкой и тумбочкой, над которой висело старинное зеркало венецианского стекла. И только тогда стал снимать перчатки. Женщина, видимо ожидавшая этого момента, бросилась к нему на грудь, схватив крепкую шею мягкими полными пальцами.

— Пойдем? — сказала она томно и поцеловала его в щеку.

Лашков обнял ее, прижал к себе крепко и тут же отстранил.

— Галка, не поджигай! — сказал он с усмешкой. — Не будь дурочкой.

— От тебя пахнет духами! — сказала хозяйка капризно. — Почему?

— Ты хочешь, чтобы от меня пахло навозом? Так я не скотник.

— Я не о том, — произнесла хозяйка капризно. — Ты опять схлестнулся с новой бабой?

Лашков взял ее за плечи и с силой отодвинул в сторону.

— Не будь дурой, Галка, — сказал он сухо, аккуратно запахнул ее халат, раскрывшийся на груди, и застегнул перламутровую пуговицу. — Я на работе. У станка, понимаешь? Будь благоразумна.

— Не смеши, — сказала хозяйка и обиженно отошла в сторону. — Я знаю, какой у тебя станок. Только раньше ты предпочитал видеть на нем меня. А кого теперь?

— Перестань. И не надо глупостей. Сделаю дело — приеду.

— Твои дела не кончаются.

Он засмеялся отрывисто И жестко.

— Кончатся дела, кончатся деньги. Тебя это устроит?

Она промолчала. Отошла к зеркалу и стала поправлять прическу. Выдернула шпильки, рассыпала по плечам волосы. Повернулась к зеркалу боком. Осмотрела себя. Взялась за расческу.

Лашков прошел в комнату и вынес оттуда точно такой жё серебристый кейс, какой оставил в прихожей.

— Руками не трогала? — спросил он.

— Ты предупреждал.

— Запомни, повторенье — мать ученья. А у них курс десять лет. Я думаю только о тебе.

— А я о тебе, — произнесла она с нескрываемой обидой. — Может, задержишься?

Лашков взглянул на часы и упрямо качнул головой.

— Время, милая, время.

Через минуту он вышел из подъезда. Быстрым шагом Ермаков вернулся к машине. Вскочил, хлопнул дверью. Скомандовал:

— Поехали.

— Куда? — поинтересовался Кирилыч, сдавая задним ходом.

— Греби по Мархлевского на Сретенский бульвар. Наш друг сам туда приплывет.

Через несколько минут «девятка» обогнала их и пошла веселым ходом. Повернув на улицу Кирова, у чайного магазина она притормозила. Быстро обежав машину перед самым капотом, на место водителя сел молодой парень в черной куртке с немыслимо радужной этикеткой на груди. Лашков, уступив руль, отодвинулся вправо, положил кейс на колени и застегнул на груди ремень безопасности. Машина двинулась и сразу легко влилась в поток, бежавший к площади Дзержинского.

— Гляньте, как ведет, — сказал Кирилыч с одобрением. — Будто экзамен ГАИ сдает.

— Ему сейчас на милицию нарваться — нож острый, — объяснил по-своему дисциплинированность такого рода Камышев.

В тот же день капитан Назаренко со своей командой прибыл в аэропорт. Условившись о действиях и оставив одну машину у терминала, Назаренко выехал на трассу и приказал остановиться у поста ГАИ. Сразу подошел дежурный инспектор. Небрежно кинув руку к шлему, представился: «Старший лейтенант Охлопков. Попрошу документы». Назаренко вышел из машины, обошел ее и протянул инспектору удостоверение.

— Что случилось, товарищ капитан? — спросил Охлопков уже не начальственным, а обычным голосом.

— Пока ничего, — сказал Назаренко. — Вот постоим здесь до поры до времени, — повернулся к водителю. — Рация на волне?

