Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

СОЗДАТЕЛЬ КОШМАРОВ

Братом Гипноса — повелителя сна, по праву считается Танатос — бог смерти.

Они равны по силе, приходят внезапно, в тот миг, когда их не ждут. И могут не откликаться на самый страстный зов. Ни одна преграда не сдержит их, ничья мольба о снисхождении не остановит. Один является на исходе дня, другой — жизни.

Каждый повелевает сонмом чудовищных химер и дивных созданий, которых порождает подсознание человека.

Оба безжалостны и милосердны, невидимы и всеобъемлющи в своей власти, непостижимы и прекрасны. Избавляют от усталости, боли, болезни, разочарований.

Они приходят вместе, и в тени одного брата всегда скрывается другой. Но никому из людей не дано понять, кто посетил его — сон или смерть.

Глава 1

ЛАМИЯ

Все было как всегда. Семья собралась за большим столом, накрытым скатертью с тонким узором ветвей оливы. От окна летел свежий ветер, пахнущий прохладной морской водой и немного водорослями. Солнце уже касалось краешка горизонта, и во все небо раскинулись закатные лучи, пронзающие облака. Привычный вечерний пейзаж.

Ничего не изменилось. Но Лей замер у двери, глядя из темноты коридора в столовую, и не решался сдвинуться с места. Его светлые волосы растрепались, несколько прядок прилипло к потному лбу. Бледное лицо с широко расставленными глазами, прозрачными как вода, и прямой переносицей застыло в маске испуга. Хотя бояться на первый взгляд было абсолютно нечего. Отец разливал сок по стаканам и что-то весело говорил матери. Та улыбалась, подавая тарелку старшей сестре. Братья незаметно пинали друг друга под столом, фыркая от смеха. Пахло только что испеченными булочками с розмарином, свежей пряной зеленью, теплым жареным сыром и цедрой лимона.

Все по-прежнему. Только Лей отчего-то не мог заставить себя сделать десяток шагов, чтобы присоединиться к родным. Ноги не двигались. По спине пробегал озноб. Холод тяжелым, колючим комом лежал в желудке.

Мальчишка мог разглядеть каждую складку на льняной скатерти, каждый стежок в вышивке, легкий светлый локон, падающий на лоб матери, тонкие морщинки у смеющихся глаз отца, блеск заколки в волосах сестры, свежую царапину на подбородке младшего брата. Взгляд Лея, словно затравленный зверек, метался из стороны в сторону, цепляясь за новые и новые подробности мирной картины семейного ужина, но они не успокаивали, наоборот, становилось все страшнее.

— Лей, ну где же ты? — позвала мать, и ее веселый, мягкий голос едва не заставил его пойти вперед.

— Он всегда опаздывает, — сказала сестра, и высокий золотистый «хвост» на ее макушке мотнулся по спине. — Наверное, опять уткнулся в книгу.

— Тогда я сяду на его место, — заявил младший брат.

— Ты останешься на своем месте, — с притворной строгостью возразил отец и чуть повысил голос: — Лей, ну где ты там, еда остывает!

Мальчишка глубоко вздохнул, переступил с ногу на ногу. Сейчас он должен был убеждать себя, что ничего необычного не происходит, а все страхи — пустая выдумка. Вот его семья. Они ждут и зовут. Улыбаются, шутят и смеются.

Он совсем уже было решился приблизиться к столу, даже подался вперед, но тут же в темноте коридора за его спиной возникло стремительное движение. Лей чуть не вскрикнул от неожиданности, однако крепкая ладонь зажала рот, не давая даже пикнуть, а над ухом прозвучал приглушенный голос:

— Тихо. Не вздумай кричать. Понял меня?.. Если понял, кивни.

Лей попытался утвердительно наклонить голову, и его сразу выпустили. Он стремительно оглянулся и увидел человека, стоящего рядом. Высокий, с очень светлыми волосами, лицо в тени, черт не разглядеть, только поблескивают белки глаз.

— Не ходи туда, — тихо произнес незнакомец.

— Вы кто?! Что происходит? — яростно, хотя и беззвучно зашептал мальчишка. — Почему я не могу?..

— Это не твоя семья. — Рука, продолжавшая сжимать его плечо, потянула дальше от ярко освещенной столовой. Глубже в тень, которая сейчас казалась спасительной.

— А кто это? — голос Лея дрогнул.

— Кое-кто другой. — Мужчина, чуть прищурившись, посмотрел в сторону комнаты. — Побудь здесь. А я пойду поздороваюсь.

Он отстранил мальчика и направился на свет. И только теперь стало видно, что его волосы густо засыпаны сединой. А за спокойными, сдержанными, на первый взгляд, движениями скрывается настороженность.

Лей начал отступать — до тех пор, пока не уперся спиной в стену. И остался стоять, глядя на человека, неизвестно как появившегося в его доме. Липкий страх постепенно отползал, вместо него приходили тревога и обреченность.

Незнакомец непринужденно вошел в столовую и остановился, не доходя до стола несколько шагов. Его высокие ботинки оказались стоптаны и покрыты пылью, как будто мужчина прошагал пешком немало дорог, простые джинсы потерты, белую футболку пересекает ярко-алая надпись: что-то на латыни, первое слово, кажется, означает «жизнь»…

— Красивый закат, — произнес он бодро.

Сидящие за столом замерли. Мать продолжала держать блюдо в руках, и улыбка как будто приклеилась к ее лицу, стягивая кожу. Отец смотрел на братьев, словно не замечая непрошеного гостя. Сестра не шевелилась, мальчишки замерли в неестественных позах.

И только теперь Лей понял до конца, что все эти пятеро только напоминают его родных. Нацепили похожие маски и подделали голоса.

— Заметили, что темнеть стало раньше? — продолжил мужчина как ни в чем не бывало. — Осень приближается.

И в этот миг сестра, все это время сидящая спиной к двери, начала поворачиваться. Медленно-медленно. Казалось, ее шея двигается с трудом, словно заржавевший винт.

Лей сжался, не в силах отвести взгляд, хотя знал, что лучше отвернуться.

Показалось ухо, выглядывающее из золотистых завитков, край скулы, уголок губ… Мальчишка судорожно сглотнул — ему почудилось, что с ее ртом что-то не то. И тут сестра рывком повернула голову, чтобы посмотреть на незнакомца позади.

Лей вздрогнул, задел стоящий рядом торшер, и тот опасно закачался. Но он даже не заметил этого, с ужасом рассматривая кривую, зазубренную щель, перерезающую лицо сестры от щеки до щеки, разрывы глаз, как попало проделанные в коже. Уродливую маску без носа обрамляли блестящие волосы, а шею, исполосованную длинными шрамами и выпирающими сухожилиями, обхватывала нитка голубых бус.

— Зачем тревожите мальчишку? — спросил незнакомец сухо, не выказывая ни капли страха или удивления.

Братья тоже повернулись. У них оказались такие же страшные морды — только меньше: высохшие, сжавшиеся, желто-бурые. Как подгнившие лимоны, в которых кто-то вырезал подобия человеческих лиц.

— Поужинаешь с нами? — любезно поинтересовалась мать, выходя из своего одеревенения. — Если Лей не хочет есть, займешь его место?

Ее взгляд скользнул во мрак коридора, словно зная, кто там скрывается.

— Благодарю. — Мужчина обошел стол и присел на свободный стул.

Свет упал на его лицо. Преодолевая оцепенение в мыслях, Лей понял, что оно напоминает иллюстрацию в учебнике истории. Так обычно рисовали бога снов. Совершенные черты, как будто выточенные из мрамора. Но в отличие от книжного божества, изображенного в состоянии вечного безмятежного покоя, этот был живым, наполненным энергией и силой. Глядя на него, Лей чувствовал, как страх уходит.

Мужчина смотрел на чудовищных существ перед собой со спокойным вниманием. Значит, они не были такими уж страшными. Или не были опасными для этого удивительного человека.

— Меня зовут Мэтт, — произнес он, дружелюбно улыбаясь.

Сидящие за столом как будто не проявили интереса к его попытке познакомиться, а гость продолжил невозмутимо:

— И у меня есть для вас предложение. Вы оставляете мальчика в покое. А я отдаю послание, которое передали ваши сородичи.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — сказала сестра неожиданно скрипучим голосом.

— Оставьте мальчика. Ему трудно и страшно. Ваши появления — всего лишь жуткий кошмар для него.

Существа покачнулись. По ним словно прошла волна. Лей пригляделся и увидел, что тела пугающих сущностей соединены друг с другом тонкими струйками дыма, который утекает в дальний угол комнаты. А там, в углу за диваном, затаился кто-то размытый, нечеткий, лениво колеблющийся из стороны в сторону.

Страх снова вернулся. На этот раз такой же мутный и бесформенный, как это нечто в темноте. Лей застыл, стараясь вообще не шевелиться, а еще лучше даже не дышать.

Мэтт же, непринужденно расположившийся за столом, не отрываясь смотрел на одного из братьев. Тот едва заметно покачивался из стороны в сторону, и белесая нить за его спиной дрожала, словно оборванная струна.

— Хорошо, — сказал он наконец, подался вперед и потребовал: — Послание.

Мэтт опустил руку на стол ладонью вверх, и все пятеро уставились на нее, словно действительно читали надписи на коже. Они сидели так довольно долго. Секунды текли, в полной тишине слышалось лишь царапанье ветра за окном. А затем тела существ начали таять. По-настоящему. Лей, уставший бояться, видел, как с их тел вместе с одеждой исчезла кожа, затем красная плоть, а потом в воздухе растворились желтые скелеты. Длинные полосы дыма еще колыхались в комнате несколько мгновений, затем развеялись и они. Происходящее казалось все более и более нереальным.

Мэтт сжал в кулак ладонь, которую так внимательно рассматривали существа, откинулся на спинку стула и позвал негромко:

— Элий, иди сюда. Они не вернутся.

Пошатываясь, мальчишка выбрался из темноты и побрел к столу. У него даже не хватило сил на то, чтобы удивиться, откуда чужак знает его полное имя.

— Где мои родители? — спросил Лей тихо. — Сестра? Братья?

— Родители, полагаю, сидят рядом с твоей постелью, — ответил Мэтт задумчиво. — Сестра и братья спят.

— Рядом с моей постелью… значит, я…

— Да. Ты находишься во сне.

Сразу все стало понятно. Это был очередной кошмар. Просто очень реальный. Лей украдкой ущипнул себя. Почувствовал боль, но не проснулся. Мужчина, заметивший его манипуляции, усмехнулся.

— Это не поможет. Если они пришли к тебе — значит, так просто не выпустят.

Лей поежился, глядя на пустые стулья, где только что сидели сущности, принявшие облик его семьи.

— А кто это?

— Их называют онирами, божествами сновидений. И встреча с ними — большая удача.

Мальчишка совсем не считал себя осчастливленным появлением компании божеств, кем бы они ни были.

— Что им нужно от меня?

— Твой сон, — улыбнулся Мэтт, потирая ладонь, которую показывал онирам. — Вернее, сон ребенка. Он отличается от сна взрослого по некоторым параметрам. Грубо говоря, дети видят больше сновидений. Вы более эмоциональны, психически нестабильны, легко перескакиваете из кошмара в приключение, из реальности в потусторонний мир.

Мэтт поднялся, вышел из-за стола, встал напротив. Теперь Лей смотрел на него снизу вверх и слушал с легким недоумением.

— Онирам нужны подобные проводники, так как сами они слегка ограничены в передвижении, потому что привязаны к определенным участкам сна. А ребенок мог бы открывать для них новые двери.

— Но почему они пришли ко мне?!

— Почувствовали в тебе нечто важное для себя. Вполне возможно, твои сны — самые лучшие пути для них. Но точно никто сказать не сможет.

— А если я не хочу?

— Твое право отказать. Когда в следующий раз встретишь их во сне — скажи, чтобы больше не тревожили тебя.

Лей задумался. Сейчас, когда он понял, что все происходящее — не реально, страх пропал совсем. Вместо него неожиданно пришло любопытство.

— А если я соглашусь?

— Вероятно, увидишь всякие диковинные миры, переживешь удивительные приключения…

— Я стану сновидящим?! Как ты? Ты ведь сновидящий, да?

— Да, — усмехнулся Мэтт. — Я целитель. Твои родители очень обеспокоены. Ты плохо спишь, часто просыпаешься с криком ужаса. Стал нервным и раздражительным. Тревожным.

Лей отмахнулся от этих сведений, как от чего-то незначительного. Ничего подобного о себе он не помнил. Да, признаться, и не хотел вспоминать, его занимало другое.

— Так я стану сновидящим?

— Нет, — понимающе улыбнулся Мэтт. — Но до того времени, как ты вырастешь, у тебя будут некоторые способности. Те, что подарят ониры за помощь. Сколько тебе, двенадцать?

Мальчишка рассеянно потер лоб, напряженно размышляя.

— Года четыре у тебя есть.

Лей кивнул и уверенно посмотрел на мужчину. Лицо целителя окрасилось красноватым светом заходящего солнца. Поэтому выглядело и мрачно, и торжественно. Вполне подходяще под атмосферу принятия самого важного решения в жизни.

— Я хочу попробовать. Только если они больше не будут притворяться моими родными. И если не будут выглядеть так страшно.

— В снах часто приходится встречаться со страхом, — мягко напомнил Мэтт.

— Знаю, но я смогу научиться бороться с ним, — с воодушевлением заявил Лей. — Да. Я согласен.

— Уверен?

— Да.

— Хорошо. Значит, когда ониры появятся в твоем сне снова — начни с ними беседу. Подтверди, что готов им помогать. Они сами расскажут, что делать. А теперь… — Мэтт протянул руку и слегка коснулся указательным пальцем его лба. — Просыпайся.

Мальчишка вздрогнул, отшатнулся. Веки его опустились, мышцы лица расслабились. Но он не пробудился. Наоборот, стал погружаться глубже в сон. Стремительно приближалась основная фаза, полностью лишенная всяческих видений. Та самая, похожая на смерть. Пространство вокруг начало разваливаться. Рушиться в темноту огромными кусками.

Худая фигура мальчика растаяла…

…Я открыл глаза. В комнате было темно. Свеча погасла. Душный запах сгоревшего фитиля еще не выветрился. Полумрак исказил реальные очертания предметов. Громоздкий книжный шкаф, казалось, наклонился вперед, тускло мерцая стеклами. Стол присел на всех четырех ножках, словно готовясь к прыжку. Дверь из комнаты отдалилась, как будто до нее был десяток метров, не меньше.

За окном шумел дождь, порывистый ветер раскачивал ветви деревьев. Их черные взъерошенные тени слепо ползали по стенам, задевая друг друга косматыми лапами. Это в Центральном Полисе сейчас было тепло, а временами даже жарко, здесь же, на северо-восточной границе, уже вовсю царствовала поздняя осень.

Пуговица, зажатая в кулаке, врезалась краями в кожу. Элий, мальчишка двенадцати лет. Любимец ониров. Редкий дар и редкая печаль.

Если бы я был обычным человеком, не сновидящим, и ониры сделали мне подобное предложение, я бы отказался. Приобрести уникальные способности, развивать их, а спустя недолгое время, на самом пике своего могущества, потерять дар полностью. Слишком большое разочарование.

Впрочем, вполне возможно, я не прав. И мальчишка с редким именем, происходящим от древнего названия солнца — Гелиос, достойно примет необыкновенные силы. Будет мудро пользоваться ими все положенное время, помогая людям, а затем спокойно и с благодарностью расстанется с ними.

Я поднялся, продолжая сжимать в кулаке пуговицу, с помощью которой проник в беспокойный сон мальчишки. Хотел бросить ее в банку с десятком таких же трофеев, но в последний миг передумал. Человек, которому покровительствуют ониры, большая редкость. Не стоит так легко отбрасывать возможность пообщаться с ним. Связь с человеческим помощником божеств сна лучше не терять. Поэтому я открыл верхний ящик древнего комода и убрал белый пластиковый кружок в пустую коробку, где когда-то лежали запонки.

Надеюсь, Герард не воспримет мою предусмотрительность как эгоистичное желание наживы.

Я задвинул ящик и пошел в ванную. Меня слегка покачивало. Работа сновидящего-целителя никогда не была легкой, а встречи с онирами иногда крайне выматывают. Как сегодня.

Я включил воду. Мое отражение в зеркале быстро запотевало. Почти заурядное лицо, совсем не похожее на мой образ в мире снов, взлохмаченные волосы…

На стеклянной полке навалены вещи Хэлены. Два гребня, пара флаконов, целая коллекция зубных щеток, россыпь дешевых браслетов… Она так и не возвратилась за ними. Можно было взять любую мелочь и с ее помощью войти в сон девушки. Заставить вернуться. Внушить чувство глубокой зависимости от меня.

Но я не стал проникать в подсознание покинувшей меня ученицы. Это было бы по меньшей мере нечестно.

Я завернул кран. Разделся, опустился в обжигающе горячую воду и замер в неподвижности. Тут же на меня навалилась тишина. Она расползалась вместе с темнотой из широкой щели между приоткрытой дверью ванной комнаты и обшарпанным косяком. Впрочем, это безмолвие оказалось обманчивым.

Старый дом постепенно наполнялся шорохами и стуками. Теперь, когда я жил в нем один, временами они делались вызывающе навязчивыми. На втором этаже скрипели половицы, словно по ним не торопясь бродил некто тяжелый и медлительный. Время от времени эти шаги заглушал быстрый, стремительный топот легких ножек — и я понятия не имел, кому они могли принадлежать. Затем начинала скрипеть дверь в комнате, смежной с гостиной. Потом кто-то с ожесточением скребся в углу, явно пытаясь прорыть ход из одной комнаты в другую.

Вполне возможно, неподготовленного жильца подобные концерты по ночам могли напрягать, а особо впечатлительных даже устрашить. Мне было все равно. Трудно напугать кошмар. Я спокойно засыпал под аккомпанемент шагов, грозного дыхания, леденящих взглядов и зловещих шорохов. Практически как сейчас.

Я закрыл глаза всего на минуту, как мне показалось, что шелест и скрип отдалились, превращаясь в ровный убаюкивающий фон, который внезапно начал перемежаться частым, торопливым стуком. Некоторое время сквозь приятную дрему я лениво вслушивался в неровные звуки. Они становились все громче и настойчивее, а меня вдруг осенило — это не очередная шутка моего дома. Стучали во входную дверь.

— Никого нет, — пробормотал я, или мое тело сновидения, и окончательно проснулся.

Вода успела остыть. Дверь в ванную оказалась распахнута настежь, хотя я помнил, что прикрывал ее.

Можно было сделать вид, что я не слышу назойливых призывов позднего гостя, мысленно пожелать ему отложить все дела до утра и с чистой совестью отправиться спать. Только обычно в дверь сновидящего не барабанят в столь поздний час с просьбой разделить праздничное вино в беззаботной компании. Поэтому я выбрался из ванны и, одеваясь на ходу, пошел открывать. Мелькнула мысль, что это могла быть Хэл, но я помнил — у моей ученицы есть ключ.

Я ожидал увидеть кого угодно — подростка, сбежавшего от ночных кошмаров, напуганных родителей, обеспокоенного мужчину или женщину в тревоге… Реальность оказалась гораздо более удивительной… На пороге моего дома стояла Талия.

Гибкая фигура обернута тонким бежевым плащом. На нежно-рыжих, коротких завитках волос брызги дождя. Зонт, похожий на прозрачный купол, отражает блеклый свет из окна. К мокрым носкам замшевых туфель на плоской подошве прилипли желтые опавшие иглы лиственниц, густо устилавшие дорожку к дому.

Красивое лицо бесстрастно, и даже сияющие янтарные глаза не смягчали выражения равнодушной вежливости.

Прохладный осенний воздух резким порывом ветра хлестнул меня по босым ногам, и я пришел в себя от удивления.

— Талия?!

— Извини за беспокойство, Аметил, — произнесла она своим уникальным чувственным голосом, в котором не было ни капли тепла. Харита скользнула взглядом по моей мокрой, полуодетой фигуре и добавила: — А также за столь поздний визит.

— Прошу, проходи.

Я бы меньше поразился, если бы меня навестил Геспер лично. Даже появление Тайгера воспринял бы более как должное. Но что могло понадобиться Талии, которая терпеть меня не могла?

Я посторонился, и девушка скользнула мимо, не задев меня мокрым плащом. Поднялась по трем ступенькам и, пока я запирал дверь, сделала несколько шагов в темноту коридора, ведущего в жилую часть дома, но остановилась, словно не решаясь идти дальше.

— Интересная архитектура, — произнесла харита как-то бесцветно, когда я подошел к ней. — Необычная.

— В этой местности очень суровые зимы, — отозвался я, продолжая недоумевать внутренне. — Два коридора — дополнительная защита от холода.

— Можно поставить добавочный генератор. — Она подождала, пока я открою перед ней дверь в прихожую. — Увеличить подачу тепла.

— Дом старый. Но я не хочу его перестраивать.

Талия огляделась, ища взглядом, куда поставить мокрый зонт, и прислонила его к вешалке. Я помог ей снять плащ и пристроил на одинокий крючок поверх своей куртки. Под плащом на харите был костюм бледно-серого цвета. Он удивительным образом оттенял ее рыжие волосы и подчеркивал все достоинства фигуры.

— Сюда. — Я провел ее в темную гостиную, зажег свет. Под потолком неохотно вспыхнула пыльная люстра.

Девушка вошла в комнату. Огляделась мельком, и ее лицо стало еще более замкнутым, отстраненным.

Я всегда считал, будто умею неплохо ладить с людьми. Но сейчас с удивлением осознал, что не представляю, как вести себя с ней, чтобы не нарушить шаткое перемирие, внезапно возникшее между нами.

Она опустилась на стул, боком стоящий у стола, и жадно смотрела по сторонам.

— Это дом Феликса?

— Да, — ответил я, не слишком желая развивать любую тему, связанную с учителем. — Хочешь чаю, Талия? После такого холода он будет очень кстати.

— Благодарю, нет. — Харита посмотрела на меня снизу вверх, в ее медовых глазах засветились огоньки люстры. — Ты помнишь тюрьму дэймосов, Аметил?

— Ты проделала такой долгий путь для того, чтобы поговорить со мной о тюрьме для дэймосов? — Я сел на диван, чувствуя, как мое ошеломление и удовольствие от ее визита стремительно сменяются настороженностью и жгучим недоверием.

— Я принесла дурные новости.

— Что-то с Хэл?

Харита впервые чуть улыбнулась, по всей видимости смягченная моим искренним беспокойством об ученице.

— За ней присматривает Геспер. И причин для тревоги нет.

— Но ты выглядишь встревоженной, фаенна Талия. В чем дело?

— Ты хорошо помнишь тюрьму дэймосов, Аметил? — повторила она, и мне пришлось ответить:

— Да. Но лишь ту ее часть, которая находится в реальности.

— Ты знаешь, кто там заключен? — голос хариты стал строже, взгляд медовых глаз сделался пронизывающим.

— Да.

Беседа все больше напоминала допрос. И я вспомнил, что передо мной не просто прекрасная девушка и гениальный сновидящий, а еще и представитель Пятиглава.

— Ты хорошо знаком с ними?

— Эти вопросы мне уже задавал Тайгер. И многие другие. Я ответил на все. Если у него возникли новые — пусть явится сам.

— К сожалению, это невозможно. Он очень занят. — Талия посмотрела наверх. Словно опасалась, что там, на втором этаже, заперты мои кошмары и любой из них может подслушивать.

— Общение во сне тоже пока никто не отменял.

— Мы могли бы вызвать тебя в Пятиглав. — Харита пошевелилась, меняя позу, и я снова не мог не отметить ее изящество, хотя теперь эта грация порядком отвлекала меня. — Но этот дом дает тебе силы, — продолжила девушка. — И надежную защиту.

— Талия, — я решительно подался вперед, усилием воли сбрасывая ее умиротворяющее обаяние, — что происходит?

Она опустила руку в карман, вытащила что-то и поставила на край стола.

Это был маленький замшевый кролик, порядком затертый, с вылезшими кое-где нитками. К его лапе розовой ленточкой примотана черная пуговица.

— Тебе знаком этот предмет? — тихо спросила девушка.

Неприятные воспоминания коснулись меня роем жалящих ос. Все, о чем я хотел забыть, возвращалось.

— Это игрушка Спиро. Девочка — дэймос. Ламия, насколько мне известно. Одна из заключенных, — сказал я отрывисто и усмехнулся. — Пуговицу вижу впервые.

— Она с одежды Домиана. Это ученик Тайгера. Он попал в ловушку. Спиро держит его запертым в его собственном подсознании. И грозится убить.

— Талия, погоди. — Я поднялся, взял второй стул, поставил напротив девушки и снова сел. — Давай уточним. Пленный дэймос захватил сновидящего?

— Да.

— А Пятиглав не может вытащить его из объятий ламии, потому что боится за его жизнь и не хочет рисковать?

— Именно так.

Теперь я выступал в роли допрашивающего. Талия послушно отвечала.

— Как это вообще возможно?

— Домиан совершил ошибку.

— И кто будет за нее расплачиваться?

Харита взяла игрушку и вложила в мои руки. Ее пальцы были теплыми и гладкими, поверхность кролика — рубчато-шершавая и холодная.

— Спиро просила передать, что, если ты придешь к ней, она отпустит сновидящего.

Я рассмеялся, и мой смех прозвучал совсем не весело.

— Вранье. Ни один дэймос не выпустит свою жертву. Зачем я ей понадобился?

— Я не знаю, Аметил, — задумчиво произнесла девушка. — Вполне возможно, ради мести. Они все еще в плену. А ты изменил свою природу. Отказался от хаоса и разрушения. Стал свободен.

Она внимательно смотрела на меня, ожидая моей реакции. Логичная харита со сверхбогатым воображением прекрасно знала ответ.

— Нет, фаенна. Слишком мелкая причина. Ради этого Спиро не стала бы так рисковать. И ты сама это знаешь.

Медовые глаза чуть прищурились, гася теплый свет в густых ресницах. А я смотрел на создательницу волшебных снов и размышлял, подбрасывая на ладони игрушку дэймоса.

Почему они отправили ко мне тебя, Талия? Не Клио. Не Герарда. Впрочем, оракул сейчас, должно быть, занят — пытается просчитать все возможные пути развития конфликта. Так же как и Тайгер с Геспером. Но почему не Клио? Она всегда была добра ко мне. На ее просьбу о помощи я бы откликнулся быстрее.

— Тебе понадобится моя помощь, Аметил, — произнесла харита, словно зная, о чем я думаю. — Да, я не воин сновидений. И не могу предчувствовать ложь, смерть и опасность, как прорицатель. Но я умею менять сон и реальность местами. Вкладывать одно сновидение в другое. Из моего лабиринта с трудом сумеет выбраться даже дэймос.

— Ты не сможешь провести создателя кошмаров.

Она подняла голову, глядя прямо мне в лицо, и ее глаза засияли.

— Ты уверен? — спросила Талия тихо.

Ее голос гулким ударом меди отозвался у меня в ушах. Я моргнул, дернулся и едва не окунулся с головой в ледяную воду. Я все еще лежал в ванне, призраки дома притихли, а с улицы доносился равномерный, требовательный стук.

Я торопливо поднялся и, слегка оглушенный внезапной сменой реальности, не одеваясь, поспешил открывать. Распахнул дверь. Холодный ветер с дождем ударил меня из темноты. На улице никого не было. Только на ступени крыльца сидел потрепанный игрушечный кролик с пуговицей, небрежно примотанной к лапе. Создавалось впечатление, что это он только что колотил в дверь. Я наклонился и поднял его. Замша была влажной на ощупь, а сама игрушка оказалась неожиданно тяжелой.

Второй раз за ночь я запер дверь и вернулся в дом. Сразу прошел в ту комнату, где мы проводили совместные занятия с Хэленой, протянул руку к выключателю и услышал из темноты тихий голос:

— Не зажигай свет, Аметил. Мне нужно настроиться на работу.

— Как прикажете, фаенна, — ответил я с улыбкой и подумал, что даже не успел спросить, с чего Талия решила, будто я готов спасать незнакомого мне Домиана.

Впрочем, я же целитель. А подобные вопросы они не задают.

Я лег в кровать, с которой поднялся не так давно, ощущая совсем близко тепло женского тела, волновавшего меня, признаться, гораздо больше, чем было допустимо сейчас.

На запястье моей руки, сжимающей игрушку Спиро, опустилась легкая ладонь.

— Не боишься выходить в сон из убежища дэймоса? — спросил я, наслаждаясь этой внезапной близостью.

Талия рассмеялась тихо и промолчала. Впрочем, ответ не требовался. Вряд ли хариту легко напугать. С ее-то воображением.

— Как ты засыпаешь? — задал я новый вопрос.

Если бы на месте моей гостьи была Хэл, сейчас кто-нибудь из нас произнес негромкое «вокруг» и, подчиняясь волшебному слову, мы оба провалились в сон.

— Представляю что-нибудь, — сказала девушка спустя короткую паузу, и я понял, что подробностей не дождусь.

Впрочем, они меня и не касались. Я опустил веки, прошептал свой пароль на вход в другую реальность, а через мгновение открыл глаза.

Игрушка из моей руки исчезла. На соседней кровати приподняла голову с полусогнутого локтя Талия. Она выглядела точно так же, как в жизни. Рыжая короткая стрижка, нежное лицо с акварельным румянцем, беззащитная шея, янтарные глаза, чуть затененные длинными темно-золотыми ресницами.

— Всегда хотел, чтобы ты создала для меня сон.

Харита чуть улыбнулась.

— Ты еще ничего не сделал, а уже просишь награду.

— Ну, должна же у меня оставаться надежда.

Я встал и протянул ей руку. Талия взялась за мою ладонь и легко поднялась.

— Хорошо. Я подумаю над тем, чтобы создать для тебя сон.

Мы не торопясь направились к выходу. Харита по-прежнему внимательно смотрела по сторонам, вдыхала ароматы осени, просачивающиеся в старое здание, мимоходом касалась холодного, отполированного дерева стен, потрескавшихся, шершавых обоев. Уверен, она запоминала интересные нюансы запахов, оттенки цветов, отголоски звуков, чтобы использовать в дальнейшем в своих творениях. Создательница волшебных снов всегда была на работе, даже в то время, когда ей предстояло спасать человека.

— Пока мы не вышли за территорию твоего дома, — произнесла она, останавливаясь на тропинке, застеленной мягкой дорожкой из желтых опавших игл. — Хочу уточнить. Тебе ничего не грозит.

Последнюю фразу она произнесла с непоколебимой твердостью. Ее взгляд был наполнен янтарным спокойствием.

— Да не то чтобы я волновался…

Талия чуть нахмурилась, игнорируя мою иронию.

— Твоя цель — отвлечь ламию. Просто говори с девочкой. Заставь как можно сильнее сконцентрироваться на себе. И будет просто великолепно, если тебе удастся вынудить ее хотя бы на мгновение выпустить из внимания пленника.

Я молча кивнул. Задача была ясна. Нам обоим не требовалось больше тратить время на обсуждение деталей плана. Мне уже приходилось вырывать жертвы из смертельных объятий дэймосов, и харита прекрасно знала об этом.

Я открыл калитку, брякнув металлическим засовом. В лицо ударил влажный, холодный ветер. Мы шагнули вперед одновременно и оказались стоящими на мокром песке. Вокруг простирался бесконечный пляж, залитый водой. Полоса моря виднелась далеко на горизонте, там вскипали пенные валы и слышался отдаленный рокот. Низкое свинцовое небо отражалось в мелких лужах, растекающихся под нашими ногами.

И больше здесь не было ничего. Только серая земля, вода и далекий океан.

— Осторожнее, — сказала Талия. — Это зыбучие пески.

Подозреваю, она исходила пустой мир Спиро вдоль и поперек. Искала зацепки, следы, слабые места, воздействуя на которые можно повлиять на девочку. Но, похоже, ничего не нашла.

— Давно вы пытаетесь обуздать ламию?

— Три дня, — ответила харита после небольшой паузы.

Она шагала рядом со мной, не замечая, что ее туфли увязают в песке, а ледяная вода заливает ноги по щиколотку.

— Почему сразу не обратились ко мне? Что может быть проще — обменять дэймоса на перспективного сновидящего.

Девушка взглянула на меня с холодным неодобрением:

— Человеческая жизнь — не разменная монета.

В глазах Талии мелькнуло нечто трудноуловимое, вероятно — досада на упорство, с которым я пытался выяснить очевидные вещи.

— Наша цель — спасать людей, Аметил. От болезней, атак темных сновидящих, от их собственных страхов… Чего бы нам это ни стоило. Мы все знаем, что в любой момент можем погибнуть. И ты тоже это знаешь. Но каждый раз все равно заходишь в сон. Как вчера или неделю назад. Не происходит ничего необычного, мы, как и всегда, исполняем свой долг. Так о каком обмене может идти речь?

Все верно. Не поспоришь. Какая разница — кто я на самом деле. Все равно пойду вытаскивать Домиана из плена ламии, точно так же как спасал Эйсона от его кошмара, или Никоса, или десятки любых других людей. И так же Талия будет защищать меня. Как бы она ни относилась ко мне.

— Здесь осторожнее, — произнесла харита, останавливаясь на краю очередной ничем не примечательной лужи.

Океан вдали продолжал мерно катить гигантские валы, но мне почудилось, что их гул стал чуть громче. Талия огляделась, не двигаясь с места, затем стянула на горле воротник плаща, и внезапно поднявшийся ветер смял в мелкие складки воду, запивающую плотно слежавшийся песок. Девушка внимательно посмотрела на небо, и тут же из низких облаков начал накрапывать холодный дождь. Со стороны казалось — она всего лишь настороженно осматривается во враждебной местности. Я знал — сновидящая ориентируется в мире дэймоса по ей одной понятным знакам.

— Да, это здесь… — сказала харита скорее себе, чем мне, опустила руку в карман, достала какой-то мелкий предмет и бросила в лужу.

Я успел разглядеть маленькую плоскую пластинку — закругленную с одного края и слегка вытянутую с другого. Это был костяной плектр для игры на кифаре. В бледном свете серого дня он блеснул неожиданно ярко и упал в воду. Но не легко и беззвучно, а с громким плеском, подняв тучу брызг, словно был на самом деле тяжеленным камнем. Ухнул на дно, пробив собой немаленькую дыру в песке, и провалился куда-то в темноту, увлекая следом куски пляжа и потоки воды.

Я с уважением посмотрел на хариту.

— Мне нравятся твои методы работы.

Она мельком улыбнулась в ответ.

— В прошлый раз мне пришлось дать поглотить себя зыбучим пескам, чтобы найти путь к пленнику. Не самое приятное ощущение.

— Охотно верю. Миры дэймосов весьма коварны.

Пролом в пространстве ламии расширился еще сильнее.

— Теперь иди, — сказала Талия, глядя в темноту, распахивающуюся у нас под ногами. — Я буду рядом, хотя она меня не увидит. Ты не останешься один.

У хариты имелись свои секреты, выведывать которые у меня не было времени.

— Мне кажется, фаенна, или ты нервничаешь?

Медовые глаза девушки потемнели, словно приближающаяся тьма постепенно гасила их теплый свет.

— Будь внимателен, — произнесла она, сумев вложить в эти два простых слова и предупреждение оставаться бдительным при встрече с дэймосом, и приказ не расслабляться, чтобы не пропустить нужный знак, если придется бежать.

— Обязательно, — ответил я и шагнул вперед. В пустоту, куда медленно стекали капли песка и осколки воды…

Несколько долгих мгновений полета, больше похожего на падение. Моего лица касались невидимые крылья бесшумного ветра, а черноту перед глазами разрезали красные молнии, похожие на взмахи меча вечного воина Панарея[1] или стремительный росчерк кривого ножа мойры Атропы, готовой перерезать еще одну человеческую жизнь, вполне возможно мою.

Падение оборвалось внезапно. Подошвы моих ботинок ударились о твердую неровную поверхность, и я оказался посреди гигантского храма. Стены его безграничного зала едва просматривались в тусклом сером свете, крыша возносилась над головой, напоминая ночное небо, затянутое грозовыми тучами. В воздухе плавали хлопья сажи. Пахло недавним пожаром. И над всем этим мрачным великолепием я ощущал тень Тайгера. Его не было видно, но я знал — он поблизости. Везде и нигде…

В центре зала, расколотого на две половины широкой трещиной, возвышалось нечто странно-причудливое. Вызывающее любопытство и неприязнь одновременно.

Теперь я понимал, почему охотник на дэймосов не мог обезвредить Спиро. Пленный сновидящий висел над пропастью, связанный надежными путами. Со стороны это было похоже на чудовищную скульптуру, порожденную больным разумом. Она вздыбилась на краю обрыва, готовая рухнуть вниз.

Ламия сплелась с жертвой словно дерево. Ноги и руки девочки подобно длинным корням впивались в тело Домиана, прорастали в него, так что с первого взгляда было невозможно различить, где плоть ученика Тайгера, а где — сама дэймос. Ее спина изгибалась бледным древесным стволом, выступающие ребра надежной клеткой обхватывали голову и туловище пленника, сквозь трещины в них виднелась лишь часть лба и полуоткрытый глаз. Лицо Спиро — растянутый, неровный узор на коре — поднято к низкому, темному небу, с которого падали хлопья пепла.

Я медленно двигался вперед, с каждым шагом различая все новые детали. Пальцы Домиана, сведенные судорогой боли, вокруг каждой фаланги обвиваются пряди тонких серых волос, струящихся с головы создательницы кошмаров. Набухшую вену на его лбу, готовую лопнуть от пульсации крови. Но видел я и трещины, изрезавшие искривленное, вытянутое тело ламии, редкие алые капли, сочащиеся из разрывов на ее коже. Девочка страдала сама, сделав из себя живую ловушку для сновидящего. Как знакомо, как нелепо.

— Спиро, — произнес я, подходя ближе. — Ты звала меня. Я — здесь.

Лицо, запрокинутое к небу, медленно опустилось. Его искаженные, одеревеневшие черты были едва узнаваемы.

— Отпусти человека.

— Почему ты его защищаешь? — прошелестел голос, похожий на шорох сухих листьев.

— Не его. Ты убиваешь себя. Тебе не говорили, что ламия, создавая клетку удержания из собственного тела сновидения, разрушает его?

Ветви — руки Спиро — лишь плотнее обвились вокруг Домиана. Тело девочки, похожее на высохший, расщепленный ствол, ниже склонилось над пропастью.

— Что ты можешь знать об этом?

— Гораздо больше, чем ты думаешь. Пленника действительно никто не вырвет из твоих объятий, и не исцелит, но ты рассыплешься в прах вместе с ним. Очень скоро. И ради чего?

Она молчала и смотрела на меня пустыми глазами, напоминающими сучки на древесной коре.

— Отпусти его, пока не стало слишком поздно.

— Я не могу, — произнесла Спиро очень тихо.

На миг она показалась мне не грозным дэймосом, а ребенком, взвалившим на себя сложнейшее и опасное дело. Ей было страшно.

— Спиро, послушай меня. Что бы ты ни задумала, ничего не получится. Чего ты хочешь добиться? Ты не сможешь освободиться из тюрьмы таким способом.

— Я не добиваюсь свободы, — выдохнула она, и по ее искривленному телу прошла дрожь.

— Тогда чего ты хочешь? От меня?

— Подойди ближе…

Я сделал шаг вперед, на миг мне почудилось неуловимое движение рядом. Я действительно не был оставлен один на один с дэймосом, вырвавшимся из-под контроля. За мной наблюдали. Отметив мимоходом этот факт, я сосредоточил все внимание на Спиро. Она смотрела на меня, и в ее остановившемся взгляде сквозила боль и напряжение.

Теперь я легко мог бы коснуться девочки и даже пленника, все глубже погружающегося в живую клетку.

— Чего ты хочешь? — повторил я.

— Покажи мне последнюю могилу в твоем мире, — четко и ясно произнесла ламия, но мне показалось, я ослышался.

Это была ошеломляюще неожиданная просьба. Сперва мне почудилось — она шутит или слегка повредилась в рассудке, трое суток удерживая человека в плену.

Признаться, я ждал жесткого ультиматума. Требования освободить всех пленных дэймосов или приказа самому броситься в пропасть в качестве мести за мою «измену».

— Ты убиваешь себя, убиваешь человека… только для того, чтобы взглянуть на старую каменную плиту?!

Могилы в мире дэймоса — постоянное напоминание о его жертвах. Убитых, замученных, обманутых, лишенных памяти или здоровья. Я уничтожил все… почти все.

— Я оставлю человека, если ты покажешь мне твою последнюю могилу.

— Зачем тебе это надо, Спиро?

— Покажи, — потребовала она, и по ее изломанному телу прошла дрожь.

Домиан задергался в объятиях ламии, я видел, как все сильнее наливается кровью сосуд на его лбу.

— Хорошо, — ответил я, прежде чем она случайно не задушила человека. — Я выполню твою просьбу. Отпусти его.

— Меняемся, — велела Спиро, и в ее голосе прозвучали внезапно почти исчезнувшие детские нотки.

Хорошее правило — не вести никаких переговоров с дэймосами, не идти на уступки, не поддаваться на шантаж, не играть в их игры. Прекрасно звучит в теории. Жаль, что в реальности это практически не осуществимо.

Я сделал еще один шаг. И Спиро, изломав тело под новым невообразимым углом, подалась вперед и протянула мне руку, больше похожую на ободранный ветром сук. Я помедлил всего лишь долю секунды. А затем сжал потрескавшиеся пальцы, тонкие, как спицы, они впились в мою ладонь, оплетая, срастаясь с ней, втягивая в себя. Она была очень сильной и наполнена неукротимой яростью. Даже несмотря на то что ее тело разрушалось. Ламия знала, что не выживет, но это ее не волновало.

— Почему ты не выросла за эти годы, Спиро?

— Так захотел Фобетор, — неожиданно гулко прозвучал у меня в голове ее голос.

«Задержка роста из-за гормонального нарушения, — подумал я машинально. — Скорее всего, синдром Гераны.[2] Врожденный дефект гена-рецептора соматотропного гормона, приводящий периферические ткани к нечувствительности при воздействии гормона роста».

— А теперь веди, — приказала ламия.

У моей ноги негромко хрустнуло что-то. Тонкая костяная пластинка, которую используют для игры на кифаре. По закругленному краю пошла едва заметная трещинка.

— Идем, Спиро, — произнес я, наступил на плектр и полетел вниз, увлекая вместе с собой ламию и ее жертву.

Этот полет-падение был гораздо короче, чем предыдущий. Декорации сменились быстро, почти мгновенно. Вместо величественного античного храма, наполненного дыханием уснувшего пожара, вокруг развернулось старое заброшенное кладбище. Неподалеку стояло полуразрушенное здание с провалившейся крышей. В зарослях сорных трав виднелись обломки замшелых камней. Возле одного из них — плоского, обколотого со всех четырех углов, покрытого сетью трещин, возвышалось уродливое, изломанное дерево с человеческим лицом.

— Эта, — сказал я, указывая взглядом на плиту у своих ног.

Ламия, не выпуская моей руки, наклонилась, вчитываясь в надпись. Целую долгую секунду она стояла не шевелясь, а затем вдруг покачнулась, вскрикнула. Пальцы, держащие меня за руку, начали медленно осыпаться мелкой трухой.

— Нет! Нет!!.. — закричала Спиро.

— Открой клетку! — крикнул я.

Но она меня уже не слышала.

Ее тело ссыхалось, таяло, выкручивалось, разрушалось. Продержаться чуть дольше и даже, быть может, спастись ей помогла бы немедленная смерть Домиана, а еще лучше и моя тоже. Но из тревожной пустоты кладбища выступил очень хорошо знакомый мне силуэт. Движение серпа в его руке было столь стремительно, что я не смог отследить тот миг, когда оказался свободен. А возле плиты осталось стоять болезненно искривленное дерево, напоминающее сгорбленную старуху. У его подножия лежал освобожденный Домиан.

Сновидящий повернулся ко мне.

— Благодарю, Тайгер. — сказал я, чувствуя, как на меня накатывает внезапная усталость.

— Благодари Талию, — ответил он, глядя на высохший древесный ствол, печально склоняющийся над могилой.

И я не смог понять, что тревожит его больше — гибель ламии, неизвестные мотивы, двигавшие ею, или то, что дэймосу удалось вырваться из-под его контроля.

Перековщик наклонился, поднял спасенного ученика и шагнул прочь, уходя из мира сновидения, который был почти такой же, как мой мир.

— Очень похоже, — сказал я, глядя ему вслед, но обращаясь к той, которая все это время должна была быть рядом со мной. Невидимая и неощутимая.

— В твоем мире меньше могил, — ответила Талия, выходя из полоски тени, падающей от дерева.

Не представляю, как ей удалось так быстро создать пространство сновидения, практически не отличимое от моего. Вряд ли когда-нибудь она ставила перед собой цель — досконально изучить расположение могильных плит на моем кладбище, оттенки света на ржавой решетке в оконном проеме здания и горечь полыни, плывущую в холодном воздухе…

И этого имени на камне в моем мире точно никогда не было, и быть не могло. Я смотрел на него, испытывая одновременно печаль, досаду и неутихающее чувство вины. Чтобы хоть немного заглушить их, я спросил:

— Для чего ей была нужна последняя могила?

— Не ей, а им, — задумчиво уточнила Талия. — Всем тем, кто стоял за этим покушением. Тем, кто заставил Спиро умереть.

— Но зачем?

— Я не понимаю, Мэтт. Пока не понимаю. Но уверена в одном, они не узнали то, что хотели узнать. — Она крепко взяла меня за руку и потянула за собой прочь из этого сна.

Я шагнул следом за харитой. Но оглянулся напоследок. Сухое дерево, в вечной скорби склоненное над растрескавшейся плитой под ним. И одно-единственное имя, выбитое на ней.

«Феликс»…

Глава 2

БРИМА КОРА

— Кого ты убил последним?

В голосе Талии не было ни осуждения, ни любопытства. Мы стояли среди берез неподалеку от кладбища, настоящего кладбища, в моем мире снов. Дул сильный, холодный ветер. Он безжалостно мотал тонкие ветви деревьев и свистел в обнаженных кронах. Под ногами похрустывал ледок, стянувший промерзшую землю.

— Ты же сама, насколько я понял, знаешь ответ, — сказал я. — Можно было и не напоминать мне.

Харита нахмурилась, глядя с легким недоумением. И я уточнил:

— Имя на могиле. Феликс. Совсем не обязательно было показывать мне его…

— Аметил, — мимолетным прикосновением руки Талия заставила меня замолчать. — Я не оставляла это имя. Когда я создавала плиту, она была гладкой, без единой впадины.

Теперь была моя очередь недоумевать.

— Значит, надписей не было?

— Нет.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Я смотрел на хариту, но не видел ее, глубоко погрузившись в свои мысли. Можно было предположить, что имя на камне — послание от моего Фобетора. Напоминание или предупреждение. «Будешь двигаться в том же направлении, закончишь как твой учитель», или что-то вроде этого.

— Талия, ты очень спешишь или у тебя еще есть время?

— Мы можем побеседовать, — отозвалась она, непроизвольно ежась. Этот фрагмент моего сна был совсем не гостеприимен, хотя и не особенно враждебен.

— Так кого ты убил последним? — повторила харита свой вопрос.

— Не помню.

Она недоверчиво улыбнулась, провела кончиками пальцев полбу, отводя рыжие пряди, растрепанные ветром.

— Аметил, я не собираюсь порицать тебя или выказывать негодование. Ты же понимаешь, насколько важен твой правдивый ответ. Одна из пленных дэймосов захватила человека только для того, чтобы увидеть этот знак в твоем мире. Мы должны понять…

— Я не помню, Талия. Прошло много времени. Я никогда не старался запомнить свои жертвы. Кроме того, я переделывал свой мир сновидений, почти все могилы ушли под землю. А те, что остались, не знаю — первые они или последние.

Несколько мгновений харита размышляла.

— Если ты не помнишь… мы можем обратиться к Герарду. Пусть заглянет в твое прошлое. Думаю, он сумеет увидеть ответы.

— А можно поступить еще проще. Допросите пленных дэймосов. Сразу узнаете и повод и мотив. Вряд ли Тайгеру будет сложно разговорить причастных к этому похищению.

Талия помолчала, скользя рассеянным взглядом по деревьям, прячущим за белыми стволами следы моих жертв. Определенно, за ее безмятежностью крылась напряженная работа мысли.

— Да, конечно… — произнесла харита задумчиво, затем пристально посмотрела на меня. — Я хочу взглянуть на твое кладбище.

Я сделал широкий приглашающий жест в сторону едва заметной тропы, петляющей среди берез. Пожухшая трава льнула к земле, кое-где из ее тусклого ковра торчали длинные сухие побеги полыни. Бурые листья, похожие на старые истертые пуговицы, лежали на дороге.

Здесь всегда было холодно, дул ветер, гулко шумящий в кронах деревьев. Унылое, тоскливое место.

Харита медленно шла между плит, рассматривая их. Всего четыре. Почти утонувшие в земле, покрытые лишайниками.

— Кому принадлежит эта?

Возникало ощущение, что мне предлагали рассматривать мертвые тела, чтобы опознать их. Я взглянул мельком.

Крайняя слева. Плоский черный камень пересекает длинная трещина, из нее торчат стебельки проросшей травы.

— Не помню.

— Никаких ассоциаций? — продолжила расспросы Талия, не удовлетворенная моим неизменным ответом. — Мужчина? Женщина? Ребенок?

— Никогда не воздействовал на детей, — ответил я довольно резко, а девушка неожиданно улыбнулась.

— Ну вот, мы уже сдвинулись с мертвой точки. Значит, мужчина или женщина.

Я невольно усмехнулся, убедившись еще раз — харита умела быть настойчивой.

— Хорошо, Талия. Я приложу все усилия, чтобы вспомнить.

Длинная лестница. На мраморных ступенях одинаковые белые листы. Они летят, как высушенные солнцем листья. Среди них лежит молодой мужчина в деловом костюме, одна рука его откинута в сторону, в ней полураскрытая папка, из которой течет бесконечный поток бумаг. Голова запрокинута, пустые глаза широко распахнуты, на правом виске крошечная красная точка.

Видение рассеялось. Я снова оказался стоящим на коленях перед надгробием. Сжимая запястье разбитой руки. Талия с легким беспокойством склонялась надо мной.

— Мужчина, — ответил я хрипло на ее невысказанный вопрос. — Мертв.

— Кто он?

— Торговал чужими секретами. За последний запросил слишком много.

— Можно немного подробнее? — спросила Талия, но я отрицательно мотнул головой.

— Потом. Еще три могилы. А как ты видишь, это не самый приятный способ, чтобы освежить память.

Харита посторонилась, открывая мне подступ ко второй плите.

Я сел перед ней, рассматривая серую выщербленную поверхность. Рука заныла сильнее, словно предчувствуя новую волну боли. Талия пристально смотрела на меня, я чувствовал ее жаркий, внимательный взгляд. Не давая себе времени на размышления, я размахнулся и снова ударил.

В алой вспышке возник полутемный пыльный коридор, в глубине его дверь. Она медленно приоткрывается. Через щель выглядывает кто-то. Можно различить растрепанную сизую прядку волос, бледную щеку с продольной морщиной, и глаз, блестящий, словно новенькая стеклянная пуговица. В нем таилось болезненное любопытство и недоверчивость.

В отличие от первой, эта картинка гасла медленно и неохотно. Мне пришлось заставить себя вынырнуть из нее. Лицо хариты подернула легкая дымка, напоминающая гуманное марево.

— Женщина… — сказал я и не услышал своего голоса, пришлось повторить громче: — Женщина.

— Я поняла, Аметил, — долетел до меня с небольшим запозданием ответ девушки. — Что с ней случилось?

— Замкнутый круг. Тот, кто вызывает болезни, болеет сам.

Харита присела рядом, внимательно глядя мне в глаза.

— Ламия? Ты уничтожил ламию?

— Брима Кора, — мой голос звучал приглушенно и зловеще, хоть я и не стремился к внешним эффектам, стараясь говорить более-менее внятно. — Жива. Но сама погружает себя в безумие.

Я поднялся, ощущая на предплечье руку хариты, поддерживающей меня.

До третьей могилы была всего пара шагов, но мне казалось я преодолевал их гораздо медленнее, чем требовалось.

Третья могила отозвалась не сразу. Смазанный отпечаток моей руки темнел на фоне серого камня, в памяти было пусто, и мне пришлось долго смотреть на пятно крови, пока оно не стало расплываться, дрожать… а затем из его центра начал медленно проступать барельеф — черный, блестящий, неторопливо оживающий. Две человеческие фигуры. Одна резко вскинула руки и толкнула другую. Та, более массивная и неповоротливая по сравнению с хрупкой первой, опрокинулась навзничь, упала и больше не двигалась. А спустя мгновение четкое изображение превратилось в бесформенную кляксу.

— Кто это?

— Жертва убивает жертву, — ответил я, слыша, что мой голос становится сухим как прошлогодняя трава. — Жертва падает.

Вряд ли она что-то поняла из моего объяснения. Я сам с трудом понимал. Но надо было продолжать.

Я подошел к последней плите.

От нее осталась только небольшая впадина, почти заросшая травой и мхом. Бурый камень в центре едва просматривался под слоем корней. Я ударил кулаком прямо в него и… провалился в яркий солнечный день.

Едва слышно шелестел теплый ветер. Золотые лучи освещали зеленую поляну, окруженную высокими дубами. Неподалеку слышался плеск воды и мелодичный женский смех. Прямо передо мной стоял невысокий лавр. Я мог разглядеть каждый лист, каждую веточку, чувствовал свежий запах, исходящий от него. Деревце, молодое и сильное, дрогнуло, стало клониться к земле, тонкие струи дыма окутали его побеги, и очень скоро весь ствол скрыла сизая пелена. Сквозь нее еще пару секунд просвечивали листья, а затем лавр растаял, превратился в бесцветное облачко.

— Прорицатель… — долетел до меня едва слышный шепот.

Зрение вернулось ко мне. Я все еще был на кладбище. Холодное и мрачное, оно по-прежнему дышало ледяным ветром и равнодушием. Единственным теплым огоньком, озарявшим его, были рыжие волосы хариты, но взгляд янтарных глаз, обращенный на меня, пронзил морозом.

Мир вокруг меня перевернулся, вытягиваясь и искажаясь, а затем рухнул в темноту…

Я лежал на кровати, вытянувшись во весь рост. Правую руку простреливало болью от запястья до локтя. Пальцы левой, сомкнутые вокруг игрушки дэймоса, свело, и я с трудом разжал их.

— Ты убил прорицателя?! — прозвучал рядом голос Талии. Хоть она и обещала быть непредвзятой, не смогла сдержать негодования.

— Нет. Заставил его не делать предсказаний. — Я повернул голову и увидел, что она уже поднялась и теперь смотрит на меня сверху вниз.

— Ты убил его, — повторила девушка с ледяной уверенностью. — Все равно что убил. Знаешь, что происходит с оракулом, которого вынудили отказаться от своего дара?

— Примерно представляю, — ответил я, массируя руку, ноющую от боли.

— Он перестает отличать правду от лжи в мире снов. Знаки путаются, символы меняются местами, он не понимает, что видит. Реальность вокруг него также начинает сходить с ума. — Харита осеклась, покачала головой, еще раз окинула меня взглядом, словно недоумевая — кому и, главное, зачем она пытается рассказать о мучениях человека. — Какое предсказание ты заблокировал?

— Не помню, какую-то мелочь.

— Вставай. Одевайся. — Талия швырнула мне джинсы. — Из всех четырех жертв эта представляется мне наиболее ценной для дэймосов.

Я протянул руку и положил игрушку на комод, рядом со стеклянной банкой, в которой уже лежали несколько новых пуговиц, а затем сказал:

— Я по-прежнему не уверен, что этот последний.

— В любом случае, мы начнем, — холодно откликнулась Талия.

Мне совсем не понравился нажим, прозвучавший в ее голосе.

— Ты хочешь навестить все жертвы?!

— И если ты поторопишься, мы успеем сделать это сегодня.

— Как ты их найдешь? Я уверен в местоположении только одного — пепел в море.

— Нарисуешь портреты, — безапелляционно заявила харита, которой наскучило спорить со мной. — Знаю, ты прекрасный художник. Я пробью изображения по своей базе данных. А ты, если понадобится, переберешь все свои залежи пуговиц и проверишь каждую.

Она бросила быстрый взгляд на стеклянную емкость с моими трофеями и стремительно вышла из комнаты.

Мне пришлось вылезать из постели и, превозмогая неутихающую боль в руке, одеваться, а затем тащиться в гостиную. Там я зажег все имеющиеся источники света, достал чемоданчик с художественными принадлежностями, открыл его и снова подумал о Хэл. Ее рисунки по-прежнему лежали под деревянной крышкой — яркие, необычные, запоминающиеся. Вот последний набросок, всего несколько грубых штрихов, но образ весьма четкий — корявая человекоподобная фигура с длинными костлявыми руками. Изображение Фобетора моей ученицы. Успела его нарисовать за считаные минуты в тот день, когда мы спешили на помощь ее друзьям. Интересно, вернется ли она?..

Я закрыл папку с работами Хэлены. Достал чистый лист и взялся за первый портрет.

Харита села напротив и, пока я работал, не сводила с меня тяжелого, изучающего взгляда.

— Талия, ты не могла бы не смотреть на меня так? — попросил я, не поднимая головы. — Очень отвлекает.

— Я думаю о том, как Феликс мог скрывать этот дом. Здесь каждый угол, каждая деталь выдает принадлежность к миру дэймосов.

— Он никого сюда не приглашал. Кроме очень редких клиентов, — ответил я сухо, накладывая тени на впалые щеки женщины, все четче проявляющейся на бумаге.

— Нет, я о другом, — продолжила Талия с прежней задумчивостью. — Феликс был учеником Геспера. Тот учил его, поддерживал, всегда был в курсе любого его шага. И дом, где проходило обучение, должен был стать истинным домом Феликса. Откуда появился этот? Как возможно совместить два убежища? Две сути — дэймоса и эпиоса?

Я посмотрел на хариту.

— Не знаю. Он никогда не говорил об этом. У нас было много тем для обсуждения, помимо прошлого моего учителя… Вот, первый портрет. — Я подтолкнул к ней рисунок.

Талия взяла лист, внимательно изучая лицо на нем, не глядя вынула из кармана пиджака тонкий коммуникатор. Суперсовременный сканер.

— Кора, — произнесла она через минуту. — Семьдесят шесть лет, живет в семье сына. Исторический центр Полиса…

Похоже, коммуникатор хариты был подключен к сети эринеров.

— Зачем ты напал на ламию? — спросила она, не поднимая взгляда от экрана.

— Мы столкнулись, когда я лечил одного из пациентов, — ответил я, рисуя второй портрет. — И она слишком настойчиво цеплялась за человека. Не хотела его отпускать. Мне пришлось принять меры, чтобы она забыла о жертве.

— Кто был жертвой?

— Девочка, — сказал я, растушевывая черную тень на листе. — Семь лет. Рисовала в парке. Добрая женщина восхитилась ее пейзажем. Юная художница подарила ей рисунок, а та угостила ее конфетой. Через два дня девочку привезли ко мне. Без сознания, с температурой под сорок. Кто-то из медиков, к счастью, понял, что ей нужен не врач, а сновидящий.

Талия мельком взглянула на меня, я заметил быстрый проблеск одобрения и подал следующий рисунок. На нем был изображен мужчина с высоким лбом, крупным носом, который Феликс назвал бы исторически-монументальным, и тонкими губами — в их складке виделась сдержанность и невозмутимость. Широко расставленные, светлые глаза…

— Норикум, — сказала Талия, вновь прибегнув к помощи сканера. — Северо-западный район Полиса. Научный сотрудник одного из отделений корпорации «ЗЕВС», лечился от серьезного невроза. Победил недуг и вернулся к работе. Что ты сделал с этим человеком?

— Сыграл роль мироздания.

— Кого, прости? — нахмурилась Талия.

— Помнишь, люди в древности молили богов о дарах и милости. Затем стали обращаться к мирозданию — дать любви, гармонии, благополучия. Фабий пришел ко мне просить сил.

— Сил? Физических?

— Нет, душевных. — Я невольно улыбнулся, вспоминая своего давнего клиента. — Уверен, Талия, у тебя никогда не было подобных проблем. Он считал, что ему недостает стойкости, решимости перед лицом возможных трудностей.

— Возможных? — чутко уловила Талия самое главное слово в моем ответе.

— Именно. У него была какая-то мелкая незначительная проблемка. Уже не помню что. И он обратился ко мне с просьбой дать сил, чтобы пережить сложности. Ну а как можно помочь человеку понять, что эти силы у него появились? Только подсыпав новых испытаний.

Харита откинулась на спинку стула и недоверчиво покачала головой, видимо поражаясь выводам, которые я делал.

— Вполне логично, — продолжил я. — Как тренируют мышцы? Все увеличивающейся физической нагрузкой. А мозг? Все более сложными задачами. А как тренировать силу духа? Проблемами и бедами, которые надо перенести с достоинством и мужеством.

— Мне сложно представить, что ты заставил его пережить. И главное, как ты это сделал?

— Подсознание — прекрасное место для игры, как ты понимаешь, фаенна. Я записал в него приказ постоянно делать неправильный выбор. Отступать тогда, когда требуется двигаться вперед, медлить, а не действовать, торопиться вместо того, чтобы остановиться и подумать.

— И к чему это привело его? — спросила Талия, слушающая меня со все возрастающим интересом.

— К попытке убийства. Но, судя по твоим сведениям, — я кивнул на коммуникатор в ее руках, — он действительно прошел все испытания. Теперь может говорить сам себе: «Какой же я сильный, все пережил и не сломался». То, что он хотел.

Харита покачала головой, поражаясь моему изощренному воображению и явно думая о том, что она никогда не доверила бы лечение людей дэймосу, даже бывшему.

— Жестокое решение, — произнесла наконец Талия и добавила нехотя: — Но необычное.

Я понимал, ей не слишком приятно оценивать нюансы действий черного сновидящего. Но она не могла не отметить стиль и размах моей работы. Девушка больше ничего не сказала, но я чувствовал ее пристальный взгляд.

— Я не очень-то задумывался о людях — хочешь ты сказать? Это правда. И юмор у меня был… своеобразный.

А еще я подумал, что в тандеме с Феликсом мы обладали действительно большой силой.

Я протянул ей последний лист. На нем был портрет парня с решительным и волевым лицом, строгость которого смягчали красивые, чувственные губы.

— Адриан? — произнесла Талия с удивленной вопросительной интонацией, напряженно вглядываясь в рисунок, словно пытаясь понять — не ошиблась ли она, потом посмотрела на меня, и в ее глазах отразилась новая степень неприязни. — Значит, это ты сделал?

— Кто он?

— Боюсь, Аметил, сегодня к числу твоих недоброжелателей прибавится еще один.

— Кто он, Талия?

— Друг Клио. Был им тридцать с лишним лет назад. — В голосе хариты зазвучала зимняя сталь. — Той самой Клио, которая вечно вытаскивала тебя из проблем, голосовав за тебя при решениях Пятиглава, добиваясь самого мягкого из всех возможных наказаний, и всячески поддерживала. А ты отблагодарил аониду тем, что украл жизнь у ее самого близкого человека.

Я почувствовал себя убийцей. Снова.

Воздействовать на прорицателя меня просил Феликс. Адриан не был моей жертвой. Нет, был, конечно, но выбрал его не я. Учитель принес однажды пуговицу и велел внести кое-какие мелкие изменения в сознание жертвы. Я сделал это. Легко, не задумываясь. Такое элементарное касание. Я забыл о нем, едва выполнив. Я даже не знал, что парень — потенциальный оракул. Вернее, не дал себе труда узнать, потому что был занят другим интересным, сложным, захватывающим делом.

Я хотел сказать об этом Талии, но не сказал. Не стал оправдываться. Все равно оправдания не было.

— Я могу все исправить.

— Почему же не исправил раньше? — горько спросила харита.

— Я делал это. Каждый день, но…

Я мог справиться со всем, кроме смерти. Помню, как сидел, перебирая пуговицы, но за каждой, почти за каждой была тьма. Тогда я старался вылечить кого-то другого, или сделать немного счастливее, или спасти от атаки дэймоса. Другого дэймоса.

— Собирайся, Аметил, — сказала Талия, аккуратно складывая мои рисунки. — Времени у нас не так много.

До остановки «Нота» я добирался сам. Очнувшись дома и поняв, что все произошедшее было лишь сном.

Харита и впрямь умела замечательно скрывать одну реальность в другой, смешивать явь со сновидением. Я получил, в каком-то смысле, то, о чем мечтал всегда, — иллюзию, созданную ее воображением, но сейчас отчего-то был совершенно не рад этому. Хотя и понимал, что, конечно, у одного из членов Пятиглава действительно нет времени на то, чтобы навещать меня лично.

До отправления экспресса оставалось еще полчаса. Чувствуя себя Сизифом, вынужденным бесконечно повторять одну и ту же тяжелую работу, я вошел в здание вокзала. Он работал круглосуточно, чтобы припозднившиеся пассажиры могли отдохнуть, погреться и перекусить. Небольшой уютный зал, освещенный светильниками, выкованными в виде факелов. Они отражались в гладком зеркальном полу, словно в неподвижном утреннем озере.

Автоматы с напитками помаргивали зелеными огоньками. Я плюхнулся в кресло возле окна, за невысоким оливковым деревом в кадке, и прислонился виском к стеклу. Я занят тем, что вкатываю на гору камень, он летит вниз, готовый расшибить меня же самого по пути, — и я снова стремлюсь к подножию, чтобы затащить его обратно. Вполне понятная аналогия — пока разбираешься с одним дэймосом, на его месте появляется второй. Потом снова возвращается первый, хотя ты пребывал в блаженной уверенности, что с ним давно покончено. Впрочем, в этом занятии тоже есть плюсы. Пока вприпрыжку бежишь вниз с горы — отдыхаешь. Я усмехнулся, удобнее устраиваясь в кресле.

Десятки мыслей крутились в голове, полученная информация требовала немедленного анализа, четких выводов и решительных действий. Всего того, к чему я сейчас был совершенно не готов. Факты, гипотезы, домыслы сталкивались в сознании, пытаясь вытеснить друг друга.

Дом Феликса — дом дэймоса. Кто построил его? Кто был настоящим учителем моего учителя, кто развил в нем его истинную суть темного сновидящего? Я много раз спрашивал, но он всегда уходил от прямого ответа.

Почему Феликс блокировал Адриана? Чем тот был опасен для него? Или не для него?

Зачем дэймосам последняя могила из моего мира?

Ламия, предсказатель, ученый из корпорации… и четвертый, погибший… Но это не последняя могила, а первая значимая. Давняя история. И убирать ее из своего мира мне не хотелось. Она служила важным напоминанием о прошлом. Харита склоняется к версии прорицателя. И снова тот же самый вопрос — зачем Феликс с моей помощью поставил мощный блок на его дар. Что тот мог увидеть? Тайную суть моего учителя? Парень был близок с Клио? И, конечно же, рассказал бы ей о дэймосе под личиной целителя? Но почему Феликс опасался юного, еще не состоявшегося оракула, а не представителя Пятиглава — опытнейшего предиктора Андониса? Многое бы я отдал, чтобы пообщаться с учителем и задать ему все эти вопросы.

Рядом скрипнуло что-то, как будто ножки скамьи по полу. Я поднял голову, выпрямляясь. По проходу между рядами к моему укромному месту за деревом шла девочка-подросток. Невысокая, тонкая, в коротком светлом платье, на ногах сандалии, золотистые ремешки оплетают худые голени. Она села рядом со мной, расправила подол на коленях, а затем медленно повернулась ко мне. У нее было белое плоское лицо, без носа и рта. А вместо глаз — две черные спирали, прорезанные в плоти. Они медленно вращались, из узких щелей на щеки текли мутные струйки грязи или крови.

Я смотрел в них, чувствуя, как немеет затылок. Существо рядом со мной пошевелилось, нижняя часть его лица задергалась, кожа вспучилась пузырем и лопнула с оглушительным визгом.

Я дернулся и открыл глаза. Висок холодел от стекла, к которому я прижимался мгновение назад, а за плечо меня кто-то решительно тряс.

— Эй, с тобой все в порядке?

Я выпрямился, повернулся. Рядом сидел молодой мужчина. Его куртка была расстегнута, под ней виднелась белая туника с золотой полосой. На светлых кудрявых волосах — широкополая шляпа-пегас с крылышками, за поясом крылатый жезл вестника — керикион. Глаза, смотрящие на меня с участливым вниманием, сверкали золотой пылью вокруг зрачка. В руке с широким браслетом по запястью — пластиковая бутылка с водой.

— Держи. Выпей. Похоже, тебе приснился кошмар.

Все еще замороченный после резкого перехода от сна к реальности, я взял бутылку.

— Спасибо… Трисмегист.

Он рассмеялся, довольный. И только теперь, оглядевшись, я увидел, что меня окружают веселые люди в костюмах древних богов и героев. Эти наряды забавно сочетались с современной одеждой остальных пассажиров на вокзале. Все еще не уверенный, что нахожусь не во сне, я смотрел по сторонам… Мне понадобилась целая минута, чтобы понять — все они едут в «Этномир». Огромный исторический парк-музей, где жители Полиса любили проводить выходные и праздники.

— Плохой сон? — спросил меня человек, одетый Гермесом.

— Бывало и хуже. — Я отдал ему бутылку, поблагодарив кивком.

— Проблемы?

Забавно слышать вопрос, который обычно я сам задавал людям, выглядевшим обеспокоенными, озадаченными или взволнованными.

— Нужно сделать выбор. Сложный выбор.

— О, это по моей части. — Древний бог сложил руки на груди и посмотрел на меня с лукавой усмешкой. — И в чем сложность?

— Логическая задача. Три человека. Один из них важен. Но нужно понять какой. И я пока не знаю, как это сделать.

Золотые линзы в глазах моего собеседника заискрились. Бог разума, ловкости, красноречия, покровитель астрологии, алхимии, посланник богов и проводник душ умерших проницательно улыбнулся.

— А может, ты подходишь не с того конца. Что, если выбора нет. И важны все трое. Каждый по-своему.

Я уставился на собеседника. Такая мысль не приходила мне в голову.

Ламия. Оракул. Ученый…

Я вскочил, увлеченный новой идеей.

— Ты себе даже не представляешь, как мне помог, Трисмегист.

— Всегда пожалуйста, — отозвался он.

Вдохновленный неожиданным поворотом событий, я направился к выходу из зала.

Ламия. Оракул. Ученый.

Если допустить, что важны, действительно, все они, то с кого мне лучше начать?

Я оглянулся на парня в костюме бога. Он смотрел мне вслед. Жезл в руке, небрежно опущенной на спинку кресла, покачнулся, и мне показалось, что змеи, обвивающие его, шевельнулись. Одна посмотрела на меня, лизнув воздух раздвоенным языком, другая подмигнула рубиновым глазом.

Я тряхнул головой и провел обеими руками по лицу. Феликс говорил как-то, что сновидящие, чрезмерно погруженные в свою работу, могут начать путать сон и явь. Срываться с грани, отделяющей один мир от другого, и не замечать мгновение перехода. Не хотелось, чтобы нечто подобное начало происходить со мной.

У входа в туалет крутился механический уборщик. Увидев меня, он приветливо мигнул зеленым огоньком сенсора и вежливо посторонился. Я вошел в просторное светлое помещение. Зеркало, занимающее всю стену над рядом раковин, отражало бежевые плиты травертина. Темное состаренное дерево дверей гармонировало с ним цветом.

Я махнул рукой напротив сенсорного датчика крана, наклонился над керамической чашей, плеснул в лицо холодной воды. Состояние раздвоенности стало рассеиваться. Стабильность реальности перестала покрываться трещинами. За спиной стукнула дверь кабинки, послышался приглушенный детский смех.

В соседней раковине зашумела вода. Краем глаза я видел, как молодая женщина умывает маленькую девочку, а та смеется и пытается дотянуться до тонких палочек в стеклянной колбе диффузора, стоящего на мраморной столешнице. Когда она задевала их, аромат жасмина становился сильнее. Нормальная обыденность.

Я выпрямился, взглянул в зеркало, и тут же гладкая поверхность приобрела глубину, интерактивная панель отреагировала на мое движение. По ней побежали надписи, представляющие интерес для путешественника. Дружелюбное приветствие. Сегодняшнее число. Температура на улице. Время до отправления следующего экспресса. Расписание движения транспорта. Схема, помогающая добраться от зала ожидания до ресторанного дворика. И так далее.

Ничего нового. Я уже отворачивался от зеркала, когда среди стандартных строчек мелькнуло то, чего там не могло быть. Почти уверенный, что мне показалось, я снова повернулся к стеклу, и спустя мгновение среди букв и цифр мелькнуло «…Кора…». Вновь исчезло и загорелось красным в другом месте табло: «Брима Кора». Слова наливались зловещим багрянцем, наползали на остальные надписи, становились все больше и ярче. Теперь они пульсировали и занимали собой все зеркало.

«Кора. Брима Кора».

Алый цвет стал непереносим. Я зажмурился.

И открыл глаза. Гладкая стеклянная поверхность оказалась чиста. Я посмотрел на часы. До отхода моего поезда было меньше пяти минут.

Висок холодило оконное стекло. За ним проносились подсвеченные золотистым сиянием здания центрального Полиса. Кресло, в котором я полулежал, едва заметно покачивало. Уютно светились лампы на потолке. Место рядом со мной пустовало. Напротив сидела девушка, ее веки были опущены, на голове наушники, волна светло-русых волос накрывает плечи, тряпичная сумка, расшитая блестками, время от времени съезжала с колен, и путешественница, не открывая глаз, машинально ее поправляла. Девушка слушала музыку и едва заметно улыбалась.

— «Исторический центр», — пропел из динамика мелодичный женский голос. — Следующая остановка «Икария».

Экспресс начал тормозить.

Я поднялся и направился к выходу. Спустился на платформу.

Исторический центр. Место, куда мне всегда хотелось возвращаться. Здесь не ходил общественный транспорт, и передвигаться можно было только пешком или на гироциклах. Мимо меня как раз бесшумно прокатила стайка подростков на этих удобных платформах.

Высотные сооружения отступили. Вокруг не было домов выше пятого уровня, чтобы не заслонять величие древних храмов.

Включилась подсветка, и мраморные здания озарились теплым, золотым светом.

Группа туристов тесным кольцом стояла напротив храма Адриана. Яркие вспышки фототехники бросали белые блики на белый мрамор. Проходя мимо, я с интересом рассматривал путешественников. Невысоки ростом. Черные волосы, черные узкие глаза, круглые лица, желтоватая кожа. Впрочем, девушки, несмотря на свою экзотическую внешность, были очень даже милы. Я улыбнулся двоим девчонкам, рассматривающим меня с не меньшим интересом.

В Полис приезжали туристы. И довольно много. Наша культура, исторические ценности, политическое устройство привлекали внимание остального мира. Да и мы сами на фоне других выглядели необычно. Высокие, светловолосые и светлоглазые.

«Единственный белый островок среди черно-желто-красных волн», — говорил Феликс про Полис.

Я еще раз оглянулся на девчонок, заметил, что они фотографируют меня украдкой, и помахал им. Путешественницы захихикали смущенно и отвернулись.

Впереди показался Пантеон.[3] Уникальное древнее сооружение, архитектуру которого долго не могли повторить досконально наши зодчие. Снова захотелось войти внутрь. Постоять под круглым отверстием купола, посмотреть на звезды. Но я прошел мимо белоснежного здания с рядом мощных колонн, поддерживающих тяжелую кровлю портика перед входом.

На ступенях сидели студенты, во все горло распевали пятый хтонический гимн о радости жизни и беззаботно хохотали. Похоже, сдали какой-то очередной экзамен.

Фонтан в центре площади переливался прозрачно-голубыми струями, а мифические рыбы удивленно пучили каменные глаза на веселых молодых людей.

Дом, куда я стремился, стоял в парке неподалеку от Пантеона. Невысокое здание из стекла и бетона напоминало очертаниями подкову и успешно маскировалось на фоне деревьев и пышных кустов, отражая зеркальными стенами темную, густую зелень. Свет фонарей растекался по фасаду вытянутыми золотыми стрелами.

Дверь мне открыл мужчина, в семье которого жила ламия.

Я с некоторым удивлением уставился на него. Высокий, широкоплечий, буйная шапка светло-русых кудрей небрежно перетянута светлой полосой ткани по лбу. Белая рубашка с закатанными рукавами в потеках и кляксах грязи. Мешковатые брюки растянуты на коленях. А поверх одежды — длинный фартук, густо заляпанный чем-то буро-серым. Мужчина стоял, держа руки кистями вверх, словно хирург перед операцией, и они до локтей были испачканы жидкой грязью.

— Добрый вечер, — сказал я, рассматривая его. — Виктор?

— Да, — ответил он, дружелюбно улыбаясь. — Извини, руки не подаю. — Хозяин дома пошевелил пальцами, на которых застывала густая серая масса.

— Аметил. Целер Аметил.

— О, снова к Коре? — Он посторонился, пропуская меня в прихожую, относительно чистым локтем захлопнул дверь. — Ее уже сегодня навещали сновидящие.

Значит, Пятиглав, так же как и я, торопится пройти по следам, которые могут привести к решению сложной задачи. Но они успели быстрее меня. Живущие в Полисе мастера снов не могли дожидаться, пока я выберусь из своей глухомани. Им надо было работать. Дом дэймоса, конечно, давал мне силы и защиту, но иногда я досадовал на то, что живу вдали от центра основных событий.

Интересно, что узнали они… и еще более интересна реакция Виктора. Его не удивило внезапное посещение представителей сновидящих. Хотя не каждый день в дом врываются желающие побеседовать с одним из членов семьи, к которому раньше не проявляли никакого интереса. Или проявляли?

— Возникли дополнительные вопросы. Я могу поговорить с ней?

— Конечно. Прямо по коридору. — Он мотнул головой, указывая мне направление, и пояснил: — Ты проходи. Знакомься сам, а то у меня там глина сохнет.

— Гончар? — спросил я с невольным удивлением.

— Нет, — улыбнулся он. — Скульптура крупных форм. Хочешь посмотреть?

— Очень, — ответил я абсолютно искренне. — Мне еще не доводилось бывать в мастерской скульптора. Но сначала нужно поговорить с Корой.

— Понимаю, — кивнул он, — работа прежде всего.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Точно как в том видении, что я показывал Талии. Тусклая полоска света пробивалась в щель и лежала на полу. Слышалось ритмичное, очень тихое постукивание.

Комната, где я оказался, была довольно просторной, но почти все пространство занимала старая мебель. Вдоль стен впритык друг к другу выстроились: деревянный резной комод с трещинами, этажерка, заставленная старыми книгами с потертыми, порванными корешками, пузатый шкаф, подпирающий собой потолок, его дверцы не закрывались плотно, потому что изнутри на них давила одежда — в щели виднелись разноцветные рукава и поеденные молью трикотажные воротники. Под окном — стол, заваленный всяким хламом, среди бумажных папок, из которых торчат серые от времени листы со схемами для вязания, приткнулись два черных керамических горшка с чахлыми ростками красной сныти.

«Да, похоже, я сильно прижал ламию», — подумалось мне при взгляде на жалкие растения.

Особой рухляди и грязи здесь не было, но воздух комнаты пропитывал запах пыли, полироли для мебели, сушеной лаванды и старых, слежавшихся вещей.

В большом удобном кресле под высоким торшером, втиснутым между двух шкафчиков с посудой, сидела немолодая женщина в тускло-сером платье и сосредоточенно вязала нечто ядовито-розовое, бесформенное. Блестящие спицы так и мелькали в ее бледных руках с тонкими, сухими пальцами. Пробор старомодной прически с низким узлом разделял на две половины волосы на ее склоненной голове. От этой белой полосы во все стороны разбегались паутинки седины.

— Кора, — сказал я негромко.

Проворные пальцы замерли, звякнув спицами. Медленный, тяжелый взгляд исподлобья воткнулся в меня, обжигая неукротимой ненавистью.

— Ты-ы… — прошипела она и стиснула вязанье. — Это ты?!!

— Как самочувствие?

Ламия выпрямилась в кресле. Видно было, сколько усилий ей требовалось, чтобы сдержать ярость. Но на худом, морщинистом лице застыла маска отвращения.

— Зачем явился?

Я прикрыл громко скрипнувшую несмазанными петлями дверь, чтобы отголоски нашего разговора не долетели до ее домашних.

— Охотилась еще на кого-нибудь?

— А что, не заметно? — выплюнула она с ожесточением, продолжая обжигать меня взглядом. Ее глаза, когда-то должно быть голубые, теперь напоминали тусклое, пыльное стекло. — Сидела бы я здесь старой арахной, если бы могла черпать силу как прежде.

— И не пыталась?

— Пыталась. — Еще один злобный взгляд в мою сторону, и она снова склонилась над вязаньем. — Чуть не сдохла. Всю ночь выкручивало. Еле поднялась.

Значит, я неплохо поработал над ней, полностью лишив возможности вытягивать жизнь из людей, чтобы пополнять свою силу.

— Ты могла обратиться к сновидящим. Тебе бы помогли. — Я подошел к столу, отодвинул папки и присел на край.

— Перековка? — Кора хрипло рассмеялась, постукивая спицами. — Издеваешься? Мне надо было избавиться от твоего блока, вылечиться, а не сунуть голову между жерновами.

— Так ты пыталась вылечиться?

Ламия нахмурилась, задышала хрипло, но знала, что вряд ли сможет скрыть от меня правду.

— Пыталась. Не вышло.

— И к кому ты обращалась?

— Не твое дело, — буркнула она, помолчала и призналась нехотя: — Есть один человек. Лечит таких, как мы.

Вот это интересная новость. Ни о чем подобном я раньше не слышал. И Феликс не говорил.

— Таких, как мы?

— Дэймосов, — произнесла ламия очень тихо, — пострадавших от атак других дэймосов.

— Кто он?

Кора насупилась, спицы в ее руках застучали с агрессивным звоном.

— Я ведь все равно узнаю. Проще сказать добровольно, чем ждать, когда я перепашу весь твой мир сновидений.

— Живет в Эсквилине.[4] Большой дом с колоннами на втором уровне. Зовут Акамант. Принимает только по рекомендации. Это все, что я о нем знаю.

Акамант, значит. Интересная аллегория. Древний герой. После того как он покинул фракийскую принцессу, та подарила ему таинственный ларец. И когда он открыл крышку, то увидел, что содержимое его так ужасно, что упал с коня, напоролся на собственный меч и умер. Современный Акамант, по всей видимости, считает, что так же, как герой древности, заглядывает в таинственные шкатулки с чудовищными секретами дэймосов. Только испугать его, похоже, невозможно.

— И многих он вылечил?

— Не знаю, — медленно процедила Кора. — Мне даже не известно, как он выглядит. Звонишь ему. Договариваешься на определенное время. Приезжаешь. Заходишь. Оказываешься в темной комнате. В центре — светлое пятно, в нем — стол, стеклянный. Кладешь на него личную вещь и деньги. Уходишь. Дома ложишься спать. Просыпаешься здоровой.

— Так почему он не помог тебе?

— Понятия не имею! Я перезвонила. Спросила. Он ответил, что не полезет в яму.

— И денег, конечно, не вернул, — пробормотал я, думая о другом. — Ладно, дай номер его телефона.

