Александр Нечволодов

Сказания о Русской земле. Книга третья

Посвящается светлой памяти Ивана Егоровича Забелина, благодаря многолетним трудам которого, созданным его глубокою душою и проникновенным умом, каждый русский человек получил драгоценное право гордиться своими отдаленнейшими предками и с уверенностью взирать на грядущие судьбы нашего великого народа

А.Д. Нечволодов

Русская историческая библиотека

Составил Александр Нечволодов, действительный член Императорского Русского военно-исторического общества

Текст печатается по книге Л. Нечволодова «Сказания о Русской земле» (С 116., 1913) в соответствии с грамматическими нормами современного русского языка

Глава первая

Великое княжение Василия Димитриевича ☨ Присоединение к Москве Нижегородского княжества ☨ Подвиг отца Патрикия ☨ Нашествие Тамерлана Чудесное заступничество Царицы Небесной за Русскую землю ☨ Турки в Европе Битва на Косовом поле ☨ Сражение на Ворскле ☨ Витовт захватывает Смоленск ☨ Нашествие Эдигея ☨ Славяне бьют немцев на Зеленом поле Городельская уния ☨ Великий князь Василий Темный ☨ Смута ☨ Василий Косой и Аимитрий Шемяка ☨ Казанское и Крымское царства ☨ Свидригайло Сигизмунд ☨ Казимир ☨ Флорентийский собор ☨ Святой митрополит Иона Взятие Царьграда турками ☨ Русская земля в XV веке ☨ Святые Савватий и Зосима – соловецкие чудотворцы

Димитрий Иоаннович Донской оставил Русской земле в лице своего старшего сына достойного преемника для выполнения тех великих заветов, которые передавались московскими князьями от одного к другому, по умилительному выражению Симеона Гордого, «для того, чтобы не перестала память родителей наших и наша, и свеча бы не угасла».

Несмотря на свой 17-летний возраст, Василий Димитриевич вступил на отцовский престол уже достаточно умудренным большим и разнообразным жизненным опытом. Еще 11-летним отроком он был послан отцом в Орду, чтобы отстаивать великокняжеский стол от притязаний князя Михаила Тверского. Насильно задержанный там заложником за московский долг в 8000 рублей, деятельный и предприимчивый Василий, «умысли крепко с верными своими доброхоты», как выражается летописец, бежал из своего плена, получил после многих скитаний приют у великого князя литовского Витовта, обещал ему в благодарность за это жениться на дочери и наконец благополучно прибыл в Москву.

В. Штейн. Боброк-Волынский

Огромную помощь и поддержку молодому великому князю в занятиях государственными делами оказывали, конечно, его умная мать, беззаветно преданная Русской земле и православию великая княгиня Евдокия Димитриевна, а также и верные бояре, доблестные сподвижники его великого отца.

Из этих бояр особенно замечательны были: славный начальник засадного полка во время Куликовской битвы – князь Димитрий Михайлович Боброк-Волынский; великий воевода Тимофей Васильевич Вельяминов; боярин Иван Родионович Квашня, сын известного боярина Ивана Калиты – Родиона Нестеровича, и наконец знаменитый боярин Феодор Андреевич Кобылин, носивший прозвание Кошка, предок царствующего дома Романовых, на попечение которого во время Куликовской битвы была оставлена в Москве вся великокняжеская семья; впоследствии такой же близостью к великому князю пользовался сын Феодора Андреевича Иван; на дочери же Феодора Андреевича Кошки, отличавшегося большим умом, спокойствием и ласковостью обращения, был женат сын великого князя тверского Михаил Александрович.

Это преданное московское боярство составляло ближайший круг советников Василия Димитриевича.

Что же касается двоюродного дяди молодого великого князя – знаменитого Владимира Андреевича Храброго, то, по-видимому, он был несколько обижен слишком большой близостью перечисленных выше бояр к своему племяннику, почему вскоре после вокняжения Василия, в том же 1389 году, он отправился с семьей из Москвы в свой удел Серпухов, а затем и в Торжок, принадлежавший Новгороду. Но эта размолвка длилась весьма недолго и закончилась в начале 1390 года искренним примирением дяди и племянника, после которого Владимиру Андреевичу не раз представлялся случай верно послужить своим мечом на пользу молодого московского великого князя.

В том же 1390 году была отпразднована в Москве, к большому удовольствию народа, свадьба Василия Димитриевича с юной Софией Витовтовной. Затем Василий Димитриевич отправился в Орду, где был принят с необыкновенным почетом и где ознаменовал свое пребывание крупным шагом в деле собирания Русской земли под единую власть Москвы. А именно, он приобрел себе ярлык, разумеется, за деньги и богатые дары, на княжество Нижегородское, которое незадолго перед этим купил себе в Орде князь Борис Константинович Городецкий, а также на Городец, принадлежавший последнему, Мещеру, Муром и Тарусу.

Этот поступок Василия Димитриевича вполне оправдывался государственной необходимостью, тем более что у всех русских людей было еще свежо в памяти, как нижегородские князья в угоду Тохтамышу сопровождали его Орду до самой Москвы, причем город при их посредстве был взят лестью и страшно опустошен.

Сами нижегородцы сильно тянули к Москве, и поэтому когда, возвратившись из Орды, Василий Димитриевич послал в Нижний татарского посла и своих бояр объявить волю хана, то нижегородские дружинники и народ, собранный по звону колоколов, обеими руками выдали московским людям своего князя.

Поступок нижегородцев наглядно показывает, как велико было уже у всех русских людей сознание необходимости сплотиться вокруг московского великого князя, чтобы создать несокрушимую народную твердь для возрождения Русской земли от всех тех бед и невзгод, которые постигли ее вследствие гибельного разделения власти над ней при преемниках Ярослава Мудрого.

Но, разумеется, утверждение нового порядка вещей в Нижегородском княжестве не обошлось без некоторого сопротивления, и Василий Димитриевич вынужден был содержать князя Бориса Константиновича под стражей до конца его жизни; племянники же Бориса Василий и Семен, а впоследствии и сыновья Иван и Даниил делали целый ряд попыток, чтобы вернуть себе Нижний, и прибегали для этого к помощи различных татарских царевичей, которых приводили в пределы московских владений.

Последняя из этих попыток была в 1411 году, когда сын Бориса Константиновича Даниил тайно привел татарский отряд к Владимиру-на-Клязьме с целью его захватить. Татары подкрались к городу в полдень, во время послеобеденного отдыха жителей, и без труда овладели им, избив множество людей; затем они зажгли его со всех концов и предались грабежу. При этом значительная часть их жадно устремилась к соборной церкви Владимирской Божией Матери, чтобы разграбить ее сокровища. Но в ней затворился доблестный священник, отец Патрикий. Он собрал сколько мог драгоценной церковной утвари и казны, спрятал их в укромном месте храма, запер двери, затем отбросил от церкви лестницы и стал молиться, проливая горячие слезы, перед образом Пречистой. Скоро татары вломились в собор, ограбили его, схватили Патрикия и стали пытать, допрашивая, где спрятана казна. Они ставили его на пылающую сковороду, вбивали щепы за ногти, сдирали кожу, но Патрикий не сказал им ни слова. Тогда поганые привязали его за ноги к лошадиному хвосту, и доблестный пастырь, влекомый по земле своими мучителями, испустил наконец свой дух, оставив навеки в сердцах русских людей светлую память о своем подвиге. Такие отдельные разбойнические набеги татарских царевичей и князей постоянно имели место и в других частях нашей Родины.

Так, в самый год поездки великого князя Василия Димитриевича в Орду, в 1392 году, один из царевичей разорил независимую русскую общину Вятку, основанную в конце XII века Новгородом, за что через несколько месяцев новгородцы, соединившись с устюжанами, спустились по реке Вятке на больших лодках и разорили татарские города Жукотин, Казань и Болгары.

Вслед за присоединением Нижегородской земли Василию Димитриевичу пришлось вступить в борьбу и с Господином Великим Новгородом. Причиной этой борьбы был вопрос о церковном суде. Как мы знаем, Новгородский архиепископ всегда зависел от митрополита Московского, причем право церковного суда над новгородцами принадлежало последнему. В 1385 году новгородцы вздумали освободиться от митрополичьего суда, созвали вече и постановили на нем не ходить на суд в Москву к митрополиту, а судиться у своего владыки, после чего написали об этом грамоту и целовали на ней крест. Но с этим никак не хотел согласиться митрополит Киприан, и в 1391 году он самолично прибыл в Новгород, чтобы уговорить его жителей подчиниться его суду, причем разорвал означенную грамоту как незаконно составленную. Однако новгородцы упорно не соглашались на его требования, и Киприан уехал от них в большой обиде. Василий Димитриевич, хорошо понимая, что отделение Новгорода от митрополита знаменовало бы и отпадение этого города от Москвы, решил поддержать требование Киприана высылкой своей рати к Торжку, который она и заняла. Вскоре жители Торжка возмутились и убили московского боярина Максима, а новгородцы из Заволочья взяли великокняжеский город Устюг. За это Василий велел схватить убийц Максима и предал их суровой казни в Москве. Тогда новгородцы, убедившись в непреклонной твердости великого князя, не замедлили запросить у него мира и согласились на митрополичий суд.

Скоро этой твердости духа молодого великого князя пришлось перенести весьма тяжкое испытание. Новое вторжение с Востока огромнейших полчищ варваров грозило нашей Родине повторением ужасов Батыева нашествия.

В недрах Азии появился новый грозный завоеватель, не менее знаменитый и ненасытный, чем Чингисхан, от которого он и происходил по женской линии. Это был Тамерлан, или Темир-Аксак, прозванный также за свою хромоту Железным Хромцем. Будучи мелким монгольским князьком, Тамерлан терпел в юные годы различные испытания и невзгоды, среди которых закалялся его дух и зрели его замыслы о повторении времен Чингисхановых. В 1352 году все достояние Тамерлана, укрывавшегося в пустыне от врагов, заключалось в тощем коне и дряхлом верблюде, а несколько лет спустя благодаря своим удивительным военным и государственным дарованиям, соединенным с бесчеловечной кровожадностью, он был уже повелителем 20 держав в трех частях света – Азии, Европе и Африке. В числе этих подвластных ему держав были владения Персидские, Индийские, Сирийские, Египетские, а также Волжская, или Золотая Орда, в которой Тохтамыш занял престол после Мамая именно благодаря покровительству Тамерлана.

Правитель, полководец и завоеватель Тамерлан

Однако через несколько лет Тохтамыш, надеясь на свои силы, решил отложиться от Тамерлана, имевшего свое главное пребывание в Самарканде. Но Тамерлан в 1393 году быстро двинулся против него со своими страшными полчищами, смело прошел через огромные Киргизские степи, причем войска его, уподобляя свое шествие роду беспрерывной охоты, питались главным образом мясом убиваемых во множестве диких коз, сайгаков и других степных животных. После этого в пределах нынешней Астраханской губернии Тамерлан наголову разбил Тохтамыша, бежавшего затем за Волгу, и вернулся к себе в Самарканд. Два года спустя, в 1395 году, Тамерлан вновь двинулся против Тохтамыша, опять поднявшегося против него. Решительная битва обоих противников произошла между реками Тереком и Кубанью, близ нынешнего города Екатеринодара. Долго успех сражения колебался то в ту, то в другую сторону. Сам Тамерлан подвергался величайшей опасности. Окруженный врагами, расстреляв все свои стрелы и изломав копье, он все же не потерял своей твердости и хладнокровия, тогда как Тохтамыш, имея в своем распоряжении свежие силы, вдруг побежал, объятый ужасом.

Тамерлан преследовал его до Волги, посадив на его место в Золотой Орде другого хана, а затем, к великому ужасу всех русских людей, вместо того чтобы повернуть назад, продолжал свое наступление к северу и, перейдя Волгу, вступил в наши юго-восточные пределы. Подступив к городу Ельцу, он без труда взял его, внося всюду по пути ужас и опустошение.

В эти бедственные дни великий князь Василий Димитриевич показал себя достойным преемником своего великого отца. Подобно ему, он начал созывать русских людей на страшный бой с грозным врагом, и на призыв его стали отовсюду собираться полки. Многие старцы, славные участники Куликовской битвы, сели вновь на коней и явились под знамена, чтобы умереть за свою Родину и за веру православную. Сам великий князь начальствовал над войском и расположился близ Коломны, на берегу реки Оки, бодро ожидая дальнейших действий врага и оставя престарелого князя Владимира Андреевича для защиты Москвы, где народ денно и нощно молился во всех храмах. Желая успокоить жителей столицы, Василий Димитриевич написал из своего стана митрополиту Киприану, чтобы он перенес в Москву славную икону Божией Матери из стольного города Владимира.

Святой Киприан – митрополит Московский

В самый день Успенья владимирцы с великим плачем и слезами проводили свою защитницу, а 26 августа весь московский народ, старые и малые, богатые и бедные, здоровые и убогие, во главе с духовенством, князьями и боярами и, конечно, великой княгиней Софьей Витовтовной, вышли навстречу чудотворному образу. «И сретоша далече за градом, – рассказывает летописец, – и яко узреша Пречюдный образ Богоматери и на пречистых Ея дланех Пречистый образ Иисус Христов, и вси падоша на землю, со многосугубыми слезами из сердца вздыхающе и молящеся прилежно…».

Это горячая молитва московского народа была услышана Многомилостивой Покровительницей земли Русской.

Тамерлан, с лишком две недели стоявший на своем месте, не подвигаясь «ни семо, ни онамо», вдруг побежал без оглядки в свои степи, именно в тот самый день и час, когда Москва торжественно встречала чудотворную икону. Перед этим он спал и видел во сне огромное воинство в блистающих доспехах, а над ним несравненный облик Царицы, погруженной в жаркую молитву. Вместе с тем ему предстали святые старцы и грозно потребовали отойти от пределов Русской земли. До глубины души смущенный этим видением, Тамерлан немедленно же отдал распоряжение об отступлении своих войск.

Вскоре Тамерлан обратил свои усилия для того, чтобы сломить могущество турок, грозные победы которых возбуждали уже сильнейшую тревогу во всей Европе.

Первоначальной родиной турок была Средняя Азия, где они с давних времен славились своей большой воинственностью. Страшные перевороты среди азиатских народов, вызванные завоеваниями Чингисхана, привели в движение и турецкие племена, которые благодаря военному устройству своего быта быстро стали господами в Малой Азии, всюду проповедуя огнем и мечом учение Магомета, а затем ряд хищных турецких султанов начали сильно теснить слабую Византийскую империю, раздираемую к тому же внутренними усобицами.

Перебрасывая свои войска через узкий Босфорский пролив, турки направляли свои удары и на православные славянские племена, обитавшие на Балканском полуострове, на болгар и на сербов.

Город Царырад, охваченный со всех сторон турками, благодаря своим крепким стенам и постоянным богатым дарам, подносимым султанам, сохранял еще до времени тень своей независимости и свободы, но уже в 1361 году султан Мурат I захватил Адрианополь и перенес сюда свою столицу из Азии. Этот Мурат основал знаменитых янычар, отборную турецкую пехоту, набиравшуюся исключительно из христианских детей, воспитывавшихся турками в самой большой ненависти к вере своих отцов.

Утвердившись в Адрианополе, Мурат стал деятельно готовиться к полному порабощению южных славян, и в 1389 году, в самый год смерти Донского героя, нанес этим славянам страшное поражение на Косовом поле, несмотря на изумительное мужество сербов, босняков, болгар, валахов и албанцев. В битве этой пали и вожди обоих воинств: славный краль сербский Лазарь и сам Мурат. Его убил серб исполинской силы – Милош Кабилович: чтобы сразить страшного врага своего отечества, он явился в турецкий стан под видом перебежчика, выпросил позволение поклониться в ноги султану и затем, представ пред ним, поразил его насмерть, за что, конечно, был тут же убит.

Мурату наследовал еще более жестокий и хищный сын его Баязет I. После смерти отца тут же на поле сражения он повелел воздвигнуть множество пирамид из голов убитых христиан, а затем, покорив всю Болгарию и Сербию, он взял себе в жены дочь покойного короля Лазаря. В 1396 году Баязет нанес под Никополем страшное поражение ополченцам нового крестового похода, созванного против него папою Бонифацием IX. После этих побед самоуверенность и зверства турок не знали никаких границ, и Баязет устремил все свои усилия, чтобы окончательно покорить Царьград, причем в течение пяти лет держал несчастный город в осаде, от которой тот, без сомнения, должен был пасть. Но вдруг неожиданно Баязету пришлось снять эту осаду и померяться всеми своими силами с Тамерланом.

Ненасытный Железный Хромец, осведомленный о подвигах Баязета в Европе и Малой Азии, отправил к нему послов со следующим высокомерным требованием: «Знай, – писал он Баязету, – что мои воинства покрывают землю от одного моря до другого, что цари служат мне телохранителями и стоят рядами перед шатром моим; но судьба у меня в руках и счастье всегда со мною. Кто ты? Муравей Туркоманский, дерзнешь ли восстать на слона?.. Если робкие европейцы обратили тыл перед тобою – славь Магомета, а не храбрость свою… Внемли совету благоразумия: останься в пределах отеческих, как они ни тесны; не выступай из оных или погибнешь».

Гордый Баязет ответствовал на это послание короткими словами: «Давно желаю воевать с тобою. Хвала Всевышнему: ты идешь на меч мой».

Столкновение обоих противников произошло в 1402 году в Малой Азии, на полях близ Ангоры. Здесь, несмотря на свое мужество и на отчаянную храбрость янычар, Баязет был наголову разбит и, захваченный в плен, принесен в клетке к Тамерлану, который вслед за тем богато одарил его, глубокомысленно рассуждал с ним о тленности мирского величия и отпустил своим данником. Эта победа Тамерлана над турками отсрочила на полстолетия переход Царьграда под владычество последних.

Чудотворный образ Владимирской Божьей Матери. Ф. Солнцев

Покорив Баязета, Тамерлан пребывал большею частью в Самарканде, причем он, по примеру Чингисхана, сея всюду ужас и разорение, проливая потоки крови, воздвигая огромные пирамиды из человеческих черепов и обращая в груды пепла цветущие города, любил беседовать с учеными, лицемерно показывал себя другом науки и пускался в длинные рассуждения о ничтожестве человеческой жизни, о добродетели и о бессмертии. Он умер и погребен в Самарканде же, входящем ныне в состав нашего Туркестанского военного округа. Посреди великолепной мечети, выстроенной для упокоения его останков, находится роскошная гробница, но она заключает в себе лишь прах его учителя. Сам же Тамерлан, до конца жизни оставаясь лицемером, смиренно приказал себя похоронить у его ног.

Таков был Тамерлан, от ужасов нашествия которого 26 августа 1395 года спасло Русскую землю заступничество Царицы Небесной.

В память этого чудесного события на Кучковом поле, где был встречен жителями Москвы чудотворный образ, воздвигнут Сретенский мужской монастырь, причем день Сретенья до сих пор всенародно празднуется всею Россиею, а в Москве установлен и крестный ход из Успенского монастыря в Сретенский.

В Богородичной же церкви во Владимире вместо присланной в Москву иконы была поставлена другая, в меру и подобие подлинной, причем она, по преданию, была написана еще святым митрополитом Петром.

Вскоре после того, как полчища Тамерлана отхлынули от наших пределов, великому князю московскому опять пришлось вступить в борьбу: новгородцы вновь отказались от митрополичьего суда, а затем и отказались разорвать свое соглашение с ливонскими немцами, когда этого потребовал Василий Димитриевич.

Это послужило поводом к открытию неприязненных действий со стороны Москвы, причем главное внимание Василия было обращено на богатую Новгородскую область – Двинскую землю, откуда получалось так называемое закамское серебро и дорогие меха, шедшие из Сибири; славилась также Двинская земля и многими другими промыслами, особенно же птицеводством, и лучшие сокола или кречета для великокняжеских охот ловились именно в ней.

Жители Двинской земли и сами воеводы новгородские, находившиеся в ней, весьма охотно объявили себя за московского великого князя, войска которого заняли уже Вологду, Торжок и некоторые другие города. Встревоженные этим, новгородцы поспешили отправить в Москву посольство, чтобы умилостивить Василия Димитриевича. Но последний, оказав ласку посольству, не хотел и слышать о возвращении Двинской земли. Этот отказ пробудил былой воинский дух новгородцев. Они снарядили рать, вошли в Двинскую землю и, произведя там великое опустошение, захватили бояр, передавшихся Москве, после чего, вернувшись в Новгород, главного из них сбросили с моста в Волхов. Вслед за тем новгородцы послали просить мира у великого князя, и Василий, несмотря на внутреннюю досаду, согласился на него, до времени отказавшись от мысли присоединить Двинскую землю к Москве. Причиной этой уступчивости были дошедшие до него слухи о сношении Новгорода с его тестем, великим князем литовским Витовтом.

Отношения к Витовту являлись важнейшим государственным делом за все 36-летнее великое княжение Василия ввиду того значения, которое приобрел первый на Литве. Мы видели, что в 1386 году Ягайло, вступив в брак с Ядвигой Польской и перейдя в латинство, в которое он окрестил и свой народ, соединил в своем лице власть над королевством Польским и великим княжеством Литовским. Но соединение власти над Литвой под польской короной скоро оказалось ему не под силу. Потеря самостоятельности Литвы была сочтена за обиду сидевшими в ней удельными князьями и боярами, причем во главе недовольных стал двоюродный брат Ягайлы Витовт. Он считал себя лично обиженным Ягайлой, в угоду которому он разорвал свои сношения с Немецким орденом, а также вторично перешел из православия в католичество, и был обижен именно тем обстоятельством, что Ягайло назначил своим наместником на Литве не его, а своего родного брата – Скиргайлу.

Скоро Витовт открыто поднялся против Ягайлы, вновь заключив договор с немецкими рыцарями, которые, чтобы обеспечить себе его верность, взяли в заложники двух малолетних сыновей Витовта и брата Кондрата.

Поднятая Витовтом борьба с Ягайлой продолжалась с 1389 по 1392 год и велась с большим ожесточением, причем в ней принимали деятельное участие немцы. Витовт рассчитал, что ему выгоднее будет примириться с Ягайлой, который со своей стороны также очень желал мира и шел на большие уступки. Но этому примирению мешал договор Витовта с немцами: для них борьба его с Ягайлой была как нельзя более на руку. Тогда Витовт, чтобы разорвать с ними, решил пожертвовать своими сыновьями и братом. Он вероломно напал на один рыцарский отряд, разбил его, захватил несколько немецких укрепленных замков и 4 августа 1392 года заключил с Ягайлой мирный договор, по которому получил достоинство великого князя литовского на правах самостоятельного государя, обещая польскому королю неразрывный союз и свое содействие в случае надобности. За это немцы, в отместку Витовту, отравили его обоих детей и заковали в оковы брата. Бывший же наместник Ягайлы на Литве, брат его Скиргайло, получил княжество Киевское, вскоре перешедшее после его смерти также под власть Витовта.

Таким путем, пожертвовав двумя сыновьями (а других детей у него не было) и братом, Витовт стал могущественным князем литовским, причем в состав его владений входило вдвое больше чисто русских земель, собранных еще Гедимином и Ольгердом, чем литовских. Будучи человеком громадного честолюбия, при этом чрезвычайно скрытным и весьма вероломным, «неверником правды», по выражению летописца, Витовт успешно освободился разными средствами от большинства из своих подручных крупных удельных литовских князей, а затем направил все свои усилия к дальнейшему собиранию Русской земли, причем в этом деле он непременно должен был встретить соперника в лице другого собирателя Русской земли, своего зятя – великого князя московского.

Здесь будет уместно отметить большую разницу в собирании Русской земли со стороны московских князей и литовских. Для московских князей это было делом священного завета их предков и митрополита Петра Чудотворца – собрать воедино наследие святого Владимира – православный русский народ, разбитый на множество отдельных частей вследствие гибельного порядка владения землей целым родом, установившегося после Ярослава Мудрого. Литовские же князья собирали то, что им никогда не принадлежало, то есть были простыми хищниками. Они были чужды как русскому народу, так и православию и с необыкновенной легкостью меняли при надобности свою веру и на язычество, и на латинство.

Королева Польши Ядвига и литовский князь Ягайло

При этих условиях принятие Ягайлой польской короны и католичества повлияло, конечно, самым неблагоприятным образом на православных подданных литовского князя, так как на него скоро возымело сильнейшее влияние польское католическое духовенство. И вот после казни двух своих придворных, не захотевших изменить православию, Ягайло издал в 1387 году указ, предписывавший всем литовцам знатного рода принимать католическую веру, причем в эту веру должны были непременно переходить и русские, бывшие в браке с литовцами; упорствующих же приказано было жестоко сечь розгами.

Вместе с тем всем литовским и русским панам, принявшим латинство, Ягайло даровал важные преимущества и льготы против остававшихся в православии. Таким образом, на Литве все льготы перешли к католикам, а гонения и притеснения – на православных. Большим соблазном к переходу в латинство служило для литовских бояр и дворян то льготное и независимое положение, которым пользовалось в Польше как высшее дворянство – магнаты, так и мелкое – шляхта.

В Польше вследствие слабости королевской власти высшее сословие давно уже забрало в свои руки огромную власть в делах государства и владело большой земельной собственностью. В XIV же столетии король Владислав Локетек, также по причине своей слабости, должен был дать большие права и мелкой шляхте. Вместе с тем благодаря близости к Западу в высшем польском сословии сильно развилось иноземное, преимущественно немецкое, влияние, которое оторвало по взглядам, воспитанию, привычкам и вкусам это сословие от простого сельского люда. При этом иноземные заимствования и обычаи требовали более разнообразной и роскошной жизни, и поэтому в Польше стало быстро образовываться городское, промышленное население, преимущественно из ремесленников, иноземцев и жидов, которым покровительствовал ряд польских королей, особенно же Казимир Великий под влиянием своей возлюбленной – жидовки Эстерки. Скоро польские города получили особое самостоятельное управление с большими вольностями и правами по немецкому, или так называемому Магдебургскому, праву. Самым же бесправным сословием в Польше было крестьянство.