Акил Исфендиаров сошел с борта самолета по трапу, высоко подняв голову и важно, как министр иностранных дел, прибывший с визитом в государство, подписавшее капитуляцию. Темно-синий форменный костюм был тщательно выглажен, ботинки, протертые бархоткой, сияли глянцем. В руках Исфендиаров нес элегантный чемоданчик серебристого цвета. Выйдя из аэропорта, Акил остановился, оглядывая площадь и машины, теснившиеся на ней в ожидании пассажиров. Увидел старомодную «волгу», подошел к водителю, протиравшему стекла.

— До Москвы, возьмешь, шеф?

Они поторговались, и пассажир сел в салон справа сзади от водителя.

— «Десятка», — проговорил в микрофон лейтенант Мартынов, наблюдавший эту сцену. — Крылышки двинулись. «Волга» ЭМ двадцать один. Номерной знак 52–77, МОФ. Мария, Ольга, Федор. МОФ 52–77.

— Понял вас, — ответил эфир хрипато. — Принимаем двадцать первую. Какой цвет?

— Темно-серый, — доложил Мартынов. — Повторяю: темно-серый.

— Задержать? — спросил Охлопков, демонстрируя готовность служить правопорядку.

— Вот уж чего не надо! — воскликнул Назаренко, упреждая инициативу. — Пусть покатается. Мы сами, когда потребуется…

Охлопков лихо откозырял и спросил неуверенно:

— Мне уйти?

— Не торопитесь, лейтенант. Сделайте вид, что воспитываете провинившихся. Когда пройдет серая «волга», отпустите нас без сожаления. Важно, чтобы в случае чего из «волги» увидели — мы страдаем от строгого инспектора.

— Это я сделаю, — сказал, широко улыбаясь, Охлопков. — Опыт есть…

В городе Исфендиаров сошел с машины в проезде Художественного театра и двинулся вверх по улице Горького, помахивая чемоданчиком. Шел спокойно и неторопливо.

Останавливался у витрин, оглядывался, пропуская вперед торопящихся, и снова шел.

Тем временем «девятка» также выскочила на улицу Горького. У Моссовета она прошла в крайнем правом ряду так медленно, будто искала удобного места для стоянки или поворота.

— Смотри! — сказал Камышев, положив руку на плечо Ермакову. А тот и сам уже увидел возле памятника Юрию Долгорукому высокого стройного летчика гражданского флота с серебристым кейсом в руках. Проверяя догадку, Ермаков бросил в микрофон вопрос:

— «Десятый», где вы?

— Шагай, шагай, — раздалось в ответ. — Видим вас со спины.

Значит, это был тот, кого они ждали — Исфендиаров.

«Девятка» проследовала Пушкинскую площадь и за сквером свернула направо к зданию «Известий». Проделав разворот перед кинотеатром «Россия», она пошла направо к Тверскому бульвару.

— Что он петляет? — спросил Кирилыч, которому надоела эта с виду бессмысленная езда по городу.

— Потерпи, потерпи, — успокоил его Камышев. — Узнаем со временем.

Снова миновав площадь, «девятка» совершила поворот в Сытинский переулок. Проехав Бронную, прижалась к бровке возле мастерской радиоаппаратуры. Лашков ловко выскочил на тротуар, хлопнул дверцей и свернул направо во двор. Машина пошла дальше. Ермаков и Камышев сошли на углу Бронной и медленно двинулись следом за Лашковым. Узкий проезд двора был тесно забит легковыми машинами. Здесь же, прижимаясь одна к другой, стояли три машины с кузовами желтого цвета.

— Черт! — воскликнул Камышев. — Куда он попер? Тут же сто восьмое отделение!

— Так ему безопасней, — высказал мнение Ермаков. — В розыске он не значится, за кормой все чисто. Один раз уже пытались потрясти его чемоданчик, поэтому ходить возле милиции для него милое дело.

Словно подтверждая эти слова, Лашков остановился возле стенда «Разыскиваются милицией» и стал разглядывать объявления. Потом, отходя от щита, спокойно огляделся. Бросил еще один взгляд на стенд и пошел дальше. По щербатым сту-ііеням, разделявшим два уровня дворов — верхний и нижний, — вышел в Малый Палашевский переулок.