Ламия помедлила, отложила вязанье. Поднялась и прошла к комоду, со скрипом выдвинула нижний ящик, спиной заслоняя от меня его содержимое, наклонилась и принялась рыться, шурша бумагами. Я взглянул на ее склоненную седую голову и увидел на шее длинное малиновое пятно, напоминающее старый ожог. Он уползал под воротник ее платья и терялся там. Кожа выглядела нездоровой, сморщенной, из глубоких складок кое-где торчали редкие волоски. Вот она, так называемая метка Фобетора. Знак ламии. Феликс говорил, что иногда его может и не быть на теле вызывающего болезни, или он едва заметен, а бывало отметина бросалась в глаза вызывающим уродством. Не удивлюсь, если это зависит от того, сколько жертв на счету ламии.

Она не заметила моего пристального интереса. Наконец нашла то, что нужно, повернулась и небрежно сунула мне в руку.

— Спасибо, Кора.

Дэймос скривилась и снова села в кресло.

— Значит, к тебе приходили из Пятиглава?

— Приходили, — скупо ответила она и взглянула на меня с вернувшейся злобой.

— Кто?

— Девица из охотников. Зеленая… в зеленом, — неопределенно махнула рукой женщина и пожаловалась со слезливой интонацией: — Забрала любимую брошку.

— Еще кто?

— Прорицатель. Здоровенный титанище. Глаза как ледышки.

Весьма узнаваемое описание. Значит, Герард был здесь. Тогда у меня есть шанс выведать у него нужную мне информацию. Небольшой шанс.

— О чем спрашивали?

— О жизни.

— И что ты им рассказала?

— Правду, — выплюнула она зло. — О том, как столкнулась с молодым да ранним и он одолел меня. А теперь я полупарализованный инвалид, тащу по миру снов свое немощное тело, не живу, а существую, не дышу, а…

— Вот только на жалость давить не надо, — отозвался я резко. — На меня это не действует. Могла согласиться на перековку.

— Нечего перековывать, — оскалила женщина на удивление ровные, белые зубы. — Мой мир снов практически разрушен, тело сновидения сковано, психика подавлена. Ты славно поработал.

— Может, мне рассказать тебе о девочках, которых ты уморила? Судя по пятну у тебя на шее, их было немало.

Ламия, выпустив вязанье, непроизвольно вскинула руку, но не коснулась отметины. Я ожидал нового приступа гнева, однако женщина вдруг ссутулила плечи и произнесла тускло:

— Какая теперь разница.

— Послушай, Кора. — Я приблизился к ней, встал напротив, и ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть мне в лицо. — Я не вправе рассказывать тебе все детали, но хочу спросить…

— Ты говоришь прямо как представитель Пятиглава, — желчно усмехнулась она.

— В твоей жизни в последнее время не происходило ничего необычного?

— Кроме появления двух сновидящих, ничего.

— Ты уверена?

Она молча дернула плечом, показывая, что мои вопросы только ее раздражают. А я все смотрел на нее и пытался понять — чем эта немолодая женщина может быть интересна дэймосам? Одна или в комплекте с двумя другими моими жертвами.

— А в мире снов тоже все спокойно?

— А в мире снов я ничего не вижу и не слышу, — фыркнула она брюзгливо.

— К тебе никто не обращался со странными вопросами или предложениями?

— Нет.

— Никто не пытался связаться с тобой?

— Я же сказала, нет! — рявкнула она, и мне показалось, что ей очень хочется воткнуть в меня свои спицы.

— Тебе может грозить опасность.

— Хуже уже не будет, — она снова сгорбилась над вязаньем. — Мне все равно.

— Есть другие люди, кроме тебя, которые могут пострадать.

— Мне все равно. Повторить еще раз?

Ничего другого я и не ждал. Настоящий дэймос, которому плевать на всех, даже на близких.

— Кора, — послышался приглушенный голос Виктора, — сейчас начнется твоя любимая передача.

Ламия порылась в складках платья, вытащила старый пульт от телевизора и нажала на кнопку. Отвернулась от меня, показывая, что разговор окончен. Да и я видел — больше ничего не добьюсь. Можно попробовать заглянуть в ее мир снов, не через могилу на моем кладбище, конечно, мне хватило прежней попытки. Листок с телефоном неведомого лекаря вполне проходит по категории личная вещь. Впрочем, я и так знал, что там увижу. Слабость, безысходность, серую хмарь полностью подавленного мира.

И словно насмешка над этим воспоминанием, на экране под бодрую, радостную музыку пролетели пейзажи прекрасного острова с изрезанным берегом, бухтами, глубоко вдающимися в сушу, и длинными мысами, рассекающими море. Вода невероятно синего цвета, яркая зелень, желтый песок…

Затем на этом красивом фоне начали сменять друг друга изображения людей. Разного возраста. Мужчины и женщины. Привлекательные и не очень, дерзкие, уверенные, уравновешенные и стремительные. Я читал их лица быстрее, чем краткие досье, сопровождающие фото.

Первый умен и решителен, явный лидер. Второй — талантлив и предпочитает действовать в команде. Третья — тверда и честолюбива…

Все наши кандидаты в Ареопаг принимали участие в этой передаче. На уединенном острове в океане три недели они жили в сложных условиях, выполняя трудные, часто опасные задания.

Экстремальная обстановка всегда выявляет скрытые, истинные качества и достоинства. Прекрасный, умный, ответственный, как кажется с первого взгляда, человек в реальной жизни может оказаться нетерпимым, резким или истеричным в условиях недостатка еды, воды и убежища.

Это была отличная возможность показать свои человеческие и профессиональные качества — умение договориться с коллегами, способность действовать в команде и поодиночке.

А люди могли видеть на домашних экранах тех, кто вызвался защищать их интересы в правительстве. И реально оценивать, насколько готовы доверять каждому из кандидатов.

Кстати, передача пользовалась бешеной популярностью — и, как я читал, попасть в нее стремились все претенденты на кресло в Ареопаге.

В другое время я, быть может, уделил бы внимание захватывающим приключениям на одиноком острове, но не сегодня.

Я вышел из комнаты, попрощавшись с Корой. Она не ответила, сделав вид, будто не слышит.

Ну и что мы имеем в итоге. По словам ламии, ею никто подозрительный не интересовался, не приходил, странных вопросов ни во сне, ни наяву не задавал. Впрочем, я не могу быть ни в чем уверенным, пока не проверю ее мир сновидений. Сам. Лично. Без участия Пятиглава.

Я подошел к двери, которая виднелась в другом конце коридора, прямо напротив жилища ламии. Постучал. Ответ прозвучал не сразу и, как мне показалось, донесся издалека. Я открыл ее и застыл в полнейшем изумлении. Создавалось ощущение, что я внезапно увеличился в размерах, превратившись в гиганта. Меня окружали здания. Пантеон чуть выше колена, мраморная ротонда правительства высотой до пояса, овал стадиона…

Между ними голографические проекции — фрагмент стены, составленной из тонких перекрытий, в которых перетекал, светясь, серый дым, колонна, над ней часть фронтона.

На огромном экране, занимающем всю стену, — часть трехмерного чертежа какого-то строения. Я разглядел несколько этажей с разной высотой потолков, на них квадраты, прямоугольники, ромбы и круги помещений с указанным метражом. Сбоку тянулись длинные колонки расчетов и формул.

— Аметил… — донеслось откуда-то из-за них.

Я пошел на зов, обходя по дороге коробки, сложенные одна на другую, тонкие плиты пластика и новые голограммы, мерцающие голубоватым светом. Одна подрагивала, видимо, передающее устройство плохо направляло сигнал.

Виктор опирался о верстак, на котором стоял макет очередного здания. А подле него на виртуальном экране ноутбука последнего поколения медленно вращалась статуя богини. Та держала в руках тяжелые колосья, перевитые цветами. Деметра улыбалась, чуть наклонив голову с венцом сложной прически.

— Ну как она? — спросил мужчина, глядя на меня с доброжелательным вниманием.

— Кора? На первый взгляд довольно бодра, — ответил я.

А также полна ненависти и злобы. Но этого я, конечно, вслух не сказал.

— Меня удивил визит твоих коллег, — пояснил скульптор, жестом показывая мне на стул, и сел сам. — Но Кора сказала, в последнее время у нее были проблемы со сном. Поэтому она вызвала сновидящих. С ней действительно что-то серьезное?

Значит, ламия никогда не рассказывала о своих темных способностях домашним. И сейчас предпочла соврать. Что ж, не могу ее за это осуждать.

— Пока не провели прямое воздействие, сложно сказать.

— Понимаю, — отозвался Виктор.

А я подумал, что именно сейчас могу задать нужные вопросы и этому человеку. И спросил его о том же, о чем Кору:

— Скажи, в последнее время не происходило ничего необычного?

— Даже если и происходило, я бы этого не заметил. Мы сдаем проект. Все силы и все внимание на него. Отстраиваем новый район на побережье.

Я читал об этом. Грандиозный план, новые технологии. Часть зданий будут стоять на берегу, а часть под водой. В строительстве принимал участие Гефестион.

— Постой! Так ты работаешь с великим архитектором?

Он улыбнулся моему удивлению.

— Да. Уже много лет. Но он рассчитывает и возводит монументальные конструкции, а я занимаюсь фронтонной скульптурой.

Я промолчал. Наверное, выглядел изумленным. Но не потому, что познакомился с человеком, близким к величайшему творцу современности. Похоже, ответ на вопрос — зачем дэймосам могла понадобиться ламия, нашелся. Она была им не нужна. Больший интерес представлял ее близкий родственник.

— Как думаешь, кто выиграет? — снова зазвучал голос Виктора, отвлекая меня от размышлений.

Я с недоумением посмотрел на него, а он кивнул на небольшой экран, который я не заметил сразу. Там шла та же передача, что и у Коры, но с приглушенным звуком.

Меня совсем не волновали ни победители, ни проигравшие в этом шоу, но заявление, что меня не интересует общественная и политическая жизнь города, в котором я живу, можно было приравнять к признанию в неумении плавать или читать.

— Думаю, все шансы есть у Идмона. — Я кивнул на молодого мужчину, как раз в этот момент что-то горячо объяснявшего пяти собеседникам, окружившим его, и, судя по их лицам, те были готовы согласиться с его доводами. — Он лидер, умеет сплачивать вокруг себя людей и не боится риска.

— А я думаю, Анхис обойдет его, — улыбнулся Виктор. — Он менее напорист и агрессивен. Но его сдержанная тактика чаще приносит победу, чем энергия и прямой натиск. К тому же у него степень по политологии…

«Все же в существовании дэймосов есть смысл хотя бы потому, что у них бывают разумные, талантливые дети», — подумал я, глядя на скульптора, увлеченного беседой со мной. Если бы я уничтожил Кору, на свет не появился бы Виктор.

— Я оставлю тебе свои координаты, — сказал я, кажется перебив собеседника, — если случится нечто непредвиденное. Не важно что — захочется статую разбить, или желание работать пропадет, начнут сниться странные сны, позвони обязательно.

Он взглянул на меня с легким удивлением и усмехнулся:

— То же самое сказали твои коллеги. Мне уже стоит начать беспокоиться?

— Нет, — улыбнулся я как можно беззаботнее. — Нередко члены семьи больного тревожатся о его здоровье, иногда чрезмерно. Это раскачивает психику, увеличивает тревожность. Думаю, с Корой все будет в порядке, но просто знай, если что, ты всегда можешь позвонить.

— Ну хорошо. Спасибо, — ответил он, вполне успокоенный моим объяснением.

Мы поговорили еще немного и расстались довольные друг другом. Вернее, он был доволен, а я переполнен мрачными мыслями и сомнениями.

Через полчаса я сидел на нижней ступени Пантеона со стаканом кофе в руках и мучительно пытался проанализировать ситуацию.

Ламия. Беспомощна и бесполезна. Зато есть ее сын, мастер, который работает с самим Гефестионом, принимавшим участие в постройке большинства значимых объектов Полиса и — более того — в создании Стены. И через этого человека можно «выйти» на знаменитого архитектора.

Я вынул из кармана листок с номером телефона неизвестного лекаря дэймосов. Таинственного Акаманта, не страшащегося заглядывать в шкатулки с неведомым содержимым. Позвонить сейчас? Нет, вряд ли. Предчувствие подсказывало — спешить с этим не стоит, пока я абсолютно точно не определю, как именно следует вести с ним игру.

И в какой роли.

Я достал коммуникатор, нашел номер Герарда, но нарвался лишь на вежливый голос робота, сообщавший, что абонент находится вне зоны доступа. Куда его унесло?

Но едва я сбросил номер оракула, как экран высветил имя Талии, вызывавшей меня.

— Где ты? — спросила она, опустив приветствие, едва я успел ответить.

— Сижу у Пантеона, пью кофе. Хочешь присоединиться?

— Приезжай к Клио, — ответила она. — Сейчас. Это очень важно.

Глава 3

НЕЙРОТЕКС. «ЭГЛА»

Последнюю неделю Герард больше времени проводил во сне, чем наяву. Распутывал клубки нитей вероятности. Пытался пробиться все дальше и дальше в будущее. Одновременно связать его с настоящим. Сортировал, сравнивал, вычленял самое главное, отбрасывал несущественное. Снова и снова перерывал горы битых ракушек и водорослей на бесконечном пляже времени в поисках нескольких ценных обломков перламутра. Каждый день, каждый час, каждую минуту вновь и вновь, до головной боли, до ломоты в мышцах, уставших от неподвижности, пока не услышал произнесенное тусклым, бесцветным, бесплотным голосом. Словно вздохнул сам мир снов:

Покуда юный мрамор не взойдет

в заброшенных людьми каменоломнях…[5]

Теперь стихотворная строфа пророчества крутилась в голове оракула, вновь и вновь возвращаясь по кругу, и отвлекала от всех других мыслей…

Но вращение наконец прервал звонок коммуникатора.

Увидев на экране имя, Герард испытал странное чувство — как будто должен был что-то сделать, но не сделал.

— Так ты едешь? — бодро поинтересовался молодой, деловой голос.

— Куда? — нахмурился оракул, пытаясь вспомнить, о чем речь.

— И этот человек учил меня ответственности и пунктуальности, — усмехнулся собеседник. — Мы планировали встретиться сегодня.

Оракул откинулся на спинку кресла.

— Точно. Извини. Замотался.

— Ты занят?

— Да. Еще есть кое-какие дела.

— Слушай, мне нужна твоя консультация.

— Лично моя или кого-нибудь из сновидящих?

— Лично твоя. И это очень важно.

— Хорошо. — Герард посмотрел на часы. — У меня есть свободные полчаса. Я буду проезжать мимо парка Ники Птерос. Ты вроде бы ходишь туда на обед.

— Тогда жду тебя, — отозвался собеседник уже гораздо веселее и отключился.

Оракул оглянулся на Аякса. Тот, глядя ему в глаза, медленно прищурился, что в кошачьей мимике означало улыбку. Он был не против этой встречи.

— Ладно, поедем, узнаем, зачем понадобилась «лично моя» консультация.

Центральный парк Полиса был разбит на холмах. Деревья и кустарники взбирались по крутым склонам, среди них шумели невидимые водопады и ручьи. Над густой зеленью возвышались многоуровневые здания. Два из них, принадлежащие академии эринеров, особо привлекали внимание — зеркальные призмы, поставленные друг на друга, отражали синее небо с бегущими по нему облаками.

В самой верхней точке холма, над обзорной площадкой, парил в воздухе храм крылатой Ники. Этот эффект достигался инженерной конструкцией постройки — здание приткнулось на кромке обрыва, которая, по замыслу архитекторов, символизировала край бездны. И чтобы добраться до него, надо было подниматься по многочисленным дорожкам, петляющим среди зелени, а затем преодолеть не одну сотню крутых ступеней. Нелегок путь к победе.

Древние считали, что за Никой всегда следует ее сестра, скрываясь в крылатой тени. Зависть. Святилищ ей не возводили, но неподалеку от храма победы стоял скромный алтарь, где в далеком прошлом оставляли дары и этой богине. Чтобы она не отравляла своим ядом, заставляя людей испытывать недостойные чувства.

В выходные и праздники парк был наполнен желающими отдохнуть на природе. На подъем к обзорной площадке выстраивалась очередь. В будние дни сюда приходили во время обеда, приводили экскурсии младших школьников в павильоны редких птиц и тропических растений. Сразу после рассвета встречались любители спортивных пробежек. Эффектные фонтаны и каскадные сады привлекали фотографов…

Герард сел на скамью у небольшого искусственного пруда, окаймленного цветущими ирисами. Аякс тут же прыгнул в траву и молнией исчез в кустах, только мелькнул пушистый черный хвост. И оракул не стал мешать его своеобразному отдыху. Он сам пытался хотя бы ненадолго отключиться от проблем, порадоваться жизни и предстоящему общению.

Неарка он увидел издалека. Молодой мужчина лет тридцати, в светлой рубашке и темно-синих брюках. К карману пиджака приколот официальный бейдж. Светлые волосы растрепаны ветром. В руках два стакана и пластиковая коробка.

Герард помнил его ребенком с вечно разбитыми коленями, подростком, спорящим со всем миром, уравновешенным, любознательным юношей. Оракул смотрел на своего внука с любопытством и симпатией. Они были похожи. У Неарка такие же глаза. Льдисто-серые, как говорила Ида. Светлые волосы, только немного другого оттенка, в охру. Высокий рост и крепкое телосложение. Губы другие, и подбородок чуть уже…

— Рад, что ты смог выбраться. — Мужчина сел рядом, поставил на скамью коробку с обедом.

— Как мама?

— Все еще негодует, — улыбнулся тот, открывая стакан. Запах крепкого зеленого чая с жасмином легко слился со свежим ароматом парка. — Ты не пришел на семейный ужин.

— Был занят.

— Ты все больше становишься чем-то вроде легенды семьи, — улыбнулся Неарк, придвигая к оракулу открытую коробку с едой. — О тебе рассказывают родственникам, но толком тебя никто не видел. А если бы и встретил, вряд ли узнал.

Герард усмехнулся. В этих словах была доля правды.

Клио утверждала, если у обоих родителей несколько поколений имеется ген сновидящего, он обязательно перейдет к ребенку. Если только у одного — вероятность примерно пятьдесят на пятьдесят. Если этого гена нет — в девяноста девяти и девяти десятых процента ребенок будет обычным человеком.

Герард попал именно в ту часть, потомки которой не обладали способностями мастеров сна. Ни дочь, ни внук. Иногда он жалел, что они лишены счастья полного погружения в иную реальность и не могут разделить с ним его мир. Иногда радовался, что избавлены от лишних сложностей.

Но в одном оракул был уверен точно — Неарк унаследовал страсть Иды к распутыванию всевозможных интриг и стремление устанавливать порядок и добиваться справедливости. И работал там же, в отделе «ЭВР».[6]

— Ладно, я заеду к ней, как только разберусь с делами, — сказал прорицатель.

— Я передам, — охотно откликнулся внук и тут же перешел на деловой тон: — Наш департамент получил сразу два запроса с отметкой Пятиглава, чего не было, как говорят, уже несколько десятилетий. Первый — просьба о содействии в поиске пользователя под ником «Морфей», который переписывался с подростками на сайте «Антиквар» и в итоге продал им флеш-карту с нелицензионной информацией.

Герард кивнул, ожидая продолжения.

— Сервер, откуда шли сообщения, заблокирован. Он находился в Баннгоке, как и можно было предполагать.

— Но флешку парни брали здесь. В анонимном пункте выдачи. Кто-то ее туда положил и забрал деньги.

— Мы получили фото с камеры слежения. Гарантирую, скоро найдем курьера. Сможешь побеседовать с ним лично. Но теперь самое важное то, из-за чего мы с тобой встретились сегодня. Второй запрос Пятиглава. Я изучил файл. Там сказано, что юноша по имени Креон Авлет убит дэймосом.

— Да. Помню. Борец… Я смотрел его будущее.

«И там он был жив», — подумал Герард, но не произнес вслух. Жертва дэймоса, которую пытался спасти Мэтт.

Неарк пристально взглянул на оракула.

— Ну и как мне теперь вести расследование?

— Что тебя смущает?

— Определение «дэймос» в графе предполагаемого злоумышленника. У меня есть сомнения по этому поводу. Где искать убийцу? В мире снов? Я понимаю, вы в вашем центре привыкли сталкиваться со всевозможными странностями, искать и даже находить следы в… — Он неопределенно повел рукой. — …иллюзиях. Но я сны к делу не пришью. Мне, моему начальству, нужны реальные, конкретные факты. Мотив убийства, к примеру.

— Мотива может и не быть. Или он покажется тебе абсурдным с точки зрения рациональности.

— Ну да, — усмехнулся Неарк. — Помню эти сказки в старинных книгах. Дэймос косо посмотрел на соседа — у того овца сдохла. Не сделал вовремя дэймосу дорогой подарок — ребенок умер. Дикие суеверия. Не хотелось бы дойти до такого состояния в настоящем. Ненормально, когда на любого, кто взглянет хмуро, находятся желающие бежать с доносом.

Герард молча смотрел на внука, понимая его сомнения. Для него, для многих, темные сновидящие давно ушли в прошлое. А теперь эринерам предлагают искать живой кошмар, обитающий в мире снов, куда имеют доступ лишь редкие избранные. И одно дело — посмотреть яркий сон, созданный харитой, или вылечить редкое заболевание, но совсем другое — ловить невидимого, неощутимого преступника, который таится где-то на границе чужого подсознания. То ли реальный, то ли выдуманный представителями Пятиглава от чрезмерной погруженности в свои видения.

«Вполне возможно, он, да и другие слишком привыкли считать дэймосов чем-то вроде персонификаций страха или хаоса, — думал Герард. — Но проблема в том, что те — вполне реальные люди».

— Знаешь, я не очень-то доверяю россказням о всемогущих дэймосах, постоянно подстерегающих беспомощных спящих. Представляешь, какая истерия может начаться в обществе, если преступления станут валить на них? Мы проверяем и перепроверяем все подозрительные дела. Но за те годы, что я работаю, ни одно в итоге — ни разу, Герард, не оказалось мистическим проявлением темных сновидящих. Это были обыкновенные нарушители закона.

Герард невольно вспомнил, как говорил Мэтту совсем недавно почти то же самое, только с точки зрения представителя Пятиглава.

«Про дэймосов давно не слышно, все дела, которые можно приписать им, оказываются обычными преступлениями».

Как быстро все меняется…

— Кстати, ты знаешь, что Креон был сыном Эгия Авлета? — спросил Неарк.

— Эгий Авлет… — повторил оракул. — Что-то знакомое.

— Заместитель главы департамента образования.

Неожиданный поворот. Герард обернулся к внуку, и тот понял, что сумел не на шутку заинтересовать сновидящего.

— Мы пригласили его. И он рассказал историю, — продолжил эринер, глядя на собеседника светлыми, сосредоточенными глазами. — О том, как незадолго до смерти сына ему поступило анонимное письмо. Он не отреагировал на него, и ему начали сниться странные сны.

— Какие?

— Нервные. Пугающие. Эгий решил, что это от перенапряжения на работе. Они как раз разрабатывали новую систему обучения.

— Что в анонимке?

— Резкая критика. А также настоятельный совет подумать и подправить содержание телевизионных передач, в создании которых он принимал участие. Сместить акценты, так сказать. Сделать шоу чуть более развлекательным и в то же время жестким…

Неарк прервался, отпив чай из своего бумажного стакана, аккуратно поставил его на скамью и продолжил:

— Эгий говорит, что сначала не придал этому совпадению никакого значения. Потом, после смерти сына, было не до того, и только сейчас он начал задумываться. Сопоставлять…

— Значит, настоящей жертвой дэймоса был не сам Креон. Ему, или им, был нужен его отец…

— Ну да, для того, чтобы изменить сетку телевещания, — усмехнулся Неарк. — И почему тогда погиб сын?

— Эгия не шантажировали? Не делали намеков о том, что кто-то из его семьи может пострадать, если он не внесет изменения в эти передачи или в новую систему образования?

— Потому что на подсознание членов правительства наложена серьезная защита. Ими нельзя управлять напрямую.

Внук помолчат, осмысливая.

— Что с письмом, которое получил Эгий? — спросил Герард.

— Наши компьютерщики изучают. Коды зашифрованы, но есть шанс, что выйдут на след, откуда оно отправлено.

— Значит, пока ничего, — произнес Герард, думая о том, что надо поработать с отцом Креона. Ключ к происходящему может найтись в его снах.

Из кустов вынырнул Аякс, увидел Неарка, степенно прошел мимо, увернулся от его руки, протянутой для поглаживания. Он считал внука оракула самым младшим родственником в своем прайде и держался соответственно. Но приветливо взметнул пышный хвост, показывая дружеское расположение. Запрыгнул на скамью, фамильярно перешагнув через обед, уселся рядом с оракулом и принялся намывать морду.

— В отчете Пятиглава была указана физиологическая причина смерти — остановка сердца, — медленно произнес эринер.

Прорицателю был знаком этот многозначительный тон и чуть прищуренный взгляд, за которым скрывалось жадное внимание.

— Физически — остановка сердца, — отозвался Герард, ожидая продолжения.

— Теперь послушай, что нашли наши криминалисты. В тканях убитого обнаружены следы вещества, которое вызывает паралич сердечной мышцы при определенных обстоятельствах. Парень принял убойную дозу препарата, предназначенного для улучшения проводимости импульсов по нейронам. — Неарк заглянул в свой электронный блокнот. — Официальное название «Нейротекс», используется в биоинженерии. Производитель — фармакологическая компания «Эгла»,[7] основной потребитель — корпорация «Эндимион», занимающаяся программами биотехнологий. Уникальная разработка, усовершенствованная формула и так далее.

Герард откинулся на спинку скамьи, наблюдая, как Аякс старательно намывает морду, загребая лапой за ухо.

— Борец принял препарат, который применяется в генной инженерии, — продолжил эринер, захлопывая крышку блокнота. — Как думаешь, зачем?

— Ну и зачем?

— Ему кто-то подсказал сделать это. Чтобы повысить свои спортивные результаты. Я говорил со специалистами. О влиянии нейронного протектора последнего поколения на организм человека. Нейротекс дает потрясающий эффект: улучшение реакции, снижение болевого порога, невероятная выносливость.

«Все то, чем обладает Тайгер», — мельком подумал Герард.

— Но в случае передозировки… это вещество приобретает мощное побочное действие. Оно убивает во сне. Правда, лишь в определенной фазе сна. — Эринер усмехнулся невесело. — За последние недели я стал специалистом в области засыпания. Когда человеку снится кошмар, на его пике, ну или в самом страшном месте, проще говоря, сердце останавливается.

Аякс забыл об умывании, опустил лапу, замер и уставился на оракула яркими золотыми глазами. Герард кивнул в ответ, его тоже одолевали сомнения. Он знал — Геспер только прикоснулся к сознанию парня, как тот закричал от боли, страха или того и другого одновременно, а спустя долю секунды его сердце перестало биться. Целитель едва успел выдернуть себя из гаснущего мира снов, прежде чем тот схлопнулся, чуть не погубив самого сновидящего.

— Значит, если подвести итог, — сказал Герард. — Борец плотно сидел на препарате, улучшающем физические параметры. Его отцу сделали предложение, от которого тот отказался. Тогда сыну послали кошмар, и если прежде он всего лишь проснулся бы в холодном поту, то сейчас нейротекс, циркулирующий в его организме, послал убойный импульс и остановил сердце.

Неарк утвердительно наклонил голову.

— Если дэймос хочет убить, он убивает, — сказал Герард, глядя на Аякса. — Сам. Лично. Ничего не усложняя и не оставляя следов. Здесь же не просто след, а целое шоссе, ведущее к двум корпорациям. Производителю и потребителю препарата.

Эринер помедлил, похлопывая крышкой блокнота, затем спросил:

— А если это был не дэймос?

— Обычные люди кошмаров не насылают, — невесело улыбнулся оракул.

— Кошмар и не присылали. Они снятся всем время от времени. Но в данный момент я не про обычных людей. Мастера снов ведь тоже умеют управлять подсознанием. Ни для кого из них не составит труда отправить нужный психический импульс…

— Никто из нас не убивает людей, — ответил Герард резко и, видимо, слишком громко, потому что внук поморщился, а две девушки, проходившие мимо, оглянулись.

— Это всего лишь одна из версий, — отозвался Неарк миролюбиво. — Ты сам учил меня рассматривать любые варианты, самые невероятные.

— Версия Пятиглава — борца убил дэймос, — уже спокойнее произнес оракул. — И мой друг, сновидящий, столкнулся с ним.

Герард кратко рассказал о встрече с Креоном на стадионе, попытке Мэтта вылечить его и внезапном нападении морока.

Эринер выслушал, на секунду вид у него стал отсутствующим, глаза погасли, взгляд как будто замкнулся сам на себе, отторгая картину окружающего мира.

Аякс фыркнул и развалился на скамье, столкнув на землю пустой стакан.

— Хочешь сказать, что это совпадение, — произнес наконец Неарк. — Нейротекс отдельно, дэймос сам по себе. Парень хотел стать чемпионом, таинственный доброжелатель подсунул эффективный препарат. А у темного сновидящего была своя цель, закончившаяся смертью Креона.

— Не исключено.

— Да, но вот только сегодня утром нам сообщили о смерти еще одного спортсмена. Пловец. Двадцать лет. В крови та же убойная доза нейротекса. Умер во сне.

— Родители?

— Мать — преподаватель. Отец — программист. Никаких угроз, требований и предупреждений не поступало.

— Где они берут препарат?

Неарк многозначительно улыбнулся и произнес:

— Я сейчас в «Эглу». Ты со мной?

— Едем. — Герард решительно поднялся со скамьи.

Аякс спрыгнул на землю и, взметнув хвост как флаг, направился в сторону машины. Неарк быстро сгреб мусор в пустую коробку, бросил в урну, где тут же зашумел утилизатор, и пошел следом за котом.

Эринер занял место рядом с оракулом, пронаблюдал через плечо, как черная косматая тень взлетела на заднее сиденье и застыла там с видом сфинкса.

— Он всегда с тобой? — спросил Неарк, хотя знал ответ.

— Всегда, — ответил Герард, выводя машину со стоянки.

— Ида умерла, мать уже немолода, а ты со своим котом по-прежнему…

— А я по-прежнему работаю, — сказал оракул.

Просто констатировал факт, но Неарк услышал в его голосе столько силы, выдержки и воли, что ее хватило бы на целый департамент эринеров. «Ну, или хотя бы на один отдел точно», — усмехнулся внук прорицателя.

Герард работал. Днями, неделями, годами… десятилетиями.

Видел будущее и прошлое. Погружался во время, сортировал часы и просеивал минуты. Искал реальные факты в нереальном пространстве.

Он появлялся, исчезал, снова мелькал на горизонте и опять уходил в тень. Он всегда существовал в другом мире. Где жили обворожительные, прекрасные, вечно молодые женщины и мужчины. Которые платили за свою долгую жизнь и юность постоянным риском, напряжением всех сил, безумием, смертью…

— Вполне вероятно, что эти два спортсмена не последние жертвы. Но мы не знаем, есть ли еще кто-то, кто принимает нейротекс, — сказал Герард, поворачивая руль.

Машина свернула с каскада садов на трассу, ведущую из города.

— Представители спортивной федерации обещали провести проверку. Но представляешь, сколько это займет времени? Да к тому же у нас каждый второй занимается спортом. На вполне профессиональном уровне. Любой может стать жертвой.

— Возможно, — задумчиво произнес Герард.

По рассказам матери, Ида восхищалась им. Принимала как должное все странности. Запрещала шуметь, когда он «работал». Хотя Герард спал так крепко, что его не разбудил бы и горн Ники. Помогала в работе, сглаживала все острые углы непростого характера и очень жалела, что ее дочь не переняла уникальный дар.

Потом ее не стало, а он остался. Работать.

— Чем быстрее я пойму, что ему нужно, тем быстрее мы его… или их… поймаем. — Герард притормозил перед въездом в тоннель, пропуская рейсовый автобус.

— Кстати, меня давно интересует, почему ты считаешь, что дэймоса может вычислить и нейтрализовать только сновидящий? — спросил эринер. — Выстрелить из оружия и попасть способен любой неплохой стрелок, хоть это вы в Пятиглаве не беретесь отрицать. А понять, какие мотивы у преступника, кто он и где скрывается, должно быть, не сложнее, чем при обычном расследовании. И дальше действия по обезвреживанию ни один дэймос не способен остановить, не будет ведь он заранее воровать носовые платки у всего состава эринеров Полиса, чтобы вызвать у них резкую головную боль, — Неарк усмехнулся, — или удушье в момент выстрела. По сути, мне кажется вообще не слишком важным, что преступник — дэймос. Методы поиска могут быть совершенно идентичны обычным нашим методам. Так почему ты убежден, что в разоблачении и обезвреживании дэймосов эринеры настолько бесполезны?

Подобный разговор был не первым. Прорицатель уже беседовал на эту тему. С Идой. Ее тоже возмущала собственная беспомощность и слабость перед бичами сновидений, которые могут неузнанными находиться сколь угодно долго рядом с человеком, проникать в его сны, в личную жизнь, управлять событиями жизни, да и прервать эту самую жизнь в любую секунду. И он целый вечер приводил всевозможные доводы, которые должны были примирить ее с существующим порядком вещей, но только все больше приводили в негодование.

Она тоже выслеживала темного сновидящего. Но не смогла поймать даже при содействии Пятиглава. Тайна гибели крадущей сны, Кайры, до сих пор оставалась нераскрытой. Не обнаружилось ни одного следа, ни единой зацепки. Даже юноша, подвергшийся воздействию, не помог в этом. Его сознание не содержало ни единого следа, который привел бы к убийце. С тех пор до сегодняшнего дня активности дэймосов в Полисе не наблюдалось.

И теперь внук Иды оказался втянут в дело, связанное с темными сновидящими. Преемственность поколений…

— Эринеры не бесполезны, Неарк. Они лишь недостаточно эффективны, — с легкой улыбкой произнес оракул. — Категории нарушения закона обычным преступником и дэймосом — очень разные. То, что нужно создателю кошмаров, тяжело понять нормальному человеку. И масштаб их злодеяний обычно совершенно несравним с банальной кражей и даже единичным убийством. А если говорить о фактах. Тех, которые имели место быть в моей жизни… Ида как-то пыталась вычислить дэймоса. И если бы не один сновидящий, ты бы вряд ли сидел на этом месте.

— Это было почти полвека назад. Сейчас все изменилось — средства связи, система слежения и сканирования… Да и само «ведение» преступника. Ищи, кому выгодно — это правило еще никто не отменял. Работа с ближайшим и дальним окружением, контакты, основные маршруты передвижений.

Герард слушал давно известные аргументы, которые были абсолютно логичны. На первый взгляд и даже на второй.

Аякс приподнялся, в зеркале заднего обзора отразились его внимательные, насмешливые золотые глаза. Он тоже с интересом внимал рассуждениям эринера.

Высотные здания центрального Полиса остались позади, спутники проехали тоннели, вынырнули у череды холмов, за которыми начиналась промышленная зона. Шоссе постепенно поднялось на крутую возвышенность.

Первое, что они увидели сверху, — зеркальные поля гелиотермальной станции. Тридцать процентов всей энергии Полиса вырабатывалось именно здесь.

Три пятидесятиуровневые башни и длинные приземистые строения подле каждой из них.

На верхушках пилонов светились огромные бело-черные кубы — котлы, наполненные кипящей жидкостью, из них поднимались едва заметные тонкие полоски пара. Подножия сооружений окружали сверкающие пластины гелиостатов. Подвижные зеркальные модули, управляемые компьютерами, ловили солнечные лучи и отражали на кубические баки, поворачиваясь вслед за солнцем, пока оно не садилось за горизонт. Жидкость в котлах, нагреваясь до семисот градусов, превращалась в пар, он шел вниз к турбине и вращал ее, вырабатывая электрическую энергию.

Эта станция работала даже в темноте — часть разогретой жидкости нагнеталась в хранилища и постепенно выпускалась в турбины до тех пор, пока солнце вновь не поднималось над горизонтом.

Герард молча смотрел на приближающиеся зеркальные поля, думая о том, что когда-то это казалось бы фантастической картиной. Неарк, которому не было дела до привычных современных принципов выработки гелиотермальной энергии, продолжал рассуждать о новых средствах слежения.

— Ладно, — сказал оракул, перебивая его. — Допустим, у тебя возникло предположение, что человек пострадал от атаки дэймоса. Твои действия?

— Ты говорил, для влияния на объект им нужен личный предмет. Запонка, заколка, ключ, носовой платок…

— Не обязательно. Это может быть использованный пластиковый стакан, салфетка, которую прихватили, проходя мимо, у автомата.

— Пусть так, — снисходительно заметил эринер, — в общественных местах установлены камеры. Можно легко отследить того, кто крутился рядом с потерпевшим. А также — и с тем, кто ведет расследование.

— Это может быть вещь, которую человек подержал в руках в магазине, но не решился купить, — продолжил Герард, — чашка в кафе, которую он любезно передал симпатичной девушке, зонтик, уроненный старушкой, ручка, которой знаменитость ставит автограф восторженному поклоннику. Тысячи людей, тысячи предметов.

Оракул взглянул на Аякса, приподнявшегося на сиденье и с самым сосредоточенным видом слушающего разговор.

— У нас все граждане ведут свободное общение. Никто не откажется сфотографироваться с туристом, привычны дружеские объятия при встрече, рукопожатие, или… общее фото на вечеринке. — Герард неожиданно протянул руку, обхватил внука за плечо, привлек ближе к себе, предлагая смотреть в воображаемый объектив камеры.

— Эй! — сдавленно воскликнул Неарк, пытаясь сбросить медвежий захвата оракула.

Аякс одобрительно и насмешливо румкнул с заднего сиденья.

Но Герард уже выпустил эринера, а затем продемонстрировал прямоугольную карточку, которую вытащил из его кармана во время «съемки».

— Вот так это делается.

— Большая практика? — хмуро поинтересовался Неарк, забирая у прорицателя визитку и пряча обратно в карман.

— Все приходится постигать на собственном опыте, — отозвался Герард. — Кстати, кто такая Этра Коклес? Если я успел правильно прочитать имя на карточке.

— Успел-успел, — усмехнулся внук. — Близкая подруга погибшего пловца. — И, предвосхищая вопросы, добавил: — Она не заметила в его поведении ничего странного и необычного. Кроме того что в последнее время результаты Роданта на дорожке значительно улучшились.

— Этой девушкой и делом пловца также займется Пятиглав. След черного сновидящего можно найти лишь в подсознании. И сделать это в состоянии только мастер снов, так что ни к чему напрягать эринеров. У вас и так масса дел в районе Тритона…

Неарк хмыкнул. С последним утверждением было сложно поспорить.

— Ладно, допустим, поймать дэймоса, совершившего внезапное, единичное, спонтанное нападение практически невозможно, если ты не сновидящий… Но только до тех пор, пока ваш бич сновидений не стал оставлять следы в реальном мире. Он — серийный убийца, Гер. И мы будем применять к нему методы, какими пользуются при поимке опасных социопатов. Одна цель. Один почерк. Одно орудие убийства — нейротекс.

— Ну хорошо, отложим дискуссию до следующего раза. Сосредоточимся на «Эгле».

Поля зеркал остались позади. Машина ехала по длинной аллее платанов, их светлые стволы с мозаикой из пятен бледной и зеленоватой коры мелькали за стеклом, словно стражи, охраняющие ряды теплиц. Стеклянные сооружения гидропонных систем перемежались рядами фотоэлектрических модулей солнечных батарей. Белые полосы сменялись черными и снова белыми.

По пути начал попадаться транспорт компании «Эгла» с приметным золотым яблоком на бортах.

— Я говорил с главой компании, — сказал Неарк, глядя в окно. — Лаодикой Кносс. Она готова нас принять в любое время.

— Какая многообещающая готовность к сотрудничеству, — отозвался Герард.

Здания компании стояли в глубине парка. Корпуса, соединенные стеклянными галереями. Отдельная секция мощных генераторов. Легкий забор по периметру.

Оракул заметил на воротах глазки камер, провожающих каждую машину. И мысленно одобрил ненавязчивые меры безопасности. Створки автоматически открылись и так же медленно сдвинулись.

Широкая дорога вела к центральному зданию. По обеим сторонам — поляны цветов и низкие кусты — обрамление для яблонь, увешанных алыми, глянцевыми плодами.

«Как много значат символы в нашей жизни», — отстранение подумал Герард, направляя машину на открытую стоянку, где были припаркованы автомобили сотрудников.

— Останься здесь, — попросил оракул Аякса, начавшего нехотя приподниматься на сиденье.

Тот довольно улегся обратно, уютно привалившись боком к теплому пледу.

— Хорошая у тебя жизнь, приятель, — сказал ему Неарк, выбираясь из салона. — Отдыхаешь да птичек ловишь.

Герард усмехнулся, кот прищурился, но никто из них ничего не ответил эринеру.

Первое, что они увидели в центре просторного холла, была скульптура. Высокое дерево простирало мраморные ветви над девушкой в длинном развевающемся хитоне. Каменная гесперида Эгла держала на ладони яблоко вечной молодости, протягивая его всем входящим и безмятежно улыбаясь.

За ее спиной на огромных экранах, занимающих всю стену, сменяли друг друга яркие кадры рекламного ролика. Умиротворяющие изображения плавно перетекали одно в другое: цепочки ДНК превращались в струящиеся потоки водопадов, нейроны — в ветвистые деревья, кровеносные сосуды — в реки, клетки — в материки, а зелено-голубой шар планеты — в яблоко. То самое, что держала на ладони прекрасная нимфа, давшая название всей компании. Звучала тихая, нежная мелодия, заглушающая привычный шум большого общественного здания. Шаги, хлопки дверей, голоса, писк магнитных замков.

— Могу вам помочь? — раздался рядом вежливый голос.

Герард оглянулся и увидел мужчину в строгом костюме с неизменным значком «Эглы» на лацкане.

— У нас встреча с Лаодикой Кносс, — сказал Неарк, привычным жестом показывая свой жетон эринера.

— Да, она предупреждала, — кивнул тот и указал в сторону одного из коридоров. — Вас проводят.

В холле появился еще один человек и жестом попросил следовать за собой.

Сотрудники компании, встречающиеся на пути, с интересом провожали взглядами двух мужчин, явно не являющихся работниками их фирмы. Но были слишком заняты, чтобы задавать лишние вопросы о причинах визита. За стеклянными стенами виднелись фрагменты лабораторий с приборами и компьютерами.

В кабинете гостей ждала стройная женщина в бледно-голубом халате.

— Неарк Эгнаций, — коротко представился эринер, показывая свой значок. — Я вам звонил.

Женщина вежливо наклонила голову, переводя взгляд на оракула. У нее была очень светлая, почти белая кожа. Мраморная, едва тронутая слабым румянцем. Бледно-розовые, красиво очерченные губы. Светло-золотистые пышные волосы, брови на тон темнее. И неожиданно черные ресницы вокруг темно-синих глаз. Любопытное сочетание.

— Предиктор Герард, — представил Неарк оракула.

А тот пристально рассматривал женщину, удивляясь ее мраморной красоте, гладкому лбу, лишенному морщин, идеально точеным скулам. Плавным, сдержанным движениям.

— Предиктор, — повторила она глубоким, певучим контральто, и в уголках ее губ появилась тень многозначительной улыбки.

— Да, прорицатель, — подтвердил Герард, отвечая на эту улыбку.

— Что ж, прошу, располагайтесь.

В кабинете с большим окном, выходящим в сад, стоял лишь стеклянный стол с пластинкой ноутбука и несколько стульев, отлитых из прозрачного пластика. По выгнутой нише в стене медленно плавали туда-сюда за тонким стеклом разноцветные плазменные шары.

— Ваша компания выпускает препарат под названием «нейротекс»?

— Да, наша лаборатория занималась его разработкой и последующим выпуском, — произнесла Лаодика.

— Что вы можете рассказать о нем?

— Нейронный протектор последнего поколения, — произнесла она. — Улучшает проходимость нервных импульсов. Наша лаборатория в течение уже семидесяти лет занимается его разработкой и усовершенствованием. И лишь в последние годы мы достигли оптимального результата. Но насколько я поняла из нашего разговора, — Лаодика взглянула на Неарка, — вам это известно. Так что позвольте узнать, почему этот препарат вызвал такой интерес у эринеров и сновидящих?

Прежде чем Неарк успел ответить, Герард сунул руку в карман, вытащил пару монет, выбрал одну и подал женщине.

— И что мне с этим делать? — улыбнулась она.

— Просто подержите.

Лаодика помедлила, словно решая, стоит ли идти на поводу у причуды сновидящего, затем взяла медный кружок и сжала в ладони.

— Нейротекс можно приобрести в свободной продаже? — спросил эринер.

— Нет, — вежливо улыбнулась женщина, переведя взгляд на него. — Он не продается в аптеках. Мы изготавливаем этот нейропротектор по заказам корпораций «ЗЕВС» и «Эндимион». Все партии строго учитываются.

— И у вас нет частных заказчиков? — спросил Герард.

— Есть, — сделав очень короткую паузу, ответила Лаодика. — Один из них архитектор Гефестион, его тело не будет действовать без нейропротектора. А также представитель Пятиглава…

— Тайгер, — сказал оракул.

— Да, второй наш клиент балатор Тайгер.

— Они обращаются к вам каждый раз, когда им понадобится, — эринер сделал движение воображаемым шприцем над своей веной, — …доза?

— Нет, мы сразу предоставляем годовой запас.

Эринер посмотрел на оракула. Тот прекрасно понимал, о чем он думает. Препарат можно передать кому-нибудь или просто украсть… правда, Герард не мог представить, как кто-то мог похитить что-либо у охотника за дэймосами.

— Простите, однако я по-прежнему не понимаю, к чему эти вопросы, — настойчиво, но пока еще мягко произнесла Лаодика.

— Два человека погибли, — отозвался Неарк холодновато, — и у обоих умерших в тканях нашли следы вашего нейропротектора.

Ученая нахмурилась, ее пальцы непроизвольно крепче сомкнулись вокруг монеты.

— Два человека? Они принимали нейротекс? Но он не предназначен для употребления людьми. Кому могло прийти в голову так рисковать своим здоровьем? И главное — для чего?

— Улучшение физических показателей, — сказал оракул.

— Генная модификация, не так ли, предиктор Герард? — спросила она, окинув его внимательным взглядом.

Он утвердительно наклонил голову.

— В вашей крови сейчас циркулирует вещество, идентичное нейротексу, также изготовленное на нашей фабрике. И оно абсолютно безопасно. Мне было бы понятнее, если бы эти люди принимали его. Кроме того, существует множество биодобавок. — Лаодика отложила монету, ее пальцы снова скользнули по виртуальной клавиатуре, открывая новое окно с новой цепочкой молекулы. — Вот, пожалуйста, также один из продуктов нашей лаборатории.

Прорицатель подался вперед и взял монету, нужный заряд эмоциональности та уже получила.

— И опять же повторяю, нейротекс нельзя купить…

— Даже если очень постараться? — вкрадчиво спросил Неарк.

— Вы намекаете, что кто-то из нашей лаборатории мог распространять его нелегально? — Лаодика скептически улыбнулась. — Это невыполнимо. Технически это невыполнимо. Все операции компьютеризированы. Мы принимаем заказ, задаем определенную программу на нужное количество вещества и на выходе получаем готовый препарат. Не больше и не меньше. Все ходы записаны. — Она с легкой насмешкой смотрела на эринера. — Вмешаться в процесс невозможно. Мы не древние эскулапы, перетирающие в ступках ингредиенты для лекарств. Нельзя отсыпать себе немного в карман и вынести из здания.

— Любую программу можно переписать, — заметил эринер.

Ее лицо с бледной кожей стало медленно розоветь.

— Мы не травим людей своими препаратами, — произнесла она наконец, — мы продлеваем им жизнь.

— А мы пытаемся разобраться, — вежливо откликнулся Неарк. — В тканях двух погибших найдены следы вещества, которое применяется в генной инженерии. И которое, как вы говорите, нереально достать в Полисе.

— Кто имеет доступ к синтезу нейротекса? — спросил Герард.

Взгляд ее глаз, сделавшихся совсем темными, переместился на оракула.

— Я, а также глава лаборатории Ахилей Лахес, его лаборанты.

— А к транспортировке? — оракул подался вперед, проникновенно глядя на нее.

Лаодика устало покачала головой.

— Он уходит в опечатанных контейнерах. И фирмы, получающие его, еще ни разу не заявили о недостаче.

Неарк подал ей флеш-накопитель.

— Здесь результаты экспертизы. Посмотрите. Может быть, возникнут какие-то мысли.

Женщина подняла виртуальный экран, быстрым движением ладони сбросила на него информацию, увеличила картинку. Тонкие пальцы скользнули по клавиатуре, намеченной на столе лишь несколькими линиями. По ее мраморному лицу побежали отражения символов сложной молекулярной цепочки. Минуту она рассматривала новое изображение, затем вынула из кармана коммуникатор:

— Мне нужно посоветоваться.

Эринер кивнул молча.

— Ахилей, зайди ко мне, — быстро сказала Лаодика, прикоснувшись к значку на панели. — Срочно.

Через пару минут в кабинет стремительно вошел мужчина, ровесник Неарка. Лаодика представила гостей. Он крепко пожал руки эринеру и сновидящему, взглянул на экран компьютера и сказал:

— А, нейронная пушка. Одна из самых сложных разработок. Нам пришлось обращаться к вам, — он кивнул на Герарда, — чтобы она начала действовать.

— В самом деле? — улыбнулся оракул.

— Препарат должен был работать определенным образом, но не работал. Все наши идеи иссякли.

— Кто вам помогал? — спросил прорицатель.

— Эагрид Беант, — ответил он тут же. — И аонида Клио.

Новая информация вместо того, чтобы дать разъяснения, добавила новых вопросов. Круг сомнений все расширялся и расширялся.

Лаодика поднялась из-за компьютера и потянула коллегу за рукав, предлагая занять ее место.

— Ахилей, взгляни. Вот здесь. — Она наклонилась над клавиатурой, увеличивая изображение. — Довольно любопытно.

Некоторое время ученые молча рассматривали соединение.

— Это не наша разработка, — заявил глава лаборатории с некоторым удивлением. — Да, это нейропротектор, но изготовлен не на нашей фабрике.

— Что значит не ваша разработка? — Неарк поднялся и заглянул через его плечо в экран.

— Этот препарат действует аналогично нейротексу, но это не нейротекс, — обернулся на него Ахилей.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Чем он отличается от вашего?

— Отличия заметит лишь специалист. Но грубо говоря — этот, — Лаодика показала на изображение, — мощнее. Мы изначально, на этапе разработки, отказались от ударной атаки, сделав упор на более мягкое, но стабильное и длительное воздействие.

— Кто еще в мире занимается подобными исследованиями? — задал вопрос Неарк.

— Никто, — ответила Лаодика уверенно. — Биотехнологии развивает только Полис. Остальные мегаполисы предпочитают кибернетику.

Теперь она выглядела еще более обеспокоенной.

— Я могу провести детальный анализ, — сказал Ахилей, не менее озадаченный. — Предоставлю полный отчет.

— Да, отлично, — кивнул Неарк, занося информацию в свой электронный блокнот.

— Вы можете проверить всех сотрудников нашей компании, начиная с меня, — сказала Лаодика напряженно. — Если на рынок попадет… уже попал нелицензированный препарат, мы все заинтересованы в том, чтобы найти того, кто его выпускает.

— Вы у меня уже есть. — Герард показал монету, которую женщина держала в руках. — Для остальных пришлю кого-нибудь из своей команды.

— Но я по-прежнему уверена, никто из нас не может быть замешан в изготовлении или распространении некачественного продукта.

Оракул промолчал. Он прекрасно помнил, как сам недавно отвечал внуку: «Мы не убиваем людей». Лаодика сейчас дополнила его высказывание — «Мы продлеваем им жизнь».

Глава 4

УКРАДЕННАЯ ЖИЗНЬ

Я сидел за столиком маленькой забегаловки и пытался сделать заказ по интерактивному меню, которое реагировало на прикосновение только с десятого раза. Но в итоге бросил это бессмысленное занятие.

По соседству устроилась компания в растянутых толстовках, с нашитыми на рукава символами. Они бурно обсуждали последнее соревнование по стрельбе, и не все слова, которые употребляли, были мне знакомы. Сленг поменялся за пятьдесят лет. На поцарапанном, затертом пластике столешницы перед ними стояли наполовину опустошенные банки с пивом, куда только что был добавлен энергетик.

Время от времени я ощущал на себе внимательные, оценивающие взгляды, но делал вид, что меня интересует только чашка кофе, и коммуникатор, на котором я набирал сообщение.

— Не светил бы ты телефоном, — прозвучал рядом негромкий голос.

— А что, были прецеденты? — Я поднял голову и увидел официанта, серьезного парнишку лет девятнадцати.

На бейдже его относительно белой рубашки было выбито имя «Ликомед».

— У нас нет, — отозвался он с едва заметной ноткой гордости за свое заведение. — Но все равно, лучше убери. На всякий случай.

Я захлопнул крышку и сунул коммуникатор в карман.

— Я ищу одного человека. Говорят, он заходит сюда.

— Какого? — нахмурился парень и покосился на соседний столик, за которым разворачивалась шумная дискуссия.

— Адриан Дисиз. Слышал?

Официант напрягся.

— Зачем он тебе?

— Хочу предложить работу.

— Ты из центра занятости?

— Нет. Знал его когда-то, решил обратиться по старой памяти.

— Что за работа?

— А ты его агент? — улыбнулся я, откидываясь на спинку стула.

— Нет, просто… — он пожал плечами и уперся в меня неожиданно жестким, холодным взглядом, — если это что-то сомнительное. Лучше не надо.

Я внимательнее присмотрелся к парнишке. Невысокий, худой, однако не производит впечатления слабака, лицо с правильными чертами, довольно привлекательное, но на верхней губе едва заметная ниточка шрама. Темно-серые глаза недоверчивые и настороженные. Руки хорошей формы, но косточки на пальцах сбиты. Значит, не раз приходилось драться.

Интересно, с чего такая забота о несостоявшемся оракуле Адриане?

— Ничего противозаконного, — сказал я. — Как я уже говорил, мы были знакомы. Давно. Но потом потеряли друг друга из виду. Я хочу возобновить знакомство. И у меня к нему деловое предложение. Может, его заинтересует.

Почти не соврал. В принципе так все и было. За исключением того, что я был дэймосом, а он — моей жертвой.

— Адриан скоро придет, — обронил официант, — подождешь?

— Тогда еще кофе, — улыбнулся я, — и чашку побольше.

Он кивнул, еще раз скользнул по мне неопределенным взглядом и отошел. Понятно, подозрения еще не сняты, но ледяное недоверие начало подтаивать.

А я от нечего делать стал глазеть по сторонам.

Кафешка была довольно антуражной, как и многое в этом районе. Стены, выкрашенные зеленой краской. Кое-где видны трещины на штукатурке. Фото и постеры старых фильмов. Замызганная мебель — пять столов, десять стульев. Светильники в виде древних театральных софитов.

Окна, забранные решетками, выходили на узкую темноватую улицу, сжатую двумя рядами домов. Вполне профессиональное граффити на одной из стен изображало двух тигров, белого и красного, замерших в прыжке.

Должен признаться, мне было комфортно здесь. В этом заведении, в этом районе. Прекрасное место для дэймоса. Пусть даже и бывшего.

Еще до постройки Стены, надежно оградившей наши территории от экстремальных штормов, приливов, достигающих критической отметки, ураганов и прочих проявлений нестабильной климатической системы, а также нежелательных вторжений, в Полис хлынули беженцы с прилегающих территорий. Они бежали от засухи, голода, в поисках работы или просто лучшей жизни.

Правительству пришлось расселять, давать рабочие места, образование новым гражданам. Муниципальное жилье в этом районе было простым, удобным, дешевым. Можно приобрести свое, можно снимать за небольшую плату.

У меня должна была быть такая же несложная жизнь. Социальное общежитие, школа, обучение в профессиональном училище, если нет особых талантов или желания учиться дальше. Работа несколько часов с перерывом на обед, маленькая квартирка, вечернее пиво с друзьями в забегаловке, подобной этой.

Не хочешь трудиться постоянно — можно устроиться на сезонную. Гидропонным системам и биостанциям время от времени требовались работники там, где не всегда справлялись автоматы.

Никто не будет голодать, никто не окажется на улице. Выбирай такую жизнь, какая нравится. Не хочешь учиться — никто не заставит, нет способностей — никто не будет давить и требовать. Всегда найдется место…

Я должен был стать специалистом по электрике, если бы не встретил Феликса.

Адриан — оракулом, если бы не встретил меня…

Я понял, что излишне крепко сжимаю чайную ложку, вспоминая последний разговор с Клио.

После звонка Талии я приехал на территорию центра сновидений. Аонида жила здесь же: в глубине парка стоял небольшой павильон с двумя стройными колоннами, поддерживающими легкий портик входа, и полукруглой крышей. Вокруг пышно разрослась сныть. Красные цветы прижимались к ступеням, пытались раскинуться на всю тропинку, требуя уступить себе путь, и склонялись над маленьким прудом, полностью вытеснив даже водные растения. Личный сад Клио. Все это алое великолепие выросло благодаря ее дару.

Я был пару раз в доме аониды. И, должен признаться, тогда, будучи дэймосом, шел сюда с гораздо большим желанием, чем сейчас, когда уже заслужил звание эпиоса.

Клио открыла не сразу. Мне пришлось постучать трижды, прежде чем дверь распахнулась.

Она казалась утомленной. Но это не была усталость после отлично сделанной работы, которая предполагает и удовлетворение, и гордость, и предвкушение заслуженного отдыха. Клио выглядела собранной, готовой сорваться с места и действовать в любую секунду, когда понадобится. И это напряжение стрелы, постоянно нацеленной в полет, ее, похоже, выматывало.

Взгляд сновидящей скользнул по мне, и она, слегка улыбнувшись, отступила в сторону. Высокая, стройная, темно-русые волосы заплетены в сложную сетку.

— Аметил, проходи.

Значит, Талия еще не успела сообщить ей все подробности пребывания в моем мире.

Я улыбнулся в ответ и пошел следом за ней, чувствуя, как обычная уверенность покидает меня.

В гостиной ничего не изменилось за прошедшие годы. Так же были насыпаны пригоршни кристаллов под верхней круглой стеклянной столешницей журнального столика — когда на них падал хотя бы один луч света, они начинали сверкать и переливаться. Та же картина, занимающая всю стену: водопад, летящий из бездны и падающий в бездну. Окно, увитое виноградом, вызвало быструю, не самую приятную ассоциацию из далекого прошлого, намек на сон, в который не хотелось бы возвращаться… Но я привычно отогнал ненужные мысли.

Талия сидела на своем любимом месте — в кресле, не выступающем из тени массивной колонны. Готовая наблюдать, чтобы не упустить ни одной детали происходящего.

При всей своей яркой внешности и не менее ярких эмоциях, харита умела стать абсолютно незаметной, полностью сливаясь с самой вылинявшей обстановкой. Бывало, участники какой-нибудь бурной дискуссии неожиданно обнаруживали ее неподалеку, с жарким вниманием следящей за каждым. Она всегда была на работе, наблюдала, анализировала, запоминала, чтобы использовать в дальнейшем особо интересные фразы, мимику, движения или позы.

По взгляду хариты я понял, что час расплаты близок. И пора брать Минотавра за рога.

— Клио, тебе уже рассказали, что именно понадобилось от меня Спиро?

— Да, — отозвалась аонида, — последние могилы в твоем мире.

— Последняя могила в моем мире — для Адриана, — произнес я. И уточнил: — Одна из четырех могил.

Клио ничего не сказала, оглушенная этой новостью. Я видел, как застыло ее лицо. Друзья и коллеги всегда считали ее сдержанной, разумной, логичной, легко находящей выход из сложнейших ситуаций.

Как можно отреагировать в такой?

— Ты воздействовал на подсознание Адриана? — спросила она, и в ее голосе не прозвучало ни одной эмоции.

Сейчас ей нужны были только факты, необходимые для принятия верного решения.

— Да, — ответил я.

— Что ты сделал?

— Отвращение к синему цвету.

— Синий, — едва слышно пробормотала Клио, и ее хризолитовые глаза стали похожи на тусклые кусочки электрона. — Символ покоя, безмятежности, глубины… глубин сна… цвет предсказателей. Очень умно… Как ты смог сделать это так, что я не заметила следов воздействия?

— Его учил Феликс, — негромко заметила харита, и за скептицизмом в ее голосе я уловил какой-то новый оттенок.

Я собирался честно ответить на вопрос Клио, но та остановила меня движением ладони.

— Не важно. Сейчас это не важно.

Я кивнул.

— Да. Ты права. Мне нужно отменить свой приказ.

Мой взгляд настойчиво искал взгляд Клио, я пытался выяснить — злится она или оскорблена. Нет, не злится. Разочарование. Вот что должна была испытывать аонида. Глубочайшее и безмерное. Можно войти в положение глубоко раскаивающегося дэймоса. В какой-то мере даже понять.

Но когда его преступления врываются в твою жизнь, сложно быть объективным и беспристрастным.

…Я заставил себя прекратить прокручивать в памяти воспоминания и вернуться в настоящее. Как оказалось, очень вовремя.

Звякнул колокольчик над дверью. В кафе вошел немолодой мужчина, одетый в потертую куртку и джинсы, окинул зал равнодушным взглядом, задержал внимание на шумной компании и опустился за столик у окна. Он сидел ко мне вполоборота, и я видел резкую морщину у обветренных губ, глубокую носогубную складку, чуть опущенный внешний уголок глаза, щека казалась еще сильнее запавшей из-за темной щетины. Густые волнистые волосы цвета светлой ореховой скорлупы чуть ниже плеч, с сильной проседью. Он чем-то напоминал Герарда — такой же высоченный, здоровый, крепкий, как все оракулы. Сплав Атланта и критского быка.

Ликомед быстро подошел к нему, и я склонил голову, прислушиваясь к разговору.

— Ты рано, — сказал парень, и мне послышалось в его голосе легкое неодобрение. — Ты заканчиваешь обычно в семь.

— А сегодня закончил раньше, — хрипловатым, но сильным голосом произнес Адриан. — Принеси пива.

— Что-то не так на работе? — продолжал допытываться официант, проигнорировав просьбу о выпивке.

— На работе все прекрасно, — усмехнулся мужчина, — только без меня.

— Тебя уволили?!

— Сам ушел, — жестко произнес Адриан. — Слушай, Лик, принеси пива.

— Но ты же проработал всего неделю.

— Надоело.

Ликомед обреченно покачал головой, потом оглянулся на меня и сказал громче:

— Тут с тобой хотят поговорить.

Адриан повернулся, закинув руку на спинку стула, и уставился на меня. Теперь я видел все его лицо. Время огрубило его черты, погасило яркий огонь в глазах, добавило равнодушия и жесткости. На первый взгляд ничего общего с портретом юноши, который я нарисовал для Талии, но я все равно видел в нем того самого несостоявшегося оракула.

— Он сказал, что вы знакомы, — произнес Лик.

— Заочно, — отозвался я, пересаживаясь за столик своей давней жертвы, и протянул руку. — Мэтт.

— Адриан. — Он с легкой усмешкой пожал мою ладонь. Крепко и уверенно.

При том блоке, что я ему поставил, он должен был лежать в лечебнице с приступами, а не ходить по забегаловкам, пить пиво, болтать с официантом, работать… Потрясающая сила воли.

— Ну, и о чем будет разговор? — Он оперся локтями о столешницу, подаваясь ближе.

— Ты доволен своей жизнью?

Я уже не раз задавал этот вопрос в прошлом. Сидя напротив запутавшегося человека в забегаловке, баре или элегантном кафе. Дэймос на охоте.

— Эй! Я недоволен своей жизнью, — прозвучал рядом развязный голос.

Адриан прищурился, и рука его скользнула в карман куртки. Я не спеша обернулся. Надо мной нависал тип в расстегнутой до пояса рубахе, красный, потный, заметно повеселевший от энергетического коктейля, который толкал его на подвиги.

— Ну, слышь, я недоволен, — повторил он под бодрое ржание своих приятелей.

Дальнейший диалог мог развиваться в любом направлении. И я умел направить его по самому миролюбивому пути. Но Адриан решил иначе.

— Сядь на место, — велел он резко. — И не лезь в чужие разговоры.

Тот побагровел, наклонился вперед, наваливаясь обеими ладонями на стол. Дружки за его спиной угрожающе примолкли.

— Да ты, я смотрю, зарываться начал! Макнуть тебя в канал? Вместе с твоим щенком?

Оракул поднялся, неожиданно быстрым движением ударил его по рукам, заставив потерять опору, и хлопнул по затылку так, что тот звучно приложился головой о столешницу. А затем, не успел он подняться, схватил за шиворот и сбросил прочь со стола, словно грязную тряпку.

Мой несостоявшийся собеседник вскочил, злой как десяток гарпий, выхватил нож. Его друзья тоже дружно поднялись, ошеломленные подобным развитием событий.

— Хватит!! — Из кухни появился мужчина в белом заляпанном фартуке, тоже вооруженный внушительным тесаком. — Я вызываю эринеров. Хотите драться — валите на улицу!

Но, похоже, перспектива столкновения со стражами порядка не улыбалась никому из посетителей забегаловки.

— Все-все, Кат, — пробормотал один из них, — уже уходим.

— Ну, выйдем, поговорим, — угрожающе буркнул тот, кто стоял с ножом, глядя на меня.

— Извините, ребята, обычно я не против драки в хорошей компании, но сегодня Адриан уже занят. — Я достал из кармана жетон сновидящего, и вид бронзового мака произвел поистине магическое действие.

Буквально через минуту кафе опустело.

— Пошли отсюда. — Оракул оттолкнул стул, оказавшийся у него на дороге. — Найдем место потише.

Мы вышли на улицу.

Теперь я понял окончательно, кого он мне напоминает. Затравленного волка. Ярость и отчаяние, бежать некуда, а умирать он не хочет, сопротивляясь исступленно, сам не зная чему. Всему свету и всем, кто попадается на пути.

На узкой улочке стояли шести- и семиэтажные дома. Оранжевая и желтая штукатурка на стенах местами потрескалась и отвалилась причудливыми кусками, мрамор на подъездах потемнел, сфинксы, сторожившие двери, лишились половинок уха или части хвоста. Но здания не выглядели обветшавшими. Во всех этих следах времени было своеобразное очарование.

Мы шли довольно долго.

По улицам слонялась самая разная публика: контраст с остальными районами, где народ появлялся в парках и скверах ближе к вечеру — в остальное время все работали. Молодые люди, явно без особых занятий и определенной цели, собирались группами, лениво переговаривались, сидели на лавочках или парапетах, симпатичные, ярко накрашенные девчонки провожали нас внимательными оценивающими взглядами. Женщины с сумками, мужчины часто в спецовках или униформе. Один раз мимо прошла девушка со значком работника социальной службы. Мелькнули два эринера, следящих за порядком.

Из открытых дверей муниципальной столовой, где мог бесплатно пообедать любой желающий, потянуло запахом густого супа. Возле, на лавочке устроились трое мужчин довольно потрепанного вида. Запыленные ботинки, одинаковые штаны, растянутые свитера. Они лениво переговаривались, потягивали дешевое пиво, с усмешкой поглядывали на проходящих мимо. Сейчас поедят, потом вернутся на эту же скамью, посидят еще или перейдут к каналу, где прохладнее, а вечером пойдут в социальное общежитие, там всегда найдется свободная койка.

Представители тех самых, кто не захотел учиться и работать. Может быть, не смог.

Многие здоровались с Адрианом, он равнодушно кивал в ответ.

Выражение лица несостоявшегося оракула не располагало к общению. Поэтому мы шагали молча. Миновали горбатый мостик, перегнувшийся через полосу черной неподвижной воды. Еще одна улочка — и у самого дома нас догнал хмурый Ликомед.

— Сдал смену, — буркнул он и неодобрительно покосился на Адриана. — Можно было и не нарываться.

— Сложно было устоять, — усмехнулся тот.

Шестиэтажное здание, одно из многих, возвышалось на самом краю канала. Жилье, за которое брали минимальную плату. Все окна фасада выходили на воду, большинство из них были открыты. Откуда-то звучала навязчивая музыка, мелькали силуэты людей, лаяла собака…

В подъезде хлопали двери квартир, слышался детский плач, нам навстречу по лестнице с грохотом и звоном ссыпался мальчишка, везущий самокат, проводил любопытным взглядом.

Лик открыл дверь и пропустил меня первым.

Чтобы оценить это жилье, хватало одного взгляда. Я буквально видел десятки жильцов, сменивших эту квартирку, спавших на продавленном диване, напротив окна без занавесок, и жмурящихся от яркого утреннего света, поспешно выпивавших чашку чая или кофе в углу за столиком, на котором стоит электрический чайник и пара разномастных чашек. Помыться можно в крошечном уголке за стеклянной дверью, куда с трудом помещается умывальник, душевая кабинка и унитаз. Обедают обитатели подобного жилья в столовой или дешевой кафешке, ужинают обычно там же, потому что для кухни здесь уже нет места, ну разве что можно разогреть готовую пиццу или что-то из замороженных блюд во встроенной электродуховке под узкой столешницей.

Перспектив особых тоже нет. Если не обладаешь работоспособностью, целеустремленностью или очень себя жалеешь, постоянно потакая своим слабостям.

Чтобы понять все это, не нужно быть дэймосом.

Адриан уселся на диван, я подвинул стул, Лик прошел к столу и щелкнул кнопкой чайника.

Из окна потянуло запахом жареного сыра, за стеной ритмично скрипела кровать. По потолку долбили чем-то, похоже мячом, а когда стук прекратился — послышался обиженный рев ребенка. От канала долетал смех какой-то веселой компании и обрывки нестройных песен.

— Ты спрашивал, доволен ли я? — сказал Адриан. — Да мне плевать. На все. И на себя тоже. Лик в курсе.

Парень неопределенно дернул плечом, не опровергая, но и не соглашаясь. Похоже, у него было свое мнение на этот счет.

— Я могу помочь. Изменить все. Исправить.

— А кто ты такой, что можешь что-то менять? — хмыкнул он.

— Ты же видел. Сновидящий.

— Ах, сновидящий, — он криво улыбнулся, нисколько не впечатленный. — Поздно исправлять, приятель. Я уже слил свою жизнь в сточную канаву.

— Это не ты. То, что с тобой происходит — вина дэймоса.

— Дэймоса. — Адриан снова неприятно усмехнулся. — Знаешь, как говорят. Не все то дэймос, что глупца пугает…

— Это правда. То, что происходит с тобой — не твоя вина.

— Адриан, послушай, — Ликомед с загоревшимися глазами подсел к нам ближе. — Если это действительно так, можно попробовать…

— Лик, сгоняй за пивом, — перебил его несостоявшийся оракул.

— У нас есть еще целая упаковка.

— Тогда купи чипсов.

— Вчера покупал.

— Короче, иди погуляй.

Парень задышал напряженнее и резче, сдерживая раздражение, но спорить больше не стал, а когда выходил, громко хлопнул дверью.

Адриан подождал, пока стихнут шаги на лестнице, и снова посмотрел на меня.

— На тебе блок, — продолжил я. — Мощный. Обычно оракул, способности которого так заблокированы, сходит с ума. Но ты сильный. Борешься.

— Погоди, кто я?

— Ты потенциальный прорицатель. Достаточно редкий и очень ценный дар.

— Слушай, сновидящий, а тебе все это не приснилось? — Он откровенно смеялся надо мной.

То ли не верил, то ли не хотел верить. Или ему было все равно.

— Я это сделал с тобой, Адриан. Уничтожил тебя как прорицателя. Заставил потерять интерес к жизни, превратил в слабого, раздражительного, непостоянного. Кратковременные отношения, случайный секс, редкие увлечения. А потом все надоедает. Ведь так? Ты все теряешь. Друзей, работу, деньги, впрочем, их у тебя никогда и не было… Клио. Ее ведь ты тоже потерял.

Видимо, это прозвучало достаточно убедительно.

Потому что теперь он точно поверил.

Несколько мгновений Адриан смотрел на меня. Молча, полуприкрыв веки, тяжелым давящим взглядом.

— И почему ты это сделал со мной? За что?

— Ни за что, — ответил я. — Сделал, потому что мог.

— Значит, у меня могла быть другая жизнь?

— Да.

— Интересная, яркая, необычная. Долгая молодость, прекрасное здоровье, друзья.

— Да.

— И Клио не ушла бы…

— Нет.

— И я бы не сидел на шее у мальчишки, который вечно вытаскивает меня из передряг, поддерживает и помогает.

— Нет.

— Значит, ты превратил меня в бесполезное ничтожество только потому, что просто мог это сделать?! Без причины?

— Да.

Он почти не размахивался. Мощный удар обрушился на мою челюсть. Я рухнул со стула, в голове зазвенело, а цепочка хлебных крошек на полу устроила хоровод. Оракул же наклонился, сгреб меня за куртку, рывком поднял на ноги. Кулак врезался в мою переносицу. И круги, плывущие перед глазами, начали приобретать разноцветные оттенки.

— Адриан, ты что, сдурел?! — Лик, вернувшийся на удивление вовремя, метнулся ко мне. — Мэтт, ты как?

Парень не успел даже прикоснуться, как оракул оттолкнул его в сторону, рыкнув: «Не лезь!!» Новый пинок швырнул меня на стол, и я почувствовал позвоночником все его острые грани. Я ударил почти вслепую, попал, но мое сопротивление разозлило его еще сильнее. Сквозь шум в ушах донесся новый вскрик Ликомеда, и тут же его заглушила боль, взорвавшаяся в черепе. Оракул в бешенстве уже не понимал, что делает. Был готов разорвать меня на части в своей дикой ярости. Хрустнули ребра, кровь из рассеченной брови заливала лицо. Я едва мог блокировать самые жесткие удары, но Адриан вряд ли замечал это.

Он не останавливался. Не собирался останавливаться. Он собирался забить меня до смерти.

Поняв это, я подался вперед, к обезумевшему оракулу, — костяшки его пальцев скользнули по лицу в попытке рассадить вторую бровь, но я уже схватил заклепку на его куртке. Дернул, вырывая, сжал в пальцах и мощным рывком потянул его в сон за собой. Он вцепился в меня, мы рухнули на пол вместе…

И реальность осыпалась, погребая под собой нас обоих.

Я пробил сновидение Адриана навылет. Сразу. Больное сознание узнало меня и пропустило. Как ключ, который идеально подходил к замку.

Пролетели мимо какие-то солнечные поляны, рощи, здания… Все то, что успешно маскировало искаженный мир Адриана.

А затем я оказался стоящим на берегу моря. Полосы прибоя не было видно, обзор закрывал ряд высоких деревьев. Но я чувствовал запах соли, свежий ветер, бьющий в лицо. И вслушивался в тревожную, давящую тишину. Над головой быстро пронеслась стайка птиц. Громкие хлопки крыльев смолкли в отдалении. Где-то тоскливо завыла собака…

Сейчас что-то случится — понял я. В ту же секунду кроны задрожали, начали гнуться от порывов неощутимого вихря.

И стали падать. Одна за другой. Словно невидимый серп срезал их. Лохматые головы клонились к земле и больше не поднимались.

Я напряженно всматривался вперед и наконец увидел. Над рядом густой зелени медленно и безмолвно вздымалась огромная волна. Кони Посейдона неслись, свирепо били копытами, и белая пена летела с их оскаленных морд. Я невольно сделал шаг назад. Но они уже рухнули на меня, поглотили, потащили за собой.

В желтом кипении летели палки, камни, сучья и целые древесные стволы. Мое тело сновидения било, швыряло, давило толщей воды. Удержаться не за что. И нет воздуха.

…А потом все вокруг стало синим. Меня душил мой собственный кошмар.

Осознание этого неожиданно придало сил. Я заставил себя забыть о боли, сжал зубы, отсекая панику, и камнем рухнул на дно. В кобальтовом мраке мелькнуло нечто серебряное. Я увидел нож, медленно падающий в ил, потянулся к нему, успел разглядеть желтый проблеск на его клинке, и меня швырнуло обратно. Ошеломленного, задыхающегося и недоумевающего…

Я резко выпрямился, выдохнув с хрипом, потом вдохнул и пришел в себя. Я продолжал сжимать заклепку, не выпуская ее даже во время приступа кашля, который скрутил меня, когда я глотнул воздуха. Наконец справился со сбившимся дыханием. Огляделся. На глаза попались электронные часы. Мы отсутствовали не больше минуты. Мгновение наяву, за это время в мире снов может произойти очень многое.

Лик сидел возле потерявшего сознание Адриана и смотрел на меня с выражением начинающейся паники на узком лице.

— Мэтт, ты цел? — В его голосе звучали тревога и отчаяние.

— Нормально, — пробормотал я, поднимаясь. — Все нормально.

В этот миг, словно реагируя на мое движение, оракул открыл глаза. В них больше не было прежнего безумия, только глубочайшая усталость.

— Я сожалею о том, что сделал, Адриан, — сказал я ему.

— Да мне плевать на твое сожаление! — рявкнул он, хотя и без прежней ненависти. — Убирайся!

— Я могу все исправить…

— Нечего исправлять, — произнес несостоявшийся оракул безучастно, отворачиваясь к окну. — Поздно.

Последнее слово упало тяжело, словно камень. И я впервые в жизни подумал, что лучше бы мне было паять свои микросхемы пятьдесят лет назад, чем лезть в чужие сны…

Ступеньки лестницы расплывались перед моими глазами, голова раскалывалась от боли. Лицо постепенно опухало, кровь текла из разбитого носа, капала на рубашку. Ныли ребра, и передвигаться я мог, только держась за перила.

На выходе со мной столкнулась женщина и, разглядев, едва не выронила сумку. После испуганно-жалостливого междометия попыталась предложить помощь. Но я лишь огрызнулся в ответ, отодвинул ее плечом и вывалился на улицу. Единственное чувство, которое я сейчас испытывал, — бешенство. И пока оно заглушало все доводы разума. Да, я был сам виноват в том, что происходило с Адрианом. Он не отвечал за свои действия. Но этот недоделанный оракул не вызывал у меня ни капли сочувствия. Побитая гордость дэймоса требовала мести. Немедленной и беспощадной.

Я добрел до небольшого фонтана, стоящего в центре дворика между трех пятиэтажных домов, сел на бортик и стал смывать кровь с физиономии. Каждое прикосновение вызывало боль и новый приступ гнева. Но постепенно, с очередной пригоршней холодной воды, выплеснутой на лицо, он начал остывать. Подсознание Адриана… дело не только в блоке, поставленном мной…

Мои расплывчатые мысли оборвал звук торопливых шагов.

Я поднял голову и увидел запыхавшегося Ликомеда. Интересно, как он нашел меня? Впрочем, спроси любого на улице, куда побрел окровавленный человек в разодранной рубашке, и тебе легко укажут направление.

— Мэтт!! — крикнул он и подбежал ко мне. Остановился рядом, потоптался нерешительно, сунув руку в карман протянул упаковку дезинфицирующих салфеток и пластырь. — Вот, возьми.

— Походный набор оказания первой помощи всегда с собой, — криво улыбнулся я, чувствуя, как немеет половина лица. — Необходимое условие общения с Адрианом.

— Прости, — с пылкой искренностью произнес парень. — На него иногда находит… это безумие. Но вообще он очень хороший человек.

— Ну да, — я прикоснулся к коренному зубу, тот слегка шатался, — я успел заметить.

— Это правда. Он помог мне, — продолжил горячо оправдывать друга Лик. — Я подрался… ну, то есть меня избили и швырнули в канал, а он вытащил меня. Поздняя осень. Вода была ледяной… Привел в общежитие, где ночевал. Возился, пока я не пришел в себя. — Лик помолчал и произнес уверенно: — Адриан странный, но неплохой.

Я мог в это поверить. Все, что происходило с оракулом, исключительно моя вина.

— Ты хотел ему помочь, — сказал парень, опасаясь, что мое молчание вызвано нежеланием иметь дело с настолько агрессивным человеком.

— Да. Он отказался.

— Знаю, — Лик нетерпеливо мотнул головой. — Но ему плохо. Ты сумеешь вылечить его? Я могу заплатить… сколько скажешь.

— Дело не в деньгах… — я не договорил, снова наклоняясь над фонтаном.

— Я помню его с пяти лет, — сказал парень, глядя на просвет между домами, в котором медленно тускнел теплый осенний день. — Он часто сидел на ступенях у канала, смотрел на воду. Или лежал на парапете. Всегда одет одинаково: высокие шнурованные ботинки, серо-зеленые штаны, плащ даже летом. Он был то в одной компании, то в другой. Иногда исчезал надолго, потом снова появлялся. Выглядел таким свободным, раскованным… таким же был, когда мы познакомились. А после вдруг начал становиться нервным, отстраненным, его раздражало всё и все. И это пугало его самого, он не нравился себе таким, злился на себя, и от этого становилось только хуже.

Лик замолчал, потом вновь посмотрел на меня, и на его лице мелькнула боль человека, который никогда никого ни о чем не просил. А теперь вынужден ломать себя.

— Помоги ему, пожалуйста.

— Хотя бы попробуй, — произнес он с вернувшейся надеждой.

Я кивнул ему, поморщился от боли и пошел к машине, оставленной в паре улиц отсюда.

Усевшись на переднее сиденье, я откинулся на спинку, глубоко вдохнул, потом нашарил в бардачке упаковку обезболивающего и проглотил сразу две таблетки. Достал из кармана коммуникатор, пристроил его в гнездо на панели и выбрал нужный номер. Мне ответили сразу. Лицо Клио, красивое, сосредоточенное и строгое, появилось на экране.

— Он не хочет ничего менять, — сказал я. — Но я все равно еще раз проведу воздействие. У меня его вещь…

— Что у тебя с лицом? — спросила аонида отстранение.

Я коснулся опухающей челюсти, отозвавшейся на прикосновение ноющей болью.

— …издержки профессии.

— Ты мог не рассказывать ему, кем являешься на самом деле. Просто предложить помощь как целитель.

— Чувствую свою вину. Думал, удар по физиономии немного смягчит ее. Но не помогло.

Она смотрела на меня секунду, затем произнесла задумчиво:

— Результаты перековки дэймоса действительно ошеломляющие.

— А ты знаешь, что это такое на самом деле? — Аонида теоретически знала, но я не дал ей ответить. — Нормальный человек испытывает боль, когда видит чужие мучения. Сострадание, жалость, чувствует желание прекратить это страдание, помочь, предостеречь. Дэймос ничего подобного не чувствует. Ему все равно, или немного любопытно, или даже приятно. И чтобы выработать в нем нормальную человеческую реакцию, ему причиняют боль, показывая при этом мучения других. Записывают нужный рефлекс в подсознание. Скажем так, насильно включают милосердие, которого такие, как я, лишены. Одним нужны на это месяцы сеансов, другим — годы. Но действует на всех. Так что извини, Клио, теперь я не могу просто безучастно предложить помощь.

— Часто люди теряют из-за воздействия дэймосов жизнь целиком…

Клио помолчала, потом заговорила неторопливо, глядя на меня с экрана.

— Мы с Адрианом познакомились в университетском парке. Он только закончил среднюю гимназию и пришел на день открытых дверей. Познакомиться с преподавателями, лучше узнать программу обучения. Собирался заниматься прикладной математикой. Я готовилась к защите своей темы по биоинформатике. Он был вчерашним гимназистом, я успешно продолжала свое обучение как аонида в центре. Но нам было хорошо вместе. Мы открывали друг друга каждый день. Находили все больше точек соприкосновения, все сильнее сближались… Интересная, яркая, наполненная жизнь… — Клио замолчала, машинально опустила экран ноутбука, словно закрывая ту страницу своей жизни. — А потом все сломалось. Он отдалился, замкнулся, начал пропускать лекции, и вскоре вовсе бросил университет. Говорил, что ему скучно. Наши прежние увлечения, разговоры, занятия его раздражали. Все вызывало недовольство…

— И вы расстались.