Порядки, близкие польским, стали устанавливаться и в Великом княжестве Литовском. Как мы уже говорили, бояре или паны, перешедшие в латинство, получили большие права против православных. Город Вильна тоже получил, подобно большим польским городам, Магдебургское право и стал быстро заселяться немцами и жидами, причем последним Витовт оказывал особое покровительство. По грамоте его от 1388 года «за увечье и убийство жида христианин отвечает так же, как за увечье и убийство человека благородного звания; за оскорбление жидовской школы полагается тяжкая пеня; если же христианин разгонит жидовское собрание, то, кроме наказания по закону, все его имущество отбирается в казну. Наконец, если христианин обвинит жида в убийстве христианского младенца, то преступление должно быть засвидетельствовано тремя христианами и тремя жидами добрыми; если же свидетели объявят обвиненного жида невинным, то обвинитель сам должен потерпеть такое наказание, какое предстояло обвиняемому». Все эти порядки шли, разумеется, в ущерб православному населению великого княжества, то есть большинству его сельских обитателей.

Прочно утвердя свое положение в Литве, Витовт прежде всего устремил свой взор на город Смоленск, бывший предметом вожделений и его дяди Ольгерда. Скоро представился удобный случай попытаться овладеть им. В 1395 году великий князь московский Василий Лимитриевич был озабочен страшным нашествием Тамерлана, а в Смоленске шла в это время сильная усобица между удельным князем Юрием Смоленским со своими братьями, причем Юрий должен был временно уехать из города к своему тестю, престарелому Олегу Рязанскому, тому самому, который был противником Димитрия Донского в вечнопамятные дни Мамаева нашествия.

Этим воспользовался Витовт. Распустив слух о своем движении против татар, он неожиданно подступил к Смоленску; затем под видом родства (его вторая жена была дочерью одного смоленского князя) он зазвал к себе в стан всех бывших в городе смоленских князей, обещая им посредничество при дележе волостей, а когда те, ничего не подозревая, собрались к нему, то велел их заковать и отправить в Литву. Смоленск же он занял литовским отрядом, захватившим и кремль. Олег Рязанский пытался было заступиться за своего зятя, но Витовт вторгся в его владения и, «пролив кровь, как воду, и побив людей – сажая их улицами», по выражению летописца, – с торжеством вернулся к себе на Литву.

Видя все происходящее, Василий Лимитриевич, конечно, внутренне сильно досадовал на тестя; однако он не признавал себя достаточно сильным, чтобы вступить с ним в борьбу за Смоленск. Витовт был в это время на вершине своей славы и считался одним из могущественных государей Европы. Скоро между ним и Ягайлой опять возникли нелады. Ягайло, по настоянию Ядвиги, стал требовать от Литвы уплаты прежнему жениху своей жены, принцу Вильгельму Австрийскому, 200 000 червонцев, согласно данному ему обещанию при расторжении с ним брака. Это требование сильно оскорбило Витовта; он собрал в Луцке своих бояр и с негодованием объявил им о нем, сказав: «Мы не рабы Польши, предки наши никому не платили дани. Мы люди свободные, и наши предки кровью приобрели нашу землю».

Великий князь Василий Димитриевич

Царский титулярник

Все это, разумеется, было передано Ягайле и Ядвиге, которая так огорчилась поведением Витовта, что вскоре умерла, причем, ввиду своей бездетности, взяла с Ягайлы обещание вступить по ее смерти в брак с одной из внучек Казимира Великого.

Витовт же, готовясь к разрыву с Польшей и также имея виды на Новгород, где у него были сторонники, питавшие вражду к Москве, опять вошел в соглашение с немцами и заключил с ними договор, причем за помощь, которую ему обещал орден в деле овладения Великим Новгородом, Витовт согласился на подчинение немцам Пскова.

Вот почему, по-видимому, великий князь Василий Димитриевич, проведав про сношение новгородцев с Витовтом, которые готовы были ему передаться, согласился заключить с вольным городом мир и отказался при этом временно от видов на Двинскую землю.

Захватив Смоленск, будучи готовым к разрыву с Польшей и простирая свои виды на Великий Новгород, Витовт, упоенный своими успехами, считал себя достаточно сильным, чтобы померяться силами и с татарами. Он приютил у себя на Литве Тохтамыша[1], разбитого Тамерланом, и желал восстановить первого в его прежних владениях, с тем чтобы он помог затем Витовту добыть Москву. Эта поддержка Тохтамыша привела Витовта в столкновение с новым ханом Золотой Орды Темир-Кутлуем, ставленником Тамерлана. Собрав огромное ополчение из своих литовских и русских подданных и присоединив к ним отряды поляков, немцев, тохтамышевых татар и других народностей, Витовт выступил с этой ратью в 1399 году к южным степям, по тому пути, по которому ходил некогда Владимир Мономах на половцев, мечтая нанести татарам поражение, подобное Куликовскому.

Однако большая разница была в целях обоих вождей, Димитрия Донского и Витовта, и в чувствах, воодушевлявших их воинства.

Для Димитрия Донского и его доблестных сподвижников, сынов православной Руси, Куликовская битва была страшным и великим подвигом во имя своей Веры, Народности и Земли. Все они шли в бой, связанные взаимным общим согласием и горячей надеждой на заступничество Божие, обещанное святым Сергием Радонежским.

Витовт же и его разнородное воинство, идя на татар, вовсе не были одушевлены каким-либо великим или чистым помыслом. Рать шла для восстановления Тохтамыша, с тем чтобы при его посредстве можно было управиться затем и с Москвой.

Перед выступлением Витовта в поход к нему явился посол Темир-Кутлуя с требованием выдать ему Тохтамыша. Но Витовт отвечал: «Хана Тохтамыша не выдам, а с ханом Темир-Кутлуем хочу видеться сам». При подходе Витовта к берегам реки Ворсклы Темир-Кутлуй послал его спросить: «Зачем ты на меня пошел? Я твоей земли не брал, ни городов, ни сел твоих». Высокомерный Витовт отвечал: «Бог покорил мне все земли, покорись и ты, будь мне сыном, а я тебе буду отцом и плати мне ежегодную дань; а не захочешь быть сыном, так будешь рабом, и вся Орда твоя будет предана мечу». На это требование хан, по-видимому, чтобы выиграть время для подхода всех своих отрядов, дал свое полное согласие. Тогда Витовт, видя такую уступчивость, послал новое требование, а именно: чтобы на всех ордынских деньгах чеканилось клеймо литовского князя в знак подданства ему татар. Хан соглашался и на это, прося лишь три дня на размышление для окончательного ответа. Витовт дал ему три дня.

А за эти три дня к Темир-Кутлую подошел поседевший в боях сподвижник Тамерлана, князь Эдигей, также распоряжавшийся самовластно в Орде именем хана, как это в свое время делал Мамай.

Тяжело вооруженная конница Тамерлана

Узнав о предложении Витовта, Эдигей пожелал иметь с ним личное свидание. И вот они съехались на противоположных берегах Ворсклы. «Князь храбрый! – насмешливо начал свою речь Эдигей. – Наш царь справедливо мог признать тебя отцом, он моложе тебя годами; но зато я старше тебя, а потому теперь ты признай меня отцом, изъяви покорность и плати дань, а также изобрази на литовских деньгах мою печать». Речь эта привела, разумеется, Витовта в неистовую ярость, и он приказал тотчас же готовиться к битве.

Спытко, воевода краковский, видя огромные полчища татар (их было до 200 000 человек), имел благоразумие настойчиво советовать Витовту, не вступая в бой, искать с ними примирения; но остальные военачальники встретили его совет с пренебрежением, причем дерзкий польский пан Щуковский хвастливо сказал Спытке: «Если тебе жаль расстаться с твоей красивой женой и с большими богатствами, то не смущай по крайней мере тех, которые не страшатся умереть на поле битвы». – «Сегодня же я паду честной смертью, а ты трусливо убежишь от неприятеля», – ответил ему на это Спытко. Предсказание его оправдалось: татары нанесли страшное поражение воинству Витовта, причем первыми бежали Тохтамыш и пан Щуковский, а затем Витовт. Достойный же Спытко пал смертью героя. Ужасное кровопролитие продолжалось до глубокой ночи. «Ни Чингисхан, ни Батый, – говорит Н.М. Карамзин, – не одерживали победы совершеннейшей». Едва одна треть Витовтовой рати вернулась домой, татары преследовали ее до Киева, опять разграбив несчастный город и Печерскую обитель.

Разгром Витовта на берегах Ворсклы был, конечно, на руку великому князю московскому, но вместе с тем он показал, какую огромную силу представляют татары, с которыми мы после Тамерланова нашествия перестали вовсе считаться и прекратили всякие сношения.

Одним из следствий поражения Витовта татарами было обратное овладение Смоленском в 1401 году его бывшим князем Юрием при помощи тестя – Олега Рязанского. Но, севши вновь в Смоленске, Юрий не сумел его долго удержать. Он скоро восстановил против себя городских жителей своими жестокостями по отношению к сторонникам Витовта, и когда в 1402 году умер Олег Рязанский, то Юрий был вынужден обратиться за защитой против Витовта к московскому великому князю. «Тебе все возможно, – говорил Юрий Василию Лимитриевичу, – потому что он тебе тесть. Если же он ни слез моих, ни твоего совета не послушает, то не отдавай меня на съеденье Витовту, а помоги мне или же возьми город мой за себя: владей лучше ты, а не поганая Литва». Василий обещал помочь, но, пока он собирался, Витовт, узнав об отъезде Юрия в Москву, быстро подошел к Смоленску, причем его доброхоты, которых было много, сдали ему город вместе с княгинею Юрия. Захватив Смоленск, Витовт казнил всех сторонников Юрия среди бояр и посадил своих наместников; горожанам же дал большие льготы, чтобы привлечь их на свою сторону.

Узнав о взятии Смоленска Витовтом, Василий, предполагая, что это было сделано по тайному уговору Юрия и Витовта, сильно рассердился и сказал Юрию: «Приехал ты сюда с обманом, приказав Смоленску сдаться Витовту». После чего Юрий выехал из Москвы в Новгород.

Так захватил Витовт в свои руки Смоленск, древнее наследие Ростиславовичей, овладев им в первый раз путем обмана, а во второй – добыв изменой. Как мы увидим, огромное количество русской крови лилось впоследствии в течение более двух веков у Смоленска, пока он вновь не был окончательно возвращен в состав наших владений.

После неожиданного захвата Витовтом Смоленска Василий Димитриевич не счел уже своевременным вступать из-за него в борьбу с тестем, но когда Витовт вслед за тем стал явно стремиться к овладению Новгородом и Псковом, то Василий Димитриевич двинул свои полки на Литву, и военные действия между зятем и тестем продолжались в течение 3 лет, причем за это время из Литвы выехало в Москву много знатных людей, недовольных новыми установившимися там порядками. В числе их был и родной брат Ягайлы, Свидригайло Ольгердович, получивший в удел от Василия Димитриевича город Владимир-на-Клязьме. За все эти три года русские и литовские войска сильно опустошали неприятельские пограничные области, но до решительного сражения дело не доходило ни разу. Наконец в 1408 году сошлись обе противные рати на реке Угре. Но и тут боя не произошло. Витовт и Василий решили заключить здесь мир, по которому каждый оставался при своих владениях; мир этот не нарушался до конца их жизни.

Помирившись с Витовтом, Василий Димитриевич затем выдержал нашествие татар, оказавшееся по своим последствиям значительно бедственнее Тамерланова.

Старый князь Эдигей после своей победы при Ворскле забрал еще больше силы в Орде и негодовал на московского князя, не славшего ни даров, ни послов. Он сильно рассчитывал, что Витовт нанесет последнему поражение и, с огорчением узнав об их примирении, решил сам выступить против Москвы. Но напасть на нее открыто или вызвать московские войска на бой в чистом поле татары после Куликовской битвы уже не отваживались. Поэтому они решили действовать украдкой. Обманувши великого князя ложной вестью, что хан идет со всеми силами на Витовта, Эдигей, подобно Тохтамышу, с большой скрытностью и быстротой устремился на Москву и подошел к ней 30 ноября 1408 года. Василий Димитриевич, вверив ее защиту Владимиру Андреевичу Храброму, отправился в Кострому собирать ополчение и приказал выжечь кругом Москвы все посады. «Зрелище было страшно, – говорит Н.М. Карамзин: – везде огненные реки и дым облаками, смятение, вопль, отчаяние. К довершению ужаса, многие злодеи грабили в домах, еще не объятых пламенем, и радовались общему бедствию».

Подступив к Москве и окружив ее со всех сторон, Эдигей отрядил 30 000 татар следом за Василием на Кострому и приказал тверскому князю Ивану Михайловичу, сыну знаменитого соперника Димитрия Донского, идти со своим пушечным нарядом, или, как теперь говорят, артиллерией, бывшим в то время одним из самых могущественных в целой Европе, на Москву. Но доблестный Иван Михайлович, не желая поднимать руки на своих единокровных братьев, выступив в поход, притворился больным и так и не подошел на помощь Эдигею, который распустил свои отряды во все стороны, чтобы жечь и грабить Московское княжество. Татарами были взяты и разорены Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород и Городец. Поганые всюду предавались ужасным неистовствам и брали в плен беззащитных жителей тысячами, так что иногда, по словам летописца, один татарин гнал перед собою человек сорок пленных, связанных на свору, как псов. Москва между тем твердо противостояла Эдигею под руководством маститого старца князя Владимира Андреевича, укрепившего стены и вооружившего их пушками и пищалями, то есть тяжелыми ружьями.

Наконец после месячной осады Эдигей получил из Орды тревожные вести, что, пользуясь его отсутствием, какой-то царевич хотел занять ханскую столицу. Тогда он, взяв с Москвы выкуп в 3000 рублей, с радостью ему уплаченный, поспешно стал отходить, захватив, впрочем, по дороге Рязань. Достойно замечания, что Эдигей поспешно ушел от стен Москвы 20 декабря, в канун празднования памяти святого митрополита Петра. В жизни города Москвы немало было случаев, где чудесная, таинственная помощь святителя Петра с очевидностью подтверждала и укрепляла глубокую веру в него московского народа. С дороги Эдигей написал гневное письмо Василию Димитриевичу, в котором выговаривал ему его гордость и советовал смириться. Но письмо это не подействовало на московского государя, и он возобновил сношения с Ордою лишь в 1412 году, когда отправился в нее с дарами приветствовать нового хана, причем враждебные действия с татарами, кроме обычных разбойнических набегов с их стороны, более не возобновлялись до конца жизни великого князя.

Примирившись в 1408 году на реке Угре с Василием Димитриевичем, Витовт стал деятельно готовиться вместе с Ягайлой, с которым он тоже сблизился после своего поражения на Ворскле, против немецких рыцарей, не перестававших стремиться к захвату пограничных с орденом Литовских земель, особенно же Жмудской, или Жемоитской волости, так как волость эта связывала владения рыцарей Немецкого ордена в Пруссии с владениями Ливонскими в одно целое. Рыцари также усиленно готовились к предстоящей борьбе, и 15 июля 1410 года противники сошлись друг с другом близ деревни Домровно в Пруссии.

Здесь произошла знаменитая битва между славянами и немцами на местности, носившей название Зеленого поля (также Танненберг или Грюнвальд).

В состав рыцарского воинства, численностью до 100 000 человек, входили отряды, собранные со всех областей Германии, а также из Венгрии, Швейцарии, Голландии, Франции и даже Англии. Все эти отряды были превосходно вооружены и обучены ратному делу, причем обладали и многочисленной, но малоподвижной для действий в поле артиллерией.

У Ягайлы и Витовта было тоже не менее 100 000 войска из русских, поляков, литовцев, чехов, тохтамышевых татар, моравов и армян. Рать эта делилась на 91 хоругвь (в каждой до 300 человек конницы и около 800—1000 человек пехоты); при этом из 51 польской хоругви 7 состояло целиком из уроженцев русских областей, подпавших под власть Польши, а именно: хоругви Львовская, перемышльская, холмская, галицкая и 3 подольских, а в 40 литовских хоругвях только 4 было собственно литовских, остальные же 36 были также чисто русские, набранные из уроженцев русских областей, подвластных Литве. Таким образом, русские составляли большинство в собранной польско-литовской рати. Несмотря, однако, на это, начальниками над всеми чисто русскими хоругвями были исключительно польские и литовские паны, и только тремя доблестными смоленскими хоругвями, покрывшими себя, как увидим, в этот день неувядаемой славой, предводительствовал князь Юрий Лугвениевич Мстиславский, в жилах которого текла русская кровь, так как отец его князь Лугвений Ольгердович был женат на княжне Марии Димитриевне Московской, дочери Димитрия Донского.

Митрополит Петр в житии. Икона. XV в.

У Ягайлы и Витовта были также взяты с собою пушки, отличавшиеся такою же малой подвижностью, как и немецкие, но их было значительно меньше. Польско-литовская рать уступала немецкому воинству в смысле выучки, но зато значительно превосходила его в нравственном отношении, так как в рыцарской среде давно уже были утрачены прежние суровые добродетели Немецкого ордена, и вместо них теперь царили безбожие, пьянство, обжорство, игра в кости и разврат.

Перед столкновением осторожный и нерешительный Ягайло пытался покончить дело мирными переговорами, но надменный великий магистр Немецкого ордена Ульрих фон Юнгинген с презрением отверг их и перед самой битвой послал с целью насмешки два меча Ягайле и Витовту, причем принесший их держал им такое слово: «Пресветлейший король, великий магистр прусский Ульрих прислал тебе два меча: один тебе, другой брату твоему в помощь, чтобы ты не робел, но осмелился драться. Если тебе тесно, то великий магистр уступит тебе место». Ягайло, воздев глаза к небу, ответил, что Бог рассудит, кто прав.

Битва началась стрельбой артиллерии обеих сторон, причем пушкари действовали так неумело, что все снаряды пошли вверх, не причинив никому вреда. После этого пылкий Витовт двинул вперед татар на крестоносцев; Ягайло же расположился поодаль и все время молился, стоя с воздетыми к небу руками. Видя наступление татар, рыцари, закованные в железо, стройно двинулись против них и быстро их опрокинули, татары кинулись бежать. Витовт повел тогда в бой литву и жмудь, но рыцари опрокинули и их. Скоро все поле было усеяно бегущими, которых беспрестанно рубили немцы. Никакие просьбы Витовта остановиться, никакие угрозы, даже удары не помогали.

Спасли честь польско-литовских знамен доблестные русские войска. Три смоленские хоругви, со всех сторон окруженные огромным количеством рыцарского войска, долго и мужественно отбивались, причем одна из них была поголовно истреблена, но не сдалась. Две же другие пробились с большими потерями и вышли на выручку к польским хоругвям, которым приходилось плохо: немцы добирались к королевскому знамени, выпавшему из рук знаменосца; в это же время и сам Ягайло был чуть не убит наскочившим на него смелым рыцарем. Своевременный выход доблестных смолян на помощь полякам, к которым направились затем на поддержку и другие русские хоругви, переменил положение дел на поле сражения.

Вооружение немецкого рыцаря в начале XV в.

Скоро славяне со всех сторон окружили крестоносцев и довершили их поражение, радостно восклицая: «Литва возвращается» при виде Витовта, ведшего с собой отряд своих беглецов. Великий магистр Ульрих был ранен два раза и наконец сбит с коня ударом рогатины по шее. Множество рыцарей падало на колени, моля о пощаде, но некоторые сами убивали друг друга, не желая попасть в руки врагов. Победа была самая полная. Взяты были все 52 немецких знамени, все пушки и весь богатый обоз. Убитых крестоносцев было 18 000 человек; раненых до 30 000; пленных до 40 000; а разбежалось около 27 000. Такова была блистательная победа над немцами, одержанная соединенными силами славян, действовавших на Зеленом поле с редким единодушием и взаимной поддержкой, причем львиная доля славы выпала русским хоругвям, особенно же трем смоленским.

«Битва на Зеленом поле была одна из тех битв, – говорит историк С. Соловьев, – которые решают судьбу народов: слава и сила Ордена погибли в ней окончательно». Битва эта показала также всему миру, что могут сделать соединенные силы славянских народов. Прусские рыцари могли быть тогда совершенно уничтожены, и только чрезвычайная вялость Ягайлы после сражения дала возможность оправиться ордену и продолжать свое существование в течение еще некоторого времени.

Ближайшим же следствием этой победы было усиление сближения Польши с Литвой, конечно, за счет выгод православного населения последней.

В 1413 году было созвано общее собрание, или сейм, для поляков и литовцев в Городле, недалеко от Владимира-Волынского, где было выработано так называемое Городельское соединение, или уния, по которой Польша и Литва соединялись в одно государство, с тем, однако, что Литва будет всегда иметь своего особенного великого князя и свое особенное управление. При этом литовское дворянство сравнивалось во всех своих правах с дворянством польским и получало также право присоединяться к польским гербам[2]; вместе с тем оно могло получать звания и должности подобно польским. Наконец, в Литве, по примеру Польши, устанавливались сеймы, или общие собрания дворян, для решения государственных дел. При этом, однако, всеми означенными преимуществами, или привилегиями, могли пользоваться только католики; православные же, или схизматики (еретики), как их презрительно называло латинское духовенство, никаких прав не получали и никаких высших должностей занимать не могли.

Победа на Зеленом поле очень подняла значение Витовта, поникшее после поражения на Ворскле. У татар же не прекращались взаимные раздоры, и сила их быстро падала. Престарелый Эдигей, уступив в конце концов Волжскую, или Золотую, Орду сыновьям Тохтамыша, властвовал сам над ордами, занявшими Черноморское побережье. Он вел еще некоторое время борьбу с Витовтом и в 1411 году, подойдя к Киеву, ограбил его и разорил все церкви, в том числе и Печерскую лавру. Но затем он отправил к Витовту посольство с богатыми дарами и следующим словом: «Князь знаменитый! В трудах и подвигах честолюбия застигла нас унылая старость; посвятим миру остаток жизни. Кровь, пролитая нами в битвах взаимной ненависти, уже поглощена землею; слова бранные, какими мы друг друга огорчали, развеяны ветрами; пламя войны очистило сердца наши от злобы. Вода угасила пламя». Они заключили мир.

Святой Фотий – митрополит Московский

Большой сравнительно мир и тишина наступили вслед за отступлением Эдигея от Москвы и для Василия Димитриевича; отношения его с Ордой были почти все время мирные. Рязань же и Тверь после смерти знаменитых соперников Донского – Олега Рязанского и Михаила Тверского – не могли и думать о борьбе с Москвою и все более и более подчинялись ее влиянию, чему способствовали внутренние усобицы, происходившие в них.

Великий Новгород и Псков также должны были держать княжение Василия Димитриевича честно и грозно; Новгород, несмотря на постоянную борьбу партий и желание уйти из-под власти Москвы, хотя бы для этого пришлось передаться Литве, должен был считаться с волею Василия, боясь за свою богатую Двинскую землю. Псков же стал уже постоянно принимать своих князей из рук великого князя московского, за что Василий Димитриевич оказывал ему свою неизменную помощь в борьбе с Ливонским орденом, который участил свои нападения на Псковские владения именно в то самое время, когда соединенная славянская рать разгромила рыцарей Прусского ордена на Зеленом поле. Доблестные псковичи, не встречая в этой борьбе никакой поддержки от своего старшего брата – Новгорода, сами неоднократно смело вторгались в Ливонские владения, и после целого ряда опустошительных походов в 1417 году между ними и немцами был заключен мир по старине, при посредстве посла великого князя Василия, причем в мирном договоре Василий был называем рыцарями «королем Московским и императором Русским».

Со шведами в княжение Василия Димитриевича было лишь несколько мелких столкновений, причем новгородцы в 1411 году ходили до Выборга и взяли его наружные укрепления, а из Двинской земли в том же году русские молодцы совершили поход на норвежцев, на далекий север – в Лапландию.

При Василии Димитриевиче произошло несколько важных событий и в нашей церковной жизни. Митрополит Киприан, за свою великую добродетель и праведность причтенный по смерти к лику святых, имел под своею властию все епархии как в Московской, так и в Литовской Руси, причем, пользуясь большим расположением со стороны Василия Димитриевича, сумел снискать себе в то же время и полное доверие Витовта и Ягайлы.

Преемником Киприана был ученый грек Фотий, также праведной и святой жизни человек. Однако Фотий не обладал всеми дарованиями Киприана; он не умел ладить с Витовтом и никогда не ездил в свои литовские епархии. Хитрый Витовт, давно мечтавший для своих православных подданных об митрополите, независимом от Москвы, с тем чтобы последний был всецело под его влиянием, искусно воспользовался тем, что Фотий не посещает литовских епархий, и стал хлопотать у Царьградского патриарха о поставлении особого Киевского митрополита для Западной Руси, причем ходатайствовал за своего ставленника, болгарина Григория Цамблака. Указывая на нерадение Фотия и выставляя себя горячим ревнителем православия, Витовт уверял, что хлопочет только для того, чтобы сторонние люди не могли говорить: «Государь Витовт иной веры; он не печется о Киевской церкви».

Тем не менее патриарх не согласился на поставление Цамблака. Тогда Витовт собрал в 1415 году подвластных себе православных епископов в Новогрудек и заставил их поставить Цамблака Киевским митрополитом. Так этим самовластным поставлением Цамблака разделилась надвое бывшая до сих пор единая Русская митрополия, издревле объединявшая своим благотворным влиянием всех православных обитателей Русской земли.