За минуту до этого через арку с улицы Горького туда уже црошел Исфендиаров. Миновав прачечную самообслуживания, он вошел в телефонную будку, осторожно притворил за собой дверь, снял трубку, приложил к уху, потом набрал две цифры номера и остановился, наблюдая через стекло, за улицей. Некоторое время спустя к будке подъехала «девятка». Кирилыч, следуя за ней, проехал дальше и притормозил почти у самой арки.

Лашков, постояв немного на месте, дождался, когда «девятка» остановится и только затем вышел из ворот налево. Увидев его, водитель вылез из машины, разминая плечи. Сразу же Исфендиаров открыл дверь телефонной будки, выбрался из нее и оказался лицом к лицу с Лашковым. Нисколько не таясь, не играя в конспиративные игры, они поздоровались и обменялись чемоданчиками.

— Ваня! Ты где? — громко крикнул Камышев, стоявший на ступеньках прачечной. Его голос привлек внимание всех, кто был в тот момент в переулке. Разом обернулись на звук Лашков, Исфендиаров и водитель. Этого оказалось вполне достаточно для тех, кто осуществлял захват.

Ермаков одним прыжком одолел расстояние, отделявшее его от Лашкова, крепко зажал его правую руку и рывком завел ее за широкую спину боксера. Хотя он и имел дело с самим Лашковым, сил на это у него было достаточно. Вторую руку перехватил подоспевший Камышев. Лашков еще не понял, что имеет дело с профессионалами, которые что-что, а брать и держать умели, и потому резкими движениями плеч пытался сбросить наседавших на него противников. «Спокойно, милиция!» — объяснил ему Ермаков и довольно невежливо прижал голову мастера спорта к крыше «жигуленка». Тот грязно выругался и обмяк. Щелкнули наручники. Камышев скользнул по бокам задержанного ладонями. Отвернул полу куртки и извлек из-под нее пистолет. Подоспевший оперативник с телекамерой зафиксировал момент изъятия оружия.

Исфендиаров, схваченный Назаренко, не пытался сопротивляться. Он просто отшвырнул от себя серебристый кейс и протянул руки, сложенные вместе. Сказал негромко:

— Вяжите. Я сдаюсь добровольно.

Решительней всех оказался водитель. Он успел выхватить из куртки черный длинноствольный пистолет, сжал его двумя руками и направил на Ермакова. Выстрелить не успел. Сзади на него бросились два оперативных работника из группы Назаренко. Работали стремительно. Не успевший что-то сообразить водитель оказался на асфальте вниз лицом. Пистолет вылетел из его рук, описал траекторию и упал на землю. Придя в себя, водитель начал стонать. Стоявший над ним Назаренко успокаивающе сказал:

— Кончай, кончай. Ну, подумаешь, пальчик отломили. Не надо играть пушкой. Такие игры до добра не доводят.

Положив на капот «девятки» серебристый кейс, Ермаков попросил Исфендиарова:

— Откройте, мы зафиксируем камерой содержимое.

Исфендиаров покорно открыл крышку. Тесное вместилище было плотно забито пачками денег. Во втором чемоданчике, который получил от авиатора Лашков, лежали тугие, как куски мыла, плитки марихуаны. На целлофановых обертках поблескивали вытисненные золотой фольгой ятаганы и полумесяц.

Два изъятых пистолета упаковали в полиэтиленовые пакеты. Назаренко положил их в спортивную сумку, которую носил через плечо.

Лашков, скрежеща зубами от ярости, следил за действиями оперативников и бормотал ругательства…

ФАКТЫ ИЗ РАЗНЫХ ИСТОЧНИКОВ.

Газета «Таймс оф Индиа»:

«По сообщениям сотрудников полиции европейских стран, которые работают в тесном контакте с Американским управлением по борьбе с распространением наркотиков, специальные агенты выявили около 40 крупных синдикатор, действующих в Пакистане. Должностные лица этого управления, к которым недавно обратились с просьбой ответить на связанные с наркотиками вопросы, отвергли ее. Тем не менее, по общему мнению, на Управление по борьбе с распространением наркотиков работает несколько высококвалифицированных сотрудников, участвующих в проводимой ими операции в Пакистане».