— Можно сказать и так, — вздохнула аонида. — Он обвинил меня в том, что я считаю его слишком молодым для себя, слишком глупым. Я тщетно призывала его не ломать свою жизнь. Но оказалось, ее разрушает не Адриан, а всего лишь вмешательство дэймоса…

— Сейчас ты одна?

Обычно мы не задавали друг другу вопросы о личной жизни. Но она ответила:

— У меня нет времени на длительные отношения. Слишком много работы.

Значит, одна.

— Клио, я сожалею. Ты права. Испорченные жизни, убитые люди стоят той боли, что приходится терпеть во время перековки дэймосам. Немного мучений — это достойная плата за все то зло, что они причиняют.

Она ничего не ответила.

— Мне нужно доехать домой, — сказал я, вновь возвращаясь к теме оракула. — Я смогу продолжить работу только там.

— Что случилось? — спросила Клио, проницательно глядя на меня. — Ты говорил, он отказался от воздействия.

— Он набросился на меня, и мне пришлось затянуть его в сон.

— Ты сумел произвести мгновенное взаимодействие?..

Это не был вопрос. Для Клио очевидно, что я не стал бы сообщать о не совершенном действии. Поэтому я продолжил:

— Я попытался провести воздействие. Сразу. Но не вышло.

Яркие воспоминания недавнего кошмара нахлынули на меня. На миг сжало горло, перед глазами вновь заколыхалась мутная толща воды, в которой крутились деревянные обломки, бревна, словно ядра проносились камни. Ощущение погружения было настолько полным, что подумалось невольно — не подцепилась ли ко мне самому какая-нибудь фобия Адриана.

Я криво улыбнулся и произнес, кажется, немного растерянно, как в те первые дни, когда началась моя перековка:

— Я не смог. Ничего не смог сделать… — Я вытер рукавом пот, внезапно выступивший на лбу.

Аонида невольно подалась вперед, словно хотела прикоснуться, приложить пальцы к моей сонной артерии, как обычно действуют с внезапно заболевшими. И она поняла бы, что мой пульс зашкаливает, а кожа по сравнению с ее наверняка оказалась бы очень горячей.

— Что произошло, Аметил?

Мне захотелось взять ее ладонь и прижать к своей шее, чтобы остудить жар. Но Клио была недоступна, и пришлось довольствоваться прохладной банкой с энергетиком, прислонив ее металлический бок к виску.

— Это не я. То есть я… добил его. Но я поставил всего лишь спусковой механизм. Синий цвет.

Клио прервала мои путаные объяснения, как будто я был одним из ее клиентов, которых внезапно посетила яркая идея, и теперь требуется волевое усилие, чтобы оформить ее в зримые образы.

— Не волнуйся. Еще раз, пожалуйста.

Я глубоко вздохнул, успокаиваясь от ее умиротворяющего голоса.

— До меня с подсознанием Адриана уже работали. Там стоят мощнейшие блоки… Мне не пробиться… — Я покачал головой, вспоминая удушье от гигантской волны, и добавил: — Нет, пробьюсь, конечно. Нужно идти глубже.

— Кто с ним работал?

Я помедлил, вытащил из кармана заклепку Адриана, посмотрел на нее, крепко сжал, чуть расслабил пальцы, стискивающие металлический кружок, снова сжал и ответил честно:

— Феликс.

Клио почти не удивилась. Волна от камня, брошенного в воду много лет назад, докатилась наконец до берега. И Мусагет[8] знает, скольких она накроет.

— Феликс блокировал дар Адриана… — произнесла Клио задумчиво. — Предсказание… Он что-то увидел.

— Нечто важное для дэймосов, пленных дэймосов, я полагаю.

— Я хочу видеть это сама, — так же негромко промолвила Клио.

— Ты уверена?

— Я иду с тобой, — повторила она.

— Клио, послушай, я понимаю, ты хочешь поддержать Адриана. Однако я вынужден настаивать на отказе. Кем бы ты меня сейчас ни считала, как бы ни была разочарована во мне. Но я все же эпиос, а твоя специализация — работа с учеными. Ты будешь мне мешать.

— Понимаю. Но кроме того, что я аонида, я еще и представитель Пятиглава. И я иду с тобой.

Больше спорить я не стал. Клио, поняв это, спросила:

— У тебя осталась моя пуговица?

— Да. А у тебя должна храниться моя зажигалка.

— Тогда до встречи во сне.

— Я буду дома через три часа.

— Я подожду, — отозвалась она и отключилась.

Экран снова стал темным. Я завел машину, набрал адрес на панели и удобнее устроился на сиденье, доверившись бортовому компьютеру.

Обратную дорогу я почти не отслеживал, продолжая размышлять о странностях моего учителя. Зачем было вмешиваться в жизнь оракула, да еще так жестко? Чем Адриан был столь ценен? Связью с Клио? Но в момент знакомства оба были юными, неопытными, неопасными… Ответ не находился, однако я по-прежнему не был готов думать, что Феликсу просто нравилось доставлять проблемы окружающим, показывая свое превосходство.

Специфика дэймосов в том, что с каждым новым убийством они… мы… становимся все более бесчеловечными, жестокими, равнодушными. Потенциальный темный сновидящий, тот, кто еще не навредил никому, пока не отличается от обычного человека, способен испытывать жалость и желание помочь, но с первым злодеянием что-то в нем ломается, и он начинает свой путь в хаос. Вполне возможно, Феликс зашел уже тогда слишком далеко…

Добравшись до своего убежища, я поспешил найти пуговицу Клио. Зеленый камень в потемневшей от времени оправе лежал в верхнем ящике комода среди непишущих старых ручек, стеклянных сломанных подвесок, огарков свечей. Уходя отсюда, как мне думалось навсегда, я бросил его, как и всю свою остальную жизнь. Но оказалось, ошибся.

Холодный синтетический изумруд быстро нагрелся в моих пальцах. Не раздеваясь, я растянулся на кровати, велел себе не обращать внимания на шорохи, доносящиеся с чердака, закрыл глаза.

Прошептал свое волшебное «вокруг», всегда действующее на меня безотказно, и провалился в сон.

В этот раз я стоял посреди лавровой рощи. Низкие деревца, освещенные теплым солнцем, чуть шевелили листьями. В траве между тонкими стволами виднелись десятки тропинок. Громко стрекотали кузнечики. Высоко в летнем небе кружили стрижи. Их звонкие крики долетали до земли, приглушенные огромным расстоянием.

Умиротворяющая картина. Волшебный мир оракула, где спят предсказания и видения прошлого.

— Красиво… — прозвучал за спиной знакомый выразительный голос.

Я обернулся. Клио была рядом. Точно такая же, как и в реальности. Даже одежда прежняя — легкое золотистое платье и тонкие сандалии, бусины, вплетенные в сетку волос, блестят на солнце, отчего казалось, будто девушку омывает сияние высших сфер.

— …если не знать, что скрывается под этими зелеными полянами, — ответил я, глядя на мирный пейзаж.

Перевел взгляд, скользящий по глянцевым листьям, щедро ловящим солнечные лучи, на спутницу.

— Прогуляемся?

Она наклонила голову, ее лицо стало строгим и сосредоточенным, а пальцы крепко сжали мою ладонь.

Я выбрал тропинку, которая огибала дерево, напоминающее силуэт женщины со склоненной головой. Проходя мимо, сорвал один из листьев, присмотрелся внимательнее и отбросил в сторону. Клио не мешала мне лишними вопросами. Она прекрасно представляла работу эпиоса. И знала, что сейчас я занят сбором знаков, которые могли бы помочь мне выстроить структуру сна.

Лавровая роща не заканчивалась, все новые и новые деревья появлялись на пути, то почти смыкаясь ветвями, то широко расступаясь и открывая солнечные полянки. Я шел, пристально разглядывая их, иногда касался то одной ветви, то другой. Искал, но пока не находил.

— Адриан был хорошо знаком с Феликсом? — спросил я, не прерывая настойчивые поиски.

— Они встречались в коридорах центра снов, — ответила Клио задумчиво. По всей видимости, ее мысли занимал тот же самый вопрос, который мучил и меня: зачем понадобилось блокировать дар оракула. — Вежливо здоровались. Феликс желал удачи моему юному другу. Один раз угостил кофе…

— И булочками с корицей, — пробормотал я, в ответ на взгляд Клио мотнул головой, предлагая не обращать внимания на мои слова, и разворошил еще одну крону.

— Иногда дружелюбно интересовался его успехами, — продолжила аонида. — Можно ли назвать эти отношения хорошим знакомством?

— С точки зрения Феликса — да. Думаю, он узнал все, что ему нужно. Вот только зачем?

Я взглянул на небо, в котором радостно носились стрижи, повернулся вокруг своей оси, напряженно всматриваясь в деревца. Должно быть, здесь… Точно здесь.

Маленький лавр прятался в тени более высокого и раскидистого. Подойдя, я наклонился, отогнул сначала одну ветку, затем другую.

— Если хочешь спрятать важную для тебя вещь, выстави ее среди огромного множества точно таких же, — сказала Клио, наблюдая за мной.

— Верно, — откликнулся я рассеянно. — Одна звездочка на огромном небосводе, одна молекула в океане… Вот он.

Я сорвал ничем не примечательный с точки зрения всех остальных лист и продемонстрировал его спутнице.

— Это наш ключ. Теперь давай попытаемся открыть дверь.

Я поднял его выше и посмотрел сквозь него на солнце. Все темно-зеленые прожилки вспыхнули и запульсировали, словно кровеносные сосуды.

— Интересно, что за место… — я не договорил. На небе появилось облако, напоминающее очертаниями лавровый лист. Тень от него быстро бежала по траве, время от времени замирая на миг.

— Это именно то, что нам нужно, я полагаю, — сказала Клио.

— Да.

Черный контур остановился, зацепившись зазубренным краем за дерево, и растянулся на земле.

— Туда, — я шагнул вперед и прежде, чем тень поползла дальше, прыгнул в нее, увлекая за собой аониду.

— Кротовая нора, — произнесла Клио тихо, и я понял, что она имеет в виду не лазейку для родственников Леонарда, а нечто из области астрофизики. Тоннель, дающий гипотетическую возможность путешествий в пространстве и времени. Если бы возможно было исправить прошлое Адриана…

Секунду мы просто стояли посреди угольного силуэта, а затем провалились в темноту.

Глубины подсознания оракула рванулись нам навстречу. Проносились мимо лица шуршащими крыльями. Бесформенные образы, длинные ленты непроявленных снов, тусклые отголоски непроизнесенных прорицаний.

Короткий полет оборвался. Первое, что я ощутил, — удар воздуха, наполненного вонью ржавеющего железа, гнили, сточных вод и сырости. Затем включилось зрение. Мы стояли на невысоком плоском холме. В отдалении из серого тумана выступали очертания разбитого города. Сквозь скелеты полуразрушенных высотных зданий просвечивало низкое сизое небо. Тучи скребли по разбитым крышам. Уродливые коробки с острыми углами торчали, едва не наваливаясь друг на друга.

— Впечатляет? — спросил я Клио.

— Ты уже видел подобное?

— Напоминает мир дэймоса, да? — хмуро произнес я, глубоко засунув руки в карманы. — Кладбище нереализованного дара. Но нам не туда… Вниз. — Я показал на тропинку среди нагромождений камней, уходящую с холма.

У подножия тускло отсвечивала черная вода, в которой виднелись круглые островки.

Я шел первым. Никогда не видел эту дорогу, но она все равно казалась смутно знакомой. Отголосок давнего кошмара, своего или подсмотренного в работах Феликса. Зачем он это сделал? Зачем надо было превращать жизнь юного сновидящего в бесконечное мучение? Вопросы, на которые не было ответов.

Впрочем, у меня сейчас другая цель. Исправить уже совершенное.

Тропа, бегущая с возвышенности, упиралась в ровную площадку. Та была расчерчена квадратами — грязно-серыми и черными. На одних лежали бесформенные камни, другие оставались пустыми.

И чем ниже я спускался, тем отчетливей начинал понимать, что за предметы аккуратно разложены на земле. Оглянулся, увидел выражение лица Клио и остановился, сделав шаг вперед и вверх, стараясь заслонить от спутницы чудовищную картину.

— Тебе не обязательно идти туда. Подожди где-нибудь здесь. Не обещаю, что справлюсь быстро, есть кое-какие трудности, но…

— Я уже видела твой мир времен расцвета, Аметил, — сказала Клио, мягко отстраняя меня со своего пути. — Так что вряд ли меня может шокировать израненное, больное подсознание друга.

Мне оставалось только развернуться и снова начать спуск.

Чем дальше мы погружались в низину, тем сильнее врезался в ноздри запах разложения и ржавчины, и тем более сильным становилось ощущение уныния, подавленности, беды…

Но самое главное поджидало нас у подножия склона. Думаю, Феликсу было не сложно создать эту художественную инсталляцию. Но на неподготовленных она производила ошеломляющее впечатление.

У основания холма на квадратах были раскиданы головы. Человеческие головы, с серой кожей, мутными глазами, провалившимися ртами.

В их расположении по полю виделась система. Два ряда. Первый: почти все клетки заполнены. Второй: посередине голова в лавровом венке, рядом — обмотана ремнем, через одну пустую клетку — в помятом бронзовом шлеме.

— Что это? — тихо спросила Клио, словно опасаясь разбудить безмолвие мертвого поля.

— Игра дэймоса, — ответил я, посмотрел на нее и понял, что аониде пришлось сделать над собой усилие, прежде чем ступить на эту площадку.

— Первая игра, — уточнил я, осматриваясь еще раз. — Шахматы. Нужно собрать все фигуры и сыграть партию с подсознанием предсказателя. — Я усмехнулся невольно. — Шутка в духе Феликса. Если он рассчитывал, что я полезу лечить Адриана, мне придется, грубо говоря, по уши окунуться в грязь. А он знал, как я это ненавижу.

Я хотел объяснить, как пришел к такому выводу, но Клио меня уже не слушала.

— Это не шахматы, — сказала она и пояснила в ответ на мой недоумевающий взгляд: — У тебя не получится провести партию, потому что это не шахматы.

— Ну а что это, по-твоему?

— Это схема модели молекулы бороводорода. Ядовитое химическое соединение. При контакте с воздухом оно воспламеняется.

— Ты уверена?

— Те цифры и буквы по краю поля… Легко принять за не совсем обычную разметку шахматной доски. Но я вижу — одни символы четче, другие более смазаны. И они складываются в химическую формулу. Вернее, порядок ее воспроизведения… Это задача не для тебя, Аметил. А для меня. Для аониды, восприятие которой заточено на поиск знаков, имеющих отношение не к болезни, а к теоремам, доказательствам, алгоритмам.

Невидящим взглядом я уставился на головы, разложенные на каменных плитах.

— Если Феликс поместил сюда задачи, которые под силу решить только аониде, которая никогда не пойдет лечить больного… Больной не будет излечен.

— Или наоборот. Он знал, что рано или поздно я приду сюда. Ты приведешь меня. И с моей помощью поможешь Адриану.

— Ты во всех всегда видишь хорошее, Клио, — произнес я с невольной досадой. Сейчас мне меньше всего хотелось оправдывать Феликса. — Он просто ставил блоки. Блокировал оракула. Никаких путей отступления. И я не понимаю, как он вообще выжил, с таким кошмаром в подсознании.

— Пока у нас нет ответов. — Аонида подошла к краю доски, присела, еще раз внимательно изучая буквы по краю. — Да, все верно, это формула диборана.

— Ну хорошо. — Я приблизился к сновидящей, взял одну из голов за волосы. — И куда это?

— Клетка В-2, — ответила Клио.

— Думала ли ты когда-нибудь, что станешь собирать действующие модели молекул из человеческих голов в компании с дэймосом? — поинтересовался я учтиво, взвешивая в руке новый «атом». — Этот куда?

— Выше на клетку, — отозвалась аонида. — Кстати, не исключено, что, воссоздав это соединение, мы действительно получим огненный вихрь.

— Нисколько не удивлюсь, — буркнул я. — Еще одна ловушка. Наивный эпиос, разобравшись в этих картинках и преодолев омерзение, складывает все части головоломки, понятия не имея, что именно собирает, а в итоге его поджаривает.

— F-5, — сказала Клио, делая шаг в сторону. — Меня больше беспокоит, не повредит ли активация формулы Адриану?

— Нет. Наоборот. Выжжет всю эту гниль. Ну, это мое предположение. Но мы все равно не можем двинуться дальше. Готово. Куда следующий?

— Е-7.

Рисунок быстро складывался. Пустой оставалась всего одна клетка.

— Не волнуйся, я смогу защитить нас от огня, и Адриана вместе с нами, — сказал я, правильно расшифровав паузу, которую Клио сделала, прежде чем произнести последний ход и завершить формулу.

— Я тоже, — откликнулась аонида, рассматривая жутковатую схему. — При соединении диборана с водой выделяется водород и образуется борная кислота. Если составить формулу воды… символ формулы воды. Вместо огня мы получим относительно безобидные соединения.

— Верю тебе на слово, — хмыкнул я. — Ну, давай попробуем по-твоему. В конце концов, надо использовать способности аониды, если есть шанс поработать с ней.

— Тогда составляй схему, тебе нужно…

— Я помню из школьной программы, как выглядит молекула воды.

Клио отступила в сторону, давая мне простор для работы.

Чтобы построить элементарное Н_20, много времени не понадобилось. Правда, для этого мне пришлось забраться в мертвый пруд и выловить оттуда необходимые «атомы». Когда вторая промежуточная задача была решена, я взглянул на Клио и жестом велел ей держаться подальше.

Она кивнула и покинула площадку.

Я тоже не стал рисковать. На всякий случай отошел, еще раз окинул взглядом «шахматную доску», задержал дыхание, размахнулся и закинул последний «атом» на нужную клетку. Я не мог не признаться сам себе — мне было жутко любопытно, что произойдет дальше. Фантазии Феликса иногда приобретали весьма причудливые формы. И даже предполагаемая опасность не могла погасить мой интерес.

Пару секунд мертвые головы лежали неподвижно, а затем воздух над площадкой поплыл, задрожал. «Молекулы» начали подниматься над камнями, приобрели трехмерность, словно компьютерные модели, и, медленно вращаясь, поплыли друг к другу.

Я невольно сделал шаг в сторону, к Клио, жадно рассматривающей зловещее, но захватывающее зрелище.

— Похоже на сближение космических объектов, — произнесла она тихо, крепко сжимая мою ладонь. — Когда один попал в поле притяжения другого.

— И сейчас произойдет взрыв, — предположил я.

Но ошибся. Молекулы столкнулись. Атомы перемешались, выстраиваясь во что-то новое, вспыхнули — из одних шаров в воздух ударили свистящие потоки газа, похожие на белые свечи, другие хлынули на каменные плиты прозрачной жидкостью. А спустя мгновение всю эту удивительную инсталляцию разорвало и скомкало. Словно две гигантские ладони невидимого наблюдателя смяли тщательно выстроенную конструкцию и с силой швырнули на землю.

Площадка утратила каменную надежность, рассыпаясь на отдельные блоки. Скрежеща боками друг о друга, они проваливались в пустоту, оставляя после себя черные дыры. Снизу слышался гулкий грохот разбивающихся булыжников.

Наконец земля перестала сотрясаться, все стихло.

Мы оказались стоящими на краю прямоугольной дыры, на первой выщербленной ступени полуразрушенной лестницы, ведущей в подземелье.

— Игра продолжается, — сказал я, начиная испытывать уже знакомый азарт.

Плиты пошатывались под ногами, со стен сыпались струйки песка.

Клио шла позади меня, я слышал шорох ее легких шагов.

Лестница закончилась. Мы оказались в пустом холодном помещении. Потолок ему заменяли ржавые решетки, проломы в стенах закрыты железными прутьями. За ними видны еще помещения — совсем темные или освещенные солнцем. Сквозь плиты в полу пробились ростки лавра, на них сверху падали капли воды и разбивались о темные глянцевые листья. Весьма символично. Суть оракула, задавленная, почти уничтоженная, упорно пробивалась сквозь блоки Феликса.

Клио вопросительно посмотрела на меня.

— Иди точно по моим следам, — сказал я ей и сделал первый шаг.

Здесь плиты были надежными. Не шатались, не пытались провалиться или треснуть. Обманчивая устойчивость.

Мы медленно продвигались. Постепенно воздух становился все более густым и теплым. Стебли лавра делались бледнее, тоньше, а затем исчезли вовсе.

Каменный пол сменили решетки. Теперь нас окружала клетка. Ее стены громоздились под самыми причудливыми углами, сходились над головой и наслаивались друг на друга сложными конструкциями.

Чем глубже мы погружались в эти металлические дебри, тем менее надежными и устойчивыми становились прутья. Они начали дрожать и похрустывать. Пропадали целые звенья. Истончались, рассыпались мелкими осколками.

— Нестабильная кристаллическая решетка, — со сдержанным интересом произнесла Клио. — Разрушается по мере нашего движения. Судя по всему, мы катализатор реакции.

Мне хотелось броситься вперед, одним махом проскочить через опасный участок. Но интуиция подсказывала: торопиться нельзя.

Клио опустила руку мне на плечо, сжала, призывая оставаться на месте.

— Он придумывает задания, не слишком заботясь о точности и достоверности, — услышал я ее шепот. — Значит, и мы не станем придерживаться точного порядка.

— О чем ты? — спросил я так же тихо, оглядываясь на нее.

Решетка под ногами хрустнула и прогнулась.

— Сейчас мы создаем аллотропную модификацию углерода — алмаз. — Клио, сосредоточенная и внимательная, смотрела по сторонам, кончики пальцев на ее левой руке чуть подрагивали, словно она перебирала цепочку электронов, нанизанных на цепь сложной формулы.

— Мы?

— Наше присутствие запустило нужную реакцию. Смотри… — Она подняла руку, показывая на стену.

Я пригляделся и увидел, как решетка меняется: усложняется, делится, наслаиваясь все новыми и новыми соединениями, а затем вдруг фрагмент ее обратился в сверкающий камень конической формы. Рядом возник еще один. И еще… Спустя несколько минут все вокруг сияло и переливалось.

Но полюбоваться ошеломительной картиной не удалось.

Кристаллы росли с угрожающей скоростью. Сверкающие острые мечи со свистом пронзали пространство, готовые проткнуть нежеланных гостей.

— Осторожно! — воскликнула Клио, и я увернулся от алмазного копья, нацеленного мне в голову.

Затем пригнулся, перепрыгнул через новый сверкающий отросток и успел оттолкнуть аониду, прежде чем ее поразил кристалл, выросший из стены совсем рядом. Острейшая грань срезала кусок платья девушки, и тот жалким обрывком упал на пол, где тут же исчез среди сияющих алмазных жал. На миг я испытал нечто вроде гордости за Феликса, изобразившего столь коварную ловушку. Убийственная красота.

Острый трезубец ринулся на Клио, но та не стала отступать. Между ее пальцев возникла и сразу погасла сложная формула, повеяло жаром, а сияющий кристалл вдруг почернел и разлетелся мелкими крошками.

«Графит, — подумал я, уклоняясь от очередного „клинка“, — следующая фаза развития алмаза».

Клио разрушила еще несколько острейших образований, успешно пробивая эту своеобразную кимберлитовую трубку. Теперь я следовал за ней. Уклонялся от кристаллов, заставил девушку пригнуться, прежде чем очередная сверкающая колонна поглотила ее, и вдруг почувствовал острейшую боль в спине. Многогранный алмаз, вытянувшийся в считаные мгновения, вонзился в тело, разрывая мышцы. Меня едва не выбросило из сна. Я уцепился за него всеми мыслями, не позволяя себе отключиться. Услышал голос Клио и постарался сосредоточиться только на нем. Увидел перед собой красивое лицо, волосы, осыпанные графитовой крошкой, взгляд, приказывающий оставаться здесь и сейчас.

— Все нормально, — выдохнул я, когда мир перестал качаться, и понял, что меня больше не слепят алмазные грани.

Прозрачные кристаллы наливались красным и густо-фиолетовым цветом, словно напившись моей кровью. Больше они не росли, застыв в торжественном великолепии.

— Аметист, — произнесла Клио, и я понял, что она имела в виду не мое настоящее имя, которого не знала.

Алмазы обратились камнями, в честь которых я был назван давным-давно. «Не опьяняющий». Верное средство от потери памяти, как считали древние.

Что ты хотел запомнить, Феликс? Что это? Намек, насмешка, напоминание? Приветствие? Или зов?

Боль ушла.

Я смог выпрямиться. Клио все еще поддерживала меня, помогая сохранять равновесие, и одновременно смотрела по сторонам.

Узкая дорожка петляла по дну гигантской друзы аметистов, и мы медленно пошли по ней, обходя величественные колонны, колючие шары и зеркальные грани. Клио в них не отражалась. Меня преследовало только мое лицо, измененное сном, но вполне узнаваемое.

Путь оборвался внезапно. Красно-фиолетовые мечи, скипетры, призмы и ромбоэдры рухнули в пустоту. Мы оказались стоящими на пороге маленькой серой комнаты. Ободранные обои, пара продавленных кресел, окно, криво заколоченное досками, в широких щелях пола догнивают жалкие ростки лавра. Запах плесени и пыли был размазан толстым слоем по стенам и потолку, колыхался от малейшего движения, готовый щедро пролиться на любого входящего.

Я вошел первым.

Адриан сидел на покосившемся диване. Спутанные волосы свешивались как попало. Бледное, какое-то опустошенное лицо, черты, знакомые мне по личной встрече, казались размытыми, и только светлые глаза светились неподдельной тревогой.

— Адриан… — тихо произнесла Клио, словно не веря, посмотрела на меня. — Он запер его. Твой учитель запер его здесь.

— Все ненастоящее, — прошептал несостоявшийся оракул. — Все вокруг, и ты… и даже она.

Он указал пальцем на аониду.

— Что значит ненастоящее? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Плохие декорации. Все из пластика и картона. Ткни, и развалится. Уже разваливается…

Мужчина согнулся и вцепился в растрепанные волосы скрюченными пальцами, словно хотел вырвать их с корнем, как сухую траву.

— Каким он был… до болезни? — спросил я аониду.

— Решительным. Кипящим сотней невообразимых идей, иногда резким в суждениях. Смелым. — Клио улыбнулась мельком. И это была ее первая улыбка с начала нашей сегодняшней встречи, впрочем, этот проблеск тепла тут же погас.

— Сейчас мы все исправим, — произнес я твердо, обращаясь к несостоявшемуся оракулу.

Клио присела перед ним на колени, мягко взяла за плечи, заставила выпрямиться и посмотреть на нее. Они заговорили вполголоса, и по отрывочным, оборванным, резким фразам Адриана, я понял, что происходит.

Дереализация мира. Это не болезнь в той мере, как мы ее обычно понимаем. Мощное подавление эмоций, нереализованная жизнь. Он — оракул. Но не может пользоваться своим даром.

— Я все исправлю, — повторил я.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня, и выражение смутного узнавания скользнуло по его бледному лицу. Затем перевел взгляд на Клио, в его серых глазах мелькнул отголосок прежней силы, которую я погасил своим воздействием в прошлом, и невысказанный вопрос. Аонида кивнула, отвечая на него, и мужчина произнес тихо:

— Ты совсем не изменилась.

— Генная модификация, — откликнулась она с легкой улыбкой. — Теперь ты старше. Это больше тебя устраивает?

— Возможно, — отозвался Адриан с едва заметной, почти прежней усмешкой. — Только я, как видишь, не в лучшем виде.

— Тогда пойдем со мной. — Я перехватил его запястье, крепко сжал. — Идем со мной, и, обещаю, тебе станет лучше.

— Я всегда сам решал свои проблемы, — произнес оракул, не отводя взгляда от Клио.

— Все в порядке, — ответила та успокаивающе, — доверься ему.

Я помог ему поднялся с дивана. Шаг, другой, выход приблизился. Мне снова померещились поля аметистов.

И тут над открытой дверью сверкнула рыжая молния. Прямо перед нами возникла Талия. Растрепанная словно цветок мака, гневная и встревоженная.

— Стой! — крикнула она, загораживая собой выход. — Стойте! Не ходите туда.

— Что происходит? — спросила Клио. — Мы почти у цели.

— Я знаю. Последний блок. Не снимайте его.

Голос хариты вибрировал, разбивая промозглую тишину подземелья, отражался от стен и почти отталкивал меня прочь от двери.

— В чем дело? — произнес я резко, чтобы сбросить эту опасную власть. — Я не для того ломал голову и ноги, чтобы отступить сейчас.

Талия не смотрела на меня. Ее обеспокоенный, требовательный взгляд притягивала Клио.

— Я знаю Феликса. Кем бы он ни был — лжецом, убийцей, провокатором, дэймосом, он не вредил никому просто из любви к хаосу. И если он заблокировал Адриана, у него была веская причина. — Харита положила обе руки на косяки, ее пальцы крепко сжали источенное временем дерево. — Он всегда вел свою войну с дэймосами. Если пленным черным сновидящим понадобился Адриан, а Феликс что-то скрыл в его подсознании, нельзя извлекать это. Хотя бы до тех пор, пока мы не разберемся в деталях. Не поймем до конца, что происходит.

Я смотрел на девушку некоторое время. Мне был хорошо знаком этот яростный взгляд Талии. Харита молча предупреждала, что готова отстаивать свою правоту даже силой. Но я тоже понимал — в ее словах была доля истины.

— Она права, Клио. Меня ослепляет чувство вины, тебя — привязанность и ответственность. Сделаем паузу. Я готов предоставить всю доступную мне информацию Тайгеру.

Моя спутница молчала. Ее аналитический ум был занят подсчетом возможных вариантов дальнейшего развития событий…

— Дар прорицателя в нем не проснется, но, ручаюсь, Адриан станет чувствовать себя лучше. Хотя бы первое время.

Она оглянулась на оракула. Тот стоял в центре полутемной, заброшенной комнаты и смотрел на аониду. Молча. Жадно. Запоминая, чтобы не забыть ни одну деталь ее образа. Но теперь и не забудет. Поля аметистов, что окружали его тюрьму, сохранят его память и волю к жизни.

— Хорошо, — произнесла Клио сухо. — Мы не будем спешить.

Глава 5

АЛЬБИНОС

Я проснулся мокрым от пота, с гулко колотящимся сердцем. Снилось, что меня со всех сторон оплетают надписи, которые я не могу прочесть. Они вытягивались бесконечными красными цепями, где одна буква цеплялась за другую, наматывались, врезаясь в тело и оставляя глубокие царапины от колючек апострофов.

Алая паутина душила, окрашиваясь моей кровью, а издали по вибрирующим нитям ко мне подбирался невидимый паук. Голодный, свирепый, хитрый… Чудовищный муляж потомка несчастной Арахны, вознамерившейся состязаться с богиней.

Давно мне не снились кошмары…

На экране коммуникатора, лежащего рядом, упорно светилась надпись «Абонент недоступен… повторить вызов?» Я нажал на красный символ отказа. Акамант, загадочный лекарь черных сновидящих, продолжал скрываться от меня. Как будто чувствовал, что я не истинный дэймос, а быть может, был просто банально занят.

В окно бился ветер. Я слышал, как он настойчиво толкает створку, вкрадчиво скребется в форточку, машет косматыми лапами деревьев, и голодная слюна из его жадной пасти капает на подоконник.

Я сел на кровати, с силой провел обеими руками по лицу, гоня прочь бредовые ассоциации.

Эйнем, целительница с беспокойным телом сновидения, говорила, что видела нечто странное, пока лежала в коме, Герард упоминал о том, как путаются нити сновидений, разрываются привычные связи…

И я тоже чувствую эту нестабильность. Не могу понять, что происходит, но мне это не нравится.

«Меня нашли», — эта мысль пришла неожиданно. «Зафиксировали».

Я был нужен Спиро, меня преследует Морфей, дэймосов интересует последняя могила в моем мире. В этом доме появилась юная гурия, и, вполне возможно, именно она позвала меня сюда…

Мысли о дэймосах притянули воспоминания о прошлом. «…Аметист, мы едем в Баннгок», — далеким эхом прозвучал знакомый голос, которого я не слышал так долго…

Я закрыл глаза и начал подробнее припоминать, надеясь, что найду подсказку.

— Аметист, мы едем в Баннгок!

Услышав это заявление, я едва не подавился, и учителю пришлось стукнуть меня ладонью между лопаток.

— Куда мы едем? — спросил я отдышавшись.

— В Баннгок, — как ни в чем не бывало повторил он.

Уселся на стул, отодвинул в сторону тарелку с завтраком, достал свой объемный ежедневник и принялся заносить туда планы на ближайшее будущее. И у меня появилось время переварить ошеломляющую новость.

Чего-то необычного я ждал всю последнюю неделю. Феликс погружался в сон на сутки, выходил в реальность на пару часов, чтобы поесть, побродить по двору, и выглядел в каждое новое пробуждение еще хуже, чем в предыдущее. На мои вопросы отделывался ничего не значащими фразами или делал вид, что не слышит их, а может быть, и правда не слышал.

Но я понимал, что происходит. Он продолжал искать тех дэймосов, которые едва не убили меня и охотились на него.

Сегодня, видимо, поиски закончились.

— И что мы забыли в Баннгоке?

— Я нашел его, — ответил Феликс, не поднимая головы.

— Кого именно?

— Главу «Сфинкса».

— Сообщишь Пятиглаву?

— Нет.

— Почему?

— Я сам хочу его убить.

Тема убийства мне совсем не нравилась. А еще больше не нравилось, каким становился Феликс, когда речь заходила о его темной специализации. Поэтому я постарался сместить акценты:

— И как ты его нашел? У тебя не было ни единой зацепки.

— Долгим и сложным путем. — Учитель отвечал и одновременно записывал что-то в ежедневник. Он умел слушать, говорить, читать и набирать текст одновременно, а также замечать, когда я отвлекался и терял нить разговора. — Я расставил крючки в своем и твоем подсознании. Маленькие, незаметные метки. И он сорвал одну крошечную паутинку. Не смог сдержать любопытства, сунулся в твой мир сновидений. Ко мне лезть не рискнул. Знал, что это слишком опасно. А ты пока открытая книга.

От всего услышанного мне стало не по себе.

— Мне что, опять дали приказ на уничтожение?

— Нет. Всего лишь пытались выудить информацию обо мне. Мои слабые места.

— И у него получилось?

— Он узнал только то, что я хотел показать.

— Постой, Феликс, ты опять копаешься у меня в подсознании?! Записываешь что хочешь, стираешь, а я даже не знаю об этом?

— Предпочитаешь проснуться с головой раздавленной как орех или с запеканкой вместо мозга? — любезно поинтересовался учитель.

— Нет, — ответил я нехотя. — Но ты мог бы сказать.

— Сказал. Стало легче?

— Не стало. Если ты его нашел, почему не уничтожишь через сон? Прямо отсюда. Зачем нам ехать?

— Он слишком силен. Мне нужен личный контакт. Впрочем, ему тоже.

— И когда мы едем?

— Завтра.

Одно время я мечтал попасть в этот город. Прочитал где-то про безумный, разрушительный сплав кибертехнологий, виртуальную жизнь, не отличимую от реальности, синтетическую музыку, наркотики, продающиеся на каждом углу. Легализованные убийства, разрушение, кровавые фантазии, любой доступный секс — все это привлекало и завораживало начинающего дэймоса, обещая полную вседозволенность.

— Что ты о нем знаешь? — спросил Феликс, внимательно наблюдая за мной.

— Азиатский город-спрут. Закрытая территория. Очень жесткая миграционная политика. Культура у них странная… — ответил я весьма приблизительно, скрывая те знания, которые особенно волновали меня.

— Древний Муанг-Таи, ставший впоследствии крупнейшим мегаполисом азиатской части материка, включал в себя такие государства, как Лаос, Камбоджа, Пегу, Ланна и Малайзия, — по памяти процитировал учитель, и я был уверен: он прекрасно знал, какие фантазии посещают меня. — Если интересно, посмотри в справочнике, в шкафу.

— Быстрее залезть в Сеть. Кстати, на каком языке они там говорят? В смысле как он звучит?

— Слогами, — ответил Феликс и произнес несколько. Отрывистых и одновременно мелодичных.

— Забавно. И что это значит?

— «Ты хорошо выглядишь, друг мой».

— Похоже на птичье чириканье.

— В основе нашего языка латынь и койне — он же так называемый александрийский. Сиамское наречие тональное и преимущественно односложное. Поэтому звучит так непривычно.

— И ты свободно на нем говоришь?

— Вполне. — Феликс потерял интерес к разговору и снова уставился в свои записи.

На следующее утро мы стояли в одном из залов международного порта Полиса. За стеклянными непрозрачными перегородками мелькали расплывчатые тени путешественников. Слышался приглушенный смех, ровные голоса.

Листья олив в кадках дрожали от искусственного ветра из кондиционера, лампы дневного света создавали иллюзию солнечного полдня.

На кожаном диване у стены сидела девушка в голубом брючном костюме. Она сбросила туфли, забравшись с ногами на удобное сиденье, и читала книгу. Услышав наши шаги, подняла голову, рассеянно потянула себя за белокурую прядку, упавшую на плечо, улыбнулась Феликсу и снова погрузилась в чтение. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Кажется, оно мелькало пару раз в новостях.

Мы прошли чуть дальше, и я увидел, что стены зала представляют собой длинные прозрачные стенды. Я невольно сделал шаг в ту сторону и с удивлением разглядел, что скрывается за стеклом.

В витринах стояли девушки, юноши, мужчины и женщины. Без одежды. Самые разные. Стройные, крепкие, тонкие, высокие, среднего роста, атлетичные и хрупкие, но все с прямыми смоляными жесткими волосами и желтоватой кожей. Лица с выступающими скулами, узкими, раскосыми глазами выглядели спокойными и умиротворенными, веки опущены, как у спящих.

Обнаженными телами в нашем мире никого не удивишь. Мы все давно чувствовали себя свободно в обществе раздетых или полуодетых людей, научились ценить откровенную красоту, любоваться физическим совершенством. И конечно же меня, белого парня, родившегося в Полисе и привыкшего к определенной эстетике, потянуло к экзотичным азиаткам. Забыв о Феликсе, я с интересом рассматривал тела с покатыми широкими бедрами, ногами чуть менее длинными, чем у наших спортивных соотечественниц, и небольшой грудью конической формы.

Я так увлекся, что не заметил представителя пограничной службы, появившегося в зале.

— Феликс Агерос? — прозвучало рядом внушительно и негромко.

Я оглянулся. Высокий широкоплечий мужчина в серой форме, со значком содружества в петлице, окинул нас оценивающим взглядом.

— Да, — ответил мой учитель спокойно.

— Аметил Орэй? — спросил он, мельком взглянув на страницу регистрации в своем планшете.

Я кивнул, с любопытством ожидая продолжения.

— Собрались пересекать границу? Какой номер сопровождения выбираете?

— Что?

— Настоятельно рекомендую вам, как впервые покидающему территорию Полиса, выбрать на все время нахождения в Баннгоке спутника или спутницу из представленных здесь образцов.

— Зачем?

— Это биороботы-гиды. Без них ваше пребывание в чужом мегаполисе будет затруднительным. К тому же редко кто лучше них способен познакомить с культурой этого совершенно иного мира и менталитета. Но самое главное, — уже менее официально добавил он, — они могут обеспечить твою безопасность. Защитить в случае необходимости.

— Они прекрасны в постели, — доверительно сообщил мне Феликс, вмешиваясь в разговор. — От человека не отличишь.

— А ты что, проверял?

— Во время самой первой поездки, — усмехнулся он в ответ и обратился к пограничнику: — Сопровождение не потребуется. Я хорошо знаю Баннгок. И нас встретят.

Феликс предъявил электронные билеты. Я благоразумно помалкивал.

Таможенник сделал отметку в своем листе отбытия и сказал:

— Что ж, вы вправе отказаться. Я не могу настаивать, но вы действуете на свой риск. Прошу к воротам. Ваш шаттл отправится через десять минут.

Мы вышли из зала и оказались в длинном коридоре. Впереди виднелись стеклянные ворота, ведущие к составу Гиперпетли-Зеро. Их охраняли штурмовики. Мощные роботы последней модели. В полтора раза выше человеческого роста, они были похожи на металлические статуи — механическое подобие изваяния бога войны. Даже на их шлемах был выбит символ Ареса — коршун. Сверхнадежные титановые корпуса неподвижны, оптика глаз реагирует на малейшее движение. Лазерные винтовки новейшей разработки вызвали у меня инстинктивное желание пройти мимо охранников побыстрее.

— Нас действительно будут встречать? — спросил я, поворачиваясь к Феликсу.

— Вполне возможно, — ответил он, не обращая внимания на штурмовиков.

Судя по его интонации, встречающего ожидало мало хорошего.

Нас догнала та самая девушка в голубом костюме. Она двигалась легко и плавно, по в то же время в ее походке чувствовалась решительность и сдержанная сила. Розовые губы улыбались, светло-ореховые глаза были серьезны.

— Отказались от гида? — спросила она с легким интересом.

Феликс молча наклонил голову.

— А где ваш? — спросил я.

Она указала вперед. Возле открытой двери челнока ее ожидал респектабельный мужчина с суровым лицом сиамского воина. Узкие, прищуренные глаза, приплюснутый нос, короткий ежик волос над низким лбом. Я видел изображения таких в какой-то книге Феликса по истории.

— Хороший выбор, — одобрил дэймос, заходя следом за этой парой в вагон.

Салон, рассчитанный на десять кресел, был уютным, выдержанным в коричневых тонах и освещен желтыми светильниками в виде длинных панелей над головой.

Кроме нас четверых в челноке было еще четверо пассажиров. Мужчина и женщина открывали ноутбуки, переговариваясь негромко. До меня долетали малопонятные экономические термины. И я тут же потерял интерес к разговору, но Феликс внимательно прислушивался.

Их гиды — юноша и девушка спортивного вида — сидели позади.

Я подумал, что в Баннгок едут исключительно политики и бизнесмены, но, как оказалось, ошибся.

Перед самым закрытием дверей в челнок вбежали еще двое пассажиров, парни примерно моего возраста. В отличие от нас, ехавших совсем без багажа, они с ног до головы были упакованы в трекинг. За спинами — рюкзаки, с креплений которых свисали мотки веревки и альпенштоки.

— О, мы не одни! — воскликнул светловолосый путешественник, заталкивая свой груз в отделение для сумок, и, весело глядя на нашу компанию сверху, представился: — Я — Матеас. Это — Наронг. Рады знакомству.

Его гид — смуглый, достаточно высокий для азиата, попытался ему помочь, но тот отрицательно мотнул головой, прося не мешать, и сообщил в ответ на мой заинтересованный взгляд:

— Собираемся полазить по скалам…

Значит, туристы из Полиса тоже едут в Баннгок.

Путь занял не так много времени, как я ожидал… Я едва успел досмотреть фильм на выдвижном экране, когда челнок начал притормаживать.

Мы прибыли в главный порт одного из крупнейших мегаполисов мира.

Дверь открылась с легким шипением. Волна холодного воздуха хлынула в салон. А вместе с ней в легком облачке пара в челнок вошли пять солдат в темно-зеленой форме. Одинаково смуглые, с плоскими лицами и выступающими скулами. Быстро и молча окинули цепкими взглядами пассажиров, осмотрели багаж, провели рамками ручных сканеров вдоль тел сидящих в креслах, затем прошлись по рюкзакам и сумкам.

— Это еще зачем? — спросил я Феликса.

— Наркотики, оружие, детали биотехнических средств, — ответил тот, подавая представителю таможни наши документы.

Темные глаза под низкими скошенными бровями внимательно изучили пластиковый бланк, затем солдат сунул его в регистратор, висящий на поясе рядом с кобурой, отметил время прибытия и вернул Феликсу.

— Эй! — послышался с заднего кресла негодующий голос Матеаса. — Это снаряжение для скалолазания, а не то, что вы там подумали.

Я оглянулся.

Парень привстал, с возмущением глядя, как из его рюкзака вынимают альпенштоки и скальные крюки, упаковывают в герметичный мешок, туда же отправились абсолютно безопасные карабины и закладные элементы.

— Наронг, объясни им, что это не оружие!

Гид сказал своему другу что-то тихое и успокаивающее и произнес несколько слов по-сиамски, обращаясь к стражам границы. Его выслушали с прежним равнодушием, бросили в ответ короткую фразу и вынесли всю надежно упакованную амуницию из салона.

— Мы сможем вернуть снаряжение на обратном пути, — пояснил гид Матеасу, с напряжением ждавшему, чем закончатся переговоры.

— Блеск! — саркастически рассмеялся тот, плюхаясь на свое место. — А ничего, что оно мне было нужно здесь, а не там? — Он показал пальцем себе за спину, туда, где, по его мнению, остался Полис.

Естественно, ответ на свой вопрос он не получил.

Осмотр подошел к концу. Один из солдат прижал пальцем миниатюрный динамик переговорного устройства к уху, произнеся что-то невнятно. И стало видно, что гарнитура подключена к разъему, вживленному в его череп.

Напряженная, удивленная тишина наполнила салон. Жители Полиса уставились на необычного человека с глубочайшим недоумением. А тот развернулся, сделал знак остальным, и те покинули шаттл.

— Теперь мы можем идти, — сказал Феликс, поднимаясь.

— Ты это видел? — Я выбрался следом за ним из кресла. — Его голова!

— Видел, — ответил тот, забавляясь моей бурной реакцией. — И ты подобное увидишь еще не раз.

За дверью челнока начинался длинный плавно изгибающийся тоннель. Его стены покрывали щиты с рисунками: вытянутые тела водных драконов с тонкими острыми гребнями, фигуры людей со странными извивами тел и сложными головными уборами, напоминающими морские раковины, вырастающими прямо из черепов, а также фото — полуголые женщины с механическими трубчатыми крыльями за спинами, и лицами словно белые глянцевые маски. Они стояли в вычурных позах, похожие на изломанных птиц.

Я хотел обратить на них внимание Феликса, но тот лишь сказал:

— Береги карманы.

И я понимал, что это не только предостережение от жуликов — мелких воров-щипачей. Он стал очень собранным, настороженным, взгляды, которые он бросал по сторонам, были мгновенными и цепкими.

Значит, учитель предполагал, что нас могли засечь. И, вполне возможно, уже вели наблюдение.

На выходе ждала еще одна проверка. На этот раз не военными. Несколько мужчин в строгих темно-синих костюмах повторно просмотрели наши документы. Я заметил, что одежда странновато бугрится и натягивается на их плечах и руках, у одного на шее блестела полоса металла, уходящая под воротник.

Затем невысокая миловидная девушка в синем платье, украшенном красно-белым платочком в области шеи, с поклоном указала, в какую сторону нам идти. Ее улыбка была широкой, но равнодушной, заученной, как будто приклеенной к лицу. И я уже не был уверен, что это не робот.

Мы оказались в огромном зале и сразу окунулись в толпу местных жителей, прибывающих в порт из других районов Баннгока.

На нас смотрели. Бросали не слишком дружелюбные, хотя и любопытные взгляды. Наши достаточно светлые волосы, белая кожа, высокий рост, непривычные черты выразительных лиц, широко расставленные прозрачные глаза привлекали внимание, но воспринимались как нечто абсолютно чужеродное. И более того, в нас не было ни единой видимой механической части.

Феликс виртуозно лавировал в толпе, очень быстро оторвавшись от остальных приезжих из Полиса. Ему удавалось проходить так, чтобы никто ни намеренно, ни случайно не мог его коснуться. Я надеялся, что у меня получалось избегать контактов так же ловко.

Мы по-прежнему шли по широкому залу, куда выводили коридоры от ворот прибытия. Из них регулярно выплескивались группы людей. Низкорослые, смуглые до черноты мужчины, прибывшие из дальних концов мегаполиса на заработки. Женщины с детьми, замотанные в черно-серое тряпье. Мелькнуло несколько высоких, тучных господ в костюмах, с блестящими перстнями на толстых пальцах — эти окидывали нас надменными, презрительными взглядами.

— Они не выглядят очень-то дружелюбными, — заметил я, озираясь по сторонам.

— Здесь никогда не любили белых, — отозвался Феликс, отвечая чужакам не менее высокомерным взором, и, как ни странно, это притушило недоброжелательность в их глазах. — Когда те стали появляться на этих территориях, к ним относились с большим недоверием. Странный цвет волос, светлая кожа, прозрачные глаза. Вылитые неко — страшные персонажи сиамских сказок.

Трубчатые лампы под потолком и подсветка витрин заливали белым, слепящим светом стойки продажи билетов в разные направления этого региона, ленты конвейеров выдачи крупногабаритного багажа, стеллажи, забитые всевозможными товарами: местной выпивкой, ароматическими маслами, косметикой. Ряды электроники поблескивали хромированными деталями. Целые стенды занимало нечто напоминающее механические протезы. Руки, ноги, полые торсы. Трубки вместо вен, блестящие сочленения суставов. Наушники-втулки с длинными щупами, вполне возможно, их вставляли прямо в мозг. Компьютеры — навороченные модели с виртуальными экранами размером от наладонника до огромных систем с тройными окнами. Выглядело все настолько любопытно, что я начал невольно притормаживать, но Феликс не позволил задержаться.

Еще здесь везде цвели орхидеи. В вазах на высоких столбах, вокруг рекламных щитов, из них были составлены целые стены… Белые, желтые, фиолетовые, пятнистые и однотонные — они выглядели иноземными пришельцами в этом техногенном мире.

Изначально широкие ворота выхода в город были перекрыты наполовину, и тонкая цепочка людей просачивалась наружу через узкую створку. Сверху поблескивал черный зрачок камеры.

Я начал присматриваться, но пока никаких удивительных пейзажей чужого города разглядеть не мог. Стальной купол накрывал стоянку и парковку, мешая обзору и отсекая слепящий солнечный свет.

У девушки за стойкой вызова такси оказался такой же разъем в голове, как и у таможенника, только гарнитура, вставленная в него, была розовой со стразами.

Феликс сказал ей что-то по-сиамски.

Та произнесла несколько слов в ответ, улыбнулась. Ничего особенного, но меня насторожил тембр ее голоса. Слишком низкий, глухой, заметно отличающийся от звонкого щебетания остальных местных жительниц. И я начал внимательнее приглядываться к диспетчеру такси. Разглядел крупноватый нос, тяжелый подбородок и, самое главное, кадык, явно неуместный на женской шее.

— Закрой рот, — любезно посоветовал мне Феликс, — и прекрати пялиться.

— Это девушка или..?

— Катой.

— Кто?

— Парень, переделанный в девушку.

К нам подъехало такси. И как только мы оказались внутри — в разгоряченные лица ударил ледяной поток воздуха из кондиционера. Резкий, не слишком приятный контраст.

— Гермафродит? — Я попытался свести определение к понятному и привычному для себя мифологическому образу и медицинскому понятию.

— Нет. — Феликс опустился на сиденье рядом со мной. — Убойная доза гормонов с детства, операция по смене половых органов, синтетическая грудь.

— Зачем? — я оглянулся, чтобы посмотреть в заднее стекло.

— Здесь работают целые концерны, — ответил Феликс. — Платят родителям очень хорошие деньги за ребенка-мальчика, обеспечивают его гормонами, затем делают операции и отправляют в публичные дома, а также в шоу-индустрию. Баннгок обеспечивают катоями все мегаполисы Азии. Это очень прибыльный бизнес.

— Ты хочешь сказать, что бизнес…

— И часть местной традиции, — перебил он меня. — Мальчиков на этих территориях всегда рождалось больше, чем девочек. А из-за сложной экономической ситуации рабочих мест для мужчин было мало и оплата труда мизерная. В армию и государственные структуры, где зарплата стабильна и достаточно высока, набор всегда шел на конкурсной основе — на одно место претендовали не меньше семисот человек. И требования к кандидатам предъявлялись чрезвычайно высокие… Проституток, как ты понимаешь, им тоже не хватало. — Тут Феликс усмехнулся, а затем продолжил, проигнорировав мое потрясенное молчание: — Женщин и так мало, а вот переделанных мужчин — пожалуйста, сколько угодно. Поэтому родители дают «лишнему» в семье ребенку женское имя, одевают в женские одежды, воспитывают как девочку… И кормят гормональными препаратами в период роста — они здесь продаются свободно.

— Подожди, — все же не выдержал я. — Но как нет работы для мужчин?! Это невозможно. Она всегда есть… — Я столкнулся с его ироничным взглядом и добавил уже менее уверенно: — Ну в крайнем случае, если нет никакого другого выхода, можно выполнять и женскую.

— Ты хотя бы имеешь понятие, что именно они считают женскими занятиями? — рассмеялся он. — И насколько унизительно для их мужчин — тех, что считают себя полноценными мужчинами, — заниматься примитивными бытовыми обязанностями! Это означает то же самое, что стать женщиной.

— По-моему, ненормально переделывать мужчину в женщину, — ответил я резковато, — просто чтобы тот мог спокойно мыть полы или выносить мусор. И уже никогда не претендовал на гордое звание «полноценного» — потому что физически потерял признаки своего пола. Вообще ненормально переделывать одного человека в другого, да еще и против его желания. Это все равно что выворачивать суставы наоборот, а потом показывать всем как забавного уродца. Или продавать в разные страны.

Феликс посмотрел на меня насмешливо:

— Ты — дитя Полиса… Но я настоятельно советую тебе — успокойся. И расслабься. Баннгок — не веселый аттракцион для туристов. Тебя ждет еще много не слишком приятных открытий… Так что не пытайся применять к окружающему понятия, к которым привык дома. И постарайся побыстрей ориентироваться. Подстраивайся к реальной действительности. А не той идеальной картинке, что у тебя… — он постучал меня по лбу, — в голове. Иначе здесь ты не выживешь… Я предупредил. И говорю это совершенно серьезно, Мэтт.

Я промолчал, чувствуя себя необразованным и наивным. Не то чтобы я не знал вообще ничего. Просто стало ясно, что здесь Феликс хочет от меня чего-то иного. И я не должен подвести его.

Учитель прав. Глупо быть наивным, и вдвойне глупо, если эта наивность приведет к смерти. Все мои идеи и представления об идеальной жизни лучше оставить в Полисе, по совету Феликса. Пора мне начать понимать и другие стороны. Я не обязан внутренне соглашаться с ними, но, чтобы не влипнуть в неприятности, надо хотя бы разбираться в происходящем.

Больше я не ощущал ни малейшего желания спорить. Феликс, внимательно наблюдая за мной, похоже, прекрасно знал, о чем я думаю. И решил снисходительно дать пояснение:

— Здешние территории раньше были аграрными, все население занято выращиванием риса, а это приносило жалкую прибыль. Жители постоянно пребывали на грани голода, и тысячи людей умирали от него. А точнее — дохли как мухи. Никому не нужные, словно те самые назойливые бесполезные насекомые, и никто не вступался за них. Родителям было проще продать ребенка в надежде на то, что впоследствии он будет кормить их и всю семью… Так складывалось столетиями. Стремление выжить любой ценой. И это не гипотетические рассуждения Полиса о цели, оправдывающей средства, они реально были готовы сделать все что угодно: как угодно унизиться, кого угодно предать и продать, даже самых близких, более того — близких в первую очередь, потому что это легче всего. Ну а теперь, в современном Баннгоке… Впрочем, увидишь сам.

Он перешел на сиамский и что-то сказал водителю.

— Все ясно, — холодновато произнес я. Полученная информация произвела не самое приятное впечатление.

Вслед за Феликсом я повернулся и посмотрел на мужчину. По его голове с ежиком черных волос тянулась цепочка разъемов. Один под ухом, второй рядом, чуть выше, третий в основании черепа, и еще что-то бугрится на затылке. Похоже, здесь все нашпигованы железом.

Такси наконец выползло из-под длинного навеса над чередой парковок, и лучи заходящего солнца хлынули в салон, заставляя нас жмуриться. Тема катоев была оставлена.

Я прилип к окну, жадно рассматривая пейзажи нового мира.

Автомобиль выехал на дорогу, расположенную на высоте пятых этажей городской застройки. Многоэтажные бетонные коробки, поставленные одна на другую, с потеками сырости на стенах и антеннами, торчащими во все стороны, занимали все обозримое пространство.

Над дорогой, на стенах домов и просто в небе светились многометровые экраны, крутились виртуальные образы, вспыхивали и мерцали строчки сиамской вязи. Непрерывно повторяющиеся ролики с рекламой машин, энергетических напитков, компьютеров и технических средств непонятного мне назначения. Справа — вызывающе красивая девушка с улыбкой снимала волосы вместе с кожей со своей головы, демонстрируя блестящий металлом череп с целым рядом разъемов. Слева юноша вынимал из глазниц ярко-зеленые глаза, чтобы заменить их на желтые, кошачьи. Серые дома разлетались разноцветными бабочками и снова собирались в логотип какой-то компании. И опять надписи, вспышки, мерцание.

Сначала глядеть на это было любопытно, затем стало утомлять, а потом уже хотелось опустить веки, чтобы не видеть настойчивую пульсацию образов, проникающих сразу в мозг.

— Не смотри туда, — посоветовал Феликс, заметив, что я болезненно щурюсь. — В большей части картинок записаны гипнокоды. Их могут фильтровать только мозги, напичканные электроникой.

— И для чего это надо?

— Чтобы лучше покупали.

Время от времени мимо проносились высокие заборы, за которыми виднелись золотые фасады, украшенные сложнейшей резьбой, алые загнутые крыши и зеленые кроны высоких деревьев.

— Эти здания — храмы? — спросил я, не отрываясь от картинок за окном.

— Да, — отозвался Феликс.

— Совсем не похожи на наши. Интересно было бы попасть внутрь.

— Я думаю, экскурсию туда можно устроить, — кивнул учитель.

— А это реально сделать прямо сейчас?

— Нет, — со сдержанной улыбкой заметил он. — Ты неподобающе одет.

Я невольно окинул взглядом короткие рукава своей рубашки, светлые брюки и с недоумением посмотрел на Феликса.

— Житель Полиса обычно слабо представляет, что означает неподобающая одежда, — усмехнулся он. — Нужны длинные рукава, закрытая обувь. И можешь не говорить мне, что ты искренне не понимаешь, как может оскорбить твоя внешность несуществующих божеств.

Но я и не видел смысла это говорить.

Через некоторое время скоростная магистраль спустилась на уровень городских дорог, и движение замедлилось.

— Послушай, Феликс, — обратился я к учителю. — Ты наверняка знаешь, что это такое.

Я указал на маленький декоративный домик на невысоком столбе, втиснутый в узкое пространство между двумя жилыми зданиями. Вокруг него стояли плошки с едой, сосуды с напитками и висели гирлянды цветов.

— Саан пхрапхум, — он протянул руку, регулируя степень затемнения окна со своей стороны, — дом пхи. То есть духа.

— Дом духа? Что-то типа алтарей наших древних хранителей домашнего очага — лар и пенатов?

— Не совсем. Чаще всего пхи — злые сущности, которые вредят людям. И чтобы задобрить их — местные строят для них подобные дома, делают подношения. Иначе недовольный дух может наслать болезни, неудачи и прочие беды.

Я подумал, как интересно можно интерпретировать одно и то же явление. С точностью до наоборот. Одни уверены, что всегда получат защиту и убежище, другие — верят, что их окружает враждебность и агрессия. Мы благодарим за незримую заботу и гармонию окружающий мир, они просят не вредить или хотя бы не убивать.

— Кстати, одна из версий того, почему юношей здесь так легко переделывают в девушек, связана с древними религиозными верованиями, — снова заговорил Феликс. — В прежние времена считалось, что рождение сына — важное событие в семье, и его спешили одеть в девичью одежду, чтобы злые пхи не увидели мальчика и не навредили ему. Поэтому здесь так легко приняли и возможность изменения пола. Эта теория, возможно, понравится тебе больше, — добавил он, явно забавляясь тем, как я вновь нахмурился.

Определенно он понял, что меня выводит из равновесия тема катоев. Сердит, возмущает, приводит в недоумение — и теперь находил повод вновь и вновь возвращаться к ней, подкалывая меня.

— Одно дело переодеть ребенка, и совсем другое — хирургическая операция, — все же сказал я. — Я не могу этого понять. У нас тоже был миф об андрогинах. Но никто не переделывает мужчин в женщин и женщин — в мужчин. И, наверное, первый раз ты был более прав, когда сказал, что они всего лишь пытаются заработать на этом побольше денег.

На это Феликс лишь равнодушно пожал плечами. А вот таксист внезапно остановил машину, оглянулся на нас и заговорил, бурно жестикулируя.

— Что? — спросил я.

— Дальше не поедет, — ответил учитель, бросил несколько фраз и открыл дверцу.

— Почему?

— Не любит этот район.

Мы вышли. Хотелось спросить, отчего у водителя такая неприязнь к данному месту, и почему мы должны высаживаться именно здесь, но удушающая жара снова навалилась на меня, запечатывая рот. Тело под одеждой покрылось липким потом, в голове забухал невидимый молот. В мозг ввинчивалась назойливая, вездесущая реклама, грохот машин и гул толпы вибрировали в ушах.

— Привыкнешь, — бросил Феликс, заметив мое оглушенное состояние.

Контраст с Полисом был чудовищным. Наши самые проблемные районы не выглядели как эта помойка.

Пройдя всего десяток метров, я начал отличать нюансы вони: свежий мусор, сгнивший три дня назад, неделю или тот, что пролежал спрессованным уже год. Подошвы ботинок липли к тротуару.

— Куда мы идем? В отель?

— Нет.

Мы все глубже погружались в дебри Баннгока.

Пробирались по лабиринту из контейнеров, переделанных в магазинчики и лавки, между пристроенными к домам клубами, забегаловками, притонами. Скупо подсвеченные вывески обещали все что угодно. Я не понимал надписи, но картинки были весьма красноречивы. Оружие, еда, подключение к Сети, компьютерное железо, секс, наркотики всех видов.

Над городом висело марево — смесь испарений от каналов, наполненных гнилой водой, выхлопных газов и дыма от уличных жаровен. Садящееся солнце плавилось у горизонта. Шпили небоскребов протыкали небо, и оно сочилось на землю потоками кровавого заката.

Вдоль улицы сидели полуголые истощенные люди со сморщенными желтыми лицами. Они вызывающе демонстрировали витиеватые полосы шрамов по всему телу. На руках выделялись дорожки уколов.

Рядом крутились худые девчонки, затянутые в черную кожу. Гладко выбритые черепа украшали разноцветные трехмерные татуировки. Одна из сиамок посмотрела на меня, выразительно облизнулась и медленно расстегнула комбинезон. С кожи плоской груди с выпирающими сосками на меня смотрела еще одна татуировка — змея… я не успел рассмотреть лучше. Рептилия вдруг ожила, разинула пасть, увеличиваясь в три раза, и бросилась на меня. Я невольно отступил. Девица визгливо захохотала.

К Феликсу подошел вежливый молодой человек с прилизанными черными волосами, произнес что-то любезно и вкрадчиво, отогнул полу пиджака, демонстрируя коробочки, разложенные по десятку карманчиков.

Дэймос ответил насмешливо и коротко. Продавец тут же исчез в толпе.

Компания мужчин неподалеку от нас деловито пробиралась к столикам одной из ближайших забегаловок. Их лица напоминали пластик, и только глаза поблескивали фасетчатым светом опасных насекомых. Правые руки до локтя упакованы в металл. На голых торсах полосы бронированных усилителей мышц. Молча и равнодушно они принялись громить уличную едальню, переворачивать столы, вышвыривая замешкавшихся посетителей. Разбивать стулья, опрокидывать котлы с супом. Горячая жидкость хлынула на землю, и несколько нищих принялись подбирать ошметки капусты и мяса, облизывая асфальт. При этом они пугливо косились по сторонам, готовые в любую минуту отползти подальше и затаиться.

Феликс безразлично прошел мимо, а я невольно уцепился за его пояс, видя, как за стеклом кафешки один из таких же бронированных равнодушно прижимает лицо полного человека в белом халате к раскаленному противню. Повар беззвучно вопит, а над листом железа поднимается дым.

В узком канале плавал труп без конечностей и головы. Он покачивался на мелких волнах, словно темно-желтый островок. На его спине сидела крыса и жадно вгрызалась в шею. Меня ухватили за штанину и потянули. Я опустил взгляд вниз и увидел серое от грязи лицо с оскаленным ртом. У голого человека, сидящего в куче отбросов на земле, не было обеих ног до колен и левой руки. Кожа груди покрыта язвами вокруг разъемов, истыкавших плоть. Половина лица собрана из плохо прилаженных одна к другой пластин, пустая глазница сочилась гноем. Это было так омерзительно, дико и противоестественно, что я невольно потянулся к карману за деньгами. Откупиться от ужасной картины?..

— Ты что делаешь? — Феликс схватил меня за руку, посмотрел на нищего калеку и рявкнул ему что-то грозное.

Тот захохотал, разинул пасть с редкими желтыми зубами и черным обрубком языка, но меня выпустил.

— Никогда никому ничего не давай, — сказал учитель, не отпуская мое запястье. И продолжил шагать вперед.

Мне стало стыдно за свой порыв.

— Я просто хотел…

— Милосердие для нормальных людей. В Полисе. Ты в Баннгоке, и ты — дэймос. Любая твоя вещь может стать оружием против тебя.

Он уже говорил мне об этом, и не уставал повторять снова и снова.

— Понимаю, — пробормотал я. — Он выглядел ужасно…

— Рано или поздно они все так будут выглядеть.

Феликс обвел мрачным взглядом полуголых парней с разъемами и вилками по всему телу, толпящихся у игровых автоматов, сморщенных наркоманов с недостающими частями тел, трясущихся от ломки, ползающих в грязи нищих, роющихся в мусоре, который можно продать, размалеванных девок в коротких юбках, с выпирающими из кожаных корсетов грудями чудовищного размера.

Удивительно, однако Феликса не трогали. Провожали заинтересованными взглядами, переговаривались, но даже не подходили. Чувствовали хищника, гораздо более опасного, чем они сами, быть может.

А над всей этой выгребной ямой, вдали, возвышались сверкающие небоскребы. Несколько алмазных шпилей.

— Сваатди — здравствуйте, — произнес Феликс, не глядя на меня. — Ла кхн — до свидания, кхо пкхун — спасибо. Чан май ау кхрап — я не хочу. Запомнил?

Я более-менее правильно повторил эти фразы. Учитель кивнул и остановился возле лавки, теряющейся за стеллажами с одеждой, ящиками, контейнерами с отбросами.

Распахнул дверь, широко переступил через порог и, чтобы не наклонять голову, отвел рукой полосу красной ткани, повешенную под притолокой. Я где-то читал, что это чрезвычайно невежливо в этом регионе — войти не поклонившись. Но Феликс держался так, словно по-другому и не мыслил свое поведение.

Я держался позади, жадно осматриваясь. Это была узкая комната, от пола до потолка забитая полками, на которых стояли склянки с какой-то травой, порошками, клубками скрученных стеблей и даже сушеными насекомыми, помятые коробки, металлические контейнеры, запчасти от компьютеров, платы в индивидуальных прозрачных упаковках, дешифраторы, детали видеосистем, контроллеры, диски с программами. И еще множество частей машин, названия которых я не знал.

Здесь очень сильно пахло ментолом, машинным маслом, жирным жареным утиным мясом и плесенью.

В углу сидел парень с длинными волосами, половина их была выкрашена красным, половина зеленым. Он отбивал ногой по полу монотонный ритм и качал головой. Обернулся на вошедших, и я увидел, что вместо глаз у него искусственные линзы. Два мутных бельма, в которых отражались тусклые блики. В уши вставлены втулки наушников.

Он отвернулся и уткнулся в экранчик планшета, который держал в негнущихся пальцах.

За прилавком, втиснутым между двух рядов полок, появился старик в замызганном халате. Его равнодушно-морщинистое лицо с узкими глазами, тонущими в тяжелых веках, расплылось в улыбке. Он поклонился, сложив руки лодочкой у груди, и произнес первое из тех слов, что я выучил:

— Сваатди… — а дальше последовал отрывистый набор звуков и междометий.

Феликс ответил, я тоже произнес сиамское приветствие, на которое старик отреагировал еще одним поклоном и разразился новой тирадой.

Мой учитель сказал еще что-то, указал на стойку за спиной продавца.

Тот поклонился еще ниже, на этот раз поднеся ладони не к груди, а ко лбу. Залепетал жалобно и нудно.

Феликс улыбнулся, протянул руку и как бы невзначай опустил ее на черную деревянную статуэтку жабы с монеткой во рту, стоящую на столе. Старик отшатнулся, склонился, едва не стукнувшись лбом о прилавок. И с удивительной прытью для его возраста метнулся в подсобку.

— Почему он так испугался? — спросил я тихо учителя.

— Понял, что я могу использовать против него эту вещь. — Феликс взвесил на ладони статуэтку.

— Он догадался, что ты сновидящий?! Но как?

— Вряд ли обычный человек будет покупать мощное снотворное, способное продержать человека во сне месяц.

— Месяц?!! Мы что, собираемся проспать так долго?

Феликс рассмеялся над моим изумлением.

— Если придется.

— Но зачем снотворное? Мы же сами можем управлять процессом сновидения и пребывать в нем сколько нужно.

— Да, если только ты сумеешь удержаться в нем. И тебя никто не выкинет оттуда. Или организм не начнет отключаться.

Феликс замолчал, потому что продавец вернулся и с поклоном подал ему довольно объемный сверток из грубой серой бумаги, перетянутый бечевкой. Судя по величине покупки, снотворного в нем было столько, что можно усыпить половину Баннгока.

Дэймос не взял пакет, кивком велев положить на прилавок, и отдал короткий приказ. Старик бережно опустил его на стол и принялся послушно распаковывать. Хотя мне показалось, он предпочел бы, чтобы мы ушли сразу, не рассматривая содержимое.

Я увидел плоскую коробку. Под прозрачной крышкой лежали шесть миниатюрных шприцев и столько же ампул с мутно-желтым содержимым.

Феликс взял контейнер и убрал во внутренний карман своего светлого пиджака. Продавец разорвал бумагу, демонстрируя еще один футляр, побольше. Открыл его. В аккуратных углублениях обнаружились два разобранных пистолета. Немного странной формы, но вполне узнаваемые. Вместо обойм к ним прилагалась батарея и крепление на предплечье. А у меня создалось впечатление, что, если пользоваться ими, надо предварительно ампутировать себе пару пальцев и вставить гибкие металлические щупы.

Учитель взял один, собрал несколькими скупыми движениями, оставив без внимания модификаторы, вставил батарею. Старик что-то умильно проблеял. Феликс усмехнулся, вскинул руку и направил дуло на парня, все так же притоптывающего ногой в такт неслышимой музыки. Продавец ухмыльнулся, демонстрируя две пластины металлических зубов. Его глаза утонули в веках, превращаясь в две щелки.

— Феликс! — воскликнул я, окончательно поверив, что он действительно собирается застрелить человека.

Дэймос, не обращая на меня внимания, нажал на спусковой крючок. Выстрела не было, но парень упал на пол, забился в конвульсиях и замер. Его глаза-линзы вытаращились, с отвисшей губы свесилась нитка слюны, брюки в паху потемнели, а на полу начала натекать лужа.

— Зачем? — спросил я с горечью.

— Должен же я проверить, как работает оружие, — невозмутимо отозвался он, поставил электрический пистолет на предохранитель и сунул ствол за ремень брюк, затем увидел выражение моего лица. — Успокойся, я его не убил. Всего лишь небольшой разряд.

— Угу, небольшой.

— Через пару часов очнется. — Учитель собрал второй пистолет и подал мне рукоятью вперед. — Можешь проверить свой на этом, — он кивнул на продавца, и улыбка тут же исчезла с лица старика.

— Нет, спасибо, — буркнул я, убирая свое оружие, оказавшееся неожиданно легким.

— Тогда пошли. — Феликс захлопнул крышку контейнера, снял его с прилавка и направился к выходу.

— Ты не заплатил, — напомнил я.

— И не собирался. — Он открыл дверь и вышел на улицу.

Улицы погрузились в темноту, подсвеченную желтыми и красными огнями.

По проезжей части проносились машины, облитые ночным светом. Громоздкие, громыхающие конструкции, длинные, стремительные, похожие на хищных рыб, маленькие полупрозрачные купола на колесах и сотни мотоциклов. Все они ревели, изрыгая клубы едких выхлопных газов.

Казалось, город бьется в горячечных конвульсиях и его дыхание с хрипом вырывается из железных легких.

— Феликс, и все-таки… это не хорошо. — Я все еще вспоминал инцидент в лавке.

— Ты про деньги? Думаю, старик в итоге неплохо заработает, продав на органы того торчка, — сказал учитель. — Так что мы в расчете.

Я замер, потрясенный.

— Ты серьезно?

— Я предложил тебе поджарить продавца. — Феликс тоже остановился. — Ты отказался. А так они оба провалялись бы в отключке час-другой и очнулись одновременно.

— Я не знал…

— Теперь знаешь. Не надо разбрасывать корм перед шакалами, — душевно посоветовал дэймос.

— Если бы ты не выстрелил в него…

— Послушай меня. Аметист. — Феликс приблизился ко мне вплотную, опустил обе руки на плечи, почти пригибая к земле их тяжестью. — Ты хочешь выжить?

— Хочу, — буркнул я.

— Тогда пришло время нарастить шкурку пожестче, — он насмешливо потянул меня за тонкую, летнюю рубашку на плече.

— Я не могу убивать, как ты.

— Как я, ты и не сможешь.

Он оттолкнул меня и пошел дальше. Черная тень на фоне черной улицы, подсвеченная бликами с канала. Я побрел следом, терзаясь сомнениями.

Через полчаса мы были рядом с отелем, где Феликс планировал остановиться.

Широкие ступени вели на широкое крыльцо, но понять, что здесь находится вход в один из самых известных отелей Баннгока, было сложно. Витрины двух магазинов, выпирающие вперед, загораживали высокие стеклянные двери. В них синхронно изгибались две механизированные красотки, демонстрируя то ли свои точеные тела, то ли одежду из металлических, сплетенных друг с другом колечек. Несколько смуглых мужчин в замызганной рабочей одежде, сидящих внизу лестницы, явно не производили впечатления гостей дорогой гостиницы.

В холле было на удивление много людей. Они толпились на первом этаже, возле зеркальных дверей лифтов, опасливо косясь на бронированных охранников с автоматами и шокерами. Я заметил, что над входной дверью укреплена решетка, которую можно опустить, полностью перекрывая проход. При этом ни багаж, ни посетители не проверялись, и мы с Феликсом спокойно пронесли оружие.

Тут на нас тоже смотрели, с недоверием и любопытством.

Шестнадцатый этаж со стойкой регистрации, и новые толпы. Голоса — низкие, высокие, хриплые, звонкие, щебечущие, звонки прибывающих лифтов, звяканье ложечек в кафе, стук чашек, скрип тележек для багажа, легкая затхлость ковровых покрытий, аромат мангостинов из фруктового буфета, запах приторных духов, череда смуглых лиц — похожих общими чертами и все же разных…

Еще одна зеркальная кабина лифта. Восемьдесят седьмой этаж. И вот наконец мы в номере.

Я сразу пошел к окну. Панорамное, от пола до потолка, с потеками грязи и налетом пыли. Похоже, его не мыли годами. Открыть или раздвинуть невозможно. Со стороны улицы по фасаду тянулся узкий карниз.

— Сможешь пройти по нему? — Феликс приблизился, и в стекле отразился его высокий широкоплечий силуэт, кудрявые волосы затеняли лицо.

Я присмотрелся. Ветер на этой высоте должен быть сильный, но бортик достаточный для перехода. Видно, предназначен для мойщиков стекол.

— Пройду, — ответил я уверенно.

Феликс отошел, дав мне возможность полюбоваться Баннгоком с высоты.

Город был освещен выборочно. Сияли самые высокие небоскребы, по их стенам пробегали витые надписи лазерной рекламы, множеством белых глаз светились инфоэкраны. Чернильные пятна парков огораживали гирлянды светящихся огоньков. Но я увидел, что рядом с нашим отелем стоит несколько недостроенных зданий — черные кубы с провалами пустых окон.

— А почему здесь так много заброшенных строек?

— Владелец обанкротился, — равнодушно отозвался Феликс из ванной. — Или его убили. А может, то и другое.

Я шагнул от окна, хотел открыть дверцу бара, чтобы взять бутылку воды, но услышал голос Феликса:

— Ничего не трогай.

— Что, и воды нельзя?

Его паранойя иногда приобретала чудовищные размеры. Он упорно вдалбливал мне в голову правила поведения для дэймосов, которые не имеют права оставлять где бы то ни было, а уж тем более во враждебном городе, личные вещи или вещи, которые можно считать личными, а также предметы, к которым ты хоть раз прикоснулся. По всей видимости, бутылка с водой также принадлежала к группе риска.

— Потерпишь, — глухо отозвался учитель.

— И сколько дней терпеть? — пробормотал я, не ожидая ответа.

Мечты попробовать экзотических фруктов и пирожных в буфете развеялись без следа.

— Мы не в гостях и не в туристической поездке, — Феликс появился из ванной комнаты, — наслаждаться жизнью будешь дома. А здесь из-за жалкого фантика ты можешь умереть.

Мне хотелось спросить, находит ли он лучшей смерть от жажды и голода, как вдруг из санузла потянуло едким химическим запахом. Я поспешил туда и увидел, что в раковине быстро разлагаются на части неиспользованные детали пистолетов, футляр, в котором они хранились, полотенце и пластиковые упаковки. Феликс полил это все какой-то кислотой из небольшой бутылки, которая теперь таяла вместе с остальными обломками. Да, никаких следов, включая раковину, ее покрытие тоже вздулось местами.

Я вернулся в комнату. Учитель невозмутимо достал из кармана блистер с таблетками, выдавил мне на ладонь пару и сказал:

— Эти заглушают жажду. — Добавил еще две из другой упаковки. — А эти — голод.

— Прекрасно, — ответил я, рассматривая свой сегодняшний ужин, — а спать мы как будем? На кровать ложиться нельзя, вдруг твои тайные враги, прознав, что мы останавливались в этом номере, вынесут ее отсюда.

Феликс не оценил моей иронии, просто добавил к двум белым и двум синим кружкам на моей ладони еще три красных со словами:

— Хорошо, что напомнил. Это энергетики.

— Так мы не будем входить в сон? Зачем тогда снотворное?

— Мы будем работать, но не здесь.

— А где? — спросил я с вернувшимся любопытством.

Но дэймос не успел ответить. В дверь постучали.

Феликс выразительно посмотрел на меня, показывая жестом, чтобы я не издавал ни звука.

Стук повторился, на этот раз настойчивей, послышался нежный девичий голос, прозвучавший с вопросительной интонацией.

Учитель ответил что-то беззаботно, а мне сказал быстро и тихо:

— В сторону.

Я поспешно отодвинулся за выступ стены, видя все происходящее в большом зеркале, занимающем половину прихожей.

Голос за дверью продолжал настаивать, Феликс вынул пистолет из-за пояса.

Затем он снова заговорил по-сиамски, на этот раз как будто с легкой неуверенностью. Звучало это так, словно гость начал сомневаться и уже готов согласиться на соблазнительное предложение невидимой посетительницы.

Феликс стоял сбоку от двери, держа пистолет, и медленно тянулся к замку, готовый открыть.

Наконец он повернул ручку, дверь распахнулась, в комнату быстро шагнула высокая черноволосая девушка в коротком платье с широким поясом. Ее рука метнулась за спину, выхватывая оружие, но выстрел не прозвучал. Короткий удар рукоятью пистолета по затылку бросил сиамку на колени, она еще падала, как дэймос уже захлопнул дверь, выхватил наручники из кармана, защелкнул на ее запястьях и только затем перевернул незнакомку.

Я увидел довольно привлекательное лицо с ярко накрашенными пунцовыми губами и тонкими золотыми нитями, вплавленными в левую щеку. Над ухом двойная дырка разъема, но это меня уже не удивляло.

Феликс взял неожиданную гостью под мышки, легко приподнял, усадил на стул.

— Может, не стоило ее оглушать? — спросил я, выходя из своего укрытия. — Она одна и…

— «Она»?.. — Дэймос подцепил дулом пистолета короткое платье, приподнял, многозначительно хмыкнул и снова опустил. — Я в этом не уверен.

Значит, еще один катой.

Феликс размахнулся и отвесил нежданному гостю оплеуху, сначала по одной, затем по другой щеке. Глаза, обведенные густой краской, открылись. А затем тот дернулся, увидев у себя под носом пистолет, и вжался в спинку стула, услышав несколько фраз, произнесенных учителем.

Единственное, что могло напугать до такой степени, — осознание, что один из беспечных белых, приехавших в чужой город, — дэймос. Судя по всему, в Баннгоке отлично знали о существовании черных сновидящих. И не просто знали. Встречались, слышали о нападениях, были знакомы с жертвами…

— Это один из тех, ради кого мы приехали сюда?

— Нет, — ответил Феликс. — Все гораздо примитивнее.

Он задал еще один вопрос, услышал короткий ответ, в тот же миг дверь содрогнулась от мощного удара и распахнулась, повиснув на одной петле. В комнату ввалился мужчина в уже знакомой мне экипировке — полуголый торс исполосован бронированными накладками, правый глаз заменен оптическим прицелом, правая рука — сплав из металлических суставов и оружия с коротким дулом.

Мои рефлексы оказались быстрее мыслей, я бросился на пол, и в то место, где я стоял мгновение назад, ударила пуля. Откатился в сторону, стремясь уйти с линии огня и укрыться за выступом стены, — над моей головой со звоном раскололось зеркало, осыпав меня осколками, разлетелся в щепки столик, рухнула вешалка…

Послышался хриплый надорванный вопль, который оборвался еще одним выстрелом. Я поднялся на ноги, сжимая пистолет, и осторожно выглянул, рискуя получить пулю.

Успел заметить, что Феликс раз за разом всаживает заряды в бронированного, держа перед собой как щит катоя, в тело которого врезались пули. Нападавший дергался, но не падал, и его палец снова и снова нажимал на спусковой крючок.

Из перегородки вылетел фонтанчик разбитой гипсовой штукатурки. Я выстрелил в ответ. Ствол беззвучно выплюнул мощный заряд, накрыл мужчину, но тот снова не упал, хотя был должен рухнуть без движения или хотя бы потерять координацию. Напротив, он, казалось, забыл о Феликсе и направился ко мне. В его единственном еще пока человеческом глазу мне почудилась тупая упертость сломанного механизма.

Я начал отступать, стреляя снова и снова, пока не уткнулся спиной в стекло. Механическая рука метнулась вперед, хватая меня за горло. Железные пальцы стиснули шею, в глазах потемнело. Паника накрыла меня с головой, я дернулся, пытаясь высвободиться, схватился за металлическое запястье. Туманящееся зрение зафиксировало размытый силуэт Феликса, с размаху опускающего рукоять пистолета на основание черепа полумашины.

Только тут киборг разжал пальцы, и, пока я жадно глотал воздух, стоя на коленях, послышался звук еще одного выстрела, грохот, звон. А затем меня подняли за шиворот и поставили на ноги.

Я с трудом сфокусировал взгляд и разглядел Феликса. Его левая щека багровела тремя длинными ссадинами, бровь рассечена, глаз заплывал.

— Ну, ты как? — спросил он глухо.

Я кивнул.

На полу лежало тело катоя, залитое кровью. От лица осталось красно-бурое месиво. Руки и ноги перебиты.

Бронированный слабо шевелился в груде досок и осколков зеркала. Дергаясь, словно испорченная механическая игрушка.