Ф. Солнцев. Напрестольное Евангелие конца XIV в.

Благовещение. Икона. XV в. А. Рублев

Конечно, следствия этого разделения не замедлили сказаться. Витовт тотчас же послал Цамблака с литовскими панами в Швейцарию на происходивший там под председательством папы известный Констанцский собор, чтобы хлопотать об унии или присоединении греческой веры к латинской, но Цамблак прибыл, когда уже собор кончался, и успеха в своем посольстве не имел.

В 1419 году после смерти Цамблака Витовт помирился с Фотием и опять подчинил ему свои епархии, но пример разделения митрополии оставил по себе сильный след и, как увидим, повел впоследствии к окончательному ее распадению на восточную, или Московскую, и западную, или Киевскую.

Что касается Северо-Восточной Руси, то там дело святого Сергия Радонежского и его учеников усердно продолжали многие святые подвижники, проповедуя православную веру и насаждая иноческое житие, особенно на востоке и на севере нашего Отечества.

К концу XIV века корелы, обитатели берегов Ладожского озера, исповедовали уже православную веру благодаря трудам преподобных Сергия и Германа, первоначальных основателей Валаамской обители. Спустя некоторое время преподобный Арсений положил начало монастырю на острове Коневце. Дикая чудь в стране Каргопольской имела своим благовестником преподобного Кирилла Челмгорского, а обитатели Крайнего Севера – лопари и мурманская чудь – слышали евангельскую проповедь от великого подвижника и чудотворца Саввы Лазаря.

В конце XIV века жили в Новгороде, раздираемом постоянными усобицами, двое угодников Божиих, подвизавшиеся в юродстве, блаженные Феодор и Николай Кочанов. Соблюдая строго пост и чистоту, не имея нигде постоянного житья, они бегали босые и полунагие в жестокие морозы по улицам, терпеливо снося поношения, а иногда и побои. Блаженный Николай юродствовал всегда на Софийской стороне, а Феодор на Торговой. Оба они вполне понимали друг друга, но показывали вид непримиримой вражды, обличая тем постоянную распрю двух сторон великого города.

Ревностно занимаясь государственными делами, великий князь Василий Димитриевич заботливо относился также к возведению новых церквей в своей столице и к украшению уже существующих. Он построил в Кремле церковь Благовещения, где стали совершаться крестины и бракосочетания членов великокняжеской семьи. Сюда же он перенес найденную заделанной в стене Суздальского собора святыню: «Страсти Господни», именно – часть крови Спасителя, камень от гроба Его и терновый венец.

Расцвело при Василии Димитриевиче и русское иконописное искусство, заведенное в Москве собственной рукой святого Петра-митрополита. Лучшие образа знаменитого иконописца Троицкой лавры Андрея Рублева написаны им именно во время великого княжения Василия, причем Рублев в 1405 году расписал своими дивными иконами новопостроенный Благовещенский собор.

За храмом Благовещения, на башне великокняжеского дворца Василий Димитриевич устроил в 1404 году первые в России часы с боем, которые за 150 рублей (около 30 фунтов серебра) поставил пришедший с Афона сербин Лазарь. На часах был сделан искусственный человек, выбивавший молотком каждый час. Летописец так говорит об этих часах: «Сей же часник наречется часомерье: на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и рассчитал часы нощные и денные, не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако сотворено есть человеческою хитростью, преизмечтанно и преухищренно».

Во времена Василия стали развиваться в Москве также ремесла литейное и чеканное и искусство делать украшения из дорогих металлов, камней и жемчуга. Особенно славился в последнем искусстве сам великий князь; в своем завещании он упоминает о золотом поясе с кошельком, лично им скованном. До нас дошло чрезвычайно любопытное современное изображение великого князя Василия Димитриевича с супругой; оно вышито шелками на саккосе митрополита Фотия, хранящемся в московской Патриаршей ризнице.

Рядом с этим изображением вышиты также шелком греческий император Иоанн Палеолог и его супруга императрица Анна, дочь Василия Димитриевича и Софии Витовтовны, выданная замуж в 1414 году за царя Иоанна, отцу которого задолго до этого брака московский великий князь широко приходил на помощь деньгами в его борьбе с турками.

Василий Димитриевич скончался 27 февраля 1425 года среди общего уныния и слез, во время страшного мора, свирепствовавшего по всей Русской земле.

Следуя в течение своего 36-летнего великого княжения высоким заветам предков – собирать Русскую землю, он, как мы видели, достиг весьма многого; а именно: примыслил княжество Нижегородское и другие богатые волости на берегах Оки и Волги, подчинил своему влиянию Тверь, Рязань и Псков, заставил новгородцев держать свое великое княжение честно и грозно, остановил дальнейшие стремления Литвы к овладению Русскими землями к востоку от Смоленска и, когда было необходимо, брался за оружие против татар.

Но отец Василия, незабвенный герой Куликовской битвы, завещал и новый порядок престолонаследия от отца к старшему сыну, порядок, столь необходимый для возрождения могущества нашей Родины. Следуя этому новому порядку, Василий Димитриевич также завещал столы московский и владимирский сыну своему Василию II, оставшемуся после смерти отца 10-летним мальчиком.

Конечно, уже ни Тверской, ни Рязанский князья не могли и думать оспаривать старший великокняжеский стол у юного московского князя. Но зато тотчас же после смерти Василия Димитриевича вспыхнула смута в среде самих московских князей; она была первой и последней в потомстве Иоанна Калиты, но ознаменовалась жестокой борьбой и кровопролитием.

Дело заключалось в том, что у Василия Димитриевича оставались братья, из которых старший, Юрий Димитриевич Звенигородский, по всем обычаям старины имел неоспоримое право на великокняжеский престол, а потому не хотел согласиться на передачу его своему 10-летнему племяннику, отказываясь вместе с тем признавать, что согласно воле отца его, Димитрия Донского, в Московском княжестве должен был утвердиться новый порядок престолонаследия от отца к сыну. При этом Юрий ссылался на духовную Донского, в которой последний, завещая великое княжение своему юному сыну Василию Димитриевичу, еще не успевшему вступить в брак, писал: «А отнимет Бог сына моего старейшего Василия, а кто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему стол Васильев, великое княжение». Ясно, что Димитрий Иоаннович Донской писал это на тот случай, если Василий Димитриевич умрет бездетным. Но Юрий криво толковал в свою пользу это завещание и, когда умер старший брат, не хотел признавать его сына, малолетнего Василия Васильевича, преемником на великом княжении Московском.

В ту же ночь, как умер Василий, митрополит Фотий послал за Юрием звать его в Москву присягать новому великому князю. Юрий отказался; однако, боясь принуждения, он не хотел даже оставаться поблизости от Москвы и бежал в отдаленный Галич, где стал собирать войска. Но московские бояре, посадив на коня своего маленького великого князя, сейчас же пошли на Юрия; тогда последний, видя, что сочувствие земли не на его стороне, запросил перемирия на год. По совету матери Василия Васильевича, дядей и даже деда – Витовта Литовского – митрополит Фотий отправился в Галич уговаривать Юрия к вечному миру. Но, несмотря на все усилия митрополита, Юрий не соглашался на вечный мир, и Фотий, разгневавшись, выехал обратно в Москву. Между тем тотчас же после его отъезда в Галиче открылся сильный мор. Тогда Юрий испугался; он вернул митрополита, после чего мор сразу же стих, и послал двух своих бояр для переговоров в Москву, где они и заключили мир на том условии, что вопрос, быть ли дяде или племяннику великим князем, должен решить хан Золотой Орды, для чего оба они отправятся к нему.

Поездка эта по разным причинам состоялась только в 1432 году, то есть через семь лет, после смерти святителя Фотия, которая развязала руки всем враждам и крамолам, сдерживаемым при его жизни.

В Орде ловким и красноречивым защитником прав Василия явился хитрый и изворотливый московский боярин Иван Димитриевич Всеволожский. На ханском суде Юрий доказывал свои права на основании старых порядков и приводил в свидетельство летописи и криво толкуемое им завещание Донского. Боярин же Всеволожский обошел хана, польстив ему, что Юрий ищет великого княжения и доказывает на него свои права, а московский князь Василий всецело уповает на ханскую милость, благодаря которой княжил его отец и он сам княжит уже 7 лет. Эта лесть подействовала: хан дал ярлык Василию и даже хотел, чтобы дядя Юрий в знак подчинения вел бы коня под племянником, но Василий не желал напрасно унижать дядю и отказался от этого; боярину же Всеволожскому за оказанную услугу он обещал жениться на его дочери.

Однако по возвращении в Москву великий князь по настоянию своей матери Софии Витовтовны, которая никак не соглашалась на этот брак, женился на другой, на внучке Владимира Андреевича Храброго – княжне Марии Ярославне. Тогда боярин Всеволожский, до глубины души оскорбленный этим, отъехал к Юрию в Галич. Вскоре затем на свадьбе великого князя София Витовтовна нанесла сильнейшую обиду и детям Юрия – Василию Косому и Димитрию Шемяке, снявши при всех с первого из них золотой пояс. Об этом поясе один из старых бояр рассказал ей, что он был уворован еще у деда великого князя, у Димитрия Донского, и, перейдя через несколько рук, попал к Василию Косому. Эта боярская сплетня и нанесенная Косому обида страшно возбудила Юрия и его сыновей против Василия и дала повод к новой неслыханной и жестокой усобице, которая тотчас же поднялась.

Скоро Василий Московский был наголову разбит дядей и захвачен им в плен (в апреле 1433 года), после чего Юрий въехал в Москву победителем, отпустив, по совету своего старого боярина Морозова, Василия с почетом и давши ему в удел Коломну.

Но едва Василий приехал в Коломну, как к нему со всех сторон стали стекаться князья, бояре, воеводы и слуги, отказываясь от службы Юрию. Этим, конечно, все население ясно показывало, к чему клонятся его стремления и привязанности и насколько всем дорог законный государь, хотя временно и попавший в беду. Юрий же увидел себя в Москве оставленным почти всеми. Тогда его два старших сына – Василий Косой и Димитрий Шемяка, люди коварные и жестокие с душою злодеев, а не князей, – убили в сердцах боярина Морозова, уговорившего отца выпустить Василия, затем, опасаясь отцовского гнева, они бежали из Москвы. Юрий же послал звать Василия обратно приехать на великое княжение, а сам уехал в Галич, сопровождаемый только шестью человеками. Въезд Василия в Москву представлял необыкновенно трогательное зрелище: вся дорога из Коломны до Москвы превратилась как бы в сплошную улицу многолюдного города, где пешие и конные обгоняли друг друга, стремясь вслед за Василием, «как пчелы за маткой».

Затем Юрий заключил с Василием договор, по которому признавал его старшим братом и отказывался за себя и за своего младшего сына, кроткого Димитиря Красного, принимать Косого и Шемяку.

Скоро, однако, договор этот был нарушен Юрием же. Он простил своих старших сыновей, как только они успели разбить московское войско близ Костромы, и вместе с ними двинулся с большою силою на великого князя Василия. Последний встретил их в Ростовской области и опять потерпел сильнейшее поражение. Тогда Юрий снова занял Москву. Василий Васильевич вынужден был уйти сперва в Новгород, а потом и в Нижний, откуда хотел отправиться даже в Орду, но узнал о смерти в Москве дяди Юрия. Смерть эта была совершенно неожиданна и, конечно, всех чрезвычайно смутила.

Пользуясь этим смущением, старший сын Юрия, Василий Косой, поспешил сам, уже без всяких прав, сесть на освободившийся за смертью отца московский великокняжеский стол. Однако этого не захотели его родные братья Димитрий Шемяка и Димитрий Красный и сами призвали Василия Васильевича занять Москву, получив за это от него богатые уделы. Изгнанному же ими из столицы Василию Косому не оставалось ничего другого, как прибегнуть к самым отчаянным средствам, что он и поспешил сделать.

Успев собрать войско в Костроме, Косой встретился в 1435 году с великим князем Василием в Ярославской волости, где был разбит наголову; тогда он запросил мира, на что великий князь согласился, причем дал Косому в удел город Дмитров. Прожив спокойно только один месяц в Дмитрове, Косой опять начал усобицу, при этом, не будучи в состоянии овладеть великокняжеской крепостью Гледеном в Устюжской волости, он взял ее обманом и бессовестным образом убил московского воеводу князя Оболенского, а также перевешал многих устюжан. Затем Косой встретился с великим князем Василием в Ростовской области и хотел захватить его тоже обманом, заключив перемирие. Но Василий Васильевич вовремя спохватился, причем Косой сам был взят в плен и отвезен в Москву. Вслед за тем пришло известие о разбойном захвате сторонниками Косого – вятчанами – воевод великого князя. Тогда по приговору московских бояр решено было наказать Косого так, чтобы он не мог больше вредить, и его ослепили. Решившись на эту меру, обычную в Греции, но совершенно не в духе русских людей, советники великого князя понимали, конечно, какой грех они берут на свою душу; но вместе с тем они также отлично понимали, что за человек был Косой и что если он случайно одержит верх, то не помилует Василия Васильевича, а вместе с тем погубит и все дело московских князей, вновь предав Русскую землю всем ужасам безначалия и крамолы, и поставит ее на край гибели.

П. Чистяков. Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежащий некогда Димитрию Донскому

По ослеплении Косого московская междукняжеская усобица прекратилась, так как Димитрий Шемяка был в союзе с великим князем и держал себя осторожно, выжидая, однако, в глубине души удобного случая, чтобы подняться на него.

Этот удобный случай предоставили через несколько лет татары.

Золотая Орда, теряя все больше и больше свою силу от внутренних усобиц, продолжала тем не менее приносить немало бед Русской земле. Беспокойные татарские царевичи постоянно появлялись в наших пограничных областях, и редкий год не отмечен в летописи их хищными набегами. С целью противодействовать этим набегам Василий Васильевич искусно пользовался раздорами между татарскими князьками и по примеру отца Владимира Мономаха – Всеволода – старался наиболее из них преданных селить в пограничных областях, где они служили в виде первой охраны при набегах других враждебных нам татар. Одному из таких служилых царевичей, Касиму, был пожалован Мещерский городок на левом берегу Оки; он дал начало подвластному нам Касимовскому ханству, которое впоследствии сослужило нам немалую службу.

Самым беспокойным из враждебных нам татарских царевичей в эти времена был Улу-Магомет. Он засел в Казани, опустошенной в 1392 году новгородцами за разгром татарами Вятки, укрепил и заселил ее и тем положил прочное начало новому разбойничьему гнезду – Казанскому царству, откуда уже в 1439 году Улу-Магомет нечаянно явился под Москвой, стоял под ней 10 дней и, погубив множество народа, безнаказанно ушел назад, так как Василий Васильевич не успел собрать войска.

Другим постоянным врагом русских был татарский султан Мустафа. Зимой 1444 года Василий Васильевич выслал против него князя Василия Оболенского и Андрея Голтяева, и наши войска, совершив поход на лыжах, наголову разбили татар, причем Мустафа был убит. Сам же великий князь в ту же зиму изгнал Улу-Магомета из Нижнего Новгорода и уничтожил несколько из его отрядов.

С. Иванов. Баскаки

За это в 1445 году Улу-Магомету удалось жестоко отплатить Василию Васильевичу. Он неожиданно напал на великого князя на реке Нерли, где тот стоял всего с 1500 человек.

Василий Васильевич смело двинулся во главе своей маленькой рати на врагов и, сражаясь впереди всех по древнему обычаю предков, обратил татар в бегство, но затем они оправились, собрались опять и задавили совершенно русских своими огромными силами. Великий князь дрался, как лев, ему прострелили руку и отрубили несколько пальцев; 13 ран зияло на голове, плечи и грудь были синие от ударов, бешено сыпавшихся на него со всех сторон; наконец он изнемог и был захвачен татарами в плен. Они сняли с него нательные кресты и в знак своей победы отправили их в Москву супруге и матери Василия.

Вся столица затрепетала от этой неожиданности. Жители окрестных селений и посадов в ужасе сбегались в нее, ожидая ежечасно нашествия татар, и огромное их количество столпилось в Кремле. Скоро новое бедствие постигло Москву – ночью вспыхнул жестокий пожар. В Кремле не осталось ни одного деревянного здания, стены многих каменных церквей упали, сгорело около 3000 человек и множество всякого имения.

При этих бедственных обстоятельствах Шемяка, конечно, торжествовал. Он поспешил предложить Улу-Магомету заключить с ним условие – держать Василия Васильевича в вечном заточении у татар, а самому сесть великим князем в Москве, под рукою казанского царя. Однако Улу-Магомет предпочел выпустить Василия Московского из плена, удовольствовавшись значительным выкупом (по-видимому, 25 000 рублей).

В тот самый день, когда Улу-Магомет отпускал от себя Василия, 1 октября 1445 года, в Москве произошло весьма сильное землетрясение, необычное для северных стран: колебались Кремль и посады, дома и церкви. Все считали это предзнаменованием каких-либо ужасных событий, поэтому, когда пришла весть, что великий князь отпущен из плена, то жителей Москвы охватила необычайная радость и он был встречен ими еще радушнее и торжественнее, чем при возвращении своем из Коломны.

Однако Шемяка продолжал свои козни. Он вступил в тайную связь с князьями Иваном Можайским и Борисом Тверским, а также с некоторыми московскими изменниками, во главе которых стоял боярин Старков, и усердно распускал слух, что Василий выпущен из плена на условии, что Улу-Магомет сам сядет на царство в Москве и на всех городах, а Василию в удел отдана будет Тверь. Этой выдумкой Шемяка хотел уверить всех остальных владетельных князей, что они лишатся своих отчин, а потому и должны подняться на Василия Московского.

Между тем последний, ничего не ведая об этом заговоре, отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую обитель в начале февраля 1446 года. Пользуясь его отсутствием в Москве, в ночь на 12 февраля Шемяка неожиданно овладел стольным городом, причем захватил мать и жену Василия Васильевича, оковал верных ему бояр, ограбил казну и в ту же ночь послал князя можайского с большою толпою людей к Троицко-Сергиевскому монастырю, чтобы пленить и великого князя.

Василий стоял у обедни, когда его приближенные сообщили, что Шемяка и можайский князь идут на него с ратью. Он не поверил и с негодованием заявил, что это гнусная клевета на Шемяку. Но ему скоро пришлось воочию убедиться в печальной новости при виде скачущих к монастырю во всю прыть неприятелей. Василий кинулся к конюшне, но здесь не было ни одной оседланной лошади, а все люди его оторопели от страха. Тогда он заперся в Троицкой церкви. К ней не замедлили подскакать его враги и, несмотря на то что великий князь встретил их с иконой с гроба преподобного Сергия и с горячей молитвой на устах, они грубо взяли его за плечи, связали и, посадив в сани, повезли в Москву.

Злодеи перехватали также великокняжеских бояр, но о двух малых сыновьях Василия, Иоанне и Юрии, они впопыхах забыли. Эти двое детей убежали следующей ночью с верным слугою к князю Ивану Ряполовскому в его село, откуда он, взявши всех людей и своих братьев, Семена и Димитрия, ушел в Муром, где заперся.

Между тем пленного великого князя ослепили в Москве и сослали в Углич с женою; мать же, Софию Витовтовну, отослали в Чухлому.

Брат жены великого князя – князь Василий Ярославович Серпуховский – вместе с князем Семеном Оболенским бежали в Литву, где их приняли с честью и дали богатые волости для кормления. Часть бояр Василия убежала в Тверь, другая же присягнула Шемяке, но один из них, доблестный Феодор Басенок, смело объявил, что не будет служить варвару и хищнику, вокняжившемуся в Москве. Шемяка велел его заковать в железо, но Басенок сумел бежать в Литву и соединиться с Василием Ярославовичем Серпуховским и Семеном Оболенским.

Скоро Шемяка должен был убедиться, что все благомыслящее население против него. Опасаясь всеобщего негодования, он не дерзнул послать войска против 6-летнего сына Василия Иоанна и его младшего брата Юрия, находившихся в Муроме с Ряполовскими, а хотел заманить их в свои руки путем коварства. Для этого он призвал всеми уважаемого Рязанского епископа Иону и сказал ему: «Поезжай в Муром, свою епископию, и возьми на свою епитрахиль детей великого князя Василия, а я с радостью их пожалую, отца выпущу и вотчину дам достаточную». Владыка поверил этому и отправился в Муром. Здесь князья Ряполовские после краткой думы решили исполнить волю Шемяки, так как они опасались, что иначе он возьмет город приступом. Тогда Иона пошел в церковь, отслужил молебен Богородице, взял детей с пелены на свою епитрахиль и привез их Шемяке. Но Шемяка его обманул. Он ласково принял малюток, угостил их обедом, а затем отправил в Углич в заточение вместе с отцом.

Однако у Василия Васильевича осталось, несмотря на свое ослепление и заточение, много верных и преданных слуг. Во главе с доблестным Ряполовским и князем Иваном Стригою-Оболенским они составили заговор, в котором участвовало много детей боярских, причем сговорились сойтись в Угличе в Петров день, чтобы освободить своего природного государя. Хотя освобождение это не удалось, так как Шемяка заблаговременно проведал про их замыслы, но вместе с тем последний испугался этого всеобщего движения в пользу заточенного им Василия и стал думать, что ему делать с ним дальше.

Громче всех против Шемяки говорил Иона, исполнявший в это время обязанности митрополита. Он прямо укорял Шемяку в коварстве и лжи и настойчиво требовал освобождения Василия.

Наконец, видя, что весь народ на стороне несчастного слепца, заточенного в Угличе, Шемяка решил в 1446 году с ним примириться и посадил Василия с семьей на удел в Вологду, что, конечно, было тоже родом заточения, взявши с него клятвенную запись, или так называвшуюся тогда проклятую грамоту, не искать великого княжения. Но, как только Василий прибыл в Вологду, тотчас же его приверженцы кинулись к нему со всех сторон. Вскоре он поехал помолиться в Кирилло-Белозерский монастырь. Игумен этого монастыря Трифон от своего имени и всех старцев прямо объявил Василию, что долг его, завещанный предками и святым Чудотворцем Петром, идти искать великого княжения московского для пользы Русской земли. Что же касается до проклятой грамоты, данной Шемяке, то она, будучи вынужденной, не есть законная, при этом он добавил: «Да будет грех клятвопреступления на мне и на моей братии! Иди с Богом и правдою на свою отчину, а мы, государь, за тебя будем молить Бога».

Успокоенный насчет проклятой грамоты и усиленный ежедневно прибывавшим к нему множеством людей, Василий двинулся из Вологды к Твери, где князь Борис Александрович обещал помочь ему с условием, чтобы Василий женил своего старшего сына, 7-летнего Иоанна, на его дочери Марии. Торжественное обручение двух малюток состоялось тотчас же, а затем тверские полки усилили Васильевы.

По мере приближения войск великого князя к Москве Шемяка все более и более терял своих доброхотов. Между тем князь Василий Ярославович Серпуховский, князь Семен Оболенский, Феодор Басенок и другие московские люди, ушедшие в Литву, еще не зная об освобождении великого князя, решили со своей стороны двинуться ему на помощь. В смоленских местах, у города Ельни, они встретили татар с двумя царевичами. Завязалась перестрелка. Кто-то с татарской стороны крикнул: «Что вы за люди, куда идете?» – «Мы москвичи, – отвечали русские, – идем искать своего государя, великого князя Василия. А вы что за народ?» – «А мы, – отвечали татары, – слышали, что великий князь Василий обижен братьями, идем его искать за давнее добро и за его хлеб, что много добра нам сделал». Случай этот очень ярко рисует нам тогдашнее народное настроение: со всех сторон собирались полки помогать Москве за ее старое добро.

Крамола Шемяки быстро теряла почву и скоро совсем была разрушена общенародным движением в пользу Василия, на защиту законного порядка. Действительно, положение Шемяки в Москве было самое незавидное. Окруженный людьми подозрительной верности и самой сомнительной нравственности, он, разумеется, должен был им уступать, мирволить; те пользовались этим, грабили и обирали граждан, которые обращались к княжескому суду Шемяки и не находили в нем правды. «От сего времени, – говорит летописец, – в Великой Руси про всякого судью грабителя и насильника говорили с укоризною, что это судья Шемяка, что его суд – Шемякин суд».

Наконец, видя себя оставленным всеми, Шемяка запросил у великого князя мира, который тот дал как ему, так и союзнику Шемяки, князю Ивану Можайскому, взяв с обоих клятвенные записи в верности. Затем Василий торжественно въехал в Москву.

Возвращением его, разумеется, все были довольны, кроме Шемяки. Он очень скоро нарушил свою клятвенную запись и стал вновь строить козни против Василия. Тогда последний отдал рассмотрение этого дела на суд духовенству. Достойные русские пастыри во главе с митрополитом Ионою, человеком великой души и святой жизни, так же беспредельно преданным Русской земле, как и его предшественники, святые митрополиты Петр и Алексий, отправили к Шемяке грозное послание, укоряя его в нарушении установившегося нового порядка престолонаследования и в отсутствии любви к Родине.

Однако Шемяка не послушался увещеваний духовенства, и великий князь должен был выступить против него в 1448 году в поход, после чего Шемяка опять дал на себя проклятую грамоту и опять нарушил ее в следующем же 1449 году, неожиданно осадив Кострому, где сидел доблестный князь Иван Стрига-Оболенский с Феодором Басенком. Слепой великий князь вновь выступил против Шемяки с войсками, при которых находились также митрополит и епископы. Шемяка смирился опять, написал проклятую грамоту и опять ее нарушил в 1450 году, успев собрать войско против Василия Васильевича. Но ему нанес страшное поражение великокняжеский воевода, князь Василий Оболенский. Тогда Шемяка бежал в Новгород, где ему оказали приют; из Новгорода он кинулся в Устюг и страшно злодействовал над теми, кто не желал ему присягнуть; оттуда, преследуемый великокняжескими войсками, он бежал опять в Новгород, где наконец в 1453 году умер, говорят, от яду. Известие о его смерти было встречено с великой радостью как в Москве, так и по всей земле.