21 октября 1988.

Телеграмма Интерпола.

«Лондон. Суперинтенданту Ньюмену. Лично. Конфиденциально.

В Марселе по вашему запросу «красный квадрат» задержан Дон Хуан де Гарсиа («Испанец»). При аресте и обыске в номере гостиницы обнаружена крупная сумма денег в валюте разных стран (50 тысяч долларов США, 8 тысяч марок Бун-десреспублики Германии, 5 тысяч швейцарских франков), а также ксерокопии документов, которые подтверждают участие означенного лица в организации фиктивного отделения фирмы «Фуд продактс» в Ливерпуле. Также обнаружен, изъят и будет приложен в качестве вещественного доказательства аэрозольный баллончик с газом парализующего действия, две стеклянные запаянные ампулы с цианистым калием. По получении вашего подтверждения де Гарсиа будет препровожден в Лондон.

М. Пино, комиссар».

Телеграмма.

«Москва. Через посольство СССР в Лондоне. МВД СССР. Волкову.

Операция «Блу бокс» завершена успешно. Товар прибыл по назначению. Получатели задержаны с поличным. Майор Латышев в порядке. Сердечный привет. До встречи.

Ньюмен, суперинтендант».

Из сообщения МВД СССР для прессы.

«Силами сотрудников Министерства внутренних дел СССР и Комитета государственной безопасности проведена успешная операций по ликвидации крупной группы организованных преступников в одной из южных союзных республик. У преступников изъято свыше тридцати килограммов золота в ювелирных изделиях и ломе, три миллиона четыреста тысяч рублей советскими деньгами и десять тысяч в американской валюте. Обнаружено и изъято сто двадцать килограммов марихуаны, триста граммов кокаина. Ликвидирован крупный склад оружия. При обыске изъято два пулемета РПК, пять автоматов Калашникова АКМС, восемь пистолетов Макарова, двадцать гранат РГ-42 и пятнадцать Ф-1. (В стандартных упаковках обнаружено сорок тысяч боевых патронов образца 1943. Ведется следствие».

Из рапорта командира Кашкарчинского погранотряда командующему пограничным округом.

«На участке заставы Алтынсай предотвращен переход государственной границы вооруженным нарушителем. Нарушитель задержан. Розыскными мероприятиями установлено, что это гражданин Ибраев Махкам Ибраевич, 1948 года рождения, таджик, уроженец г. Кашкарчи, беспартийный, образование высшее, водитель автотранспортного предприятия международных перевозок. С собой имел служебный паспорт с открытой визой в сопредельное государство, двадцать пять тысяч долларов в валюте США, пояс с зашитыми в него золотыми монетами царской чеканки весом около двух килограммов. Был вооружен двумя пистолетами. Один из них 9-мм пистолет Макарова, второй — газовый Me 38 п «вальтер» германского производства. При задержании нарушитель оказал сопротивление, произведя пять прицельных выстрелов. Раненых и потерь с нашей стороны нет. Нарушитель содержится под усиленной охраной.

Полковник С. Мацепуро».

Журнал «Таймс». США.

«В возрасте 38 лет пропал без вести в горах Юго-Восточной Азии известный востоковед Мэтью Абрахам Вуд. Он совершал путешествие, собирая материалы по этнографии горных племен Афганистана».

Из рапорта начальника разведки дивизии полковника Хохлова генерал-лейтенанту Ю. Хромову.

«По переданным нам сведениям, расследованием, которое проведено афганской службой безопасности, установлено, что документы на имя Мирзы Джалад Хана, убитого в стычке с бандгруппой в провинции Парван, принадлежат агенту Центрального разведывательного управления США Мэтью Абрахаму Вуду».

Резолюция синими чернилами на полях рапорта гласила:

«П-ку Хохлову. Сообщите срочно эти факты в ГРУ, указав координаты ц обстоятельства гибели названного вами Мирзы. Это важно.

Хромов».

Обработка: Prizrachyy_Putnik

Content

Щелоков А. А. Переворот: Повести

Переворот Повесть

Стреляющие камни Повесть

Гашиш Повесть