— Почему… — начал было я и закашлялся, пришлось повторить заново тише, чтобы не напрягать горло. — Почему наше оружие не действовало на него?

— Высокая степень защиты. — Феликс подошел к окну и с размаху ударил по стеклу рукоятью своего оружия. Но ожидаемого громкого звона не прозвучало и осколки на пол не посыпались. По гладкой поверхности побежала тонкая цепочка трещин, еще один удар, их стало больше, однако разбить ее оказалось нелегко.

— А где полиция? Охрана отеля?

— Поверь мне, им дела нет до двух белых.

— Это были те, ради кого мы здесь?

Он ударил еще раз и наконец пробил стекло, град осколков полетел наружу, выплеснувшись на карниз. В номер ворвался свежий ветер и далекий гул города.

— Нет. Как я понял из краткого рассказа нашего гостя, меня собирались распилить на органы, а тебя продать в бордель… Идем.

— Почему мы не можем выйти через дверь?

— Не хочу рисковать. Он сказал, за нами прислали четверых.

Феликс выбрался на карниз, и я поспешил за ним из разоренного номера.

— Теперь понимаешь, почему нам советовали взять гида?

— Теперь я жалею, что мы его не взяли.

Дэймос рассмеялся. Уверенно направился вперед, но я все равно замечал, что его слегка покачивает. Все же схватка с киборгом не прошла для него даром. Я внимательно следил за учителем, готовый поддержать, если придется.

Ветер свистел, набрасываясь на нас с высоты, словно хищная птица. Бил по лицу, цеплялся за одежду. Город внизу и до горизонта лихорадочно сиял электрическим светом и проваливался в темноту пятнами заброшенных строек.

Окна, мимо которых мы шли, светились, демонстрируя мне нутро комнат. И я мельком посматривал на экраны, где показывали обрывки чужих жизней.

Компания из пяти-шести полуголых людей, валяющихся на коврах. Все в игровых шлемах, закрывающих половину лица, — мерцающий экран окрашивал их в синие, зеленые цвета, а безвольно открытые рты придавали сходство с утопленниками.

Два парня в соседнем номере орали друг на друга, недвусмысленно размахивая руками. Наконец один ударил другого, повалил на пол и принялся добивать ногами.

Третье окно было завешено черной тканью, по которой растекались влажные разводы.

Еще несколько номеров оказались пусты.

Мы обогнули здание и оказались на карнизе смежного корпуса. Достаточно узкое окно выходило в коридор, было забрано сеткой и приоткрыто. Феликс просунул руку в щель, нащупал задвижку и распахнул фрамугу. Я заметил, что от этого простого действия на его плече сквозь ткань пиджака проступило темное пятно. Пока еще совсем небольшое.

— Ты ранен?!

— Жить буду. — Он беззвучно проскользнул внутрь, подождал, пока залезу я, и плотно закрыл створку.

Мы быстро шагали по тесному коридору. Ковровая дорожка глушила шаги. Где-то недалеко здесь должен был находиться служебный лифт.

Персонал отеля, время от времени встречающийся по пути, почти не обращал на нас внимания или делал вид, что не обращал, занятый повседневными делами. Тут перевозили на тележках багаж, там электрик копался в проводах под потолком, дальше — доставляли в прачечную горы постельного белья.

Только один раз к Феликсу обратился с вежливым вопросом мужчина в строгом костюме. И даже мне, не знающему сиамский, было понятно — его интересует, не заблудились ли два белых в служебных помещениях. Дэймос ответил нечто высокомерное и небрежное. От него тут же с поклоном отстали.

— Феликс, тебе бы надо к врачу, — сказал я, заметив, что пятно на его пиджаке увеличивается.

— Вот ты меня и подлечишь. Во сне.

— Каким образом? Разве пулевыми ранениями занимаются не хирурги?

— Да, пулю надо достать физически. — Феликс нажал кнопку лифта, до которого мы наконец добрались. — Но целитель может через подсознание дать приказ организму на максимально быструю регенерацию тканей.

— Но я же не целитель.

— Кроме увлечений, — сказал он наставительно, — надо получить приличную специальность.

— И у тебя она есть.

— Официально я эпиос, как ты помнишь. Но исцелить себя сам не могу.

— Зачем вообще надо было останавливаться в этом отеле?

— Мы обязаны регистрироваться, иначе не выпустят обратно на границе.

— Но неужели нет приличных гостиниц, где белых посетителей не убивают?!

— Есть. При посольстве. А если с тобой гид, тебя вообще никто не тронет. Но двум дэймосам, собравшимся поохотиться на улицах Баннгока, нечего делать в приличных местах.

«На нас самих уже поохотились», — подумал я, однако ничего не сказал.

Мы спустились вниз. Вышли на улицу и оказались в узком переулке, вновь заваленном гниющим мусором, переполненными контейнерами и слежавшейся от времени рухлядью. Тусклого света от далекого фонаря было достаточно, чтобы разглядеть дорогу под ногами, не споткнуться и не сломать себе что-нибудь. Возле ящиков копошился и бормотал еще кто-то, лишившийся половины конечностей, но после недавнего нападения я почувствовал, что больше не испытываю приступов жалости.

Феликс, несмотря на ранение — я очень надеялся, что оно не было серьезным, — выглядел бодро и даже весело. Похоже, стычка с местными только разожгла в нем азарт преследования. Впрочем, он же убил обоих. А что еще лучше может повысить настроение танатоса, даже если тот будет сам истекать кровью.

Мы вышли на проспект. Феликс поднял руку, останавливая такси. На этот раз за рулем восседало нечто абсолютно кибернетическое. Если оно когда-то и было человеком, то теперь от живой плоти в нем осталось лишь немного органики с редкими волосами на затылке и кисть правой руки. Остальное — мешанина железа, сенсоров и датчиков. Лицо — маска из пластика и кусочков органики.

Дэймос плюхнулся на сиденье, выдвинул из спинки кресла водителя панель, набил адрес из витиеватых значков сиамского алфавита, и машина тут же плавно тронулась с места.

— Куда мы едем?

— В одно небезопасное место. — Феликс вынул из кармана пиджака упаковку с тонкими гемостатическими губками, вскрыл одну и подсунул под рубашку, прижимая к ране. Затем достал телефон, чуть поморщившись при этом, набрал нужный номер и спустя полминуты ожидания начал долгий разговор.

Во время него он три раза менял маршрут такси, перенабивая адрес, и машине дважды приходилось разворачиваться.

Улицы Баннгока периодически вязли в пробках. Поток автомобилей едва умещался в берегах тротуаров.

Мы двигались вперед редкими толчками, подолгу застревая на одном месте. Такси дергалось и снова замирало, мне оставалось лишь любоваться машинами вокруг и проносящимися мимо спортбайками, которым были не страшны любые пробки.

— Когда мы ехали утром из порта, дорога была свободна.

— Та — верхняя платная трасса, — не отнимая коммуникатора от уха, сказал Феликс. — А эта бесплатная, так что понятно, почему она всегда загружена.

Наконец просвет впереди стал пошире. Движение ускорилось. Теперь мы медленно, но без остановок ползли между двух рядов палаток, выстроившихся вдоль тротуаров и залезавших в некоторых местах даже на проезжую часть. Взгляд скользил по бесконечным шеренгам дешевой даже на первый взгляд одежды, посуды, техники…

Над этими стихийными рынками возвышались стены высотных домов и редкие золотые крыши храмов.

Затем торговые развалы схлынули, мы выехали на широкую улицу. По обочине здесь росли высокие деревья. За решетками заборов стали мелькать зеленые лужайки. В лучах света мощных прожекторов сверкали струи фонтанов, кое-где разгуливали павлины. Белые двух- и трехэтажные здания в глубине садов, наполовину скрытые пышной зеленью, производили впечатление достатка и стабильности. Правда, охрана, вооруженная автоматами, неспешно прогуливающаяся по периметру и стоящая у ворот, портила ощущение беззаботного благополучия.

Когда Феликс наконец закончил переговоры, мы двигались вдоль высокого белого забора, разбитого через каждую сотню метров массивными деревянными створками, возле которых стояли навытяжку вооруженные солдаты.

Крыши зданий, выглядывающие из-за высокой ограды, многозначительно поблескивали золотыми орнаментами.

— Королевский дворец, — равнодушно пояснил Феликс.

Такси свернуло, и на соседней улице я увидел заграждения из мешков с песком, уложенных один на другой. Поверх была растянута колючая проволока. Мы проехали слишком быстро, чтобы разглядеть подробности.

— А почему улица перегорожена?

— Забастовки. Народные волнения. Люди в пригородах дохнут от голода и едут в центр, чтобы заработать. Но здесь все еще хуже. Молодые отправляются в публичные дома, и это в лучшем случае. В худшем их потрошат на органы. Пожилые умирают на улицах. Кстати, не все довольны подобным положением вещей. С десяток студентов пытались устроить митинги, протестуя против военного правительства. Их скрутили, сунули в тюрьму. Теперь сидят. Ждут трибунала.

— И что с ними будет? — спросил я с невольной тревогой за абсолютно посторонних людей.

— Расстреляют, скорее всего.

— Знаешь, у меня такое чувство, что этим городом управляют дэймосы.

— Так и есть. Баннгок принадлежит дэймосам. Поэтому здесь нищета, безработица, наркотики, убийства. Им нравится это. Покупать и продавать людей, расчленять на куски, отрезать от них части и пришивать другие. Вставлять железо в плоть и плоть в железо. Хочешь, чтобы Полис стал таким же?

— Нет.

— Вот и я не хочу. Поэтому работаю на Пятиглав и ловлю отморозков, подобных Зелу. Того, встречи с кем я жду здесь — зовут Альбинос.

— Почему ты не сказал про него Пятиглаву?

— У меня и у Тайгера разные представления о том, как надо поступать с дэймосами. Он предпочитает переделывать их, возвращать к нормальной жизни. Я — убиваю. Но что взять с мастера снов, охотника на темных и перековщика… А теперь помолчи. Мне нужно проверить кое-что.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза, до меня долетел его выдох, прозвучавший привычным «вокруг», пароль для выхода в другую реальность сработал мгновенно. Я увидел между его неплотно сжатыми пальцами пуговицу с платья катоя, убитого в номере, и еще что-то металлическое, снятое, по всей видимости, с тела бронированного сообщника.

Сон учителя продолжался не больше пары минут. Я всегда был уверен, что вещи, снятые с мертвых, не покажут ничего, кроме темноты. Но сейчас ни о чем спрашивать не стал.

Такси погрузилось в дебри индустриального района Баннгока.

Мы проезжали мимо каких-то заброшенных заводов. Черные фабричные трубы торчали вверх словно обломанные, сгнившие пальцы. Длинные приземистые здания тупо пялились в пустоту провалами окон. Кое-где сохранились стекла, и они щерились на дорогу острыми зубами осколков. Стены покрывали рисунки кислотных тонов. Изломанные линии складывались в картины, которые могло породить только больное сознание. Человек, чья кожа на спине разорвана, а затем как попало сшита грубыми стежками. Из красного разрыва торчат крылья мухи. Женщина в завлекающей позе, вместо головы разинутый рот, полный кривых зубов, прозрачная грудная клетка, словно бокал, наполнена плещущейся кровью, а из рук и ног торчат шприцы. Насекомое, на длинное жало нанизаны человеческие головы…

Сзади послышался рев мощных моторов. Яркие огни осветили машину. Я оглянулся и увидел несколько черных силуэтов, следующих за нами. Приближаться они не спешили, но Феликс молча вынул пистолет, опустил стекло, быстро высунулся, выстрелил. Фары мигнули и погасли, раздался визг тормозов, звон бьющегося стекла, рвущегося металла. Один из байков потерял управление и врезался в столб. Водителя выкинуло на асфальт. Остальные преследователи отстали.

Такси свернуло на дорогу, удивительно хорошо сохранившуюся, несмотря на разруху кругом. Похоже, ею активно пользовались и содержали в порядке.

Здесь были ангары старого речного порта. Десятки контейнеров громоздились один на другой. Над ними торчали древние краны, их скелеты давно вросли в землю, а остромордые головы на заржавевших шеях слепо пялились вперед.

Но хотя все тут казалось умершим, по широкой реке сновали шустрые лодки, между ангарами мелькали деловитые тени, то и дело вспыхивали огни, слышался рокот моторов.

— Контрабанда, — коротко пояснил Феликс, хотя я ни о чем не спрашивал.

Машина остановилась возле строения, ничем не отличающегося от остальных конструкций из металла и бетона. Мы вышли. В воздухе висела стойкая вонь гнили, сырости и разложения. Слышался отдаленный рокот лодочных моторов, приглушенные отрывистые голоса.

Порт жил своей ночной жизнью.

Феликс поднял руку, чтобы постучать, но тяжелая металлическая створка, испещренная потоками ржавчины, отодвинулась в сторону сама.

На пороге стоял огромный сиамец, выше дэймоса на полголовы. Впрочем, мне хватило одного взгляда, чтобы понять — его рост увеличен искусственно. Колени — мощные титановые суставы, голени — изогнутые металлические протезы. Руки ниже локтей — механические захваты, перевитые венами проводов.

Лицо — бугристое, изрытое мелкими оспинами. На лысой голове — венок из двойных и тройных разъемов.

Феликс произнес несколько слов. Гигант молча развернулся, пропуская нас. Задвинул дверь и пошел следом, клацая по металлическому полу протезами.

Прежде всего я почувствовал едкий, сушащий горло запах дезинфекции. Она выступала крупными каплями на кафеле и полу. Ею были пропитаны окровавленные тряпки, сваленные в углу.

Белый свет заливал помещение, отрезая тени у людей и предметов. Феликс прошел в следующую комнату, напоминающую операционную. Здесь стояла каталка, прикрытая белой простыней, вдоль стены полдюжины раковин с ржавыми ободками возле слива. Стеллажи забиты медицинским оборудованием, заставлены стеклянными банками без этикеток и приметными аптечными коробками. Ряд выключенных экранов.

На металлическом столе с желобками для стока крови лежал человек… то, что было когда-то человеком. Желтоватая кожа, напоминающая цветом несвежий сыр, разрезана и отогнута в стороны, плоть рассечена, грудина распилена и разведена расширителем. Ноги лишены суставов и ступней. Голова расколота словно орех, мозга в красной чаше черепной коробки не было.

Нам навстречу вышел молодой мужчина. Его руки от запястий до плеч были покрыты сложными татуировками. Кисти обтягивали тонкие резиновые перчатки, заляпанные густой бурой субстанцией. Он поспешно стянул их, бросил в сторону, метко попав в мусорный бак, и я увидел, что его пальцы тоже разрисованы.

Сиамец поклонился. На этот раз Феликс ответил таким же вежливым поклоном. Протянул руку, но тот с тихим смехом отпрянул, укоризненно покачал головой. Дэймос улыбнулся.

И все эти вежливые приветствия на фоне расчлененного тела, залитого кровью стола и помощника, неторопливо сгружающего ненужные ошметки плоти в черный пластиковый мешок.

Феликс произнес что-то, кивнув в мою сторону. Новый знакомый внимательно посмотрел на меня. И мне совсем не понравился его въедливый взгляд. Мужчина слегка поклонился, и я, по примеру Феликса, повторил его действие.

Впрочем, внимание сиамца задержалось на мне ненадолго. Тот сказал что-то дэймосу и вышел из комнаты.

— Кто это?

— Он помогает таким, как мы с тобой. Время от времени. За щедрую плату, разумеется.

— Как помогает?

Феликс не ответил. Врач вернулся. Дэймос сел на край кушетки, снял пиджак, рубашку. На его плече темнела дырка пулевого отверстия.

Сиамец недовольно поцокал языком, взял пинцет с изогнутыми концами и погрузил в рану. Я невольно напрягся, представляя боль, которую должен был испытывать учитель, но тот даже не дернулся, пока хирург пытался подцепить пулю, засевшую в его теле. Только полуприкрыл светло-карие глаза, которые в этом освещении казались желтыми.

Наконец сиамец достал кусочек металла, с поклоном протянул Феликсу, разжал щипцы и уронил его на ладонь дэймоса. Тот кивнул и сунул пулю в карман.

Казалось, хирург подчеркнуто демонстрирует, что не намерен касаться личных вещей сновидящих. Но мне он все равно не нравился.

— Феликс, ты ему доверяешь? — спросил я тихо, пока врач ставил скобы и заливал его рану биоклеем.

— Нет. И он это знает.

— А если он продаст нас обоих на органы или расчленит сам?

— Аметист, — Феликс приложил ладонь мне ко лбу, насмешливо заглянул в глаза. — Наша работа невозможна без риска.

— Ладно, что будем делать?

— Искать. И ждать, когда найдут нас.

Сиамец приклеил на закрытую рану дэймоса тонкую пластину телесного цвета и вновь поклонился. Учитель кивнул, натянул рубашку, уже гораздо свободнее двигая рукой.

— Что дальше? — спросил я, и мои слова, как мне показалось, прозвучали немного напряженно.

— А дальше мы будем работать. — Феликс слез с кушетки и направился за хирургом в следующее помещение, вход в которое скрывался за легкой стеновой панелью.

Мы оказались в узкой комнате, где стояли два операционных стола, сдвинутых вместе и прикрытые простыней. На ней я заметил пятна плохо отстиранной крови. В изголовье — аппарат для анестезии. Тусклая лампа, забранная решеткой, под потолком. Сильный запах дезинфекции смешивался с едва заметным привкусом тухлятины в воздухе.

Феликс часто говорил, что дэймос может работать в любых условиях, и мне пришлось оставить при себе мнение об этом помещении.

Хирург сказал что-то негромко и удалился, задвинув за собой дверь.

— Ты знаешь, что нужно делать, Аметист, — сказал Феликс, укладываясь на свое место и доставая наручники.

Я думал, что после всего произошедшего не смогу уснуть. Но едва принял горизонтальное положение и на моем запястье защелкнулся холодный браслет, связывающий с рукой учителя, как начал отключаться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в темноту, — блеклое пятно лампы, похожей на глазное яблоко, оплетенное проволокой.

…Я стоял в том же ангаре. Две пустые койки, грязные лужи на полу. С невидимого потолка срывались капли и звонко разбивались о покореженный металлический стол.

Феликса рядом не было.

Я пошел вперед, слыша, как мои шаги заглушают веселое треньканье воды о железо. Где-то высоко над головой захлопали крылья невидимых птиц…

Сейчас я жертва. Приманка. Слабая, доступная, открытая. Мое подсознание, надежно закрытое прежде, внезапно распахнулось. Феликс, защищавший меня все время после произошедшего в Полисе, теперь отворил дверь для того, кто следил за мной. И этот кто-то должен был ринуться на добычу.

— Аметист… — прозвучал рядом тихий, вкрадчивый женский голос.

Я медленно обернулся. Неподалеку стояла девушка с длинными черными волосами. Тонкая, изящная как змейка. В обтягивающем серебристом платье. Эта одежда, облегающая ее словно вторая кожа, усиливала сходство с рептилией. Красивое лицо, лишенное какой бы то ни было индивидуальности. Просто идеальная маска. Но она должна мне нравиться. Очень. Без каких-либо условностей.

— Меня зовут Мираж, — произнесла она нежно. — И я давно жду тебя.

— Мираж, — повторил я, внимательно рассматривая ее, — красивое имя.

Тонкие черные брови девушки приподнялись с легким удивлением. Она ожидала другой реакции.

— Рад познакомиться, — продолжил я, медленно приближаясь к ней.

Она позволила мне сделать еще один шаг и спросила:

— Кто ты такой? Почему из-за одного мальчишки столько хлопот?

— Ну и почему? — спросил я, хотя отлично знал ответ.

— Мальчика не слишком примерного поведения просят забраться в номер одного человека, взять у него кое-какую вещь и принести ее заказчику. Что может быть проще?

— Только его не предупредили, что заказчик — темный сновидящий, — ответил я, — а всем, кто работал на него, записали в подсознание приказ на уничтожение.

— Это мелочи, — улыбнулась девушка, рассеянно поймала на ладонь каплю, упавшую с потолка, и позволила ей скатиться по коже на пол. — Главное, что после того, как этого мальчика попытались наказать за неповиновение, погибло несколько довольно сильных дэймосов. Странно, не правда ли?

— Ничуть, — улыбнулся я. — Никогда не знаешь, на что можно нарваться в подсознании обычного беззащитного человека.

— Но ты не обычный, не так ли? Кто-то защищает тебя. — Ее голос стал злым, довольно приятное лицо исказилось. — Кто-то добрался до Зела, затем убил Кадмия, тесно связанного с ним, а после уничтожил Анахорета. Кто это сделал? Кто запечатал твое подсознание, а сегодня открыл его?

— А твой хозяин. Мираж? Он здесь? — Она не успела отвернуться, когда мои глаза поймали ее взгляд и уже не выпускали. — Он присматривает за тобой? Защищает тебя… защитит, если что-нибудь случится?

Мой голос вплетался в фоновый шум сна, в звон умирающих капель на железном столе, в шелест крыльев, звучащий приглушенными хлопками ладоней, в шепот ветра.

— Ты ламия, Мираж? Или крадущая сны? Сможешь ли ты защитить собственный сон, если что-то пойдет не так?

Я сделал еще один шаг к ней, протягивая руку, почти коснулся девушки, но она отшатнулась, приходя в себя, тряхнула головой. Неприятно рассмеялась.

— А ты силен, мальчик. Еще пара лет обучения, и у меня не было бы шансов устоять против тебя. Есть только одно затруднение — у тебя вряд ли эта пара лет будет.

— Нет, Мираж, — ответил я, ничуть не огорченный обрывом нашей неуловимой связи. — Затруднение не в этом. Дело не в том, что я молод. Мой учитель не может развить мой дар в должной мере, потому что не обладает им сам.

— Ну и какая твоя специализация? — спросила она с легкой иронией.

— Он искуситель, — прозвучал за спиной девушки, абсолютно утратившей бдительность, насмешливый голос Феликса.

Глаза Мираж широко распахнулись, она стремительно обернулась и оказалась скованной по рукам и ногам. Лучи рассеянного света, стекающего с потолка, превратились в белые полосы металла, скрутившие девушку.

— Как ты верно заметила, он неопытный искуситель, но, несмотря на это, сумел заболтать тебя так, что ты забыла о цели своего нахождения во сне.

— Феникс! — извиваясь в плену иллюзорных пут, прохрипела крадущая… или ламия, я так и не успел понять, кто она на самом деле. — Ты Феникс? Тот самый?!!

Я снова удивился известности моего учителя в мире снов. Вернее, слышали о нем все дэймосы, с которыми мне не посчастливилось встретиться, но все видели его впервые.

— Что тебе надо?! — выкрикнула Мираж, дергаясь изо всех сил.

— Побеседовать с Альбиносом. В мире снов, конечно.

— Он не выходит в сон, — выплюнула она, с ненавистью глядя на танатоса.

— Неужели боится нападения? — иронично улыбнулся Феликс. — Хорошо, я встречусь с ним в реальности. Адрес его пребывания в Баннгоке мне уже известен. — Он коснулся пальцем лба девушки, и та вскрикнула, содрогнулась всем телом, на ее белой коже осталась красная отметина. — Ты свободна, Мираж.

Феликс исчез так же внезапно, как и появился, — то ли вышел из сна, то ли растворился в его сложной структуре. Я так и не понял до сих пор, как он делал это.

Металлические оковы, держащие пленницу, снова превратились в солнечные лучи. Девушка упала на пол, но идти она не могла. Ее пальцы беспомощно скребли по бетону, а тело сотрясалось в конвульсиях. Полагаю, сейчас в реальности она лежала без сознания или кричала от дикой головной боли, разламывающей череп, а может быть, ее мозг стремительно наполняла кровь из лопнувшей артерии, или она застыла в параличе, теряя зрение… Во взгляде Мираж, совсем недавно крепко связанном с моим взглядом, плескалась паника, боль, безысходность, а затем их заслонил ужас. Она поняла, что останется здесь и будет жить ровно столько, сколько проживет ее физическое тело. Совсем недолго. Не задумываясь, я шагнул к ней. Она была мне никто, ничем не помогла, а при любой удобной возможности убила бы меня без колебаний. Но я наклонился и стер красную метку смерти с ее лица.

Глаза дэймоса приобрели более осмысленное выражение. Губы дрогнули беззвучно, а спустя долю секунды она покинула сон, бежав в реальность. Но я понял, что девушка хотела мне сказать. Почти сказала…

Я открыл глаза. Увидел бельмо тусклой лампы, по-прежнему нависающее надо мной, и хмурого Феликса с серебристыми полосами биоклея на половине лица. Они напоминали студенистые следы от улиток.

— Не знаю, зачем ты это делаешь, но, по всей видимости, в твоем поведении есть какой-то смысл, — сказал он, отстегивая металлические браслеты, соединяющие наши руки.

Я провел ладонью по лбу, заставляя себя отключиться от нелепых ассоциаций и сосредоточиться.

— Ты мог вмешаться и вновь убить ее.

— Доверяю твоей интуиции.

— Неужели?

— Между вами возникла связь, вернее, ты сам ее создал. Я ничего не понимаю в работе искусителей, но знаю, что отношения между тобой и твоей жертвой очень… — Он замялся, подбирая нужное слово.

— Крепкие? — предположил я, слезая со стола.

— Всеобъемлющие? — многозначительно прищурился Феликс. — Поэтому я не мешаю, когда ты импровизируешь.

— Ненавижу свой дар, — сказал я с чувством. — Самый непредсказуемый из всех возможных. Насмешка над дэймосом. Никто не знает толком, как он работает. Никто не может научить меня. И я сам не понимаю, что делаю.

— И он по меньшей мере дважды спасал тебе жизнь, — отозвался Феликс, запуская руку в карман и доставая упаковку с таблетками. — В первый раз я не выкинул тебя из окна. Во второй прекрасная Мираж забыла о том, что собиралась вскипятить твои мозги, а я успел пролистать ее подсознание.

На время я оставил сетования по поводу своего темного таланта, вдохновленный новой информацией.

— Ты знаешь, где искать Альбиноса?

— Да. А еще я знаю, что он избегает встречи со мной. Это обнадеживает.

— Ты собираешься идти к нему? В реальности?!

— Радует, что ты опасаешься мира Гипноса меньше, чем яви. Нет, я собираюсь выманить его в сон.

— Как?

— Пока не знаю. — Он закинул в рот сразу несколько заменителей еды и воды, снова опустился на стол. — Пойду поброжу.

— Можно мне с тобой?

— Нет. У меня не будет времени пасти тебя.

— Ну ладно. Тогда осторожнее.

Феликс пробормотал что-то невнятное в ответ и отключился. Блуждать во сне он мог сколь угодно долго.

Значит, учитель был прав. Около моего мира снов постоянно кружили, выслеживая, когда можно забраться в подсознание, чтобы вытянуть из него всю доступную информацию об убийствах дэймосов, которые тайком охотились в Полисе. И как только Феликс снял с меня защиту, со мной тут же попытались «познакомиться». Понять, кто я такой на самом деле, представляю ли угрозу сам или меня защищает сильный покровитель.

Мне стало очень неуютно. Я окончательно убедился, что не выжил бы без Феликса. Скорее всего, меня бы уже заставили спрыгнуть с крыши, или свели с ума… или просто убили во сне…

Наверное, я должен был чувствовать себя здесь в относительной безопасности. Но не чувствовал, а вынужденное безделье удручало. Я проверил пистолет за поясом и вышел в «операционную».

Хирург был занят. На столе лежало новое тело. Женское. Кожа на руках испещрена точками уколов, ноги оплетены выступающими венами, ступни в серых струпьях. Лицо закрыто кислородной маской.

Сиамец искоса посмотрел на меня и произнес что-то, я отрицательно покачал головой в ответ, показывая, что не понимаю. Тогда он взял из кюветы ножик с коротким узким лезвием, мало похожий на хирургический инструмент, поднял до уровня моих глаз, давая рассмотреть его как следует, ловко крутанул в пальцах и протянул мне рукояткой вперед, указав на тело.

— Нет, — ответил я, делая шаг назад.

Он произнес еще что-то с улыбкой, настойчивее протягивая нож.

По всей видимости, хотел развлечь дэймоса, скучающего без дела в его ангаре. А что может быть интересно темному сновидящему в реальности, кроме взрезания беспомощного человека.

— Я не режу людей ради забавы.

Вряд ли хирург понял мои слова, но интонация донесла до него мое возмущение. Он улыбнулся снова и произнес практически без акцента:

— А лечить ради забавы?

— Ты говоришь на койне?[1] — спросил я с величайшим изумлением.

— Если хочешь, чтобы бизнес работал — выучи язык деловых партнеров, — ответил он, продолжая поигрывать ножом.

— Твои деловые партнеры — дэймосы? — Испытывая все большее любопытство, я рассматривал сиамца.

— У нас их называют пхи — злые духи. — Улыбка не исчезла с его лица, но глаза сузились, превращаясь в две черные щели. — Это правило относится и к тебе. Хочешь иметь дело со мной — выучи мой язык.

Я подумал, что вряд ли еще когда-нибудь стану иметь с ним дело. Но произнес другое:

— Ты хотел, чтобы я вылечил эту женщину?

— Не люблю, когда материал пропадает. Мне нужны здоровые органы. А ее внутренности пожирает болезнь. Это ее нож. Возьми.

Исцелить человека для того, чтобы его убить. Вполне в духе дэймоса.

— Не занимаюсь лечением, — ответил я сухо.

Хирург поклонился и отвернулся от меня. Даже его спина, обтянутая зеленым халатом, выражала неодобрение, граничащее с презрением. Но мне было плевать на его осуждение.

Вполне возможно, что и Феликс осудил бы меня. Он все еще не оставлял попыток сделать из меня свое подобие, планомерно вызывая во мне жесткость и равнодушие. Но пока у него не получалось. Танатоса, безжалостного убийцы из меня не выходило, хоть я и честно выучил некоторые из приемов учителя.

— Ну что? — спросил я.

— Мы идем на вечеринку, — заявил Феликс, затем повернулся к хирургу, бросил ему несколько слов, тот поклонился, скользнул по мне внимательным, прищуренным взглядом и удалился.

— В реальности? — уточнил я на всякий случай.

— Пока да.

— И что там будет?

— Насилие, наркотики. — начал не без удовольствия перечислять дэймос. — извращенный секс…

— Альбинос тоже будет там? — перебил я, зная, что смакование подробностей баннгокского разврата может затянуться.

— Полагаю, да. С учетом того что все происходит в его собственном особняке. Двухнедельный праздник, на который съезжаются со всего региона. — Он подошел к женщине, лежащей на операционном столе, прижал пальцем точку на ее шее, и через минуту она была уже мертва.

Милосердное убийство или стремление избавиться от раздражающего фактора. Я хотел спросить — не опасается ли он оставить следы и не является ли теперь мертвое тело личной вещью, с помощью которой на него можно воздействовать. Но желание иронизировать пропало, когда в ангар вошел помощник хирурга с двумя свертками в руках. Подал оба Феликсу и удалился.

— Это тебе. — Дэймос швырнул мне тонкий пакет, в котором сквозь бумагу прощупывалось нечто мягкое, скользящее.

Я разорвал обертку, и в моих руках оказался густо-синий, почти черный, шелк. Когда я рассмотрел подарок чуть лучше, во мне взыграла та самая истинная ярость темного сновидящего, которой учитель так добивался.

— Феликс, ты издеваешься?!

— Нет, — ответил тот невозмутимо, перекладывая мелкие вещи из потайных карманов старого пиджака, испачканного кровью, в новый, такой же нейтрально-светлый. — Пытаюсь защитить тебя…

— Я не надену это.

— Аметист, послушай. — Он посмотрел на меня с легким утомлением и перешел на сухой академичный тон. — Это Баннгок, в нем свои правила. Мы собираемся пойти в такое место, где твой вид будет считаться оптимально приемлемым. К тому же не стоит забывать о наших знаменитых соотечественниках. Великий герой Ахилл был переодет в женское платье перед поездкой в Трою, что не помешало ему сохранить мужественность и силу. Друзья Тесея для того, чтобы спасти соотечественников из плена в лабиринте Крита, не только переодевались в наряды своих сестер и подруг, но и старались перенять их манеры, чтобы враги не опознали в них воинов. — Феликс помолчал, сбиваясь с монотонного повествования, и рыкнул: — Короче, надевай и не выпендривайся!

— Нет.

По лицу дэймоса скользнуло раздражение, однако продолжил он ровно:

— Я не могу пойти один. Это особая вечеринка. Желающие посетить ее обязаны приходить исключительно с катоями. Я не могу заявиться, нарушая все условия приглашения. Нет, конечно, можно позвать любого с улицы. Он согласится без раздумий — хотя это мой ученик должен слушать меня, а не посторонний бездельник из подворотни… Но вот толку от него не будет никакого. Мне нужна твоя помощь.

Он начал терять терпение, и все же я не спешил подчиняться, выясняя все подробности.

— Ты не можешь пойти один, потому что я нужен тебе в качестве приманки? И в реальности тоже?

— Приманка и прикрытие.

— Ладно, — сказал я с отвращением. Понимая внутренне, что он прав, и не важно, как я выгляжу, потому что это не только Феликс, но и Полис сейчас нуждается в моей помощи — это туда тянутся интересы и когти дэймосов.

Помолчав, я добавил:

— Спасибо, что хоть в самом деле в катоя не переделал.

— Пожалуйста, — весьма любезно отозвался Феликс. — Приятно, что ты не заставляешь меня применить все средства для достижения цели. Не думаю, что тебе было бы уютно очнуться здесь же, но в уже измененном теле. Потому что идти мне надо в любом случае с тобой. И будь уверен, Аметист, я бы проучил тебя. Не потерплю у себя в учениках капризного ханжу, тупицу и труса. Рад, что ты не такой.

И только тут я понял, что он действительно мог бы это сделать. Для достижения достоверности «алиби». На секунду у меня потемнело в глазах, настолько живо я представил себе свое перекроенное тело… Хорошо, что наши цели совпадают. Иначе он бы использовал меня, как считал нужным, просто заложив приказы в подсознание, а потом вышвырнул или убил — как, я не раз убедился, он делает с другими. Я не обольщался по поводу моего учителя. Да и сам наверняка был для него лишь преступником — вором, который залез к нему, чтобы лишить ценной вещи. Дэймосы такое не спускают. Удивительно было скорее то, что он до сих пор так лояльно поступал со мной.

Феликс швырнул в утилизатор обрывки упаковки и свою старую одежду. А затем подал мне второй пакет.

— Это тоже для тебя. Грим. Твоя кожа слишком светлая.

— А ты обойдешься без маскировки?

— Да. Здесь нередко бывают белые, желающие развлечься с катоями.

Я мрачно сгреб все предметы «камуфляжа» и пошел в комнату, где только что пребывал во сне учитель.

Преображение заняло какое-то время. Прежде всего я намазался краской для тела. Она сделала меня желтовато-смуглым. Этот тон был точно таким же, как у местных. Не отличишь.

Кроме того, в коробке лежал контейнер с темно-карими линзами. И парик — черные прямые волосы длиной до плеч.

Я невольно увлекся этим преображением, пряча себя настоящего под маской. Во сне это было сделать проще и быстрее, в реальности работа над деталями требовала внимания и аккуратности.

Наконец в отражении стальной пластины терминала для выхода в Сеть я увидел отражение существа неопределенного пола. Это мог быть кто угодно, только не я.

Феликс, рассмотрев меня, одобрительно кивнул.

— Похоже.

— Разрез глаз не сиамский.

— Здесь встречаются полукровки. Ты уничтожил все, с чем работал?

— Следов не осталось.

— Тогда идем.

Мы покидали ангар, не попрощавшись с местными обитателями. Видимо, это также входило в правила — приходить и уходить когда вздумается.

Первые минуты я привыкал к новому образу, учась двигаться, смотреть, улыбаться по-новому. Феликс с любопытством наблюдал за моей игрой. Усмехнулся, когда я настраивал голос, взяв за образец хрипловатый тенор катоя из порта и произнеся известные мне сиамские фразы.

— Пластичная психика искусителя, — сказал дэймос. — Ты перевоплощаешься мастерски. Иногда я жалею, что у тебя нет нормального учителя. Интересно, что из тебя вышло бы, если бы тебя учил такой же, как ты?

Вряд ли кто-то мог ответить на его вопрос. А уж тем более я сам.

У входа стояло такси. Тот же самый киберводитель, что вез нас сюда. Или другой, но похожий. Тело, набитое железом.

Мы сели на заднее сиденье. Феликс натянул светлые перчатки.

— Это зачем?

— Традиция. Считается, если дэймос прикасается к предметам защищенными руками — он не хочет вредить оппоненту. Ну и оставлять следы.

— А мне?

— А ты пока не заслужил эту привилегию.

— Почему это?

— Потому что тебя еще нельзя в полной мере назвать дэймосом. Слишком юн и неопытен. Так что твоя роль — помалкивать и улыбаться.

— Интересно, как долго мне придется ее играть? — спросил я, глядя на татуированный затылок водителя. — Феликс, скажи мне еще несколько распространенных фраз на сиамском. Не хочу изображать абсолютно немую куклу.

И всю дорогу до места проведения вечеринки учитель набивал мою память расхожими выражениями и жаргоном, которые посчитал необходимыми в лексиконе «катоя». Во сне обучение прошло бы гораздо быстрее. Но Феликс не хотел лишний раз выходить туда. Поэтому мне изо всех сил приходилось напрягать память. Я запоминал, отключившись от всего. Мой взгляд был устремлен в окно, но я практически ничего не видел. Декорации сменялись очень быстро, оставляя размытые полосы света на сетчатке моих глаз. А темнота обрастала все новыми и новыми омофонами и дифтонгами чужого языка.

— Уже близко, — неожиданно сказал Феликс, и я очнулся.

Огляделся.

Грязные улицы сменились огромным, практически не освещенным парком, наполненным криками экзотических птиц, вздохами ветра, журчанием невидимых ручьев. Первые ворота были распахнуты. Но я заметил тени охраны, сливающиеся с пейзажем.

Машина остановилась. Я вылез первым, осматриваясь. Феликс задержался и, насколько я успел заметить, немного поколдовал над приборной доской, вызвав сбой, который стер последний маршрут такси. Затем выбрался и кивком велел мне идти рядом.

Дом, куда нам предстояло попасть, чем-то напоминал постройки Полиса. Прямоугольное здание с колоннами и двухскатной крышей. Вокруг буйные заросли, искусственные водопады, пруды и клумбы. Все озарено золотыми, праздничными огнями.

Феликс не солгал. Все пары были одинаковыми. Мужчин в костюмах сопровождали катои.

Впрочем, глядя на некоторых, я совсем не был убежден, что это настоящие парни. Высокие, грациозные, с длинными ногами и внушительными силиконовыми бюстами, подпрыгивающими в такт каждого шага. Роскошные волосы, безупречный макияж, высоченные каблуки.

— Все еще уверен, что поступил правильно, не пригласив кого-нибудь из них? — тихо спросил я Феликса, с большим интересом рассматривающего одну из экзотических «красоток».

— В другой раз, — почти беззвучно ответил он, притушив огонь в пожелтевших глазах.

Дом предоставлял все возможные развлечения для гостей.

Мы вошли в гостеприимно распахнутые двери и, едва переступили порог, как нас окружили голограммы, неотличимые от живых людей, или живые люди, изгибающиеся и дергающиеся под вибрирующие басы и ритмичное мерцание слепящего света. Красный-синий-зеленый. Красный-синий-зеленый. Вокруг конвульсивно содрогались то сизые мертвецы, то алые калибаны, вырвавшиеся из жерла вулкана.

Серый дым плыл в подсвеченном воздухе. Сладкий и густой.

Мое предплечье крепко сжала рука Феликса. Словно он опасался, что меня затянет в этот безумный водоворот и я исчезну среди человеческих проекций.

Если присмотреться, обнаруживались интересные детали. Бедра у них были не женские — узкие и прямые, никаких округлостей, разворот прямых плеч тоже иной, на открытых руках и голенях рельефные мускулы, грудная клетка шире… но все эти мелочи открывались только внимательному взгляду.

Зато здесь можно не опасаться быть подслушанным. Музыка полностью заглушала голоса. Я прочитал по губам приказ дэймоса двигаться дальше. Кивнул.

Учитель с интересом смотрел по сторонам. Легкая рассеянная улыбка то появлялась, то исчезала на его лице. Турист, попавший на необычный праздник. Но я замечал его острый, пронзительный взгляд, цепляющий то одного, то другого.

— Ты знаешь, как он выглядит? — спросил я, когда Феликс наклонился ко мне.

— Предполагаю.

— А он знает, как выглядишь ты?

— Нет.

Вибрация в позвоночнике от синтетической музыки оборвалась внезапно, когда я перешагнул порог следующего зала. Его наполняли вопли, стоны, хрипы, скулеж, многократно усиленные мощными динамиками.

Мы оказались в просторном помещении, оформленном в виде театра. Алые стены, задник сцены, сверкающий серебряной мишурой. Бархатные кресла, расположенные ярусами, рядом столики с напитками и закусками. Почти все места были заняты.

Феликс снова оказался прав. Судя по количеству гостей, сюда действительно приехали со всего Баннгока.

К нам подлетел некто в золотом брючном костюме, с грудью, вызывающе раздвигающей пиджак, и выпирающей ширинкой. Промурлыкал что-то глуховато и нежно. Я узнал одно знакомое слово. Но и так было понятно — нас приглашали занять места.

А действие, ради которого собрались зрители, уже разворачивалось…

На небольшой сцене, в ярком луче света висел человек, залитый кровью. Вокруг него прохаживался мужчина в черном латексе, с длинным кнутом в руке. Он размахивался время от времени, лениво и небрежно. Свистящая змея падала на жертву, выхватывая из ее тела новый кусок кожи или мяса. И уже сложно было определить, какого он пола. Но я не сомневался, что это очередной несчастный катой. На зрителей первого ряда падали капли крови. Звучала музыка.

Мне захотелось уйти. Подняться из удобного кресла и быстро пойти к выходу, перешагивая через вальяжно вытянутые ноги гостей, лениво переговаривающихся друг с другом и потягивающих из высоких стаканов разноцветные коктейли. Но конечно, я остался. Ведь дело прежде всего.

К Феликсу повернулся мужчина. Круглое лицо, узкие глаза, приплюснутый нос. Обычная внешность сиамца. Он улыбнулся и обратился к дэймосу с каким-то вопросом. Указал на меня, потом на своего спутника. Тонкого, в длинном серебряном парике, с цепочками, соединяющими мочку уха, сосок обнаженной груди и кисть руки.

Феликс опустил руку мне на плечо, отрицательно покачал головой. Мужчина отвернулся.

— Предложил поменяться партнерами, — наклонился ко мне учитель.

— Я понял. Ты отказался.

Дэймос усмехнулся, откинулся на спинку кресла, устремил взгляд на сцену. В теле, залитом кровью, больше не было жизни, оно обвисло на цепях, в ранах, нанесенных хлыстом, виднелись кости. На полу растекалась ало-бордовая лужа.

Зазвучала бодренькая музыка, из-за кулис выскочили полуголые красотки и запрыгали в быстром ритме. А мертвое тело на заднем фоне продолжало висеть в свете красного луча.

Феликс поднялся, я тут же вскочил и следом за ним начал пробираться к выходу. Так же поступили еще несколько зрителей. Видимо, все самое интересное закончилось.

Ряды оставшихся гостей стали обносить подносами с маленькими пластиковыми футлярчиками. Я увидел мельком, что в них лежали клочки кожи только что убитого парня, обломки костей, кусочки скальпа с волосами. Я невольно ускорил шаг и едва не врезался в спину Феликса, перед которым остановился катой, предлагая подарок, который напоминал бы о незабываемом зрелище. Дэймос с улыбкой кивнул, поблагодарил и пошел дальше. А я видел, как зрители с азартом разбирали сувениры, живо обсуждая что-то. До меня доносились знакомые слова, однако смысл их ускользал.

— Считается, что плоть умершего под кнутом повышает потенцию, — сказал Феликс, выводя меня из зала. Посмотрел внимательно: — Ты в порядке?

— Нет, — ответил я, подходя к открытому окну.

Здесь было потише. Музыка из зала не долетала. В длинном полутемном коридоре стояли уютные диваны, столики с прекрасными орхидеями, журчали невидимые фонтаны.

— Они убивают их. Этих катоев.

— Знал бы ты, сколько их дохнет во время операций. Да и потом они долго не живут. Организм весь перекроен. Те, кто переделаны полностью, вынуждены постоянно пить гормоны. И сам понимаешь, какие безумные нагрузки получает мозг и все системы тела, и насколько сильно это сокращает жизнь.

Если он думал, что его рассказы успокоят меня, то ошибся. Легче мне не стало.

— Аметист, их судьба предрешена с детства. Никто из местных не откажется продать «лишнего» ребенка, чтобы он кормил их. Один катой содержит всю семью. Родственники убитого сегодня, несомненно, получили хорошую сумму.

Феликс замолчал — дверь, ведущая в зал, приоткрылась. Через нее проникла красивая печальная мелодия — и оборвалась, когда створку захлопнули.

— Идем, — сказал дэймос по-сиамски.

Коридор закончился новым залом. Здесь было тихо, кондиционеры, хитро скрытые под потолком, гоняли волны ледяного воздуха. Пахло цветами и еще чем-то трудноуловимым, раздражающим.

Я огляделся с невольным любопытством и сначала подумал, что попал в художественную галерею, где выставлены античные бюсты древних мастеров и барельефы. Но тут же понял, что ошибся. Зал был заполнен фрагментами настоящих тел, художественно инсталлированных в интерьер. Мы прошли мимо мужского торса без рук, ног и головы, подвешенного на ремнях на фоне мраморной стены. Белая кожа хорошо сочеталась с розоватым камнем, красные срезы конечностей с горками алых лепестков роз на полу вместо крови. В прозрачном сосуде, выполненном в виде верхней половины женского тела, билось сердце, по стеклянным трубкам-венам бежала кровь, сокращались кружева легких. Рядом вазу из женской груди наполняли высушенные пластинки ногтей.

По залу в полной тишине бродили два человека, стараясь не слишком приближаться друг к другу. Один поминутно вытирал пот, выступающий на лбу, второй нервно щипал себя за шею и дергал за ухо. На меня они не обратили внимания. Их возбуждали исключительно фрагменты тел, а я был целым.

Феликс молча провел меня к выходу, мельком взглянул на этих двоих, но, похоже, не увидел в них того, что искал.

В следующем помещении пол оказался завален подушками, а со стен свисали бесконечно колышущиеся обрывки ткани. Здесь проводили какую-то лотерею. Гости смеялись и, громко переговариваясь, расхватывали тонкие белые пластинки, покрытые извилистой сиамской вязью.

Один из мужчин самодовольно улыбался, с величайшим почтением держа обеими руками свою карточку, и снисходительно принимал льстивые поздравления от остальных гостей. Это был тот самый сиамец из зрительного зала, который предлагал Феликсу меняться спутниками. Подле победителя с отрешенным видом и застывшей улыбкой стоял катой в серебряном парике и таком же длинном платье, напоминающем текущую воду. Длинная цепочка, продетая сквозь его тело, едва заметно покачивалась, в руке полупустой бокал с прозрачным содержимым.

Я вопросительно взглянул на Феликса. Тот внимательно посмотрел мне в глаза, чуть прищурился, и в тени его зрачков мелькнул знакомый зловещий огонек.

— Он только что выиграл приглашение на приватный ужин с хозяином дома, — шепнул учитель, наклонившись к моему уху.

— И зачем дэймосу устраивать такие лотереи? — спросил я так же тихо.

— Ощутить свою власть, насладиться в полной мере подобострастием приглашенного.

— Но для чего обычному человеку приходить к нему? Ведь это смертельно опасно.

— Если счастливчик унизится в достаточной мере и понравится хозяину, тот, вполне возможно, сделает для него что-нибудь. Человек расскажет о своих проблемах, ему помогут советом или устранят конкурента, за большие деньги, естественно. Все покупается, расположение дэймоса в том числе. — Учитель усмехнулся в ответ на мой недоумевающий взгляд. — Чтобы «выиграть», надо дать взятку распорядителю игры. Чем больше заплатишь, тем выше шанс получить заветную карточку. Обычная сиамская система.

Я почувствовал легкий озноб, не имеющий ничего общего с прохладой в помещении. У Феликса уже был план. Мне оставалось только быстро соображать, реагировать по обстоятельствам, а также импровизировать. Я должен оказаться как можно ближе к владельцу особняка, чего бы это ни стоило.

Феликс многозначительно усмехнулся, убедившись, что я готов действовать. Развернулся, подошел к победителю и заговорил с ним. Тот чуть поклонился, увидев недавнего знакомого, довольно включился в беседу, показывая в широкой улыбке неровные желтоватые зубы. Дэймос внимательно выслушал его, похлопал по плечу, пожал руку и кивком указал на меня, стоящего рядом. Сиамец рассмеялся удовлетворенно, покачал головой, затем небрежно подтолкнул своего спутника к Феликсу, смерил меня — новую игрушку — плотоядным взглядом и поманил к себе. Я неторопливо приблизился. Феликс небрежно забрал из тонкой руки катоя бокал, передал мне, затем подтолкнул меня к новому хозяину и что-то сказал, отчего сиамец снова рассмеялся, весьма довольный шуткой белого. Положил потную руку мне на шею и потянул за собой.

Я оглянулся украдкой. Дэймос, намотав на кисть серебряную цепочку, уводил за собой покорную жертву, которая еще не знала, какую роль ей предстоит сыграть в грядущем действии.

Сиамец уверенно пробирался между низких диванчиков, на которых расположились парочки. Некоторые были соединены друг с другом через разъемы в черепах и, судя по расслабленно-отрешенным лицам, уже занимались виртуальным сексом.

Я незаметно выплеснул напиток в кадку с пальмой. Потом, воспользовавшись короткой остановкой, во время которой мой спутник обменивался поклонами с очередным знакомым, украдкой расколол бокал о кромку бассейна. Музыка заглушила звон разбитого стекла. Я подобрал один осколок и сжал в кулаке — карманов у меня не было.

На выходе из зала сиамец показал мне тонкий кусок пластика, оказавшийся карточкой с магнитным кодом, и разразился долгой тирадой. Небрежно потрепал меня по щеке. Я улыбнулся и скромно опустил взгляд. Он был всего лишь живым пропуском, этот самоуверенный любитель наблюдать за пытками. Разменной фишкой в жестокой игре дэймосов. Но сейчас он ощущал себя едва ли не властелином снов. Это было смешно и нелепо. Мой новый «хозяин» подошел к молодому слуге, предъявил карточку, и тот с поклоном попросил следовать за собой.

Он провел нас еще через несколько залов, где гости бились в безумии танца, накачивались наркотиками, растягивали полуголые жертвы на колесах, пускали кровь, убивали друг друга сексом, бились в истерике возле имитаторов пыток и самоубийств.

Молодые парни в коротких женских платьях, не мужчины и не женщины, а может, то и другое, снабженные двумя наборами половых органов, кибернетические игрушки, сплав машин и людей — идеальные и мертвые, повторяющие одни и те же фразы сладкими, многообещающими голосами. В ход шли все средства, чтобы хоть как-то расшевелить пресыщенное сознание. Заставить чаще биться ленивое сердце и быстрее бежать густую кровь.

Насилие, кровь, смерть. Возбуждение примитивных, дремучих инстинктов.

Провожавший нас застыл на входе в очередное отделение Тартара — возле темной, ничем не примечательной двери, почти теряющейся на фоне стены. Мой спутник сглотнул нервно, покосился по сторонам, затем дрогнувшей рукой провел карточкой вдоль магнитного замка, тот мигнул зеленым огоньком. Щелкнул мощный сейфовый запор. Створка отворилась, и мы ступили на закрытую территорию.

Здесь было тихо. Ни разрывающей череп музыки, ни распаленных голых тел, ни пульсирующего света.

Огромный зал. Сквозь открытые окна в него вливалась душная жара. Но в отличие от города она была наполнена не гнилью и выхлопными газами, а ванильными ароматами цветов.

Две стены были сложены из стеклянных ячеек. В них лежало нечто длинное, белое… Змеи. Королевские кобры поднимали головы, привставали, следя за мной немигающими кошачьими глазами, выстреливали раздвоенными языками, пытаясь уловить мой запах, тянулись следом по своим террариумам, чтобы лучше почуять чужака.

…Он сидел в самом дальнем конце зала. В кресле за большим округлым столом, инкрустированным золотом.

Неподвижная алебастровая фигура. Длинные, прямые, белые волосы, под тонкой кожей лица сеть капиллярных сосудов, бесцветные ресницы и брови. Классический нос с легкой горбинкой, сильно выступающие скулы, выразительные губы, широкий подбородок с ямочкой. Розоватые белки вокруг блеклой голубой радужки, красные веки.

Альбинос.

Прозвище полностью отражало его суть.

Мой спутник склонился в почтительнейшем поклоне, я поспешил последовать его примеру и разобрал произнесенное по-сиамски:

— Добро пожаловать.

Я запомнил эти слова из краткого урока Феликса.

Голос Альбиноса напоминал шипение оборванного провода под высоким напряжением. Интонации почти сглажены. Дэймос произнес еще что-то, мой спутник выпрямился первым, я с задержкой на долю секунды сделал то же самое.

За столом сидели еще двое. Мужчина в темно-синем костюме, отливающем серебром. На первый взгляд он казался полным, но, присмотревшись, я понял, что под его одеждой скрыты внушительные механические части. Рядом с ним — катой в алом, половина его головы была обрита, на коже черепа затейливый золотой рисунок, в который вкраплены разъемы. Красивое лицо выглядит отрешенным, только поблескивают черные глаза.

Сдержанное движение руки, указывающей на два пустых кресла, и короткая фраза, несомненно приглашение располагаться.

Одежда Альбиноса тоже была белой. Так же как и перчатки, плотно обтягивающие кисти.

В шаге от его кресла стояла девушка. Внешне она была очень похожа на одного из катоев. Такая же высокая, мускулистая, в блестящем платье с длинными разрезами на бедрах. Темные волосы уложены в сложную прическу. Смуглое лицо с неожиданно светлыми глазами непроницаемо. Но я чувствовал в ней нечто немужское и одновременно сдержанно-агрессивное. Она здесь не для того, чтобы покорно продаваться и подчиняться первому капризу любого встречного. Девушка пристально посмотрела на меня, поймав мой взгляд, и я тут же отвел глаза. Это была она. Та самая Мираж, которая явилась ко мне во сне. Оставалось понять — узнала ли меня помощница дэймоса.

На почтительном расстоянии от хозяина дома стояли два охранника в уже знакомой мне кибернетической комплектации. Часть оружия в руках, часть — вплавлена в тело. Конечно, вряд ли дэймос стал устраивать приватные ужины, пуская на них посторонних людей, не позаботившись об охране.

Альбинос сказал еще что-то. Улыбнулся уголком болезненно розовых губ.

Мой спутник опустился на краешек кресла напротив хозяина дома. Я устроился подле него. Девушка медленно переместилась к нам за спину, встав поодаль, я видел ее боковым зрением. При каждом шаге ее платье позвякивало, и в ближайшем рассмотрении оказалось, что оно сложено из заточенных металлических полос. Перчаток на ее руках не было. Но пальцы заканчивались длинными, острыми ногтями.

Слуги внесли блюда, накрытые хрустальными крышками. И по знаку Альбиноса приблизились к столу. Ужин начался.

Чтобы не выронить осколок бокала, я прижал его мизинцем к ладони, остальными четырьмя пальцами удерживая нож. Еда пахла непривычно, но, пожалуй, приятно. И я бы не обращал внимания на то, что ем, если бы все не было таким жгучим.

Альбинос негромко переговаривался с гостем, наверное, шутил, потому что тот подобострастно смеялся время от времени.

А я украдкой поглядывал на дэймоса, лихорадочно соображая. Пуговицы. Десяток перламутровых кругляшков. Запонки — кусочки лунного оникса, цепь на шее, перстень с белой эмалью. Сколько привлекательных трофеев. Но я знал, что мне не дадут добраться ни до одного из них.

Бокал, вилка, салфетка… стол перед ним пуст. Он не ест и не пьет, наблюдая за гостями. Я размышлял так напряженно, что не заметил, как в зале стало очень тихо. Змеи шипели за стеклом, едва слышно скребли занавеси по полу, и даже платье девушки перестало позвякивать. Я поднял голову и увидел, что Альбинос с легкой, поощрительной улыбкой смотрит на меня. Сиамец довольно чувствительно наступил мне на ногу. Похоже, хозяин дома снизошел до того, чтобы обратиться к «катою».

— Прошу меня простить, — произнес я по-сиамски с извиняющейся интонацией и улыбнулся.

И в тот же миг металлическое платье девушки снова звякнуло. Она выступила вперед, уставилась на меня и воскликнула что-то обвиняюще-грозное. Альбинос перестал улыбаться, задал какой-то вопрос. Она ответила, скривив губы, а потом, резко взмахнув рукой с когтями, сдернула с моей головы парик. Рассмеялась.

Сиамец, не сообразивший, что происходит, удивленно хлопал глазами, застыв над тарелкой.

— Кого только не увидишь под маской катоя, — произнес Альбинос на чистейшем койне.

— Сначала я не узнала его, — с плохо скрытым торжеством сказала Мираж. — Слишком отличается от своего тела сновидения. Даже глаза другого цвета. Но голос… Это тот самый мальчишка, из-за которого произошел весь переполох в Полисе.

— Как ты сюда попал? — осведомился Альбинос снисходительно. Так говорят с неразумным ребенком, который сам не ведает, что натворил.

— Приехал, — ответил я с легким вызовом. — На Гиперпетле-Зеро.

— И как там… в Полисе? — неожиданно спросил дэймос.

Я начал рассказывать. Про белоснежные прекрасные храмы, чистые улицы, наполненные запахом лавра. Празднование Сатурналий в конце первого зимнего месяца. Сотни, тысячи огней в темноте. Подарки в шуршащей алой обертке. Золотые ленты, пряники. Горячее вино в старинных котлах…

Новый мост через пролив. Прямой и стремительный, как стрела Артемиды.

Дни Урании. Музыка, танцы до утра. Красивые, смеющиеся девушки в венках и развевающихся платьях. Если понравишься, можно получить поцелуй…

Он слушал. Полуприкрыв глаза, опустив руки на стол и сложив кончики пальцев. Не перебивал, не шевелился.

Победитель лотереи в глубочайшем недоумении переводил взгляд с одного присутствующего на другого, не решаясь ни продолжать есть, ни прервать меня. Мужчина-сиамец был недоволен, но не совершал необдуманных действий. Его спутник сидел, опустив взгляд и не показывая никаких чувств. А я смотрел на Альбиноса, вновь и вновь цепляясь взглядом за возможные трофеи. Пуговицы, запонки, цепь, перстень. Если я сейчас резко брошусь вперед, протяну руку, чтобы схватить. Нет, далеко. Не успею. И смысла нет. Если бы он чуть подался ко мне…

— Увлекательно, — сказал он после того, как я замолчал. — Весьма увлекательно. Что привело тебя в Баннгок?

— Любопытство.

— Ты удовлетворил его?

— Вполне.

— Кто ты, мальчик? — В его свистящем голосе зазвучало любопытство. — Морок?

— Нет.

— Нет? Ты уверен?.. Что не морочишь мне голову?

— Он искуситель, — внезапно сказала Мираж.

— Искуситель?.. — Альбинос прислонился к спинке кресла, еще сильнее отдаляясь от меня. — Значит, из черных гурий… Редкий дар. Ты овладел им в полной мере?

— Думаю, да, — соврал я уверенно и с вызовом посмотрел прямо ему в глаза. — Хотите, продемонстрирую?

Дэймос издал приглушенный, шипящий звук. И я понял, что это смех.

— Дай мне какую-нибудь из своих вещей, мальчик. Я прогуляюсь в твоем сне на досуге.

— К сожалению, у меня нет ничего при себе, — улыбнулся я. — Может быть, вы дадите вашу вещь?

Теперь смеялся не только Альбинос, но и вся его свита.

— Хорошая попытка… — произнес он наконец. — Но ты забываешь. У тебя есть ты сам.

Альбинос криво улыбнулся, взглянул на девушку.

Я уловил едва заметное движение за спиной, угрожающее и стремительное дуновение воздуха. Меня схватили за волосы, пальцы, царапая кожу, запрокинули голову, к шее нежно прижалась тонкая ледяная сталь.

— Не дергайся, — прошептал над ухом мягкий женский голос. — Или я отрежу тебе голову. Милый получится сувенир для некрокомнаты.

Хозяин между тем обратился к победителю лотереи, потеющему в недоумении над своим прибором. Произнес резкую фразу, нехорошо усмехнулся. Сиамец с ужасом посмотрел на меня, отшатнулся и заговорил торопливо, испуганно и заискивающе.

Затем Альбинос вновь обернулся ко мне, и я сразу угадал, о чем спросил сиамца дэймос. Откуда тот взял меня — своего спутника на этот вечер? Перепуганный мужчина тут же сообщил, что поменялся катоями с одним из гостей.

— Где он? — спросил Альбинос, и в его голосе прозвучала отдаленная угроза.

Я молчал, скосив на него глаза, чувствуя, как бьется под ножом вена на моем горле, и крепко стиснул в руке осколок стекла.

— Я говорю о танатосе, который напал на Мираж.

Если бы Альбинос подошел ближе, хотя бы наклонился…

— Он в этом доме, — гневно выдохнул дэймос.

Я еще сильнее сжал свой трофей. Острые края врезались в ладонь, проникая все глубже.

— Я не убиваю тебя только потому, что твой дар очень редкий и очень ценный, мальчик. Но мое терпение не безгранично.

Я понимал, какой истинный смысл кроется за этой фразой. Любой дэймос без раздумий станет сотрудничать с тем, кто сильнее. А в особенности — молодой дэймос. Раньше моим покровителем был Феликс. Но теперь, если Альбинос докажет, что обладает большей властью, я тут же должен переметнуться к нему. Кроме того, он злился, что я сразу не признал его превосходство, но пока я представляю для него некоторую ценность, он будет сдерживаться. Недолго.

— Он нашел тебя давно, — сказал я сквозь зубы, стараясь не обращать внимания на боль. — Он считает, что ты боишься встречи с ним, потому что он сильнее. Он сильнее тебя, Альбинос.

Глаза дэймоса покраснели. Ноздри дрогнули. Он подался вперед, и в эту секунду я рванулся к нему, схватил за руку. Осколок в моей ладони разорвал его перчатку, оцарапал кожу. Крошечная капелька крови попала на стекло. И тут же лезвие ножа вонзилось в мою шею. Я почувствовал, как лопнула, расходясь, кожа, как перерезаются волокна плоти. А потом жизнь хлынула из меня неудержимым потоком.

Послышался женский вскрик, гневный голос Альбиноса, отдающего короткие приказы по-сиамски. Рану на моем горле пытались зажать. Но я уже проваливался в темноту. У меня есть пара минут. Для сна — колоссальное время. Только бы Феликс успел…

Я стоял посреди ровной как стол долины. Вдали чернели высоченные горы, впивающиеся в небо. Над ними сверкали молнии и клубились тучи.

Ледяной ветер носился кругами, пихая меня то в грудь, то в бок, то в спину. Пахло разрытой землей, мокрым камнем и мускусом. Несочетающиеся запахи, обжигающие ноздри.

Я сделал шаг вперед и увидел дыру у себя под ногами. Осторожно, чтобы не сорваться, заглянул туда. На самом дне, в грязи скорчилось человеческое тело. Бледное и жалкое, словно росток без света.

Комок глины скатился из-под моего ботинка и плюхнулся вниз. Человек вздрогнул и поднял голову. Это был тот самый катой, что ушел с Феликсом. Я попал в подсознание парня, проникнув туда через осколок бокала, ставшего личной вещью молодого сиамца. И какое же паршивое это было место. Абсолютно изломанная, задавленная психика. Убитая и почти похороненная.

— Помоги! — Его голос едва долетал до меня из-под земли.

Меня по затылку ударила увесистая капля, затем такая же разбилась о плечо. Я взглянул на небо. Тучи больше не висели в горах — они расползлись уже на всю долину, накрывая нас тяжелым куполом. Хлынул дождь, разрезая ледяной воздух тугими плетями.

— Помоги. — Пленник отчаянно потянулся ко мне. — Вытащи меня!

Я наклонился, и тут же мое запястье перехватила знакомая рука, рванула, разворачивая.

— Нет времени на его спасение, — сказал Феликс. — Ты захватил Альбиноса?

— Да. Сейчас проведу тебя. А что с ним? — Я взглянул на юношу в яме, уже частично залитой водой.

— В реальности? Я оглушил его, — беспечно отозвался дэймос. — А теперь идем.

Он отвернулся и шагнул сквозь дождь. В пустоту мира сновидений.

Пока план работал прекрасно. Феликс дождался меня в подсознании бесчувственного катоя, куда я смог попасть через осколок бокала. Кровь Альбиноса — прекрасный трофей, гораздо лучше пуговиц или запонок — открыла для меня дорогу в его личный мир снов. Осталось провести туда моего учителя.

Над головой прогремел гром. Мощный, раздирающий небо раскат. Я стоял на расколотой могильной плите. Сквозь дыру виднелись старые раскрошившиеся кости, разбитый череп. Я невольно шагнул в сторону, когда из провала глазницы, лениво перебирая лапками, выползла гигантская лоснящаяся сороконожка. И наступил на другую могилу — нога провалилась в осколки камня, внизу что-то хрустнуло. Я дернулся прочь. Но отступать было некуда. Везде, куда падал мой взгляд, были надгробия. Древние, относительно недавние и совсем новые, лезущие из старых глянцевыми острыми краями, открытые, где копошились белесые черви, монолитные памятники, устремленные в небо. Огромный, бесконечный некрополь до горизонта.

Что же он сделал со своим миром снов?! Я растерянно оглянулся.

Снова загрохотал гром… Длинная, ветвистая, слепящая молния стекла на землю, разбрасывая вокруг шипящие искры. Я увидел размытый контур, превратившийся в человека. Белая, словно облитая молоком фигура приближалась ко мне. Небрежный взмах рукой, и меня пронзил электрический разряд. Еще немного, и тело сновидения расплавилось бы или сгорело без следа.

— Никто не смеет призывать меня в сон без моей воли! — прогремел над головой нечеловеческий голос. — Никто не смеет прикасаться ко мне.

Струи дождя хлестали меня, стегая по лицу, слепя и пытаясь задушить холодными пальцами. Невидимая рука вздернула в воздух, земля под ногами треснула, открывая новую глубокую могилу. Сейчас я упаду туда…

Плечо обожгло, в кожу, в мышцы вплавились раскаленные пальцы. Дернули в сторону, и я рухнул в мокрую глину. Оглушенный, едва дышащий от боли, но живой. Струи дождя вокруг меня испарялись. И сквозь колышущуюся дымку пара я разглядел Феликса… Феникса. Он горел, в полной мере оправдывая свое истинное имя. Живое пламя окутывало его руки, плечи, металось вокруг лица кольцами, оплетало грудь.

— Здравствуй, Анахарсис, — прогудело пламя. — Рад видеть тебя живым.

Альбинос не стал тратить время на приветствие. Белое тело вытянулось, прижимая руки к бокам, и устремилось в небо длинным росчерком молнии. Феникс превратился в огненную комету и устремился следом.

Они обрушивали горы и раздирали трещинами землю. Разрывали саму структуру сна и перекручивали ее по-новому. Могильные плиты лопались и текли расплавленным камнем, обугливались от ударов молний. Два танатоса, не замечая ничего, разрушали все вокруг в вечном желании убийства и мести. Это было почти красиво. Передо мной бушевали две дикие стихии. Сталкивались, отрывали друг от друга куски, взрывали воздух и разбирали на атомы землю.

А потом все стало блекнуть. И я понял, что погружаюсь во тьму. Теперь по-настоящему. Я умирал. Брат моего бога Гипноса наконец пришел за мной.

…Не знаю, сколько прошло времени. И шло ли оно вообще. Секунда, а может быть, час или сутки.

Я открыл глаза. Болела шея. Надо мной склонялась красивая девушка с узкими сиамскими глазами и чувственными губами уроженки Полиса. Черная растрепанная прядь падала на выпуклый лоб.

— Все, — произнесла она, общаясь к кому-то за пределами моего зрения. — Жить будет. — Улыбнулась мне криво: — Повезло. Не был бы ты искусителем…

Я с трудом поднял руку, дотронулся до шеи. Шов практически не прощупывался. Рану заливал плотный слой биоклея. Осколок из ладони тоже извлекли. На его месте осталась только бледная полоска пластыря.

Она отошла, стягивая тонкие медицинские перчатки. Я лежал на столе. Там, где совсем недавно… или давно проходил торжественный ужин.

— Твой хозяин мертв, — долетел до меня ее насмешливый голос. — Так что теперь ты наш.

Мертв? Феликс мертв? Как это возможно? Мои губы шевельнулись беззвучно, и я тут же получил ответ на свой невысказанный вопрос. К столу приблизилась белая фигура в безупречном костюме. Только чуть растрепались волосы у виска, открывая разъем из белого металла. Альбинос внимательно и задумчиво смотрел на меня.

— Теперь ты наш, — повторил он ничего не выражающим голосом. — Мой.

Как все просто. Молодой дэймос узнал, что его покровитель мертв. Значит, я сейчас же брошусь служить тому, кто сильнее в данный момент. Раньше был Феликс. Теперь он повержен. И Альбиносу даже в голову не приходит, что кроме страха и выгоды существует еще привязанность, преданность…

Я почувствовал, как глаза наполняются обжигающей, едкой горечью, и белесое лицо дэймоса чуть смазалось. Отвернулся, чтобы не видеть его, и натолкнулся взглядом на торжествующую Мираж.

— Как тебя называть, мальчик-искуситель? — весело спросила она.

— Его зовут Аметист, — с прежней задумчивостью произнес Альбинос.

Помощница что-то ответила, но ее слова заглушил негромкий хлопок. Улыбка застыла на лице девушки, а в середине лба появилось красное отверстие, из которого потекла красная струйка. Скатилась между бровей и побежала у носа. Мираж упала. Ее платье зазвенело об пол, скрипнули каблуки туфель.

Ошеломленный, я повернулся и увидел пистолет в руке Альбиноса. Из дула вырывался едва заметный дымок. Он выстрелил! Он убил ее! Я смотрел на дэймоса широко распахнутыми глазами, а он невозмутимо вставил в разъем миниатюрную гарнитуру, прижал пальцем к уху и отрывисто заговорил по-сиамски. Спустя буквально мгновение в зал через окна, ломая рамы, вошли вооруженные люди. Наполовину бронированные солдаты, с автоматом вместо руки и оптическим прицелом в глазу. Выслушали приказ хозяина и ответили механическими кивками. Один из них подошел ко мне, наклонился и поднял со стола. Довольно бережно. Понес к выходу следом за остальными бойцами. Они шли, окружив Альбиноса, давя ботинками хрупкие приборы, сброшенные на пол.

В углу я заметил сиамца, победителя лотереи. Он полулежал, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами, и держался обеими руками за развороченный живот. Кто его убил и за что, мне было уже все равно.

Дверь открылась, и охрана выступила в залы, предоставленные в полное распоряжение гостей.

Пол покрывали голые тела, яростно сплетающиеся друг с другом, рвущие друг друга, лежащие без движения, пытающиеся вырваться и заходящиеся в крике. Пахло потом, вожделением, кровью.

Солдаты, повинуясь короткому приказу Альбиноса, передернули затворы. Музыка, стоны и вскрики утонули в грохоте автоматов, выплевывающих пули. Хозяин убивал своих гостей. Многие не понимали, что происходит, умирая не выходя из наркотического или алкогольного транса. Другие с воплями пытались бежать, натыкались друг на друга, путались в занавесях, опрокидывали вазы и падали в груды осколков, сползали по стенам, оставляя кровавые, размазанные следы, застывали в коконах штор бесформенными комками мертвой плоти.

Время от времени Альбинос поднимал руку с пистолетом, неторопливо прицеливался и стрелял в очередного бегущего, укладывая его на пол к остальным трупам.

Охранники перешагивали через убитых или шли прямо по ним, перемещаясь из зала в зал.

В какой-то миг мне показалось, что я все еще сплю и вижу долгий, нелогичный кошмар.

Автоматы грохотали, превращая задник «театра» в лохмотья. Катои лежали на сцене, раскинув длинные красивые ноги, в широко распахнутых глазах застывали алые кровавые рубины.

Один из гостей-мужчин бросился к Альбиносу, упал на колени, хватая его за одежду, пачкая белую ткань красным и лепеча невнятно. Тот улыбнулся, приставил пистолет ко лбу сиамца и нажал на спусковой крючок. Тело рухнуло ему под ноги.

Все замедлилось. Я плыл над полом, окруженный дымом и огнем. Запах сырого мяса смешивался с ароматом ванили. Под пулями разлетались вдребезги окна, лопались светильники и головы людей. Рухнул в розовые лепестки торс мужчины, вытекла кровь из стеклянного тела.

Трупы были везде. Солдат вокруг меня становилось все меньше — они отправлялись в другие залы, выполнять убийственный приказ.

Впереди показалась широко распахнутая входная дверь. В черном прямоугольнике мягко светились робкие огоньки, стрекотали ночные насекомые, вскрикивали какие-то птицы. Вдали шумел Баннгок.

На белой тропинке перед крыльцом стоял Феликс. Чуть прищурившись рассматривал красивый дом, прислушивался к воплям, выстрелам, хрипам, доносящимся из него.

Боец, несущий меня, первым спустился по ступеням, положил на землю у ног дэймоса и побрел в сад, откуда вскоре стали доноситься отдельные выстрелы.

Следом за охранником к Феликсу подошел Альбинос. Он двигался медленно, как будто преодолевая сопротивление. Остановился. Враги посмотрели друг на друга. Затем белая фигура развернулась и пошла обратно в кровавый хаос, творящийся в доме.

Учитель наклонился, поднял меня, перехватил поудобнее и понес прочь.

— Он сказал… ты убит, — прошептал я.

— Я — Феникс, — усмехнулся танатос. — Меня нельзя убить.

Перед моими глазами мелькнуло воспоминание, почти смазанное беспамятством. Окончание битвы. Дэймос держал врага за шею, и живое пламя втекало в разинутый рот, глаза и ноздри Альбиноса.

Феликс не убивал его. Связывал. Приказывал повиноваться. Подчинял своей воле. И подчинил. Заставил уничтожить всех, кто попался ему под руку, и вынести меня.

— Мы едем домой, — сказал учитель.

Темнота замерцала, а потом ярко вспыхнула. Красное пламя вырывалось из окон на всех этажах, из дверей, взмывало над крышей. И в его колыхании мне виделись взмахи крыльев огромной огненной птицы…

Воспоминания закончились. Словно их обрезали. Я продолжал лежать, глядя в потолок. Так много лет и событий отделяло меня от того Мэтта, готового погибнуть ради учителя. Но его боль и печаль по-прежнему были моими.

Глава 6

В СЕРДЦЕ ПОЛИСА

Древняя стена Полиса, сложенная из узкого красного кирпича, осталась позади.

В открытые окна машины врывался теплый ветер, пахнущий припозднившимся летом. Жарким, душистым, тягучим ароматом полей и садов. Между ровными рядами олив с круглыми кронами виднелись колонны старинных античных храмов. Сахарно-белые, с редкими тонкими полосами серых прожилок.

А вдали, словно серебряные призраки, над рощами и классическими сооружениями мастеров прошлого возвышались многоуровневые здания современного города.

Герард неторопливо вел машину, глубоко погруженный в свои мысли.

Клубок запутывался все сильнее.

Поездка в фармакологическую компанию с Неарком закончилась тем, что эринер собрался наведаться в «Эндимион» и пытаться встретиться с руководством «ЗЕВСа». А также в его планах была беседа с Клио.

— Ты можешь устроить мне встречу с аонидой? — спросил внук, когда Герард уже садился в свою машину.

— Хочешь допросить ее? — усмехнулся он.

— Побеседовать, — не отреагировал тот на иронию сновидящего. — Вещество, которое используется в генной инженерии, найдено в крови двух погибших людей. Но синтезировано оно не в компании «Эгла», единственном производителе нейропротектора в Полисе. Сразу возникает вопрос — откуда появился нелицензированный препарат? Произведен в подпольной лаборатории? Или завезен откуда-то?

Он не ждал от Герарда предположений или ответов на эти вопросы, просто рассуждал вслух.

— Нигде в мире биотехнологии не развивают. Во всяком случае, по мнению главы «Эглы». И кто бы ни гнал нелегальный нейротекс, у него должна быть инструкция по производству. Где ее возможно получить? У сотрудников фабрики, к примеру. Или утечка произошла со стороны команды Клио, которая принимала участие в разработке?

— Я поговорю с аонидой, — сказал Герард. — Думаю, она найдет время для тебя.

— Отлично, — откликнулся Неарк, довольный готовностью оракула к сотрудничеству. — Тогда я скину тебе информацию вечером. И вот еще что. Мне будет нужна твоя помощь с «Эглой». Чтобы не тратить массу времени на допросы и проверки…

Герард прекрасно понимал, какая именно помощь требуется эринеру.

Он достал телефон и набрал номер. Ответа пришлось ждать несколько минут. Неарк вопросительно приподнял брови, недоумевая столь долгому молчанию, но Герард жестом велел ему ждать, призывая к терпению.

— Да, — прозвучал наконец бодрый юношеский голос, который не обманул прорицателя.

— Ты работаешь?

— Да, — произнес тот снова.

Ученик и помощник оракула обладал удивительной способностью — говорить в состоянии сна энергичным голосом, абсолютно внятно, четко отвечать на вопросы, точно так же как и во время бодрствования. К сожалению, после разговора, даже самого важного, он снова заваливался спать и потом не мог вспомнить ни слова.

— Эфор, возьми ручку и бумагу… Взял?

На том конце послышалась возня, что-то упало, гулко прокатилось, зашуршало.

— Угу, взял.

— Записывай. Компания «Эгла». Мне нужно, чтобы ты повзаимодействовал с сотрудниками.

— Сколько человек?

— Десять-двенадцать. Тебе пришлют список. — Сновидящий взглянул на Неарка, и тот кивнул утвердительно, доставая свою записную книжку, а Герард продолжил: — Пригласи Пилада, он тебе поможет.

Ученик глубоко вздохнул. Объем предстоящей работы был серьезным. Да и эмоционально завести большое количество людей — задача довольно выматывающая для прорицателя. Но врожденный оптимизм Эфора победил, и он заявил жизнерадостно:

— Справлюсь один. Возьму с собой пару комедий. Устрою одновременный сеанс. Смех вполне себе экспансивная реакция.

— Хорошо. Только не забудь записать все это.

Герард прервал разговор и сказал Неарку:

— Нам понадобится около недели, чтобы проверить всех необходимых тебе сотрудников «Эглы» и проанализировать увиденное. Мы пришлем тебе отчет.

— Отлично. Ты куда сейчас?

— Есть одно дело, — уклончиво отозвался Герард.

— Оно связано с погибшим борцом, нейротексом и дэймосами? — проницательно поинтересовался Неарк.

— Все мы служим Номосу,[9] — сказал оракул, заводя мотор. — Каждый по-своему.

И эринер остался, полностью удовлетворенный этим ответом.

Дальше он отправится по своим вполне реальным делам, а Герард приближался к новой загадке, стараясь целиком сосредоточиться на предстоящей работе и отбросить все остальное.

Аякс делал вид, что глубоко спит на заднем сиденье, однако подергивание ушей выдавало его напряжение и нервозность. Он не одобрял затею Герарда с самого начала. Но не мог не последовать за ним.

Когда-то давно учитель оракула, Андонис, говорил, что в мире есть особые точки. Где люди на протяжении долгого времени испытывали столь яркие чувства, что те впитались в камни, в мостовую, в землю. И если выйти из этих точек в сон, можно увидеть каждую человеческую судьбу, ее прошлое и будущее, которое теперь тоже стало прошлым.

А есть места еще более важные для прорицателей — где минувшее тесно сплетено с настоящим и грядущим. Из них тянутся невидимые нити, связывающие между собой разные времена. Там можно найти ответы на самые невероятные вопросы и увидеть судьбу не одного человека, а многих тысяч и даже миллионов…

Слева, среди стройного ряда кружевных олив, показался съезд на боковую дорогу. Выглядела она вполне… аутентично. Оракул с удовольствием вспомнил одно из любимых словечек Иды, которое как нельзя лучше подходило к этой местности. Машину начало потряхивать на неровной поверхности. Имитацию древней дороги, выложенной булыжниками, обтесанными с четырех сторон, выполнили весьма достоверно, и выглядела она как настоящая. А может, и была самой настоящей, сохранившейся еще со времен великой империи.

Аякс поднял голову, недовольный тряской, потянулся, выпуская когти, и широко зевнул, демонстрируя внушительные клыки.

— Уже близко, — сказал Герард, сбрасывая скорость до минимума.

Теперь они еле ползли под тенью высоких деревьев, стоящих по обочинам. Запах позднего лета стал еще ярче, но сейчас к нему примешивался едва уловимый аромат влажной, холодной земли.

Аякс полез на переднее сиденье, бесцеремонно протискиваясь мимо оракула и наступая куда попало.

— Можно аккуратнее? — поинтересовался Герард, переставляя тяжелую косматую лапу подальше от сенсорной приборной панели, и тут же был задет пушистым хвостом по физиономии.

Кот приподнялся, опираясь о дверцу, высунул голову в открытое окно и принялся жадно принюхиваться. Впереди показались одноэтажные строения. Небольшие портики. Между ними виднелись длинные интерактивные щиты, на которых сменялись яркие сценки из жизни древних каменщиков и шахтеров, людей в античной одежде…

Оракул припарковал машину на полупустой стоянке рядом с большим экскурсионным «Икаром» и выбрался из салона. Аякс нехотя спрыгнул на землю, недовольно подергивая хвостом, сделал несколько шагов и остановился. Герарду пришлось наклониться, подождать, пока кот запрыгнет к нему на плечи и устроится там.

Неподалеку зазвучали громкие веселые голоса и смех. Прорицатель с котом направились в ту сторону. У вытянутого экрана полукругом стояли школьники лет десяти-одиннадцати. Между ними неторопливо ходил юноша в традиционной белой тунике, подпоясанной витым кожаным поясом. Поверх нее был надет длинный плащ, имитирующий баранью шкуру, на ногах — тяжелые сандалии с ремнями, оплетающими ногу до колена. Буйная шапка кудрей спадала на его лоб и плечи.

Лицо с широким носом, раскосыми зелеными глазами и улыбчивым ртом напомнило Герарду о лесных существах. Фавнах или силенах.

Эта ассоциация показалась оракулу хорошим знаком. Силены всегда были добрыми друзьями прорицателей, по легендам щедро делясь предсказаниями и помощью в их расшифровке.

Голос у экскурсовода тоже оказался примечательным. Теплый, доброжелательный, совсем негромкий, но слышно было каждое слово на самом дальнем краю площадки. Как лесное эхо, усиливающее самый невнятный звук.

Герард с интересом прислушался.

— …а теперь скажите, какое, на ваш взгляд, самое важное достижение государства — предшественника Полиса? — спросил юноша.

— Отмена рабства! — тут же прозвучали в ответ уверенные голоса.

— Верно, — отозвался экскурсовод. — Отмена рабства. И почему это было так важно?

— Потому, что свободный человек активнее, энергичнее, деятельнее, чем тот, кого заставляют работать страхом и силой, — сказал серьезный мальчик в переднем ряду.