Ю. Кугач. За Отчизну

«Шемякина смута, – говорит И.Е. Забелин, – послужила не только испытанием для сложившейся уже крепко вокруг Москвы народной тверди, но была главной причиной, почему народное сознание вдруг быстро потянулось к созданию Московского Единодержавия и Самодержавия. Необузданное самоуправство властолюбцев и корыстолюбцев, которые с особой силой всегда поднимаются во время усобиц и крамол, лучше других способов научило народ дорожить единством власти, уже много раз испытанной в своих качествах на пользу земской тишины и порядка. Василий Темный, человек смирный и добрый, который все случившиеся бедствия больше всего приписывал своим грехам, всегда уступчивый и вообще слабовольный, по окончании смуты, когда все пришло в порядок и успокоилось, стал по-прежнему не только великим князем или старейшиной в князьях, но, помимо своей воли, получил значение Государя, т. е. властелина Земли, земледержца, как тогда выражались. Шемякина смута, упавшая на Землю великими крамолами, разорениями и убийствами, как причина великого земского беспорядка перенесла народные умы к желанию установить порядок строгою и грозною властью, вследствие чего личность великого князя, униженная, оскорбленная и даже ослепленная во время смуты, тотчас после того восстанавливает свой государственный облик, и в еще большей силе и величии».

Еще при жизни Шемяки, чтобы после своей смерти отбить всякий повод к смуте по вопросу о престолонаследии, Василий Темный, как его стали звать после ослепления, назначил в 1449 году своим соправителем старшего своего сына и наследника, 10-летнего Иоанна, который с тех пор стал тоже носить звание великого князя.

Великий князь Василий Васильевич Царский титулярник

Маленький Иоанн Васильевич, проведя свое детство в самый разгар шемякинской смуты, смолоду должен был испытать много бедствий и насилий, много страха и ужаса, хотя всегда находился в большом бережении у преданных его отцу боярских детей. Он воспитывался в превратностях судьбы, в земском беспорядке и, конечно, вынес недоброе чувство против всех тогдашних тревог и крамол. Эти чувства разделялись, как мы видели, в те времени и всеми русскими людьми, и в народных сердцах закрепилось стремление истребить насилие, мятеж, смуту и крамолу в самом корне. «Власть великого князя получает новые силы, и его самодержавие повсюду оправдывается как единое спасение от земских неурядиц. Послушание и повиновение со стороны земства сознается как неизбежное требование восстанавливаемого порядка. Молодой Иоанн Васильевич продолжает свое воспитание именно в развитии этих новых отношений земства», – говорит И.Е. Забелин.

После смуты Шемяки Василий Темный, как и следовало ожидать, пошел на его союзника, вероломного князя Ивана Андреевича Можайского, который, не сопротивляясь, побежал в Литву. Можайск же был присоединен к Москве. Затем по поводу какой-то крамолы, «вероятно, немаловажной», примечает И.Е. Забелин, был схвачен и заточен в Угличе князь Василий Ярославович Серпуховский, бывший одним из самых видных деятелей против Шемяки. Удел его тоже перешел к великому князю. Это случилось в 1462 году. Таким образом, к этому времени из всех уделов Московского и Суздальского княжеств остался только один – князя Михаила Андреевича Верейского, двоюродного брата Василия Темного, так как уделы Шемяки и Василия Косого были присоединены еще раньше, равно как и удел их младшего брата Димитрия Красного, скончавшегося в 1440 году.

Смерть его сопровождалась необыкновенными обстоятельствами: он лишился слуха, вкуса и сна; хотел причаститься Святых Тайн и долго не мог, так как кровь, не переставая, лила у него из носа. Тогда ему заткнули ноздри, чтобы дать причаститься. Вскоре после этого он заснул, и все признали его мертвым; положили в гроб и стали читать над ним Псалтырь. Вдруг, к общему ужасу, мнимый мертвец скинул с себя покров и начал петь стихиру, не открывая глаз. Целых три дня Димитрий Красный пел и говорил о душеспасительных предметах, наконец действительно умер с именем святого.

Великий Новгород во время Шемяки неоднократно оказывал последнему покровительство, причем держал его у себя до самой смерти. Поэтому, управившись с можайским князем, Василий двинулся в 1456 году и против Новгорода, чтобы наказать его за неисправление. С ним вместе шли все князья и воеводы со множеством войска. Новгородцы испугались и выслали посадника с челобитьем – переменить гнев на милость. Но Василий этого челобитья не принял и шел дальше. Остановившись в Яжелбицах, великий князь выслал к Руссе князя Ивана Стригу-Оболенского и Феодора Басенка.

В.П. Верещагин. Василий Темный и его сын

Захватив в этом городе богатую добычу, воеводы отпустили главную рать назад, а сами поотстали с немногими боярскими детьми. Вдруг перед ними неожиданно показалось 5-тысячное новгородское войско. Храбрые москвичи, которых не было и 200 человек, решили, что лучше всем погибнуть в честном бою, нежели бежать. «Если не пойдем против них биться, – говорили эти доблестные люди, – то погибнем от своего государя, великого князя; лучше помереть». При этом, видя на новгородцах крепкие доспехи, они стали стрелять по их лошадям, которые начали беситься от ран и сбивать своих всадников. И вот 200 московских людей одержали решительную победу над 5000 новгородцев и взяли в плен их посадника. Поражение это, конечно, ясно показывало, насколько новгородцы уже утратили свою прежнюю доблесть и как самоотверженно храбры и стойки были в это время московские войска. Вслед за этим успехом к великому князю в Яжелбицы прибыл из Новгорода владыка Евфимий и стал усиленно просить мира. Василий Темный согласился на него, но взял 10 000 рублей выкупа и, кроме того, поставил условием, чтобы впредь вечевым грамотам не быть, а печати быть великих князей московских. Кроме того, Новгород обязался без спора платить «черный бор» по требованию великого князя и не давать пристанища его врагам. Этими условиями, конечно, наносился сильнейший удар самостоятельности вольного города, поэтому понятно, что Яжелбицкии договор возбудил во многих новгородцах страшную злобу против великого князя. Когда он приехал в 1460 году в Новгород с двумя младшими сыновьями, то граждане задумали его убить с детьми и верным слугою Феодором Басенком. Новгородский владыка насилу успел отговорить их от этого замысла.

После Новгорода Василием была приведена в порядок и Вятка, населенная новгородскими выходцами, за то, что она всегда стояла на стороне московских врагов и постоянно воевала с великокняжеским городом Устюгом.

Иначе сложились у великого князя отношения со Псковом. Псковичи всегда помнили, что Москва их верный союзник против немецкого засилья. В 1460 году они отправили Василию знатных послов с подарками и били ему челом, чтобы он жаловал свою отчину и печаловался о ней. «Обижены мы от поганых немцев, – говорили послы, – водою, землею и головами; церкви Божий пожжены погаными на миру и на крестном целовании». На это великий князь обещал оборонять Псков от немцев, так делывали отцы его и деды, и вскоре послал к ним наместником сына своего Юрия.

Княжества Тверское и Рязанское во время Шемякиной смуты постоянно колебались между Москвой и Литвою, но затем, как мы видели, тверской князь Борис примкнул к Василию, сосватав свою дочь за его старшего сына, 7-летнего Иоанна. Рязанский князь Иван Феодорович, видя, что Москва берет верх над Шемякой, тоже примкнул к ней и, умирая в 1456 году, отдал своего 8-летнего сына на руки великому князю Василию. Последний перевез малютку к себе в Москву, а в Рязань и другие города княжества послал своих наместников.

Так быстрыми шагами шло возвышение Москвы и объединение вокруг нее Северо-Восточной Руси в последние годы великого княжения Василия Темного.

Слепой великий князь до конца своей жизни сохранил большую живость нрава, веселое расположение духа и страсть принимать личное участие в воинских походах, которых ему пришлось совершить немало как в борьбе со смутой, так и действуя против татар, не перестававших нападать на наши владения. Кроме набегов Улу-Магомета, в 1449 году неожиданно появился на берегах реки Пахры сильный татарский отряд, причинивший много беды православному люду, но затем он был наголову разбит нашим служилым царевичем Касимом, а в 1451 году к самой Москве подошел из-за Волги татарский царевич Мазовша. Укрепив город и оставив в нем мать, жену и митрополита Иону, Василий отправился вместе со старшим сыном Иоанном, 12-летним мальчиком, в Вологду собирать войска.

Мазовша подошел к Москве 2 июля и зажег все посады. Время было сухое, и пожар распространился с необыкновенной быстротой, из-за дыма ничего нельзя было видеть, но все приступы были мужественно отбиты. Когда же москвичи на другой день проснулись, то увидели, что татары уже исчезли: они быстро побежали, побросав захваченные тяжелые товары. Народ прозвал набег Мазовши «скорою татарщиной».

В 1454 году татары пытались опять быстро подойти к Москве, но были разбиты великокняжескими войсками. В 1459 году они вновь собрались на Москву, но на берегах реки Оки им нанес жестокое поражение наследник престола – великий князь Иоанн Васильевич.

В 1460 году хан Золотой Орды Ахмат подошел к Переяславлю-Рязанскому, однако скоро должен был отступить с большим стыдом. Наконец в 1461 году великий князь объявил войну Казани, но к нему явились от казанского хана послы, и он заключил с ними мир.

Во времена Василия Темного, кроме царства Казанского, окончательно образовалось из черноморских улусов и ханство Крымское, где стал царствовать род Гиреев. Это было новое грозное разбойничье гнездо, причинившее впоследствии немало бед Русской земле, первоначально же направлявшее свои хищные набеги главным образом на Литву.

Со стороны Литвы за все время великого княжения Василия, несмотря на тяжелое время Шемякинской смуты, не было враждебных действий по отношению к Москве.

Причинами этому были те сложные и подчас тяжелые обстоятельства, которые в это время переживало само великое княжество Литовское. Мы видели, что Ягайлой и Витовтом была подписана так называемая Городельская уния, по которой все литовские паны, принявшие латинство, были сравнены в правах с польскими. Они плотным кольцом окружили Витовта и составили его думу, или раду, а также имели важнейшее значение на общих съездах, или сеймах. Вместе с этим Витовт стал сажать исключительно католиков своими наместниками и в чисто русских областях Литовского княжества. Кроме того, латинские епископы – Виленский, Луцкий, Брестский, Жмудский и Киевский – получили важное значение при решении всех государственных дел. Все это, конечно, не могло не повлечь за собой сильного неудовольствия всех русских подданных Витовта, но он мало обращал на это внимания, будучи всецело занят осуществлением своих честолюбивых мечтаний, несмотря на то, что был стар и не имел сыновей.

Он стал замышлять не только совершенно уничтожить зависимость Литвы от Польши, но еще и подчинить себе последнюю. Для этого он начал уверять, что дети Ягайлы от его четвертой жены происходят на самом деле от другого отца, а потому после его смерти, согласно договору, заключенному между ними ранее рождения этих детей, он, Витовт, и наследует польскую корону. Но этот оговор не удался 80-летнему честолюбцу, тогда он стал хлопотать о королевском венце для себя лично и просил об этом немецкого императора Сигизмунда, обещая ему ратную помощь в борьбе последнего с турками. Сигизмунд охотно согласился дать могущественному литовскому великому князю королевский венец и для переговоров об этом деле сам прибыл в 1429 году в город Луцк, где Витовт устроил блестящий съезд различных государей.

Сюда, кроме Сигизмунда, приехали молодой внук Витовта – великий князь московский Василий Васильевич, престарелый Ягайло, князья тверской и рязанский, хан Перекопской (Крымской) Орды, магистры орденов Немецкого и Ливонского, легат, или посол, папы, византийский посол и многие из удельных князей русских и литовских. Витовт старался удивить гостей великолепием приема и роскошнейшими пирами, для которых из княжеских погребов ежедневно отпускалось 700 бочек меду, кроме вина, романеи и пива, а на кухню привозили 700 быков и яловиц, 1400 баранов и по 100 зубров, лосей и кабанов. В это же время устраивались, конечно, огромнейшие охоты для приглашенных.

Съезд, однако, не привел к желаемой Витовтом цели. Сигизмунд легко уговорил Ягайлу дать согласие на венчание Витовта короной, но этому воспротивились могущественные польские паны во главе с Краковским епископом Збигневом Олесницким. Они отлично понимали, что обращение Литвы в королевство навеки оторвет ее от Польши, и так подействовали на слабодушного Ягайлу, что тот залился слезами, благодарил их за верность и затем ночью тайно бежал из Луцка, чем привел в немалое смущение Витовта и его гостей. Тем не менее Витовт был убежден, что будет королем, и пригласил в следующем году многих гостей на свою коронацию в Вильну. Сюда же прибыл по особо усердной просьбе Витовта и Ягайло. Все было готово для совершения торжества, недоставало только короны, давно высланной императором Сигизмундом. Но она не появлялась: поляки, узнав, что корона находится в пути, послали ее перехватить. После напрасного и долгого ожидания коронации гости, приглашенные на нее, стали разъезжаться. Это так подействовало на Витовта, что он расхворался и скончался в октябре того же 1430 года. Так умер этот честолюбивый и могущественный князь, бывший наряду с Гедимином и Ольгердом одним из главных объединителей Западной Руси под властью Литвы. Но сильно покровительствуя латинянам и тесня православие, он, может быть, против своей воли работал для будущего поглощения Польшей всего Литовского княжества.

Со своим внуком, великим князем Василием Московским, Витовт не имел непосредственных столкновений, но воевал в 1426 году с Псковом, а в 1427 году с Новгородом. В 1426 году он подошел с многочисленным войском к псковскому городу Опочке, жители которого, установив мост на канатах, набили под ним кольев, а сами спрятались в крепости. Татары, приведенные Витовтом, не видя никого на стенах, бросились на мост; он тотчас же рухнул, как только гражданами были подрезаны канаты, и огромное количество татар упало на колья, после чего жители истребили их почти поголовно. Тогда Витовт отошел от Опочки и стал осаждать другой московский город Воронач; граждане его оборонялись очень крепко, но стали уже изнемогать. Вдруг на помощь им пришло само небо: сделалась гроза, притом такая страшная, что все литовское воинство ожидало своей погибели, а Витовт, взявшись за столб в своем шатре, в ужасе кричал: «Господи помилуй!». Вслед за этой грозой Витовт поспешил заключить мир с Псковом, тем более что этого же требовал и его внук – Василий Московский.

Поход его против новгородцев был удачнее: в 1428 году он осадил их город Порхов, и, хотя при этом разорвалась огромная литовская пушка по названию «Галка» и убила множество своих, новгородцы запросили мира и получили его за 11 000 рублей. «Вот вам за то, что называли меня изменником и бражником», – сказал Витовт, принимая деньги.

Смерть Витовта обрадовала как поляков, опасавшихся его честолюбивых замыслов, так и русских, особенно же в его владениях. Правящая же католическая литовская знать, добивавшаяся для Витовта королевской короны с целью отделения Литвы от Польши, была недовольна как Ягайлой, так и поляками. Это обстоятельство привело их к выбору литовским князем брата Ягайлова – Свидригайлу, человека с весьма независимым и крутым нравом, который, как мы помним, побывал при Василии Лимитриевиче в Русской земле и одно время владел у нас богатым уделом, но затем, вернувшись в Литву, долгое время провел в тюремном заключении. Избрание Свидригаилы вполне обеспечивало знатным литовским панам, что при его жизни Литва не будет зависеть от Польши. Вместе с этим Свидригайло Ольгердович был желанным человеком и для всех русских обитателей Литвы за свою искреннюю любовь ко всему русскому и доброе отношение к православию, хотя он и был католиком. К несчастью, однако, Свидригайло был человеком грубым, буйным, приверженным к вину и до крайности несдержанным. Возведение его на литовский стол было, разумеется, тяжелым ударом для поляков, так как он тотчас стал заявлять о своей полной независимости от Польши, доказывая, что союз Литвы с Польшей вреден для первой, и ссорился с Ягайлой, особенно во время попоек. Скоро литовские католические паны вознегодовали на Свидригайлу за то, что он явно благоволил русским, православным «схизматикам», раздавая им важные должности.

Это привело к обширному заговору против Свидригайлы, в который был посвящен и его родной брат Ягайло. Во главе заговорщиков стал свирепый, подозрительный и мстительный князь Сигизмунд Кеистутович, родной брат Витовта, сильно приверженный латинству и ненавидящий православие. Покушение на жизнь Свидригайлы не удалось, но он должен был бежать с великого княжения с несколькими преданными панами.

Великим же князем литовским, конечно, при усердном содействии католического духовенства, был избран Сигизмунд Кеистутович. Ягайло подтвердил это избрание, за что Сигизмунд уступил Польше литовскую волость – русскую Подолию, а после своей смерти обещал отдать ей и другое исконно русское владение – Волынь. Затем, чтобы привлечь к себе литовских бояр и панов православного исповедания, Сигизмунд дал им почти те же льготы, что и католикам. При этом панам этим было также предоставлено брать польские гербы, что было разрешено на Городельском сейме только литвинам-католикам.

Но, несмотря на все эти льготы, данные Сигизмунд ом, большинство Русских земель, а именно: земли Полоцкая, Витебская, Смоленская, Чернигово-Северская, Киевская и часть Волыни и Подолии, остались верны Свидригайле, который с ополчением, собранным в них, стал вести борьбу против Ягайлы и Сигизмунда. Русские люди дрались за Свидригайлу с большим одушевлением, надеясь освободиться от латинского засилья. Особенно был грозен для поляков мужественный защитник Волыни, православный князь Феодор Острожскии, принявший впоследствии иноческий чин и причтенный к лику святых.

Ф. Солнцев. Старинная конская серебряная цепь

Предпринятая борьба могла бы окончиться в пользу Свидригайлы, если бы в 1431 году в Витебске он не совершил ужасного преступления: он позволил себе сжечь православного митрополита Герасима, заподозренного им в измене; вслед за тем обнаружились и его сношения с папою, у которого он искал поддержки, обещая за это соединить Русскую церковь с Римскою. Приведенные два обстоятельства отшатнули, конечно, большинство западнорусских людей от Свидригайлы, вскоре он потерпел сильное поражение от Сигизмунда и в конце концов удержал за собою только Кременец и восточную часть Подолии.

Ягайло умер во время этой борьбы со Свидригайлой, достигнув 86-летнего возраста. Сохранив до глубокой старости страсть к охоте и лесной природе, он вышел в холодную весеннюю ночь послушать пение соловья, простудился и скончался недалеко от Львова.

Плодом долговечного царствования этого достопамятного государя была, с одной стороны, Польско-литовская уния, а с другой – дальнейшее ослабление королевской власти в Польше. По своему беспечному, уклончивому нраву он был именно тем государем, которого желали польские дворяне и духовенство, чтобы приобретать себе все больше и больше прав за счет крестьян и королевской власти и расхищать государственное достояние. По их стопам старались идти и окатоличенные литовские бояре, почему скоро они сделались богаче и влиятельнее своих же природных князей, потомков Рюрика и Гедимина.

Ягайле наследовал на польском столе его 10-летний сын Владислав. Разумеется, королевская рала во главе с епископом Збигневом Олесницким, любимцем молодой вдовы Ягайлы, всецело захватила в свои руки управление страной и еще деятельнее стала поддерживать Сигизмунда.

Польский король Владислав

Сигизмунд, однако, недолго правил в Литве. Его мстительность к сторонникам Свидригайлы, притеснение православных и неслыханные жестокости скоро возбудили против него множество недовольных, и в 1440 году он был убит русским удельным князем Иваном Чарторийским в Троках. Престарелый Сигизмунд, не выходя из своей опочивальни, слушал обедню, совершавшуюся в соседнем покое. При нем в качестве верного сторожа была ручная медведица, которая в это время как раз гуляла по двору. Медведица имела обыкновение, возвращаясь в покои Сигизмунда, царапать лапою о дверь, после чего он ее отворял. Зная это, Чарторийский с одним сообщником стали подражать царапанью медведицы. Сигизмунд впустил их и был тотчас же убит железными вилами.

Смерть Сигизмунда подняла опять вопрос об избрании князя. После многих пререканий и козней выбор остановился на младшем брате юного польского короля Владислава – Казимире Ягайловиче. Поляки согласились его отпустить в Вильну только наместником польского короля и отправили его туда с целым сонмом польских советников. Но литовцы, которые хотели иметь не наместника, а своего венчанного великого князя, очень ловко обманули польских гостей. Они усердно их угостили на роскошном пиршестве и напоили всех допьяна, а на следующее утро, когда хмельные польские паны-сенаторы еще спали, они посадили Казимира на великокняжеский стол в соборе, надели на него шапку Гедимина, подали меч и покрыли великокняжеским покрывалом. Проведенным таким образом польским панам ничего больше не оставалось, как уехать домой. Юный же Казимир стал княжить, окруженный литовскими вельможами.

О союзе с Польшей, а тем более о подчинении ей Литовского княжества не было и помину. Поляки, разумеется, страшно негодовали против этого порядка вещей и стремились к расчленению владений Казимира на несколько частей, но вдруг случилось событие, неожиданно изменившее дальнейшие судьбы Польши и Литвы. Молодой король польский Владислав был избран в 1439 году и королем Венгрии, поэтому он должен был вести войну с турками, наседавшими уже с Балканского полуострова на пограничные владения Венгрии и Австрии, и в 1445 году – во время этой войны с турками – Владислав был неожиданно убит у крепости Варны, не оставив потомства. Тогда поляки выбрали на его место Казимира, который остался при этом и великим князем литовским, чем поставил себя на всю свою долголетнюю жизнь в крайне затруднительное положение, так как должен был все время колебаться между притязаниями поляков на литовские владения, с одной стороны, и стремлениями литовцев к полной независимости от поляков – с другой. Часто Польша и Литва бывали им недовольны, и подымался порой вопрос об избрании нового короля для первой и нового великого князя для второй.

Быстро подпавший под влияние католического духовенства и опасаясь потерять свою польскую корону, Казимир делался все более и более уступчивым по отношению к латинской знати. В его время распущенность и изнеженность польских панов, когда-то храбрых и бесстрашных воинов, дошла до невероятных пределов: попойки, бахвальство и щегольство чисто женского пошиба были отличительными чертами их жизни; они одевались в шелк и бархат и проводили целые часы перед зеркалом, расчесывая свои длинные волосы и завивая их в затейливые кудри. Так же одевались и причесывались богатые польские жиды. Но что к лицу торговцу-иудею, то не подобает воину, и в царствование Казимира же польские паны понесли жестокое наказание за свою изнеженность. Во время одного сражения в Венгрии, в Буковине, они потерпели поражение, причем, быстро отступая через густой лес, множество знатных панов, подобно Библейскому Авессалому, повисло своими кудрями на сучьях и было безжалостно избито врагами. Как это зачастую бывает, изнеженность мужчин повела за собой огрубение нравов среди женщин. В Польше в описываемое время появилось много разбойниц, грабивших по большим дорогам, причем среди них были и принадлежавшие к шляхетскому сословию. «Каждый в Польше, – говорит польский историк Иоахим Лелевель про это время, – мог поступать, как хотел, поэтому многие злоупотребляли своей свободой».

Что касается отношения к русским, то Казимир, подобно своим предшественникам и, как увидим, подобно многим из преемников, играл в две руки. Одной рукой он старался привлечь к себе обитателей Восточной России, соприкасавшихся с его владениями в Литве, и так же, как Витовт, заигрывал с Новгородом, стремясь подкапываться под московских князей и не брезгая для этого тайными сношениями с татарами. В то же время другой рукой он разрушал первейшую основу западнорусской жизни – православие – и всеми силами старался покровительствовать унии, то есть присоединению Греческой церкви к Латинской, вопрос о чем неоднократно подымался папами и раньше, но с особенной силой разгорелся в XV столетии, во время великого княжения Василия Васильевича на Москве.

Ф. Солнцев. Старинная конская серебряная цепь

К XV веку папы потеряли значительную часть своей силы и обаяния в Западной Европе; с ними давно уже вели борьбу светские властители: князья, короли и германские императоры, которым было крайне тягостно вмешательство в их государственные дела целого ряда властолюбивых пап. Борьба эта шла успешно для светских властей, так как большинство населения было возмущено распущенностью нравов католического духовенства, хотя в числе его представителей встречалось, конечно, немало людей и с самыми высокими нравственными качествами. Тем не менее существование таких монашеских орденов, как орден «Веселых братьев» в Италии, открыто пользовавшийся для мотовства и распутства своими преимуществами, данными ему папой, должно было разрушать в народной среде веру в непогрешимость Латинской церкви. Еще более ужасен был орден монашествующих рыцарей Гроба Господня, или «храмовников»; создан он был предварительно в Святой земле с самыми высокими целями, а затем под влиянием разных тайных восточных учений, в том числе и иудейской каббалы, о которой подробнее мы скажем ниже, не только отрекся от христианства, но даже кощунствовал над Святым Крестом в своих обрядах и занимался при этом беспощадным ростовщичеством. Французский король Филипп Красивый положил конец этому возмутительному ордену: по его настоянию «храмовников» судили и затем многих из них сожгли. К сожалению, однако, в Западной Европе есть еще и до настоящего времени тайные последователи их возмутительного учения, о чем мы будем говорить впоследствии.

Следствием описанных непорядков в самом корне латинства было возникновение опасных для него ересей, с которыми папы начали бороться учреждением особых страшных судилищ, так называемых инквизиционных, где подозреваемых в ереси предавали ужаснейшим и утонченным пыткам, а добившись от них сознания в виновности, сжигали затем на кострах. Начало этих судилищ относится к XIII веку, и в XV столетии костры, на которых сжигали еретиков, пылали уже во всех концах католической Европы, причем в Литве инквизиция была введена в 1436 году, во время великого княжения мрачного и жестокого Сигизмунда Кейстутовича.

Однако, несмотря на инквизицию, крупные нестроения и ереси в Католической церкви продолжались. В XIV веке один из французских королей занял Рим и силой вывез из него пап к себе во Францию, в город Авиньон, где они прожили 70 лет. В начале же XV века возникли учения Виклифа в Англии, а затем и Иоанна (Яна) Гуса в Чехии, имевшие множество последователей.

Учения эти осуждали невоздержание католического духовенства и указывали на крайне соблазнительное для нравственности паствы поведение пап. Действительно, в это время как раз были сразу три папы, которые низлагали и взаимно проклинали друг друга.

М. Зичи. Аутодафе

Для прекращения всех этих непорядков был созван в 1414 году Констанцский собор, осудивший, между прочим, Гуса и его друга Иеронима Пражского на сожжение. На собор этот, как мы говорили, Витовт отправил поставленного им митрополита Западной Руси Григория Цамблака хлопотать об унии или присоединении Греческой церкви к Латинской. Конечно, эта мысль об унии была как нельзя более на руку папам ввиду сильного падения их обаяния в это время в Западной Европе: присоединение к латинству всех исповедующих православие сулило им огромнейшее влияние в обширных владениях Литвы и Руси, сопряженное вместе с тем с получением с этих земель богатейших денежных средств. Как мы видели, Цамблак приехал к концу Констанцского собора и успеха в своем посольстве не имел.

Тем не менее папы продолжали лелеять мысль о полном подчинении себе православия под видом унии. Скоро для этого представился благоприятный случай. Мы видели, что уже к началу XV века турки овладели Балканским полуостровом и держали в осаде несчастную Византию, причем только крепкие стены Царьграда, а затем и разгром Тамерланом Баязета отсрочили на несколько десятилетий падение этой когда-то великой державы. С целью спасти себя от предстоящего ужасного порабощения турками византийский император Иоанн VIII Палеолог, предшественники коего на протяжении многих веков были столь крепкими ревнителями православия, решил искать сближения с папой, рассчитывая при его помощи поднять всю Западную Европу против турок. Такого же образа мыслей держался и Царьградский патриарх Иосиф. Желание их встретило горячий отклик в лице папы Евгения IV, низложенного как раз в это время громадным большинством голосов на Базельском соборе, причем на его место был избран другой папа (Мартин V).

Не обращая никакого внимания на свое низложение, Евгений IV поспешил собрать другой собор в Италии, в городе Ферраре, перенесенный затем во Флоренцию, для решения вопроса столь огромной важности, как соединение Греческой церкви с Латинской. На собор этот прибыл византийский царь Иоанн VIII Палеолог с патриархом Иосифом, множество высшего латинского духовенства и 22 представителя Православной церкви, в том числе и преданный всецело папе митрополит всея Руси.

Кто же был этим митрополитом?

После смерти митрополита Фотия великий князь Василий Васильевич Московский вместе со всеми другими князьями решил поставить в митрополиты уже знакомого нам Иону, бывшего тогда епископом Рязанским и снискавшего святостью своей жизни общую любовь и уважение, причем еще митрополит Киприан, увидя его в первый раз молодым монахом, предсказал ему в будущем этот великий сан. Однако святому Ионе суждено было не скоро стать действительно митрополитом всея Руси. Как мы знаем, назначение митрополита зависело от патриарха Царьградского. А в том же 1432 году, когда Василий избрал Иону, Свидригаило Литовский, очевидно, не снесясь с московским князем, самостоятельно просил патриарха Иосифа назначить в митрополиты его избранника – епископа Литовского Герасима, что и было исполнено в Царьграде. Когда же Свидригайло сжег Герасима в Витебске, подозревая его в сношении с врагом своим Сигизмундом, то великий князь Василий Васильевич отправил Иону в Царьград с просьбой поставить его в митрополиты всея Руси. Но, очевидно, в Царьграде, где уже замышлялась уния с папой, не мог быть по душе такой крепкий православный человек, как Иона, а потому его встретили там известием, что митрополит для Руси уже поставлен. Это был ловкий и хитрый грек Исидор, всецело посвященный в замыслы Иоанна Палеолога и патриарха Иосифа и уже успевший побывать у папы и снискать его расположение. Поэтому смиренный Иона должен был отправиться из Царьграда обратно в Русскую землю вместе с Исидором в качестве простого спутника последнего.

Прибыв в Москву, Исидор стал тотчас же собираться на собор во Флоренцию, который он выставлял как восьмой Вселенский. Конечно, этот собор, созываемый в неправославной стране, должен был показаться подозрительным великому князю Василию, но отклонить Исидора от поездки на него он не мог. Однако, предчувствуя недоброе, великий князь, отпуская митрополита, сказал ему: «Смотри же, принеси к нам древнее благочестие, какое мы приняли от прародителя нашего Владимира, а нового, чужого, не приноси; если же принесешь что-либо новое и чужое, то мы не примем».

Исидор поклялся великому князю не изменять православию и отправился в дорогу в сентябре 1437 года, сопутствуемый большой свитой, в коей был и суздальский священник Симеон, оставивший любопытные записки об этом первом путешествии русских в Италию.

А. Алексеев. Внутренний вид Успенского собора

Когда Исидор прибыл в Дерпт (Юрьев), то он с благоговением приложился сперва к латинскому кресту, а затем уже к православным иконам. Спутники его ужаснулись и потеряли к нему всякое доверие, со страхом ожидая его вероотступнической деятельности на соборе, но само путешествие произвело на них очень благоприятное впечатление.

Ф. Солнцев. Дарохранительница

В это время Западная Европа, надежно прикрытая грудью православных восточных славян – руси, болгар и сербов – от убийственных вторжений азиатских кочевников, не испытывала вовсе тех ужасных опустошений, которым подвергались они, и могла свободно развивать свою торговлю, а также совершенствоваться в науках, искусствах и ремеслах. Уже город Юрьев, переименованный немцами в Лерпт, поразил наших путешественников своим видом: «Палаты в нем чудные, мы таких не видывали и дивились», – писал священник Симеон. Еще больше им понравился Любек, главный город Ганзейского торгового союза, к которому, как мы знаем, примыкал и Новгород. «Город Любек очень дивен; сады прекрасные, палаты чудные с позолоченными верхами; товара в нем много всякого; воды проведены в него, текут по всем улицам по трубам, а иные из столпов, студены и сладки». Славный город Нюрнберг в Баварии показался им хитрее всех прежде виденных городов: «Сказать о сем убо не можно и недомысленно». Но больше всего удивили русских путешественников итальянские города: Венеция и Флоренция. Про Венецию отец Симеон писал: «А той град стоит в море, а сухого пути к нему нет; а среди его проходят корабли, а по всем улицам воды, и ездят на барках… Есть в граде том церковь Святого Евангелиста Марка, каменная, столпы в ней чудные, Гречин писал мусией». Про Флоренцию же он говорит: «Град Флоренция велик весьма, и такого не обретохом в прежде писанных градех… Есть же во граде том лечебница велика, и есть в ней за тысячу кроватей, и на последней кровати перины чудны и одеяла драгие… И есть во граде том икона чудотворна: образ Пречистой Божией Матери, и есть пред иконою тою, в больнице, исцеливших людей за шесть тысяч доспеты вощаны, во образ людей тех… И суть во граде том Божница устроена велика, камень мрамор бел да черн; а у Божницы той устроены столп и колокольница, и хитрости ей недоумевает ум наш».

Собор Святого Марка в Венеции

Однако, недоумевая своим умом о хитростях строения флорентийских зданий, суздальский иерей Симеон своим чистым сердцем сразу постиг измену митрополита Исидора и не дал себя обмануть его хитрыми и сладкими речами на соборе, где, как мы говорили, кроме папы и царя Иоанна Палеолога[3], собрались патриарх Константинопольский, 22 православных митрополита и епископа и множество высшего латинского духовенства. Этот собор сразу же оказался таким, каким его себе и представлял Василий Темный. Он вовсе не задавался целью искреннего соединения церквей, о чем у нас молятся за каждой обедней и для чего латиняне должны бы были отстать от своих уклонений от православия, а задался исключительно целью подчинить папе всю Греческую церковь; самыми главными и опасными предателями в этом деле были митрополиты: наш Исидор и Виссарион Никейский.

Достойным же их противником выступил епископ Ефесский Марк, причинивший своею твердостью огромные досады папе. Тем не менее после долгих и жарких прений уния, то есть союз Православной церкви и Латинской, при полном подчинении первой последней, состоялась на этом соборе решением всех голосов против одного – Марка Ефесского, наотрез отказавшегося, несмотря на все угрозы, подписать грамоту об унии. Когда об отказе Марка узнал папа, то он воскликнул с негодованием: «И так мы ничего не сделали».

Исидор больше других старался об унии и уехал из Флоренции с великим пожалованием от папы: он был назначен папским кардиналом – «легатом (наместником) от ребра Апостольского». Заковав в железо бежавшего было от него бесстрашного иерея Симеона, который постоянно спорил с новым кардиналом и, ходя с ним по божницам, не хотел «приклякать» (приседать) по-латински перед изваяниями святых, Исидор торжественно вернулся в Москву в 1441 году, приказав нести перед собою большой латинский «крыж» (крест) и три серебряные палицы.

Прибыв в Успенский собор, куда собралось вместе с великим князем Василием Васильевичем все боярство и высшее духовенство, он стал служить обедню по-новому: поминать на ектений вместо вселенского патриарха папу, а по ее окончании велел читать грамоту о соединении церквей, в коей было указано, вопреки православному Символу веры, что Святой Лух исходит от Отца и Сына, что хлеб бесквасный и квасный одинаково может претворяться в тело Христово и прочие латинские новизны. Все растерялись. «Все князи умолчаша и бояре и инии мнози…» – говорит летописец.

Не растерялся только один великий князь Василий Васильевич, обыкновенно столь уступчивый. Он назвал Исидора латинским «ересным прелестником» и лютым волком, а не пастырем, велел свести с митрополичьего стола и заключил под стражей в Чудовом монастыре.

После этого был собран собор русских епископов, которые, рассмотрев подробно дело, осудили Исидора. Вскоре, однако, он нашел случай бежать из своего заточения и пробраться к папе, при котором занял очень приближенное место. Великий князь не преследовал его, но вновь решил возвести Иону митрополитом собором наших святителей и отправил об этом письмо в Царьград к патриарху, прося иметь право и впредь ставить митрополита из русских же собором русских епископов.

Письмо его не дошло до Царьграда: в Москву скоро пришло известие о присоединении патриарха Иосифа к унии, а затем началась усобица с Шемякой; поэтому Иона был поставлен митрополитом лишь после окончательного утверждения Василия Темного на московском столе. Сообщая о сем императору в Византию, Василий писал: «Собравши своих русских святителей, согласно с правилами, поставили мы вышеупомянутого Иону на митрополию русскую, на Киев и на всю Русь. Мы поступили так по великой нужде, а не по гордости или дерзости; до скончания века пребудем мы в преданном нам православии… Мы хотели обо всех этих делах церковных писать и к святейшему патриарху православному… но не знаем, есть ли в вашем царствующем граде патриарх или нет…».

Это было последнее письмо московского великого князя в Царьград о поставлении митрополита: с тех пор они уже всегда выбирались в Москве собранием русских епископов. Царьград же в 1453 году был окончательно взят турками.

Флорентийская уния не принесла никакой пользы византийскому императору Иоанну; известие о ней было встречено в Константинополе народным бунтом, а папа дал Иоанну всего 300 воинов и несколько десятков тысяч золотых, обещая, впрочем, созвать крестовый поход. Но его уже плохо слушали в Европе, а деятельный султан Магомет II неослабно готовился между тем к завладению великим городом. Царь Иоанн не дожил до этого: Царьград пал при преемнике Иоанна – его родном брате императоре Константине.

Турки вели приступ с моря и с суши беспрерывно в течение семи недель. Наконец Магомет перетащил на колесах по суше свои корабли во внутреннюю гавань – Золотой Рог, вход в которую из Босфора был заперт цепью, и 29 мая с восходом солнца начался страшный приступ. Турок было около 300 000 человек; из ста же тысяч жителей Царьграда вооружили только 5000 граждан и монахов, кроме того, было 2000 иностранных войск под начальством храброго генуэзского рыцаря – Джустиниани. Турки, как бешеные, вломились в город, после чего началась страшная резня. Император Константин сражался геройски, но пал под ударами неприятеля; его последние слова были: «Отчего я не могу умереть от руки христианина?»

Этому падению Царьграда предшествовало много предзнаменований, между прочим, замечательное пророческое видение болгарскому царю Симеону, воевавшему в X веке с византийским императором Романом и давшему ему легкий мир, несмотря на то, что болгары могли овладеть Константинополем: когда Симеон отходил от Царьграда, то ему явился старец и предсказал, что за то, что он не взял этого города, будучи в состоянии им овладеть, а оставил его во власти лукавых греков, болгарский народ и Византия подпадут под турецкое иго. Взятие Константинополя турками поразило всю Европу. Для русских же людей эта потеря была так же тяжела, как поражение своей собственной родной земли. Слишком много связей и преданий было у нас с несчастной, некогда славной Византией. Печалуясь о судьбе Царьграда, летописец наш примечает: «Царство без грозы есть конь без узды. Константин и предки его давали вельможам утеснять народ; не было в судах правды, ни в сердцах мужества; судии богатели от слез и крови невинных, а полки греческие величались только цветною одеждой; гражданин не стыдился вероломства, а воин бегства, и Господь казнил властителей недостойных, умудрив царя Магомета, коего воины играют смертью в боях и судии не дерзают изменять совести. Уже не осталось теперь ни единого царства православного, кроме русского. Так исполнилось предсказание святых Мефодия и Льва Мудрого, что измаильтяне (турки) овладеют Византией; исполнится, может быть, и другое, что россияне победят измаильтян и на седьми холмах ее воцарятся».

Действительно, после падения Византии Москва с ее государем, митрополитом и народом сделалась, так сказать, средоточием истинной Христовой веры, к которому все более и более начали стремиться сердца всех православных людей. Она стала скоро в сознании этих людей третьим и последним Римом, так как в первом – Древнем Риме – православие образовалось впервые, во втором – Византии – оно укрепилось и распространилось на многие народы, а в третьем Риме – Москве – оно должно сохраняться до скончания века. Четвертому же Риму не быть.

Этому значению Москвы в деле сохранения православия русские люди обязаны, конечно, всецело Божией благодати, осенившей благодушного и слабого Василия Темного восстать, как скала, против Флорентийской унии. «Это одно из тех великих решений, – говорит наш историк С. Соловьев, – которые на многие века вперед определяют судьбы народов». Верность древнему благочестию, провозглашенная великим князем Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность Руси в Смутное время 1612 года, сделала (как мы увидим) невозможным вступление на московский престол польского королевича, повела в борьбе за веру в польских владениях, произвела соединение Малой России с Великой, условила падение Польши, могущество России и связь последней с единоверными народами Балканского полуострова». Мы, православные русские люди, живущие в настоящее время, должны постоянно об этом помнить.

Флорентийская уния, отвергнутая в Москве, была, конечно, встречена с живейшей радостью католиками в Польше и Литве. Польский король Владислав Ягайлович дал жалованную грамоту присоединенному русскому духовенству Западной Руси «ввиду соединения церквей», рассчитывая, что его митрополитом будет Исидор. Но Исидор бежал из Москвы, нигде не останавливаясь, ни на Руси, ни в Литве; после же того, как Владислав был убит под Варной, брат его Казимир, не желая ссоры с Москвой, признал Иону митрополитом и над западнорусской церковью, в которой поэтому, конечно, не было и речи об унии.

Но папы не так легко хотели от нее отказаться, и в 1458 году отправившийся в Рим, после взятия Царьграда турками, константинопольский патриарх Григорий Мамма, заискивая к папе, поставил митрополитом для Западной Руси некоего епископа Григория, ученика и ревностного последователя кардинала-митрополита Ионы из северо-восточных владык, которые отправили западнорусским епископам увещание не принимать к себе Григория. На это Казимир, ведя свою обычную игру в две руки, не согласился и даже предложил Василию Темному избрать Григория вместо Ионы и для северо-восточных епархий, ссылаясь на то, что Григорий привез с собой грозное послание папы, в котором тот повелевал: «Поймать и сковать нечестивого отступника Иону». Но Василий, разумеется, не согласился. Русская же митрополия вновь разделилась и на этот раз окончательно.

Разделение это крайне горестно подействовало на святого Иону, который, поставив себе преемником епископа Феодосия Ростовского, преставился в 1461 году, прославившись еще при жизни чудотворением. После же кончины народ почитал его за крепкую любовь к православию и Русской земле наравне со святителями Петром и Алексием. В следующем 1462 году сошел в могилу на 47-м году жизни и великий князь Василий; он умер от прижигания тела трутом, что делал по совету тогдашних врачей, полагавших, что у него «сухотная болезнь».

Из лиц, занимавших видное положение при Василии Темном и стяжавших по себе память за верность своему государю, обращают на себя внимание князья Ряполовские и Оболенские. Последние были потомками святого Михаила Черниговского, и многие из них оказались весьма искусными в ратном деле. Затем удержали свое значение и бояре Кобылины-Кошкины; члены этой семьи отличались особой преданностью Василию в самые тяжелые времена, вместе со знаменитым Феодором Басенком. Верными слугами Темного были также члены древнего рода Плещеевых, из которого происходил святой Алексий, митрополит Московский, а именно бояре Феодор Челяднин и Василий Кутузов. Запятнал же свое имя черной изменой боярин Иван Старков, предавший Василия в тяжелое время и перешедший на сторону Шемяки.

Василий Темный оставался в течение всей своей жизни почтительным сыном по отношению к Софии Витовтовне и безупречным мужем, завещав после смерти своей вдове, по обычаю предков, богатые земли с деревнями и селами, из которых некоторыми великие княгини могли распоряжаться совершенно по своему произволу и завещать в свою очередь кому угодно. Такие владения, составлявшие полную собственность великих княгинь, назывались «опричнинами».

Княжеские доходы при Василии Темном состояли, как и в древние времена, из судебных пошлин и различного рода податей. Весьма крупную статью их составляли, кроме того, и доходы от произведений земли, так как потомки Калиты, как мы видели, усердно собирая Русскую землю, употребляли значительную часть своих денег на скупку земельных участков у мелких удельных князей и других лиц[4]. Затем крупные доходы приносили также: рыбная ловля, пчеловодство, охота и ловля бобров; для охоты посылались на север целые ватаги звероловов, а бобровыми гонами заведовали особые бобровники. В большом ходу была и ловля кречетов для охоты, а также и медведей, которых во множестве водили по Руси для потехи народа. Князья держали тоже большие стада коней и имели обширные сады.

Первенствующее значение в государственной жизни имела, как и прежде, княжеская дружина, то есть военно-служилое сословие, причем, как и в старину, старшие в этом сословии, бояре, составляли ближайших советников князя, так называемую Боярскую думу. Им же князь приказывал ведать и внутренними отраслями государственного управления.

Так как в Московском княжестве князья сидели на одних и тех же местах, то дружина, конечно, также приобрела оседлость, причем члены ее скоро сделались значительными землевладельцами, главным образом потому, что награды военно-служилому сословию производились в то время преимущественно пожалованием землей, причем, если земли давались во временное пользование, то они назывались поместьями, а если, напротив, в вечное и потомственное владение, то вотчинами.

Но были, впрочем, и другие виды жалованья за службу, а именно: боярам давались на кормление или доходы с целых городов, или же доходы в данной местности с какой-либо одной отрасли великокняжеского хозяйства; первые бояре, получавшие города на кормление, назывались введенными, а вторые, получавшие только доход с известной статьи хозяйства, – путными (старинное слово путь и настоящее доход – от доходить – выражают одно и то же понятие). Ниже бояр стояли боярские дети и дворяне, самым же младшим служилым сословием были «вольные княжеские слуги, или люди дворовые», таможенники, приставы и прочие, получавшие разного вида жалованье; под ними были уже слуги полусвободные: бортники, садовники, конюхи, псари, ловчие и другие. Остальное население, не принадлежащее к служилому сословию, составляло так называемое земство, или тяглое население. К верхнему слою этого сословия принадлежали наиболее крупные торговцы – гости, за которыми следовали собственно купцы, делившиеся на сотни – гостиную, суконную и другие.

Д. Крайнев. Портрет боярина

Низшее городское население имело наименование черных людей; они делились на «черные сотни».

Сельское население, как и теперь, носило название крестьян; слово это происходит, вероятно, от древнеарийского слова – крст – борозда (откуда бороздить – крстить – пахать). Весьма замечательно, что оно почти совпадает со словом «христианин», почему многие простые люди и смешивают эти названия, и в этом смешении кроется глубокий внутренний смысл, так как русский человек по природе сельский житель и горячий христианин. Назывались крестьяне в XV веке также сиротами; слово это показывало, разумеется, сочувственное к ним отношение других слоев населения. Крестьяне были по-прежнему свободны, но, чтобы обрабатывать землю, должны были заключать условия с ее владельцами: частными собственниками, монастырями или государством; при этом, ввиду того, что частые переходы хлебопашцев от одного владельца к другому являлись крайне убыточными для народного хозяйства, в XIV–XV веках начали уже делать некоторые попытки к ограничению этих переходов. Так, в Московской Руси для них был назначен срок – именно осенний Юрьев день, то есть окончание полевых работ; кто же уходил раньше этого дня, того возвращали к прежнему владельцу земли.

Кроме свободного сельского населения, по-прежнему были и несвободные, или холопы. Общее обеднение, наступившее во время татарщины, значительно увеличило число холопов; многие закладывались в холопы за долги, а иные, как это делалось и в Западной Европе, шли добровольно в холопы к сильным и богатым людям, просто потому, что за их спиной им жилось легче и они могли скорее найти защиту от лихих людей.

При Василии Темном встречаются первые известия о казаках, именно о казаках рязанских, населяющих украинные рязанские места и живших бок о бок с хищниками, хозяйничавшими постоянно в наших южных степях. В казаки шли, конечно, самые бедные, но притом и самые выносливые и воинственные люди, потерявшие надежду на сносную жизнь в родных местах и шедшие искать лучшей доли в пограничное приволье, с тем чтобы с оружием в руках отстаивать ее от татар и иных лихих людей.

Нравы населения отличались во времена Василия Темного той же грубостью, которая явилась последствием нашествия татар; в высшем сословии женщины редко показывались на улицах и жили почти исключительно в тесном семейном кругу. Любимыми занятиями народа были бои кулачные и на дрекольях; среди бояр же устраивались «игрушки», подобно рыцарским поединкам (турнирам) Западной Европы; игрушки эти иногда оканчивались смертью.

С. Иванов. Юрьев день

Грубость нравов отразилась также и на законодательстве: участилось применение смертной казни, причем она полагалась во многих случаях за воровство, разбой и конокрадство. Часто употреблялись также телесные наказания, которые на Руси применялись ко всем преступникам, невзирая на их звание; на Западе же благородные были от них освобождены. Из этих телесных наказаний наиболее употребительным было битье кнутом; оно происходило обыкновенно на торгу, то есть на городских площадях, и носило поэтому название «торговой казни».

Отмечая это огрубение нравов в Русской земле, следует, однако, отнюдь не забывать, что в Западной Европе они были еще значительно более жесткими. Смертная казнь и жестокие пытки применялись там во множестве случаев, не говоря уже об ужасе инквизиционных судилищ и десятках тысяч костров, ею зажженных.

Вместе с тем, если мы находим несомненное огрубение нравов во время Шемякинской смуты, то следует помнить, что в Западной Европе XV век ознаменовался общим крайним упадком нравов, а шедшие там войны и усобицы сопровождались прямо ужасающими жестокостями и злодействами. Мы уже видели, какое полное отсутствие нравственности проявлялось в поступках наших ближайших соседей – Ягайлы, Витовта и Свидригайлы; не менее безнравственны были ливонские и прусские рыцари, крайне бесчеловечно относившиеся к побежденным им народностям. Современный немецкий летописец говорит, что «наши собаки пользуются лучшим обращением, нежели эти побежденные люди».

В остальной Европе нравы были не лучше.

В первой половине XV века закончилась знаменитая Столетняя война между Англией и Францией, ознаменовавшаяся вместе с подвигами мужества и многочисленными жестокостями, коварством и низостями, из которых величайшей было сожжение католическим духовенством на костре якобы за сношение с нечистой силой святой девушки Жанны д'Арк. Она привела Францию к победе и затем была малодушно предана англичанам французами же, а в настоящее время, по прошествии 500 лет после ее сожжения, торжественно причтена к лику святых тем же латинским духовенством, которое осудило ее на сожжение.

Тогда же жил во Франции знаменитый барон Жиль-де-Ретц, более известный по прозванию Синяя Борода, убивший нескольких жен и в течение 14 лет похитивший огромное количество детей с тем, чтобы среди страшных истязаний медленно выпускать из них кровь и приносить этим жертву сатане и прочим нечистым духам, «подателям золота, знания и могущества».