— Рабы рано или поздно уничтожат и рабовладельцев, и их культуру, и все их достижения. Потому что ненавидят все, связанное с теми, кто притеснял их, — продолжила девочка с двумя длинными косами. — Книги, статуи, дворцы, храмы. Ничего этого им не надо. Убьют людей, которым вынуждены были подчиняться. И целая цивилизация исчезнет.

Герард прекрасно знал, отчего именно произошла отмена рабства, как и то, что сновидящие, а именно оракулы, приняли в изменении системы общественных взаимоотношений непосредственное участие. Но не стал вмешиваться.

Юноша-гид утвердительно наклонил голову, благодаря за правильные ответы. За его спиной засветилась интерактивная карта. Очертания двух полуостровов, разноцветные фрагменты материка, напоминающие лоскутное одеяло, начали окрашиваться единым золотым светом, объединяясь. Колыбель цивилизации — Древняя Эллада, затем великий Рим, захвативший Нарбоненсис, Аквитанию, Тарраконесис, Бегику…

Очертания новой земли становились все более привычными.

— Только свободные люди могли создать современный Полис в том виде, какой нам известен сейчас.

Гид увидел Герарда, стоящего в отдалении, коротко склонил голову, показывая, что тот замечен, и продолжил краткий экскурс в историю…

— …и сейчас мы покажем вам сердце древнего Полиса, — наконец услышал оракул. — Вы спуститесь в шахты, где добывали мрамор-травертин, из которого построены все старинные здания: жилые дома, храмы и театры.

Гид кивнул девушке, отвечающей за вторую часть экскурсии, попросил школьников следовать за ней. И направился к Герарду.

— Я тоже хочу спуститься в шахты, — сказал оракул после приветствия.

— Следующая группа через полчаса. — Взгляд «сатира» переместился на хмурого кота, восседающего на плечах оракула.

— Нет. Мне нужен седьмой уровень, — отозвался Герард, а затем, подумав, добавил: — А еще лучше девятый.

— Вряд ли это возможно, — улыбнулся гид. — Открыты для посещения только четыре первых.

— Знаю, — проворчал оракул и показал значок сновидящего. — Служебная необходимость.

Юноша тут же стал серьезным.

— Впервые ко мне обращается мастер сновидений. Да еще и с просьбой опуститься в закрытые ярусы подземелья. Там нет ни света, ни удобных проходов. Что вы хотите найти?

— Ответы.

Гид еще раз посмотрел на кота, но больше ни о чем не стал спрашивать.

— Ладно. Идем.

Вот и вход в древние шахты: длинная каменная лестница опускалась в холодный полумрак пещеры. Аякс крепко вцепился когтями в плечо оракула. Тело кота напряглось, лапы пружинили при каждом шаге спутника, словно он был готов спрыгнуть, едва только увидит или почует опасность.

Ступени уводили все глубже в подземелье, прямоугольник света над головой отдалялся. Зажглись лампы. Желтые сферы освещали неровный каменный пол, темные стены, уходящие ввысь. Узкие одинаковые коридоры пересекались друг с другом, теряясь во мгле.

— «Покуда юный мрамор не взойдет в заброшенных людьми каменоломнях…» — едва слышно произнес Герард, шагая следом за гидом.

Из этого камня построен Храм всех богов, амфитеатр Флавиев, ипподром, театр Марцелла, арки, колонны, весь Форум и множество других зданий. Незримые нити тянулись отсюда на поверхность, словно сосуды, по которым текло время. Центр Полиса, его сердце, как верно заметил юноша в одежде лесного бога.

Место, где можно получить ответы, если задать правильные вопросы.

Холод и полумрак прорезали бесконечно длинные тоннели. Запах ледяного камня и сырой земли заполнял собой пустоту, душил все остальные запахи.

Аякс, громко сопевший над ухом оракула, звонко чихнул. Ему тоже не нравилась промозглая сырость, набивающаяся в шерсть.

Издалека долетели приглушенные голоса, смех, удивленные возгласы. Одна из экскурсий прошла по боковому проходу. Живые человеческие силуэты, окруженные теплым сиянием в суровой, мертвой пустоте. Но вечное безмолвие шахт очень быстро погасило яркий проблеск жизни.

Юноша шел быстро, отлично ориентируясь в полутьме. Поворачивал в еще более узкие ходы, пересекал небольшие залы, скудно освещенные бледными пятнами света, падающего сквозь разломы в потолке. Спускался по лестницам коротких переходов.

Кое-где в стенах на уровне человеческого роста виднелись продолговатые ниши. Иногда они исчезали, иногда их становилось больше и они лепились друг к другу как соты. Часть их была открыта, часть замкнута грубой кирпичной кладкой.

— Что там? — Герард, проходя мимо одного из таких замурованных отверстий, машинально побарабанил пальцами по шершавой холодной поверхности.

— Смотри, разбудишь, — усмехнулся гид, мельком взглянув на спутника, и пояснил: — Это локулы. Могилы. После того как шахты были выработаны, их забросили. И здесь скрывались несколько религиозных сект. Они выдолбили в стенах углубления, чтобы укладывать туда своих умерших.

— То есть, ты хочешь сказать, они жили рядом со своими покойниками? — уточнил озадаченный оракул.

— Да, — отозвался юноша, разглядывая кладку. — Сейчас в это трудно поверить, не так ли?

Мертвых в Полисе сжигали. Уже не одно тысячелетие. Он сам рано или поздно превратится в пепел над океаном… Как Ида.

Чтобы помнить, не нужна могильная плита или урна с прахом под мемориальной доской. И уж тем более — мертвое тело за тонкой каменной перегородкой.

Аякс громко фыркнул, прижимаясь горячим боком к шее оракула, и вытер мокрый нос о его плечо.

— И что стало с этими сектами? — спросил прорицатель.

— Исчезли во мраке времен, — ответил гид с легкой, неуловимой улыбкой. — Практически бесследно. Остались рисунки на стенах и вот эти гробницы.

Герард кивнул. Надо рассказать Мэтту. Ему будет интересно.

Длинный коридор оборвался лестницей, ведущей на следующий уровень.

Света здесь было меньше, густые черные тени зашевелились в переходах и провалах локул. Прорицатель почувствовал, как холод настойчиво заползает под одежду. От него не спасало даже активное движение. Промозглая стынь пола вкрадчиво цеплялась за ноги, пытаясь прокусить сквозь толстые подошвы ботинок. Монотонное чередование тусклого света и густого чернильного мрака навевало сон.

Мощная тень высоченного оракула с разлегшимся на его широких плечах котом время от времени с головой накрывала гида. В гулкой тишине слышались лишь их шаги и размеренное дыхание.

В стенах, уходящих ввысь, на самом верху виднелись круглые отверстия нор, соединенные узкими каменными мостами.

— Что сновидящему понадобилось в заброшенных шахтах? — спросил юноша, вновь возвращаясь к вопросу, ответ на который не получил до сих пор. — Лекарство или вдохновение?

Герард усмехнулся, оценив деликатную попытку выяснить его специализацию.

— Ни то и ни другое. Я — оракул. Смотрю в будущее.

— Мне нравится эта аналогия, — отозвался Герард, приподнимая лапу Аякса, чьи когти сильнее, чем нужно, впились в его плечо. — Но, как я уже говорил, мое предназначение — видеть будущее.

— Все связано. — Юноша остановился на пересечении двух тоннелей, осматриваясь. — Не зная минувшего, невозможно прогнозировать грядущее. Законы развития одинаковы. Процессы повторяются. Пусть и в измененном виде, но суть одна.

— Ты предполагаешь, а мне надо знать точно, — отозвался оракул. — Но в общем, да, суть верна.

— И насколько достоверны должны быть твои предсказания? — Гид повернул в очередной коридор, снимая с пояса фонарь.

— Только факты, и ничего, кроме фактов, — повторил Герард давний девиз своего учителя. — Никаких догадок и предположений.

Юноша понимающе покачал головой, посмотрел на недовольного и напряженного Аякса, улыбнулся.

— А твой кот? Помогает видеть будущее?

— Нет. Он охотник, — коротко ответил оракул.

Гид больше не стал задавать вопросов, оставил тему смежности двух профессий и указал фонарем вперед:

— Там в конце тоннеля спуск. Прямо на пятый уровень. А потом придется поблуждать.

Длинная лестница вела во тьму. Широкий круг фонаря высвечивал каменные ступени вполне современного вида, стены со следами ударов кирки. Они были видны очень четко — эти борозды на камне, словно оставлены совсем недавно. Как будто здесь проходил один из кабиров — верных помощников Гефеста — и примерялся, подходит ли этот травертин для постройки дворца, предназначенного для его богов.

Оракул протянул руку и коснулся холодной плиты.

«Покуда юный мрамор не взойдет… в каменоломнях…»

Настойчивая мысль не давала покоя. Бесплотный голос витал неподалеку, чтобы в нужный миг зазвучать с новой силой.

— Послушай, — обратился к Герарду спутник, спускающийся впереди. — Я могу спросить о твоей работе?

— Спрашивай, — благосклонно отозвался прорицатель.

— Как ты предсказываешь будущее? — В голосе юноши звучало столько жадного любопытства, что не ответить на его вопрос было бы жестоко.

— По мелким деталям в сновидении. Я вижу их и анализирую. У любого события есть отголосок. Назовем его физическим для простоты. Время — не абстрактная величина, а вполне материальная. А настоящее, прошедшее и будущее в нем существуют одновременно. Поэтому эти импульсы возникают и у прошлого, и у будущего, и у настоящего. Оракулы их ловят и анализируют.

Гид обернулся и кивнул, показывая, что роль проводника не мешает ему внимательно слушать.

— Кроме этого, у прорицателей наследственная эйдетическая память. Я могу вспомнить любое событие из своей жизни очень ярко, в мелких подробностях, как и любой фрагмент, увиденный во сне. Я помню практически наизусть все книги, которые прочитал за жизнь, карты всех автомагистралей и трасс Полиса, а также крупных городов мира, и могу оперировать днями недели в календаре за последние две с половиной тысячи лет. В моем мозгу хранится огромный пласт деталей, впечатлений, ощущений. Я не могу предсказать то, о чем ничего не знаю. Мой мозг опирается на уже полученную информацию, извлекая из нее предположения, которые дальше я анализирую, или четкие ответы.

— Значит, мало того что сам дар сновидящего наследственный, еще и передаются особенности этого дара?

— Да. Именно так.

— Интересно, — многозначительно изрек гид и замолчал, осмысливая услышанное.

На нижних уровнях луч фонаря выхватывал из темноты то неровную тропу, то пустоту пещеры, тянущейся на многие километры в стороны, то новые и новые локулы, выбитые в стенах, то впадины в полу.

Воздух здесь был затхлый и холодный.

В начале восьмого уровня, недалеко от лестницы, оракул остановился.

— Вот эта ниша подойдет, пожалуй, — сказал Герард, осматриваясь.

Юноша надежнее установил фонарь на камнях и спросил:

— Хорошо. Какие наши дальнейшие действия?

Оракулу показалось, что спутник немного нервничает.

— Все просто. Я лягу и засну. Не знаю, на какое время.

— Тебя нужно разбудить или…

— Нет, будить меня не надо. Я проснусь сам.

— Побыть рядом с тобой?

— Я отсканировал маршрут. — Герард показал коммуникатор, работающий сейчас в системе навигатора. На экране вырисовывалась трехмерная модель шахт. Его настоящее местонахождение отмечала красная точка глубоко-глубоко под землей. — И, кроме того, запомнил его.

— Но я все же останусь, — решил гид. — Будет жаль, если из-за какой-нибудь нелепой случайности Полис лишится одного из своих оракулов. Доведу тебя обратно.

— Мой сеанс может затянуться, — предупредил прорицатель, пытаясь отцепить от себя кота, который ни в какую не желал слезать с теплого плеча.

— Не важно. Мне нравится быть под землей, — ответил юноша с улыбкой.

Хотел бы Герард сказать нечто подобное о себе и своем верном спутнике.

Оракул усмехнулся. Затем провел ладонью по ледяному камню будущего ложа, наклонился, чтобы дать Аяксу спрыгнуть, но тот по-прежнему не спешил покидать удобную лежанку на плечах, вцепившись крепче. И стряхнуть его не представлялось возможным.

— Подожди. — Гид снял свой шерстяной плащ и постелил его в нишу. — Если уж тебе… вам обоим придется лежать здесь.

— Благодарю, — от всей души откликнулся оракул.

Аякс снизошел до того, что нехотя спрыгнул на плащ и принялся обнюхивать стены, брезгливо дергая хвостом. Герард порылся в одном из многочисленных карманов своих походных штанов, достал бронзовую чашу, плеснул туда вина из фляги, поставил в изголовье.

— Это зачем? — спросил юноша, с интересом наблюдая за ним.

— Древняя традиция, — усмехнулся оракул. — Идет со времен прорицаний фавнов, одержимых вакхическим экстазом.

Затем предсказатель забрался в нишу, которая была ему немного узковата и коротка. Попытался устроиться удобнее. Аякс улегся ему на грудь, придавив тяжелым, косматым телом. Перед лицом совсем близко навис камень, испещренный трещинами и черными пятнами.

— Ну как, все нормально? — Гид наклонился над локулой.

— Как тебя зовут? — спросил оракул, прежде чем закрыть глаза.

— Вергиний, — улыбнулся тот.

— Держи, Вергиний, — Герард протянул ему почти полную флягу с «символическим» вином, — на случай если начнешь замерзать тут.

Экскурсовод рассмеялся, забирая подарок, и отошел, оставив фонарь. Герард видел рассеянный свет сквозь опущенные веки, какое-то время слышал легкие шаги спутника и его дыхание, затем они стихли.

— Ну давай, сделаем это. — Оракул положил руку на загривок кота, и тот, явно совершив над собой усилие, замурчал. Сначала тихо и прерывисто, затем все громче и настойчивей.

Мерный, глубокий рокот стал всеобъемлющим, заполняя собой подземелье и голову прорицателя. Покачиваясь на бархатных волнах, Герард расслабился, перестал чувствовать узкое каменное ложе, представлять многотонные пласты породы, нависшие над его телом, и ощущать раздражающий запах сырости и тлена — его заглушил пряный аромат вина и теплой кошачьей шерсти. Мягкая, убаюкивающая темнота накрыла уютным одеялом. А затем в лицо ударила волна горячего, душного воздуха.

Герард открыл глаза.

Он стоял на площади, по щиколотку утопая в грязи. Мимо прошла лошадь, таща за собой скрипучую телегу — в ней, едва прикрытые рогожей, лежали человеческие тела. Переломанные руки и ноги торчали под самими немыслимыми углами, в открытых запекшихся ранах копошились личинки мух.

С перекладины виселицы неподалеку свисали два трупа. Один — старый, наполовину сгнивший, с отпавшей нижней частью, другой относительно свежий. Под ними в груде гнилья копошились крысы. Жители соседних каменных домов, явно не страдая от смрада, открыли окна. За тяжелыми деревянными ставнями — белые занавески и красные цветы в горшках.

На другом конце площади сидели три женщины на деревянном постаменте, на головах их были железные маски. Уродливые, гротескные рыла свиньи, осла и нелепой длинноносой твари с высунутым языком покрыты пятнами крови и ржавчины. Металлические обручи стягивают череп, в круглых дырках видны испуганные, затравленные глаза.

Мимо проходящие люди в засаленных одеждах, воняющих застарелым потом и плесенью, смеются, тыча в несчастных пальцами, кое-кто нагибается, поднимает камни или комки нечистот и бросает в них.

Аякс, привстав на плече Герарда, прислушался и, наклонившись к оракулу, сказал:

— Это наказание. Маски позора. Одна красила лицо, вторая — казалась слишком умной, третья — умна недостаточно.

Прорицатель помолчал, поворачиваясь в другую сторону.

Толпа горожан собралась на берегу. Там медленно погружали в реку женщину, посаженную в клетку. Сначала она кричала и билась о прутья, затем затихла. Железная корзина без всплеска ушла в мутную зеленую воду.

— Обвинение в колдовстве, — нахлестывая хвостом по плечам оракула, произнес Аякс.

Герард молча прикрыл глаза, поворачиваясь, чтобы взглянуть на новое видение.

Огромный костер посреди площади. В пламени силуэт человека. Неподвижный черный кокон, облизанный красными языками. Безмолвная толпа вокруг.

— Сожжен за теорию множественности миров.

…Плуг крестьянина выворачивает из земли белую каменную руку, а затем тонкое мраморное тело. В черной грязи лежит прекрасная Афродита. Поверженная, но не сломленная красота. Человек вопит от ужаса и бежит прочь.

— Белая дьяволица.

Колесо с заостренным ободом обрушивается на ногу человека, растянутого на земле.

В саркофаг в виде железной женской фигуры с шипами внутри заталкивают мужчину и захлопывают дверки, кровь льется, уже не впитываясь в доски пола…

— Хватит, — сказал Герард, словно его мог услышать создатель этого чудовищного спектакля. — Я понял.

Оракул не имел права испытывать эмоции, глядя на знаки и видения, но сейчас он понимал, что его переполняет бешенство. И побороть это неуместное чувство очень трудно.

— В какой момент произошел слом? Что изменило этих людей?!

Ответа не было. Мир молчал. А затем потемнел. Словно на город наползла черная туча.

…Герард стоял на мощеном каменном тротуаре. Неровный свет фонарей слабо освещал ночной город. Пяти- и шестиэтажные дома притискивались друг к другу боками. Кое-где штукатурка облупилась на их стенах. Окна закрыты тяжелыми решетками. Вдали виднелись еще какие-то здания, но рассмотреть их пока невозможно.

Оракул огляделся. Улица, на которой он очутился, оказалась чем-то вроде моста. Обрывы с двух сторон от мостовой закрывали толстые мутные стекла, установленные на металлических каркасах. Герард, подойдя ближе, посмотрел вниз. Там виднелись обломанные столбы грязно-белого цвета, неровные четырехугольники сбитых фундаментов, заросшие сорной травой, разломанная полоса кирпичной кладки, основания колонн…

— И что это значит?.. — спросил прорицатель, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Храм Марса, — прозвучал над ухом хорошо знакомый, глубокий, низкий голос, в котором слышалось гневное ворчание. — Да, те три побитые колонны… а вон там… — Косматая голова боднула Герарда в скулу, заставляя повернуться в нужную сторону. — Храм Фортуны. Все, что от него остаюсь.

Аякс балансировал на плече сновидящего, нетерпеливо переступая лапами.

— Еще не понял? Ну и кто из нас оракул? — Кот развернулся, пригнулся, словно собираясь прыгнуть вперед, на невидимого врага.

Герард сделал шаг в сторону и стал замечать все больше и больше деталей.

Колонна, покрытая сложной резьбой, в центре небольшой площади, застроенной приземистыми зданиями с облезшей штукатуркой. Машины, с грохотом и лязгом несущиеся по улице, проложенной сквозь разбитый на части амфитеатр Флавиев. Голые холмы на месте великолепного Палантира.

Прекрасный цирк Максима — жалкий, ободранный, встроенный в массивный жилой дом. Уродливое строение выросло на его белых мраморных костях и обросло собственной бетонной плотью.

От храма Адриана осталась только часть колонн с выщербленными боками.

— Следы пуль, — сказал Аякс, и его прекрасно модулированный голос прозвучал тускло, бесцветно.

Узкие заплеванные улицы, дворы-колодцы, отгороженные высокими решетками, площади на месте стройных высотных зданий, дороги, забитые автотранспортом.

Вместо парков — ряды унифицированных коробок-блоков. Под стеной, примыкающей к мавзолею Августа, груды тряпья, на бумажных коробках — спящие бездомные.

Герард не шел по городу, тот сам двигался ему навстречу, разворачивая все новые и новые подробности.

Огни высотных зданий погашены. Впрочем, тех нет вообще. Над горизонтом один-единственный силуэт, недостроенный и напоминающий высохший стебель, готовый вот-вот обломиться и рухнуть…

Толпы, бредущие по знакомым и таким чужим улицам.

— Полис, — произнес Герард.

Чуждый, странный. Но в нем чувствуются отголоски прежнего. Очень далекие, почти неуловимые. И ощущение — разбитости, разорванности, слома, страха.

Страхом и напряжением сочился свет редких фонарей и мутная, обмелевшая река. Улицы, заполненные машинами, источающими едкую вонь, кричали о нервной спешке и усталости.

Дома, сами похожие на бездомных, жались друг к другу, наклонялись, сцепляясь карнизами.

— Таким он мог стать. Или станет, — сказал Аякс сурово и крепче прильнул к спутнику.

— Город может быть каким угодно внешне, главное, что его наполняет, — ответил оракул, продолжая осматриваться. — Здесь я чувствую только безысходность и подавленность.

В поле зрения снова попала дорога. И прямо на глазах Герарда одна машина врезалась в другую. Скрип, лязг, грохот, рвущийся, смятый металл, ливень сверкающих битых стекол на асфальте, некоторые из них были мутными от крови.

Не прошло и минуты, как вокруг места аварии стали собираться люди. Плотная толпа окружила покореженные машины. Но вместо того, чтобы начать оказывать помощь, — засветились экраны коммуникаторов. Одни снимали, стараясь запечатлеть как можно больше кровавых подробностей, другие тянули шеи, чтобы рассмотреть лучше неподвижные тела.

Картинка расплылась. В темноте снова послышался звон разбитого стекла, крик, вой сирены, выстрелы, топот бегущих ног. Раздался грохот, раздирающий барабанные перепонки, — и небоскреб, напоминающий огромный заостренный кристалл, обрушился: осыпался, превращаясь в уродливый остов. Над ним взметнулся столб пламени.

Языки огня переплелись, складываясь в символы. Простые, ясные оракулу, на первый взгляд безобидные. До тех пор, пока один не постарался уничтожить другой, а третий — оба первых. Рыба пыталась поглотить восьмилепестковую звезду, а на рыбу падала ущербная луна, разбиваясь на сотни осколков…

Улица, перегороженная мешками, наваленными один на другой, приблизилась к прорицателю. Из верхнего на мостовую сыпалась песчаная струйка, и оракул заметил, что это не песок, не песчинки, а крошечные обгоревшие человеческие тела. Баррикада становилась выше, закрывая собой все пространство сновидения. Трупов все больше.

Но теперь это не мертвые люди, а спящие. Над ними колышется толща воды, пронзенная солнечными лучами. На дне лежат дети, старики, молодые женщины, мужчины с довольными улыбками. Влюбленные, больные, уставшие и прилегшие всего лишь на минуту, обнимаются, держатся за руки, мечутся беспокойно среди ила и камней, умирают или готовятся родиться…

Бесконечное царство спящих.

Аякс впился когтями в плечо Герарда.

Мир чуждого Полиса выцвел, погас. Оракул несколько секунд оставался в вакууме безвременья. Бесцветном, пустом, без запаха и вкуса. А потом открыл глаза.

…Оракул балансировал на узкой каменной тропе. С одной стороны поднимался крутой склон, заросший папоротниками и корявыми елями, с другой — зияла чернота обрыва. Внизу шумела река. Серые сумерки пригасили остроту зрения. Сырость и холод цеплялись за тело сотнями ледяных коготков и старались удержать на месте. Низкие облака тяжело ползли по небу, сбрасывая клочья дымной шерсти на горы, окружающие тропу.

— Старая римская дорога, — прозвучал над ухом Герарда голос Аякса.

Кот, встопорщив шерсть, приподнялся и внимательно принюхивался. Ему не мешали ни подступающие сумерки, ни холод.

— Она выглядит заброшенной.

Так же как Форум, Храм всех богов, святилище Марса, амфитеатры и цирки этого странного Полиса.

Оракул направился вперед, прислушиваясь к плеску реки, и примерно через три десятка минут древняя тропа вывела его к странному строению. Сложенное из черных камней, оно стояло в глубине круглого двора, мощенного неровными булыжниками.

Там толпился народ, похоже только что вышедший из высоких дверей. Люди тихо переговаривались и чего-то ждали. Темные одежды, серые лица, затравленные взгляды. Факелы в руках у многих были погасшими.

Внезапно все оживились, поворачиваясь в одну сторону.

И послышались шаги. Тяжелые, мерные, неторопливые. Им вторило приглушенное цоканье когтей.

Аякс припал к плечу оракула, вытягиваясь вперед и яростно молотя хвостом. Герард опустил руку ему на загривок, чтобы успокоить, и почувствовал, что тот дрожит от агрессивного азарта.

Со стороны реки поднимался человек, одетый в грубый длинный плащ с низко надвинутым капюшоном. В одной руке он держал горящий факел — пламя металось, разбрасывая красные блики и черные тени. Другой натягивал короткую цепь, конец которой был пристегнут к ошейнику огромнейшей собаки. Или гигантского волка. Поджарого и мощного. Рослый, от головы до хвоста не меньше трех метров, крепкие лапы, вытянутая морда с заостренными ушами. В нем было что-то от легендарной римской волчицы или собакоголового божества из древнего Хикупта.

Герард смотрел на него с интересом, Аякс — как на достойного противника, люди во дворе — с ужасом.

— Внушительный зверь, — сказал оракул, когда мужчина с собакой на цепи поравнялся с ним. — Что это за порода?

Из-под капюшона блеснули насмешливые глаза, рот покривился в пародии на улыбку.

— Сейчас увидишь, что за порода, — произнес хриплый голос.

Человек направился к толпе. Собака шла рядом, позвякивая цепью. «Егерь», — подумал Герард, провожая его взглядом. Следом беззвучно шли еще двое в таких же плащах.

Незнакомец остановился перед толпой. Молча откинул полу плаща, вынул из-за пояса топор. Аякс застыл на плече неподвижной, горячей тяжестью, оракул ощущал его напряжение и нетерпение.

Лезвие сверкнуло, поднимаясь, рухнуло вниз и снова взмыло вверх уже тусклое и темное от крови. Отрубленная голова собаки покатилась по земле в багровом потоке, заливающем камни. Люди, стоящие первыми, отпрянули, но задние ряды не дали им отступить подальше. Ужас стал почти материальным. Герарду казалось, он может протянуть руку и погрузить ее по локоть в вязкий, тягучий страх, волнами расходящийся от толпы.

Аякс сильнее сжал когти, но оракул уже и сам видел — собачья голова медленно поднималась в воздух, меняя обличье. Плоть съеживалась, нос начал укорачиваться, вдавливаться в череп, лоб расширился, собрался складками. И спустя минуту в пустоту, мимо оракула, смотрело уродливое подобие человеческого лица с оскаленными, кривыми острыми зубами. Из перерубленной шеи все еще текла кровь, тяжелые капли лениво шлепались на землю. Тварь повела мутными глазами, не торопясь повернулась к толпе. Послышался сдавленный крик. Цепь людей закачалась, готовая распасться.

Голова лениво переместилась, зрачки запавших глаз сфокусировались на чужаке, и она стала приближаться к нему. Герард не сдвинулся с места, продолжая наблюдать. Чудовищный оскал оказался совсем близко. Оракул не спеша поднял руку, почти касаясь лба существа, и оно изменилось вновь, превращаясь в собачью морду.

Аякс издал низкое предупреждающее ворчание, но голова уже скользнула прочь. Метнулась в сторону, принимая прежний искаженный вид звероподобного существа, и впилась зубами в первого попавшегося человека. Тот, даже не пытаясь защититься, рухнул на землю, обливаясь кровью.

Остальные наконец бросились бежать. Тварь оставила свою жертву и устремилась за новой.

Егерь, темным изваянием застывший неподалеку от прорицателя, смотрел на все происходящее с кривой усмешкой, едва заметной под капюшоном.

— Идем, — тихо сказал Аякс, щекоча скулу Герарда теплой шерстью.

— Почему он меня не тронул?

— Ты — оракул. Читаешь знаки. Скажи мне.

— Я говорил с егерем.

— Ты говорил с егерем, — повторил кот. — Ты его не боялся. Ты не боялся пса. Кто он такой?

— Прошлое. Которое люди изуродовали, убили, извратили, забыли, отказались от него. Убили и воскресили в извращенном, пугающем виде. Люди страшатся его, но оно все равно настигает и уничтожает их. Потому что они уничтожили его.

— Так почему он не тронул тебя?

— Потому что я не предавал свой мир. Тот, из которого я пришел. Мы и этот пес — одно и то же. Почти одно и то же.

— Тогда кто такой егерь?

— Время. Жестокое, неумолимое, милосердное к тем, кто его ценит…

— …и к оракулам, — едва слышно добавил Аякс.

Внезапно пошел снег. Герард взглянул на небо. Мелкая крупа сыпалась из низких туч, крутилась поземкой по неровным камням опустевшего двора.

За деревьями один за другим гасли факелы.

Белая пороша засыпала глаза. Застревала в шерсти кота и волосах Герарда.

— Идем, — снова сказал Аякс. — Холодно…

Снежная стена стала непроницаемой.

Герард открыл глаза.

Сначала он не мог понять, откуда каменная кладка перед самым лицом, почему так промозгло и ломит тело. Понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, где он находится. Аякс лежал рядом и выглядел заметно уставшим.

— Все в порядке? — прозвучал рядом голос.

— Да. — Герард с трудом выбрался из ниши, снял свитер, завернул в него кота и взял на руки горячее расслабленное тело.

— Вы оба выглядите не очень хорошо, — заметил гид, посветив на оракула фонарем.

— Сон не всегда идет на пользу, — тот зажмурился от яркого света, и Аякс тоже завозился на его руках.

Юноша отвел фонарь в сторону, забрал свой плащ. Затем поднял ритуальную чашу с вином, подержал в руке, не зная, что с ней делать, и, усмехнувшись, поставил на прежнее место…

Обратный путь не занял много времени. Оказавшись на улице, оракул с наслаждением вдохнул свежий воздух.

— Я могу чем-то еще помочь вам? — с легким беспокойством спросил гид.

— Ты уже очень помог, — ответил Герард. — Больше ничего не нужно.

— Тогда удачи вам обоим. — Он протянул руку и коснулся головы Аякса, выглядывающего из теплого шерстяного кокона.

Кот тихо муркнул, тоже выражая благодарность.

Потом оракул сидел в машине, глядя прямо перед собой, на солнечные пятна в зелени деревьев, собирая разбегающиеся мысли. Аякс, лежа на своем пледе, старательно мылся, пытаясь избавиться от запаха подземелья, время от времени чихая и фыркая.

Увиденные образы мелькали перед глазами, наплывая один на другой, взрывались яркими красками. Впрочем, в логичную систему они выстроятся не сразу. Нужно время, чтобы все обдумать. Расшифровать символы, расставить их по значимости, отбросить ненужное, выделить главное. Чаще всего с этой задачей можно справиться самостоятельно. Иногда нужен совет.

Оракул ехал по трехуровневой эстакаде, утопающей в зелени, смотрел на сверкающие кристаллы высотных домов, разделенных площадками подвесных садов. Белые многоуровневые портики, колонны которых возносились к самому небу… Мощные основания храмов — из них поднимались легкие ротонды, вырастающие все выше и выше. Мосты, соединяющие верхние уровни дорог, в пролетах стояли мраморные статуи — боги, богини, герои, атлеты и нимфы. Широкие ступени лестниц, ведущие в парки, где возвышались стеклянные купола библиотек, крытых бассейнов и залов для спортивных состязаний.

Все это казалось поразительно вещественным, настоящим и в то же время хрупким. Реальность заслоняли картины видения — какой-то другой, чуждый мир, построенный на костях и обломках этого.

Место, куда направлялся Герард, находилось недалеко от центра сновидений. На небольшом полуострове, соединенном с материком узкой косой, которую зимой целиком заливало море — и клочок земли превращался в полноценный остров, отрезанный от остального мира. Впрочем, так было прежде, теперь добраться до него стало возможно по тоннелю, проложенному под морским дном.

Всю территорию занимал сад, в котором стояло несколько павильонов. Оракул прошел по широкой дороге, засыпанной белым песком. Аякс, не пожелавший остаться в машине, надежно устроился у него на плечах и с большим интересом посматривал на птиц и бабочек, порхавших над цветущими кустами.

Дверь в дом, скрытая за рядом колонн, открылась после того, как Герард приложил ладонь к сенсорной панели. В прохладной тени вестибюля перламутровой раковиной светилась полукруглая стойка регистрации. Оракул подошел к ней, вызвал интерактивное меню, набрал свое имя и цель визита. В ответ на его запрос из прозрачного серого пола выросла стройная женская фигура. Очаровательная девушка-голограмма улыбнулась оракулу и произнесла мелодично:

— Добрый день, предиктор Герард. Рада вас видеть. Прошу за мной.

Грациозно развернулась и направилась в сторону двери, очертания которой едва виднелись на фоне фрески, занимающей всю стену: дремучий лес, в котором резвятся фавны и танцуют нимфы. Спутница оракула напоминала одну из них. Легкая, невесомая, не касающаяся пола ступнями — длинный хитон плыл над каменными плитами.

Аякс попытался подцепить кудрявый локон на голове девушки, когтистая лапа прошла сквозь голограмму, нацелился снова, разочарованный неудачей, но сопровождающая остановилась. Дверь, расположенная за нарисованной рощей, распахнулась, и навстречу гостям вышла еще одна сотрудница центра, на этот раз физически реальная.

Шатенка с высокой прической, в простом светлом платье. Не столь идеально прекрасная, как нимфа, сотканная из световых волн, но очень милая. Увидев посетителей, кивнула дружески, улыбнулась, глядя на Аякса. Кот приветливо муркнул.

Герард подошел, поцеловал ее в висок.

— Как он?

— Не хуже, но и не лучше, — ответила девушка, и легкая морщинка появилась между ее светлых бровей. — Говорил про тебя вчера. Негодовал, что ты прогуливаешь лекции.

— Все еще считает, что преподает в центре?

— Иногда. — Галатея пропустила его вперед. Аякс, не сдержавшись, потрогал лапой локон на ее макушке и убедился, что эта девушка настоящая.

— Сюда должны были привезти охотника. Его зовут Домиан. Из команды Тайгера. Может быть, ты в курсе, что с ним?

— Он в центральном корпусе. — Она провела карточкой по магнитному замку, открывая проход к палатам. — А я, как ты понимаешь, все свое внимание уделяю исключительно оракулам. — Галатея улыбнулась, впрочем тут же став серьезной. — Но я слышала. Очень нестабилен. С ним работают.

— Надежда на выздоровление есть?

— Да. Это произойдет не быстро. Но произойдет.

Герард кивнул. Лечебница мастеров сна разделялась на несколько зданий. В одни помещали тех, кто страдал легкими неврозами, переутомлениями от тяжелой работы. В другие — с более тяжелыми нарушениями психики, требующими специального лечения. А в этом светлом, уютном строении жили те, кто уже никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Оракулы. Те, что изо дня в день погружались в прошлое, разматывали по ниточке будущее, чтобы этот мир оставался защищенным и стабильным. Когда-нибудь за одной из этих дверей найдет свое последнее убежище и сам Герард.

Словно прочитав эту мысль, Аякс боднул его головой в челюсть, выражая дружескую поддержку. Оракул потрепал его по загривку.

— Недолго, ладно? — попросила Галатея, открывая последнюю дверь в конце коридора.

Герард вошел. Он очень хорошо знал эту комнату. Но каждый раз, когда приходил, в ней появлялось что-то новое. Расцветали новые цветы, или картины украшали стены. Менялся цвет мебели или вид из окна. Сегодня это было штормящее море.

Галатея говорила правду, когда признавалась в своей любви к оракулам. Она пыталась порадовать каждого своего пациента, привнося разнообразие в его неизменную жизнь.

Учитель сидел в кресле. На том же самом месте. И смотрел на бушующие волны. Повернулся, услышав шаги, острый взгляд скользнул по гостям.

— А, Герард, — произнес он звучным, громким голосом с такой интонацией, как будто они расстались час назад. — Какие мойры привели тебя сюда?

— Мне нужен твой совет.

Оракул спустил кота на пол.

Андонис хмыкнул и наклонился к Аяксу, протянул ему руку. Тот, не спеша подходить, вытянулся всем телом, обнюхивая на расстоянии пальцы человека в кресле. Потом отстранился, решив не приближаться.

— Чувствует мое безумие, — одобрительно сказал бывший учитель Герарда.

— Ты не безумен, — ответил оракул, как отвечал всегда. Придвинул к себе стул.

— Тогда почему я сижу здесь, я не в Пятиглаве? — рассмеялся Андонис и потянулся к стакану с водой. — Я путаю сны с реальностью и не могу предсказать даже то, что будет у меня на ужин.

— Ты просто потерялся во времени. Рано или поздно это произойдет и со мной. Плата за дар предсказателя.

— Не за дар предсказателя, а за усилия, которые мы прилагаем, чтобы увидеть и расшифровать будущее, — проворчал учитель, легким нажатием на сенсорную панель заставил кресло развернуться, взял с тумбочки коробку с сушеным инжиром, протянул Герарду, но тот отрицательно покачал головой, пытливо рассматривая Андониса.

Он изменился со времени прошлого визита ученика. Генная модификация продолжала действовать, сохраняя зрелость мощного, атлетического тела, но в глазах застыла усталость, взгляд погас, иногда в нем мелькала напряженная мысль. Словно прорицатель пытался вспомнить, кто он такой и где находится. И, подтверждая догадку Герарда, Андонис взял бумажный блокнот, ручку и записал, проговаривая вслух каждое слово:

— Сейчас октобер.[10] Седьмое. Ноны.[11] День первой четверти луны. Время — половина пятого. Место — лечебница сновидящих. — Взглянул на ученика и пояснил: — Веду учет, чтобы не заблудиться окончательно.

— Верное решение, — отозвался Герард.

Аякс аккуратно запрыгнул на диван, улегся на нем и прищурился. Но из-под его неплотно сомкнутых век поблескивала искорка острого взгляда.

— Так зачем ты пришел? — спросил Андонис.

— …Покуда юный мрамор не взойдет, — негромко и задумчиво произнес Герард, — в заброшенных людьми каменоломнях…

Старый оракул заинтересованно посмотрел на него, а затем его взгляд затуманился, дыхание участилось.

— Мрамор, — пробормотал он монотонно, — юный мрамор. Холод и мрак. Во тьме и холоде белые побеги. Дальше! — потребовал Андонис уже совсем другим голосом, энергичным и четким. — Что ты видел?

Герард рассказал о своем долгом видении, наполненном разрухой, смертью и пытками. Учитель слушал его внимательно, время от времени что-то записывая в свой блокнот. А когда тот замолчал, спросил:

— Ну и что тебе не ясно? Ты видел не свершившееся прошлое, память о жажде которого хранят древние камни. И видел будущее. Нас ожидает очередная катастрофа. А мы снова должны защитить от нее Полис. Кто угрожает, тебе, надеюсь, понятно?

— Да. Я знаю, от кого исходит угроза. Мне ясна их цель. Но я не вижу, когда и где будет нанесен удар.

— И какова же цель? — прищурился Андонис.

У Герарда было несколько мыслей на этот счет. От короткого, односложного определения до длинного, развернутого рассказа.

— Я говорил недавно с одной девочкой. Потенциальной гурией. Она нашла прекрасный ответ на твой вопрос.

— Что она сказала?

Оракул вспомнил, по привычке глубоко погружаясь в прошлое.

Хэл ворвалась в его дом поздно вечером. Растрепанная как воробей, с покрасневшими глазами и кончиком носа. Можно было предположить, что она долго ходила против ветра, заработав легкий насморк. Но отчаяние во взгляде не объяснишь длительными прогулками.

— Что случилось? — спросил Герард.

— Я — дэймос, — заявила она без долгих предисловий.

— Значит, Мэтт тебе все же рассказал.

— Ты знал, — произнесла она утвердительно.

— Оракулы все знают, — улыбнулся Герард, и Хэл бледно улыбнулась в ответ.

Наклонилась к Аяксу, вышедшему поприветствовать гостью. Села на каменный пол вестибюля, обняла кота и уткнулась лицом в его шерсть. Он потерпел несколько секунд, потом вежливо высвободился и направился в сторону гостиной.

— И что мне теперь делать? — спросила девушка, глядя на хозяина дома снизу вверх. — Если ты оракул, все знаешь — ответь.

— Продолжать учиться.

— Я ушла от Мэтта. Не хочу навредить ему.

— Ты ему не навредишь. Он не раз говорил, что ты добрая.

— Я не добрая, я умная, — хмуро сказала Хэл. — Я не испытываю правильные чувства. Просто знаю, как надо реагировать правильно. Как должен реагировать нормальный человек. Но иногда торможу, или меня заносит. И вот тогда я не представляю, что могу сделать.

Герард рассмеялся, наклонился, взял ее под мышки, поднял с легкостью, как ребенка, поставил на ноги.

— Идем. Поговорим.

В гостиной девушка села рядом с Аяксом на ковер, прислонившись спиной к дивану, посмотрела на оракула из-под густой челки и заговорила почти с отчаянием:

— Моя вторая мать — микробиолог, вирусолог, точнее. Она считает, что кроме генетики важна среда обитания. Наше общество компенсирует у меня отсутствие некоторых геномов определенными ценностями и нормами поведения. Которые я не могу нарушать, иначе наткнусь на порицание или неприятие.

Она мотнула головой и сказала резко:

— Я — потенциальный дэймос, черная гурия: классический манипулятор, перверзный нарциссист. Раньше я думала, что искусители просто создают мощные эротические сновидения, вытягивая с их помощью силу из людей. Но все совсем не так. Мне даже сны не нужны. Я могла бы мучить человека в реальности. Подчинить его себе с помощью тонкой психологической манипуляции, долго изводить и потом бросить. Отравить собой, своими выходками, которые он будет воспринимать с точки зрения нормального человека и пытаться понять, почему я то жестока и равнодушна, то мило иду на контакт. Но не поймет.

Хэл вздохнула, запустила пальцы в волосы, отбрасывая челку со лба, и продолжила уже менее агрессивно:

— Как я уже говорила, к счастью, в нашем мире так терзать людей практически невозможно. Со мной просто перестанут общаться. Не желая подчиняться, страдать, ждать звонка, терять себя… Поэтому дэймосы не могут действовать в Полисе в полную силу. Среда их не примет. Представляешь, что было бы, если бы она была другой?

— Представляю, — мягко ответил Герард.

— И сейчас я не могу манипулировать людьми, — задумчиво произнесла девушка, рассматривая полутемную гостиную. — В Полисе никому не придет в голову все время жертвовать своими интересами ради других, искать повод пострадать, или позавидовать, или поревновать… Ненависть, зависть, злоба — прекрасная питательная среда для таких, как я.

Она помолчала, протянула руку, потрогала Аякса за кисточку на ухе и продолжила:

— Черные сновидящие ведь не просто слепо хватают беззащитных, чтобы помучить хоть кого-нибудь. Им нужно изменить среду обитания. Чтобы их ущербность казалась нормой. И чтобы все остальные жили по правилам жестокости, трусости и взаимной слежки.

Оракула порадовала ее редкая проницательность.

— Ты читала легенду о чумном корабле?

— Да, конечно, — тут же откликнулась Хэл, отвлекаясь от своих грустных мыслей, и принялась с удовольствием рассказывать: — Враги хотели погубить Полис и отправили к его берегам корабль, команда которого была заражена чумой. Он плыл по спокойному морю, черный, страшный, мертвый. С каждым днем все ближе и ближе. И очень скоро должен был причалить возле города. Но один оракул увидел в своем видении корабль, несущий смерть, и предотвратил катастрофу.

— Все верно. — Герард сел рядом с Хэл на ковер, так что их глаза оказались почти на одном уровне. — С одним лишь «но» — это не легенда. Чумной корабль действительно приближался к нашим берегам. Оракул, его звали Фидий, увидел последствия. Горы трупов, вымершие города, разоренные поселки. Гибель выдающихся врачей, ученых, художников, политиков… сотен, тысяч человек. И тех, кто выжил: у них изменена психология, стала иной культура, экономика… даже генетика. Видел, как в жизнь людей приходит страх, отчаяние, жестокость, дикие суеверия, чувство вины за поступки, которых они не совершали, но кто-то все равно наказывает их.

Герард замолчал, потому что сам очень хорошо представлял все, что видел оракул древности. Хэл сидела, обхватив колени руками и не шевелясь, боясь пропустить хотя бы одно слово. Аякс тоже застыл, сливаясь черным силуэтом с тенью от дивана.

— Затем в видении возникло судно со спущенными парусами и, вскользь, береговая линия, где оно должно было сесть на мель, — продолжил Герард. — Прорицателю пришлось проделать колоссальную работу, чтобы обнаружить это место, найти корабль. Ведь в те времена не было ни телефонов, ни компьютеров, а карты часто оказывались нечеткими. Но он и его ученики справились. Угроза была уничтожена.

Девушка молчала минуту, обдумывая услышанное.

— Значит, если это не легенда и не сказка… Враги, которые упоминаются мельком. Кто они?

— Темные сновидящие, Хэл. Полис уже несколько раз отражал атаки создателей кошмаров. Были попытки затеять военные кампании, которые привели бы к разрушению и распаду империи. Стремление всеми силами удержать рабовладельческий строй. Сменить религию. Затем — сохранить прежние отжившие предрассудки. Мы постоянно держим удар.

— И все это благодаря оракулам? — спросила ученица Мэтта. — Вы смотрите в будущее, чтобы предотвратить очередное нападение.

— Мы не просто смотрим в будущее. Помнишь Кассандру?

— Да, конечно.

— Ее предсказаниям не верили, потому что она видела лишь следствие, но не причину. Мертвые тела, горящие храмы, но не троянского коня. Мои слова о бедствиях только посеют панику, возмущение или недоверие. Мало увидеть последствия катастрофы, самое главное — понять, что именно привело к ней и как ее избежать. Иначе нет смысла сотрясать воздух криками о грядущей смерти.

— Но почему Кассандра не видела причину? Не хватало таланта?

— Похоже, ее дар был заблокирован дэймосом.

Хэл неожиданно повернулась к прорицателю, в ее серых глазах блеснуло беспокойство.

— Значит, ты, как и все оракулы, должен постоянно подвергаться опасности.

— У меня есть защита. — Герард с улыбкой кивнул на кота.

Девушка недоверчиво улыбнулась в ответ, но сомневаться в силе и мужестве Аякса не стала. И, похоже, собственная суть уже волновала ее гораздо меньше…

— Ты ушел куда-то далеко, — долетели до Герарда слова Андониса, возвращая в реальность. — Так что сказала твоя гурия?

— Изменить среду обитания, — произнес оракул. — Если наш мир изменится, мы сами впустим в него дэймосов.

— Именно так. И пока этого не произошло, ищи, где будет нанесен удар.

Глава 7

НА ПУТИ ДЭЙМОСА

Каждый раз это место было совершенно иным. Неизменным оставалось лишь одно — ранний вечер, солнце, начавшее свой путь к горизонту, и свет, окрашивающий все, до чего мог дотянуться, золотым цветом.

Сейчас золотом вспыхивали блики на морской воде, солнечными зайчиками слепя глаза, белая скала над морской бухтой и выточенный из мрамора, казавшийся ажурной игрушкой город.

Он выглядел пустым. Словно люди только-только ушли отсюда. Создавалось впечатление, что если заглянуть в какой-нибудь дом, то можно увидеть неубранную постель, оставленный горячий котелок с ужином или все еще не успевший остановиться детский мяч. Жизнь пока оставалась в нем, выдавая себя мимолетным дыханием, столь неуловимым, что лишь чуткие уши могли услышать призрак смеха, тихий шепот в тени портика, стон возле увитых покрасневшей лозой античных колонн или почти беззвучный плач, отражавшийся от купола Пантеона, — единственное свидетельство чьего-то кошмара.

Леонард почти не вслушивался в эти звуки. Сейчас у него была другая цель. Он бежал по теплому камню тротуарного бордюра, нюхая воздух, выискивая нужный след.

Следов в городе было великое множество. Сотни тысяч. Миллионы. Старые и новые. Они появлялись здесь каждую секунду, наслаивались один на другой, заполняли старые дороги и площади, поднимались по стенам оставленных домов, тусклыми нитями висели в воздухе, переплетаясь друг с другом, как змеи, в плотный, невообразимый клубок, точно провода в азиатском городе или мысли сумасшедшего.

Это был перекресток миров. Преддверие. То, что никогда не видят обычные люди, но проходят через этот участок сна ежедневно. Делают первый шаг и пролетают, даже не оглядываясь, но оставляя после себя отпечаток сна. Проникнуть сюда было сложно. Даже многим из тех, кто принимал пациентов в центре снов. Это место было столь зыбким и ненадежным, что найти в него лазейку представлялось непростой задачей.

Но не для Леонарда. Как известно — крыса найдет лаз там, где человек спасует. И он всегда его находил.

Запах девчонки был ему знаком. Руки Мэтта пахли ею, когда дэймос сворачивал Леонарду шею. Крыса, вспомнив о той короткой вспышке боли, даже сбавила темп, вновь переживая неприятное ощущение, после которого ей пришлось восстанавливаться так долго.

Довольно гадкое осознание действительности — понимать, что ты беззащитен и жалок, если попадаешь к тому, кто заведомо сильнее тебя.

Леонард то и дело останавливался, вставал на задние лапы и долго, протяжно нюхал воздух, снова и снова сворачивая с пути, шныряя по улицам, точно гончая, выискивая лишь один запах.

Его принес ветер, вместе с ароматом прелой, высохшей на солнце травы и едкой горечью моря. Лишь стоило носу Леонарда почувствовать его, он встал как вкопанный, точно врезался в стену, пытаясь правильно определить направление, не запутаться в наслоениях чужих следов. Людей, ежесекундно проносящихся через эту реальность в свои сны.

Его цель располагалась на верхнем ярусе ипподрома для скачек — величественного Эллипса с золотистыми стенами и трепещущими в вечернем бризе бело-голубыми флагами. Чтобы добраться до нужной точки, Леонарду пришлось постараться, впиваясь коготками в шершавые, теплые камни и поднимаясь до тех пор, пока малиновые крыши города не оказались под ним, а горизонт увеличился и появился вид на море.

След становился тусклее с каждой минутой. Остывал, истончался и растворялся. Это говорило о том, что ученица Мэтта давно прошла здесь и уже успела проснуться. Леонарда это порадовало, и он усмехнулся, показав несуществующим зрителям внушительные темно-желтые резцы. Значит, ему никто не помешает, и он сможет спокойно проникнуть в мир юного дэймоса.

Оказавшись на отпечатке ее сознания, он опустил на него лапы, еще раз понюхал, чтобы убедиться, что не ошибся. Крыса была осторожной и старалась ничего не делать опрометчиво. Когда-то давно, когда он был еще очень молод, он поспешил, и это привело к тому, что провалился в гости к совсем другому человеку, а возвращаться назад пришлось саму вечность.

Внезапно, на целое краткое мгновение, солнце погасло, и Леонард, подчиняясь инстинктам, замер, стараясь слиться с поверхностью. Птица, какой бы она ни была, пролетела мимо, а Леонард, схватив зубами собственный голый розовый хвост, резко крутанулся и провалился в след, точно под лед.

Холод окатил его, заставил каждую шерстинку встать дыбом, точно во время близкого удара молнии. Он падал сквозь пласты пурпурного и фиолетового света, среди мелькавших перед глазами обрывков чужих сновидений. Леонард отчаянно крутил головой, раскидывал лапы в стороны и помогал себе хвостом, контролируя падение, влетая в только ему видимые тоннели, незащищенные участки сновидений, куда попасть могла лишь крыса, такими маленькими они были.

Падение прекратилось внезапно. Пальцы коснулись мокрой гальки, голубоватой, похожей на птичьи яйца. Он прищурился от яркого солнца, бившего прямо в глаза, а затем земля содрогнулась от близкого удара, и в ушах грянул гром.

Несколько минут Леонард смотрел на то, что было воротами в мир Хэл для непрошеных гостей.

— Умно, — произнес он, и это оказались его первые слова с тех пор, как ему дали это задание. — Очень умно. Интересно, это Мэтт тебя надоумил или ты сама решила?

Две массивные плоские скалы, вершины которых терялись в облаках, медленно расходились, наполняя тусклый, сумеречный мир противным скрежетом, словно кто-то жерновами перемалывал камни, а затем остановились — и устремились навстречу друг другу со все возрастающей скоростью.

На этот раз Леонард был готов к удару, но все равно чуть не оглох, когда до него дошла звуковая волна.

Это был единственный путь в мир Хэл. И оказаться там можно, только минуя Симплегады.

Леонард решил не спешить, подобрался поближе, спрятавшись в вылезающих из земли древесных корнях. Следовало все хорошенько рассчитать, если, конечно, он не желает быть расплющенным в лепешку и выброшенным из этого с таким трудом найденного места.

Он не желал. А потому наблюдал и считал, пытаясь понять систему движения скал. Иногда они разъезжались на довольно далекое расстояние и смыкались медленно. Иногда приоткрывались лишь на длину кошки и снова схлопывались с ужасным грохотом, разбрасывая во все стороны жалящие каменные осколки, точно пушка, выплевывающая картечь на поле боя.

Леонард видел, что находится на той стороне — яркое-яркое голубое пятно неба. Разительный контраст с сумеречными тучами на этой стороне.

Он услышал хлопанье крыльев и вжался в сырую, холодную землю. Затем осторожно высунул нос из-под корня, глядя на огромную антрацитовую птицу со страшным клювом.

Ворон, сидевший на высохшей ветке, был здесь таким же чужеродным элементом, как и он сам. Эта тварь не должна тут находиться. Она была странной, и в ней чувствовалась явная угроза. Леонард не собирался показываться ей на глаза — один удар клювом, и можно запросто распрощаться с мыслью проникнуть в мир Хэл.

Леонард лежал тихо, едва дыша, оцепенев, точно мертвый, и ворон не замечал его, наблюдая за движущими скалами. Судя по всему, птица, как и Леонард, хотела проникнуть к девушке, и крысу очень интересовало, кто это и какие цели он преследует.

Внезапно ворон сорвался с места, ударил крыльями так сильно, что взметнул лежащие на голубой гальке редкие сухие листья. Он не успел, скалы захлопнулись прямо перед ним, и птице пришлось заложить крутой вираж, чтобы не врезаться в преграду. Разочарованный хриплый крик разлетелся по туманной местности и затих где-то в облаках.

Леонард больше не мешкал. Бросился вперед прежде, чем ворон вернулся, и юркнул в узкую щель расходящихся скал, штопором ввернувшись в нее.

Его лапки мелькали точно бешеные, путь был неблизким, голубой кусочек неба далеким, и он прилагал все усилия, чтобы достичь цели.

Земля дрожала, со всех сторон уши, точно нож, резал надсадный скрежет. Крыса преодолела четверть пути, когда с бега перешла на длинные прыжки. Она неслась с отчаянной решимостью, глядя только вперед и не обращая внимания на то, что расходящиеся, отполированные до зеркального блеска стены замедляются лишь для того, чтобы начать все ускоряющие движение в обратную сторону.

Он бежал, сбивая пальцы в кровь, каждым волоском своего тела чувствуя тонны камня, нависающие над ним, готовые раздавить, стереть в порошок, не оставить и мокрого места. Сердце крысы колотилось точно бешеное, качая кровь, заставляя мышцы сокращаться и не сдаваться, даже если часть мозга, не занятая задачей движения, понимала, что он не успевает. Совсем немного, но не успевает.

Скалы сдвинулись настолько, что между ними остался зазор шириной не больше человеческой ладони, и тогда Леонард увидел это. Лазейку. Маленькую выемку в камне, расположенную ниже уровня тропы. Он юркнул туда, словно серая торпеда, сжался, втянув хвост в последнее мгновение, а затем ослеп от грохота, когда две поверхности врезались друг в друга прямо у него над головой.

Но приходить в себя было некогда. Симплегады вновь начали движение.

Леонард преодолел оставшуюся часть пути, буквально вывалившись на яркое солнце и оказавшись в высокой, сочной траве.

Он не расслаблялся, понимая, что сознание дэймоса, пускай юного и совсем неопытного, может приготовить еще ряд неожиданных сюрпризов.

А то, что она неопытна и только-только начала работать со снами, было видно невооруженным взглядом. Весь ее мир, яркий, солнечный, утопающий в свете, зелени, красках и запахах, был лишь наметкой. Наброском. Эскизом. И весь состоял из штрихов цветных карандашей.

Трава была прорисована отлично, а вот радуга не закончена и обрывалась на половине пути, теряя фиолетовый и зеленый цвет. Справа, у белых гор, схематичные очертания замка, чуть дальше, возле нераскрашенного озера, стоял маленький уютный домик и мельница без крыльев.

Он знал причину этого. Все, кто создавали свои миры в снах, поначалу экспериментировали, выбирали и решали, чего они хотят. Формировали основу, которая потом менялась самостоятельно, подстраиваясь под своего владельца, отвечая на его мысли, желания и поступки. Становясь отражением его сознания и лучшим показателем того, что из себя представляет человек.

Но это придет позже. Гораздо позже. А пока Леонарду в его исследованиях приходилось довольствоваться тем, что есть. И судя по всему, этот дэймос еще не совершил ничего плохого. Скорее наоборот — был невинным.

— Пока невинным, — пробормотал Леонард.

Пятиглав, пославший его наблюдать за девчонкой, оставшейся без учителя, потенциально опасной, способной причинить массу бед, должен быть доволен увиденным им.

Крыса оказалась в персиковом саду. Большинство деревьев все еще были нарисованы карандашами, но среди них стояли и те, что уже обрели свою настоящую форму. И те и другие шелестели листьями. И на тех и на других зрели плоды с тонкой, нежной кожицей, благоухающие ароматом яркого лета.

Он бежал между деревьев, в поисках того, ради чего пришел сюда — самое заветное и тайное место любого дэймоса.

Кладбище.

Здесь оно отсутствовало. Леонард проверил трижды. И даже нашел место, где оно могло бы располагаться — чудесная поляна с ровной, шелковистой травой, не изуродованная ни холмиками, ни могильными плитами. Хэл еще ни разу не совершила того, к чему должна была толкать ее природа.

Теперь Геспер точно перестанет думать о ней. Хотя бы на какое-то время. И займется более важными делами. А Леонард будет наблюдать и дальше. Чтобы, если случится что-то плохое, предупредить всех как можно раньше.

Ворон спикировал на него сверху. Упал внезапно, как камень, и лишь инстинкты крысы спасли ее от смерти. Она отскочила в сторону, перевернувшись в воздухе через голову, и бросилась под прикрытие деревьев.

Над макушкой хлопнули крылья, птица попыталась схватить лапами, и когти скользнули по шкуре, оставляя красные царапины.

Но тут ближайшее персиковое дерево преобразилось и ударило ворона большой веткой, сбивая на землю. Птица глухо каркнула, в ее крике послышалась боль, и крыса, отбежав, оглянулась. Ветвь упала снова. И еще раз. Пока не хрустнули кости. Мертвая птица растеклась туманом, оставив после себя лишь несколько перьев.

Леонард знал, почему это произошло, и отчего не напали на него. Он не нес угрозы, в отличие от второго явившегося без приглашения гостя. Но все же крыса приближалась к дереву с опаской.

Обнюхала перья и взяла одно в зубы. Тот, кого изгнали из мира Хэл, проснется с дикой головной болью. И это хорошо, мстительно подумал Леонард, чувствуя, как горят царапины на плече.

Ворон больше не вернется. Его запомнили и не пропустят в следующий раз. И это тоже хорошо. Но плохо было то, что крыса не знала, кто еще пытался проникнуть к Хэл, зачем и что он предпримет в следующий раз…

Геспер не спал. Он сидел с прикрытыми глазами, откинувшись на спинку любимого кресла, полностью расслабившись, но не спал. Его лицо было неподвижным, даже острые, резкие черты казались сглаженными, умиротворенными.

За широким панорамным окном, выходящим в один из внутренних двориков центра сновидений, блестела поверхность круглого пруда и алели заросли красной сныти. Золотистые отсветы воды бежали по потолку и стенам небольшого кабинета, иногда задевали и по лицу сидящего в кресле целителя, и тогда его зрачки под опущенными веками дрожали, словно пытаясь уследить за движением невидимой волны.

В рабочей комнате не было ничего, кроме кресла, низкой зеленой кушетки и крошечного кофейного столика в углу.

Геспер чуть пошевелился, услышав веселый смех с улицы. За стеклом мелькнуло пять силуэтов. Трое юношей и две девушки, негромко переговариваясь, быстро прошли по двору и скрылись в галерее.

Эпиос открыл глаза. Сейчас они были очень светлыми, бледно-зелеными, словно бутылочное стекло, и в их глубине поблескивали едва заметные желтые искорки.

— Absque labore gravi non venit nulla seges,[12] — произнес мужчина по давней привычке и потер лоб.

Голова больше не болела, хотя левый висок покалывало время от времени. Но мир снов теперь был вновь доступен для Леонарда. И то, что целитель увидел глазами шустрой крысы, ему совсем не нравилось.

— Дэймосы… дэймосы, — пробормотал он, сунул руку в карман мантии сновидящего и вытащил электронную записную книжку.

В дверь легко стукнули и, не дожидаясь разрешения войти, распахнули ее. В кабинет стремительно шагнула Талия.

— Гасите светильники, вошло солнце, — улыбнулся целитель, глядя на прекрасную хариту, но она не ответила на его улыбку.

Судя по фиолетовому цвету длинного платья и легкой паллы, покрывающей голову, Талия пребывала в дурном настроении.

— Устала? — спросил Геспер.

— Как тысяча данаид, — ответила она, опускаясь на кушетку и вытягивая ноги.

— Я же просил тебя отвлечься от поисков дэймосов.

— Мир состоит не только из охоты на дэймосов, Геспер, — ответила девушка, и только сейчас эпиос увидел на ее шее цепочку с подвеской в виде прозрачного кристалла.

Ситуация прояснилась.

— Последний сон?

— Мужчина. Девяносто пять лет. — Талия сняла с головы накидку, и рыжие пряди засверкали на солнце. — Посчитал, что прожил достойную жизнь и решил закончить ее этой осенью. Я создала для него долгое интересное приключение, в котором он и его жена снова молоды и полны сил. Повторила самые яркие моменты их жизни и дополнила путешествиями, которые они не успели совершить вместе.

— Bene vixit is, qui potuit, cum voluit, mori,[13] — произнес Геспер, думая о том дне, когда ему самому захочется остановиться. Настанет ли он. Или эпиос не успеет подготовиться к тому мгновению, когда пожелает завершить свою жизнь. А просто не сможет проснуться во время исцеления очередного пациента. Как произошло с его собственным учителем.

Талия смотрела в окно, касаясь кончиками пальцев кристалла, на который был записан сон, созданный ею.

— Построишь для меня иллюзию, когда придет мое время? — спросил целитель, любуясь ее изящным профилем и точеной шеей, вокруг которой клубился туман фиолетового шарфа.

Харита мельком улыбнулась и вернула его же вопрос:

— Устал?

— Не имею права на чувство усталости, безысходности и апатии. Слишком много дел.

Талия легко поднялась, подошла к нему, присела напротив, положив локти на ручки кресла, сцепила пальцы, опустила подбородок на ладони и стала рассматривать целителя снизу вверх из своей позы юношеского любопытства и участия.

— Тебе надо отдохнуть. Расслабиться. Забыться. Хотя бы на час.

Геспер протянул руку и провел по ее затылку. Кожу нежно пощекотали коротко стриженные волосы.

— Я помогу. Но ты второй в очереди.

— Кто же первый? — спросил Геспер, изобразив приступ древней гомеровской ревности.

— Аметил. — Улыбка девушки стала ярче, и эпиос усмехнулся:

— Этот мальчишка постоянно меня обходит.

Талия поднялась и посмотрела на пруд.

— Я могу воспользоваться твоим бассейном? У меня слишком шумно.

— Доставь мне такое удовольствие.

— Ника Аптерос, — тихо сказал Геспер, любуясь девушкой. Вечно юная богиня. Щедрая к победителям и равнодушная к проигравшим.

Талия бросилась в воду. Во все стороны полетели брызги, заколыхался тростник, по потолку и стенам комнаты побежали тревожные отблески.

«А Феликс всегда был победителем», — мелькнула невольная, ненужная мысль, и эпиос поспешил отогнать ее. Не время думать об этом. Тем более в дверь уже стучали, уверенно и громко.

Но на этот раз дождались ответа и только тогда вошли. Первым был Гелен, но за его широкой спиной скрывался кто-то еще.

— Прошу прощения за беспокойство, целер, — сказал он, добродушно улыбаясь. — К тебе посетитель. Девочка желает беседовать только с представителем эпиосов.

Мужчина отодвинулся в сторону, пропустил в комнату невысокую девушку в короткой юбке и обтягивающей кофточке, а сам вышел, плотно закрыв за собой дверь. Едва незнакомка переступила порог, целитель невольно подался вперед, рассматривая ее. Серые прозрачные глаза были строгими и внимательными, лицо казалось бледноватым, от этого брови и ресницы смотрелись очень темными, а губы неожиданно яркими. Вихры каштановых волос растрепаны, словно она долго гуляла под порывами ветра. Фигура обманчиво тонкая и хрупкая.

— В снах ты выглядела гораздо эффектнее, — сказал эпиос, и девушка, собиравшаяся вежливо поздороваться, забыла о приветствии, переспросив удивленно:

— В каких снах?

— Хэлена, если не ошибаюсь? — произнес целитель, зная, что, конечно, не ошибается. — Ученица Аметила.

— Да. — Взгляд девушки зажегся неуемным любопытством, и она произнесла полувопросительно: — Мы знакомы?

— Нет, — усмехнулся сновидящий и указал на кушетку. — Присаживайся.

Заинтригованная Хэл села напротив эпиоса, но тот не спешил объяснять ей, откуда знает, кто она такая.

— Зачем ты хотела меня видеть? Вернее, зачем ты хотела видеть именно меня?

Ученица дэймоса тут же стала серьезной, выпрямилась и крепко сжала руки, словно готовясь к серьезному испытанию, но вместо того, чтобы отвечать на поставленные вопросы, задала вопрос сама:

— Вы знаете что-нибудь еще? Кроме моего имени и моего учителя?

— Ты — потенциальный дэймос. Черная гурия.

Она вздохнула с видимым удовлетворением, похоже окончательно убедившись, что обратилась к человеку, обладающему всей нужной информацией.

— Тогда вам будет проще понять. Мэтт больше не учит меня. Я ушла. Чтобы не навредить ему. Побоялась, что ненамеренно заставлю его сделать что-нибудь такое, из-за чего он может снова угодить в тюрьму. Об этом вы тоже наверняка знаете.

Геспер кивнул, ожидая продолжения.

— Но я беспокоюсь за него. Мне снятся тревожные сны. Мой Фобетор, — девушка передернула плечами, — все время предупреждает меня. Вы ведь в курсе, что такое Фобетор для дэймоса?

— Божество мира снов, появлению которого темные сновидящие придают сверхважное значение. Единственный, кого они боятся и почитают. И его не существует на самом деле. Это своеобразный продукт работы мозга спящего. Также, по легендам, именно по наличию или отсутствию этого специфического спутника, его следов, тени, запаха, голоса и прочих подобных знаков остальные дэймосы узнают друг друга. Я ответил на твой вопрос?

Хэл приподняла брови, и ее глаза, напоминающие цветом серый жемчуг, заблестели лукавством.

— Вы настоящий, истинный целитель, не так ли? Не переделанный из морока или танатоса. Иначе не отозвались бы о Фобеторе так… научно.

— Морок не способен быть эпиосом. Это единственный из темных сновидящих, кто не в состоянии исцелять. — Геспер чувствовал, разговор с девушкой начал доставлять ему удовольствие.

И дело было вовсе не в том, что искусители и черные гурии вызывают подсознательную симпатию и желание сблизиться. Просто девчонка наблюдательна, забавна, любознательна, довольно мила…

Эпиос усмехнулся, поймав себя на яркой благосклонности к нежданной гостье. Да, именно так все и происходит — внезапная приязнь, вплоть до легкой влюбленности, стремление быть рядом.

Знакомое ощущение риска становилось все ярче и привлекательнее. Хотелось продолжить игру с юным дэймосом. Леонард изучил ее мир снов, Гесперу стало интересно поработать с реальностью. Пожалуй, Талия права, нужно отвлечься, забыться. И единственный отдых, привычный ему — переключение деятельности.

— Да, Хэл. Я настоящий целитель.

— Тогда, может быть, вы посоветуете мне, что делать.

— Actum ne agas, — сказал эпиос и, видя, что Хэл нахмурилась с недоумением, пояснил: — Это древнее латинское высказывание, означает…

— «С чем покончено, к тому не возвращайся», — неожиданно совершенно правильно перевела девушка фразу и добавила невесело: — Но я не могу. Все время возвращаюсь, пусть даже и мысленно.

Геспер откинулся на спинку кресла, глядя на дэймоса, которая так искренне беспокоилась о своем учителе.

— Я знаю, вы не бросите Мэтта. — Хэл смотрела на свои сцепленные пальцы. — Но я хочу помочь. И если для этого мне нужно пройти перековку…

— Не нужно.

В ответ на его слова девушка быстро вскинула голову и устремила на него пристальный взгляд.

— Я был в твоем мире. Это прекрасный сад, в котором цветут персики, и нет ни одной отметины, напоминающей о совершенном зле.

— Я хотела убить, — хмуро сказала Хэл, смело глядя в глаза целителя. — К нам приходила женщина. Ее муж умирал от болезни, она просила сделать для него сон и умертвить в нем. Мэтт отказался. Он сказал, что мы не убиваем во сне. И велел обратиться в центр снов.

— Он прав, — в кои-то веки вынужден был согласиться с Аметилом Геспер.

— Потом я поняла, почему он запретил это убийство. Я дэймос, так же как и Мэтт, поэтому нам нельзя убивать.

Геспер не ответил, потому что из сада в комнату бесшумно вошла харита. Фиолетовый хитон облегал ее мокрое тело, на волосах блестели капли воды. Она выглядела посвежевшей и отдохнувшей.

Воплощение вечной юности.

Хэл заморгала, увидев ослепительно прекрасную женщину, окруженную сиянием солнечного дня, осевшего на ее коже и волосах.

— Талия, — обратился к ней Геспер. — У нас здесь очень интересная дискуссия о жизни и смерти. У юной сновидящей вопрос — могут ли мастера снов убивать тех, кто обратился к ним с этой просьбой.

— Мы не убиваем людей, — мягко улыбнулась харита, глядя на девушку, завороженно рассматривающую ее. — Мы создаем прекрасные, утешительные, волшебные сны. Это может быть новая жизнь с любимыми людьми, или вновь прожитая прежняя, или путешествие в необычный, фантастический мир. А когда сновидение подходит к концу и человек в полной мере насладился долгой иллюзией, врачи проводят эвтаназию. Врачи, не сновидящие.

— Талия — харита, — пояснил Геспер.

— Я поняла. — Хэл наконец отвела взгляд от изумительной девушки и вопросительно посмотрела на Геспера. — Но я помню, когда к нам обратились с просьбой вывести из комы пациента с расщеплением рассудка, Мэтт сказал, что, если тот захочет умереть, он поможет ему.

Лицо Талии помрачнело. Словно на яркое, солнечное небо набежала грозовая туча. Еще немного, и сверкнула бы молния.

— Мэтт?

— Это ученица Аметила, — внес ясность Геспер. — Бывшая.

Харита впилась взглядом в черную гурию. И та невольно повела плечами, словно жар янтарных глаз довольно чувствительно коснулся ее кожи.

— Хочешь заняться ее воспитанием? Превратишь своего антагониста в помощника.

— Нет! — произнесли обе девушки одновременно.

— Я не буду учить дэймоса, — холодно заявила Талия.

— Я хочу быть целителем, — поспешила смягчить свой резкий отказ Хэл.

— Вот и славно. — Харита мельком взглянула на Геспера. — Я еду в госпиталь. Если понадоблюсь, звони.

И удалилась, плотно прикрыв за собой дверь.

— Аметил не собирался убивать пациента, — как ни в чем не бывало продолжил эпиос разговор с того момента, когда его прервали. — Он должен был собрать всю возможную информацию о больном. И если тот действительно желал умереть — прекратить лечение и передать информацию в центр снов.

Ученица дэймоса, все еще несколько озадаченная реакцией хариты, убрала со лба растрепанные локоны и внимательно посмотрела на Геспера.

— Это ведь не просто неприятие дэймосов. Всех без исключения. Тут что-то личное, не так ли?

Целителю понравилась проницательность девушки, но он никак не прокомментировал это заявление.

— Так чего же ты хочешь от меня, Хэл?

— Я хочу помочь Мэтту. Он нуждается в моей поддержке, но у меня не хватает знаний. Вы могли бы дать мне пару уроков, целер Геспер?

«Фатум, — подумал эпиос, — который преследует меня всю жизнь. Сначала я учил ученика моего учителя. Теперь мне предлагают воспитывать ученицу ученика, которого учил ученик моего учителя».

Забавный алгоритм, как сказала бы Клио. Целитель невесело усмехнулся, раскрутив получившуюся мыслительную цепочку.

Хэл терпеливо ждала ответа, и только ее крепко сжатые пальцы выдавали, что она нервничает.

— Почему ты думаешь, что я… — «готов, хочу, собираюсь, могу, стану», — перебрал слова в уме Геспер, считая их все очень подходящими к данной ситуации, но вслух произнес: —…что ты можешь рассчитывать на обучение именно у меня?

У нее не было ответа на этот вопрос. Ей исключительно этого хотелось — о желаниях, потребностях, трудностях и намерениях Геспера юная гурия не задумывалась.

Она внимательно посмотрела на целителя и чуть расслабилась, увидев ответ в его глазах.

— Вы не будете учить меня. У вас нет времени возиться с недоучкой, бросившей своего учителя и теперь бегающей в поисках нового, получше.

Жестко, но верно. Умная девочка.

— Я действительно занят работой в Пятиглаве, Хэл. Помимо целительства. И уже много лет не имею собственных учеников. Но в центре достаточно талантливых сновидящих. Если ты считаешь, что Аметил плохо справляется или плохо справится со своей ролью учителя, и отказалась от него — мы все готовы помочь тебе. В общем классе обучения мы посмотрим, как будет проявлять себя твой талант. И когда станет ясна его степень — один из целителей выберет тебя в свои ученицы.

— А вы не боитесь, что я сейчас уйду отсюда и сделаю что-нибудь опасное, злое? — Она посмотрела на эпиоса почти с вызовом.

Все же его отказ задел ее.

— Видела когда-нибудь в своих снах крысу?

Хэл озадаченно нахмурилась, честно вспоминая.

— …Кажется, даже не одну.

— Если ты задумаешь или сделаешь что-нибудь опасное или злое, мне тут же об этом будет сообщено. И я немедленно приму меры.

Девушка улыбнулась.

«Хорошая у нее улыбка, — мельком отметил Геспер, — открытая, без жеманства и наигранного желания понравиться».

— Поняла. Не хочу отнимать ваше время, целер…

— Своим временем я распоряжаюсь сам, — оборвал ее Геспер. — Ты так и не осознала, что сделал для тебя Аметил? Он не просто стал учить девушку со способностями. Он взял на себя ответственность за дэймоса. За тебя. Учитель всегда отвечает за преступления, ошибки, просчеты ученика, намеренные или случайные. Наказывают его. Ты, конечно, знаешь об этом?

— Да, — ответила она, не глядя на эпиоса.

— Это было решение Мэтта, он волен рисковать и распоряжаться своей жизнью как считает нужным. Он посчитал важным направлять тебя и заботиться о тебе, пренебрегая возможной опасностью. Его право. Но я — не возьму ответственность за дэймоса.

— Понимаю, — вздохнула она тихо, — вы и так ответственны за слишком многих. За весь Полис, чтобы рисковать из-за меня.

Хэл замолчала, размышляя, а Геспер подумал не без легкой насмешки: «Как бы ты ни выкручивалась, как бы ни искала лазейку, путь отступления, который казался бы приемлемым и достойным, — учитель у тебя уже есть. Связь между вами существует».

Он не стал говорить этого вслух. Не имело смысла. Пока она сама не поймет и не примет, объяснения и наставления бесполезны.

Девушка посмотрела на Геспера, и в ее глазах он увидел отголосок какой-то тайной мысли.

— Можешь спрашивать, если у тебя есть вопросы.

Она выпрямилась, подавшись вперед. Но не успела задать вопрос. Коммуникатор Геспера пробудился к жизни, издав мелодичную трель сиринги. Увидев имя, появившееся на дисплее, целитель, не теряя времени, ответил.

— Целер! — зазвучал в динамике напряженный голос Нефелы. — Вы нам нужны. Срочно.

— В чем дело?

— Дэймосы… Пленные дэймосы. Они мертвы. Все, кроме гурии.

Геспер стремительно поднялся:

— Еду.

Взглянул на вскочившую с кушетки растерянную Хэл.

— Извини, нам придется закончить разговор.

— Да, целер, — тут же откликнулась девушка.

Лишних вопросов смышленая девочка не стала задавать.

Но, закрывая дверь, Геспер услышал тихое:

— Fortuna…[14]

До Центрального департамента эринеров он доехал за пятнадцать минут, воспользовавшись тоннелем под городом. Одним из многих, проложенных еще в древности, перестроенных и модернизированных. В нескольких, сохранившихся до наших дней в неизменном виде — с каменными барельефами, мраморными ступенями и нишами святилищ древних божеств — работали археологи. Другие, уже полностью разрушенные, восстановили еще в позапрошлом веке и пустили потоки тяжелого транспорта, чтобы разгрузить наземные трассы.

Бок о бок с его автомобилем неслись огромные фуры и рефрижераторы — с продуктами, техникой, стройматериалами… Всем тем, без чего жизнь в гигантском мегаполисе замерла бы. Впереди мелькнул бело-золотой фургон с эмблемой корпорации «ЗЕВС» — три молнии.

В веренице механических титанов быстрыми силуэтами изредка мелькали машины таких же, как Геспер, спешащих по неотложным делам и решивших сократить время в пути до минимума. Бок о бок с серым «навсифоем» эпиоса шел мощный черно-зеркальный «тифон». Яркий свет фонарей отражался от блестящих дисков на его колесах. В салоне виднелся профиль широкоплечего мужчины, говорящего по коммуникатору. Судя по трехзначному номеру и звездному знаку Содружества, кто-то из государственных служащих. Еще один, подобный целителю, вынужден из-за нерешенных проблем пользоваться тоннелем для грузового транспорта.

Вспомнился очень давний разговор с Мелиссой.

— Ты обладаешь такой властью, — обронила как-то черная гурия, рассматривая эпиоса из-за непреодолимой преграды своей камеры. — Но совершенно не умеешь ею наслаждаться и пользоваться.

— Властью? — рассмеялся Геспер. — Я наделен огромной ответственностью. Перед пациентами, коллегами, людьми, которых вызвался защищать. Перед миром снов, который требует постоянной гармонизации. Перед учениками. Власть — не удовольствие, не привилегия. Это тяжелая, выматывающая работа.

Но Мелисса не поняла его, не захотела понимать. В ее представлении он должен был упиваться безграничным контролем над спящими, а в перерывах наслаждаться обществом юных муз и жизнью в золотом дворце. И уж явно не лавировать между тяжеловозами, торопясь на работу. Так что дальнейший диалог был бессмысленным.

Геспер снова взглянул на неизвестного, подумав, что этот человек также вынужден в любое время дня и ночи жертвовать своим удобством и спокойствием ради спокойствия других.

Мысленно пожелав водителю «тифона», чтобы его проблемы не были связаны с активизировавшимися дэймосами, эпиос свернул в тоннель, ведущий к Центральному департаменту эринеров.

Оставил машину на подземной парковке и уже скоро спускался на нижние уровни.

Его встретила Нефела. Она выглядела сдержанной, собранной, и только ореховые глаза с темным ободком по краю радужки выдавали сильнейшее беспокойство.

— Приказ на уничтожение? — спросил эпиос, быстро шагая к камерам.

— Да.

В тюрьме царило необычное оживление.

Двери были открыты, сдерживающие поля отключены, необходимость в них исчезла.

Первый узник, атлет Стикс, лежал под аппаратом регенерации, но Гесперу было видно, что все манипуляции бесполезны. Белое лицо, лишенное всех красок жизни, напоминало восковую маску.

Рядом стоял Марк, один из лучших охотников Тайгера, хмуро считывая показания прибора.

— Остановка сердца, — сказал мужчина, бегло взглянув в сторону представителя Пятиглава.

Тот молча кивнул.

Камера Спиро была пуста. Девочка погибла несколько дней назад. Все ее игрушки выглядели осиротевшими. Плюшевые зайцы, белки, медведи таращились в пустоту тусклыми пуговицами глаз и беспомощно растопыривали лапы в никому не нужных объятиях.

Тирей лежал ничком среди разбросанных книг. Страницы рассыпались по полу, словно высохшие листья. Часть из них была бурой. Так же как и разбитая голова дэймоса, багровеющая засохшей кровью. Рядом с ним раскрывали длинный черный пластиковый пакет еще два хмурых сновидящих из команды Тайгера, собираясь уложить туда мертвое тело.

— Этот сам, — тихо сказала Нефела про Тирея. — Головой о полку. Я видела. Сидел читал книгу. Затем вдруг встал, разбежался и… — Она не договорила, но тут и нечего было уточнять.

Последнее помещение наполняли ярость и страх. Они ощущались почти физически. Косметический салон, который представляла собой камера, был разгромлен. Повсюду валялись битые склянки: запах кремов и духов просачивался даже в коридор душным облаком. Массажное кресло перевернуто. Похоже, узник громил свое жилище, вымещая отчаяние на всем, до чего мог дотянуться.

Едва эпиос подошел ближе, Мелисса рванулась к нему навстречу. Зеленое платье смято, половина лица, не скрытая золотым потоком волос, перекошена от ужаса, руки дрожат.

— Геспер! Помоги! Я не хочу умирать!

— Что случилось?

Гурию трясло. Она помотала головой, всхлипнула.

Превращение из коварной соблазнительницы в перепуганную девчонку было ошеломляющим.

— Ты можешь рассказать?

— Нет. Я не могу. Просто открой клетку. Выпусти меня.

— Ты знаешь, что это не в моих силах. Для того чтобы освободить тебя, нужно разрешение всех представителей Пятиглава.

Мелисса сползла по стене на пол. Поджала ноги, обхватила их тонкими, беззащитными руками.

— Да. Ты прав. Какая разница, где я буду умирать.

— Ты не умрешь.

— И как ты отменишь приказ, который у меня в мозгу, в крови, в мышцах. Может быть, сейчас я задохнусь от удушья. Или мое сердце остановится, или…

— Чей приказ?

Она снова покачала головой и неженственно шмыгнула носом. Потом неожиданно вскочила и посмотрела на него с бешеной надеждой.

— Я сделаю все что угодно, Геспер. Я готова пойти на перековку. Только забери меня отсюда.

— Это твое окончательное решение?

— Да! — воскликнула она, оглядываясь, словно невидимый враг, умертвивший ее соседей, мог скрываться где-то за ее спиной, снова повернулась с эпиосу и заговорила быстрой скороговоркой: — Я обещаю, что никому не причиню вреда. Не попытаюсь завладеть чужой личной вещью, а также не буду просить третье лицо передать мне ничью личную вещь. Обещаю не иметь контактов ни с кем из нежелательных лиц. Обещаю исполнять все требования сновидящего-перековщика и честно выполнять его задания. — Мелисса сделала короткую передышку, глубоко вздохнула и произнесла тихо и торжественно: — Клянусь Фобетором.

— Марк, — громко позвал эпиос и, когда охотник на дэймосов появился рядом, сказал: — Заключенный согласен на перековку.

Мужчина достал из кармана плоскую коробку рации, нажал кнопку вызова и произнес коротко:

— Мелисса готова.

До Геспера долетел краткий, невнятный ответ, и охотник удовлетворенно кивнул представителю Пятиглава.