Наконец, во времена же Василия Темного царствовал во Франции мрачный король Людовик XI; он ознаменовал свою жизнь великим делом, так как собрал воедино почти всю Францию, разделенную до этого между несколькими владетелями, постоянно между собою враждовавшими; но ужасом веет при чтении о тех способах, к которым он прибегал для этого собирания. Людовик восстал против собственного отца, затем против облагодетельствовавших его герцогов Бургундских и ознаменовал все свое царствование страшным вероломством и утонченными бесчисленными казнями, причем любимым его занятием было запирать своих врагов в небольшие железные клетки, в которых они могли помещаться только съежившись, и ежедневно приходить любоваться их страданиями; мысль о таком изуверстве ему подал один латинский кардинал, которого он первого же и засадил в клетку и выдержал в ней 12 лет.

На юге Европы, в Испании, Италии и Византии, нравы были нисколько не лучше; особенно же жестоки были они в Италии: убийства родных братьев были там делом самым обыденным, причем отрава употреблялась так же часто, как и кинжал. Владетели итальянских городов постоянно враждовали как друг с другом, так и с партиями противников в своих собственных городах и изощрялись до чрезвычайности в устройстве разного рода западней и тайных убийств. Совершенно по тому же направлению шли в XV веке и папы: борясь за власть с могущественными князьями Италии, они держали особых наемников, которые совершали неслыханные зверства во владениях их врагов и избивали тысячами совершенно невинных жителей; при этом особую известность своими преступлениями, из которых убийства и отравление были лишь одним из видов, приобрел во второй половине XV века папа Александр VI, из фамилии Борджиа. Мы встретимся с ним в нашем дальнейшем изложении.

Замечательно, что такое невероятное падение и ожесточение нравов в Западной Европе происходило в то время, когда науки, искусства и ремесла достигли в ней весьма большого развития и ученые пользовались повсеместно огромным влиянием, а многие города славились своими высшими учебными заведениями – университетами, которые вмещали в себе по несколько десятков тысяч слушателей.

Фреска из церкви Спаса Нередицы близ Новгорода. XII в.

Поэтому, рассматривая нравы Русской земли в XV веке, мы видим, что они были значительно мягче и неизмеримо чище, чем западноевропейские, несмотря на то, что научное образование вследствие татарщины стояло у нас тогда крайне низко. Сам великий князь Василий Темный был неграмотен; при этом наши ближайшие западные соседи – Польша, Литва и орденские немцы – ревниво заслоняли от нас все, что могло идти к нам с Запада в целях истинного просвещения, а также для развития разного рода искусств и ремесел. Особенно недружелюбно относились купцы ганзейских городов, торговавшие с Великим Новгородом, Псковом, Смоленском, Витебском и Полоцком, к тому, чтобы русские купцы сами ездили за море, и всячески старались им препятствовать в этом. Таким образом, жители перечисленных городов, соприкасавшиеся с иностранцами, могли заимствовать у них главным образом только плохое. В Новгороде и Пскове упали когда-то знаменитые искусства: иконопись и строительство, Москва в XV веке уже значительно их опередила. Одни лишь деревянные Царские врата, сооруженные новгородцами в XV веке в церкви Спаса Нередицы, замечательны по своей высокохудожественной работе.

Конечно, высшее русское духовенство продолжало по-прежнему быть носителем и распространителем просвещения. В это время особенно развилось составление житий русских святых, что вместе со сказаниями о замечательных князьях и событиях родной земли (о нашествии Батыя, Евпатии Коловрате, Мамаевом побоище, об убиении в Орде Михаила Тверского и прочими) составляло любимое чтение наших предков. Имелись составленные русскими писателями и сказания о путешествиях в разные страны, из которых особенной известностью пользовались уже упомянутые нами воспоминания суздальского священника Симеона о Флорентийском соборе и сказание «О создании Царьграда и взятии его турками». Вместе с тем у нас обращались и переводные сочинения с греческого, болгарского, персидского, арабского и даже индийского языков. Конечно, больше всего было переводов с языков греческого и болгарского благодаря усилившимся сношениям России с Константинополем и Афоном[5]. Среди упомянутых сочинений, наряду с духовно-нравственными книгами и историческими, видное место занимали также книги отреченные, то есть признанные церковью вредными и запрещенными. Сюда относились разные ложные сказания из Ветхого и Нового Завета, порою и кощунственные, а также и различные книги о волхвовании и чародействе, чем очень жадно занимались в те времена во всей Западной Европе. Среди последних наибольшею известностью пользовались на Руси «Тайная Тайных», или «Аристотелевы врата», ложно приписываемая великому греческому мудрецу Аристотелю, воспитателю Александра Македонского; «Рафли» (гадание по черточкам и точкам); «Шестокрыл» (гадание по звездам); «Лопаточники» (волхвование по лопаткам убитых животных); «Трепетники» (гадание по дрожанию мышц, зуду в различных частях тела, звону в ушах) и прочие.

Русское высшее духовенство продолжало, как мы видели, всецело следовать заветам святых митрополитов Петра и Алексия и в противоположность латинскому всячески заботилось не об усилении собственной власти, а об укреплении державы московских государей для собирания Русской земли воедино.

Конечно, только благодаря глубокой любви к православию, поддержанной в сознании всех высоким нравственным поведением высших пастырей церкви, среди которых было немало святых, мог необученный грамоте Василий Темный безошибочно решить вопрос об отвержении Флорентийской унии и тем навеки определить судьбу русского народа.

Пафнутий Боровский. Икона

В одно время со святителем Ионою подвизались в Русской земле и другие угодники Божий, так же, как и он, причтенные нашей церковью к лику святых.

В Новгороде особенно прославились своим благочестием и святостью архиепископы Евфимий и Иона. Святой Евфимий отличался редкой щедростью по отношению к сирым и бедным; он был горячим сторонником Василия Темного в борьбе его с Шемякой и скорбел душой, видя глубокое падение нравов Новгорода. Им были открыты нетленные мощи святого Варлаама Ухтынского, а также сооружена знаменитая звонница Софийского собора. Преемником святого Евфимия был святой архиепископ Иона. Он тоже отличался своею необыкновенно широкой помощью бедному люду и являлся всегда усердным печальником за Новгород перед великим князем Василием Васильевичем.

Такою же святостью жизни прославили себя святители церкви Пермской, преемники святого Стефана – святые Герасим, Питирим и Иона Пермские, положившие величайшие труды, полные высокого самоотвержения, на просвещение диких язычников.

Во второй половине XV века стяжали себе венец святости и многие иноки; некоторые из них жили отшельниками в отдаленных окраинах Русской земли, преимущественно на суровом Севере; другие положили основание многолюдным обителям. Так, преподобный Дионисий положил начало знаменитой Глушицкой обители в Вологодской губернии, в которой подвизались многие святые. Из них особенно замечателен святой Григорий Пелыпемский, отличавшийся чрезвычайно праведной и суровой жизнью. Во время жестоких опустошений, которым предавал Димитрий Шемяка Вологодский край, у святого Григория находили приют множество несчастных, причем с целью их защиты он решил обратиться с увещательным письмом к Шемяке и был за это сброшен им с высокого моста в воду, отчего и принял смерть. Прославился своей святостью и святой Макарий Желтоводский, следовавший всю свою жизнь самому суровому посту и воздержанию; его подвижническая жизнь производила настолько сильное впечатление, что даже многие татары, видя ее, принимали христианство.

Особенной святостью жизни своих иноков славился также при Василии Темном Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере, часто совершенно затиравшийся в зимнее время льдами.

Пустынные берега реки Ваги в дебрях Двинской земли озарились подвигами преподобного Варлаама Шенкурского, бывшего в миру новгородским посадником – Василием Степановичем Своеземцевым.

Близ самого Новгорода сын тверского боярина Иван Борозда, в иночестве Савва, побывав на Афоне, основал обитель на реке Вишере, которая также дала Русской земле многих подвижников. Сам же преподобный Савва долгое время подвизался на столпе.

В то же время в пределах Московского великого княжества стяжал себе знаменитость великий подвижник преподобный Пафнутий Боровский. Пафнутий с ранней молодости отличался любовью к благочестию и основал свою обитель, подобно преподобному Сергию, в густом лесу, недалеко от города Боровска. Он вел такой строгий образ жизни, что вкушал ровно столько пищи, чтобы не умереть. Принявши схиму и обрекши себя на уединенную молитву, он после этого не мог уже совершать литургию и только раз по нужде служил Пасхальную обедню, причем совершал это с таким благоговением, что по окончании ее сказал своим ученикам: «Ныне душа моя едва осталася в теле».

Святой Пафнутий отличался неумолимой строгостью в соблюдении чистоты догматов нашей веры и обладал страшным даром проникать насквозь в души приходящих к нему и открывать все их тайные мысли. Во время своей земной жизни он совершил множество исцелений от болезней и ежедневно кормил до тысячи человек, когда случался голод.

Подвизались в это время и несколько знаменитых юродивых: блаженный Максим Московский, блаженный Исидор Ростовский и блаженный Михаил Клопский, живший в Новгороде. Михаил Клопский обладал даром прозорливости и чудотворения, смело обличал Шемяку в его злодеяниях и предсказал его смерть.

Наконец, во время Василия Темного жили и подвизались смиренные основатели первой обители на Белом море – знаменитого Соловецкого монастыря. На устье реки Выга у бедной часовни проживал старец Герман, много постранствовавший на своем веку, причем в этих странствованиях он посетил как берега Белого моря, так и пустынный остров Соловки. Однажды к нему пришел другой старец, убеленный сединами. Это был Савватий, прошедший строгое подвижничество в Кирилло-Белозерской обители, но в поисках за более тяжкими трудами побывавший и в монастыре на Валаамском острове, откуда он направил свои стопы на север и дошел до часовни, где проживал Герман. Они поселились вместе. Узнав о существовании дикого Соловецкого острова, Савватий уговорил Германа идти с ним туда для подвижничества. Оба древних старца прибыли на остров в 1429 году, совершив в малой ладье переезд через бурное море в течение двух дней. Они построили своими руками убогую хижину и стали терпеливо сносить суровую северную природу, согреваясь любовью к Господу и проводя почти все время в молитве и пении псалмов.

Г. Угрюмов. Святые Зосима и Савватий Соловецкие

Слух об отшельниках дошел до прибрежных жителей, и они послали одну семью, чтобы ознакомиться ближе со средствами острова с целью устроить на нем поселение. Раз Савватий пел с Германом воскресную всенощную и вышел покадить крест, поставленный перед их кельей. Вдруг неожиданно послышались крики. Оградив себя крестным знамением, дряхлый старец бросился смело на них и увидел горько рыдавшую женщину. «Я шла к мужу, – объяснила она, – и вдруг встретила двух светлых юношей, сказавших мне: „Бегите отсюда, не для вас это место; сонмы иноков будут здесь славить Бога; бегите, иначе скорая смерть постигнет вас“». Герман рассказал старцу об этой встрече, и оба прославили Господа за возвещенную им Его волю.

На шестом году совместной отшельнической жизни Герман отправился на берег к реке Онеге, для нужд кельи; после же его отъезда в том же году старцу Савватию было извещение о скором его разрешении от телесных уз. Он решил поспешить на твердую землю, чтобы приобщиться Святых Тайн и, пробыв два дня на море в ветхой лодке, достиг берега, после чего отправился в часовню на реку Выг, где встретил нового игумена Нафанаила. Нафанаил причастил Савватия, и тот на другой день умер; Савватий скончался сидящим в куколе и мантии, с кадильницей в руках и молитвою на устах и был похоронен тут же, у часовни.

По кончине Савватия остров долго оставался необитаемым. Только в 1436 году старец Герман встретил на устье реки Сумы инока Зосиму, искавшего удобное место для безмолвия, и рассказал ему про свою жизнь с Савватием. Зосима предложил Герману вновь отправиться с ним на Соловецкий остров, куда оба старца и прибыли благополучно. Они тотчас же поставили себе кущи из ветвей и провели ночь в молитве.

М. Нестеров. Молчание

Утром Зосима, выйдя из шалаша, увидел над собой необыкновенный свет и в воздухе церковь. Вначале он ужаснулся, так как еще не был знаком с видениями, но затем возблагодарил Господа за указание места для сооружения храма, после чего немедленно же стал с Германом рубить лес для постановки келий. На исходе лета Герман отправился на Сумский берег, чтобы запастись хлебом, и не смог из-за непогоды вернуться до весны на остров, на котором Зосима оставался совершенно один, причем хлеб ему приносили два каких-то неизвестных человека, бесследно затем скрывавшихся.

По возвращении Германа к ним мало-помалу стали собираться другие иноки, и общими трудами была воздвигнута церковь во имя Преображения Господня, в которую блаженный Иона, архиепископ Новгородский, прислал антиминс и церковную утварь. Затем по просьбе братии он послал им и игумена; но игумен этот из-за суровой природы не мог оставаться на Соловках. Иона прислал другого; когда же и второй не выдержал тамошних условий жизни, то братия упросила Зосиму принять на себя игуменство, на что он согласился после многих отказов. Монастырь скоро прославился святостью жизни своих иноков, и к нему начали стекаться богомольцы и приношения.

Через несколько лет была построена другая церковь Преображения Господня, а потом и Успения Божией Матери.

Затем, к великой радости братии, удалось разыскать одного новгородца, который похоронил Савватия у устья реки Выга. Сам Зосима отправился за его телом и перевез в Соловки. Мощи Савватия оказались не только нетленными, но источали при этом благовонное миро.

По делам обители преподобному Зосиме пришлось побывать и в Новгороде. Нравы вольного города пришли в это время уже в полный упадок, и действительная власть над ним принадлежала алчной и властолюбивой женщине – знаменитой Марфе Посаднице из семьи Борецких. Она сурово приняла Зосиму и велела его выгнать из своего дома. Тогда он покачал головой и сказал: «Вот наступит день, когда в этом дворе исчезнет сила жителей его, и затворятся двери дома сего, и уже никогда не отворятся, и будет двор этот пуст». Новгородский же владыка принял сторону Зосимы и выхлопотал ему грамоту на владение Соловецким островом.

Тогда смилостивилась и Марфа; она просила у него прощения и пригласила на большой обед к себе. Зосима согласился. На этом пиру у Марфы произошло замечательное явление. Святой старец взглянул на шестерых бояр, сидевших за столом, затрепетал и заплакал. Те поняли, что он видел нечто ужасное. «Я видел, – говорил он своему ученику Даниилу, возвратившись с пира, – страшное видение: шестеро этих бояр сидели за трапезой, а голов у них не было; и в другой раз я взглянул на них и то же увидел, и в третий – все то же. С ними сбудется это в свое время, ты сам увидишь, но никому не разглашай неизреченных судеб Божиих».

Старец Зосима скончался 17 апреля 1478 года, на 16 лет пережив великого князя Василия Темного, причем вскоре после его кончины исполнилось виденное им на пиру у Марфы Борецкой.

Он умер в полной памяти, завещав братии мир и соблюдение устава и назначив после себя игуменом отца Арсения.

Православная церковь причислила Савватия и Зосиму к лику святых.

Неизвестный художник. Святораспятский скит на Анзерском озере на горе Голгофе близ Соловков

Глава вторая

Великое княжение Иоанна Васильевича III ☨ Великий Новгород ☨ Брак с Софией Фоминичной ☨ Строительство Иоанна ☨ Присоединение Твери Менгли-Гирей Ахмат ☨ Братья и внук ☨ Война с Литвою ☨ Победы на Востоке ☨ Сношения с Западом ☨ Внутренние дела Московского государства ☨ Жидовствующие ☨ О титуле русского государя

Василий Темный благословил своего старшего сына Иоанна Васильевича III[6] великим княжеством Московским и городами Коломной, Владимиром, Переяславлем, Костромой, Галичем, Устюгом, Вяткой, Суздалем, Нижним Новгородом, Муромом, Юрьевом, Боровском, Калугой, Алексиным и некоторыми другими; остальные же четыре его сына – Юрий и Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой – получили лишь по два – по три второстепенных города в уделы.

Таким образом, Иоанн Васильевич получил в наследство область в 30 раз большую той, которую завещал своим детям первый собиратель Москвы, его прапрадед Иоанн Калита.

Такое огромное увеличение московских владений было плодом преемственной деятельности целого рода умных, настойчивых и бережливых предков Иоанна III. Однако размеры этих владений все же составляли лишь незначительную часть всей Русской земли, бывшей под властью Владимира Святого и Ярослава Мудрого.

Во второй половине XV века почти весь Русский Север, с северо-западным углом у Финского залива, составлял область вольного города – Великого Новгорода, к которому на юго-западе примыкала маленькая область другого вольного города – Пскова. Вся же Западная Русь, нынешняя Белоруссия, вместе с областью Смоленской, и вся Малая Русь (Галиция), Волынь, Подолия и Киевская область, с соседними к ней землями – нынешними великорусскими губерниями – Курской и Орловской и даже с частями Тульской и Калужской, входили в состав Литовско-Польского государства. За Тулой же и за Рязанской землей начиналось обширное степное пространство до берегов морей: Черного, Азовского и Каспийского, где оседлому русскому населению не удавалось основаться прочно и где господствовали татары, свившие себе разбойничьи гнезда в Крыму, надежно прикрытом со стороны русской степи Перекопским перешейком, и на южной Волге, в Сарае и Астрахани.

Великий князь Иоанн III Васильевич Царский титулярник

На средней Волге, как мы видели, обосновались татары Казанского царства; наконец на нашем северо-востоке – вятчане хотя и числились за московским князем, но мало слушались его.

Сам стольный город Москва лежал вблизи трех окраин княжества: на севере верстах в 80 начиналось княжество Тверское, самое враждебное Москве изо всех русских княжеств; на юге верстах в 100 шла по берегу средней Оки сторожевая линия против самого беспокойного врага – татар; а на западе – в 100 же с небольшим верстах за Можайском, в Смоленской области, стояла уже Литва, самый опасный из всех врагов Москвы.

Таким образом, достаточно было нескольких переходов для неприятеля, чтобы он мог достигнуть Москвы с севера, запада и юга. Вместе с тем Московское княжество было далеко не самым крупным. Литовское государство, большинство населения которого состояло из русских, и области Новгорода Великого были гораздо обширнее его.

Заметим также при этом, что на всем огромном пространстве Русской земли, кроме крайнего севера и востока, не было деревни, которая не находилась бы под чужим, иноземным, игом: на западе они были под властью Литвы, а на востоке время от времени русским князьям приходилось собирать дань, чтобы отправлять ее татарам в Золотую Орду, которые все же продолжали считаться верховными владетелями Северо-Восточной Руси.

Таким образом, несмотря на большие успехи, достигнутые напряженными трудами предков Иоанна III, при восшествии его на прародительский престол дело, завещанное ими, – собирание Русской земли – было далеко еще не закончено. Правда, он имел за собой лучшие чувства всех русских людей, всей народной тверди, тяготевшей к Москве, и огромную поддержку в лице нашего доблестного духовенства, а также ряд испытанных, верных слуг среди бояр и прочих чинов военно-служилого сословия. Однако немало предстояло трудов и самому 22-летнему великому князю Иоанну, чтобы вести государство по тому пути, который завещали ему его предшественники и первые митрополиты и чудотворцы московские.

К великому счастью для нашей Родины, он обладал для этого всеми необходимыми душевными свойствами. Это был истинный потомок Всеволода III Большое Гнездо и Иоанна Калиты. Человек твердый, умный и необыкновенно трудолюбивый, несомненно, отлично знакомый во всех подробностях с прошлым Русской земли, он чрезвычайно ясно усвоил себе великие заветы своих предков и всю свою жизнь настойчиво стремился приводить их в исполнение. При этом, испытав с юных лет превратности судьбы, он рано познал жизнь и людей и к каждому делу относился с необыкновенной обдуманностью, трезво взвешивая все обстоятельства, прежде чем принять какое-либо решение.

А. Васнецов. Московский Кремль при Иване III

Принимая с детства участие в военных походах, он, едва достигнув 17-летнего возраста, уже одержал блистательную победу над татарами на берегу Оки; однако, ставши государем, Иоанн не увлекся славой завоевателя: обращая самое большое внимание на устройство своих вооруженных сил и, искусно выбирая для начальствования над ними соответствующих военачальников, он тем не менее по примеру пращура своего Всеволода Большое Гнездо с большой неохотой обнажал свой меч, но когда делал это, то, подобно всем великим полководцам, сразу назначал значительные воинские силы для похода, с тем чтобы быстро решить дело в свою пользу.

Если мы прибавим к этому большую почтительность к матери, нравственность в семейной жизни и истинное благочестие, то мы получим довольно полное представление о молодом великом князе московском, призванном волею Божиею совершить великие дела для дальнейшего собирания Русской земли в продолжение 43 лет своего великого княжения.

При этом необходимо заметить, что Иоанном всегда очень разбирались средства для означенного собирания, и усиление Московского княжества имело всегда твердые поводы и причины, которые оправдывались обстоятельствами тогдашних княжеских отношений и общеземскими целями. Собрать землю было легко только после того, как были собраны умы народа в полное убеждение, что в земле, как и в каждом дворе, должно быть единое хозяйство и один хозяин – господарь. Как только развилось и окрепло понятие о земском государе, так началось и прямое собирание Русской земли, и потому настоящим ее собирателем в смысле земского соединения и настоящим государем всея Руси был Иоанн III Васильевич. Он с большим умением воспользовался силой, накопленной его предшественниками, которая заключалась не в земельных приобретениях, а в общенародном убеждении, что для спокойствия земли необходима единая крепкая власть.

К величайшему нашему сожалению, не сохранилось достоверного изображения Иоанна. Но из описания летописца мы знаем, что это был высокий, стройный князь, с проницательным взглядом; он носил длинную бороду и был, кажется, несколько сутуловат.

С первых же шагов своего великого княжения Иоанн показал себя мудрым правителем, свято чтущим договоры и обязательства. Мы видели, что малолетний рязанский князь Василий воспитывался в Москве, а владениями его управляли московские наместники. Понятно, одним своим словом Иоанн мог присоединить его владения к своим, но он отнюдь не сделал этого, а, по достижении Василием 16 лет, отправил его в Рязань, женив предварительно на сестре своей Анне, с которой был связан нежной дружбой. Этим он приобрел себе в рязанском князе верного и послушного сподвижника.

В то же время со своим шурином, князем тверским Михаилом Борисовичем, Иоанн заключил договор, как с братом и равным себе великим князем. С Псковом и Новгородом он держал себя также по старине. Когда псковитяне просили у него ратной помощи против ливонцев, он тотчас же послал ее им, после чего немцы позорно бежали; когда же Псков попросил для себя отдельного от Новгорода епископа в надежде, что Иоанн примет их сторону, так как новгородцы по-прежнему делали многое, чтобы возбудить против себя гнев великого князя, то он, во имя справедливости, поддержал новгородского архиепископа, на стороне которого было право, освященное стариной.

Н. Овечкин. Иоанн III

Первый поход по вступлении Иоанна III на престол был на Казань. В 1467 году служилый татарский царевич Касим донес Иоанну, что его доброхоты в Казани предлагают ему самому сесть здесь на царство, и просил у Иоанна помощи. Он выслал ему сильную рать под начальством князя Стриги-Оболенского. Рати, однако, из-за осеннего времени не пришлось сражаться с казанцами, причем вследствие наступившего ненастья она отходила с такими лишениями, что даже принуждена была есть в постные дни скоромное. Но князьям Ланиилу Холмскому и Хрипуну Ряполовскому и некоторым другим воеводам удалось разбить отдельные татарские отряды в 1468 году, за что татары в том же году подошли к Вятке и заставили ее жителей передаться казанскому хану.

Тогда весною 1469 года великий князь послал на Казань большую рать из боярских детей на судах под начальством воеводы Константина Александровича Беззубцева, из славного рода бояр Кошкиных-Кобылиных; другая рать, собранная из московских городовых людей, шла с князем Нагим-Оболенским. Она должна была соединиться с первой под Нижним Новгородом. Наконец, третья рать, под начальством князя Даниила Ярославского, была двинута из Вологды и Устюга на Вятку, чтобы заставить вятчан идти на казанского царя.

Беззубцев и Нагой-Оболенский соединились в Нижнем. По-видимому, в это время казанская ханша, имевшая у себя огромное влияние на дела, успела прибыть в Москву и упросить Иоанна вступить в переговоры о мире, так как Иоанн послал Беззубцеву грамоту, в которой приказывал ему самому стоять в Нижнем, а отпустить на Казань только охотников. Но когда Беззубцев передал через князей и воевод эту грамоту рати, то все войско, как один человек, отвечало: «Все хотим на окаянных татар за святые церкви, за государя великого князя Иоанна и за православное христианство», и поэтому Беззубцев, исполняя приказ великого князя, остался один в Нижнем.

Ратники же, отслужив молебен за государя и по силе раздав милостыню, на третьи сутки подошли к Казани. Здесь они неожиданно напали на посад, убили в нем и сожгли множество татар и освободили большое количество христианских пленников; затем они отступили на близлежащий остров в ожидании подхода главной рати хана Ибрагима, собравшего большие силы. Действительно, татары не замедлили появиться в огромном количестве; воеводы и ратники собрались крепко обороняться и начали отсылать от себя молодых людей с большими судами. Но молодежь также рвалась в бой; она стала нарочно в такое место, где должна была встретиться с татарами, и вместе со старшими ратниками прогнала неприятеля до города, после чего все благополучно отошли на соединение с Беззубцевым. Последний вскоре блестяще отбил нечаянное нападение татар, произведенное на него после того, как ханша казанская, возвращавшаяся из Москвы, объявила ему о заключении мира.

Еще более блистательными подвигами ознаменовали себя войска князя ярославского, шедшего к Казани реками Вяткой и Камой. Они подошли тогда, когда рать Беззубцева уже ушла из-под нее, и вся казанская сила преградила им судами выход из Камы в Волгу. Тем не менее, несмотря на огромное неравенство сил, русские смело вступили в бой, чтобы пробить себе дорогу. Битва была ожесточенная; секлись, схватываясь руками; несколько русских воевод пало на месте, но наши беззаветные храбрецы во главе с доблестным князем Василием Ухтомским, который скакал по связанным неприятельским судам и бил ослопом неприятелей, наконец пробились и с честью прибыли к Нижнему, откуда послали бить челом Иоанну.