— Займемся ею немедленно.

— Геспер, — глухо позвала Мелисса, — мне очень страшно.

— Не бойся, — ответил целитель и поспешил в свой кабинет.

Но погрузиться в мир снов, чтобы поддержать гурию, ему не удалось.

Навстречу по коридору шел Тайгер. Странно было видеть его в реальности. Совершенное тело, совершенное лицо. От него веяло силой и безмятежностью, словно его не коснулась напряженная гонка последних дней.

— Геспер, на два слова.

Жилище Тайгера располагалось на самом нижнем уровне здания. Это была огромная круглая комната, наполненная прохладным воздухом и неумолкающим гулом моря. Ветер колыхал длинные занавеси на окнах. Казалось, что она находится на вершине башни, и отсюда открывается вид на океан, по которому бегут ровные валы волн с белыми гребнями пены.

Эту иллюзию было сложно разрушить, несмотря на то что Геспер знал — они находятся глубоко под землей.

В центре помещения стояла огромная кровать. Полупрозрачный белый полог над ней тоже вздувался парусом от ветра.

Больше мебели не было.

— Твоя гурия — отличная приманка, — сказал Тайгер, отвечая таким образом сразу на многие возможные вопросы.

Да, девушку оставят в живых. И, вполне возможно, она успеет начать перековку и даже пройдет ее до конца. Если только мастера снов не сделают ответный ход.

— Приманка для..?

— Для того, кто сунется в мир ее снов. — Охотник подошел к окну, откинул белую занавесь, захлопнул приоткрытую створку, и тут же сквозняк, гулявший по комнате, стих. Смолк шум моря.

— А мы сунемся, потому что у нас нет выбора, — продолжил Геспер. — Остальных убрали, так как они перестали быть нужны.

— Хуже, провалили свое задание. — Тайгер взял две подушки с кровати, бросил обе на пол, на одну сел сам, на другую опустился эпиос. — Не узнали того, что было нужно их хозяину. Более того, почти подставили его.

Постороннему слушателю их диалоги показались бы странными, оборванными, непонятными. Как будто в них пропустили некоторые куски. Но целитель и охотник на дэймосов понимали друг друга с полунамека, с полумысли. Долгие, подробные объяснения утратили смысл.

Пленные не смогли увидеть то, что хотели увидеть в мире Аметила. И если покопаться в подсознании узников как следует, можно добраться до того, кто приказал им это сделать.

Все эти годы они выжидали. Надеялись захватить кого-нибудь из своих тюремщиков. Но теперь, с ошибкой, и этот мизерный шанс оказался для них окончательно утерян.

— Девочку освободили, — сказал Геспер. — Ее место на скале было пусто, когда я видел его в последний раз. Именно поэтому она смогла завладеть Домианом. Кто ее расковал? Как? Нам нужны ответы.

— Есть такая примета. — Тайгер многозначительно улыбнулся. — Когда появляется молодая гурия — старая через недолгое время умрет. От несчастного случая, нападения более сильного дэймоса или от неожиданной болезни. То же самое с искусителями. Выживает один. Второй — гибнет.

Многие легенды, предания, мифы о темных сновидящих Геспер узнал от охотника. Часть из них были нелепым вымыслом, часть оказывались наполовину верными, а некоторые полностью оправдывались. И этот источник знаний не истощался.

Тайгер мог высказаться проще, но эпиос понял намек.

— Хочешь привлечь Аметила?

— Нет. Не думаю.

— Он умеет неплохо отыскивать ключи-приказы, — задумчиво отозвался Геспер. — Он уже рисковал, когда лез в ловушку Спиро.

— Есть и другая сторона легенды. — Охотник сложил руки на груди. — Если старшая гурия окажется очень сильной, коварной и опытной, она погубит младшую. Осознанно или по велению инстинкта.

Эпиос усмехнулся.

— Аметил согласится помочь и без твоих предостережений. К тому же его бывшая ученица стремится стать целителем. А гурия, пережившая перековку, перестает быть гурией. Так что твои пророчества рискуют не сбыться.

Тайгер улыбнулся. Он и не претендовал на роль всеведущего предсказателя. Всего лишь озвучил очередную версию.

— Пойдешь сам?

— Отправлю Леонарда.

Охотник помрачнел. Впервые с начала беседы он проявил беспокойство.

— Геспер, не полагайся целиком на свою крысу. Ты можешь стать уязвим.

«У меня нет другого выхода», — подумал эпиос. Осторожный сновидящий все равно что застенчивый борец. И Тайгер сам знал это.

— У кого из дэймосов может быть спутником ворон?

— Не помню такого, — отозвался собеседник после секундного размышления. — Но ты же знаешь, форма легко меняется.

— Да. Знаю.

Геспер поднялся, кивнул коллеге на прощанье и вышел, покидая подземную часть здания, в которой, рядом с дэймосами, находящимися в тюрьме, держал себя Тайгер.

В своем кабинете он откинулся в кресле. Прикрыл глаза. Выровнял дыхание, освободил мысли от лишнего. И когда сознание полностью очистилось, начал листать яркие образы.

Аметил. Морфей. Хэлена. Ворон. Спиро. Мелисса.

С грохотом смыкаются скалы Симплегады, тело сжимает между камней. Дыхание эпиоса участилось, на лбу выступили капли пота. Острые когти проскребли по спине. Боль крысы заставила человека поморщиться.

Что нужно дэймосам?

А что всегда им было нужно? Власть, разрушение, боль, кровь, слепое поклонение, страх. Вот среда, в которой они обитают. И которая так отличается от мира Полиса.

Быстро уснуть в таких условиях было бы непросто, но эпиос давно овладел навыком принудительного засыпания. Вытянувшись, он вздохнул четыре раза медленно и поверхностно, потом еще четыре очень глубоко — и спустя мгновение стоял напротив скалы, где были привязаны пленники. Два окаменевших тела медленно осыпались в пропасть пеплом. Им было уже не помочь. Третье — живое, полуобнаженное — билось в цепях. Геспер оказался рядом, заглянул в безумные от страха глаза черной гурии.

— Кто тебе угрожает?

Она закусила нижнюю губу с такой силой, что на подбородок потекла струйка крови.

— Кого ты боишься больше, чем своего Фобетора?

Ответа нет, но он и не нужен.

«Это противостояние никогда не закончится. Мы получили короткую передышку в несколько десятков лет. Она оказалась длиннее, чем в прошлый раз. Теперь перед нами стоит прежняя задача — победить снова. Ничего нового. Всего лишь победить…»

Глава 8

МОРОК

Утро было холодным, серым, дождливым. Хоры — богини времен года — наконец договорились между собой о том, какому сезону открывать ворота. Приближалась глубокая осень.

Я спустился с крыльца, вышел в мокрый сад, сбивая капли воды с травы, разросшейся у тропинки. Бесцельно побродил среди поникших яблонь. Паутинки на корявых ветвях поблескивали росой и подрагивали на ветру. Среди побуревших листьев зеленели мелкие яблоки. Часть из них лежала на земле.

Отчаянно хотелось в Полис. Туда, где бурлила жизнь, спешили по своим делам целеустремленные, занятые люди. Хотелось пойти в ночной клуб и предаться безумию до утра. Или на стадион. Мне не хватало движения, общения, свободы. Ответов на вопросы.

Однако в последнем телефонном разговоре, который произошел совсем недавно, Талия настоятельно рекомендовала мне сидеть дома и не высовываться. По мнению хариты, это было самое надежное место.

Я вытащил коммуникатор из кармана куртки, посмотрел на экран, где вместо заставки перетекали друг в друга серые и черные окружности. Сделал глубокий вдох и нажал на один из «горячих» значков на панели. Отклика я мог и не дождаться. Он не обязан фиксировать все мои вызовы. Но спустя ровно три секунды мне ответили:

— Слушаю, Мэтт.

— Тайгер. Извини за беспокойство.

Зависимость жертвы от охотника. Вот, наверное, как называется чувство, которое я испытывал, когда видел его или говорил с ним. Связь, которую невозможно разорвать.

— Что случилось?

— Ты ведь получил от меня информацию по Адриану. Потенциальному оракулу, дар которого я… мы с Феликсом заблокировали.

Он молчал, ожидая продолжения. Конечно, он получил все необходимые данные. И теперь со своими охотниками должен был проверить, что происходило в подсознании друга Клио.

— Вы нашли что-нибудь?

— Мы работаем над этим, Мэтт.

Его низкий голос звучал уверенно, успокаивающе. Надежная машина, которая никогда не дает сбоев и всегда на страже порядка мира снов.

— Ты хотел сообщить мне о чем-то? Или просто пожаловаться, что оказался в информационном вакууме? — Тайгер улыбнулся едва заметно, я уловил его насмешливую интонацию.

Я посмотрел на свой дом. Косой дождь оставил влажные потеки на его стенах. Краска в этих местах потемнела.

— Я утаил от тебя кое-что. Это касается ламии. Коры.

Молчание перековщика в трубке стало выжидательным.

— Она пыталась избавиться от моего блока. И обратилась к лекарю. В Полисе есть некий Акамант. Сновидящий, который лечит дэймосов, пострадавших от атак других дэймосов. Она не знает, как он выглядит, да и где живет на самом деле. Дом, куда нужно отнести личную вещь, где-то в Эсквилине. Но я не удивлюсь, если он меняет места контакта. Кора дала мне номер для связи.

— Ты позвонил ему. — Вопросительной интонации в его голосе не было. Тайгер слишком хорошо меня знал.

— Да, но он не отвечает.

— Почему ты не сообщил об этом сразу?

— Вы его спугнете. Действовать нужно очень аккуратно. С ним должен выйти на контакт дэймос. Или бывший дэймос.

— Не доверяешь работе Пятиглава? Или моей?

Он снова улыбался, но мне стало не по себе от тембра его голоса, изменившегося неуловимо.

— Не мог не поставить тебя в известность, но прошу дать мне действовать самостоятельно.

Охотник ответил что-то, но я отвлекся, услышав, как брякнула калитка.

— Тайгер, извини. Ко мне пришли. Я перезвоню.

Хлопнула дверь. За стеклами террасы мелькнула быстрая тень.

Я пошел к дому. Если это новый клиент, отправлю его или перенесу сеанс на другое время. Нужно продолжить разговор с Тайгером. Мне, пожалуй, не помешает его совет.

Я вошел. В коридоре раннего гостя не оказалось, также он не ожидал меня на кухне и даже не пытался открыть запертую дверь, ведущую на второй этаж. С легким недоумением я заглянул в комнату, где по-прежнему стояли рядом две кровати — моя и Хэл. Там тоже было пусто.

Я перешагнул через порог гостиной и остановился неприятно удивленный. На полу, напротив шкафа, на корточках сидела девушка… девочка. Одетая в темное платье, по спине спускались две длинные светлые косы. Выдвинув нижний ящик, она увлеченно рылась в содержимом.

— Помощь нужна? — спросил я, обозленный неожиданной бесцеремонностью.

Незнакомка замерла, а затем, не поднимая головы, по-звериному, быстро перебирая руками и ногами, пробежала под стол. Юркнула туда и затаилась, спрятавшись под низко висящей скатертью.

До предела озадаченный, я начал медленно приближаться к убежищу странной гостьи. У меня бывали неоднозначные клиенты, но еще никогда я не испытывал такой оглушающей заторможенности. И опасения. Оно холодным ознобом пробегало по моей спине и впивалось в загривок ледяными пальцами. Пыталось остановить или, наоборот, подтолкнуть.

Шаг, еще шаг.

Я наклонился, протянул руку, собираясь отдернуть ткань. И вдруг в темноте между полом и краем скатерти мелькнуло нечто белое. Мне просунули обрывок бумаги, свернутый трубочкой, в него был вставлен карандаш.

Я взял клочок, развернул его и увидел корявый детский рисунок. Домик с треугольной крышей и крылечком. За неровным прямоугольником окна, забранным решеткой, схематический силуэт человека.

— И что это значит? — спросил я, глядя на рисунок. — Что ты хочешь мне сказать?

Я снова наклонился, собираясь отдернуть скатерть, но мои пальцы наткнулись на пустоту. Под столом не сидела ни больная девочка, ни злобная химера с хищной мордой. Там лежали яблоки с моих деревьев. Целая корзина мелких зеленых яблок с мятыми боками. По ним ползали пчелы. Жирные, лохматые пчелы. Все новые и новые насекомые выбирались из плодов, грозно гудя, а по их острым жалам стекал густой яд.

Я почувствовал острую боль в руке, перевел взгляд на запястье и увидел надувающийся волдырь под кожей, в середине торчала иголка. Я дернулся, отшатываясь от стола, и…

…открыл глаза. На потолке над головой полз бледный утренний луч, пробивающийся между неплотно задернутыми шторами. По подоконнику вкрадчиво перебирал пальцами дождь. От стены тянуло холодом. Хоры — богини времен года — наконец договорились между собой о том, какому сезону открывать ворота, и впустили глубокую осень.

Я резко сел на кровати, провел обеими руками по лицу, взлохматил волосы, уловив невольно отголосок боли в запястье.

Сон… всего лишь сон.

С какого момента он начался? Что правда?

Я схватил коммуникатор, лежащий рядом с подушкой, и не раздумывая нажал на одну из клавиш. Ответ пришел ровно через три секунды, как и в прошлый раз, я прикрыл глаза, борясь с тошнотворным ощущением повторения.

— Тайгер, я тебе звонил? — спросил я без предисловий.

— Когда?

— Сегодня… вчера, не знаю. Ты со мной разговаривал?

— Ты прислал мне материал по делу Адриана, — ответил он спустя короткую паузу.

— А после? О чем мы говорили?

— Это все. Мэтт, ты в порядке?

— Да. Просто хотел уточнить детали. Спасибо.

Я отключился. С силой надавил на доб, нажал на точку между бровями, тряхнул головой.

Значит, о лекаре дэймосов я ему не рассказывал. Все происходило во сне. Хорошо бы определить точно — не сплю ли я сейчас.

Я поднялся, прошел в гостиную, заглянул под стол. Не обнаружил там ни яблок, ни пчел. Выдвинул ящик шкафа. Хлам, хранящийся в нем — старые тетради, альбомы, конверты, журналы остались нетронутыми и мирно пахли слежавшейся бумагой и пылью. Никто в них не рылся.

Я задвинул ногой склад макулатуры обратно. И пошел прочь из дома на улицу. Пожалуй, впервые меня тяготило надежное убежище.

В саду я запрокинул голову, глядя сквозь ветви яблонь на небо. Пчела всегда была символом трудолюбия и успеха, взаимовыгодного сотрудничества. Но укус пчелы трактовался древними сновидящими как предательство человека, которому доверяешь. Впрочем, я не видел, кто меня ужалил. В руке осталось только острие. К тому же были еще яблоки. Тоже вполне благоприятный знак. В одном из трудов прорицателей его даже трактовали как женскую грудь.

Попытка расшифровать сон показалась мне вдруг самому бредовой до смешного.

— Вполне возможно, что ты пострадаешь от собственного излишнего трудолюбия и заинтересованности в женщинах, — сообщил я ближайшему дереву.

Но развить толкование недавнего сна не удалось из-за звонка коммуникатора. Я взглянул на экран, увидел незнакомый номер и ответил:

— Слушаю.

Наверное, я произнес это излишне весело и беззаботно, потому что в трубке помолчали, а затем сказали с деликатной осторожностью:

— Мэтт, извини, что отвлекаю. Но ты единственный эпиос в этом районе…

Женский голос показался мне знакомым. Я уже слышал его. Решительный, чуть низковатый, грудной.

— Кеута?

Она рассмеялась тихо.

— Все еще хочешь увидеть меня в реальности?

— Не исключено, — улыбнулся я в ответ, вспоминая охотницу Тайгера.

— Я в доме Никоса. Помнишь такого?

— Конечно.

Парень, которого мы вытащили из нелицензионного сна. Жертва морока.

— Случилось что-нибудь?

— Пока нет.

Это «пока» мне не очень понравилось.

— Нужно мое присутствие?

— Думаю, не помешает.

Она отсоединилась, а я, воодушевленный сменой обстановки и перспективой предстоящих действий, поспешил на вызов.

Никос жил на другой стороне реки.

Его дом в череде таких же двухэтажных белых построек стоял на возвышенности, и отсюда отлично просматривался серебряный изгиб в раме ярко-зеленых тростников. Время от времени по ровной глади проносились гибкие темные силуэты на скутерах. Девчонки из местного водного клуба часто устраивали тренировки или просто катались наперегонки. Издали они напоминали водомерок, таких же черных и стремительных.

Я отвел от них взгляд и позвонил. За деревянной дверью послышались быстрые шаги.

Мне открыли. На пороге стоял мужчина средних лет. Крепкий, спортивный, в чертах его лица проскальзывало отдаленное сходство с Никосом, таким, как я его помнил во сне.

— Еще один сновидящий? — улыбнулся он, пожимая мне руку.

В его глазах, отливающих малахитовой зеленью, виднелась тревога, тщательно заполированная радушием.

— Меня зовут Мэтт, — ответил я.

— Вы из того дома, целер? — Отец моего клиента указал взглядом мне за спину.

Я оглянулся невольно.

Далекий противоположный берег, хмурый этим пасмурным днем, золотился одним-единственным пятном пожелтевших крон лиственниц. За ними — величественными стражами — надежно пряталось мое убежище, виднелась только крыша и тусклое окно второго этажа. Ровная полоса темно-серого забора, прямоугольник калитки. Мне невольно вспомнился рисунок из сегодняшнего сна: домик-тюрьма.

— Да. Из того.

Когда я снова посмотрел на мужчину, в его глазах мелькнуло нечто трудноуловимое. Любопытство или сдержанная выжидательность перед чем-то опасно-таинственным.

— Прошу, заходите, — произнес он, отступая передо мной.

В большом уютном холле стояли букеты астр в высоких вазах. Широкий коридор вел на кухню и в еще одну просторную комнату. Легкая металлическая лестница изгибалась до второго этажа.

— Мы здесь недавно, — сказал мужчина, продолжая рассматривать меня, словно какую-то диковину. — Но нам рассказали про сновидящего с того берега. Того, который был здесь до вас, целер.

— Мэтт, — поправил я его по привычке. — Просто Мэтт… и что же рассказали про этого сновидящего?

— Много разного, — уклончиво ответил хозяин дома, делая приглашающий жест в сторону кухни. — Хотите чего-нибудь выпить? Чай, кофе, может быть, вина?

Мне больше всего хотелось познакомиться с Кеутой в реале, обсудить нашу стратегию и повидать Никоса, но я видел, что его отцу нужно поговорить со мной.

— Кофе будет в самый раз.

Просторная белая кухня была укомплектована современной техникой, одна кофейная станция занимала полстены. Хромированный аппарат мигал дисплеем и деликатно гудел, пока готовился напиток…

— Странный выбор для сновидящего, — сказал хозяин дома, ставя передо мной на барную стойку белую кружку с толстыми стенками.

— Думаете, я должен все время находиться в полусонном состоянии? — улыбнулся я, садясь на высокий стул.

С моего места стало видно окно, оно выходило на поляну, присыпанную желтыми листьями с берез. Под мелким дождиком мокли турники: перекладина, брусья, лестница. Кованая скамья под полукруглым прозрачным навесом, на нем тоже яркие золотистые, резные пятна…

Отец Никоса сел напротив, также посмотрев в окно. Взял свою чашку обеими руками, я заметил на белом манжете его рубашки маленькое кофейное пятно.

— С Ником все будет хорошо, — сказал я именно то, что этот человек хотел услышать.

— Он ведь приманка? — спросил тот, не глядя на меня. — Мой сын приманка для этого… — Он звякнул блюдцем, досадуя на самого себя, что вынужден обсуждать вещи, которые не должны возникать в нормальной, обычной жизни. — Дэймоса… морока…

— Да. Ник приманка.

— Мы согласились на этот риск… Ник согласился, потому что эту тварь надо поймать, чтобы она больше никому не причинила вреда.

— Правильное решение. — Я отпил кофе. Он был крепким и очень ароматным, именно таким, как нужно. — Дело в том, что морок никогда не бросает свою жертву. Не может бросить, даже если инстинкт самосохранения требует остановиться. И мы сыграем на этой его аномалии.

— Да, нам объясняли. — Он махнул рукой в сторону двери, указывая на незримых охотников, охраняющих его сына. — Можно сказать, не всем повезло, как Нику. Он хотя бы под охраной.

Я аккуратно поставил чашку, опасаясь лишним словом или резким звуком спугнуть идею, начавшую формироваться в моей неполной картине происходящего.

— А кому не повезло?

— У моего коллеги погибла дочь. Чуть старше Никоса. Умерла во сне. Крепкая, веселая девочка. Увлекалась спортивной греблей. И, я слышал, это не единственный случай.

— Кем вы работаете…

— Бренн, — подсказал он мне свое имя.

— Так кем вы работаете, Бренн?

— Миграционная служба.

— А ваша жена?

— Там же.

Я откинулся на спинку стула и уставился на него с недоумением. Легкие подозрения начали превращаться в твердую уверенность.

— И что у нас с миграционной системой?

Теперь Бренн посмотрел на меня с удивлением.

— Не читаешь новости? Последнее время нашу службу заваливают просьбами и даже требованиями увеличить количество разрешений на въезд иностранных граждан, а также сроки их пребывания в Полисе, и, более того, призывают выдавать длительные рабочие визы для низкоквалифицированных рабочих. Особенно взывает к этому соседний Бэйцзин. Будь их воля, они бы всем составом переселились сюда, задушив нас.

Он поднялся, чтобы сварить себе еще кофе. Тема политики слегка отвлекла его от беспокойства о сыне.

— Полис мог бы полностью отгородиться от прочих городов-государств. Но мы всегда считали, что нельзя полностью закрыть дорогу в наш мир. Остальные должны видеть, как живем мы, чтобы менять что-то к лучшему и в своей жизни.

Я понимал его позицию человека, считающего свой город идеальным местом для жизни и готового показывать привлекательность Полиса другим.

— Мы проводили опрос населения, и по результатам никто не хочет наплыва мигрантов, не желающих работать, но весьма заинтересованных в хороших пособиях.

Бренн снова вернулся за стол.

Я знал одно. Лично мне всегда не было дела до миграционной политики. Но то, что ближайшие родственники парня, которого захватил морок, оказались столь важной частью общественной жизни Полиса, не могло быть совпадением.

Я понял, что мне действительно надо поспешить побеседовать с Кеутой.

— Благодарю за кофе, Бренн. — Я поднялся. — И за беседу. Не беспокойтесь за Ника. Он под надежной защитой.

Мужчина кивнул и указал на лестницу.

— Они наверху. Первая дверь.

Я вышел из кухни и поднялся на второй этаж.

Можно было ожидать, что пострадавший от дэймоса парень лежит в постели, находясь в целительном сне, или просто с тревогой прислушивается к неясным ощущениям из собственного подсознания. А верный страж сидит рядом, держа пациента за руку, и вглядывается в его бледное лицо.

Реальность оказалась гораздо забавнее.

Охотник и жертва морока на пару резались в виртуальный симулятор гонок. Экран на всю стену показывал достоверное до последней детали здание древнего стадиона с каменными рядами сидений, заполненными вопящими зрителями. Звук передавался только в наушники, поэтому я не слышал ни восторженных криков, ни грома фанфар. Две фигуры в коротких белых туниках — мужская и женская — неслись по дорожке, усыпанной песком, перепрыгивали через рвы с водой или перебирались над лужами грязи по брусьям. И женщина лидировала с большим отрывом.

Перед экраном, на двух тренажерах, установленных рядом, парили Кеута и Никос. Тела обтянуты спортивной потовыводящей одеждой, в ткань которой вплетены датчики движения, измерения пульса, дыхания, на головах кожаные шлемы. Игроки активно имитировали бег, плавание, прыжки. Машины позволяли им работать на пределе физических возможностей, не сдвигаясь с места, и одновременно перемещали их виртуальные копии на экран.

Феликс в свое время тоже гонял меня на тренажерах. Правда, они были не столь современными и легкими в использовании. Да и программы в них были записаны нелицензионные. В основном драки. То же самое приходилось делать во сне — мое тело сновидения тренировали так же, как и физическое…

Я смотрел на игроков пару минут. Решив, что пока не буду вмешиваться. Результат соревнования был предсказуем. Парень в древнем цирке отставал все сильнее, как ни старался догнать энергичную соперницу, а затем, на последней секунде, споткнулся и покатился кубарем по песку.

Его реальная копия крутанулась пару раз на тренажере, потом замерла и стащила с себя шлем.

— Все, хватит! — выдохнул запыхавшийся Ник, отстегивая ремни, удерживающие его в воздухе. — Это последний раз, когда я с тобой соревновался.

Вторая фигура тоже замерла, сняла свой шлем и тряхнула головой, по плечам и спине рассыпались длинные светлые волосы.

— Ладно. Неплохой результат.

— Ну да, продержался на пять секунд дольше, чем в прошлый раз.

На экране торжествующую победительницу несли на плечах два атлета, а зрители осыпали ее цветами.

Кеута спрыгнула с платформы симулятора и увидела меня.

— Мэтт?

Передо мной стояла высокая спортивная молодая женщина. Светлые волосы коротко обстрижены спереди на уровне скул, закрывая уши, сзади оставлены длинные пряди. Подбородок немного выдающийся вперед, прямой нос с красиво вырезанными ноздрями, в серо-голубых глазах легкая лукавость, рельефные, улыбчивые губы. Короче, ничего общего с баннгокским образом.

— Кеута?

— Вообще-то я Элефенора, — широко улыбнулась она. — Но Кеута мне нравится больше.

— О, Мэтт! — Никос бросился ко мне, крепко сжал руку, хлопнул по плечу. — Рад тебя видеть!

Он все еще тяжело дышал, но выглядел абсолютно довольным жизнью. Курносый, кудрявый, с россыпью веснушек на щеках и насмешливо приподнятыми уголками губ. Глаза необычного малахитового оттенка искрятся весельем и удовольствием от жизни. Мускулистая фигура активного, здорового человека.

— Как ты? — спросил я, хотя и так понятно, что прекрасно, меньше всего он напоминал запуганную жертву дэймоса.

— Без происшествий, — улыбнулся Ник и кивнул охотнице. — Я в душ первым.

Он прошел в соседнее помещение, оставив дверь приоткрытой. Кеута выключила симулятор, картинка древнего Полиса на плоском экране сменилась летней зеленью лесной поляны, а затем тут же — изображением из смежной душевой, где сейчас Ник с видимым трудом пытался стянуть через голову спортивную кофту. Значит, установили камеры по дому, чтобы подопечный не оставался без присмотра ни на минуту.

— Ты не слишком его загоняешь?

— Пусть лучше тренируется, чем сидит в страхе и пялится в стену.

— Я не пялился в стену, — послышалось из динамиков приглушенное.

Девушка усмехнулась, подняла светлые пряди и завязала их в высокий хвост. Черное боди с длинными рукавами и узкие брюки обтягивали ее как вторая кожа. Прекрасное тело дышало энергией и силой. На его движения можно было смотреть не отрываясь, как на течение воды или плавные, хищные движения пантеры.

— Ты знала, что отец Никоса имеет отношение к миграционной службе Полиса? — спросил я тихо.

— Он не просто имеет к ней отношение. Он на одной из руководящих должностей, — так же негромко откликнулась Кеута, на ее лбу прорезалось несколько морщинок, и я понял, что она не так юна, как мне показалось вначале.

— Тайгер в курсе?

— Да.

— А что это за новости с молодыми людьми и девушками, умирающими во сне?

— Была цепь случаев, — сказала она нехотя.

Подошла к большому панорамному окну, встала боком, так, чтобы не выпускать из виду экран и Ника, стоящего под струями тропического душа.

За стеклом был прекрасно виден противоположный берег. Серая линия забора, лиственницы, над которыми взлетела стая ворон. Калитка приоткрылась, но, вглядевшись внимательнее, я понял, что мне показалось.

— Не хочешь сообщить подробности? — Я отвернулся от окна.

Кеута посмотрела на экран, приблизилась ко мне и произнесла тихо:

— Я знаю про четыре. Креон, тот самый борец, которого ты лечил. Сын Эгия Авлета, заместителя главы департамента образования. Родант Неос. Родители — преподаватель и программист. Алкеста Эргинт. Родители экологи. И вот, Никос — родители представители миграционной службы. Мы проверили подсознание родственников, друзей и знакомых. Пока ничего.

— Думаешь, все они жертвы дэймоса?

— Не знаю. Не исключено. — Она снова бросила взгляд на своего подопечного, выбравшегося из душа. — Но я бы своими руками придушила всех темных, даже счастливо скрывающихся в тюрьме, если из-за них станут умирать подростки и молодые люди.

— Ладно. — Я посчитал, что будет лучше, если отвлечь ее от мстительных мыслей. — Давай сосредоточимся на нашей задаче. Ты говорила, тебе потребуется моя помощь.

— Да. Я чувствую — морок близко. Помнишь химеру, которую мы поймали в Баннгоке? Она дала отличный энергетический слепок своего создателя. И я ощутила его отголосок сегодня во сне Никоса. Дуновение, тень… — она поморщилась, щелкнула пальцами, не в силах подобрать нужное определение. — Это сложно объяснить, если ты не охотник. В общем, он близко, присматривается. Прицеливается.

Хотелось спросить, как именно она собирается действовать. Мне всегда была интересна работа Тайгера и его команды. Не дэймоса, выслеживающего и нападающего на другого дэймоса, а настоящего охотника.

— Может, лучше было отвезти Никоса в лечебницу?

— Никаких внешних изменений, — тут же заявила она. — Это очень важно. Приманка не должна менять среду обитания. К тому же Ник предупрежден: прямому воздействию морока предшествуют предвестники — головокружение, учащение пульса, назойливый звон в ушах или помутнение зрения. Любые странные физические искажения. Если он почувствует нечто подобное — сразу позовет меня. А я справлюсь, не волнуйся.

— Но как насчет того, что сновидящий не может работать не в своем доме?

Девушка посмотрела на меня с легкой жалостью.

— Похоже, твое становление как мастера снов проходило очень давно. Многое изменилось, Мэтт. Теперь нас учат не привязываться к дому. Это делает охотников более уязвимыми, но и более мобильными…

— Кеута! — услышали мы оба напряженный голос Ника.

Я обернулся к экрану и увидел нашего подопечного. Он стоял перед зеркалом и смотрел на свое отражение широко распахнутыми, удивленными глазами. Затем взял тяжелую мраморную мыльницу, начал медленно приподнимать, чтобы замахнуться…

Удар должен был обрушиться на его висок. Но мы с Кеутой оказались рядом вовремя.

Она перехватила его руку и мягко высвободила из пальцев орудие несостоявшегося самоубийства. Я крепко взял его за второе запястье.

— Началось… Да?.. — Ник посмотрел на меня через зеркало. — Это он?

— Все в порядке. Не волнуйся, — уверенно ответила девушка. — Ты помнишь, что тебе надо делать.

Она кивнула мне, и мы вдвоем повели парня в комнату. Он спотыкался, с трудом передвигая ноги, но старался не паниковать, контролировать дыхание и слушать сновидящих.

Кеута уложила пациента на диван, укрыла пледом, легла рядом, мне указала на кресло и бросила пуговицу. Я поймал ее и занял свое место. Приготовления заняли не больше нескольких секунд и еще мгновение для погружения.

Короткий переход, и я вынырнул во сне. Готовый немедленно действовать, отражать атаку, защищать или защищаться. Но нападать на меня не спешили.

Меня окружал ровный гул голосов. Вокруг стояли люди. Мужчины и женщины. Молодые и в возрасте. Красивые и не очень. Они переговаривались, улыбались и собирались около столиков, сервированных легкими закусками. Звучала приглушенная музыка. Хрустальные люстры, свисающие с мраморного потолка, сияли белым светом, режущим глаза. Длинные окна, высотой во всю стену, распахнуты, за ними в синих вечерних сумерках скользили силуэты новых гостей. Не торопясь, те приближались к залу, готовые занять оставшееся свободное место.

— Где мы? — прозвучал рядом сдержанно-напряженный голос.

Никос смотрел по сторонам с тем же недоумением, что и я.

— …Я думал, нас затянет в пустыню, или в лесную чащу, в снегопад…

— Он скрывается среди них. — Я крепко взял его за предплечье. — Из толпы проще напасть.

Охотницы не было видно. Но я не сомневался — она рыскала среди химер, выслеживая морока.

— Пойдем-ка отсюда.

— Кеута сказала оставаться на месте, что бы ни случилось, — запротестовал было он.

— Да, когда ты один. Но сейчас ты под присмотром, поэтому пошли. Мне сложно ориентироваться в толпе.

Больше Ник не спорил. Мы медленно двинулись между людей — беседующих, закусывающих, прогуливающихся по залу.

— Он здесь?

— Да.

— Ты его узнаешь?

— Внешне он может выглядеть как угодно…

Я смотрел на людей. Обычные лица жителей Полиса. Привлекательные и не слишком, молодые, зрелые, пожилые… Должен признать, морок обладал хорошей фантазией, чтобы создать столько оригинальных персонажей за столь короткое время. Впрочем, вполне возможно, он долго складывал эту коллекцию, подбирая типажи и упиваясь предстоящей охотой.

Ник шел рядом, тоже внимательно рассматривая встречных. Они окидывали нас доброжелательными взглядами, иногда кивали вежливо или любезно уступали дорогу.

Приглушенный шелест голосов то усиливался, то становился тише. Как волна. Накатывал, набирал силу до тех пор, пока вдруг кто-то невидимый не произносил властное «Чшшшшшшш!», и люди тут же притихали. Чтобы через мгновение зашелестеть опять. До следующего приказа замолчать.

Ник вопросительно взглянул на меня, ожидая объяснения, хотел что-то сказать, но вдруг споткнулся и замер. Я был вынужден остановиться тоже, чтобы не выпустить его руку. Мой пациент смотрел куда-то в сторону, подавшись туда всем корпусом и вытягивая шею. Его взгляд упирался в девушку, почти беззвучно беседующую с двумя мужчинами и женщиной. В ней не было ничего ужасного или странного. Довольно милое лицо, пшеничные кудрявые волосы, короткое зеленое платье, рассеянная улыбка то появлялась, то исчезала на ее губах, как луч солнца, скользящий по стеклу.

— Что? — спросил я Никоса.

— Это Алкеста, — пробормотал он. — Я знал ее.

Знакомое имя. Неужели та самая, о ком мне говорила Кеута?

— Знал?

— Она умерла.

Одна из цепочки жертв, погибших во сне.

— Идем, Ник.

— Почему она здесь? — Он сдвинулся с места, но продолжал смотреть на девушку.

Ответ у меня был, но вряд ли он сейчас нужен моему спутнику на самом деле.

Белый свет люстр высвечивал лица до последней черты, морщинки, волоска, кровеносного сосуда. Каждую складку на одежде.

— А вон там стоит пожилая женщина. Это сестра моей бабушки. Она тоже умерла, два года назад. А вон там — парень из параллельного класса, он погиб при крушении «Либа»…

Нас окружали мертвецы.

Образы погибших людей, которые морок вытащил из памяти своей жертвы и расставил, словно игрушечные фигуры, вытряхнув из коробки и перепутав.

Но пройдя еще несколько шагов, я увидел и свою персональную часть выставки погибших.

Креон вполголоса обсуждал что-то с парнем своего возраста, они смеялись и оживленно жестикулировали. Борец оглянулся на меня, скользнул равнодушным взглядом и снова вернулся к беседе. Мужчина со смутно знакомым лицом поглядывал на часы, держа в руке бокал. Еще какие-то лица, вызывающие болезненные уколы в памяти…

— Кто они все? — очень тихо спросил Ник.

— Люди, которых он убил, — ответил я.

Невнятные голоса гостей заглушил громкий звук прибывающего поезда. Свист, шипение, пол дрогнул. Все присутствующие дружно обернулись.

За широченными окнами появился подошедший состав. Покореженный, раскуроченный, с зияющими дырами в погнутом металле стен, выбитыми окнами, «Либ» затормозил и остановился, кренясь набок. Я узнал его по льдисто-серой обшивке борта и синей раскрученной спирали северного ветра.

Люди молча ринулись к выходу, стремясь успеть на экспресс. Спешили, старались быстрее покинуть зал, словно боялись, что их место в разгромленных вагонах займут.

Ник вцепился в мою руку.

— Поторопитесь, — кудрявая девушка, проходящая мимо, задержалась на миг и улыбнулась мне. — Долго ждать он не будет.

— Алкеста, — запинаясь, произнес Ник. — Ты меня помнишь?

Она не обратила на него внимания, продолжая доверчиво заглядывать мне в глаза.

— Если нечем оплатить проезд, возьми. — Она протянула мне черную, стертую монету с неровным краем. Увидела, что я медлю, и схватила за руку. — Бери-бери. У меня есть еще.

Из толпы рядом вынырнул рыжеволосый парень, высокий и бледный. Резко ударил девушку по ладони, древний серебряный денарий выпал и со звоном покатился по полу. Затерялся среди шаркающих ног. Алкеста растерянно проводила его взглядом, а рыжий взглянул на меня прищурясь, ловко ввинтился в толпу и пропал. Мне хотелось броситься за ним, удержать, потребовать объяснений. Но пальцы Никоса крепче сжали мое плечо.

— Смотри, — произнес он.

— Харон? — полувопросительно произнес Никос, не отрывая взгляда от чудовища.

Мой подопечный невольно качнулся вперед, подчиняясь какой-то силе, которая влекла его за собой. Лицо стало рассеянным, сонным.

— Он на меня смотрит… — пробормотал Ник.

Я резко встряхнул его, заставляя прийти в себя, развернул, ловя взгляд. Веснушки на его щеках выцвели, сливаясь с побледневшей кожей, зрачки расширились, пряди волос прилипли ко лбу. Морока не было рядом, но парень начал чувствовать его убийственное давление.

«Либ» заполнился людьми. Я видел искривленные силуэты сквозь пробоины и трещины. Они сидели, стояли, прижимались друг к другу, цеплялись за перекрученный металл, чтобы не выпасть, и кровь выступала испариной на льдистых боках экспресса.

В зале остались только мы вдвоем.

Харон еще раз обежал его взглядом, затем гигантское лицо отстранилось, и в окно, круша косяки и стены, просунулась рука. Костлявая лапа потянулась к Никосу, и тот сделал покорный шаг навстречу. Вполне возможно, я бы тоже пошел, если бы принял дар этого сна, как обычно делал всегда. Но неизвестный рыжий парень избавил меня от опасности.

Я не пытался останавливать Ника и бросаться на Харона тоже не стал.

Бессмысленно замахиваться ножиком на титана. Я отступил назад, чтобы было больше места для маневра. В тот же миг в зале появилась Кеута, она спрыгнула откуда-то сверху. Растрепанная фурия с развевающимися белыми волосами была готова кинуться на защиту человека и целителя. Но не успела.

Она услышала громкое шипение раскаленного воздуха, заглушившее скрежет раскуроченного экспресса, невнятное дыхание голосов и хриплое сипение чудовища. Оглянулась, выражение дикой ярости на ее лице сменилось изумлением, она выкрикнула нечто неразборчивое, метнулась к Никосу и вместе с ним рухнула на пол, закрывая подопечного своим телом. Очень вовремя.

Из пустоты зала вылетала блестящая стрела «Нота», чистая, раскаленная, сверкающая белым огнем. Волна, порожденная стремительным движением, взметнула мои волосы, рванула куртку с плеч. Пронзительный сигнал ударил по ушам, разорвал душную тишину зала. Экспресс врезался в Харона, отбросил, разодрал в клочья, развеял в темноте, смел останки покалеченного «Либа», с ревом и грохотом уволок за собой в пустоту сна, из которого появился. И сгинул вместе с химерами, воспоминаниями о жертвах, крови и безысходности.

Кеута вскочила, рывком подняла Никоса. Прижала к себе. Зал содрогнулся. С потолка посыпались камни. Похоже, морок решил прибегнуть к своему любимому приему — разрушить сон, в котором что-то пошло не так.

— Уходим! — крикнула охотница.

— Нашла его?

— Нет!

Рухнула люстра. Хрустальные осколки полетели во все стороны сверкающим дождем. Ник покачнулся и, если бы девушка не держала его, — упал бы. Бледное лицо безжизненно, взгляд плывет.

— Ты отправил морока в поездку на «Ноте»! — сказала охотница резко. — Не мог подождать?!

— Извини, не мог.

— Ладно. Уходим. Ты — первый.

— Как скажешь. — Я сделал шаг назад, потом еще один.

И остановился именно в тот момент, когда заметил движение за спиной Кеуты. Из пыли, стеклянных осколков и хаотично разметавшихся обломков выступила девушка с цепью, намотанной на руку, от запястья до локтя. Ее тело было покрыто кровью и грязью, светлые волосы обгорели, так же как ресницы и брови. Она сама выглядела как недавняя жертва злополучного «Либа», а выражению лица могла позавидовать сама эриния Тисифона.[15]

Двойник Кеуты размахнулся, цепь с его руки беззвучно скользнула на пол. Метнулась вперед и обвилась вокруг лодыжки стоящей рядом с Никосом девушки. Та с некоторым удивлением посмотрела на металлический браслет, сковавший ее, взглянула на посмевшую пленить. С потолка осыпалось облако пыли, окутало окровавленную фигуру, уронило на пол. Затем Кеута повернулась ко мне. Светлые глаза блеснули торжеством, усмешка скривила рельефные губы. Морок под личиной охотницы предостерегающе покачал головой и сжал пальцы на горле Ника, давая понять, что мне лучше не двигаться, если я не хочу потерять этого человека прямо сейчас. Цепь на ноге дэймоса лопнула с печальным звоном.

Кеута… настоящая Кеута стряхнула с себя песок, выпрямляясь, готовая снова действовать. Морок повернул голову в ее сторону и неожиданно вздрогнул, покачнулся. Я едва успел отследить — серебряная сеть, скрученная в тугое копье, вылетела из пустоты, врезалась в темного сновидящего, пронзила насквозь, раскрылась как зонтик и оплела женскую фигуру плотным коконом. Вздернула над полом на невидимых нитях.

Ник упал на потрескавшиеся плиты, но тут же пошевелился, попытался сесть, и со второй попытки это удалось.

Из-за моей спины появился высокий, крепкий мужчина. Ширококостный, массивный, мускулистый, с классическим грубоватым, обветренным, мужественным лицом римского легионера. Ему не хватало лишь шлема с плюмажем, короткого алого плаща и меча. Светлые волосы выбриты с двух сторон от висков, на короткой щетине затылка — ювелирно выстрижен аквила — символ орла, так почитаемый в армии древнего Рима. В этом сновидящем не было ничего от сиамца из прошлого сна.

— Спасибо за «Нот». — Мужчина хлопнул меня по спине. — Он отлично замаскировал мое появление. Но, зная твою склонность к эффектам, ничего другого я не ожидал.

— Туан? — спросил я скорее ради соблюдения формальности.

— Для друзей Марк, — ответил он, широко улыбаясь, подошел к Нику и помог подняться. — Все, парень. Мы его поймали.

— Изворотливая тварь, — Кеута выплюнула песок, набившийся в рот, и смотрела на пленного морока так, словно очень хотела его пнуть, но изо всех сил сдерживалась. — Как успел принять мой облик? Так быстро и так достоверно. Натравил на меня своих покойников. Думал, я не выберусь.

— Вот поэтому мы работаем в паре, — усмехнулся охотник, взял за плечи Ника, внимательно посмотрел в его лицо, кивнул и выпустил. — Один оттягивает внимание на себя — другой бьет.

— В следующий раз бить буду я, — заявила девушка, осторожно прикасаясь тыльной стороной ладони к окровавленной скуле.

Я приблизился к пленному мороку.

Сквозь серебряную сеть были видны его глаза. Темно-серые с вкраплениями желтых капель. Внимательные и насмешливые. В них не было ни паники, ни сожаления, ни страха. Казалось, морок был уверен, что сможет бежать, выкрутится, обманет. Нужно только дождаться момента, подгадать правильно, воспользоваться ослабевшим вниманием, найти непрочное место в сети… Левый глаз подмигнул мне лукаво, правый закрылся. А затем они оба распахнулись широко, зрачки расползлись в стороны, пленник задергался.

Марк бросился к нему, но было уже поздно. Из-под опущенных век потекли струйки крови и закапали на сетку. Тело обвисло мешком.

— Что ты сделал, Мэтт?! — вскрикнула Кеута.

— Ничего.

— Это не он. — Марк поспешно размотал сеть, и я смотрел, как длинные нити сами втекают в руку охотника. — Морок убил себя сам. Только что. На моих глазах.

— Это невозможно, — девушка помотала головой, и с ее волос посыпались комья грязи. — Они не убивают себя. Они никогда себя не убивают. Даже если шансов сбежать нет.

— Я такого еще не видел, — сухо ответил Марк, дернул рукой, полностью сматывая сеть. Теперь на полу лежала груда тряпья, мало напоминающая человеческое тело. Сухие листья, облетевшие с дерева, прошлогодняя трава, истлевшие лохмотья.

— Твой дэймос мертв, — сказал я Нику.

Лицо моего подопечного больше не напоминало бледный лик смертельно больного. Вернулись краски и уверенное, заинтересованное выражение. Он посмотрел на то, что осталось от его кошмара, сжал губы, точно хотел удержать какие-то слова.

— Вот так обычно выглядит мертвый бич снов, — подал голос Марк, наблюдающий за нами. — Гнилье и мусор.

— Как тает сновидение при свете солнца, так рассыпается дэймос от прикосновения чистого разума, — задумчиво произнесла Кеута.

— Спасибо, — сказал Ник.

Кеута кивнула, улыбнулась.

Марк поднял руку, прощаясь. Они больше не выглядели довольными сделанной работой. Гибель морока прибавила проблем и вопросов. Вместо того чтобы дать ответы и решения.

— Идем, Ник. Пора. — Я опустил руку ему на плечо, слегка сжал. — Просыпайся.

Он вышел из сна первым. Довольный, успокоенный, бодрый, здоровый.

Я оглянулся на охотников. Кеута уже принялась рыскать по залу, осматривая его на предмет оставшихся от морока сюрпризов, которые могут сыграть с подсознанием ее подопечного злую шутку в будущем. Марк смотрел мне вслед прищурившись, очень внимательно, заинтересованно. Но если у охотника и возникли какие-то мысли или сомнения на мой счет, он не стал их озвучивать. Так же действовал Тайгер, не спешил с выводами, предпочитая потратить время на дополнительное наблюдение.

Глава 9

СТЕНА

Крупные капли, не задерживаясь, стекали по прозрачному куполу зонта, и, если смотреть сквозь него, казалось, что небо плачет. Дождь то затихал, то снова усиливался, пробуждая запахи земли, травы и ветра, несущего с побережья соленую холодную горечь. Низкие облака, словно созданные широкими мазками темно-серой пастели по грубой, шершавой бумаге, ползли со стороны океана, выливали воду над прибрежной полосой и, точно неповоротливые бомбардировщики, уплывали на север, к горам.

Хэл еще минуту постояла на ступенях вокзала — маленькой конечной станции самой окраины Полиса, застегнула воротник куртки, зябко ежась от утренней свежести и легкого тумана, висящего в воздухе.

Держа в одной руке зонт, а в другой сверток с цветами, завернутыми в простую бумагу тепло-желтого, цыплячьего цвета, она перешла пустое шоссе, где в гладком, влажном асфальте отражался синий глаз светофора.

За спиной одиноко и тоскливо прогудел сигнал. Крошечный состав, всего-то три стареньких электровагона, собирался в обратный путь, к более крупной станции, где ходил «Нот». Следующий поезд придет лишь вечером.

Сюда вообще мало кто приезжал, а потому постоянной связи с остальными частями Полиса не было.

На автобусной остановке Хэл активировала погашенное информационное табло, изучила расписание, посмотрела в правый верхний угол панели, где электронные зеленые цифры вели обратный отсчет. До прихода автобуса оставалось еще пятнадцать минут. Девушка поднесла к экрану телефон, «смахнула» информацию и убедилась, что теперь точно такие же часы бегут на ее устройстве.

Сразу за остановкой, на пятачке, со всех сторон украшенном бледно-голубыми цветами, названия которых она не знала, стоял небольшой магазинчик. Девушка зашла туда, вдохнув уютный запах свежей выпечки и ощущая приятное тепло. Сложила зонт, сунула его в ячейку перед электронной кассой, чтобы не залить водой кафельный пол.

Кроме нее, никого не было. Датчики, среагировав на посетителя, включили в колонках приятное щебетание птиц, сделали свет более ярким.

Хэл нажала несколько кнопок в ярко-красном автомате, подающем кофе. Получила латте в прозрачной чашке и, поставив на поднос, взяла с прилавка все еще горячую выпечку — плетенку, щедро посыпанную корицей, и пончик с черничным вареньем.

Отнесла это на столик возле окна, вернулась к кассе, приложив к датчику универсальный проездной Полиса.

— Спасибо, — сказал ей автомат приятным мужским голосом, списывая средства.

Латте был горячим и, завтракая, она смотрела через стекло, видя и остановку, и пустынное шоссе, маленький вокзал со смешной пряничной крышей и далекий океан, сейчас практически сливающийся с небом.

Она думала, что ей не хватает Мэтта.

Воспоминания о нем настигали внезапно. Приходили со вкусом теплой выпечки, рисуя картинку: темноватая, старая кухня, темный силуэт мужчины напротив окна. «Я — дэймос, Хэл…» Иногда ей хотелось причинить ему боль, физическую боль за все недомолвки, иронические взгляды и насмешки. За демонстрацию силы сновидящего, во много раз превосходящей ее силу. Иногда влекло неудержимо, озноб прокатывал по коже, как от горячей воды, в которой он лежал, приходя в себя после очередного погружения в сон. Но Мэтт держал дистанцию. Его преувеличенное дружелюбие, забота старшего товарища ставили между ними преграду прочнее Стены.

И тем интереснее казалось переломить ее.

Мелодичная трель мобильника вернула ее в реальность. Хэл покосилась на него, увидела, что пора уходить. Поставила поднос с грязной посудой в машину приема, вышла на улицу, слыша за спиной прощание автомата:

— Доброго вам дня.

Она сомневалась, что этот день можно назвать добрым, а уж тем более радостным. Было все так же холодно, накрапывал дождь, но зонт девушка открывать не стала и, идя к остановке, чувствовала, как намокают волосы.

Автобус, большой торпедообразный цилиндр бледно-голубого цвета, с тонированными панорамными стеклами, проходящими вдоль всего борта, показался из-за поворота и, рассекая дождь, начал останавливаться.

Зашипели пневматические подушки, когда он коснулся асфальта, шурша, открылась дверь рядом с водителем. Хэл пристроила зонт в держателях тамбура, вошла в салон. Здесь была старая система оплаты билетов, и ей это нравилось. Водитель, улыбчивый, уже давно не молодой человек в форменной одежде компании, вопросительно посмотрел на нее.

— До Стены, пожалуйста, — попросила девушка и спустя четверть минуты получила билет из бледно-голубой бумаги, точно такого же цвета, как и автобус.

Просторный салон был практически пуст. Лишь на передних местах сидели четыре человека в спецовках, направляющиеся на работу.

Она опустилась в самое дальнее кресло, бросив рюкзак и букет цветов на соседнее. Коснулась пальцем стекла, отключая информационную панель канала, провела по нему, чуть затемняя.

Автобус тронулся, начал набирать скорость, и пассажиров чуть вдавило в спинки. Девушка, глядя, как мелькают фонарные столбы вдоль дороги, убрала билет в нагрудный карман куртки. Она хранила их все. И помнила каждый из них… Все тринадцать.

Дорога приблизилась к океану, соскочила со скалистого берега на систему мостов, перекинутых через многочисленные глубокие заливы. Штормило, но с такой высоты волны казались совсем маленькими, едва видимыми. Она поежилась, вспоминая свой недавний сон. Там тоже были волны, а еще крылья. Черные крылья закрывали солнце, пытаясь подобраться к ней, найти ее в густом заброшенному саду. Хэл не знала, что это за птица и почему от нее надо прятаться, но чувствовала — не стоит попадаться ей на глаза. И заставила себя проснуться — так, как ее учил Мэтт.

Автобус выбрался на открытое плато, и девушка почувствовала, как сильный порыв ветра хватает его, несущегося на полной скорости, пытается сбросить с шоссе на острые камни. Пневмоподушка машины сопротивлялась, компенсировала силу стихии, прижимая корпус пониже к земле, добавляя ему большей устойчивости.

Это были лишь слабые отголоски того шторма, что порой бесновался за Стеной. Люди смогли его обуздать и использовали в своих целях. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, высились бесконечные, ослепительно-белые ветрогенераторы.

Колоссальные трехлопастные винты, расположенные на высоте почти восемьдесят метров, вращались, вырабатывая энергию, которая шла на обеспечение этой части Полиса. Автобус, маленькая букашка в лесу, созданном человеческим гением, то и дело попадая в тень ветряков, петлял по шоссе.

Хэл вспомнила, как два года назад, задержавшись, она возвращалась ночным рейсом, и сигнальные огни на лопастях огромных винтов сливались в размытые обручи рубинового, изумрудного и кобальтового цвета. Это было прекрасное и необычное зрелище, и она хранила его в памяти точно так же, как корешки бледно-голубых билетов в своей тетради.

Через полчаса дорога вновь спустилась к океану, оставив ветер далеко позади. Автобус сделал еще одну остановку, выпуская работников гидропонных ферм, которые, словно грибные шляпки, возвышались над берегом, сверкая стеклом и хромом, даже несмотря на хмурую погоду.

За всю дорогу солнце показалось лишь раз, блеснув на поверхности воды и крыше бесконечно длинной приливной электростанции, питавшей энергией фермы.

Снова полил дождь, да такой, что водителю пришлось сбросить скорость, и последний отрезок пути, минуя пустые остановки, где его никто не ждал, автобус проехал, опоздав в расписании почти на десять минут.

Здесь ветра не было, и, раскрыв зонт, Хэл направилась по дорожке в сторону большого прибрежного парка, слушая, как стучат капли. Ее взгляд был прикован к Стене, находящейся всего в километре от остановки.

Над белыми зданиями обслуживающего комплекса возвышалась тонкая, бледная стела формирующего периметра. Вверх она уходила почти на восемьсот метров, но, несмотря на величину и размеры, казалась воздушной и нереальной, точно мираж. Ее грани мягко сияли кобальтовым.

Вот и вся зримая часть Стены — следующий опорный сектор располагался отсюда в пяти сотнях километров. Между ними — лишь едва видимое дрожание воздуха, единственное подтверждение существования силового барьера, защищающего Полис.

Там, за ним, бесновалась тугая воронка смерча. Она была довольно далеко от преграды, но Хэл, глядя на нее, понимала, что даже если та приблизится вплотную, то стихия не проникнет сюда. Край природных катаклизмов, от которых так часто страдал этот регион Полиса, надежно изолирован.

По ступенькам и парковым дорожкам, мимо высоких туй и кипарисов, она дошла до мемориала — большой открытой площадки на выносной платформе, висящей прямо над океаном. Отсюда открывался завораживающий вид на ровную, точно зеркало, отгороженную от ветра поверхность воды.

Обелиск погибшим был очень скромным — голограмма гладкого камня, по которому непрерывным кольцом ползли имена оставшихся на этом берегу навечно четырнадцать лет назад. Хэл хорошо представляла, как это произошло. Не удержалась и посмотрела в Сети, хотя Дафна и Софос советовали ей не делать этого.

Она знала, что должна была увидеть.

Сперва это был всего лишь маленький белый гребень, среди десятков других волн. Он только двигался чуть быстрее, чем остальные. И научная станция, находящаяся здесь, строившая последний сектор Стены, пропустила его. А после стало слишком поздно.

Гребень очень быстро поднялся. На двадцать четыре метра — и молотом ударил по берегу, не защищенному барьером. Он прошел почти до гор, уничтожая всех, кто очутился у него на пути. Количество жертв оказалось не столь большим — поскольку на незащищенных территориях тогда никто, кроме специалистов, возводивших Стену, не жил. Но то внезапное цунами в краю безумной стихии и неконтролируемой погоды убило и ее родителей.

Хэл развернула оберточную бумагу, смяла ее, убрала в карман куртки и положила букет из ветвей розмарина и белых астр рядом с другими, уже успевшими подвять цветами. День памяти о погибших в той катастрофе прошел неделю назад, но она не любила, когда здесь был кто-то еще, поэтому, как всегда, приехала позже.

Зазвонил телефон… она взглянула на входящий номер и отключила звук. Это может подождать.

Надо было ехать обратно.

Хэл развернулась и пошла, оставив мемориал за спиной. До следующего года.

Сев на заднее сиденье автобуса, она думала о том, что беседа с Герардом удивительным образом вернула ей правильный взгляд на мир. В жизни снова появился смысл и желание следовать цели. Хэл давно заметила, что оракул умеет дать ответы на все вопросы, даже толком не отвечая. Его спокойный, глубокий голос, взгляд, проникающий прямо в подсознание, и умение принимать ситуацию такой, какая она есть, отлично успокаивали…

Все началось с того, что Фобетор снился еще два раза. И оба раза Хэл просыпалась с криком, от которого звенело в ушах, а потом не могла успокоить частое дыхание, словно долго плыла под водой. Упорная тварь поджидала в каждом сне, выглядывала из-за угла самого безобидного видения, караулила под лестницей и была готова мерещиться даже в реальности. Он не делал ничего особенного, кроме того что раз за разом вспарывал горло Мэтту. Кровь разлеталась алым веером, и в рисунке ее капель, падающих на стены, можно было разглядеть какие-то картинки, даже наверняка наполненные смыслом, но у сновидящей не хватало сил рассмотреть их. Она могла только бежать.

В третий раз, когда кошмар пытался свалиться на голову с крыши ажурного портика, ее разбудила пощечина, сразу выбросившая из сна. Хэл села на кровати, задыхаясь. Мозг, переполненный жуткими образами, приказывал сердцу колотиться чаще и чаще, требуя больше кислорода, адреналин зашкаливал. Инстинкты требовали спасаться или нападать. И то и другое — бессмысленно.

Девушка увидела рядом сосредоточенного брата, готового залепить вторую оплеуху, но успела поймать его руку.

— Хватит. Я в порядке.

Он заглянул ей в глаза, подсвеченные светом с улицы, увидел, что она действительно пришла в себя, и кивнул удовлетворенно.

— Ты как здесь оказался?

— Услышал, что ты кричишь и стонешь.

— Услышал из-за толстенных стен, с другого конца коридора?

Рик пожал плечами, усаживаясь с ногами на кровать.

— Ты уже неделю боишься ложиться спать. Тянешь до последнего. А днем бродишь сонная.

— Сидел здесь со мной полночи?

Он кивнул, как будто не было ничего более естественного, чем караулить сон сестры, которую одолевают кошмары.

— Расскажешь, что с тобой происходит?

Хэл помедлила секунду, потом подвинулась и сбросила на пол подушку. Они залезли вдвоем под одеяло, как в детстве. Рик зажег слабый фонарик. Сразу стало уютнее. Разноцветные глаза брата были серьезными и внимательными, олени, нарисованные на его старой пижаме, — успокаивающе дурашливыми. На миг показалось, что возможно решить любую проблему. Как раньше. Но Хэл прекрасно знала — это не так. Дом, брат, родители — прежние, она стала другой.

— Ну, рассказывай, — велел Рик, устраиваясь удобнее.

— Мне снится… существо. Оно преследует меня. В каждом сне. Я не могу от него скрыться.

«Им нельзя рассказывать, кто я такая», — подумала черная гурия. Она была зла на Мэтта за то, что он не сказал ей правду, а теперь сама оказалась вынуждена скрывать ее.

— Почему он снится тебе? — спросил Рик, чуть подавшись вперед.

— Хочет передать информацию. Предупредить или помочь… не знаю.

— Почему тогда ты от него бежишь?

— Ничего не могу с собой поделать. — Хэл невесело улыбнулась и пошутила: — Наверное, у меня слишком большая миндалина[16] в мозгу. Поможет только хирургическое вмешательство.

— Ерунда, — хмыкнул Рик. — Ты ничего не боишься. Может, тебе поговорить об этом с Мэттом?

— Нет. Он больше не мой учитель. Я не стану его беспокоить.

Их тихие голоса глохли в темноте, блеклый свет, просачивающийся между пальцами брата, таинственно искажал черты лиц и закладывал глубокие тени в складки ночной одежды.

— Знаешь, что тебе нужно сделать?

— Знаю, преодолеть страх.

— Нет, нарисуй его. Это существо. Как можно правдоподобнее. И почаще смотри. Как только привыкнешь к его виду — сможешь общаться с ним во сне.

— Картинка — это всего лишь картинка, — ответила девушка, признавая, впрочем, разумность предложения Рика. — Дело не в том, как он выглядит… ощущение от него мерзкое.

— Тогда попроси Криза. Он умеет передавать эмоции своими картинами.

— Да, пара портретов моего личного кошмара отлично впишется в интерьер, — улыбнулась Хэл. — Ладно, признаю, это хорошая идея.

— Тогда ложись спать. Завтра поговоришь с нашим художником. — Он заметил сомнение на ее лице и успокоил: — Я останусь здесь. Не волнуйся.

Рик вернул подушку на место и улегся. Хэл, успокоенная только наполовину, устроилась рядом, прижалась к его теплой спине и пробормотала:

— Я могу попасть в твой сон.

— Меня это не напрягает, — беззаботно зевнул брат. — Смотри сколько хочешь. И знаешь что? Тебе нужно разобраться с учителем. Он должен у тебя быть.

Рик уснул очень быстро, уютно засопел и подгреб себе все одеяло.

Девушка закрыла глаза и тут же увидела себя посреди широкого поля. Рядом стоял Рик и крепко держал ее за руку.

«Чей это сон, мой или его?»

Ровный ветер мотал длинные стебли травы из стороны в сторону. Ерошил светлые волосы брата и поднимал воротник его куртки.

Рик что-то сказал и показал вперед. Туда, где небо сходилось с горизонтом. Хэл посмотрела на него, и он повторил громче:

— Стена.

Девушка всмотрелась, но не увидела легендарной границы Полиса. Только траву, небо, облака…

Послышался неровный гул, земля под ногами зашевелилась, брат разжал пальцы, выпуская ее руку. Хэл попыталась уцепиться за его запястье, но не успела. Обернулась и с содроганием увидела рядом жуткое лицо, глаза с множеством зрачков. Ноздри обжег запах тухлой рыбы. Она хотела бежать, закричать, но неимоверным усилием заставила себя удержаться на месте. Тело сновидения трясло с ног до головы, ногти впивались в ладони, причиняя боль, которая могла вышвырнуть из кошмара в любое мгновение. Но Фобетор не исчезал, и декорация поля за его спиной тоже.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила Хэл, голос сорвался, получился едва слышный шепот, но он услышал.

Наклонился чуть ниже и вдруг начал расти. На две головы выше девушки, на три, уже на пять… сравнялся с деревом… выше пятиуровнего дома… Огромные руки — каждая пора на коже размером с кулак, волоски как веревки, ногти — кривые мечи из слоев кости, комья грязи на них, одежда — бесконечные канаты, грубо переплетенные друг с другом.

Мир сна стал ему мал. Существо согнулось, словно уродливый Атлант, поддерживающий спиной небосвод.

— Чего ты хочешь? — повторила Хэл.

Фобетор сложил ладони ковшиком и начал медленно опускать их. Словно пытался поймать бабочку. Все ниже и ниже. Девушка заставляла себя стоять неподвижно. Руки, испещренные каналами складок и траншеями папиллярных линий, неудержимо накрывали. Погасло солнце. Вокруг заклубился вечерний сумрак. А затем наступила ночь. Полоски света исчезли, когда края живого купола соприкоснулись с землей. И в тот же миг на коже Фобетора вспыхнули звезды — десятки, сотни желтых глаз. Они помаргивали, вращали зрачками, переползали с места на место, сталкивались друг с другом, образуя созвездия. Это было даже красиво.

Хэл понимала, что сумела преодолеть грань страха. Осталось лишь острое, болезненное любопытство. Запутанные внезапной сменой суток, робко застрекотали ночные цикады, из травы стали подниматься светлячки. И закружили вокруг. Повеяло холодом…

Глаза закрылись одновременно. Но полная тьма длилась недолго. Девушка увидела вдруг, что перед ней выросло стекло. От земли до неба. По нему бежали красные строчки, они сменялись очень быстро, и прочесть их было невозможно. А за тонкой преградой, на той стороне, стоял Мэтт. Убийственно-красивое лицо, холодное, застывшее, каменное. Руки касаются стекла, между пальцами струятся алые буквы. Хэл невольно подалась вперед, коснулась кончиками своих пальцев его ладоней, и тут же барьер взорвался острыми осколками. Девушку швырнуло прочь. Ее тело несло в темноту, в шлейфе блестящих зазубренных стекляшек. Долго. Очень долго. Пока сон не закончился.

Хэл проснулась одна в своей постели. Рик уже умчался на утреннюю пробежку. Только на тумбочке остался его фонарик. Девушка протянула руку, рассеянно включила его и выключила.

Какие выводы можно было сделать из показанного ей?

У Мэтта происходит что-то нехорошее. И вряд ли он сам способен разобраться со своими проблемами. Ему нужна помощь. А ей нужен учитель. Иначе она так и будет болтаться без смысла на уровне дилетанта.

Так возник блестящий план стать ученицей лучшего целителя Полиса.

Она говорила Мэтту, что хочет убивать дэймосов. Но тот учил ее на эпиоса. Знал — охота и убийства могут опрокинуть ученицу в Хаос? И не хотел допустить этого. Значит, ей нужно следовать его совету.

Правда, этому плану не суждено осуществиться. Геспер не согласился обучать ее.

«Нот» подошел как всегда вовремя. Безупречная стрела Мусагета, неизменно бьющая в цель. Экспресс пронзал Полис насквозь и несся все дальше и дальше, до северной границы.

Хэл села напротив сонного мальчишки. На его коленях лежала большая открытая книга. Судя по картинкам — Еврипид, адаптированный для детей. На развороте упрямый, самонадеянный царь Пенфей как раз оскорблял Диониса, требуя чудес и прочих доказательств, что перед ним бог. Хэл знала, что на следующей странице эти доказательства будут предъявлены в полной мере. У нее самой в детстве была такая же книга.

Девушка сбросила обувь, забралась на сиденье с ногами и стала смотреть в окно, на проносящиеся мимо пейзажи…

На следующий день после важной встречи с эпиосом Пятиглава Хэл входила в небольшую светлую аудиторию. Это помещение было похоже на один из классов гимназии. Те же светлые парты в два ряда, удобные стулья, широкая интерактивная доска во всю стену, кафедра преподавателя, огромное окно, за которым зеленел пышный сад.

Теперь Хэл лучше представляла, как устроено обучение сновидящих в Полисе.

Обычно дар просыпался у человека в подростковом возрасте или чуть позже. И опытный мастер снов выбирал в ученики молодого неофита, а иногда двух — проводя с ними практические занятия и являясь куратором на протяжении всего обучения, и часто даже какое-то время после его окончания. Также периодически для всех студентов устраивали общие лекции.

Девушка бросила на стол, ближайший к окну, папку с бумагами, села, осматриваясь, но пока не спешила составлять окончательное впечатление.

По ее представлениям, кроватей здесь, конечно, не могло быть. Не рабочая комната Мэтта, когда ей уделяли все возможное время, и учитель всегда находился на расстоянии вытянутой руки — а обучение проходило сразу на практике. Здесь, скорее всего, будут пичкать теорией. А задания давать на дом. Ведь у каждого сновидящего должен быть свой дом. Только там они могут полноценно входить в сон.

«Кроме меня», — подумала Хэл. Дэймосы действуют с трофеями предполагаемых жертв из любого места. Во всяком случае, так говорил Мэтт.

«Ну, хотя бы смена обстановки, — решила она и продолжила настраивать себя на позитив. — К тому же интересный новый опыт. Полезно понять, как учат сновидящих официально, какие приемы работы со сном используют… Вряд ли бросают учеников сразу в кошмар страдающего расщеплением рассудка и требуют от них подружиться с онирами».

Хэл невольно улыбнулась, вспомнив. И так получилось, что эта веселая, доброжелательная улыбка не пропала бесцельно, она появилась на ее лице именно в тот момент, когда дверь открылась, и в аудиторию вошли три человека. Они продолжали какой-то разговор, начатый еще в коридоре, но, увидев новенькую, замолчали.

Девушка и два парня. Один был чем-то похож на Рика, такая же уверенная безмятежность во взгляде и улыбка, затаившаяся в уголках губ. Она тут же просияла навстречу Хэл искренним дружелюбием и желанием немедленно познакомиться.

Девушка с двумя золотисто-русыми косами держала в руках бокс с флеш-накопителем. Она выглядела суровой и сдержанной как весталка. Темно-голубые глаза на узком треугольном лице остановились на новой студентке и внимательно осмотрели ее, оценивая. Судя по чуть сдвинувшимся бровям, впечатление, которое на нее произвела Хэл, было не однозначное.

Второй парень — высокий, крепкий, загорелый, коротко стриженный, посмотрел на незнакомку в обтягивающей кофточке и короткой юбке с веселым интересом.

Прошедшие пять лет, как сказали Хэл сегодня, в Полисе не было ни одного нового человека с даром сновидящего. И только за последний год — появились эти трое, с которыми ей придется учиться вместе. Плюс она сама. Четверо. И еще одна девушка, Ирис кажется, но для нее уже нашелся персональный учитель — кто-то из старших мастеров сна.

Все пришедшие были одеты в нечто вроде свободных хитонов бледно-желтого цвета.

«Словно канарейки, — невольно усмехнулась новая ученица и решила: — Ни за что не буду ходить в таком наряде».

Весталка положила на кафедру коробку, первая подошла к новенькой, протягивая руку для приветствия.

— Ты Хэлена? Нам сказали, что ты придешь сегодня.

— Просто Хэл, — ответила девушка, пожимая крепкую, горячую ладонь.

— Меня зовут Электра. Это — Федрос, — указала она на юношу с улыбкой Рика. И бывшая ученица дэймоса подумала, что это солнечное имя, означающее «яркий», ему очень подходит.

— Грегор, — представился второй сновидящий.

— Только что вернулся из армии? — спросила Хэл, окинув взглядом его широкоплечую фигуру и загорелое лицо.

— Откуда такие сведения? — улыбнулся тот, присаживаясь на парту.

— По общему впечатлению, — ответила она, не вдаваясь в подробности.

— Ежегодный призыв на две недели, — сказал он довольно, видно, ему не терпелось поделиться впечатлениями. — Лучшее время в жизни.

— Жаль, что много пропустил, — суховато произнесла Электра.

— Догоню, — уверенно заявил он. — Мы должны уметь защищать не только мир сновидений, но и реальный.

— К сожалению только, против дэймосов эта прекрасная система защиты реального мира — не работает, — сказала Электра.

— Ты же знаешь, против дэймосов есть мы, — отозвался Федрос.

Хэл внимательнее посмотрела на него. Заметила кроме молчаливого дружелюбия упрямый огонек в глазах и поняла, что парнишка не так прост и тих, как кажется на первый взгляд.

— Но вообще, уже очень много лет нет признаков активного вмешательства дэймосов в жизнь людей, — заметил Грегор с таким видом, будто лично принимал участие в контролировании темных сновидящих.

«Наивный, — подумала Хэл. — Да вот я сижу перед тобой и могу в любую минуту начать активно в твою жизнь вмешиваться».

Парень не понял смысл ее многозначительной улыбки и весело подмигнул в ответ.

— Жаль, что ты не был на лекции, посвященной бичам сновидений, — сказала Электра Грегору. — Ее читал один из охотников Тайгера. Он говорил, дэймосы способны находить друг друга. Узнавать по определенным признакам. Более того, что дэймосов друг к другу как будто что-то притягивает. Сильные уничтожают слабых в своих интересах или затягивают в круг своих преступлений. Но понравившихся им слабых в некоторых случаях — они берут на обучение. Еще дэймосы могут самостоятельно обучаться, постепенно развивая свой темный талант, но чаще всего тогда они стремятся бежать за пределы Полиса — чтобы жить на воле, без контроля Пятиглава. Правда, там для них еще сильнее возрастает опасность, что более мощные собратья отыщут их и убьют. Если они не смогут договориться с ними.

Хэл с большим интересом прислушивалась к рассказу Электры. Для нее это тоже было новой информацией. Ей хотелось бы больше подробностей: как именно обучаются дэймосы, как конкретно находят друг друга, какие точно признаки помогают им друг друга узнавать. Но она не стала задавать этих вопросов. Врожденная осторожность советовала молчать, слушать и запоминать, не привлекая к своему жадному интересу лишнего внимания.

— Ну, и наконец. Он сказал, что дэймосы постоянно стремятся проникнуть в Полис…

— Однако здесь их уже встречает Тайгер с охотниками. И заключает в объятия, — с легкой иронией завершил Грегор. — А точнее, вышвыривает обратно.

— Не совсем вышвыривает, — сдержанно заметила Электра. — И далеко не всякий раз.

Хэл поняла, что больше не может отмалчиваться. Ее вопросы требовали ответов. И они были гораздо важнее простого любопытства и желания узнать, как именно дэймосы назначают встречи друг другу.

— Извините, что вмешиваюсь, — произнесла она. — Но скажите, а как мастерам снов удается набирать дэймосов для обучения? Чтобы они работали на нас. Здесь, в Пятиглаве. Это происходит с детства? Например, родители приходят в Центр, приводят ребенка на коррекцию, и в ее процессе определяется, что он потенциальный дэймос?.. Какие вообще действия мастеров сна?

— Насколько мне известно, — отозвалась Электра, — таких случаев практически не бывает. К сожалению, центр сновидений не может заниматься выявлением и воспитанием юных дэймосов. Из мастеров снов их способны распознавать только охотники. А тех слишком мало, и они заняты совершенно другой работой — чтобы отправлять их возиться с детьми. В смысле, это даже технически нереально — проверить каждого ребенка Полиса: их рождается сотни тысяч ежегодно, дар просыпается в разном возрасте, в разное время… Обычно Пятиглав получает информацию о дэймосах уже после того, как они совершат свое первое преступление. То есть их наклонности станут очевидны. И дэймосы, как правило, соглашаются на сотрудничество уже после перековки. Но если бы совсем юный дэймос вдруг появился в центре, думаю, его стали бы учить, как любого другого сновидящего, — уверенно продолжила она.

— И не сказали ему, что он — дэймос?

— Никто не станет бросать в человека ошеломляющую новость о том, что он — чудовище. Представляешь, какой шок и смятение это вызовет. Просто будет чуть строже наблюдение, более чуткий контроль, поставят какие-то иные задачи, чем перед остальными учениками.

— Значит, по-твоему, если не знать о себе самого плохого, и сам плохим не станешь? — чрезвычайно скептически поинтересовалась Хэл.

«То же самое делал Мэтт. Ничего не говорил и обучал меня на целителя. Хотя всегда был против политики Пятиглава. Считал — они не правы, скрывая информацию о черных сновидящих».

— Послушай, Хэл. — Электра села за стол рядом с девушкой. — Зачем говорить подростку, который и так страдает от бури гормонального взрыва, что он — зверь, монстр? Не проще ли применять к нему те методы воздействия, которые помогут контролировать его поведение.

Хэл мельком подумала, что та наверняка станет целительницей — так она беспокоится о психическом здоровье неведомых ей подростков… и даже создателей кошмаров.

— А если врожденные качества дэймоса все равно проявятся рано или поздно?

— Повторяю, все они будут под контролем.

— Но это же генетика, — возразила Хэл, глядя по очереди на всех трех новых знакомых и не понимая, как они могут не согласиться с очевидным. — Эта информация записана в наших генах. У дэймосов нет чувства сострадания — пониженное содержание в организме фермента моноаминоксидазы. Нет гена альтруизма. Гена любви тоже нет, насколько я понимаю. Смотрите, я подробно изучила этот вопрос. Например, игрек-хромосома — тот самый ген убийцы, и все танатосы — мужчины.

— Если игрек-хромосома — ген убийцы, — сказал Грегор, — тогда по твоей теории все мужчины склонны к убийству.

— И не все танатосы мужского пола, есть еще и моры, — подхватила Электра. — Так что ты не права.

— За повышенную агрессию отвечает удвоенная игрек-хромосома, у мужчин становится не XY, а — XYY, появляется лишняя игрек-хромосома. А у женщин не XX, а XXY. Что касается мор, за всю историю Полиса их было всего две. И обе в глубокой древности, причем описание их так смутно, что скорее всего исследователи приняли за мор очень сильных ламий, — усмехнулась Хэл. — И все мужчины были бы убийцами, если бы действие игрек-хромосомы не смягчали гормон доверия и сострадания.

— А что? Есть гормон доверия? — спросил Федрос. Он сидел верхом на стуле, опустив подбородок на его спинку, и смотрел на Хэл с пристальным вниманием.

— Да, конечно. Окситоцин. Его даже научились синтезировать. И если распылить концентрированный препарат на основе окситоцина сейчас перед вами, вы все начнете делать, что я скажу, не задумываясь, с удовольствием и радостью.

Грегор и Электра переглянулись. В их взглядах мелькнуло нечто трудноуловимое, и Хэл поспешила добавить:

— Ну, естественно, никто не применяет подобные вещества на людях.

— Знаешь, что такое перековка? — спросил Грегор.

— Знаю. Выработка мощного условного рефлекса на страдание других. Как я уже говорила, гена сострадания нет, однако можно заставить мозг проецировать боль на человека, когда тот видит боль другого.

— Верно, — отозвалась Электра.

— Ну хорошо, допустим, перековка действительно меняет создателей кошмаров, — добавила Хэл задумчиво, вспомнив Мэтта, который был, на ее взгляд, идеальным целителем и в нем не осталось ни тени от преступного прошлого. — Но вообще меня интересует другое. Пусть в Центре разработана безупречная система воспитания юных дэймосов. И они в итоге прекрасно работают целителями или аонидами. Но почему мы не говорим обычным людям о существовании черных сновидящих? Они должны знать. Скрывая проблему, мы подвергаем их огромной опасности. И можем стать для общества причиной больших проблем и бед.

— Мы не скрываем проблему, — резко сказала Электра. — Они знают. Мы все с детства читали мифы и легенды прошлого. И в этих историях рассказывалось о том, как дэймосы вредили людям, и как с ними боролись мастера снов.

— А также аналогии с героями, детьми богов и людей, отважно сражающимися с чудовищами, которые зачастую тоже божественного происхождения, — добавил Грегор. — Люди в курсе, что есть кто-то, кто обладает особой силой. И может их защитить.

— Также нам известны периоды истории, в которых происходило жесткое политическое противостояние дэймосов и мастеров сна. Войны, попытки смены власти, усилия уничтожить нашу изначальную религию, — продолжила Электра, все больше увлекаясь. — Но тут такой интересный момент: со временем сознание людей менялось, становилось все более развитым, а подход все более научным. И наконец они перестали верить в реальность богов — поняв, что большинство легенд о тех были лишь рассказами о социальных человеческих архетипах, правилах взаимовыгодного поведения в человеческом обществе, а вовсе не божественными проявлениями, и также — перестали верить в чудовищ.

— Смешно ждать, что из ближайшего болота выползет Гидра и нужно непременно позвать местного Геракла, чтобы он эту тварь победил, — сказал Грегор, взяв на себя обязанность вставлять яркие комментарии, иллюстрирующие более сдержанный рассказ коллеги. — Так же и с миром снов. То, что происходит там, для обычных людей — нечто эфемерное, несуществующее, рассеивающееся при свете дня. Им сложно понять, кто борется на самом деле — мастер сна с дэймосом или это просто гуманный человек спорит с жестоким человеком. Никаких доказательств, проверить невозможно.

— Поэтому они верят нам, — согласилась Хэл, — и, значит, мы должны…

— Что? Сеять панику? — усмехнулся парень. — Каждый день вещать с экранов: будьте бдительны, дэймосы не дремлют?! Если у вас заболел ребенок — наверняка это работа ламии. Человек подобрал карандаш, который уронил сосед, — танатос пытается завладеть личной вещью, чтобы убить. Ату его! Ложась спать, оберните голову фольгой, вдруг создатель кошмаров захочет напасть именно сегодня.

— Не надо утрировать, — улыбнулась девушка в ответ.

— Доказательств существования дэймосов нет, — повторил Грегор и продемонстрировал ей пустые ладони. — Ухватиться не за что. Дым, дыхание Эола, сон… — Он прервался, видя, что скептическое выражение не сходит с ее лица. — Ладно, хорошо. Допустим. Тайгер и его команда поймали дэймоса. И что? Сообщают об этом по центральному каналу? Людям от этого какая польза?

— Они узнают, что мы защищаем их. И успешно.

— Они и так это знают. — Молодой мастер снов подался вперед, наклоняясь над ней, и произнес внушительно: — С древности. С тех времен, когда Пятиглав существовал в виде жреческих орденов храмов Гипноса, Асклепия, Аполлона… Мастера снов опять и опять доказывали, как они важны для всего общества: они лечили, работали с учеными, дарили видения и делали предсказания. Раз за разом они предъявляли доказательства своего существования и своей ценности. Поэтому люди доверяют нам. Верят в нас. Они видят, реально видят, нашу работу. — Прося не перебивать, он положил руку на плечо Электры, которая все порывалась что-то сказать. — И мы делаем самое главное, единственно верное: создаем и поддерживаем общество, в котором дэймосы не могут действовать, развиваться, увеличивать силу. Не сумеют захватить власть над людьми и заставить их жить по своим жестоким законам. Поэтому правила морали, по которым существует мир Полиса с древности, изначально формировались тоже мастерами снов. Те самые выходцы из древних храмов заложили основы философии, психологии, социологии, медицины, этики. И теперь люди сами регулируют нормальное поведение своих соотечественников. Например, сместят жестокого политика с должности. И даже если его контролирует дэймос, у него не получится собрать пуговицы у всего миллиона своих сограждан, чтобы внушить им желание поддерживать диктатора. Сил не хватит.

— Нам говорили, что дэймосы могут дестабилизировать общество, вызвать страх, панику какими-то конкретными действиями. — Электра воспользовалась паузой в речи Грегора. — Эпидемии, крушения поездов, катастрофы на предприятиях… Однако все это также можно объяснить естественными причинами. Дэймосам ни к чему предъявлять доказательства своего существования.

— Поэтому современному, научному, здоровому сознанию так сложно осознать, что где-то бродит реальный кошмар, стремящийся проникнуть к ним в сон и в жизнь, — продолжил он. — Людям проще воспринимать, что человек жесток сам по себе, а не является дэймосом, или что в других городах-государствах население живет плохо, потому что предпочитает именно такое социальное устройство. А тема коварных бичей сновидений — всего лишь оправдание их собственной лени, безынициативности, жестокости, глупости. Отличное, кстати, оправдание. — Он рассмеялся и посмотрел на Электру. — Я ничего не делаю, прогуливаю занятия, не могу оторвать задницу с дивана потому, что на меня действует невидимый дэймос.

— То есть вы хотите сказать, основная задача мастеров сна — просто поддерживать психическое здоровье всей нации? — спросила Хэл.

— Да. А это значит не вызывать панику, страх, не ставить перед людьми задачи, которые те не смогут решить, — кивнул Грегор. — Более того, от людей ничего не скрывают. Сведения о дэймосах есть. В любой библиотеке. Ничего не спрятано. При желании всегда можно найти информацию, проанализировать, сделать выводы. Но никто не станет тревожить людей зря, засыпая их каждый день ненужными сообщениями.