Великий князь до крайности обрадовался этим подвигам и дважды посылал Ухтомскому и Ярославскому по золотой деньге, что считалось в то время величайшей наградой. Скромные герои наши отдали эти деньги священнику, который был с ними под Казанью, прося его помолиться Богу о государе и обо всем его воинстве.

Эти блистательные подвиги не дали, однако, осязательных следствий, так как войска наши действовали порознь. Тогда летом того же 1469 года Иоанн послал под Казань двух своих братьев: Юрия и Андрея Большого, со всею силою московской и устюжской, конной и судовой, которая 1 сентября вогнала татар в город, обвела вокруг него острог и переняла воду. При таких обстоятельствах Ибрагим, видя себя в большой беде, заключил мир по всей воле великого князя и выдал всех пленников, взятых за 40 лет, которых было, конечно, великое множество.

Усмирив Казань, Иоанну пришлось заняться Господином Великим Новгородом.

Мы видели, что только особое заступничество святого Ионы, архиепископа Новгородского, и смерть Василия Темного помешали последнему нанести окончательный удар новгородским порядкам, которые развились во время княжеских усобиц на Руси и которым необходимо было положить конец, когда земля вновь начала собираться к Москве. Однако Иоанн III, верный своему правилу – свято чтить договоры и без крайней нужды не прибегать к оружию, тщательно соблюдал, как мы говорили, по отношению к Новгороду старину и мир, заключенный его отцом.

Конечно, новгородцы отлично понимали, что при первом же случае, когда они нарушат свои обязательства к Москве, то последняя поднимется грозной войной, которая сразу положит конец их независимости.

В вольном городе, как всегда, раздираемом раздорами различных партий, к этому времени возникло разделение между сторонниками Москвы и сторонниками другого собирателя Руси – Литвы, которая одна могла противостоять Москве. Литовские князья были католиками, а новопоставленный для Западной Руси митрополит Григорий человеком весьма сомнительного православия; поэтому отделение Новгорода от Москвы на сторону польско-литовского государя – Казимира – являлось, несомненно, изменою как русскому делу, так и православию.

Зато эта отдача себя под покровительство Литвы сулила сохранение старых вольностей, которыми пользовалось исключительно новгородское властолюбивое денежное боярство, почему среди этого боярства и образовалась сильная партия, решившая поддаться Казимиру, чтобы оградить себя его заступничеством от Москвы. Во главе ее стояла вдова умершего посадника Марфа Борецкая, на пиру у которой имел страшное видение святой Зосима. Эта алчная до власти старуха, несмотря на свой преклонный возраст, так как имела уже взрослых сыновей, изо всех сил старалась привлечь на сторону Литвы возможно больше сторонников и не щадила для этого своих богатств, причем мечтала выйти замуж за того литовского сановника, который будет прислан Казимиром в Новгород наместником, и рассчитывала разделить с ним власть.

Подобное явно враждебное к Москве настроение не замедлило сказаться: скоро в Новгороде начались оскорбления великокняжеских людей и нападения на московские владения. Иоанн III, конечно, отлично понимал, в чем заключалось дело, но решил сначала действовать на новгородцев увещаниями. Он кротко послал им сказать: «Люди новгородские, исправьтесь, помните, что Новгород – отчина великого князя, не творите лиха, живите по старине!»

На это новгородцы оскорбили великокняжеских послов на вече и послали ему такое дерзкое слово в ответ: «Новгород не отчина великого князя. Новгород сам себе Господин».

Но и этот дерзкий ответ не вывел из терпения Иоанна.

Он послал на него сказать новгородцам: «Отчина моя Великий Новгород, люди новгородские! Исправьтесь, не вступайте в мои земли и воды, держите имя мое честно и грозно, посылайте ко мне бить челом, а я буду жаловать свою отчину по старине».

Московские бояре заметили великому князю, что Новгород оскорбляет его достоинство. Но он хладнокровно отвечал им: «Волны бьют о камни и ничего камням не сделают, а сами рассыпаются пеною, как бы в посмеяние. Так будет и с этими людьми новгородскими».

Н. Горюшкин-Сорокопудов. Упавший колокол

Н. Некрасов. Москва при Иоанне III

Между тем в 1670 году умер глубокочтимый Иоанном Новгородский владыка святой Иона, бывший, как мы видели, горячим защитником своего города перед Москвой, причем на его место был выбран Феофил, человек слабой воли и без связей в Москве, а к новгородцам прибыл из Киева на княжение, по их приглашению, Михаил Олелькович, внук Ольгерда, – человек православный, но подручник и сторонник Казимира. В это же время партия Марфы Борецкой стала настойчиво требовать заключения договора с Литвою о переходе Новгорода под ее власть. В городе по этому поводу начались оживленные сходки, совещания и споры.

Новгородцы в это время были уже далеко не такими доблестными людьми, которых мы видели во времена Ярослава Мудрого. Несмотря на то что земля их была всегда в особо благоприятных условиях сравнительно с другими русскими землями, так как она почти не страдала от княжеских усобиц и почти не знала половцев и татар, ведя при этом богатейшую торговлю и обладая богатейшими же владениями на Северо-Востоке Руси, население ее заметно выродилось к концу XV века. Уважение к великокняжеской власти пало, воинская доблесть граждан исчезла, и нажива и властолюбие были главнейшими нравственными двигателями всех, причем денежная знать всецело владела вечем путем подкупа «худых мужиков-вечников». Положение же новгородских крестьян было самое тяжелое по сравнению с крестьянами остальных местностей. Падение общей нравственности вызвало, конечно, сильные непорядки во всех отраслях управления. Описывая новгородские злоупотребления, летописец с горечью замечает, что не было тогда в Новгороде правды и правого суда, был по всей области раздор, крик и вопль, «и все люди проклинали старейшин наших и город наш».

В это время в подгородном новгородском урочище Клопске жил замечательный праведник, про которого мы уже говорили: это был юродивый – блаженный Михаил Клопский. Он еще в 1440 году, встретив Новгородского владыку Евфимия, сказал ему: «А сегодня большая радость в Москве. У великого князя (Василия Темного) родился сын, которому дали имя Иоанн. Разрушит он обычаи Новгородской земли и принесет гибель нашему городу».

Приезд Михаила Олельковича, состоявшийся в 1470 году, и деятельность партии посадницы Марфы по переходу под власть Литвы совпали со страшными знамениями в Новгороде. Сильная буря сломила крест на Святой Софии; колокола в Хутынском монастыре сами по себе издавали печальный звук; на некоторых гробах появлялась кровь. Посадник Немир, также сторонник Марфы и Казимира, заехал однажды в монастырь к Михаилу Клопскому. Тот спросил Немира: «Откуда ты?» – «Был, отче, у своей пратещи (тещиной матери)». – «Что у тебя, сынок, за дума, о чем это ты все ездишь думать с женщинами?» – «Слышно, – сообщил посадник, – летом собирается на нас идти князь московский, а у нас есть свой князь Михаил». – «То, сынок, не князь, а грязь, – возразил блаженный. – Шлите-ка скорей послов в Москву, добивайте челом великому князю за свою вину, а не то он придет на Новгород со всеми своими силами. Выйдете вы против него, и не будет вам Божьего пособия, и перебьет он многих из вас, а еще больше того в Москву сведет, а князь Михаил от вас в Литву уедет и ни в чем вам не поможет».

Слова блаженного сбылись. Узнав о переговорах с Казимиром, Иоанн Васильевич опять послал кроткое увещание Новгороду, припоминая ему, что он издревле знает только княжеский род святого Владимира. Вместе с тем послал увещание новгородцам и митрополит Филипп.

Но оба увещания не помогли, и московские послы были отправлены назад с бесчестием.

Великий князь Иоанн III Васильевич

Иоанн и после этого не разгневался, и еще раз послал в Новгород своего посла Феодора Топоркова с таким словом: «Не отступай, моя отчина, от православия; изгоните новгородцы из сердца лихую мысль, не приставайте к латинству, исправьтесь и бейте мне челом; я вас буду жаловать и держать по старине». Митрополит Филипп также послал новое увещание. Но ничто не помогло. Многочисленное посольство из знатных новгородцев отправилось в Литву и заключило с Казимиром договор о переходе Новгорода под его руку, причем он обещал сохранить его вольности и не трогать православия. Вот начало этого навсегда позорного для Новгорода договора: «Честной король Польский и князь великий Литовский заключили дружеский союз с нареченным владыкою Феофилом, с посадниками, тысяцкими новгородскими, боярами, людьми житьими, купцами и со всем Великим Новгородом…».

Этот договор, как увидим, был вместе с тем и смертным приговором Новгороду.

Узнав про него, великий князь московский решил наконец обнажить свой меч на изменников Русской земли.

В мае 1471 года Иоанн созвал на думу братьев своих, митрополита, архиепископов, бояр и воевод и, объявив, что решил идти на Новгород за его измену, предложил вопрос, выступать ли немедленно или ждать зимы, пока замерзнут болота и реки Новгородской земли. Решили выступить немедленно. Сам великий князь шел с главной ратью на Новгород, а воевода Образцов должен был идти завоевывать Двинскую область. В Москве был оставлен сын великого князя Иван Молодой. В Псков же и Тверь было послано предложение присоединить свои войска к великокняжеским.

Поход этот пользовался общим сочувствием. «Неверные, – говорит летописец, описывая его, – изначала не знают Бога, а эти новгородцы столько лет были во христианстве и под конец начали отступать к латинству; великий князь пошел на них не как на христиан, но как на иноязычных и на отступников от православия».

Скоро великокняжеские войска вступили с разных сторон на Новгородскую землю и стали страшно ее опустошать; к ним не замедлили присоединиться полки псковские и тверские, а новгородцы между тем остались без князя и без помощи. Михаил Олелькович, как и предсказал Михаил Клопскии, поспешил от них уехать в Киев, ограбив по дороге Старую Руссу. Король же Казимир не трогался с места и не послал им ни одного человека. Тогда новгородцы обратились за поддержкой к ливонским немцам; те начали пересылаться с великим магистром, а в это время головные московские полки под начальством князя Даниила Холмского сожгли Руссу и побили две передовые новгородские рати, среди которых господствовало то же раздвоение, как и в самом Новгороде. При этом московские ратные люди, овладев во множестве снаряжением новгородцев – кольчугами, щитами и шлемами, с презрением бросали их в воду, говоря, что войско великого князя богато собственными доспехами и не имеет нужды в принадлежавших изменникам.

Неизвестный художник Портрет новгородской посадницы Марфы Борецкой

Видя, что на постороннюю помощь рассчитывать трудно, новгородские приверженцы Литвы стали наспех собирать собственное войско: они силою выгнали в поход плотников, гончаров и других ремесленников, которые отроду и на лошадь не садились. Кто не хотел идти, тех грабили, били и бросали в Волхов. Таким образом набралось до 40 000 человек; войско это было вверено посаднику Димитрию Борецкому – сыну старухи Марфы. Оно двинулось по левому берегу Шелони, рассчитывая нанести отдельное поражение псковичам, шедшим с запада. Но великий князь предвидел это движение новгородцев и своевременно направил князя Даниила Холмского по правому берегу реки на соединение со псковичами.

Завидя новгородские полки, шедшие по левому берегу Шелони на псковичей, московские воеводы, несмотря на то, что у них было всего лишь немного больше 4000 человек, решили вступить в бой с в 10 раз сильнейшим противником, веря в искусство своих воинов и прекрасный дух, их оживлявший. Они обратились к ним со словами: «Настало время послужить государю; не убоимся и трехсот тысяч мятежников. За нас правда и Господь Вседержитель», и затем во главе рати кинулись, «яко львы рыкающе, – говорит летописец, – через реку ону великую», в глубоком месте, где не было брода. Мужественные московские воины последовали за своими вождями вплавь, причем никто не утонул. Достигнув же противоположного берега, они стремительно бросились на врага с победным кличем: «Москва!.. Москва!..». Новгородцы потерпели страшное поражение: 12 000 человек пало на месте, а 17 000 было взято в плен, в том числе и Димитрий Борецкии с двумя воеводами. Вместе с тем в обозе была найдена и изменническая договорная грамота с Казимиром.

Великий князь получил известие о Шелонской победе в Яжелбицах, в 120 верстах от Новгорода, откуда он перешел к Руссе, уверенный, что сюда не замедлят явиться новгородские послы с просьбой о мире. Но, к своему удивлению, он узнал, что Новгород волнуется по-прежнему и что литовская сторона, несмотря на все неудачи, держит верх. Тогда Иоанн, возмущенный, без сомнения, договорной грамотой с Казимиром, приказал казнить Димитрия Борецкого с 3 знатными пленниками. «Вы за короля задаваться хотели», – сказал он им.

Скоро новгородцы увидели, что дальше сопротивляться им будет немыслимо; власть в городе перешла к московским сторонникам, и владыка Феофил был послан с челобитьем. Иоанн милостиво даровал мир по всей старине, взяв лишь за проступку 15 500 рублей деньгами, причем в своем договоре жители вольного города обязывались ни под каким видом не отдаваться Литве, а быть неотступно с Москвою; владык же своих тоже ставить по старине у гроба святого Петра Чудотворца в Москве.

Одновременно с поражением на Шелони новгородцы были наголову разбиты и в Двинской земле московским воеводой Образцовым, хотя он имел только 4000 человек против 12 000. Однако, несмотря на эту победу, Иоанн и здесь заключил мир по старине: отдал Новгороду его заволоцкие владения, потребовав лишь возвращения всех прежних захватов, сделанных там в московских владениях, преимущественно во время Шемякиной смуты.

Такое счастливое окончание борьбы с грозным московским князем не принесло никакой пользы Новгороду и никого в нем не образумило. Там опять немедленно начались распри сторон и бесчинства сильных денежных людей.

Скоро степенный посадник Василий Ананьин со своими приспешниками, в числе коих были все больше бывшие сторонники Литвы, напал на две улицы – на Славкову и Никитину, которые, видимо, доброхотствовали Москве, и переграбил и перебил их людей, многих даже до смерти.

Такие же бесчинства сторонниками Литвы производились и в других местах. Но теперь у обиженных был защитник – великий князь Иоанн, которому по старине принадлежало право суда в Новгороде. Правда, это право было предано забвению и никто им давно не пользовался, но обиженный и ограбленный люд, тяготевший к Москве, послал об этом напомнить Иоанну Васильевичу, отправив ему жалобу на своих засильников.

И вот 22 октября 1475 года Иоанн выехал из Москвы в Новгород миром, но в сопровождении множества людей. Начиная с Вышнего Волочка великого князя встречали везде послы новгородские с дарами, но встречали также и челобитчики. Чем ближе он подъезжал к Новгороду, тем более высыпало ему навстречу жалобщиков, которые ждали от него суда праведного и нелицеприятного. 21 ноября великий князь въехал в Новгородский кремль и пробыл здесь до 26 января 1476 года. Он милостиво принимал обильное угощение и дары от архиепископа и многих новгородских людей и в то же время назначил великокняжеский суд, причем по старине потребовал, чтобы при разбирательстве, для полного беспристрастия, были бы как его приставы, так и новгородские. Суд состоялся в присутствии Феофила и старых посадников, причем все жалобы были признаны справедливыми. Тогда Иоанн велел взять обвиненных и главных из них посадить за приставами, а остальных отдать на крепкую поруку.

Владыка и посадники явились затем к нему просить помиловать схваченных бояр. Но Иоанн отвечал им: «Известно тебе, богомольцу нашему, и всему Новгороду, отчине нашей, сколько от этих бояр и прежде зла было, а ныне что ни есть дурного в нашей отчине – все от них; так как же мне их за это дурное жаловать?» – и приказал в тот же день отправить скованными в Москву бывшего посадника Ананьина с тремя главными товарищами.

Ф. Солнцев

Трон из слоновой кости великого князя Иоанна III

Впрочем, через несколько дней великий князь снизошел на новые ходатайства владыки и освободил некоторых бояр, отданных на поруки, а затем после ряда пиров, данных в его честь, отбыл в Москву. Строгий и беспристрастный суд великого князя понравился новгородцам. И вот, не ожидая, пока он вновь приедет к ним, они стали брать своих приставов и сами ехали судиться в Москву, забыв старинное свое право: «На Низу новгородца не судить». Сюда за княжеским судом потянулись бояре, поселяне, житьи люди, монахини, вдовы и многое множество разного народа искать управу на свои обиды.

Это показывает, конечно, что сам новгородский народ стал смотреть на московского великого князя как на своего верховного судью. Литовская партия была, разумеется, сильно этим недовольна, но ничего не могла сделать, так как ни Казимир, ни татары не проявляли враждебных действий против Москвы, а между тем в 1477 году случилось обстоятельство, давшее неожиданный оборот отношениям великого князя к Новгороду. В Москву приехало двое новгородских послов – Назар Подвойский и Захар, вечевой дьяк, – и назвали в своем челобитье Иоанна государем, тогда как прежде новгородцы ни одного великого князя не называли государем, а только господином. Иоанн, конечно, обратил внимание на это и отправил своих послов спросить в Новгород: «Какого там хотят государства? Хотят ли, чтобы в Новгороде был один суд государя, чтобы управители его сидели по всем улицам, хотят ли двор Ярославов очистить для великого князя?»

Неизвестно, по чьему поручению назвали новгородские послы Иоанна государем; некоторые летописцы говорят, что это было сделано ими по решению владыки и бояр, но без ведома веча. Во всяком случае, как только московские послы прибыли в Новгород с вопросом Иоанна, там встал жестокий мятеж, причем было убито несколько именитых людей, заподозренных в преданности Москве.

С этого времени, как говорит летописец, «новгородцы взбесновались, как пьяные, и опять захотели к королю». Московских послов, однако, отпустили с честью и приказали им передать Иоанну, что бьют ему челом как своему господину, но государем его не зовут, а просят жить по старине, как договорились в последний раз.

Получив этот ответ, великий князь пришел к митрополиту и объявил ему о клятвопреступлении новгородцев: «Я не хотел у них государства, сами прислали, а теперь запираются и на нас ложь положили». Он объявил об этом также матери – инокине Марфе – и боярам, а затем, напутствуемый благословением всех, осенью того же 1477 года собрался в поход наказать Новгород и двинул к опальному городу сильные полки по разным дорогам.

23 ноября Иоанн стоял уже в 30 верстах от Новгорода. Здесь явился к нему владыка Феофил с посадниками и, назвав его государем, бил челом, чтобы он переложил свой гнев на милость, оставил бы все по старине и впредь на суд новгородцев в Москву не звал. Вместо ответа Иоанн повелел своему войску подойти вплотную к городу и окружить его со всех сторон; затем он послал сказать в город, что они сами знают, что отправили к нему Назара Подвойского и Захара, вечевого дьяка, которые назвали его государем. При этом, выставив все вины новгородцев перед ним, Иоанн закончил свое слово так: «Князь великий вам говорит: захочет Великий Новгород бить нам челом, и он знает, как ему нам, великим князьям, челом бьют».

Новгородцы поняли, конечно, как им следует бить челом, но медлили до последней крайности. Великий же князь между тем окружил город тесным кольцом со всех сторон, вследствие чего там скоро настал недостаток в продовольствии, а московскую рать по приказу Иоанна обильно снабжали всякого рода продовольствием псковичи: хлебом, калачами, пшеничной мукой, рыбою и медом.

4 декабря к Иоанну явился опять владыка Феофил с посадниками; они били челом, чтобы государь пожаловал, как Бог положит ему на сердце, свою отчину жаловать. Но Иоанн неизменно отвечал: «Захочет наша отчина бить нам челом, и она знает, как бить челом».

Послы отправились назад в город и на другой день прибыли с повинной, что, действительно, Новгород посылал в Москву Назара да Захара называть великого князя государем и потом заперлись. Тогда Иоанн приказал им ответить: «Если ты, владыко, и вся наша отчина, Великий Новгород, сказались перед нами виноватыми и спрашиваете, как нашему государству быть в нашей отчине, в Новгороде, то объявляем, что хотим такого же государства, как и в Москве». 7 декабря послы явились с новыми речами. Они просили, чтобы великий князь брал дань с каждой сохи по полугривне, но чтобы все остальное было по старине. Иоанн, однако, решительно этому воспротивился. Тогда послы попросили его, чтобы он указал, как его государству быть в Новгороде: «потому что Великий Новгород Низового обычая не знает».

На это великий князь отвечал им: «Государство наше таково: вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство все нам держать; волостями, селами нам владеть, как владеем в Низовой земле, чтобы было на чем нам быть в нашей отчине, а которые земли наши за вами, и вы их нам отдайте; воевод не бойтесь, в боярские вотчины не вступаемся, а суду быть по старине, как в Земле суд стоит».

А. Кившенко. Присоединение Великого Новгорода – высылка в Москву знатных и именитых новгородцев

После шести дней размышления новгородцы объявили, что согласны на снятие колокола и уничтожение посадника, но просят не выводить их в Низовую землю и не звать туда на службу. Иоанн их всем этим пожаловал. Тогда послы просили написать об этом договор, с тем чтобы обе стороны целовали на нем крест. Но им объявили, что великий князь не станет целовать креста своим подданным.

«Пусть бояре поцелуют крест», – просили послы, но получили тоже отказ. Отказано было им и в целовании креста со стороны великокняжеского наместника.

После этого новгородцы должны были присягнуть на полное подданство московскому великому князю. Иоанн же, определив, что он будет брать по полугривне с сохи в год, и оказав многие льготы владыке и бедным монастырям, выехал 5 февраля 1478 года в Москву, оставив в Новгороде своих наместников – князей Стригу и Ярослава Оболенских. Перед отъездом он велел схватить главных крамольников: Марфу Борецкую с внуком Василием Феодоровичем и еще шесть новгородцев и отвести их в Москву. Вслед за Иоанном отправили в Москву и вечевой колокол. «И вознесли его на колокольницу, – говорит летописец, – с прочими колоколами звонити».

Так закончилось вольное существование Великого Новгорода. Конечно, многие из его граждан не скоро могли забыть независимое житье и неоднократно заводили крамолу. Но Иоанн твердо подавлял ее своей властной рукой. В 1480 году, узнав о сношениях крамольных новгородцев с Казимиром и с немцами и о том, что в городе заводятся старые порядки, он подошел к нему со своими полками и пушками заставил отворить себе ворота. Затем все заговорщики были строго наказаны во главе с владыкой Феофилом: его взяли под стражу и отослали в московский Чудов монастырь, 100 главных крамольников были преданы смертной казни, а 100 семей детей боярских и купцов переведено по низовым городам.

В 1481 году было опять схвачено четверо новгородских бояр, а затем 30 человек приговорено к смертной казни по поклепу друг на друга в сношениях с польским королем, но когда они перед виселицей стали каяться в этих поклепах, то Иоанн даровал им жизнь.

В 1487 году пришлось перевести из Новгорода во Владимир-на-Клязьме 50 семей лучших купцов и, наконец, в 1488 году перевели из Новгорода в Москву больше 7000 житьих людей за то, что они хотели убить великокняжеского наместника. Их расселили по разным городам Московского княжества, а на их место были посланы в Новгород – из Москвы и других низовых городов – дети боярские и купцы. Эта мера оказалась самой действенной для окончательного приведения Новгорода под власть Москвы.

Во время описанных событий в Великом Новгороде Иоанн был деятельно занят также и многими другими важными делами. В числе их было и заключение нового брака.

В 1467 году скончалась его первая жена – великая княгиня Мария Борисовна, с коей он был обручен в Твери отцом своим Василием Темным, будучи еще маленьким мальчиком. От этой первой жены остался сын – Иван Молодой, которого государь, по примеру Василия Темного, назвал также великим князем с целью отнять у братьев своих всякий предлог к предъявлению старых прав старшинства перед племянником, причем все грамоты писались от обоих великих князей.

К. Лебедев. Марфа Посадница. Уничтожение новгородского веча

Вдовый 27-летний Иоанн Московский был, конечно, для всех весьма завидным женихом. Но особенные виды питались на него в Риме папой Павлом П. Дело в том, что в это время жила в Риме родная племянница последнего царьградского царя Константина Палеолога, убитого при взятии турками Константинополя, дочь его брата Фомы – София. София Фоминична была воспитана в правилах Флорентийской унии, и папа, уверенный, что она благоприятствует латинству, решил посватать ее за Иоанна Васильевича, с тем чтобы при ее посредстве приобщить к унии и Московское государство.

Вдохновителем папы в этом деле был бывший православный Никейский патриарх Виссарион, один из подписавших Флорентийскую унию и получивший звание римского кардинала. В феврале 1469 года в Москву прибыл грек Юрий с письмом от Виссариона, в котором последний предлагал Иоанну руку царевны, причем писал, что она отказала из преданности к православию двум женихам – французскому королю и медиоланскому (миланскому) герцогу. Великий князь отнесся к этому предложению с обычной своей обстоятельностью; он советовался с матерью, митрополитом и боярами, а затем отправил в Рим своего посла: монетного мастера, итальянца Ивана Фрязина (Лжана Баптиста дела Вольпе), принявшего в Русской земле православие. Иван Фрязин не замедлил вернуться в Москву, восхваляя Софию, и привез ее живописное изображение – портрет, или как в то время говорили на Руси, парсуну. Тогда Иоанн отправил вновь того же Фрязина в Рим, чтобы представить его лицо при обручении и привезти затем Софию в Москву.