— Тем более они все равно не смогут определить — дэймос перед ними или нет, — добавила Электра. Сейчас она выглядела взволнованной, похоже, эта тема всерьез задела девушку, маска сдержанной, строгой целительницы впервые дала трещину. — Люди должны жить спокойно, растить детей, заниматься повседневными делами, ложиться спать уверенными в завтрашнем дне. Нельзя постоянно ожидать нападения дэймоса. Нельзя только и делать, что дрожать в страхе. Это противоречит самой основе философии создания Полиса. Бессмысленно бесконечно пугать человека тиграми, думая, что, когда на него, голого и безоружного, нападет настоящий тигр в джунглях, он сможет защититься.

— Ну, может быть, и сможет… — попыталась возразить Хэл.

— Не сможет, — сурово отрезал Федрос. — Тигр быстрее и сильнее. Поэтому мы работаем здесь. И будем рисковать собой, своим разумом и жизнью, чтобы защищать их, если понадобится.

— У нас есть дар сновидящих, который требует от нас ответственности перед людьми, — подхватила Электра. — Мы должны сделать их жизнь спокойной, счастливой, ровной. Полноценной. Мы обязаны это делать, потому что только благодаря нам Полис может пребывать в гармонии.

С этим высказыванием было сложно поспорить. У Хэл создалось впечатление, что она пообщалась с Геспером. От этих ребят исходило такое же ощущение достоинства, сдержанного мужества, уверенности в своих силах и своих товарищах.

«Почему же тогда мой Фобетор хотел, чтобы Мэтт рассказал мне о том, кто я такая на самом деле?» — подумала девушка, глядя мимо Грегора в стену.

— Дэймосы не тигры, — сказала она хмуро, — они клетки, которые не вырабатывают клей.

— Что? — переспросил Федрос.

— Есть очень хорошая аналогия с микробиологией. Для размножения клеткам бактерий нужен кислород, поэтому самая выгодная позиция для них — на поверхности жидкой среды. И для того, чтобы удержаться там, они начинают вырабатывать особый клей, который удерживает их вместе, превращая в плавучую колонию, и не дает распасться. Но на производство этого клея тратится много энергии, и от этого клетки начинают размножаться медленнее. И рано или поздно среди них появляется обманщик, который не вырабатывает клей, а спокойно тратит всю энергию на размножение, находясь в комфортных условиях.

Хэл прервалась, обводя слушателей взглядом. Они смотрели на нее с большой заинтересованностью, и девушка продолжила.

— В результате через несколько поколений потомство этого обманщика превосходит числом количество клеток-тружеников. А когда все сообщество превращается в таких лентяев, оно распадается и бухается обратно в темноту, где погибает без кислорода и питания…[17] Думаю, в этом и есть опасность дэймосов. Если позволить им, они потопят все общество и погибнут сами.

Интересный разговор прервался, когда в аудиторию вошла женщина в одеянии сновидящей. Высокая, с копной кудрей, небрежно-элегантно перехваченных черной лентой. Такая же черная полосочка браслета виднелась у нее на запястье.

«Стильно», — решила Хэл, рассматривая ее.

— Доброе утро, — произнесла та, улыбаясь всем присутствующим. И продолжила, обращаясь персонально к Хэл: — Для тех, кто меня еще не знает, я буду обучать вас теории и физиологии сновидений. Меня зовут Хлоя. Я целитель. Со временем мы познакомимся лучше.

Хлоя… Знакомое имя. Новая ученица внимательно посмотрела на преподавателя и подняла руку.

— Да, Хэлена? — улыбнулась та, показывая, что заочно уже знакома с ней.

— Это вы лечили Эйсона?

Электра с недоумением обернулась со своей первой парты. Федрос удивленно приподнял брови. Грегор многозначительно хмыкнул и тоже уставился на бывшую воспитанницу дэймоса.

— Эйсона? — вежливо переспросила целительница.

— Больной с расщеплением рассудка. После первого воздействия он впал в кому.

— Да. Я лечила этого юношу. Чем вызван твой интерес?

— Так просто спросила, — пожала плечами Хэл.

Как бы восторженно Мэтт ни отзывался о работе Хлои, о правильной расстановке реперов, выстраивании потока сновидения и прочем, итог один — пациента она не исцелила с первого раза.

«Может быть, она прекрасный специалист, идеально знающий предмет, — подумала девушка хмуро, — но мне нужен самый лучший учитель. И на теорию нет времени».

— Я понимаю, начальный период тебе будет сложно, придется догонять остальную группу, — благожелательно говорила Хлоя, глядя на мрачную ученицу. — Но мы найдем свободные часы для дополнительных занятий. И коллеги тебе помогут. Так что не беспокойся.

Единственное, что беспокоило Хэл, — есть ли смысл дождаться конца занятия или лучше уйти сразу. Встать прямо сейчас было бы невежливо. Нормальные люди так не поступают. Кроме того, она еще не получила всю необходимую информацию для принятия решения.

— Можно еще один вопрос?

— Да. Конечно, — кивнула эпиос, уже сообразив, что ученица ей досталась не самая терпеливая.

— Во время обучения мы будем заниматься лечением реальных людей?

Грегор рассмеялся.

— Кто же новичка допустит к пациенту? Сам с ума сойдет и его сведет.

— Не в первый год, — пояснила Хлоя. — Сначала вы должны овладеть всеми знаниями досконально в теории. Иначе, как экспрессивно выразился Грегор, можете навредить не только больному, но и себе.

«А у меня уже был учитель. Свой собственный. Который готов рисковать, разгадывать загадки сна, удивляться, нападать на кошмары и спасать от них людей вместе со мной. Может, его обучение менее систематично, опасно, вполне возможно, нарушает некоторые правила центра снов, но я столькому научилась за короткое время…»

Теперь ей станут преподавать такие предметы как физиология сновидения, теория сновидения, мифология сновидений, защита сознания сновидящего, архетипы в формировании снов. Важные систематические знания, не те обрывки, которые ссыпал на нее Мэтт после драки в иллюзорном Баннгоке, блуждания среди химер или в коротком промежутке времени между визитами двух клиентов.

Она всегда любила узнавать новое. А сейчас ей давали сведения еще более ценные тем, что они позволяли защищаться от самой себя. Но Хэл поняла, что это ей не нужно. Ни красивая, сдержанная, доброжелательная Хлоя, ни компания приятных в общем-то молодых сновидящих, с которыми интересно побеседовать, ни центр сновидений. А нужен ей Мэтт и его старый дом, наполненный рухлядью и загадками. Захотелось, чтобы учитель снова потешался над ее промахами и тут же вытаскивал за шкирку из любых переделок, снисходил до похвалы и швырял в опаснейшее испытание. Перекованный дэймос, который понимал ее лучше всех. Захотелось вернуться так сильно, что заломило все тело от пребывания в позе примерной, внимательной ученицы…

Воспоминание о недавнем прошлом прервал настойчивый писк планшета.

Она открыла крышку чехла. Пришло сообщение с портала, на который Хэл была уже давно подписана. Сегодня все крупные корпорации Полиса обнародовали свои доходы за прошлый год. «ЗЕВС», «Эгла», «Деметра-групп» — производитель и поставщик сельскохозяйственной продукции, ПолисСтрой, «Центр сновидений» и все остальные отчитывались перед гражданами Полиса о том, сколько прибыли они получили, и желали знать, на развитие каких отраслей социальной и экономической жизни эту прибыль необходимо потратить. Образование, наука, здравоохранение, социальное обеспечение, транспорт, строительство, связь, общественное питание… Длинные цветные полосы диаграмм, показывающие процентное соотношение голосов граждан, ползли под каждым пунктом из нескольких десятков наименований.

Хэл знала, что уже в следующем году сможет участвовать в голосовании. «Возраст сексуального согласия наступает раньше возраста политической активности», — усмехнулась про себя девушка. И пока она могла лишь следить за быстро движущимися линиями графиков.

Голосование только началось, но уже стало ясно: лидирует транспорт. «Что неудивительно после крушения „Либа“», — подумала она. Следом шла биоинженерия. Затем — здравоохранение. И четвертым пунктом с небольшим отрывом — деятельность центра сновидений.

«Что не может не радовать», — подытожила Хэл, захлопывая крышку планшета. Пока население готово платить за сны, то есть поддерживать сновидящих, есть шанс, что дэймосы будут под контролем.

Мысли о темных сновидящих снова вызвали в памяти таинственный, пугающий дом и его хозяина.

Хэл посмотрела в окно.

«Нот» мчался по узкой прибрежной полосе. За окном плескалось море. Огромный искусственный водоем. Совместное творение инженеров, строителей, океанологов, биологов. Здесь были настоящие волны, побережье с мелкой галькой, а воздух пах солью и водорослями.

Хэл приезжала сюда с родителями в детстве. Плавала, ныряла, рассматривала рыб, шныряющих в водорослях. Хотя, быть может, этого и не происходило в реальности, вполне возможно, ей все приснилось. Она перепутала сон и явь. Так уже случалось. Раз или два. Есть вероятность, что сейчас ей тоже грезится поезд, в котором она едет сквозь Полис, сквозь время… девушка тряхнула головой, потерла глаза.

Мэтт упоминал, если сновидящий не развивает свои способности, это может закончиться проблемами. Поэтому хватит экспериментов.

«Мне нужны все трое, — подумала девушка. — Учитель, его дом и мой дар. Пора признать это».

Хэл в полной мере почувствовала, что значит, когда никому из близких нельзя сказать правду. Эта правда жгла ей язык, расталкивала все остальные мысли, заполняя запретным знанием голову. Если она расскажет, ее будут опасаться или жалеть, делать вид, будто ничего не изменилось, ощущение мучительной неловкости станет только усиливаться день ото дня. И лучше не станет.

Как ей не хватало человека, которому можно говорить правду. Вернее, ничего не говорить — он все знает сам. Не хитрить, не умалчивать, не избегать ответов. Быть собой. Как важно быть собой…

Глава 10

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Герард позвонил, когда я вытаскивал из дома двадцатичетырехкилограммовый лодочный мотор. В центре двора, на усыпанной желтыми иглами земле стояла пятидесятилитровая ржавая железная бочка, наполненная водой. К ней я и тащил древнего монстра — еще одного доставшегося в наследство от Феликса. Учитель умел прекрасно обращаться с ним. Мотор послушно рокотал в его руках, укрепленный на транце лодки, или ласково мурлыкал на низких оборотах. Мне предстояло только начать укрощать его.

— Жив? — коротко поинтересовался оракул, когда я ответил, прижимая коммуникатор к уху, одновременно удерживая тяжелый металлический корпус на плече.

— Вроде да.

— А дышишь так, словно только что из драки выполз.

Я медленно опустил подводную часть мотора в бочку. Закрепил его на краю, надежно закрутив струбцины, и только после этого спросил:

— Ну?

— Я перешлю тебе информацию, — отозвался Герард серьезно. — Изучи.

— Что-то важное?

— Я был в шахтах Полиса. Увидел много интересного. Хочу, чтобы ты посмотрел, вдруг опознаешь что-нибудь.

— Неужели я получил допуск к высшим знаниям Олимпа мира снов? Думал, меня подвергли остракизму.

— Не понимаю твоей иронии, — отозвался оракул, и голос его опасно завибрировал.

— Ладно, присылай, — поспешил сказать я, проще сразу согласиться, чем выслушивать громогласные упреки в непрофессионализме.

— Кстати, узнал кое-что про твоего погибшего борца, — сказал Герард на тон ниже, — его накачали нейротексом. Слышал о таком?

— Что-то из биоинженерии?

— Нейропротектор. Вещество, без которого не будут функционировать искусственные тела. Обычным людям придает сил, ловкости, выносливости, и убивает во сне.

В черной воде бочки отражался белый металлический кожух, которым был закрыт мотор, мой темный силуэт и далекие тучи в оконце между косматых вершин деревьев.

Мое озадаченное молчание прервал голос оракула:

— Твоей третьей жертвы пока нет в Полисе.

— И где он? — спросил я машинально.

— Вместе с группой ученых оказывает помощь в ликвидации экологической катастрофы в Бэйцзине. Мы отправили к нему пару сновидящих для охраны. На всякий случай.

«Мом бы их всех побрал!»

— Что там произошло?

— Взрывы и пожар в крупнейшем порту, — ответил Герард. — Почитай в новостях. Сгорели контейнеры с химикатами. Восемьсот тонн аммиачной селитры, пятьсот тонн нитрата калия, семьсот тонн цианида. И все это течет по городу.

— Вот так и порадуешься, что мы отделены Стеной от остального мира.

— Если остальной мир начнет травить себя в таких масштабах, она не сможет защитить нас. Поэтому наши ученые вынуждены рисковать собой, чтобы Полис не захлебнулся в их дерьме.

Я, поморщившись, отдалил коммуникатор от уха, баритон оракула гремел в негодовании, как молот Гефеста по наковальне. Наконец на заднем плане подал голос Аякс, и оракул замолчал. Теперь я слышал лишь его гневное дыхание.

— А в Баннгоке третий теракт за два дня, — сказал я, демонстрируя знание политической ситуации в мире.

Герард промолчал, никак не отреагировав на мое заявление, а затем до меня долетело тихое как вздох:

— «…Покуда юный мрамор не взойдет в заброшенных людьми каменоломнях…»

Голос, которым это было произнесено, не мог принадлежать оракулу. Бесцветный, тающий, холодный…

— Что? — спросил я невольно, ощутив ледяное дуновение, показалось вдруг, что из кухонного окна на меня смотрят давящим, прицеливающимся взглядом.

Оглянулся. Темный прямоугольник стекла в обрамлении белого наличника был пустым. На меня никто не смотрел.

— Я думаю, дэймосов интересовали не могилы твоих жертв, а твой мир, в котором они находятся, — бодро откликнулся оракул.

Колючее прикосновение потустороннего мира схлынуло, оставив легкое недоумение.

— Зачем?

— Ты — часть целого, — глубокомысленно заявил Герард и отключился.

Я посмотрел на замолчавший коммуникатор, сунул его в карман и поведал собственному отражению:

— С оракулами всегда было сложно.

Снял кожух с мотора, положил на землю возле бочки и принялся перебирать свечи в коробке. Все нуждались в зачистке. Электрическая эрозия оставила следы черной окалины между электродами, и я полез в коробку с инструментами за тонкой полоской наждака.

Четыре жертвы. Один мертв, другой недоступен сейчас, третий заблокирован, четвертая лишена дара…

Феликс, у меня слишком много вопросов к тебе.

Возясь с мотором, я машинально напевал любимую песню учителя:

Jede Nacht genau der selbe Traum

Mich umgibt ein kalter schwarzer Raum…[18]

Каждую ночь один и тот же сон:

Меня окружает холодное черное пространство,

Тяжело дается каждый глубокий вдох,

Я кричу, но ты больше не слышишь меня.

Ищи меня глубоко в бездне своих снов,

Я нахожусь шестью футами ниже.

Высоко над головой вороны неторопливо перелетали с ветки на ветку. Галдели, метались черными тенями, пару раз сверху планировали перья, крутясь в воздухе и утыкаясь в землю острыми носами. В переплетенных сетях туч запутались дождевые капли, готовые падать на землю холодным, расплавленным серебром дождя.

Каждый раз одна и та же игра:

Ты ищешь меня, но я давно у цели.

Земля легко сыплется на мое лицо,

Я слушаю свое сердце, но, похоже, оно не бьется.

В прозрачном осеннем воздухе застыло ожидание. Предстоящей зимы, долгой непогоды и чего-то еще неведомого, опасного. Дом тоже затаился. Он-то, глубоко погруженный корнями фундамента в глубины мира снов, знал наверняка, что происходит. Перекачивал энергии из одной реальности в другую, хлопал дверьми, выпуская и впуская невидимых визитеров.

Возьми лопату, она приведет тебя ко мне.

Тебе нужно еще глубже, ведь я жду тебя здесь.

Рой могилу, она — тоннель, что доведет тебя до цели.

В конце ждет свобода…

Герарду бы погрузиться в сон здесь. Среди обломков сокровищ дэймосов нескольких поколений. Надо предложить ему сделать это.

Ищи меня глубоко в бездне своих снов.

Тебе нужно еще на шесть футов ниже.[19]

Я выпрямился, посмотрел на небо, пахнущее близким дождем, затем взялся за рукоять веревочного стартера и дернул на себя, как учил Феликс, — сильно и в то же время плавно.

Лучшее, что сейчас можно сделать, последовать совету учителя. Если у тебя слишком много вопросов, а ответов нет — собери всю доступную информацию и не думай о проблеме. Решение придет.

Мотор взревел. Бодро и мощно. Гребной винт начал вращаться, вода вскипела белой пеной, бочка затряслась. Я повернул рукоятку на конце румпеля до упора. Рев и бурление стихли, во влажной звенящей тишине звучало лишь карканье потревоженных ворон. А я почувствовал близко чье-то присутствие и поднял голову. Рядом стояла Хэл. Именно такая, какой я так часто ее вспоминал. Короткая юбка, расстегнутая куртка больше на два размера, под ней серый вязаный свитер, светлая полоска кожи над чулками. Растрепанные каштановые волосы. Внимательные серые глаза жадно смотрели на меня. Рассматривали мое лицо, словно пытаясь увидеть следы печали, трудностей или болезни. Не нашли, и Хэл улыбнулась, расслабилась. Перевела взгляд на бочку.

— Что это за древняя рухлядь?

— Это, между прочим, — произнес я с достоинством ценителя и хранителя раритетов, — подвесной лодочный мотор «Зефир-8» с двухтактным двухцилиндровым двигателем и дефлекторной продувкой.

— Выглядит чудовищно, — безапелляционно заявила Хэл. — И что, он работает?

— Как видишь.

— На нем можно плавать?

— Конечно. Хочешь дернуть?

— Давай, — с вполне предсказуемым азартом сказала девушка, отодвинула меня, взялась за стартер и уверенно рванула его на себя.

Мотор недовольно заклекотал, но не завелся.

— Давай еще раз.

У нее получилось с третьей попытки. Мы обменялись довольными взглядами, и я заглушил мотор. Сполоснул руки водой прямо из бочки, вытер старым полотенцем, висящим тут же.

Хэл отступила на шаг и как будто отдалилась. Я почувствовал ее легкий холодок и спросил дружелюбно-вежливо:

— Как дела?

— У меня новый учитель, — ответила она так же предельно учтиво.

— Неужели?

— Я говорила с Геспером…

— Хороший выбор. Он прекрасный целитель.

— Кстати, он очень хорошо о тебе отзывался.

— Неужели?

Хэл усмехнулась.

— Похоже, тебя заклинило на этом слове. Не злись, ладно?

— Я не злюсь.

Моя бывшая ученица помолчала, слизнула каплю дождя, упавшую ей на верхнюю губу.

Она была прежней и другой. Человек, который принял важное решение и ни за что не отступится от своей цели.

— Я приехала забрать кое-какие свои вещи. Дневник сновидений остался у тебя.

— Зайдешь?

— Зайду, пожалуй.

Она не торопясь поднялась по ступеням, погладила ручку двери, помедлила в коридоре. Принюхалась к привычному запаху кофе из кухни, улыбнулась мельком. Заглянула в комнату, где мы проводили занятия, постояла на пороге. Но входить не стала. Так же не торопясь прошла в гостиную. Здесь на столе все еще лежал ее чемодан с карандашами, альбомы для рисования, тут же валялся мой старый коммуникатор, клочок бумаги с номером загадочного лекаря дэймосов. Рисунки, сделанные мной для Талии.

— Кто это? — Хэл взяла портрет Адриана.

— Не важно. — Я забрал лист из ее рук и убрал в папку.

— А чей это номер?

— Не важно, — повторил я и вытащил из кипы набросков ее дневник. — Вот, возьми.

— Мэтт, что происходит? — Девушка скрестила руки на груди, и стало видно, что она не сдвинется с места, пока не получит ответы на все свои вопросы. — Что ты затеял?

— Хэл, у тебя новый учитель. Новая жизнь, новые заботы. Ты сделала свой выбор.

— Да, сделала, — произнесла она жестко и добавила неожиданно: — Теперь сделала. Я скучаю по тебе. Я еще никогда ни по кому не скучала. Никогда. Ни по кому. И мне плохо. А еще я все время беспокоюсь о тебе. Это сводит с ума.

Глаза ее блестели, обычно бледные щеки порозовели, но ноздри раздувались, словно от гнева. Однако это был не гнев. Я протянул руку, сгреб ее за лохматые волосы на затылке, притянул к себе. Подхватил под колени и посадил на стол. Бумаги полетели во все стороны. Ладони ощутили шерстяной узор чулок и сразу же, над тугой резинкой — теплую гладкость кожи. Я почувствовал, как горячие ладони крепко сжимают мои плечи. Эти же ладони провели по моей шее и проскользнули под воротник. Обжигающие угли.

Два дэймоса, два искусителя… мы не изощрялись в своем искусстве, не пытались подчинить друг друга, мы просто слились. Без недомолвок, без подозрений, без преград.

Язык, которым мы оба владели в совершенстве. Беззвучные вопросы и страстные ответы. Стихия, полностью подвластная нам. Игра по правилам, установленным только нами…

Хэл лежала на диване, прильнув ко мне спиной и положив голову на мою руку. Тихая, умиротворенная и в то же время размышляющая о чем-то.

— Что для тебя секс? — спросила она вдруг, выталкивая меня из сновидения.

— Он как… дыхание, — ответил я, не сразу подобрав точное определение.

Моя гурия усмехнулась.

— Естественно, да? Правильно. Легко. Свободно. Так и должно быть. Для всех… Я почитала про искусителей в библиотеке у Герарда. Знаешь, что они делают? Не только морочат людям голову эротическими видениями, как я думала раньше. Они внушают людям, что секс — это плохо, порочно, грязно, низменно. Стыдно. — Хэл повернулась ко мне. — Мы внушаем людям стыд за то, что может быть самым прекрасным, светлым и волшебным в жизни! А еще чувство вины, если они не могут отказаться от близости. Стыд, страх, вина.

— Подавленная агрессия, — продолжил я, — насилие, боль, желание унизить или унизиться. Знаю.

— Нормальные отношения между людьми извращаются, оборачиваются в порочную игру подавления и подчинения. И чем дальше, тем хуже. Появляются запреты, наказания…

Хэл приподняла голову. Я почувствовал, как ее тело напряглось под моей рукой, она потянулась, подняла что-то с пола и перевернулась на спину, держа перед собой портрет Адриана.

— Интересное лицо.

— Угу.

— Зачем ты нарисовал его?

Я не ответил, сообразив вдруг, что встречался с Талией во сне. И там же предоставлял ей доказательства своих былых преступлений. Или нет? Это было уже в реальности? А может, я рисовал эти картинки в полусне, не контролируя себя.

Харита действительно умела морочить голову. Я вспомнил янтарный взгляд, окутывающий теплым медовым мороком, изысканную линию шеи, коротко стриженный нежно-рыжий затылок…

— Мэтт, — Хэл толкнула меня локтем в бок.

— Его зовут Адриан. Давний друг Клио. Потенциальный оракул.

— Оракул? — Она внимательнее всмотрелась в портрет. — У него есть нечто общее с Герардом. Значит, ты знал этого Адриана?

— Я заблокировал его дар.

— Зачем?

— Феликс попросил.

— Ты ему вообще ни в чем не отказывал, я смотрю. — Хэл поднялась, потянула за собой плед, стащив его с меня, завернулась в теплую ткань и принялась собирать остальные бумаги.

Я следил за ней с дивана. Тонкие руки, обнаженное белое плечо с едва заметной родинкой на острой лопатке, лохматый затылок. Удивительно, насколько она здесь к месту. Неожиданный подарок из мира снов. Еще одна редкость в доме дэймоса…

Она плюхнулась рядом со мной и предъявила следующий портрет.

— Это Кора. Ламия. Я лечил девочку, на которую она напала, и слегка покалечил.

— Ясно, — этот ответ удовлетворил Хэл. — А тут кто?

— Фабий. Молодой ученый. То есть теперь уже не молодой.

— Что ты сделал с ним?

— Психическая атака. Но он справился в итоге.

— Зачем эти рисунки? Рассказывай, — потребовала она, резким движением головы отметая все мои попытки отклониться от объяснений.

И я начал рассказывать. Не без удовольствия, признаюсь.

— Думаю, ты уже знаешь, что после каждого преступления дэймоса в его мире остается след, зарубка, шрам.

— Да. Ты говорил, — сказала она нетерпеливо.

— Мы называем их могилами. Их можно убрать, помогая людям. В моем мире осталось четыре.

Хэл терпеливо слушала, ожидая, когда я перейду к самому главному.

— Также, раз Герард столь подробно рассказал тебе о перековке, тебе наверняка уже известно, и что в Полисе есть тюрьма для дэймосов.

Девушка кивнула, пристально глядя на меня.

— Не так давно одна из пленников сумела захватить сновидящего, охранявшего ее, в заложники.

— Как это могло получиться?!

— Тюрьма двух уровней. Первый в реальности, где заключены физические тела, второй — в мире снов, где скованы тела сновидений. Не знаю, что это за место. Никогда не видел. Но кто-то сумел освободить дэймоса из этого второго уровня.

— Дальше, — велела Хэл, и между ее бровей залегла тонкая морщинка.

— Она держала сновидящего в плену. Но обещала отпустить, если я приду к ней.

— Ты?! Зачем?

— Она хотела увидеть последнюю могилу в моем мире.

— Она ее увидела?

— Нет. Со мной была харита. Талия. Она показала дэймосу иллюзию, несуществующую плиту с несуществующим именем.

Хэл помолчала, рассеянно барабаня кончиками пальцев по дивану.

— А ты не думаешь, что это могло быть уловкой. И на самом деле ей нужно было нечто другое.

— Вполне возможно. Но пока у меня нет никаких идей. И я проверяю свои жертвы, которые могли бы заинтересовать дэймосов.

Я рассказал ей о попытке снять блок с Адриана, о визите к ламии и ученом, который находился за границами Полиса, а потому пока был недоступен.

Хэл снова вскочила, зябко переступая по полу босыми ногами, нашла обрывок бумаги с номером телефона.

— Значит, ты не можешь дозвониться до этого загадочного доктора?

— Пока нет.

— Потому что звонить должна я.

— Нет.

— Да. Это же логично. Юная гурия пострадала от воздействия дэймоса.

— И от какого дэймоса ты пострадала, позволь узнать? — спросил я, уже прекрасно понимая, что у нее на уме.

— От тебя конечно. Кора, когда пыталась излечиться, уже нажаловалась на тебя. Молодой, но чрезвычайно сильный, наглый дэймос калечит других, менее сильных. Идеальное прикрытие. — Хэл сняла со спинки стула свою юбку, вытащила из кармана коммуникатор, быстро набрала номер.

Я невольно затаил дыхание, ожидая, что же произойдет.

Прошла очень долгая минута. Никакого ответа.

— Видишь, бесполезно. Вполне возможно, он прекратил прием пациентов.

— Вижу. — Хэл отложила мобильник. — А может, просто занят сейчас. Перезвоню позже.

Она снова вернулась ко мне, забралась под плед. Ледяная, словно только что бегала босиком по снегу. Я обнял ее, пытаясь согреть.

— И все же, кто из твоих жертв был нужен дэймосам?

— Не знаю. Десяток вариантов. Я уже голову сломал, думая над этим. Спроси у своего нового учителя.

— Нет у меня никакого нового, — пробормотала она, прижимаясь холодным носом к моей шее. — Я хочу, чтобы ты опять учил меня.

— Неужели?

— Опять это слово. — Хэл насмешливо фыркнула и тут же снова стала серьезной. — Я ушла из центра. Там все… так цивилизованно, размеренно. Чудесный преподаватель, замечательные ребята — сновидящие. Столовая прекрасная, кабинеты с современной техникой.

Я снова хотел произнести слово, на котором, по мнению Хэл, меня заклинивало, когда я начинал испытывать легкое неудовольствие. Однако сдержался.

— Но это не для меня, — продолжила она. — Мне нравится риск, опасность, погони, загадки. Все на грани боли, смерти, провала… и всегда победа, в самый последний момент.

Меня позабавил ее энтузиазм.

— Больше не боишься мне навредить?

— Мой Фобетор показал, что без меня ты в еще большей опасности. И вот еще что. Я не дэймос. Пока не стала настоящим дэймосом. Но если у меня появится возможность реализовать свой скрытый потенциал и я это сделаю — что тогда со мной будет?

Она больше не прижималась ко мне доверчиво, отстранилась и смотрела на меня блестящими настойчивыми глазами.

— Твоя личность начнет перерождаться. Сейчас ты человек со своими недостатками, психологическими сложностями, достоинствами. Но как только станешь реализовывать темные желания и порывы, начнешь терять человечность и постепенно трансформироваться в дэймоса. Знаешь, в Баннгоке распространены наркотики. Героин, к примеру.

Хэл торопливо кивнула, по-прежнему впиваясь в меня взглядом и молча требуя продолжать.

— Он постепенно уничтожает личность человека, заменяя ее своей. Лживой, подлой, вероломной, готовой на убийство, предательство, воровство, лишь бы как можно дольше удержаться в твоем теле и получить дозу. То же самое делает дэймос.

Хэл слушала с величайшим вниманием, и мне, как всегда прежде, льстило это. Наверное, с такой же напряженной заинтересованностью я смотрел на Феликса, когда он просвещал меня.

— С тобой было так же?

— Да. Постепенно человек переродился в нового — дэймоса.

— Но ты убил его?

— Тайгер убил. Выжег. Перековал.

Хэл поежилась, а затем произнесла задумчиво:

— Поэтому я вернулась. Только ты понимаешь меня. И сможешь контролировать. Напугать или причинить боль, когда я начну срываться. А если я попытаюсь манипулировать тобой…

— Не волнуйся. Я сам прекрасно умею манипулировать.

— Останови меня, ладно? — Она обхватила меня обеими руками за шею, прижалась всем телом.

— Остановлю, — ответил я, запуская пальцы в ее волосы, и сжал в кулаке теплые вихры.

Глава 11

СМЕРТЬ ФОБЕТОРА

Он считал этот город самым прекрасным. Лучше не было ни одного. А он повидал их достаточно за свою жизнь. Кибернетический Баннгок, индустриальный Нарасикэ, экзотический Тенчитолан, в котором деньги назывались так же, как легендарная птица кетцаль, Александрия, внешне иногда напоминающая его город, но суть ее была убита уже много столетий назад. И другие… Ни единый из них не в силах сравниться с Полисом.

Он не мог позволить, чтобы его уничтожили, как и остальные. Поэтому защищал при жизни, очень долгой, и многие годы после смерти своего прежнего тела. От него остался лишь мозг, хранилище нужной информации и теплых воспоминаний, которые не позволяли забыть, кто он на самом деле, какой он.

Детство вспоминалось смутно. Самый яркий эпизод — наказание сверстника за то, что тот сломал модель Парфенона из глины, а потом обидно смеялся над незадачливым строителем. Возмездие пришло во сне. Мучительный запутанный кошмар, после которого обидчик проснулся заикающимся от страха, в слезах и еще месяц не выходил на улицу из дома, боясь открытого пространства и особенно — мраморных колонн.

Но на следующую ночь самому юному мстителю приснился сон, где он бесконечно блуждал по темным коридорам, пока не попал в тесную серую комнату без окон и дверей. В центре стоял один-единственный стул, на котором сидел человек. Его глаза были завязаны черной повязкой. Эта угольная полоса, пересекающая белое лицо с высоким лбом и античным ртом, притянула взгляд мальчика, уже не отпуская.

— Тебе нравится убивать? — спросил незнакомец мягким, приятным голосом, вызывающим абсолютное доверие.

— Я не убиваю. Это просто игра.

— Это не игра, Тай. — Мужчина поднял руку, подзывая его, и тот безбоязненно подошел, прижался к его коленям, глядя в лицо, перечеркнутое тьмой. — Ты очень сильный. Дети в твоем возрасте не способны на столь мощное воздействие.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Я знаю все, — улыбнулся он бледными губами идеальной формы.

— Почему твои глаза завязаны? — Тайгер протянул руку, чтобы сдвинуть повязку, но человек мягко уклонился. — Почему ты сидишь здесь?

— Я запер себя. Чтобы не вредить.

— Кто ты?

— Не имеет значения. Главное, кто ты.

— И кто?

— Я назову адрес и имя. Запомни его. Когда наступит время, ты придешь и скажешь: «Меня прислал к тебе мой Фобетор». Он тебе поможет.

— Фобетор — это ты?

Тот улыбнулся снова.

— Возможно.

— Я еще увижу тебя?

— Если захочешь убить еще кого-нибудь, приходи. Я помогу найти другое решение. А теперь иди. У тебя мало времени.

— Мне всего шесть. Как времени может быть мало?

— Единственное, что следует ценить, это время, Тай. Запомни.

И Тайгер приходил. Снова, а потом еще раз и еще. Советовался, рассказывал о своей жизни, сложностях и победах. Серая комната без окон и загадочный собеседник давали то, что не могли дать ни родители, ни наставники, ни друзья. Уверенность, защищенность, ответы…

Уходя от загадочного друга, он спрашивал:

— Я увижу тебя еще?

И неизменно получал один и тот же ответ:

— Если захочешь убить кого-нибудь.

Он уже не хотел. До того последнего случая…

— Я увижу тебя еще, Фобетор?

— Увидишь, Тай, — прозвучало, ломая годами устоявшиеся традиции.

И он увидел.

В последний раз Тайгер видел загадочного пленника лежащим в гробу, перед сожжением. Брат отца, проведший полжизни в коме, умер, не приходя в сознание. Белое лицо, напоминающее древнюю статую, без повязки. Но теперь полоса опущенных век и черных ресниц скрывала его глаза от семнадцатилетнего Тайгера.

— Ты же его совсем не знал, — говорили родственники, глядя на юношу, кусающего губы, чтобы сдержать слезы.

Он молчал.

«Я похоронил, развеял по ветру своего Фобетора», — думал он, глядя на дэймоса… человека, который сознательно запер себя в собственном подсознании, чтобы не вредить людям. «И я никогда не узнаю, какого цвета были у него глаза».

В тот же день он приехал по адресу, который помнил из далекого детства. Ему открыл немолодой человек. Высокий, крепкий, широкоплечий. На смуглом лице резкие морщины. Четыре поперечных на лбу, по три над скулами, глубокие носогубные складки и две на щеках. Словно время, вытесывая его жизнь, оставляло памятные зарубки. Но они не делали его старым. Так же как и абсолютно седые кудрявые волосы. Серо-голубые глаза внимательные и сосредоточенные, но веки кажутся чуть опухшими, словно он слишком много времени проводит во сне. Впрочем, он и проводил, как любой сновидящий.

— Я — Тайгер, — сказал юноша уверенно. — Меня прислал к тебе мой Фобетор.

— Ну, проходи, — безмерно удивленно произнес мастер снов.

Он жил на первом этаже многоквартирного дома. Вернее, высотное здание выросло на его доме — фундамент, а также портик и колонны древней античной постройки сохранились неизменными, из старого белого мрамора, который за прошедшие столетия покрылся сколами и вмятинами. Современные стены пытались маскироваться под благородную старину, но их идеальная геометричность и скупая строгость выдавали гораздо более поздний период застройки.

— Что здесь было раньше? — спросил Тайгер, проходя следом за хозяином через прохладный полукруглый вестибюль.

— Дом сновидящего, — ответил мужчина. — Здесь всегда жили мастера снов. И сто, и двести, и триста лет назад.

Он открыл дверь в просторную комнату, где не было ничего, кроме двух кресел, стоящих друг напротив друга, и низкой кушетки. Все, исключая мебель, было ослепительно-белым.

Тайгер на миг потерял ориентир. Казалось, пространство уплывает, размывая границу между низом и верхом. Пол переходил в стены, а те стекали на пол. И только три предмета из черного дерева цепляли взгляд.

Седые волосы сновидящего таяли на фоне снежных стен, черные зрачки приобретали свойства алмазного сверла, вбуравливаясь в глаза гостя.

— Ну давай проверим, что мне хотел сказать твой Фобетор.

Тайгер лег на кушетку и, чтобы избавиться от буйства белой пустоты, закрыл глаза. Он уснул и не видел снов. А когда пришел в себя, комната преобразилась. Под потолком открылся ряд окон, сквозь которые щедро лилось закатное солнце, раскрашивая безликую приемную живым оранжевым, красным и золотым.

— Ты — дэймос, — сказал ему сновидящий. Он сидел в кресле, вытянув ноги, и выглядел утомленным. — Танатос, если быть точным.

— Я не хочу это обсуждать, — жестко сказал ему юноша. — Я не хочу ничего об этом знать. Я пришел к тебе для того, чтобы ты научил меня.

— Чему ты хочешь, чтобы я тебя учил?

— Тому, что у меня должно получиться лучше всего, — неприятно улыбнулся Тайгер. — Убивать, ловить, выслеживать тех, кто этого заслуживает.

— Допустим, я соглашусь учить тебя. Но есть одна проблема…

— Все в порядке, — перебил его юноша. — Я уже со всем разобрался.

Он закатал рукав, демонстрируя последствия своей жесткой терапии.

Сновидящий подался вперед, прищурился, недоверчиво перевел взгляд на Тайгера.

— Ты сделал это… сам?

— Да, — ответил тот, застегивая пуговицу на манжете. — Когда понял, что не испытываю тех чувств, которые должны испытывать нормальные люди.

В тот день, когда юный дэймос осознал всю глубину своей социопатии, он пришел к Фобетору в легком недоумении.

— У меня проблема, — сказал он, едва очутившись в комнате без окон.

— Захотел убить кого-то? — повернул к нему лицо, перечеркнутое повязкой, узник.

— Нет. Я ничего не чувствую.

— В смысле?

— Сегодня брат сломал руку. Ему было очень больно. А мне было все равно. Ни жалости, ни сочувствия, ни желания помочь, ни стремления утешить, ни попытки отвлечь. — Тайгер один за другим загибал пальцы, пока они не сжались в кулак. — Хотелось, чтобы он перестал ныть, потому что раздражал меня. А потом возникло желание повторить эту боль кому-нибудь еще. Просто так, из любопытства. Это… ненормально.

— Хочешь излечиться?

— Хочу.

— Тогда я расскажу о упражнении. Серии упражнений. Ты молод. На тебя должно подействовать.

И он рассказал.

Выйдя из сна, Тайгер не торопясь приготовил все необходимое. Накачал из Сети картинок и роликов. Придвинул к столу удобное кресло, приволок из гостиной тяжеленную бронзовую жаровню, которую использовали лишь во время зимнего праздника Сатурналий. Высыпал в чашу брикет прессованного угля, облил жидкостью для растопки и поджег. Порылся в ящиках стола и нашел миниатюрную копию древнего штандарта, выполненную из металла. Он использовал ее как закладку прежде, теперь ей полагалось сыграть более важную роль.

Угли разгорелись. Тайгер уселся за стол, положил в раскаленную чашу железную чеканную полоску, подождал несколько минут и открыл первую картинку. Это была фотография женщины, сбитой машиной. Неподвижное тело, кровь, туфля отлетевшая в сторону. И снова никаких чувств.

Дэймос обернул ладонь рукавом пиджака, взял закладку из углей. Древний орел сиял огненным рубином.

Тайгер глубоко вздохнул, впился взглядом в фото и прижал раскаленный металл к руке. Боль была жуткой. Всеобъемлющей. Сжигающей. Дикой. Не поддающейся контролю.

Мир сжался до одной точки, в которой лежала умирающая женщина. Остальное — красная кипящая тьма.

Через целую вечность боль чуть утихла, съежилась до небольшой пульсирующей раны.

Неловкими пальцами Тайгер перелистнул картинку, теперь это был кадр исполнения решения военного трибунала в Бэйцзине. Второй раз захотелось обмануть. Не жечь себя раскаленным железом, приложить к коже уже остывшее. Но обман раскрылся бы очень быстро. Прежде всего им самим. И дэймос снова прижал к плечу пылающий штандарт…

Он продолжал эту добровольную пытку не один день. Смотрел на изображения страдающих людей и животных, одновременно причиняя страдания себе. Такую же работу он проводил сам с собой во сне, записывая в подсознание мощный рефлекс. Чужая боль — твоя боль.

Нормальным людям не надо резать или жечь себя, чтобы испытывать сочувствие или удерживаться от агрессии.

И теперь сновидящий, к которому послал Фобетор, рассматривал его ожоги, выпуклые дорожки шрамов, фигурные ссадины.

— Помогло?

— Проверьте. Кстати, вы целитель?

— Оптимизатор. Лечу людей после атаки дэймоса.

Тайгер кивнул. Ему это подходило.

— Хорошо. Я буду ловить тех, кто вредит спящим, а вы — реабилитировать их жертв.

Похоже, собеседника позабавила подобная самоуверенность. Но решительность юноши, прижигавшего себя раскаленным железом, чтобы вытравить дэймоса, не оставляла сомнений в его твердости.

— Теперь позволь один вопрос. Как ты нашел меня? Тайгер пожал плечами.

— Я уже говорил. Меня отправил Фобетор.

— Да, ты говорил, — усмехнулся оптимизатор. — И все же, мы не знакомы, у тебя не было моей вещи. Кто рассказал тебе? Почему именно я?

Молодой дэймос нахмурился, понимая, что придется объяснять с самого начала.

— Я увидел его впервые в шесть лет…

На протяжении всего недолгого повествования сновидящий впивался взглядом в зрачки Тайгера… Пытался понять — не лжет ли тот? Или считал, что юноша чересчур увлекся фантазиями?

Когда гость замолчал, хозяин поднялся, прошелся по комнате, отвернулся, провел обеими руками по волосам.

— Значит, Филипп общался с тобой… только с тобой.

— Вы знали его?! — воскликнул юноша.

— Он был моим другом. Напарником.

— Вы работали с дэймосом?..

Сновидящий посмотрел на него со снисходительной улыбкой.

— Ты считаешь его дэймосом?

— А разве нет?

— Он был мастером снов. Охотником на дэймосов.

— Что? — ошеломленный Тайгер невольно придвинулся ближе.

— Его сломали.

— Кто?! Как?! Разве возможно трансформировать дар мастера снов?! Зачем вообще это нужно?! Кого пытались из него сделать? — Вопросов было слишком много, и оптимизатор ответил на последний.

— Танатоса. Убийцу, — произнес он сухо, однако поняв, что собеседник ошарашен и растерян, продолжил: — Он был в тюрьме. Тюрьме, которую дэймосы создали для мастеров сна.

Потрясенный Тайгер молча смотрел на мужчину, неподвижно стоящего посреди комнаты. Сомнение оказалось слишком большим. Он верил и не мог поверить одновременно.

— Противостояние между нами всегда было очень сильным. Мы стараемся не допустить темных к искажению нормальной жизни. Они — убивают нас. Но случается так, что выслеживают и захватывают. Их методы жестокие и простые: они называют это «ломка» — и ломают нас, пытая в реальности и во сне. Превращают в психопатов, маньяков, убийц, таких же, как сами. Человеческая психика весьма хрупкая. Если знать, куда бить и как долго, рано или поздно она даст трещину.

— В Полисе невозможно подобное, — уверенно заявил юноша.

— Это было в Баннгоке.

Баннгок. Город, о котором Тайгер много слышал, но не испытывал никакого желания попасть туда.

Он даже не предполагал тогда, сидя в белой комнате мастера снов, что ему придется вновь и вновь погружаться в дебри кибернетического мегагорода во сне и наяву, чтобы выдирать из его механических щупалец своих людей. Потерянных, плененных, запутавшихся. И убивать тех, кто ловил и пытал их.

Значит, изломанный охотник умышленно погрузил себя в кому, запер в душной комнате подсознания, зная, что станет приносить вред людям. Против своего желания, но станет. И не мог этого допустить.

— Прежде чем учить, я понаблюдаю за тобой, Тайгер, — сказал оптимизатор, прерывая горькие размышления молодого дэймоса.

— Наблюдайте, — согласился юноша. — И скажите, если со мной что-то не так. Я продолжу перековку.

Сновидящий только покачал головой. Видимо, не часто ему попадались столь необычные экземпляры.

Наблюдение длилось несколько недель, потом еще пару месяцев, а затем продолжалось и во время обучения. Тайгер мог с уверенностью сказать, что оно не прекращалось никогда. Он сам следил за собой с обостренным вниманием, взвешивая на внутренних весах каждый душевный порыв, каждое желание. И должен признаться — не сорвался ни разу. Фобетор мог гордиться…

Однажды Тайгер спросил, не раздражает ли его повязка на глазах. Тот протянул руку, и в его пальцах появился длинный лоскут плотной серой ткани.

— Надень. Зрение не будет мешать.

— Оно и не мешает. — Юноша пощупал материал, посмотрел сквозь него на свет, тот не пропускал ни единого лучика. — Как я буду смотреть, куда иду, что происходит вокруг…

— Ты будешь не смотреть, а видеть. Сон станет глубже. Ты ощутишь его кожей, ноздрями, кончиками ушей…

Тайгер рассмеялся, Фобетор улыбнулся бледными губами и продолжил:

— Ты почувствуешь его вкус, запах, услышишь пульс, дыхание. Это огромное преимущество перед слепыми зрячими, наполняющими этот мир. Сделай то же самое в реальности, и ты поймешь, насколько многого лишен.

Выйдя из сна, Тайгер не задумываясь завязал глаза и в таком виде спустился в столовую. Его очередная затея вызвала восторг лишь у младшего брата. Который немедленно потребовал себе такую же повязку. Родители были шокированы, но скоро смирились. А юноша пытался научиться ориентироваться по звукам, касаниям ветра, запоминал нюансы запахов.

Это действительно помогло. Как и обещал Фобетор, он научился не только мгновенно реагировать на мельчайшее изменение структуры сна, но и растворяться в нем, исчезать, становясь невидимым для противников. Гораздо позднее Тайгер учил подобной практике всех своих воспитанников, и самые талантливые приближались к его успехам. Но сравниться с ним не мог никто…

Охотник закрыл глаза, снова открыл их, гася воспоминания. И последним из них была мысль о том, что он любит этот город больше всех других, потому что над ним развеян прах его Фобетора. Человека, который отказался от жизни, чтобы не вносить кровь и хаос в судьбы других.

Тайгер обвел взглядом комнату, в которой проводил достаточно много времени, контролируя сны людей, доверившихся ему. Несуществующий ветер надувал занавески, струился по полу, обтекая тело, застывшее в неподвижности. Мягкий свет не раздражал зрение. Он глубоко вдохнул. Чистый воздух радовал каждым глотком. В нем улавливался вкус горного снега. Гладкие, ровные поверхности, спокойные тона.

Прекрасный кабинет для работы. Здесь не было ни единого предмета, который служил бы напоминанием. Почти все, связанное с прошлым, он хранил в памяти. Кроме нескольких действительно ценных вещей.

На низком столе возле кровати лежал электронный блокнот. Герард прислал подробный отчет о своем последнем видении. Бич всех оракулов — неопределенность. Они могли разглядеть мельчайшие детали, нюансы, яркие символы и детали местности, но не знали, где их искать. Поэтому им приходилось четко описывать, зарисовывать, структурировать знаки, которые они считали важными, и пересылать коллегам с неизменным указанием — если увидите что-нибудь из этого, обратите внимание. Не пропустите! Будьте внимательны и бдительны. За безобидным рисуночком может скрывать ключ к спасению человека, дома, города или цивилизации.

Тайгер снова просмотрел наброски оракула, запоминая.

Затем поднялся, подошел к стене, не отличимой от остальных, провел по извилистой прожилке мрамора, и плита поехала в сторону, открывая тайник. Он взял один из предметов — желтоватую изогнутую пластинку, оплетенную потемневшей от времени серебряной сетью. Это был человеческий ноготь. Давний военный трофей. В те времена, когда была собрана эта коллекция, не считалось зазорным отрубить у поверженного противника палец, кисть руки, отсечь ухо или нос, для того, чтобы в любое время выйти на связь с врагом, пусть и обезвреженным.

Он сам по молодости лишился фаланги мизинца. Но это было слишком давно. Его враг теперь был мертв, так же как и тело самого Тайгера.

Охотник сжал в ладони кулон, опустился на кровать, закрыл глаза и спустя минуту уже стоял на поляне, окруженной деревьями с алыми листьями. Его оппонент не заставил себя ждать.

— Приветствую, Нумитор.

— Тайгер!! — Существо, похожее на облитую черной эмалью статую с кроваво-красными глазами, было взбешено, хотя и сдерживалось изо всех сил, стараясь держаться в рамках примитивной вежливости. — Не имею ни малейшего желания видеть тебя!

— Могу сказать про себя то же самое, но нам надо поговорить.

— Наши разговоры закончились три сотни лет назад, охотник. И ты поклялся, что больше никогда не возьмешь в руки вещь, принадлежащую мне.

— Я не нарушал свою часть договора, пока ты не начал нарушать свою.

Нумитор помолчал, его глаза сузились до двух щелей, затем он сделал шаг вперед, меняя облик. Перед Тайгером предстал вызывающе юный человек в набедренной повязке — маштлатле, зелено-голубом плаще шиутильматли, расшитом бесчисленным количеством скорпионов. И богатом уборе из изумрудных перьев кетцаля.

— После войны мы не проникаем на вашу территорию. — Он чуть поморщился, вспоминая о давних временах. — Не вредим вашим масеуалли… — Нумитор сделал паузу и поправил себя: — людям. Могу поклясться. Но вы построили стену. Вы перестали отпускать к нам юных дэймосов.

Его светло-зеленые глаза, обведенные черной краской, засверкали от гнева.

— У нас нет дэймосов, Нумитор. Есть целители, хариты, оптимизаторы, аониды.

— Вы переламываете их.

— А вы их убиваете. Скольким юным, необученным дэймосам вы вспарываете животы обсидиановыми ножами, чтобы вытащить сердца на вершинах своих пирамид. Поля Тенчитолана усеяны синими телами жертв. Или вы все еще разрубаете их на куски, чтобы дарить священные части кровоточащей плоти богатым чиновникам?

Тайгер прервался в усилии обуздать вспышку гнева, потому что понимал: стоит выйти из себя, и последствия будут катастрофическими.

— Ты ничего не знаешь о нашей культуре, — покачал головой собеседник, и перья на его венце дрогнули. — Наши боги жертвовали собой, чтобы мы могли жить. Теперь наша очередь поддержать их жизнь.

— Нет никаких богов, Нумитор! — рявкнул охотник, вновь теряя терпение. — Есть только мы. Наши поступки, наши мысли, наши желания. Ты хочешь власти, славы, поклонения, страха. Тебе нравится убивать молодых темных сновидящих, потому что они слабы, испуганы, доверчивы.

— У них есть шанс проявить себя, стать равными мне или моим друзьям, — лицемерно улыбнулся танатос в облачении императора ацтеков. — Но они стали слишком слабы. Подумай еще раз, Тайгер, зачем тебе лишняя головная боль. Все эти ламии, мороки, крадущие сны. Отправляй их ко мне. Очисти от грязи свой прекрасный город.

— Ты не получишь моих дэймосов.

— Твоих? — Он снова улыбался, но глаза его остались холодными. — Уж не возомнил ли ты себя Фобетором, друг мой?

— Фобетор умер, — ответил Тайгер безучастно, — истинный Фобетор мертв уже давно.

— Послушай, — вкрадчиво произнес собеседник, приближаясь на шаг. — Если ты пришел и говоришь о нарушении договора, значит, в твоем городе возникли проблемы. Кто-то убивает людей?

— Пять дэймосов, которые могли начать жить нормальной жизнью, мертвы.

Нумитор нахмурился. А охотник подумал отстраненно, как странно видеть коренного уроженца Полиса в одежде ацтека. Но она уже приросла к нему, словно вторая кожа, как истинная суть Танатоса.

— Они убили себя сами?

— Сработал приказ, заложенный в подсознание. Очень глубоко скрытый.

— Глубины, — многозначительно покачал головой темный сновидящий. — Мне ли не знать. Единственное место империи сна, над которым мы не властны. Но уверяю тебя, Тайгер, это не моя работа и не моих друзей. Мне нет дел до Полиса. Меня ждет моя битва. И она гораздо интереснее твоей. Ищи того, кто обижен. И чей ноготь или глаз ты не носишь в оправе на груди.

Нумитор шагнул назад и растворился среди алой листвы.

Тайгер открыл глаза.

Да, у каждого из них была своя битва.

Дорога до убежища ученика Феликса заняла немного времени. Можно было встретиться во сне, как прежде, но сейчас Тайгеру требовалось личное присутствие.

Дом окружали огромные деревья. Сквозь ветви просвечивали теплые золотистые огни. Глаза гигантского зверя, затаившегося в темноте и прищурившегося в добродушной усмешке. Недавний дождь заставил сныть никнуть к земле. Мокрый тяжелый ковер красных цветов ронял капли на землю.

Мягкие желтые иглы, словно густая шерсть, устилали землю. Ее клочья застряли между штакетинами палисадника и торчали из коры деревьев. Тот самый хищник, что светил глазами в черноте ночи, вдоволь потерся о стволы и забор, а потом долго валялся на крыльце.

Густой запах осени въелся в каждую доску и камень.

Тайгер поднялся по ступеням. У двери не обнаружилось ни звонка, ни глазка камеры, ни переговорного устройства. И это равнодушие к стремительному движению прогресса было как напоминание о прошлом самого охотника.

Он поднял руку и постучал негромко. Открыли почти сразу.

— Здравствуй, Мэтт.

Ученик Феликса отступил. В его светлых глазах не было страха. Но едва уловимая дрожь зрачка выдавала напряжение.

— Тайгер…

— Я хочу поговорить с тобой.

— Конечно.

Охотник вошел в дом дэймоса. Здесь также свило гнездо прошлое.

Даже запах — тот, прежний. Старая бумага, много раз стиранные льняные простыни, давно не чищенная зола в камине… Уютно, надежно, неизменно…

Навстречу Тайгеру из-за стола встала тоненькая девочка с растрепанными каштановыми волосами. Хэлена. Поздоровалась немного скованно, хотя глаза ее светились ярким любопытством.

Значит вернулась. Поняла, что не может обходиться без учителя. Связь между ними уже создана, более того, окрепла. Теперь можно сколько угодно обижаться, не соглашаться, быть недовольной, но уйти от него она вряд ли сможет.

Да и сам Мэтт не смог. Феликс мертв, но он по-прежнему связан с ним.

— Прошу, присаживайся. — Мэтт многозначительно посмотрел на девушку, она шагнула было к выходу, но охотник отрицательно покачал головой:

— Пусть останется.

И гурия беззвучно опустилась на стул, положив руки на колени.

Тайгер осматривался не без интереса. Большой стол, накрытый старой, плотной скатертью, две чашки — одна большая, с толстыми стенками и рисунком в виде алых маков, вторая — поменьше, сливочно-белая, с крошечной щербинкой на крае. Тяжелые стулья, диван, потолок над ним чуть ниже, чем над остальной комнатой — скат лестницы из коридора съедает часть пространства. Массивный камин с витой решеткой…

Молчание затягивалось. Хозяева не решались задавать вопросы удивительному гостю. Лишь обменялись друг с другом выразительными взглядами. Когда тишина стала напоминать густой сироп, охотник заговорил:

— Ты знаешь, что между сновидящими и дэймосами была война? Очень давно.

Мэтт нахмурился, не ожидая подобного вопроса.

— Я слышал, но…

— Долгая и кровавая. Мы победили. И вышвырнули темных, оставшихся в живых, вон из Полиса. Предварительно забрав трофеи с их тел. Чтобы в любую минуту в случае опасности можно было уничтожить врагов на расстоянии, если те попытаются вернуться. Они живут в разных городах. На разных континентах. Они даже считают себя свободными. Но они пленники. Их тюрьма еще более жестока, чем та, где ты был.

— Почему? — тихо спросил Аметил.

— Потому что она не в Полисе. Они обитают в Баннгоке, Тенчитолане, столице империи ацтеков, в Бэйцзине… Убивают, интригуют, умирают, пытаются завести детей-полукровок, надеясь, что те будут такими же дэймосами, как они сами.

— Тайгер, но почему ты считаешь, что им так важен Полис?

— Потому что истинные сновидящие рождаются только на этой земле. — Охотник опустил ладонь на стол. — Целители, оракулы, аониды, хариты, — он посмотрел на Хэлену. — Поэтому дэймосов неудержимо тянет сюда. Они мечтают уничтожить таких, как мы, или взять под контроль, или сломать. Но попасть в наш мир они не могут. А когда дэймос не может чего-то получить, он сдерет с себя кожу, но пролезет в нору, забранную решеткой. А если не в состоянии выполнить это желание — начинает сходить с ума и пожирает сам себя.

— Но кто-то же проник сюда, — осторожно заметил Мэтт. — Все эти убийства — дело рук дэймоса.

— Дэймоса, которого я не знаю. Или который настолько молод, что не знает меня. И считает себя неуязвимым.

— Тайгер, чего ты хочешь?

— Покажи мне трофеи Феликса.

— Их слишком много.

Охотник молча посмотрел на бывшего дэймоса, и тот, повернувшись, жестом попросил следовать за собой.

Узкая лестница в коридоре вела на второй этаж. Мэтт поднялся первым по скрипучим ступеням, открыл замок, распахнул дверь, зажег свет. Экономные, скупые движения показывали, что все эти действия доведены до автоматизма. Это было первым по важности для дэймоса место в доме. Сюда не пускали посторонних, держали дверь запертой, никому не рассказывали о нем.

Проход в рабочий кабинет вел через огромное зеркало. За ним чувствовалось дыхание мира снов — колыхало амальгаму, словно та превращалась в текучую поверхность воды. Старинная рама с вычурным орнаментом в виде цветков мака, насмешливых морд фавнов и закрытых дверей. Оно заинтересовало охотника.

— Откуда это здесь?

— Было всегда, — ответил Мэтт, вставший рядом. Его отражение было мутным в отличие от чеканного образа Тайгера.

Охотник кивнул и шагнул вперед. Комната под самой крышей оказалась неожиданно большой. Склад удивительных, на первый взгляд абсолютно ненужных, и чрезвычайно ценных вещей. Тайгер шел по ней, ни к чему не прикасаясь. Смотрел, вдыхал запах, останавливался на мгновение и снова шел. Банки с пуговицами, вазы с высушенными цветами, навигационные приборы, рулоны пыльных свитков, картины странного содержания на стенах, оббитых деревом, в углу заставленный ящиками обломок корабельного руля, на него намотан канат.

Тайгер посмотрел на бывшего дэймоса, терпеливо следующего за ним по пятам.

— Ты давно живешь в этом доме?

— С самого начала обучения. Давно.

— До этого здесь жил Феликс?

— Да.

— А до него учитель твоего учителя?

Мэтт улыбнулся мельком.

— По всей видимости, так и должно было быть. Но я не знаю, кто был наставником Феликса.

— Прошу прощения… — послышался вежливый голос Хэлены. Она тихонько пробралась на чердак и стояла у входа, не решаясь проходить дальше. — Ты увидел здесь что-то необычное? Странное?

— Значительное, — ответил Тайгер, подумав, что никто из них, даже он сам, не представляет, насколько важным может оказаться это место.

Но не стал давать никаких пояснений, хотя девушка изнывала от любопытства.

Он подошел к одному из столов, прихватив несколько листов, разрисованных узнаваемыми картинками. Двухэтажный дом, окруженный деревьями, петляющая полоса реки, лес, белый храм, опоясанный каскадами водопадов.

— Я пытался рисовать карту мира снов, — терпеливо пояснил Мэтт, которого не интересовали собственные художества, но он не хотел невежливо торопить гостя. — Они ничего не значат.

— Они ничего не значат, — повторил Тайгер и развернул старый свиток с потертыми краями, внимательно изучая у его.

— Что это за схемы? — спросила Хэл, деликатно заглядывая в сложное изображение.

— Как, по-твоему, выглядит мир снов? — охотник взял второй свиток.

— Совокупность снов всех людей, — ответила она тут же, — коллективное бессознательное.

— Я спросил, как он выглядит?

— Ну… — девушка замялась, искоса взглянула на Мэтта, — по-разному. Зависит от того, чье подсознание его создает. Цветущий сад или горы, кладбище, заброшенный город…

— Необозримое пространство идей. — Тайгер посмотрел ей в глаза, и гурия невольно поежилась. — Безграничное, вечное. По нему можно блуждать веками, не встречая ни единого отблеска жизни. Идти по нему все равно что гулять по космосу. Там иное пространство и время, другие законы. Но в нем есть дороги. Пути, которые прокладывают сновидящие.

Охотник развернул свиток на столе, показывая своим собеседникам. Лист был испещрен точками разной величины и линиями, соединяющими их. Созвездия неведомого мира.

— Это карта мира снов. Одного из его фрагментов.

— Карта? — Хэл с изумлением повернулась к Мэтту, который напряженно смотрел на запутанное изображение.

Тайгер коснулся пальцем одной из самых крупных отметин — красная середина, черная окантовка.

— Это дэймос. — Он провел по черте, соединяющей ее с другой такой же точкой, поменьше. — Второй дэймос. — Перешел к следующей, чисто алой. — Мастер снов. Вот еще один. И еще. А этот путь закрыт. — Охотник указал на линию, перечеркнутую синим. — Человек, к которому он вел, мертв. Но есть обходной путь — здесь, к другому сновидящему.

— Подожди. — Хэл положила обе ладони на бумагу, разглаживая ее. — Значит, все эти точки — конкретные люди.

— Сны — эфемерны, нестабильны. Сегодня ты видишь цветущий сад — завтра пепелище. Никаких постоянных ориентиров. Мы перемещаемся в мире идей от одного реального человека к другому. От одной вещи, — Тайгер запустил руку в ближайшую банку, вынул две пуговицы и положил одну из них на свиток, — до другой вещи. — Он придвинул вторую к первой.

— Нет трофея — нет связи с человеком, — пробормотал Мэтт, и его лицо стало отрешенным. Он думал о чем-то другом.

— Да, все это знают. Если бы было иначе — власть дэймосов, впрочем, как и мастеров сна, стала бы безграничной. Мир снов делает людей беззащитными и одновременно защищает их.

— Значит, это настоящая карта, — повторила Хэл, и ее глаза заблестели. — И если знать, кто именно обозначен на ней, можно узнать, с кем он общался… контактировал…

— Это всего лишь любопытная деталь, не более, — оборвал ее размышления Тайгер. — Мы здесь не за этим.

Он оставил пыльные свитки и пошел дальше. Огляделся еще раз. Остановился возле старинного холста в пыльной раме.

Зеленоватая толща воды, пронизанная солнечными лучами, а на дне между белых камней, извивающихся лент водорослей и ярких рыб безмятежно спят люди. Дети, свернувшиеся калачиком и прижимающие к груди любимые игрушки. Старики, храп которых вырывается из приоткрытых провалов рта цепочками пузырьков. Молодые обнаженные женщины с растрепанными волосами. Мужчины с довольными улыбками. Влюбленные, обнимающие друг друга, держащиеся за руки…

Бесконечное царство спящих. Бездна, куда ныряют мастера снов, чтобы схватить жемчужины сновидения. Тайгер видел похожую интерпретацию мира идей. Только там люди лежали на глубине под толстым стеклом. Точка зрения дэймоса — видеть можно, достать нельзя. Лишь если овладеешь личной вещью спящего.

Описание и набросок именно этой картины, висящей на чердаке в доме Аметила, было в сообщении от Герарда. Вот, значит, куда привел охотника знак из пророческого сновидения.

Тайгер протянул было руку, но удержал себя и кивнул Мэтту.

Тот взялся за раму и снял картину со стены. Под ней обнаружился ровный прямоугольник каменной кладки.

— Это сейф, хранилище. Я видел такие прежде, — произнес охотник в ответ на недоуменное молчание спутников и обратился к хозяину дома: — Открой.

— Я не знаю как.

— Просто прикоснись.

Мэтт протянул руку, положил ладонь на камень, и тот медленно сдвинулся, открывая сканер сетчатки рядом с металлической дверцей.

— Интересно, что здесь еще спрятано за старой рухлядью, — услышал он тихий, удивленный голос Хэлены, — космическая ракета?

Тайгер жестом предложил дэймосу действовать. Тот помедлил, затем приблизил лицо к круглому окошку. Узкий невидимый луч прошелся по его глазам, определяя уникальный рисунок радужной оболочки, расположение крошечных кровеносных сосудов, фиксируя реакцию зрачка на свет.

Они ждали не менее двадцати секунд, когда что-то в глубине стены щелкнуло, и сейф открылся.

— Достань.

Аметил вытащил сверток. Бумажный комок, кое-как перетянутый бечевкой.

Развязал.

На мятом сером листе лежал сморщенный, высохший обрывок кожи. Мочка уха с сохранившейся серьгой в виде тонкого кольца.

Хэлена, держащаяся позади, издала невнятное восклицание, выражающее отвращение и удивление.

— Кому это принадлежало? — спросил дэймос.

— Вот ты и узнаешь.

— Я?

— Можешь взять с собой ученицу.

— Тайгер, скажи прямо, что я должен сделать?

— Выйти в сон, найти того, кто был пленником твоего учителя. Сделать это аккуратно. Так, чтобы он не обнаружил твое присутствие.

— Мне известен один дэймос, с которым у Феликса было противостояние. Но он мертв.

— Ты уверен?

Мэтт промолчал.

— Правильно. Никто в достаточной мере не может быть уверен в смерти дэймоса.

— Почему ты обратился ко мне? Я сам дэймос.

— Потому что ты не сбежал, когда была возможность. Остался в Полисе. И учил эту девочку быть целителем.

Судя по выражению лица Мэтта, он не слишком понимал, на чем основывается шкала ценностей охотника, но тот не стал пояснять.

— Хорошо. Я сделаю это.

Конечно, сделает. Желание узнать все тайны учителя, который скрывал от него довольно много, очень сильно. Сильнее инстинкта самосохранения.

— Тайгер, ты знаешь, кто был наставником Феликса? — спросил Мэтт, подтверждая мысли охотника.

— Знаю. Геспер.

Пораженная Хэл широко распахнула серые глаза.

— Но Геспер — целитель! — воскликнула девушка. — Абсолютный, совершенный целитель.

Мэтт лишь невесело усмехнулся, продолжая смотреть на Тайгера:

— Я говорю о его настоящем учителе, дэймосе.

— У тебя есть карты, — Тайгер с улыбкой указал на стопку свитков. — Если разгадаешь шифр, узнаешь все имена. Впрочем, ты твердо убежден, что они тебе нужны?

Мэтт промолчал. Понял, что больше ему ничего не узнать. И не стал настаивать.

— Когда я что-нибудь раскрою, сообщу, — сказал он перековщику, аккуратно заворачивая древний осколок плоти в бумагу.

— А может быть, это трофей не Феликса, — не слишком уверенно подала голос Хэл. — А его учителя.

— Вот вы и проверите.

Тайгер спустился первым, слыша за спиной шаги двух дэймосов — бывшего и не состоявшегося.

Глава 12

ИЗ ПЕПЛА

Тайгер ушел. Открыл дверь, ступил в коридор, беззвучно закрыл ее за собой. Я понял, что жду звука металлического бряцанья калитки на улице, но так и не услышал его. Словно охотник сразу перешагнул из реальности в сон, причем в физическом геле.

Мы молчали некоторое время. Знания, обрушенные на нас представителем Пятиглава, ошеломляли.

— Значит, только в Полисе рождаются мастера снов, — наконец заговорила Хэл. — Целители, оракулы, хариты, аониды… А создатели кошмаров появляются по всему миру?

— Да… — ответил я, думая о другом.

— Значит, только они… мы можем противостоять дэймосам?

Я мельком отметил, что она причислила себя к сновидящим Полиса, а не к дэймосам.

— Да.

— Я ничего не знала о войне. А ты?

Хэл поняла, что я не могу думать ни о чем другом.

— Почему тайник открывался по сетчатке твоего глаза?

— Значит, Феликс хотел, чтобы я мог его открыть. Если это понадобится.

— Понадобится для чего? — скептически осведомилась Хэл.

Она не ждала ответа, глядя на сверток с таким вниманием, словно тот мог сам утянуть ее в сон.

— Готова работать?

Моя ученица помолчала, раздумывая.

— Вполне возможно, мой Фобетор предостерегал меня от этого. — Она тронула мизинцем бумагу и машинально вытерла ладонь о юбку. — Не ходить самой и не пускать тебя.

— Ты боишься?

— За тебя. — Она посмотрела на меня с тревогой, готовой превратиться в панику.

Я протянул руку, уже привычно запустил пальцы в ее лохматые волосы на затылке и притянул Хэл к себе. Она уткнулась лбом в мое плечо.

— Мы все равно снова и снова будем нырять в этот хаос. И не важно, что мы чувствуем при этом.

— Я пойду с тобой, — ответила она. — Конечно, я пойду с тобой. Но у меня такое жуткое предчувствие…

Настойчивый звонок коммуникатора заставил нас очнуться. К ответу призывал мобильник Хэл. Она посмотрела на номер, нахмурилась, перевела на меня изумленный, недоумевающий взгляд.

Я уже успел наизусть выучить этот ряд цифр.

Моей ученице звонил лекарь дэймосов. Она снова взглянула на коммуникатор. Выражение ее лица изменилось, по нему одно за другим мелькнули растерянность, гнев, затем сразу же легкое, умелое кокетство, беспомощность, надежда. Девочка одну за другой примерила маски неискушенной, чувственной гурии, которую обманул и покалечил более опытный, жестокий дэймос. Теперь ей нужна помощь и защита.

Подобрав нужную роль, Хэл решительно взяла коммуникатор и провела по экрану, принимая звонок.

— Да, — произнесла она голосом, который неожиданно стал ниже, чувственнее… старше. — Слушаю.

Ей ответили. Что-то краткое. Бровь юной гурии дрогнула, а глаза чуть прищурились.

— Мне нужна помощь, — произнесла она резко и требовательно. — Как можно быстрее.

Сейчас это была не юная, запутавшаяся девчонка, которая боялась за меня и за себя, толком не разобравшаяся в своем даре, азартная и пылкая. С лекарем дэймосов говорила опытная, опасная, сильная женщина, гурия, которая привыкла брать то, что ей нужно, и не умеет просить.

С той стороны задали вопрос, Хэл повела плечом, улыбнулась жестко и ответила небрежно:

— Ламия. Кора.

«Брима Кора», — быстро нацарапал я на листке и подтолкнул ей. Она мгновенно прочитала и повторила:

— Брима Кора.

Ее снова спросили о чем-то.

— Я — гурия. На моем даре стоит мощный блок. Снимите его. — Она не просила, а требовала, ни секунды не сомневаясь, что ей не откажут.

Затем должен был последовать неизбежный вопрос, кто это сделал. Но лекарь дэймосов больше ни о чем не спросил. Хэл молча слушала, глядя на меня остановившимся, потемневшим взглядом.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Жду.

Опустила на стол замолчавший коммуникатор, посмотрела на меня и произнесла своим обычным, теплым юным голосом:

— Сказал, перезвонит и сообщит место встречи.

Хэл нахмурилась, снова проигрывая в памяти разговор, а мне захотелось крепко взять ее за загривок и встряхнуть, вытрясти из нее дэймоса, которого она сейчас играла столь убедительно. Я представил, что она как кошка выкручивается из моей руки, но я только сильнее сжимаю пальцы.

И я не мог внятно объяснить, что именно меня так рассердило. Отреагировал на проявление ее несуществующей гурии? Не хотел, чтобы она когда-нибудь стала такой — жестокой, равнодушной, эгоистичной, лживой, насмешливо ускользающей от меня, смеющейся над моими жалкими попыткам обуздать ее внутреннего дэймоса. А может, почуял отголосок своего собственного.

Усилием воли я заставил себя успокоиться и сосредоточился на вопросе Хэл.

— Что значит брима?

— Вежливое обращение к женщине-дэймосу, ламии.

— А какое вежливое обращение к дэймосу-мужчине?

— Аластор. Обскурум. Тимор… Феристис.[20]

Она помолчала, осмысливая аллегории, и продолжила:

— У него такой странный голос. Как будто механический. Произносит слова отрывисто, с паузами, словно каждое записано отдельно. А потом компьютер очень плохо собирает их в фразы.

— Надеюсь, ты не собираешься одна идти на встречу с ним?

— Хорошо бы отправить туда Тайгера. — Она улыбнулась немного напряженно, похоже, оценив наконец, в какую переделку ввязалась.

— В любом случае, я тебя не оставлю. Будем ждать его звонка. Посмотрим, что предложит.

Хэл кивнула. Черты надменной гурии, которую она играла, без следа растворились в привычном образе юной, очаровательной девушки. И в таком виде она мне нравилась гораздо больше.

— Ладно. Надо работать.

Я взял сверток с трофеем дэймоса и пошел в спальню. Ученица больше не пыталась отодвинуть неизбежное и послушно направилась следом за мной. Но, судя по хмуро-сосредоточенному лицу, ее все еще одолевали дурные предчувствия.

Хэл легла на кровать, подставила запястье для браслета, скреплявшего нас, но я, взяв ее за плечо, притянул к себе. Она с готовностью устроилась рядом, засопела уютно мне в ключицу.

Сверток лежал на комоде. Я потянул к нему руку, но вдруг почувствовал, что меня неудержимо клонит в сон. Все глубже и глубже… сопротивляться стало невозможно. Успокаивающий запах теплого шерстяного пледа, старого дерева, пыли от штор и далекий аромат свежих духов накрыли меня мягкой, неподъемной тяжестью.

«В другой раз, — подумал я лениво, — еще есть время».

Я крепче прижал к себе Хэл и закрыл глаза.

И открыл их мгновение спустя уже во сне.

Мы стояли на узкой, провонявшей тухлой водой и гнилью набережной. Я — одетый в футболку и джинсы. И моя гурия — в коротком обтягивающем бирюзовом платье.

За спиной в душной темноте сиял золотом Храм Утренней зари. По реке проплыла длинная лодка с алым навесом. Вдалеке слышался грохот машин.

— Баннгок, — произнесла Хэл дрогнувшим голосом, оглядываясь.

Она тоже узнала.

Все мои пути ведут сюда.

— Почему опять Баннгок?!

— Понятия не имею.

— Трофей из тайника принадлежал кому-то, живущему в Баннгоке?

— Я не трогал сверток.

Она посмотрела на меня, широко распахнув глаза.

— Мы должны были найти того несчастного, кому Феликс или его учитель отрезали ухо. Ты должен был взять его и…

— Я не брал его.

— Тогда почему мы здесь? Ты случайно прихватил с собой одну из старых пуговиц и она привела нас сюда?

— Нет.

— Но ты должен держать что-то, иначе мы просто перешли бы в твой дом со стороны мира снов. Что у тебя в руках?

Я смотрел на ее негодующее лицо, измененное сновидением. В реальности оно немного не дотянуло до определения красивое, здесь же Гипнос щедрыми мазками добавил яркой, вызывающей привлекательности. Волосы, став длинными до пояса, заколоты шпильками с белыми камнями, которые сверкали при каждом повороте головы и кололи глаза острыми лучиками света.

— Ты у меня в руках, Хэл. Только ты.

Она невольно отступила, покачнулась на высоченных каблуках. В потемневших глазах блеснул испуг.

— Знаешь что, уходим отсюда. Возвращаемся. Просыпаемся. Потом разберемся, что произошло.

— Я не могу нас вывести.

— Почему? Ты сам говорил, из любого сна есть выход. Надо просто поискать.

— Выход есть. Там.

Я кинул взгляд на металлическую дверь, почти сливающуюся цветом с каменной кладкой. Корявое черное граффити перечеркивало ее справа налево и залезало на стену.

— Нам сюда? — тихо спросила Хэл.

— По всей видимости, да.

— Это ловушка или..?

— Сейчас узнаем.

Мы подошли ближе. Окон в доме не было. Из-за двери не доносилось ни одного звука.

— Что здесь? — Девушка напряженно-сосредоточенно рассматривала угольные каракули, явно пытаясь понять, что же написано: угроза, предупреждение или пожелание хорошо провести время.

— Похоже, клуб. Сделай лицо подружелюбнее.

— Кто затащил нас сюда? Думаешь, это как-то связано со мной?

— Думаю, это как-то связано с лекарем дэймосов. Других версий пока нет.

— Но я просто поговорила с ним! — воскликнула Хэл. — Всего один раз. Он лишь голос в трубке, он не мог захватить меня… — Она осеклась и посмотрела на меня почти с ужасом. — Или мог?!

Я не ответил. Повернулся и трижды ударил кулаком по двери.

Металл отозвался гулким грохотом. На уровне человеческого роста открылся черный глазок камеры, в который нас принялись внимательно рассматривать.

Затем, спустя долгую минуту, щелкнул замок, и дверь медленно приоткрылась. Я толкнул тяжелую створку и пошел первым. Хэл, не отставая ни на шаг, последовала за мной. Я почувствовал, как ее пальцы уцепились за мой ремень.

Мы оказались в узком коридоре, освещенном белыми лампами дневного света. Нас встречал молодой, крепкий мужчина в черном костюме. Он улыбался, но глаза его оставались холодными и оценивающими. Секьюрити сложил ладони лодочкой, поднял их на уровень груди, легко кланяясь, произнес по-сиамски:

— Свасди, най рек.

— Ты понимаешь, что он говорит? — едва слышно шепнула Хэл из-за моей спины.

— Свасди, — ответил я на том же языке.

Мужчина сделал приглашающий жест и отступил в сторону, предлагая нам входить.

Коридор вывел в просторный зал клуба. И ученица невольно затаила дыхание, глядя по сторонам. Здесь все было красным. Багровая мебель — уютные замшевые полукруглые диваны с низкими столиками стояли в укромных зонах, отгороженных от основного зала невысокими ширмами. Кристаллы светильников сочились алым светом. Огромная хрустальная люстра в центре была притушена и отражала кровавые отблески острыми гранями. Красно-коричневый шелк обоев и драпировок едва заметно колыхался, отчего казалось, будто стены пульсируют и дышат. На небольшой сцене, задник которой был выполнен из блестящего пунцового материала, пела девушка в платье такого же цвета.

Плавная, негромкая мелодия текла по залу и уходила вверх, под купол потолка.

На диванчиках в расслабленных позах сидели люди. Мужчины и женщины. В основном парами. Они лениво потягивали коктейли, небрежно посматривали на сцену, негромко переговаривались. Иногда слышался переливчатый женский смех. В красной полутьме их тела казались обманчиво сонными. И я понимал, что напоминает мне это зрелище — лежбище хищников, готовых в любую секунду броситься на зазевавшуюся жертву.

— Странное место, — сказала Хэл, озираясь вокруг. — Ты знаешь, кого или что мы ищем?

— Мне нужно сориентироваться. Выход где-то здесь, но пока я его не вижу.

Я медленно вел Хэл по залу, внимательно глядя на завсегдатаев клуба. Женщина в коротком платье, на не юном лице слой косметики, скрывающий возраст, рядом с ней — мужчина в строгом костюме, на его пальцах поблескивают перстни.

Девушка со взглядом голодной хищницы. Посмотрев на меня, она улыбнулась нежно и даже слегка смущенно.

Два мужчины, поджарые, напряженные, словно борзые готовые броситься на замешкавшуюся добычу. Оценивающие и приценивающиеся. Спустя несколько секунд после нашего появления к ним присоединился третий и принялся так же прицельно оглядываться.

Я заметил свободный диван неподалеку от этой компании, усадил Хэл и сел сам. К нам в тот же миг подошел официант, одетый в красный костюм и практически сливающийся с мебелью. Подал два меню, переплетенные в алую кожу, и завел со мной разговор, который был бы непонятен для Хэл, даже если бы велся на нашем родном языке.

— Что господин и госпожа предпочитают? Десерт? Закуски? Или, быть может, полный обед?

— Благодарю. Мы хотим осмотреться.

Его лицо с выступающими скулами и приплюснутым носом осталось непроницаемым, но я почувствовал его недовольство. Официант вежливо поклонился и отошел, растворяясь в багровом полумраке зала.

— Что ты ему сказал? — спросила Хэл, придвинувшись ко мне вплотную.

— Что мы еще не готовы.

— А я бы выпила коктейль, вон такой же, синий, — ученица посмотрела на соседний стол, заставленный бокалами.

На диванчике напротив расположилась страстно целующаяся парочка.

— Он как будто съесть ее хочет, — равнодушно заметила Хэл, глядя, как парень уверенно держит девушку за шею одной рукой, а второй обстоятельно оглаживает ее бедро, обтянутое розовым шелком.

— Так и есть, — ответил я невозмутимо.

Ученица стремительно повернулась ко мне.

— Это клуб каннибалов, Хэл.

— Что?!

— Тише, — усмехнулся я. — Не кричи, а то тебя могут неправильно понять.

— Ты серьезно? Или это опять одна из твоих дурацких шуток?

— Сюда приходят те, кто мечтает попробовать человеческого мяса. Съесть жертву живьем или убить перед этим — как договорятся.

— Погоди, ты хочешь сказать…

— А также те, кто мечтает быть съеденным.

Хэл смотрела на меня, забавно хлопая ресницами, и я видел, что «файлы» в ее мозгу никак не могут сойтись. Сознание уроженки Полиса не могло найти объяснения подобным желаниям.

— Они все… больны? Психически?

— Не знаю. Я не видел их медицинских карт. Но, полагаю, это некая разновидность сексуального извращения с одной стороны, а с другой — глубокого комплекса жертвы.

— А куда смотрят городские власти?! У них же под носом людей едят!

— Клуб закрытый, очень дорогой. Полагаю, кто-нибудь из правительства не только знает о его существовании, но и сам состоит в нем.

Хэлена лишь покачала головой, не находя слов, чтобы в полной мере выразить свое негодование и возмущение. Затем, подумав, спросила:

— Скажи, подобное заведение существует в реальности? Или это безумные фантазии создателя этого сна?

— Существует. И я там был.

— Ну и что?

— Как видишь, не съели.

Она только поморщилась в ответ и замерла настороженно — к нам приближался грузный мужчина в дорогом костюме, с приветливой улыбкой на смуглом, высокомерном лице.

— Добро пожаловать, друзья, — произнес он, стараясь смягчать властные интонации в низком голосе. — Вы, я вижу, впервые здесь.

— Прошу, присаживайтесь, — любезно отозвался я, указывая на свободное место рядом с Хэл.

— Благодарю. — Он расстегнул пуговицы на пиджаке, открывая белоснежную сорочку, и опустился на диван, просевший под его весом.

Хэлена непроизвольно передвинулась ближе ко мне, ее колено плотно прижалось к моему. Мужчина сделал вид, что не заметил этого маневра. Продолжая широко улыбаться, он перегнулся через девушку и протянул мне руку. Я пожал его крепкую, сильную ладонь, чувствуя ответное цепкое, оценивающее пожатие. Оно длилось чуть дольше, чем требовали правила обычной вежливости, но было прервано до того, как потенциальная жертва могла быть испугана.

— Как вам нравится мой клуб? — Мужчина откинулся на спинку дивана.

— Прекрасное заведение, — невольно повторил я слова официанта.

— А вашей спутнице? — Он посмотрел на Хэл, умело сохраняющей на лице выражение очаровательной беззаботности.

— Она в восторге.

Хозяин заведения улыбнулся так, что его узкие глаза почти превратились в щелки, утонув в тяжелых веках, и сказал мне:

— Ты хорошо выглядишь, друг мой.

Это было своеобразное приглашение к продолжению знакомства. Меня выбрал на роль полного обеда сам хозяин клуба.

А у меня в памяти вспыхнула яркая картина — огромный зал, наполненный сиянием свечей и душной ванильной ночью, длинный стеклянный стол, деревянные кресла, черные окна от пола до потолка, непрерывный шелест, звучащий назойливым шорохом песка, незнакомый, низкий голос, лишенный интонаций. «Ты хорошо выглядишь, друг мой…»

Я прогнал непрошеное видение, вновь возвращаясь к этой реальности.

— Благодарю.

— Надеюсь, ты не обидишься на мой вопрос. — Хозяин клуба пошевелился на своем месте, принимая более удобную позу. Рубашка натянулась на его животе. — Вы здесь впервые. Кто порекомендовал вам это место?

— Мы зашли случайно, — ответил я с готовностью. — Искали в городе что-нибудь экзотическое, необычное…

— О, вы пришли по адресу. Здесь много всего необычного.

Он посмотрел на Хэл. И мне совсем не понравился его взгляд.

Но он тут же заулыбался и сказал чрезвычайно любезно:

— У нас не часто бывают такие прекрасные гости. Приглашаю вас проследовать за мной. В зону для особых клиентов. Уверяю, вам понравится то, что мы для вас приготовили.

Он поднялся, вежливо поклонился и сделал мягкий приглашающий жест.

— Что он говорил? — нетерпеливо спросила Хэл.

— Идем, — велел я ей, нежно взял ее за руку и потянул с дивана. — И продолжай улыбаться.

— Что происходит?

Я пошел следом за хозяином клуба, лавирующим между столиков и диванов, откуда на нас смотрели каннибалы, пока еще не получившие своего куска человеческого мяса. Хэл, спотыкаясь, брела за мной, и ее ладонь в моей руке становилась все холоднее.

Девушка на сцене закончила петь, вместо нее на узкий пятачок, освещенный алым, выскочили пять длинноногих девчонок и запрыгали в бодром, зажигательном танце под смутно знакомую мелодию.

Сопровождающий нас господин все время поглядывал через плечо, словно опасаясь, что мы передумаем. Я поймал себя на том, что впервые за продолжительную практику сновидений у меня возникло желание нарушить систему, которую не в моих силах нарушать — очень хотелось отказаться и не ходить за ним. Но законы сна неумолимы, мне нужно было идти, чтобы не застрять в этом отрезке пространства сновидения.

Я ощутил намек на выход впереди, он приближался с каждым шагом и становился все более ощутим. Но я не обольщался. Никто не выпустит нас легко и быстро.

Хозяин клуба подошел к стене, занавешенной багровым бархатом, откинул его. Под тяжелой тканью обнаружилась дверь.

— Прошу.

Я нажал на ручку, толкнул деревянную створку и первым шагнул внутрь. Красный свет под потолком мигнул, а затем разгорелся кровавым пожаром. Дверь за нашими спинами захлопнулась.

Вот теперь мы действительно оказались в зоне для особых клиентов. Хэл издала невнятный возглас, когда увидела блестящие орудия мясника, развешенные на крюках, и полосы крови, засохшие на полу и одной из белых стен. Здесь также стояли диваны, обтянутые красной кожей, и два металлических разделочных стола. В воздухе висел густой запах сырого мяса.

— Что это значит?! — воскликнула Хэл, озираясь.

— Сейчас нас будут убивать. Ты готова?

— Нет, — мгновенно отозвалась она.

— Тогда самое время приготовиться.

— И как нас будут… убивать?

— Жестоко, изобретательно, неторопливо. Сделают ставки, насколько долго мы продержимся. Химеры, так же как их хозяева, очень азартны.

— Но ты же не позволишь им?! Послушай, Мэтт! Это всего лишь сон! А ты мастер по управлению снами, сделай что-нибудь!

— Не паникуй. Я предупреждал, что в снах может быть опасно.

— Я не боюсь, — сказала Хэл спустя мгновение. — Только скажи, что мне делать?

— Быть рядом, не путаться под ногами и защищаться.

— Поняла.

Я быстро окинул комнату взглядом, оценивая свои шансы. Проходя мимо, как бы ненароком задел стол, и тот заскрежетал ножками по каменному полу. Значит, не привинчен. Хорошо. Тесаки и пилы были припаяны намертво к цепям, но эти цепи были достаточно длинными.

— Мэтт! — приглушенно позвала меня Хэл, но я уже и сам увидел.

Красная драпировка на одной из стен поехала в сторону, открывая прозрачное стекло, за которым собрались несколько человек. Видимо, те, кто обладал достаточными финансами, чтобы оплатить билеты на редкое зрелище — убийство и расчленение двух белых. Среди них я увидел хозяина клуба, трех мужчин, немолодую пару с бокалами в руках, официанта в красном с подносом; старуха в чрезмерно открытом платье, увешанная драгоценностями, опиралась на руку молодого скучающего спутника… Все они жадно смотрели на нас с Хэл, предвкушая необычную забаву.

Часть окровавленной стены отодвинулась, легкий сквозняк колыхнул пару цепей, и те тонко звякнули, касаясь друг друга. Я толкнул ученицу себе за спину, глядя в темноту открывшегося коридора. Заметил смутное движение, металлический проблеск, и в комнату не торопясь вошли три человека, достаточно высокие для сиамцев. Их лица были закрыты масками из красной кожи, головы побриты наголо. Одежда — только обтягивающие штаны до колен. Смуглые мускулистые тела блестели, намазанные маслом. Один был вооружен топором, способным перерубить шею быку, второй похлопывал по ладони широким ножом, третий перехватывал удобнее короткую пилу.

Подталкивая Хэл, я начал медленно отступать. Мельком заметил, как люди за стеклом вежливо и беззвучно хлопали — видимо, незримый ведущий шоу описывал происходящие события и представлял участников.

Три наших убийцы не спеша приближались.

Все ожидали стремительного, кровавого зрелища, и я не хотел их разочаровывать. Сильным ударом ноги толкнул металлический стол, он с грохотом поехал вперед, ударил мясника с топором и отшвырнул в сторону. Тот въехал спиной в стену, запутался среди висящих на ней орудий пыток. Рыча от злости, рванулся, пнул от себя столешницу, но, повинуясь моему приказу, железные звенья закрутились вокруг его шеи и вздернули к потолку. Тесаки и ножи зазвенели, когда он забился в конвульсиях, а затем оплели неподвижное тело блестящим коконом.

Я ухватился за цепь, подпрыгнул, целясь в лицо второго убийцы, но попал в грудь. Тот отлетел на несколько шагов и снова бросился на меня, сорвав со стены тесак. Размахнулся.

Хэл, которую я выпустил из поля зрения на пару секунд, уже была на столе, набойки ее каблуков скрежетнули по железу. Затем она выпрямилась в полный рост, прижала руки к груди и тут же резко вскинула вверх. Обнаженные предплечья блеснули черным металлом, покрываясь встопорщенными вороньими перьями, и грань каждого сверкала заостренным лезвием. Они сорвались с кожи Хэл и вонзились в убийцу, рассекая его тело десятком ножей. Усилие далось ей нелегко — от напряжения ее лоб покрылся испариной, на виске запульсировал кровеносный сосуд.

Если бы мог, я бы выразил ученице свое одобрение. Хэл начала управлять элементами сна, используя воображение, — но я был занят третьим мясником. Накинул цепь на его шею, затянул рывком, звенья глубоко впились мне в ладони. Химера дернулся, стараясь освободиться, его руки пытались ухватить меня, дотянуться до моего лица, разорвать ногтями, но я рванул удавку еще раз, и он захрипел, колотя ногами по полу, и обвис. Я выпустил его, позволив осесть на пол.

Из двери, открывшейся в другой части комнаты, появились еще три сиамца и как тупые автоматы ринулись к нам.

Хэл выхватила шпильку из своих волос, они хлынули ей на плечи гладким темным потоком, а затем я увидел, как тонкая декоративная скобка превратилась в вытянутый металлический двузубец. Он сорвался с ладони девушки и воткнулся в череп мясника. Химера пошатнулся и упал, обливаясь кровью.

Один из наших палачей замахнулся увесистым топором, но я перехватил его скользкое от масла запястье, оторвал убийцу от пола и швырнул в стекло. Тело в облаке осколков рухнуло в зал.

Звон, грохот, крики. Зрители метнулись в стороны.

— Бегом! Живо! — Я схватил Хэл за руку, поволок за собой.

Но не успел выпрыгнуть. Мою шею обхватила гибкая тонкая удавка, подняла в воздух и швырнула обратно в комнату пыток. Удар об пол на мгновение лишил возможности дышать и двигаться. Сквозь шум в ушах я услышал пронзительный крик девушки. Попытался сорвать с шеи гладкий шнур, но тот тут же оброс шипами. Я выхватил из пустоты нож и с размаху, не глядя, резанул по плотному жгуту, перерубил его, стряхнул ошметки с шеи, вскочил. Теперь Хэл вцепилась в меня и, хромая, потянула прочь из камеры. Ее платье оказалось порвано по шву, на бедре — длинная царапина. Встревоженный взгляд скользнул по моему мокрому лицу, но она ни о чем не спросила. И так понятно — не важно, как я себя чувствую, надо выбираться.

Мы спрыгнули в зал, под ногами захрустели битые стекла, поверженный химера слабо шевелился среди осколков. Я услышал мучительный стон, переходящий в сдавленный хрип. Послушные игрушки дэймоса испытывали боль, как и мы с Хэл, и также могли умереть… умирали.

Зрителей не было видно. Только между столов, как заведенные механизмы, бродили официанты. Приносили бокалы, наклонялись, чтобы принять заказ у несуществующего клиента.

— Туда, — велел я, показав на контур двери, обведенный алым шнуром.

— Выход? — коротко спросила Хэл.

— Из этого участка сна.

— Нас гонят, словно по лабиринту.

— Значит, рано или поздно мы встретим чудовище.

Я распахнул дверь. За порогом оказался полутемный коридор. Под низким потолком тянулись переплетения проводов, не убранных в защитные короба, и древние трубы. С них свисали клочья обмотки и паутины. Стены влажно поблескивали, кое-где виднелись потеки зеленой слизи и плесени. В ней копошились какие-то белесые насекомые.

— Мне это совсем не нравится, — прошептала Хэл, стараясь держаться как можно ближе ко мне.

— Трюк с перьями был весьма эффектным, — сказал я, чтобы отвлечь ее.

Под ногами захлюпала вода, редкие фонари уродовали наши тени.

— Думаешь, идти долго? — спросила моя гурия, оглядываясь.

— Достаточно для того, чтобы мы начали испытывать неуверенность или страх.

С труб на пол, прямо под ноги Хэл, упала здоровая белая сороконожка. Девушка дернулась было, но сжала зубы и перешагнула через извивающуюся тварь.

— Он знает, что ты боишься насекомых.

— Кто «он»?

— Тот, кто затянул нас сюда.

Хэл вдруг резко обернулась и тут же громко выдохнула:

— Показалось.

Я тоже посмотрел назад. Грязный полутемный коридор был пуст. Опасаться некого, но я остановился. Звук, долетевший до меня сквозь давящую тишину, не послышался мне. Шуршание, шорох, шипение, царапанье. Он приближался, становился все более назойливым.

Трубы под потолком задрожали, нам на головы посыпалась труха, куски побелки. Хэл замерла, расширившимися глазами глядя наверх. Ее не пугали ни агрессивные химеры, ни каннибалы, но сейчас она тратила все силы на то, чтобы не запаниковать.

По самой нижней трубе побежала трещина, в ней замелькали тонкие щетинистые лапки, они цеплялись за металл, скребли по нему, стремясь вырваться на волю. Дыра стала расширяться. Хэл не шевелилась, не пыталась защищаться, хотя могла бы.

Я резко поднял руку, и старые коммуникации сплюснулись, сжались вместе с теми, кто бежал внутри. Из дыр брызнула кровь и потекла на пол. Моя ученица поспешно стерла ладонью красные потеки, попавшие на лицо. Я же взмахом ладони заставил взмыть в воздух все эти кляксы, лужи и струйки, разбил на капли. Они повисли передо мной, словно роса на паутине. В кровавом рисунке очертился ровный контур двери.

— Как ты это делаешь? — изумленно выдохнула Хэл.

— Воображение, — ответил я ей, как отвечал всегда на подобный вопрос.

Взялся за изогнутую ручку, отлившуюся на наших глазах из красной струи, осязая под пальцами теплую гибкую массу, повернул и открыл дверь.

Я ощутил легкую дрожь смены реальности. Мы стояли на пороге моей собственной комнаты в доме Феликса. Но мне хватило одного взгляда, чтобы понять — это фальшивка. Как попало слепленная декорация. Насмешка. Кровати — два пыточных ложа, покосившийся книжный шкаф, стекла в нем разбиты, книги разодраны, из раззявленных ящиков комода свисают окровавленные лохмотья.

Хэл стремительно развернулась, столкнулась со мной, и тут же черты ученицы застыли. Ее испугало то, что появилось за моей спиной.

— Не похоже? — услышал я вкрадчивый, ласковый голос. — Извини, подробности только из твоей головы. А у меня не было времени всматриваться.

Я медленно повернулся. Напротив, совсем близко, стоял тот самый сиамец, хозяин клуба, только его лицо менялось. Комкалось, раздувалось и опадаю, хлопало кожей и хлюпало вытекающими глазами. Щель рта смыкалась и размыкалась сама по себе, вне зависимости от вырывающихся из него звуков.

Не глядя, я крепко взял Хэл за плечо, почувствовал, как напряжены ее мышцы.

— Я так долго мечтал познакомиться с тобой лично… — Существо сделало выразительную паузу, подняло руки, поднесло к голове и нетерпеливым движением стянуло с нее липкую маску, стряхнуло прочь. Я увидел молодое, хищное лицо с тонкими нервными губами и непропорционально высоким, бледным лбом. — Но тебя так сложно поймать, Аметист.

— Морок, — выдохнула Хэл, крепко вцепившись в мою руку.

Я тоже почувствовал ту самую мощную, агрессивную силу, с которой сталкивался уже дважды.

Он изящно поклонился, костюм тучного хозяина клуба висел на нем как на вешалке, короткие черные волосы торчали слипшимися иглами.

— К вашим услугам. Счастлив видеть. Надеюсь, я не слишком напугал тебя во время нашей встречи?

Дэймос источал любезность, радость от знакомства, казалось, еще немного, и он прижмет меня к своей груди.

— Первой или второй? — спросил я.

— Что, прости? — изобразил он недоумение лицом и фигурой — изогнулся и подался вперед.

— О какой встрече ты говоришь? Когда пытался убить меня во сне борца? Или в нелицензионном Баннгоке?

Дэймос молчал, обходительно улыбаясь.

— Или, возможно, ты прояснишь, кто пытался вытянуть жизнь из Никоса после первого провала? Ты пошел добивать его, но в последний миг решил, что это слишком опасно, и отправил кого-то из своих молодых приспешников? А перед этим записал в его сознание приказ на уничтожение, если его схватят охотники?

Морок рассмеялся.

— Стремишься добиться моего полного признания? Я должен рассказать обо всех случаях своего воздействия? Вряд ли мне хочется именно этого.

— Чего ты хочешь?

— Я?! — Он со смешком прижал обе руки к сердцу. — Ничего. Абсолютно. Кроме пожелания благополучия, успеха и процветания для вас обоих.

— Поэтому ты нас чуть не убил? — хмуро осведомилась Хэл, выступая из-за моего плеча.

— Нет, моя дорогая тенебрис Хэлена, — улыбнулся он нежно. — Если бы я хотел убить, вы бы сейчас со мной не разговаривали.

— Я не тенебрис, — резко ответила моя ученица, хотя впервые в жизни слышала вежливое обращение к гурии. — И уж тем более, не твоя.

Морфей рассмеялся, махнул рукой.

— Мом с тобой. Своя, моя, ничья… Это уже не имеет значения. Я здесь выполняю роль быстроногого Гермеса. Передаю послание. С тобой желают встретиться, Аметист.

— Кто?

— Давний знакомый.

Он отступил на шаг и ушел. Стек под пол, впитался в доски и просочился в трещины.

Моя искаженная комната покрылась разломами, сквозь них хлынул ледяной белый свет. Я невольно прикрыл глаза, а когда открыл, увидел, что все вокруг изменилось. Декорации переделали. Вышвырнули мебель комнаты пыток, расширили стены, содрали со стен клочья обоев.

Нас поместили в полутемный холодный зал, окна которого выходили в кромешную темноту. Там не было ни единого блеклого пятна — только густой деготь тьмы, размазанный по стеклам.

Черный полированный пол. Плиты покрыты изморозью. Тонкие узоры похрустывали под ногами, таяли и тут же вновь оплетали камень.

В конце зала стояло кресло. Конструкция из металла, дерева и кожи. Перекрученная, словно клетка ламии, изогнутая. Из пола к ней тянулись прозрачные трубки, по которым текла жидкость. Холодная, судя по тому, что длинные сосуды также покрывал иней. Они срастались с руками и ногами сидящего человека, заползали в бледную, обнаженную плоть, поднимали синюшные ткани на горле и пульсировали, оплетая грудную клетку.

Белая кожа, белые волосы, словно прилипшие к черепу с одной стороны, с другой — красный, незаживающий рубец, воспаленно-розовые, как будто обожженные, веки, губы в трещинах. На нижней — россыпь подсыхающих кровавых точек.

Поза напряженная и перекошенная. Казалось, телу сновидения невыносимо больно, и оно изгибается, выламывается, чтобы принять положение, в котором эта боль станет наиболее терпимой.

За спинкой трона-киберкресла замерла черноволосая девушка азиатской внешности. С хмурым лицом, высокая, достаточно атлетического телосложения… Нет, не девушка — понял я, присмотревшись. Широкие кисти, тяжелые запястья, выпирающий кадык на шее. Катой.

Он всегда имел пристрастие к переделанным людям.

Тайгер был прав, как всегда. Нельзя быть уверенным в смерти дэймоса.

Хэл, стоящая плечом к плечу со мной, выпрямилась, подняла голову. Готовая сражаться рядом, если понадобится. Она не знала того, кто сидел перед нами, но почувствовала смертельную опасность, исходящую от него. Я крепко сжал ее холодную ладонь, и ученица слегка расслабилась.

Тело в кресле пошевелилось, трубки, ползущие из пола, натянулись.

— Аметист… — произнесли обожженные губы, кривясь на сторону. Обнажились багровые десны, тоже опаленные. Словно он пил огонь, и тот навсегда окрасил его рот несмываемым цветом пламени.

— Альбинос, — отозвался я.

Я не испытывал страха при виде ожившего призрака из прошлого. Только глубокое удовлетворение от того, что сделал с ним мой учитель. Пламя Феникса обожгло его навечно, и он тщетно пытался охладиться льдом, запуская его по своим венам.

Он смотрел на меня белесыми глазами, обвитыми выступающими кровеносными сосудами, с жадной ненавистью.

— Твой учитель мертв, — произнес он.

— Ты тоже не выглядишь особо живым.

— А ты выглядишь испорченным. — Альбинос скривился, из его нижней губы потянулась ниточка крови, закапала на голую грудь.

Катой, стоящий за его креслом, вышел вперед, присел на корточки напротив господина, на его полуобнаженной спине я увидел черную татуировку — атакующая змея — и вспомнил, что видел точно такой же рисунок на теле девушки в клубе Баннгока из нелицензионного сна, когда вытаскивал Никоса. Вот, значит, кто наблюдал за мной тогда. Новый прислужник Альбиноса… Катой провел кусочком льда по его рту, вытер платком размытые капли.

«Феникс заставил тебя есть огонь, — подумал я с мстительным удовольствием, — и ты глотал, давясь и захлебываясь. А теперь пытаешься охладиться, но пламя продолжает жечь тебя… Интересно, что с ним происходит в реальности?»

— Ты знаком с Мираж? — прохрипел танатос, сделав движение, словно собирался погладить свою новую игрушку по голове.

— Мираж мертва. Ты убил ее.

— Этот новый. Новая.

Крадущий сны выпрямился, посмотрел на меня черными, ничего не выражающими глазами и снова встал за кресло господина.

— Ты был нужен мне, Аметист. Ты мог быть со мной. Но теперь ты ничто. Перекованный, жалкий, бракованный.

Он выплевывал последние слова одно за другим, и кровавые брызги летели с его губ.

— Какую же глупость ты сделал! Такой редкий, ценный дар. Ты был нужен мне. Но теперь бесполезен.

— Зачем я тебе понадобился так сильно, Альбинос?

— Не ты, а твой дар искусителя.

Я поймал быстрый, изумленный взгляд Хэл, скользнувший по моему лицу. Для нее эта информация была неожиданной. Она только сейчас узнала, что я такой же, как она.

— У меня есть морок, ламия, крадущий, не хватает лишь искусителя.

— Значит, его у тебя не будет.

— Будет. — Он повернул голову и посмотрел на Хэл. — Черная гурия. Ты столь любезно привел ее ко мне.

— Если это предложение, — сказала та спокойно, без испуга и дрожи в голосе. — То нет, я отказываюсь. Тем более, я не гурия. И никогда ею не стану.

— Девочка, прежде чем отказываться, надо знать, от чего именно.

— Ну, если я так важна, ответьте на вопрос, — произнесла она смело и, не дожидаясь благосклонного разрешения, спросила: — Зачем пленным дэймосам Полиса понадобилась последняя могила в мире Мэтта?

Альбинос улыбнулся.

— Им была нужна не конкретная могила, а ее отсутствие.

— Что? — Хэл с недоумением скользнула по мне взглядом.

— И чью надгробную плиту они искали? — откликнулся я, не менее удивленный, чем ученица.

— Мою, Аметист.

Теперь я уставился на дэймоса. Меня перестала волновать его опасность и мое двусмысленное положение в его «доме» — пленника или гостя.

— Зачем? Убедиться, что ты жив? Или наоборот?

— Одно из двух. Им был нужен хоть какой-то след. Зацепка. Тот, кто стоит за ними, не может найти.

— Но почему в моем мире?

— Потому что твой хозяин мертв. Но перед этим, по слухам, убил меня. А могилы учителя часто передаются по наследству близкому, единственному, самому дорогому ученику. Вы ведь были достаточно близки с Феликсом? — Он спрашивал и утверждал одновременно.

— Я не знал про наследование.

— Конечно, ты не знал. В Полисе нет книг, по которым можно было бы пройти достойное обучение молодым дэймосам. В отличие от Баннгока.

— Значит, это не твои дэймосы? — вмешалась Хэл. — Те, кто сидел в тюрьме?

— Нет, — криво ухмыльнулся он.

— Но кто ищет тебя и зачем?

Он не ответил, а его взгляд говорил о том, что вопросы юной гурии начинают утомлять.

— Не думаю, что кому-то нужен покалеченный танатос, — сказал я.

И тогда Альбинос поднялся из кресла. На удивление легко. Ледяные трубки выскользнули из его тела. И белая, обнаженная фигура с полосами обожженной кожи нависла над нами.

Как бы ни изувечил его Феликс, танатос не лишился своей силы. Мою шею обхватила невидимая рука и вздернула над полом.

— Этот мне больше не нужен.

Хэл вскрикнула сдавленно. Я почувствовал, как горло сжимают тиски, собираясь раздавить трахею, словно пластиковый стаканчик.

У меня была только секунда. Я протянул руку в сторону ученицы. Но это был не сентиментальный жест мольбы о поддержке.

Я почувствовал, как ледяные пальцы вцепились в мою ладонь. И отпустил тугую пружину.

Альбинос прав. Книг, по которым учили дэймосов, и в частности искусителей, в Полисе не было. Поэтому Феликс пробовал разные методы, чтобы пробудить мою внутреннюю суть. Убийства, именно то, что должно увлечь темного сновидящего, меня не интересовали, пытки не привлекали также, поэтому приходилось импровизировать, нахватывая знаний из разных областей, в надежде, что хоть что-то соблазнит меня.

Ладонь Хэл в моей руке напряглась, дернулась, но освободиться она не могла, даже если бы хотела. Теперь разорвать нас стало невозможно. Я не умел создавать настоящую клетку удержания, подобно ламии, но кое-какие навыки в пленении человека или сновидящего у меня были.

Мои пальцы слились с рукой Хэл, я рывком притянул ее к себе, зацепил, оплел, сковал. Сквозь гул в ушах я слышал гневный рык Альбиноса и вкрадчивый голос крадущего сны:

— Его нельзя убить, не повредив ее. А вы хотели эту гурию.

— Достань ее!

— Это может сделать только охотник. У вас поблизости есть такой?

Давление на шею ослабло. Теперь я чувствовал под ногами пол, биение сердца Хэл совсем близко, мое тело сновидения так тесно сливалось с ее телом, что Альбинос больше не мог держать меня, боясь повредить столь ценную для него темную сновидящую. Я почти не видел происходящего вокруг, сосредоточив все внимание на «клетке». В отличие от ламии я не тянул энергию из жертвы, чтобы хоть немного восполнить свою, и все быстрее и быстрее расходовал свои силы.

— Ламии дохнут от такой нагрузки, — прозвучал рядом голос крадущего. — А этот — перекованный искуситель. Долго не продержится.

— И сколько мне ждать?! Он загнется сам и задушит мою тенебрис.

— Он ее отпустит. Подождите. Как только почувствует, что умирает.

— Он ее убьет мне назло!

— Он перекован и не сможет так пренебречь чужой жизнью.

— Я в любом случае не собираюсь оставлять его в живых… Но ее жизнь — он мог бы спасти…

Последняя фраза была для меня. Игры закончились. Танатос не собирался менять правила.

Меня скрутило от холода. Вены наполнило колотым льдом, мышцы застыли, не повинуясь, глаза сковало тонкой паутиной изморози. Силы таяли очень быстро. Мне казалось, я превращаюсь в стекло и совсем скоро разобьюсь вдребезги.

Я уже чувствовал, еще немного — и наступит та самая точка невозврата, когда я больше не смогу разомкнуть объятия. Превращусь в сухое дерево с обломанными ветвями-пальцами, как Спиро. Тень девочки пробежала передо мной. Размытый силуэт, прижимающий к боку потрепанную игрушку…

Мне нужно выпустить Хэл. Сейчас. Я попытался это сделать и вдруг ощутил, как ее тело крепче сплетается с моим. «Не бросай!» — долетел до меня резкий, отчаянный вздох. Лед сковал меня намертво. Сжал мои ребра и легкие. Дыхание осыпалось кристаллами инея…

А потом холод внезапно растаял. Схлынул, вытек из глаз жгучими каплями. Я увидел язык пламени, хлестнувший через весь зал. Пол под ногами треснул, меня рвануло вниз и в сторону, выбрасывая прочь из этого куска сна.

Оледеневшее было тело вновь ощущало боль в горле и руки Хэл, вцепившейся в меня.

— Что это? — произнесла она изумленно.

И тут же перед нами рухнула вниз красная вспышка, обретая контуры человеческой фигуры. Высокий мужчина наклонился, схватил Хэл за шиворот, словно котенка, и поставил на ноги. Протянул мне руку и поднял рывком. Огонь снова пробежал по моему телу, возвращая утраченные силы.

— Уходим! Быстро! — рявкнул он и устремился прочь.

Его не останавливали. Некому было останавливать. Мы снова были в клубе каннибалов. Только теперь из элегантно-порочного заведения с собственным стилем он превратился в обугленные руины. Дверь черного хода, скрытая за драпировкой цвета сырого мяса, висела на одной петле. Она распахнулась, едва наш спаситель приблизился к ней, но как только мы вышли — захлопнулась, слилась со стеной, светясь красным по контуру. Выход запечатали, запаяли. Теперь никто изнутри не мог последовать за нами.

В переулке мужчина остановился. И если раньше у меня были сомнения, то теперь они полностью развеялись.

— Зачем ты полез сюда?! — Рука, не уступающая по крепости железу, схватила меня за шею и с размаху впечатала в стену. — Что ты здесь забыл?!!

— Нас затянуло, — сдавленно выговорил я.

Желтые глаза вплотную приблизились к моему лицу, оскаленные в ярости белые зубы напоминали сейчас клыки хищника.

— Зачем ты пришел в мир снов?! Я записал в твое подсознание приказ держаться от него подальше! Жить реальной жизнью. Как ты смел ослушаться?!!

Так вот почему на меня внезапно обрушилось отвращение к работе сновидящего, желание скрыться от всех связанных с этим. Не спать, блуждая на границе пространства Гипноса и реальности. Не подходить к своему дому… к его дому.

— Так это ты?! — Я вцепился в руку учителя и с мучительным усилием отвел ее от своего горла. — Опять влез в мою голову! В мою жизнь! Управлял мной тайком!

— Я спасал твою жизнь, мальчишка!! — рявкнул он с бешенством. — Как ты мог все испортить! Зачем ты вернулся?!

— Простите. Это моя вина, — прозвучал рядом звонкий, отчаянный голос.

Хэл, дрожа с ног до головы, выступила вперед. Она смотрела на моего учителя как на самый страшный кошмар.

— Я залезла в ваш дом. А Мэтт… наверное, он почувствовал возмущение в мире сна… Он спас меня.

Феликс посмотрел на девушку сверху вниз.

— Это кто?

— Хэлена. Хэл. Моя ученица.

— И зачем же ты залезла в мой дом?

— Он мне приснился, — ответила девушка, глядя прямо перед собой, — снился в детстве. И когда я увидела его в реальности, не смогла устоять и вошла.

— Ты мне не говорила об этом!

— Только сейчас вспомнила, — ответила она виновато.

Учитель отступил на шаг, скрываясь в тени.

— Вы два самонадеянных, глупых щенка.

— Феликс, послушай. — Я шагнул следом за ним, опасаясь, что он исчезнет так же внезапно, как и появился. — Как ты выжил? Ты выжил? Почему скрывался все эти годы? Кого я похоронил?!

— Меня зовут Феникс, — произнес он с ноткой сожаления. — Твой учитель мертв, Аметист. Я его эхо.

— Тело сновидения, — прошептала потрясенная Хэл, глядя на высокого мужчину с янтарными глазами. — Мэтт рассказывал о том, что случилось со сновидящей, Эйнем. Ее вторая сущность попыталась жить отдельно от физической оболочки. И их пришлось связывать вновь. Но я даже представить не могла, что кто-то способен жить в мире снов, без поддержки реального тела.

Хэл замолчала, поняв, что мы оба не слушаем ее.

— Ты планировал скрываться от меня всю жизнь? — спросил я мрачно.

— Я планировал защищать тебя. Аметист, держа в отдалении от мира снов. Но ты открыл свое подсознание! Свой сон…

Он на миг отвлекся от меня, быстро окинул взглядом пространство сновидения, явно прислушиваясь к его меняющейся структуре, и снова навис надо мной.

— Почему ты не рассказал про Акаманта Пятиглаву?

— Я пытался несколько раз, но… не смог.

Я стоял посреди сна-ловушки, выслушивая разнос, который мне устроил давно погибший учитель… эхо моего учителя, и оправдывался перед ним. Ничего безумнее быть не могло.

— Я вообще не знаю, чему тебя учил твой Феликс и учил ли вообще! — рыкнул он с яростным презрением. — Никогда не бери ничего у врагов! У тех, кому что-то делал, и кто хочет свести с тобой счеты! Не ходи по их наводкам!.. Кора отлично расквиталась с тобой. Если бы не я — ты бы уже был мертв.

Он взглянул на Хэл. Она едва доставала макушкой ему до подбородка, несмотря на каблуки. Разорванное платье открывало бедро, гораздо более гладкое и точеное, чем в реальности. На вызывающе-привлекательном лице, освещенном фонарем, полоска крови прочертила по щеке тонкую линию. Ее хотелось стереть легким прикосновением. Но Фениксу было все равно, как выглядит гурия и что она чувствует.

— А ты, с промытыми мозгами, стала игрушкой дэймоса. Надеюсь, у вас обоих хватит ума ничего никому не сказать про меня. Или лучше вообще стереть воспоминания обо всем происшедшем из ваших глупых голов?

Хэл пробормотала что-то отрицательное, но не решалась протестовать громко.

— Ты угодил в ловушку, — произнес Феникс немного спокойнее. — А мне, спасая тебя, пришлось раскрыть себя. Теперь он знает, что я жив.

— Он? — спросила Хэл. — Кто это? Альбинос?

— Вам пора уходить, — взгляд Феникса скользнул мне за спину. — Времени почти нет. Идите.

— Нет, постой!

— Просыпайтесь! — приказал он низким, вибрирующим голосом. — Сейчас.

Я открыл глаза. Сердце бухало в груди как молот. Глаза щипало от пота. Голова казалась залитой неподъемным свинцом.

— Мэтт, — тихо позвала меня Хэл, по-прежнему лежащая в моих объятиях, но не дождалась ответа. — Значит, твой учитель жив? Ты, наверное, злишься на него или обижен.

— Я не злюсь и не обижен, — ответил я, как мне показалось, достаточно ровно.

— У него были причины скрываться. Он хотел сделать как лучше для тебя.

— Ты знаешь, что такое — похоронить единственного близкого человека и пытаться жить дальше?

Она приподнялась, наклонилась надо мной, ласково провела по лбу.

— Я представляю, что такое — знать, что единственный близкий человек считает тебя мертвым, а ты не можешь сообщить, что жив, и только наблюдаешь издали. Год за годом. И не можешь подойти, успокоить, передать послание…

— Послание он передавал, — ответил я после долгой паузы. — Первый раз здесь, в доме. Второй — во время нелицензионного сна. Надписи в клубе. Но я не успел их прочитать. И вполне возможно, имя на могиле, которую создала Талия, оставил тоже он.

Хэл улыбнулась.

— Видишь, значит, все же старался заботиться о тебе. Но от кого он пытался защитить тебя? Кто этот «он»?

Ответить я не успел. Коммуникатор Хэл зазвонил. Громко и требовательно.

На экране высветились два слова: «Лекарь дэймосов».

Сон не заканчивался. Из него можно было выйти, но он продолжал существовать, длиться где-то за пределами нашего мира. И чудовище, живущее в нем, следило за нами оттуда голодными, жадными глазами.

Ожидая, когда мы окажемся с ним один на один. Снова.

Март 2014 — сентябрь 2015

Москва — Гонконг — Бангкок — Манила

ГИПНОСАРИЙ[21]

Каждый человек, засыпая, погружается в пространство, которое называют мир сновидений, или царство Гипноса.

МИР СНОВИДЕНИЙ

О мире сновидений сложено множество легенд и сказаний. Мало кто в современном мире верит в них, большинство — считают выдумкой, хотя и допускают возможность существования как персонифицированных понятий, но за время существования сновидящих возникла целая система преданий о божествах и сущностях, населяющих это пространство. Самый главный и почитаемый из них:

Гипнос — Повелитель сна, верховный бог сновидений. Сын Ночи, брат Танатоса — смерти, Немезиды — богини возмездия, Эриды — раздора, мойр — хранительниц судьбы. Отец Икела, Фантаса, Морфея и других созданий сновидений. Он благосклонен к людям. Обитает в пещере, где под покровом вечных сумерек бьет родник забвения.

Сыновья Гипноса, три бога сновидений:

Икел, чья отличительная особенность — умение превращаться в животных;

Фантас принимает облик неодушевленных предметов, а также явлений природы;

Морфей, который больше всех из остальных богов симпатизирует людям и любит принимать облик человека.

Дэймосы считают, что у Гипноса есть еще один сын, Фобетор, которого также называют «пугающим».[22] Создатели кошмаров верят, что он постоянно сопровождает их, предупреждает об опасности, следит за тем, чтобы они не прекращали наводнять сновидения страхом, способен давать и отнимать силы…

С древних времен служители религиозных культов, философы и ученые пытались объяснить природу сна. Одни представляли его как мистическое состояние, погружаясь в которое можно узнать прошлое, будущее, слышать голоса богов и умерших людей. Другие видели в нем пограничное состояние между жизнью и смертью. Третьи считали результатом дневной усталости, уменьшением тепла в крови, а также воздействием некоего «сонного яда», который вырабатывает организм человека, когда переутомляется.

В современном Полисе официальная точка зрения специалистов по сновидениям,[23] науки и общества заключается в представлении, что мир снов — это пространство, сформированное мыслями, желаниями, эмоциями всех живущих людей — неким коллективным бессознательным, которое является общим для всего человечества и основывается на мыслях, опыте, здоровье всего общества в целом.

Пространство сновидений нематериально, невидимо, неощутимо в обычном, бодрствующем состоянии, но становится реальностью в тот момент, когда человек засыпает, и остается таковым все то время, что он пребывает во сне. Несмотря на свою нематериальность, это пространство напрямую связано с существующей действительностью. Чем более гармонично общество — тем более люди в нем склонны к сознательным, гуманным и ответственным действиям, а также более гармоничным становится и коллективное бессознательное, и, как следствие, тем более гармоничен мир сновидений. Агрессия, болезни, уныние оказывают сильное разрушительное воздействие на мир снов, и тот в свою очередь начинает выплескивать накапливающийся хаос в реальность — что приводит к увеличению числа катастроф, всплеску преступности, немотивированной агрессии в обществе и войнам.

Сновидящие на основе своего опыта заключают, что мир снов, или коллективное бессознательное, состоит из определенных образов, зачастую фантастических и нереальных, в том числе имеющих свои корни в глубоком прошлом человечества, но каждый из которых несет определенный четкий смысл. Доступный для расшифровки и дающий возможность использовать его, чтобы изменять реальность мира сновидения и, через него, реальный мир.

СНОВИДЯЩИЕ

Сновидящими с древних времен именовали наделенных даром воздействовать на человека через сон. Их редкие умения изучали еще при древних храмах Гипноса и Морфея, богов сновидений, чтобы как успешно применять на благо людям, так и укрощать этот столь же сильный, сколь и опасный, талант.

Среди сновидящих есть мастера снов, созидающие гармонию и восстанавливающие равновесие в мире и природе человека, и дэймосы,[24] несущие разрушение и смерть.

МАСТЕРА СНОВ

Еще жрецы и философы древности знали, что, влияя на подсознание, можно менять человеческое поведение, поскольку оно напрямую зависит от подсознательных реакций и убеждений. Также они считали, что подсознание — некое хранилище всех знаний, умений и навыков, полученных человеком в течение жизни и в некоторых случаях — даже в нескольких поколениях. При должном уровне мастерства эти знания можно извлекать и использовать. Сны, с которыми работают сновидящие, не что иное, как система образов, знаков и символов, в которых зашифрованы воспоминания человека, а также симптомы его болезни, фобии или нереализованные возможности.

Погружаясь в сон, мастер снов с помощью знаков и символов, которые показывает подсознание пациента, должен привести поток бессвязных, а зачастую фантасмагоричных образов в определенную систему. Входя в сновидение, он выстраивает эти символы, добиваясь наибольшей гармонии, таким образом давая человеку определенный приказ на стремление к выздоровлению, избавлению от страхов, изменению жизни, судьбы.

Мастера снов обладают разными способностями, которые и определяют цель их воздействия на людей.

Аониды. Их дар самый редкий. Они работают с учеными и творческими людьми. Их задача — дарить идеи, подсказывать неожиданные повороты мысли, приводить в систему собранные знания. Мастер снов с подобной специализацией, войдя в пространство сновидений, помогает своему клиенту сосредоточиться, четко выстраивает путь цепочек ассоциаций и логических выводов.

Эти сновидящие очень образованны, умны, обладают прекрасным воображением и вместе с тем чрезвычайно логичны, тратят огромное количество времени на саморазвитие, и чаще всего они специалисты в какой-либо сфере науки или искусства.

Символ аонид — мраморный свиток. Он означает познание, глубокие творческие размышления и систематизацию полученных знаний.

Официальное обращение к этим мастерам снов — эагрид, илисиада.

Воины сновидений. Охотники на дэймосов. Те, кто очищает мир снов от хаоса, защищает людей, ловя ожившие кошмары и стараясь не дать им своими разрушительными действиями привести к упадку цивилизацию Полиса, ввергнуть ее в темные, жестокие, дикие времена. Задача воинов сновидений в том, чтобы искать, находить, преследовать и уничтожать дэймосов — тех, кто не пожелал обуздать свой дар, несущий дисгармонию и хаос.

Навыки, которыми они обладают: перековщик, оптимизатор, корректировщик снов.

Корректировщик. Осуществляет первые изменения в сознании человека, подвергшегося нападению дэймоса, выводит из шокового состояния, очищает мир сновидения жертвы от смертоносных ловушек создателя кошмаров, которые могут быть опасны и для остальных сновидящих. После его воздействия работу с пострадавшим начинает эпиос, стремясь исцелить человека от физических или психических повреждений, которые нанесены дэймосом.

Оптимизатор. Помогает дэймосу, уже ступившему на путь исправления, восстанавливать гармонию в своем мире и в себе. Не дает сорваться и вновь начать сеять хаос. Осуществляет незаметный, или явный, контроль. Проверяет уровень агрессии своего подопечного. Но подобное воздействие возможно лишь при желании самого дэймоса измениться к лучшему.

Перековщик. Меняет сознание создателей кошмаров, ломает, переделывает — «перековывает» — оступившихся сновидящих, устраняя желание нести разрушение и смерть. При необходимости отрезает от мира снов. Часто это происходит с помощью достаточно жестких методов, ломающих закосневшую в жестокости и вседозволенности психику дэймоса.

Символ охотников на дэймосов — золотые ворота. Они олицетворяют атрибут бога Гипноса — путь в сон. Воины сновидений могут входить в сон в разных его точках, «перескакивать» из одного фрагмента видения в другое. В то время как другие сновидящие должны пройти сон от начала до конца.

Официальное обращение к воинам сновидений —балатор.[25]

Оракул, пифия. Предсказатели — они умеют читать будущее по сновидениям. Особо могущественные оракулы в состоянии видеть и расшифровывать ближайшее и отдаленное будущее не только конкретного человека, но и целых народов, а также стран и континентов. Помимо человеческой судьбы в состоянии предугадывать природные катаклизмы.

Кроме грядущего некоторые оракулы способны видеть прошлое, а также скрытое от других настоящее — узнавать неизвестные сведения о событиях и людях, распознавать неочевидный обман, проводить параллели событий минувшего с сегодняшним днем, определяя закономерности развития отдельной личности и всего общества в целом.

В особо сложных случаях к ним обращаются за помощью остальные мастера снов, чтобы понять — какие последствия от их воздействий могут грозить клиенту в будущем. Есть ли смысл продолжать работу с пациентом или следует сменить тактику влияния.

Особо ценят содействие оракулов воины сновидений. В процессе перековки дэймосов, когда необходимо знать, представляет ли создатель кошмаров реальную опасность или влияние оказывает на него положительное воздействие и его психика гармонизируется.

Кроме этого, у прорицателей имеется редчайшая особенность — наследственная эйдетическая память. Способность четко, точно и детально восстанавливать в памяти зрительные образы увиденного в течение любых промежутков времени. В их памяти хранится огромный пласт информации: конкретных знаний, визуальных воспоминаний, деталей, впечатлений, ощущений, фактических событий. По словам прорицателей, для совершения предсказаний их мозг опирается на уже полученную масштабную информацию, извлекая из нее предположения, которые они анализируют, чтобы обрести четкие ответы.

Оракулы отличаются мощным телосложением, высоким ростом, крепким здоровьем. Обладают уникальным голосом широчайшего диапазона.

Символ оракулов — лавровый венок, так как лавр — растение предсказателей: в древности, вдыхая дым от горящих листьев, пророки погружались в мистический сон и, наблюдая видения, являющиеся им, совершали пророчества.

Официальное обращение к пифии — сивилла, феномоя. К оракулу — предиктор.[26]

Харита, вдохновитель. Мастера снов с подобным даром создают длинные, сложные сны со связным сюжетом, динамикой, глубиной и яркими образами, не отличимые от реальности. Их видения могут быть развлекательными, утешающими, эротическими.

Обладают богато развитым воображением, яркими эмоциями, логикой, помогающей выстраивать сновидение, и огромной внутренней силой, позволяющей удерживать весь сон от начала до конца и контролировать спящего человека. Погружаясь в сон, выполняют одновременно работу сценариста, режиссера, актеров, дизайнера декораций, звукооператора, композитора и многих других специалистов.

Люди, погружаясь в их видения, отдыхают, развлекаются, радуются, наслаждаются.

Одна из целей харит — помочь человеку лучше понять самого себя, свои устремления, склонности и свойства характера.

Также одной из важных задач харит является создание так называемых последних сновидений. Когда человек решает, что прожил достаточно долгую жизнь, свершив все, что запланировал, и не хочет угасать в беспомощности и болезни, он может просить хариту создать для него последний сон. Это может быть новая жизнь с любимыми людьми или вновь прожитая прежняя, путешествие в необычный, фантастический мир. Когда сновидение подходит к концу, и человек в полной мере насладился долгой иллюзией, врачи проводят эвтаназию.

Символ этих сновидящих — лира. Этот музыкальный инструмент с древности ассоциировался с творчеством, неудержимым полетом фантазии. Также, по легендам, он способен умиротворять, успокаивать и усыплять самых грозных божеств.

Официальное обращение к харитам — аманта,[27] фаенна.[28]

Эпиос. Целитель. Мастер снов с этой специализацией лечит физические и душевные болезни людей. Также воздействие эпиоса приносит успокоение. Опытные целители, обладающие большой силой, способны отменить губительное воздействие дэймоса, убирая из подсознания человека заложенные туда создателем кошмаров приказы, ведущие к болезни, саморазрушению, смерти. С помощью определенного воздействия эпиос в состоянии помочь человеку изменить характер, личность, судьбу.

Символ целителей — чаша, вокруг которой обвивается змея. Это знак Асклепия — бога медицины и врачевания.

Официальное обращение к целителю — целер.

Общий символ всех мастеров снов — бронзовый мак, растение — атрибут бога сновидений Гипноса.

ДЭЙМОСЫ

Дэймос — создатель кошмаров. Бич сновидений. Слуга Фобетора — одного из сыновей Гипноса, повелителя мрачных, ужасающих видений. Жуткий призрак, который может появиться из ниоткуда и пропасть в никуда.

У дэймосов своя система ценностей, представлений о морали и долге. Под свободой понимают вседозволенность. Под симпатией — абсолютный контроль над личностью, к которой проявляют благосклонность. Под признанием равенства людей принимают только свою исключительность.

Если основная цель мастеров снов — гармонизировать мир сновидений, поддерживать равновесие между ним и реальностью, то, в противовес им, дэймосы оказывают особое разрушительное воздействие на пространство сновидений, так как в их природе заложено желание причинять боль, страдания, уничтожать.

Ими движет не созидание и стремление помогать людям, а жажда наживы, власти и бездумная злоба. Никто не знает, почему они появляются в мире, но чем больше рожденных дэймосов, тем сильнее погружается в хаос коллективное бессознательное общества и, соответственно, мир снов. Дэймосы лишают людей покоя, мешают работе, крадут жизненную силу, способны убивать во сне. Они закладывают в подсознание жертвы приказы, ведущие к неудачам, недугам, смерти.

Хотя известно, что обычно подобные сновидящие не живут долго, так как дэймосов пожирают собственные кошмары — порождения их больного агрессивного подсознания; а также они с легкостью, не задумываясь убивают друг друга, и слабые дэймосы оказываются жертвами более сильных — тем не менее мощь их чрезвычайно велика, и они разрушают то, на что направляют энергию хаоса, настолько быстро, что мастерам снов очень сложно противодействовать им своим влиянием, а для обычных стражей порядка противостоять и вовсе невозможно.

Как и мастера снов, дэймосы обладают разными способностями:

Крадущий сны. Похититель снов — лишает человека возможности спать, либо, в некоторых случаях, крадет у людей видения. Воздействуя на мозг спящего, эти дэймосы вырезают из цикла сновидения человека так называемую быструю фазу, именно во время которой людям снятся сны и происходит переработка полученной в течение бодрствования информации, а также обмен ею между сознанием и подсознанием. Прерывание или полное отсутствие этой фазы вызывает тяжелейшие нарушения психики.

Дэймосы очень ценят свою исключительность и, обращаясь друг к другу, используют особые вежливые обращения, подчеркивая таким образом свою индивидуальность и причастность к кругу избранных.

Почтительное обращение к крадущему сны: мужчине — обскурум,[29] женщине —малум.[30]

Ламия. Вызывая болезни, наблюдает за медленным угасанием жертвы и получает силу от ее страданий. Зачастую обладают вполне заурядной внешностью или даже физическими недостатками — метками Фобетора, которые умело прячут и в реальности, и в мире сновидений. Умеют создавать ловушку — «клетку ламии», из собственного тела сновидения, оплетая жертву, медленно душат, вытягивая из нее все силы. Но при этом тратят столько энергии, что могут погибнуть сами, если добровольно не выпустят жертву. Извлечь захваченного человека из клетки ламии, не причинив ему при этом вреда, может лишь опытный охотник на дэймосов. Ламии — антагонисты эпиосов.

Вежливое обращение к ламии — брима.[31]

Морок. Выматывает людей чудовищными видениями, кошмарами. Коварен, очень опасен. Обладает богатой, извращенной фантазией. Злопамятен. Если вынужден оставить жертву на некоторое время, всегда рано или поздно возвращается к ней — даже если ему грозит опасность от преследующих воинов сновидений.

Населяет сон человека настолько чудовищными фантомами, что тот боится засыпать. Любит извлекать из подсознания людей тайные, скрытые страхи и фобии, которые активизирует в реальности и от них практически невозможно избавиться.

Выкачивает жизненную энергию из жертвы с помощью своих снов и подпитывается ею, увеличивая свою силу. Подобное воздействие чаще всего заканчивается смертью человека.

Морока очень трудно обнаружить и поймать, потому что он умеет подсовывать вместо себя химеры, наделяя их собственными чертами и характеристиками.

Вежливое обращение к мороку мужчине —аластор,[32] к мороку женщине —ноферат.[33]

Черная гурия, искуситель. Соблазняют. Дарят наслаждения, крадут силу через эротические сновидения. Самый редкий вид дэймосов.

В отличие от остальных черных сновидящих, также меняющих внешность во сне в лучшую сторону, могут преображаться до неузнаваемости, становясь обольстительно, завораживающе прекрасными. Даже в реальности вызывают у людей очень сильную, неосознанную симпатию. Считаются антагонистами харит, потому что созданные ими сны приносят не радость, успокоение и гармонию, а болезненные навязчивые состояния, угнетение, потерю сил, вину за свои желания, глубокую депрессию, заканчивающуюся безумием или самоубийством.

Кроме выматывающих снов внушают людям ложный стыд за стремление к физической близости, вызывая, таким образом, целый сонм негативных чувств — подавление естественных желаний, агрессию, ненависть, вину.

Вежливое обращение к гурии —тенебрис,[34] к искусителю —тимор.[35]

Танатос, мора. Убийцы мира снов. Самые безжалостные и сильные дэймосы. Их цель — полное и максимально быстрое уничтожение жертвы. Обладают достаточным могуществом, чтобы убивать и людей, и создателей кошмаров, и мастеров снов. Умеют не только записывать в подсознание приказ на самоубийство, но могут убить непосредственно во сне, останавливая работу сердца или вызывая мгновенное кровоизлияние в мозг.

Считают себя главными в иерархии дэймосов, добиваясь полной власти над более слабыми темными сновидящими, используя их в качестве послушных слуг и с легкостью убивая.

Единственные, с кем способны сотрудничать танатосы, взаимодействуя, — это искусители и гурии. В обмен на их сверхъестественную интуицию, умение очень быстро усваивать знания и талант обольщать танатосы обеспечивают им защиту и поддержку.

Вежливое обращение к танатосу — феристис.[36]

Дэймосы — преступники, одиночки, стремящиеся лишь к единственной цели: наслаждению властью над спящими — повелеванию силой хаоса, который вносят в жизнь отдельных людей и всего общества.

Против них борется официальный орган управления всеми сновидящими — Пятиглав, учреждение, поддерживаемое правительством Полиса — Ареопагом.

ПЯТИГЛАВ

Деятельность всех сновидящих контролирует, регулирует и направляет орган управления под названием Пятиглав, состоящий из мастеров сна, представляющих разные грани дара сновидящих. На данный момент в Пятиглав входят:

Клио. Аонида. Умна, деятельна, образованна. Работает с учеными в области генной инженерии, вторая ее специализация — теория и физиология сна подростков. Много времени отдает работе в Центре сновидений.

Высокая, стройная молодая женщина. Узкое треугольное лицо с зелеными «кошачьими» глазами и высокими скулами скорее необычно и притягательно, чем классически красиво. У нее длинные, темно-русые волосы, напоминающие мех, которые она предпочитает заплетать в сложные сетки.

Ее обаяние в глубоком погружении в собеседника, искреннем интересе к нему и желании разобраться в его проблемах. Без этих качеств ее работа аониды была бы невозможна.

У Клио большой круг знакомств не только в ученой среде. Приятна в общении. Сочувствующая и добрая. Иногда идет на небольшое нарушение правил, если понимает, что более мягкое обращение пойдет на пользу человеку больше, чем жесткое наказание. Как произошло в случае с Аметилом.

Герард.Оракул. Один из самых талантливых предсказателей. Кроме основной работы в Пятиглаве часто оказывает помощь эринерам и представителям Ареопага.

Как и все оракулы, обладает наследственной эйдетической памятью. Может очень ярко, в мельчайших подробностях вспомнить каждое событие не только своей жизни, но и любого фрагмента, увиденного во сне. Помнит практически наизусть все книги, которые прочитал за жизнь — несколько десятков тысяч, подробные карты Полиса со всеми его автомагистралями и трассами, а также крупных городов мира, может оперировать днями недели в календаре за последние две с половиной тысячи лет.

Высокого роста, мощного телосложения, издали заметен в любой толпе. Светлые волосы, серо-голубые, холодные глаза. Обладает уникальным голосом широчайшего диапазона. В те моменты, когда Герард теряет над собой контроль, его голос непроизвольно повышается, рискуя оглушить собеседников, а предметы вокруг начинают вибрировать. Воплощение здоровья, жизнелюбия и оптимизма.

Неизменный спутник Герарда — Аякс, огромный черный кот-полидакт. Аякс — охотник на дэймосов, его задача — защита оракула.

Геспер.Эпиос. Выдающийся целитель. Его сила столь велика, что он может выполнять работу корректировщика сновидений. Одна из его задач — контроль над пленными дэймосами.

Этот мастер снов обладает острым умом и наблюдательностью. Он немолод, сухощав, подтянут. Коротко стриженные волосы кажутся темнее, чем есть на самом деле, из-за седины, появившейся в них.

Заостренные черты худого лица очень запоминающиеся, так же как и глаза, бледно-зеленые, прозрачные. А его пронизывающего, острого взгляда стараются избегать даже создатели кошмаров.

Тайгер.Воин сновидений, перековщик, оптимизатор. Про его личность известно совсем немного. Только то, что он очень стар и его тело — искусственное создание биоинженерии Полиса, а также что дэймосы боятся встречи с ним. И пока еще ни одному из них не удалось одолеть Тайгера.

Создатель уникальной системы перековки, позволяющей темным сновидящим возвращаться к нормальной жизни. Первым применил ее на практике.

Его новое, искусственное тело — копия античной статуи победителя Минотавра — Тесея. Миф о котором всегда олицетворял победу человека над зверем, причем не только в физическом смысле, но и над внутренним зверем, живущим в глубинах подсознания.

Загадочная личность. Даже самые близкие коллеги не могут с уверенностью сказать, что знают, какой он на самом деле.

Талия.Харита. Создатель уникальных снов, неотличимых от реальности. Одна из тех, кто разрабатывал систему выявления и поимки дэймосов благодаря своему богатейшему воображению и несколько парадоксальному мышлению.

Сильный сновидящий, умеет манипулировать сном на таком высоком уровне, что он становится неотличим от реальности.

Невысокая, изящная, светло-рыжая, с короткой стрижкой и светлыми янтарными глазами, Талия наделена удивительным обаянием, которое делает ее непреодолимо привлекательной для других, артистична, но при этом искренна и прямолинейна. Рядом с ней легко и приятно, она умеет создать вокруг себя атмосферу беспечного праздника, раскрепостив собеседников, а сама в это время внимательно наблюдает и анализирует. Идеальный разведчик.

В какие-то моменты уходит в себя, когда ей необходимо сосредоточиться для структурирования информации и создания очередного сложного сна. При этом ей нужна полная закрытость, погружение.

Официальный знак Пятиглава — белая пятиконечная звезда неправильной формы. Представители совета носят ее в виде металлического значка на правой стороне груди.

Особое значение для сновидящих — мастеров сна и дэймосов — имеют дома, в которых они работают.

Прежде считалось, что лишь темные сновидящие могут проникать в мир снов из любого места, а мастера снов привязаны исключительно к собственному жилищу, где проходило их обучение и становление как сновидящего. Но с недавнего времени обучение мастеров сна, и особенно охотников, изменилось. Их учат не быть привязанными к своему дому, а действовать в любой зоне. К сожалению, подобное воздействие требует от мастера снов очень мощного приложения сил и затрат энергии, что делает их более уязвимыми, и если не возникает критической ситуации — они предпочитают работать в собственных домах.

КОНГЛОМЕРАТЫ

Города-государства, историю развития которых изучают в школах мастеров сна в первую очередь как влияющих на взаимосвязи и изменение мира сновидений.

За современной ситуацией в них ведет неизменное наблюдение Пятиглав и представители Ареопага, используя свое право вмешаться лишь в случаях вынужденной необходимости.

Александрия. Город в Северной Африке. Основан Александром Македонским. Первоначально отстроен архитектором Александра — Дейнократом. Впоследствии его достраивали, подражая архитектуре Полиса. Но городская агломерация Александрия напоминает его лишь внешне.

Баннгок. Кибернетический гигант, захвативший весь юго-восток Азии. Правящий режим — военная диктатура.

Бэйцзин. Мощный промышленный конгломерат, находящийся на грани экологической катастрофы. Ближайший сосед Полиса.

Нарасикэ. Островной техногенный мегалополис в Восточной Азии. Закрытая территория с высоким уровнем жизни и очень жесткой миграционной политикой.

Полис. Мегаполис, занимающий европейскую часть материка. Основан на античной культуре Древней Греции и Рима. Единственное место, где активно развивают биотехнологии.

Тенчитолан. Гигантский экзотический город-спрут на территории Центральной Америки.

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ ПЕРСОНИФИЦИРОВАННЫХ ОБРАЗОВ И ТЕРМИНОВ, КОТОРЫЕ ИСПОЛЬЗУЮТ СНОВИДЯЩИЕ

Акесо. Богиня исцеления. Дочь Асклепия — бога медицины и врачевания.

Амин. Божество, прогоняющее болезни.

Аполлон. Бог солнца, покровитель искусств, отец величайшего врачевателя Асклепия, воскрешавшего мертвых. Целитель, предсказатель будущего, покровитель муз (поэтому его называли Мусагет). Покровитель певцов и музыкантов.

Арес. Бог войны. Но не справедливой, а жестокой и кровавой, не считающейся с правилами и допускающей вероломство. Любил сам спускаться на поле битвы и принимать участие в сражении, от его крика воины приходили в неистовство и убивали всех, кто встречался им на пути — своих и чужих, правых и виноватых.

Его сыновья Фобос и Дэймос — страх и ужас.

Именем сына бога войны названы темные сновидящие — дэймосы, внушающие ужас. А вечный спутник каждого дэймоса — Фобетор получил свое название от имени второго сына Ареса. Они всегда следуют один за другим и неразделимы как братья.

Асклепий. Бог медицины и врачевания. Сын Аполлона, он родился смертным, но получил бессмертие — за помощь людям и то, что отдал все свои силы и всю свою жизнь обучению высочайшему искусству врачевания и развил его до такой степени, что стал воскрешать людей из мертвых.

Ата. Богиня — персонификация обмана, помрачения ума, заблуждения, глупости.

Атлант. Титан. По легендам, держит на своих плечах небесный свод. Символ выносливости и терпения.

Ауры (дуновения). Нимфы. Персонификации легких ветров.

Вир. Любимец ониров.

Гениохей. Возница бога Гелиоса — солнца.

Гермес. Бог разумности, ловкости, красноречия, торговли, прибыли. Покровитель послов, глашатаев, путников, атлетов, магии и астрологии. Посланник богов, проводник душ умерших в подземное царство. По легендам, изобрел азбуку, числа, меры веса и обучил людей.

Никто не мог превзойти Гермеса в ловкости, хитрости и лукавстве.

Геспериды. Нимфы, дочери Геспера — вечерней звезды и Нюкты — Ночи. Охраняют золотые яблоки, дарующие молодость и здоровье. Эти яблоки Гея — Земля подарила Гере, когда та выходила замуж за Зевса. Гера посадила семена этих яблок в саду богов на краю земли, из них выросли три прекрасных дерева, и геспериды бережно хранят яблони и их плоды.

Имена Гесперид: Эгла («сияние», др. — греч.) — супруга бога солнца Гелиоса и мать харит, Эрифия («красная», др. — греч.), Аретуса — спутница богини Артемиды, Гесперия («вечерняя», др. — греч.) — старшая из сестер.

Гестия. Хранительница домашнего очага и жертвенного огня. Старшая дочь Кроноса и Реи. Сестра Зевса, Геры, Деметры, Аида и Посейдона.

Гигея. Богиня здоровья. Изображается в виде молодой женщины, кормящей змею из чаши. Дочь Асклепия.

Гипнос. Повелитель сна, верховный бог сновидений. Сын Ночи, брат Танатоса — смерти, Немезиды — богини возмездия, Эриды — раздора, мойр — хранительниц судьбы. Отец Икела, Фантаса, Морфея и других созданий сновидений.

Глубины сна. Самые отдаленные участки подсознания, хранилища древних, дремучих человеческих страхов, оставшихся еще от доисторических времен. Пласт так называемой памяти предков.

Для сновидящих, и мастеров сна, и дэймосов, погружения в эту часть человеческого сознания грозят опасностью и серьезным риском. Здесь не действуют законы обычного сна, и контакт с глубинами может окончиться для снотворца смертью или безумием. Поэтому воздействовать на это опасное место могут лишь самые сильные и опытные мастера либо самые отчаянные.

Данаиды. Дочери царя Даная. По легенде, убили своих мужей в первую брачную ночь — в наказание за это в подземном царстве Аида носят воду и наполняют бездонную бочку, которая никогда не заполнится.

Икел. Бог сновидений, один из сыновей Гипноса. Отличительная особенность Икела — умение превращаться в животных.

Кабиры. По одной из версий, древние божества, помощники бога-кузнеца Гефеста, работали вместе с ним в его кузнице, находящейся на острове Лемнос. По другой — сыновья и дочери Гефеста. Небольшого роста, наделены огромной силой, носят плащи, которые могут делать их невидимыми.

Кайрос («благоприятный момент», др. — греч.). Бог счастливого мгновения, неуловимый миг удачи, который всегда наступает неожиданно, и поэтому им очень трудно воспользоваться. Кайрос обращает внимание человека на тот подходящий (благоприятный) момент, когда нужно действовать, чтобы достичь успеха. Изображался с длинной прядью волос на голове — только за этот локон и можно ухватить неуловимого крылатого Кайроса. В руках он обычно держит весы, что символизирует справедливость судьбы, посылающей удачу тем, кто это заслуживает.

Карта мира снов. Мир снов, коллективное бессознательное, необозримое пространство идей. Пространство с иными законами и течением времени. Оно безгранично и будет существовать до тех пор, пока живо хотя бы одно существо.

По нему можно блуждать веками, не встречая ни единого отблеска жизни, или переходить из сна в сон, наблюдая самые фантастические пейзажи. Но даже в нем есть пути, которые прокладывают сновидящие. Это не материальные дороги, а связи между людьми.

Легче всего действовать через конкретный предмет конкретного человека, напрямую. Мастер снов или дэймос может попасть в сон человека, если обладает его личной вещью. И сквозь сон этого человека способен проникнуть в подсознание людей, контактировавших с ним — родственников, коллег по работе, друзей. Далее, через сны уже этих людей опытному сновидящему реально добраться в подсознание их близких, но эти дороги первого и особенно второго уровня доступны лишь очень сильным сновидцам. Таким образом, появляется разветвленная сеть путей, соединенных друг с другом.

Подобные дороги возможно отобразить в виде карты. Точки — личные вещи людей и, соответственно, сами люди, их подсознание, их сны. Линии, соединяющие точки, — пути к этим людям.

Киркий. Северо-западный ветер.

Клетка ламии, клетка удержания. Ловушка, которую ламия создает из своего тела сновидения. В нее она заключает свою жертву, сплетая с собой и вытягивая жизнь. При этом сама ламия теряет силы и рискует погибнуть, если вовремя не выпустит пленника или если не убьет его, чтобы восполнить потраченную энергию. Но и в этом случает для нее остается очень мало шансов выжить. Поэтому ламии стараются не прибегать к подобному средству воздействия на человека, применяя его лишь в редчайших случаях. Спасти человека из клетки удержания может лишь опытный охотник, но при этом велик риск гибели пленника.

Койне. Официальный язык Полиса. Распространенная форма греческого языка, возникшая в постклассическую античную эпоху, может называться также александрийским или же общеаттическим диалектом. Возник в качестве общего диалекта в армиях Александра Македонского. Литературный койне использовался в большинстве художественных и научных произведений в постклассический период. Таких, например, как работы Плутарха и Полибия.

Ком. Божество праздников. Сын Вакха и Кирки. Изображался в виде крылатого юноши.

Либ. Юго-западный ветер, дует со стороны зимнего захода солнца. В Полисе его именем назван скоростной экспресс — «Либ».

Мак. Растение-атрибут Гипноса.

Мойрагет («водитель судьбы», др. — греч.). Одно из прозвищ Аполлона.

Мойры. Богини судьбы. Их три. Клото — прядущая нить жизни, на которую нанизаны события настоящего. Лахесис — определяющая судьбу. Назначает судьбу каждому человеку еще до его рождения. Атропа — перерезающая нить. Неотвратимо приближает будущее человека и перерезает нить его жизни, тем самым обрывая ее.

Персонификация высшего закона природы, которому покорны и люди, и боги.

Первая, Клото, мойра настоящего в образе прядущей женщины — олицетворяет постепенное, неуклонное действие судьбы. Вторая, Лахесис, мойра прошлого — случайность судьбы. Третья, Атропа, мойра будущего — неотвратимость судьбы.

Мом («насмешка, хула», др. — греч.). Бог злословия, насмешек, глупости. Ненавидит людей и богов, помогающих людям. По легендам, лопнул от злости, когда не смог найти ни одного недостатка у Афродиты.

Морфей. Бог сновидений. Сын Гипноса. Морфей больше всех из остальных богов симпатизирует людям. И любит принимать облик человека.

Музы. Божества, покровительницы наук и искусств. Всего их девять: Каллиопа — эпической поэзии, Эвтерпа — лирической музыки и поэзии, Мельпомена — трагедии, Талия — комедии, Эрато — любовной поэзии, Полигимния — пантомимы и гимнов, Терпсихора — танца, Клио — истории, Урания — астрономии.

Мусагет («предводитель муз», др. — греч.) Одно из прозвищ Аполлона.

Ника. Ника Птерос. Богиня победы. Сестра Силы, Мощи и Зависти, которые сопутствуют победе.

Спутница Афины — олицетворения высшей мировой, всепобеждающей силы. Во время борьбы Зевса с титанами и гигантами помогала ему, поэтому он сделал ее своей неразлучной спутницей.

Помогает и людям и богам. Персонификация счастливого результата, успешного исхода. Является богиней побед не только в военных сражениях, но и в спортивных, поэтических, гимнастических состязаниях.

Нику изображали крылатой, с лавровым венком на голове или пальмовой ветвью в руках, часто на колеснице.

Ника Аптерос — бескрылая Ника. Древние полагали, что, если изобразить победу бескрылой, она всегда будет оставаться с ними и не сможет улететь к врагам.

Нимфы. Олицетворение стихийных сил, подмечавшихся в журчании ручья, в росте деревьев, в дикой прелести гор и лесов. Изображаются в виде юных, прекрасных девушек.

Номос. Персонификация закона.

Нот. Горячий, южный ветер. Приносит с собой туманы и дожди. Сын богини утренней зари Эос и бога звездного неба Астрея.

И хотя Гесиод называет его «ужасным», в Полисе в его честь наименован один из скоростных экспрессов — «Нот», он курсирует по мегаполису насквозь с юга на север и обратно.

Одеон. Выстроенное полукругом сооружение со сценой внизу и поднимающимися вверх рядами высоких ступеней. Для проведения певческих и музыкальных состязаний, а также советов и собраний.

Олефр. Маха. Божество разрушения, порожденное Эридой.

Ониры. Младшие божества вещих и лживых сновидений. Их цель — наблюдение за спящими. Они усиливают или ослабляют видения, транслируют поток информации, отключают сознание, переводят из одной фазы сна в другую. Могут наслать кошмар или провидческий сон.

Ониры привязаны к определенным участкам сна и ограничены в передвижениях, поэтому иногда они выбирают юного человека, который будет своеобразным проводником, расширяющим для них границы сна. В благодарность они наделяют его способностями, приближающимися к талантам сновидящего. Проводник будет обладать ими до тех пор, пока не перестанет быть полезен онирам, то есть пока не вырастет.

Того, на кого пал выбор, мастера снов называют любимец ониров, а также — вир,[37] поскольку это прозвище предпочитают сами ониры.

Мастера снов, занимающиеся проблемами сна, объясняют такое сотрудничество с подростком тем, что его сон более глубок, пластичен, всеобъемлющ по сравнению со сном взрослого, и предполагают, что ониры более всего интересуются детьми и подростками, страдающими от гиперсомнии — избыточной продолжительности сна.

Панакея. Всеисцеляющая. Божество — персонификация исцеления. Дочь Асклепия. Сестра Махаона и Подалирия — знаменитых лекарей войска эллинов под Троей. Целительница всех болезней.

Панарей. Одно из имен Ареса.

Перековка. Сложная система воздействия на дэймоса. Выработка условного рефлекса на боль и страдания других.

Темные сновидящие с детства отличаются от других людей преувеличенно высокой самооценкой, повышенной агрессией. А также полным отсутствием совести, сочувствия к окружающим, неумением нравственно себя контролировать. Для достижения своих целей используют всю свою расчетливость, хитрость, актерское мастерство. Виртуозные манипуляторы, нуждаются в постоянном восхищении и поклонении.

Чем старше становится дэймос, тем все более жестокими и изощренными становятся его проступки.

По мнению ученых, социопатия дэймосов — генетическое нарушение, которое не позволяет наследственной памяти формировать в мозгу ребенка человеческие качества: сопереживание, ответственность, привязанность, умение действовать в коллективе…

Единственное, что может сдержать агрессию дэймоса — выработка условного рефлекса. Причинил боль другому — получил в ответ жесткое наказание, еще более сильную боль. Отсюда психологический вывод: чтобы избежать собственной боли, не надо причинять ее.

Перековка осуществляется в несколько этапов и ведется на физическом и психическом уровне. В реальности и во сне.

Перекованный дэймос не возвращается к прежней жизни, приобретая черты нормальной, здоровой личности. И пробудить в себе прежние черты социопата уже не сможет.

Но возможна эта сложная процедура лишь при желании самого дэймоса измениться. Он должен сам захотеть изжить в собственной личности разрушительные черты и действовать вместе с мастером-перековщиком, иначе перековка не произведет в нем необходимых изменений.

Система воздействия на темных сновидящих разработана охотником на дэймосов и членом Пятиглава Тайгером, им же применена впервые.

Последний сон. В Полисе любой человек имеет полное право уйти из жизни в тот момент, когда посчитает, что прожил достаточно долгую, наполненную жизнь и достиг всего, чего хотел. В таком случае он или его близкие могут обратиться в центр снов с просьбой создать последний сон.

Это может быть удивительное путешествие в те места, куда человек, решивший закончить жизнь, хотел бы отправиться, или невероятные приключения вместе с любимыми людьми, а может быть, сон повторит самые значительные события из жизни или исправит ее не самые приятные моменты.

Подобное сновидение создает харита или вдохновитель, используя свое богатейшее воображение и фактические материалы, предоставленные клиентом. Когда человек в полной мере насладится своим последним сном, врачи проводят эвтаназию.

Реперы. Маяки, реперные точки. Стабильные ориентиры в неустойчивом мире сновидения, своеобразный фундамент, основа, которую устанавливает сновидящий для того, чтобы стабилизировать неустойчивую психику пациента, и которая будет в дальнейшем поддерживать всю структуру сновидения и гармонизировать мир снов. Эти символы, знаки могут выглядеть как угодно в зависимости от предпочтений конкретного мастера снов.

Сатиры. Жизнерадостные козлоногие жители гор и лесов. Божества плодородия. Составляли свиту бога Диониса.

Силены. Божества рек, источников и мест, изобилующих водой и богатой растительностью, в противоположность сатирам — божествам гор и лесов. По сказаниям, силен неохотно делится с людьми знанием будущего: для этого надо его поймать хитростью и силой заставить пророчествовать.

Сильваны. Божества, обитатели гор.

Сиринга. Древнегреческий музыкальный инструмент, род продольной флейты. Символ идиллии и безмятежной радости. Сиринга была наядой, известной своим целомудрием, и спутницей Артемиды. Когда в нее влюбился Пан и стал преследовать, она превратилась в болотный тростник. Из этого тростника Пан сделал себе многоствольную сирингу, которая также известна как флейта Пана.

Танатос. Бог — олицетворение смерти. Сын Ночи, брат-близнец бога сна Гипноса. Постоянно перелетает от ложа одного умирающего к другому, прислушиваясь к их дыханию, и когда оно замедляется, срезает прядь волос с головы человека своим мечом и забирает его душу. Единственный из богов не любит, когда ему приносят дары. Потому что подкупить или умилостивить его невозможно.

Чаще всего изображается прекрасным, крылатым юношей с погасшим факелом в руке.

Тело сновидения. Образ-двойник, который есть у каждого сновидящего и благодаря которому тот попадает в мир снов. Тело сновидения может выглядеть так же, как и его владелец в реальности, а может кардинально отличаться от него внешне — эту особенность часто используют для маскировки дэймосы. Тело сновидения обладает волей, памятью, привычками и характером своего владельца, но также может совершать поступки, руководствуясь только своими желаниями. Однако чем более опытен сновидящий, тем лучше он контролирует подсознательные и эмоциональные порывы своего тела сновидения. Если тело сновидения погибает в мире снов — умирает и сновидящий в реальном мире.

Трисмегист. Одно из имен Гермеса, означающее Гермес Триждывеличайший.

Харон. Перевозчик душ умерших через реку Стикс в царство мертвых. Берет за это плату в один обол. (По древнему погребальному обряду — монету клали умершему под язык.) Никогда не перевозит душу обратно.

Изображается мрачным стариком в рубище. Одна из отличительных черт — свирепые, сверкающие глаза. Его острый взгляд легко отличает душу умершего от живого человека.

Химеры. Человекоподобные существа, населяющие сон. Они могут быть воспоминаниями спящего о людях, которых он встречал в реальности, знаками, которые подает подсознание, или просто иллюзиями.

Сами химеры полностью осознают себя реальными, свободными личностями. Думают и чувствуют как люди. Испытывают боль, страх, привязанности, симпатии. При нападении защищают свою жизнь. И умирают так же, как люди. Поэтому мастера снов, в отличие от дэймосов, никогда не используют химер как воинов, убийц или палачей, заставляя причинять вред людям или другим сновидящим.

Хоры. Богини времен года. Следят за тем, чтобы один сезон вовремя сменял другой. Также они запрягают коней Гелиоса — солнца. И открывают небесные врата в жилище богов, за что их называют небесными привратницами.

Хюбрис («дерзость», др. — греч.). Гордыня, высокомерие, спесь, гипертрофированное самолюбие. Персонифицированное свойство характера.

Фама («молва», «сказание», др. — греч.). Богиня молвы. Живет на высокой горе во дворце из меди, где собираются слухи и новости со всего света.

Фантас. Бог сновидений, сын Гипноса. Принимает облик неодушевленных предметов, а также явлений природы.

Фобетор. Бог сновидений, которого также называют «пугающим». Создатели кошмаров верят, что он постоянно сопровождает их, предупреждает об опасности, следит за тем, чтобы они не прекращали наводнять сновидения страхом, может давать и отнимать силы.

Эвр. Восточный ветер. В Полисе по его имени назван один из отделов департамента эринеров — «ЭВР».

Эвтаназия («хорошая смерть», др. — греч.). В Полисе это добровольное прекращение жизни человека, страдающего от неизлечимого заболевания, испытывающего не проходящую боль или душевные страдания. Возможность уйти из жизни достойно, не теряя разума, и остаться в памяти близких людей не немощной развалиной, потерявшей человеческий облик и достоинство, а достойным уважения человеком и сильной личностью.

Эйдетическая память. Особый характер зрительной памяти, позволяющий удерживать и воспроизводить чрезвычайно точный и реалистичный образ воспринятого ранее предмета или явления. Эйдетические образы отличаются от обычных тем, что человек как бы продолжает воспринимать предмет в его отсутствие, и зачастую в них входят также насыщенные образы по иным руслам восприятия: слуховые, тактильные, двигательные, вкусовые, обонятельные… В том или ином виде и степени эйдетизм присущ каждому человеку, особенно в детском или подростковом возрасте, однако в своих ярких проявлениях встречается довольно редко.

Люди с выдающейся эйдетической памятью способны читать с огромной скоростью, запоминать наизусть сотни тысяч страниц текста, визуальные изображения (карты, схемы и т. п.), помнить мельчайшие детали событий и воспроизводить их.

Все оракулы Полиса обладают уникальной наследственной эйдетической памятью, которая является одной из особенностей их дара и необходима им в работе.

Эликсир сновидения. Зелье, которое варят божества сновидений из собственной крови, которая не что иное, как маковый сок. Сновидящим этот эликсир дает мощный приток энергии, укрепляющей их способности, будит фантазию, освежает восприятие.

Эосфор. Зареносная, почтительное обращение к прекрасным богиням.

Эпиона. Божество, облегчающее боль.

Эргия. Богиня, охраняющая сон Гипноса.

Эринеры. Стражи порядка. Название произошло от наименования богинь мести — эриний, всегда находящих и преследующих преступников.

Основные задачи эринеров Полиса — защита личности и общества, выявление и раскрытие преступлений, предотвращение и пресечение нарушений закона, обеспечение порядка в общественных местах. Также они занимаются розыском пропавших лиц, охраной частных и общественных объектов.

В состав департамента эринеров входит подразделение «ЭВР» — отдел «Экстренного внепланового реагирования», которое использует специальные тактики в операциях с высоким риском, где требуются способности и навыки, выходящие за рамки возможностей обычных эринеров Полиса.

Эринии. Они же фурии. Богини мести. Преследуют преступников, ввергая их в безумие.

По легендам, эринии появились после первого свершившегося преступления. Когда Кронос ранил своего отца Урана, из падающих капель его крови родились эринии.

Всего их три: Тисифона — «мстящая за убийство», Алекто — «непрощающая». Мегера — «завистница».

Согласно древнему мифу, эринии преследовали Ореста, наказывая его за убийство. Это преследование остановила Афина — богиня мудрости, проведя первый в истории суд над преступником, в результате которого Орест был оправдан. Эринии пришли в ярость, когда поняли, что не смогут осуществить свою месть. Но Афина усмирила разгневанных богинь, обещав, что им будут оказывать почести наравне с остальными богами и высоко чтить их. С тех пор как эринии усмирили свою ярость, их стали называть также милостивыми.

Ятр. Врачеватель. Одно из имен Асклепия.

Примечания

1

Одно из имен бога войн Ареса-Марса.

2

Герана — в мифологии царица пигмеев, существ очень маленького роста. В современной науке заболевание также известно как синдром Ларона.

3

Пантеон — «храм всех богов» (др. — греч.).

4

Эсквилин — один из самых больших и высоких холмов центрального Полиса, так же называется район города — северо-восточная часть.

5

Андрей Ширяев. «Здесь — воины…»

6

Эвр — восточный ветер (мифол.). Отдел «Экстренного внепланового реагирования» — подразделение, которое использует специальные тактики в операциях с высоким риском, где требуются способности и навыки, выходящие за рамки возможностей обычных эринеров Полиса.

7

Эгла — имя одной из гесперид, хранительниц золотых яблок вечной молодости в саду Атланта, на краю мира.

8

Мусагет — Аполлон. Бог солнца, целитель, отец величайшего врачевателя Асклепия, воскрешавшего мертвых… Покровитель искусств. Прозвище Мусагета Апполон получил, как бог муз.

9

Номос. Персонификация закона.

10

October — восьмой (от лат. octo) месяц.

11

В древнеримском календаре нонами назывались 7-й день марта, мая, июля, октября и 5-й день остальных месяцев. Ноны следовали за календами (каждый первый день месяца), а после нон шли иды (каждый пятнадцатый день в марте, мае, июле и октябре, а в остальных — тринадцатый день месяца). Тем самым дни нон служили для счета дней внутри месяца.

12

Без тяжелого труда никакие посевы не взойдут (лат.).

13

Хорошо прожил жизнь тот, кто смог умереть тогда, когда хотел сам (лат.).

14

Удачи… (лат.).

15

Мстящая за убийство.

16

Миндалина, черное миндалевидное тело, corpus amygdaloideum (лат.). Область мозга в форме миндалины. Также часто называется «центр страха». Играет ключевую роль в формировании эмоций, как отрицательных (страх), так и положительных (удовольствие). Поэтому миндалина является одновременно и «центром удовольствия» в человеческом теле. Биохимики считают, что чем больше физический размер миндалины — тем сильнее человек подвержен боязни, неуверенности и опасениям, а также приступам ужаса и недоверия (но и тем ярче получает удовольствия, и, соответственно, имеет более сильную зависимость от них). Размер миндалины является наследственным признаком.

17

Статью по микробиологии на данную тему можно почитать, например, здесь: Александр Марков «Эволюция человека» (т.2, гл. «Эволюция альтруизма»).

18

Группа «Oomph!», песня «6 FuB Tiefer». (Перевод Елены Бычковой.).

19

Шесть футов — стандартная глубина, на которую роется могила. 6 Full Tiefer — в переносном смысле «похороненный».

20

Аластор — «злой дух, дух мщения» (греч.). Обскурум — «мрак» (лат.). Тимор — «страх» (лат.). Феристис — «жнец» (греч.).

21

Классификация сновидящих, посвященных их специализации социотипических моделей (ранее — богов), а также понятия, связанные с миром сновидений. Из свитков библиотеки Ареопага Полиса.

22

Фобетор — «пугающий» (др. — греч.).

23

Мастера снов, работающие под руководством Пятиглава.

24

Дэймосы получили свое название по имени сына бога войны — Ареса. По легендам, во время битвы Арес призывал своих сыновей, чтобы сеять в рядах врагов страх, смятение и ужас. Одного из них звали Дэймос («смятение, ужас» (др. — греч.), а другого — Фобос («страх» (др. — греч.).

25

Воин (лат.).

26

Предсказатель (лат.).

27

Любовь (лат.).

28

Блеск (др. — греч.).

29

Мрак (лат.).

30

Зло (лат.).

31

Страшная (др. — греч.).

32

Дух мщения (др. — греч.).

33

Причинять боль (лат.).

34

Тьма (лат.).

35

Страх (лат.).

36

Жнец (др. — греч.).

37

Человек (лат.).

Content

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова
СОЗДАТЕЛЬ КОШМАРОВ

Глава 1 ЛАМИЯ

Глава 2 БРИМА КОРА

Глава 3 НЕЙРОТЕКС. «ЭГЛА»

Глава 4 УКРАДЕННАЯ ЖИЗНЬ

Глава 5 АЛЬБИНОС

Глава 6 В СЕРДЦЕ ПОЛИСА

Глава 7 НА ПУТИ ДЭЙМОСА

Глава 8 МОРОК

Глава 9 СТЕНА

Глава 10 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 11 СМЕРТЬ ФОБЕТОРА

Глава 12 ИЗ ПЕПЛА

ГИПНОСАРИЙ

Примечания