В Риме ловкий, но не особенно щекотливый в делах совести посол Иоанна выставлял себя ревностным католиком и, умалчивая о своем переходе в православие, уверил всех, что Иоанн весьма склонен к латинству и с удовольствием поможет папе в крестовом походе против турок.

Папа дал Софии богатое приданое, и 29 июня 1472 года она выехала в Россию в сопровождении многих греков и нарочитого папского посла – кардинала Антония Бонумбре, посланного им, чтобы поднять вопрос об унии.

Достоверного изображения Софии Фоминичны, к сожалению, не имеется. Но сохранилось, и, вероятно, вполне достоверное, изображение ее брата Андрея, посетившего впоследствии два раза свою сестру в Москве.

Сохранилось также восторженное описание красоты и очаровательности Софии Фоминичны, составленное одним из граждан итальянского города Болоньи, куда она прибыла по пути в Москву. «София Фоминична, – рассказывает он, – носила плащ из парчи и соболей над пурпуровым платьем, а на голове золотое украшение с жемчугом. Ее свиту составляли самые знатные молодые люди, спорившие из-за чести держать ее лошадь под уздцы».

Невеста московского великого князя была встречена во всей Германии с большими почестями. 1 сентября она прибыла в Любек, где села на корабль, а 21 числа того же месяца вышла на берег в Ревене. Гонцы великого князя тотчас же дали знать по всему пути о ее приезде.

В Юрьеве София была торжественно встречена московским послом, который почтительно приветствовал ее от имени жениха. Высоконареченную всюду приветствовали, разумеется, самым сердечным образом, но с особенной любовью отнеслись к ней псковичи. На шести насадах, в сопровождении множества лодок, они поплыли по своему озеру к немецкому берегу, вышли из судов и, наполнив кубки и позолоченные рога, били ей челом – вином и медом. София Фоминична ласково их приняла и объявила, что сейчас же хочет ехать с ними дальше, чтобы скорее покинуть немцев.

Впереди Пскова ее встретило все духовенство с крестами и хоругвями и все посадники. Вступив на Русскую землю, будущая великая княгиня сразу показала себя строгой ревнительницей православия: она тотчас же подошла к благословению священников, а затем прямо отправилась со спутниками в Троицкий собор; вошел с ней туда и кардинал Антоний. «Не по нашему обычаю одетый – весь в красное, – говорит летописец, – в перчатках, которых никогда не снимает, и благословляет в них, и несут перед ним распятие литое, высоко взоткнутое на древке, к иконам не подходит и не крестится; в Троицком соборе приложился только к Пречистой, и то по приказанию царевны».

Когда до Москвы дошли сведения, что везде, где останавливается София, пред папским послом носят серебряное распятие – Латинский крыж, то великий князь стал думать с боярами, можно ли допустить такое шествие по Москве и наконец послал спросить митрополита Филиппа.

Тот отвечал: «Нельзя послу не только войти в город с крестом, но и подъехать близко; если же ты позволишь ему это сделать, желая почтить его, то он в одни ворота в городе, а я, отец твой, другими воротами из города. Неприлично нам слышать об этом, не только что видеть, потому что кто возлюбит и похвалит веру чужую, тот своей поругается».

Получив этот ответ, Иоанн послал боярина отобрать крыж у Антония и спрятать его в сани; тот было воспротивился, но делать было нечего.

София въехала в Москву 12 ноября 1472 года и тотчас же была обвенчана с Иоанном. На другой день кардинал Антоний, как посол папы, был торжественно принят великим князем. Он сейчас же поднял вопрос о соединении церквей на основании Флорентийского собора; но митрополит выставил против него на спор русского книжника Никиту Поповича, который своими вопросами и ответами поставил папского посла в полный тупик; кардинал не нашелся, что отвечать, и поспешил кончить спор, с досадой промолвивши: «Нет книг со мной».

Таким образом, папская попытка привлечь Русскую церковь к латинству при посредстве брака Иоанна с царевной Софией сразу окончилась полной неудачей: София оказалась вполне преданной православию, а папский кардинал был посрамлен в споре нашим книжником Никитою Поповичем.

Брак Иоанна с Софией Фоминичной имел совершенно иные последствия, чем рассчитывал папа. Новая русская великая княгиня принесла с собой все заветы и предания Византийского царства, столько столетий славного своей крепкой православной верой и своим мудрым государственным устройством. Вместе с тем она принесла с собой в глазах всех православных людей и передачу всех прав византийских государей, после покорения их державы турками, как своему православному супругу – московскому великому князю, так и будущим своим от него православным потомкам.

А это наследие Византии в деле собирания Москвою православных Русских земель имело, конечно, огромное нравственное значение.

После брака с Софией, по отзыву всех современников, в Иоанне произошла заметная перемена. Он стал как бы выше, чем прежние великие князья, держал себя с большим величием, требовал к себе больших знаков внешнего почитания и безусловного повиновения от всех. Перемена эта, конечно, была совершенно необходима, когда Москва из небольшого Московского княжества стала развиваться в могущественное государство, причем общее стремление всей земли и духовенства было, чтобы во главе его стоял неограниченный и самодержавный государь, Божией милостию всем своим подданным в отцов и праотца место поставленный.

Герб княжества Московского

Нет сомнения, что прибывшие с Софией Фоминичной из Италии греки также во многом способствовали установлению взглядов на сущность верховной власти в государстве.

Первым видимым знаком преемственности Московской Руси от Византии было принятие Государственным гербом двуглавого орла, бывшего гербом греческих царей. Со времени брака Иоанна с Софией Фоминичной двуглавый орел вместе с всадником, поражающим копьем змея, делается навсегда нашим Государственным гербом, причем всадник изображает как святого Великомученика и Победоносца Георгия, так и государя, поражающего своим копьем всех врагов Отечества и всякое противогосударственное зло.

Великий князь Иоанн III

Наряду с важными делами по собиранию Руси, Иоанн неутомимо старался также об украшении своего стольного города Москвы и в этом отношении шел совершенно по стопам своего прапрадеда Иоанна Калиты. При Иоанне III Москва из деревянной стала белокаменной.

В деле этом, конечно, важнейшей заботой великого князя было попечение о Божьем храме, который являлся как бы основным камнем для создания народного государственного единства, о кремлевском соборе Успенья Божией Матери, заложенном при Иоанне Калите собственными руками Первосвятителя всея Руси, святым Петром Чудотворцем, в нем и погребенным. Храм этот от времени и многих пожаров сильно обветшал и грозил падением. И вот в 1471 году в ту же летнюю пору, когда войска Иоанновы одержали славную Шелонскую победу над изменниками новгородцами, митрополит Филипп заложил сооружение нового каменного собора и отпустил для этого немалое количество денег из своих доходов. Конечно, и великий князь, получив от новгородцев 15 500 рублей за их вину, тоже вложил свою лепту в эту постройку, которая была поручена московским мастерам камнесечцам – Иоанну Кривцову да Мышкину.

При разборке старого храма были открыты мощи погребенных там митрополитов. Когда приступили ко гробу святого Ионы и сняли с него доску, в тот час «изыди из гроба благоухание много по всему храму; мощи же его явились все целы и нерушимы, прилипе бо плоть кости его и не двигнушася составы его», – говорит летописец. Вскоре у этих мощей последовало два случая чудесного исцеления. С великим освящением и с установлением даже особого празднества были перенесены и мощи святого Петра Чудотворца. Когда митрополит Филипп со многим страхом и слезами повелел разобрать надгробницу, то увидели гроб, весь распавшийся от бывшего пожара, «а мощи, яко свет, блещашися, ничто к ним не прикоснулось, и благоухание многое исходящее от них». Народ с напряженным вниманием следил за всеми мельчайшими подробностями перенесения мощей святых, почивавших в Успенском соборе, и вообще за всем ходом его сооружения. К весне 1474 года церковь была уже «чудна вельми и превысока зело»; ее вывели до сводов, которые оставалось только замкнуть, чтобы на них соорудить большую среднюю главу, как вдруг 20 мая в час солнечного заката храм внезапно разрушился, не повредив, однако, гробов святых Петра и Ионы; сохранились также все иконы, святые сосуды, книги и паникадило в сооруженной рядом временной деревянной церкви.

Причиной такого несчастья и такой печали для всего города послужило плохое искусство мастеров, так как старый способ постройки каменных храмов, коим была так знаменита Русь XI и XII веков, был совершенно забыт в это время. Вместе с глубокой скорбью о разрушении храма весь московский народ видел преславное чудо и благодатное заступление Божией Матери в том обстоятельстве, что при разрушении церкви никто из людей не пал жертвою этого несчастья, хотя весь день в ней усердно работали камнесечцы, а на подмостки всходили до темноты многие любознательные посмотреть, как подвигается работа. Чтобы начать вновь строить церковь, великий князь послал было за псковскими мастерами, славившимися своим искусством, но когда они отказались от столь ответственной работы, то он решил отправить для сего нарочитого посла в Италию, в город Венецию, и выбрал Семена Толбузина.

Строительная деятельность Аристотеля Фиораванти в Московском Кремле. Миниатюра летописного свода. XVI в.

Семен Толбузин, первый из русских, отправленный послом к иноземному государю, успешно выполнил свое поручение и в 1475 году возвратился в Москву, привезя славного мастера муроля Рудольфа Фиораванти дельи Альберта, прозванного за его хитрость Аристотелем, по имени знаменитого греческого ученого мужа – воспитателя великого царя Александра Македонского. Правитель Венеции никак не хотел отпускать от себя Аристотеля, которого приглашал также и турецкий султан в Царьград, и только после многих просьб, в знак особой дружбы к Иоанну, разрешил ему ехать в Москву за жалованье 10 рублей в месяц, цену по тому времени огромную. Помимо знания строительного искусства, Аристотель мог также отлично лить колокола и пушки и стрелять из последних. Подробно осмотрев разрушенный храм, он похвалил гладкость сооружения, но похулил известь, что не клеевата, да и камень, сказал, что не тверд.

Аристотель решил все сломать до основания, чтобы начать строить из кирпича. Аля этого 16 апреля 1475 года последовало новое перенесение мощей святых митрополитов Петра, Феогноста, Киприана, Фотия и Ионы в церковь Святого Иоанна, что под колоколы.

В течение недели Аристотель особым дубовым брусом, окованным с конца железом, который раскачивали на канатах, развалил все оставшееся сооружение, а затем приступил к своей работе. На четвертое лето в 1478 году славная постройка была окончена вчерне, а совсем – в 1479 году, а 12 августа торжественно освящена митрополитом Геронтием.

Радость в этот день всего города Москвы была неописуема. Великий князь повелел раздать милостыню на весь город всем нищим, а духовенство с боярами угостил знатным обедом. Через несколько дней состоялось торжественное перенесение в новый храм мощей святых митрополитов, а также и праха князя Юрия Даниловича, старшего брата Иоанна Калиты, здесь похороненного.

В 1482 году Успенский собор был украшен иконописью мастерами-иконниками: Дионисием, попом Тимофеем, Ярцем и Коною, на что дал средства владыка Ростовский Вассиан, знаменитый своим благочестием и любовью к Родине. «Бысть же та церковь чудна, – говорит про Успенский собор летописец, – величеством, и высотой, и светлостью, и звонностью, и пространством, яко же и прежде того не бывало в Руси, опричь Владимирская церкви».

Сооружением заново соборного храма было положено только начало новому устройству города, причем великий князь имел немало забот и трудов по вызову мастеров из Италии, где в это время был полный расцвет так называемой поры возрождения наук и искусств, чему очень сильно способствовали греки, которые после взятия Царьграда турками во множестве поселились в Италии и пробудили в среде ее образованных жителей любовь к изучению греческого языка, а вместе с тем и всех памятников древней греческой жизни, среди коих было много образцов высокого искусства. Правители городов и сами папы римские стали ревностно изучать древнеязыческое искусство; скоро в Италии появились замечательные живописцы, ваятели и искусные зодчие, украсившие ее города знаменитыми и поныне храмами, картинами и статуями.

Конечно, вместе с поклонением древнему искусству эта пора возрождения наук и искусств принесла в латинские государства, где с падением обаяния папы сильно падало благочестие, также и чисто языческие взгляды и понятия, причем совершенно по-язычески высшей целью жизни было поставлено наслаждение.

В. Поленов. Успенский собор. Южные врата

К этой цели – наслаждению земными благами – западные народы неуклонно стремятся и по сей день, успев, к несчастью, привить эти взгляды и многим русским людям. Но в XV веке перед нашими предками стояли столь огромные по своей трудности и столь высокие по своему значению насущные задачи – собираться вокруг православного московского государя и грудью своею и кровью служить оплотом для Западной Европы против нашествия мусульманского Востока, что они не могли даже и думать о наслаждении жизнью; развитие же в Италии искусств дало нам возможность приглашать опытных зодчих для устроения Москвы и необходимых других мастеров.

Однако вследствие отдаленности Москвы от других государств, а главное, вследствие враждебности наших соседей – поляков и немцев, не желавших к нам пропускать нужных людей, проходили годы, пока в Москве стали появляться эти очень желанные и необходимые итальянские художники. В ожидании их Иоанн воспользовался искусством псковских мастеров и в 1484 году приказал построить новый каменный дворцовый храм Богоявления, а митрополит в том же году – церковь Риз Положения.

В 1485 году прибывшими первыми после Аристотеля итальянцами – мастерами Петром-Антонием и Марком Фрязиными – стали сооружаться новые кремлевские стены, постройка которых с башнями, или стрельницами, и тайниками (подземными ходами) продолжалась до 1495 года. В самом Кремле за это время было сооружено несколько храмов, в том числе разобраны старые и заложены новые каменные церкви первоначальной постройки Иоанна Калиты: Святого Иоанна Лествичника, что под колоколы, и собор Святого архангела Михаила для могил прародителей государевых; строителем последнего был Фрязин Алевиз Новый.

Вместе с тем великий князь решил выстроить для себя в Кремле каменные палаты на месте деревянных. Сооружение их началось одновременно с перестройкой Благовещенской церкви мастерами Марком и Петром-Антонием Фрязиными, которые в 1491 году построили большую палату, названную Грановитой по случаю обделки ее наружных стен по-итальянски – гранями.

Постройка же остальных дворцовых палат затянулась надолго и окончилась уже при преемниках Иоанна.

Ф. Солнцев. Иконостас Успенского собора в Московском Кремле

С этого времени Кремль, жилище великих государей московских, представлял собою как бы большой монастырь, потому что был наполнен большими и красивыми церквами, среди которых, как игуменская келья в монастырском дворе, расположен был Государев дворец. Великолепная белокаменная ограда с затейливыми стрельницами, окаймлявшая Кремль, имела несколько ворот, причем благочестивая народная мысль, почитавшая обиталище своего государя в качестве святыни, осветила и главные кремлевские ворота – Спасские – народным обычаем входить в них, снимая шапки, с непокрытой головой. Когда и как установился этот обычай, не выяснено, но, по-видимому, он установлен не по государеву указу, а именно по благочестивой воле всенародного множества; рассказывают, что в старину кто, проходя воротами, не снимал шапки, того народ заставлял класть перед образом Спасителя 50 поклонов.

Достойно особого замечания, что итальянцы, устраивавшие каменную Москву и ее сердце Кремль, бывшие учениками великих мастеров итальянской блестящей поры возрождения наук и искусств, придя со своими большими научными знаниями в деревенскую и деревянную Москву, тем не менее возводили в ней все новые каменные сооружения отнюдь не по итальянским, а по старорусским образцам и заветам. Так, Успенский собор был построен по образцу славного собора Владимирского, сооруженного Андреем Боголюбским; по тому же образцу построен Архангельский собор Алевизом Новым; по образцу и складу новгородских церквей сооружена церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот и колокольница, стоящая рядом с Иваном Великим; по образцу древних одноглавых русских храмов выстроены были и церкви: Рождества Богородицы на Государевых сенях и Благовещения на Старом Ваганькове.

Даже Грановитая палата, отделанная по итальянскому способу гранями, была только частью государева помещения, состоявшего по старому русскому обычаю из ряда палат и помещений, соединенных между собой сенями и переходами. Таким образом, пригласив итальянских мастеров, чтобы воспользоваться их знаниями и искусством в строительстве, или, как говорят ныне, их техническими знаниями, Московская Русь во главе со своим великим князем Иоанном Васильевичем крепко и во всем держалась своего ума и обычая и вовсе не желала отворять широко двери таким нововведениям, которые могли бы изменить коренные черты ее старинных вкусов и укладов.

Украшая и перестраивая свой стольный город, Иоанн Васильевич, разумеется, продолжал ревностно свое великое служение Родине и на всех других поприщах.

Вместе с полным подчинением Москве Новгорода ему пришлось окончательно подчинить себе и новгородских выходцев – непокорных вятчан, которые, пользуясь своей отдаленностью, мало признавали свою принадлежность к общему всем русским людям Отечеству; мало того, они стали держать прямо сторону Казани против Москвы. Конечно, это уже была явная измена и православию, и Родине. Митрополит два раза писал вятчанам увещательные грамоты: «Называетесь вы именем христианским, а живете хуже нечистивых: Святую церковь обижаете, законы церковные старые разоряете, господарю великому князю грубите и пристаете к его недругам издавна, с поганством соединяетесь да и одни, сами собою, отчину великого князя воюете беспрестанно…». Но митрополичьи грамоты не помогли, и в 1489 году великий князь послал против вятчан 64-тысячную рать под начальством князя Даниила Щени и Григория Морозова. Это подействовало: как только московские полки подступили к городу Хлынову, большие люди Вятской земли вышли им бить челом – просить мира и покорились великому князю на всей его воле, после чего 3 главных изменника были биты кнутом и повешены; кроме того, было выведено много лучших людей с семьями, которых великий князь пожаловал именьями близ Москвы; в Вятку же были посланы его наместники.

А. Васнецов. В Московском Кремле

Псков удержал свои старинные вольности во все время великого княжения Иоанна, который ценил, конечно, его постоянную покорность, а также и его неизменную преданность православию и русскому делу.

Действительно, с тех пор как в непосредственном соседстве со Псковской землей объединилась Литва и основался Ливонский орден, Псков, стоя на рубеже Русской земли, в продолжение трех веков вел с ними упорную двухстороннюю борьбу, располагая по большей части лишь средствами своей небольшой области, простиравшейся верст на 300 неширокой полосой с юга на север, от верховьев реки Великой до реки Наровы.

Рязань во все время великого княжения Иоанна III тоже сохраняла свою самостоятельность благодаря тому, что рязанский князь во всем поступал согласно видам Москвы.

Долгое время продолжались добрые отношения у Иоанна Васильевича и с его шурином – тверским князем Михаилом Борисовичем, который по договору с Иоанном обязан был быть на Орду, немцев и поляков заодно с Москвой. Однако в 1485 году, вероятно, вследствие зависти Михаила к Москве, он стал держать дружбу с Казимиром Литовским и женился на его внучке, причем заключил с ним договор, по которому оба они обязывались помогать друг другу при всех обстоятельствах.

Этот договор был, разумеется, прямой изменою Москве. Узнав о нем, Иоанн тотчас же объявил Твери войну, и рать его вторгнулась в ее область. Так как помощь от Казимира не являлась, то Михаил стал просить о мире, который Иоанн не замедлил ему дать; по этому миру тверской князь обязался считать Иоанна и его сына своими старшими братьями, сложить свое крестное целование к Казимиру и вперед без ведома Москвы с ним ни в какие сношения не вступать.

Скоро после этого многие тверские бояре начали переезжать к великому князю московскому; конечно, этим не мог быть доволен Михаил; он завел опять тайные сношения с Литвой, но гонец его был перехвачен, и грамота к Казимиру доставлена в Москву.

Тогда Иоанн вновь собрал войско и 8 сентября 1486 года обложил Тверь, причем всем пушечным нарядом руководил славный мастер Аристотель; 10-го числа были зажжены посады, а 11-го приехали в московский стан все тверские бояре и били челом Иоанну; Михаил же Тверской бежал на Литву. При этих обстоятельствах Иоанн присоединил Тверь к своим владениям и посадил в ней своего сына Ивана Молодого, причем, по-видимому, обошелся очень сурово с тверскими боярами, предавшими своего князя, так как главного из них, князя Михаила Холмского, он послал в заточение в Вологду за то, что, поцеловавши крест своему князю Михаилу, он отступил от него; «Нехорошо верить тому, кто Богу лжет», – сказал при этом государь.

Кроме Твери, при Иоанне Васильевиче были окончательно присоединены княжества Ярославское и Ростовское, владельцы которых уступили их за деньги Москве. Наконец, при Иоанне же был присоединен и Верейский удел; старый князь Михаил Андреевич Верейский ходил в полном послушании московского государя, но сын Михаила Василий, женатый на племяннице Софии Фоминичны, разгневал по вопросу о приданом великого князя и бежал в Литву, причем отец его завещал Верейское княжество после своей смерти Иоанну, который в свою очередь предложил Михаилу вернуться в Москву, но уже в качестве служилого князя.

Немало огорчений пришлось перенести Иоанну Васильевичу и от своих родных братьев: старший из них, Юрий, умер в 1473 году бездетным, причем в завещании ни слова не сказал о своем уделе – Дмитрове, Можайске и Серпухове. Иоанн присоединил его к московским владениям, что, конечно, вполне совпадало с высшими государственными потребностями. Но на это обиделись остальные три брата: Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой; недовольна была и старая великая княгиня, инокиня Марфа. Иоанн уступил матери и братьям, и дал последним несколько городов, однако не из удела умершего Юрия, и обязал их иметь, в случае своей смерти, сына своего Ивана Молодого старшим братом и не искать под ним великого княжения. Братья не были довольны этим договором, но должны были смириться, выжидая более благоприятных обстоятельств.

Между тем поддерживаемый в своих великих замыслах по собиранию Руси под сильную власть московского государя молодой супругой своей Софией Фоминичной, Иоанн искусно и деятельно вел свои дела по отношению к соседям. Казимир, король Польский и великий князь Литовский, был, конечно, самым злейшим врагом Москвы и охотно делал все от него зависящее, чтобы нанести ей возможно более вреда. К счастью для нас, он не обладал для этого достаточной силой, и главным образом потому, что не имел большой власти в своих собственных владениях: когда в 1470 году он прибыл на сейм, собранный в Петрокове, и требовал денежного вспоможения, польские паны ему отвечали: «Ты нам о денежном вспоможении не говори до тех пор, пока не выдашь нам подтверждения прав и не означишь верно в грамоте, какие области принадлежат Польше и какие Литве».

Разумеется, при таких условиях, когда все отношения подданных к государю основываются на их правах, Казимиру немыслимо было вести борьбу с Московским государством, вся сила которого именно и состояла в глубоком сознании всеми подданными своих обязанностей по отношению к государю и к Родине; для них они не задумывались жертвовать не только деньгами, но и жизнью.

Но если Казимиру была не под силу открытая борьба с Москвой, то он всюду, где мог, действовал против нее исподтишка, своими злыми кознями. Он, как мы видели, возбуждал против Москвы Новгород и Тверь и, несомненно, пытался входить в сношения с младшими братьями Иоанна; наконец, он всеми способами старался наводить на Москву татар, которые, как мы знаем, были разделены на несколько отдельных орд, из коих главными были: Золотая, Крымская и Казанская.

Между ханом Золотой Орды Ахматом и ханом крымских татар Менгли-Гиреем шла смертельная вражда. Иоанн Васильевич очень искусно воспользовался ею и сумел приобрести себе в умном и предприимчивом Менгли-Гирее Крымском верного союзника на всю свою жизнь, который помогал нам не только своими действиями против Ахмата, но также и своими набегами на Литву. Казимир пытался несколько раз привлечь на свою сторону Менгли-Гирея, но напрасно. В отношении же хана Золотой Орды Ахмата и Ибрагима Казанского происки Казимира против Москвы имели больше успеха.

В 1478 году, когда Иоанн окончательно привел под свою державу Новгород, в Казань пришло ложное известие, что он потерпел поражение от новгородцев и сам убежал раненый. Хан Ибрагим воспользовался этим, собрал рать и вторгся в московские владения; когда же к нему пришла справедливая весть об успехах Иоанновых под Новгородом, то он отдал приказ своему войску немедленно вернуться назад, причем оно исполнило этот приказ так ревностно, что побежало, бросивши даже пищу в котлах.

Вид города Казани с южной стороны Литография по рисунку В. Адама

Чтобы наказать его, Иоанн послал свои войска к самой Казани, и Ибрагим должен был заключить мир по всей его воле. Скоро затем Ибрагим умер, оставив двух сыновей от разных жен: старшего Алегама и младшего Магмет-Аминя; последний был сыном честолюбивой и умной ханши Нур-Салтан, не замедлившей выйти замуж за Менгли-Гирея Крымского, верного союзника Москвы. В Казани началась между братьями усобица, и младший – Магмет-Аминь – лично прибыл в Москву просить содействия против Алегама. Иоанн принял его сторону и в 1487 году послал на Казань большую рать под начальством князей Даниила Холмского, Александра Оболенского, Семена Ряполовского и Семена Ярославского, которые, овладев городом, посадили в нем Магмет-Аминя; Алегам же был послан в заточение в Вологду. Этим Казань была приведена в полную зависимость от Москвы, причем и Менгли-Гирей Крымский был благодарен ей за возведение на казанский стол его пасынка Магмет-Аминя.

Иначе сложились дела у Иоанна Васильевича с ханом Золотой Орды Ахматом. Казимир Литовский хотел остановить успехи Иоанна над Новгородом посредством этого Ахмата и подговорил его идти на Москву, но последний собрался только летом 1474 года, когда первый новгородский поход окончился и Иоанн вернулся со своими войсками в Москву. Узнав, что хан уже в Алексине, великий князь в тот же час, отслужив обедню и ничего даже не вкусив, двинулся с полками к Коломне, к Берегу, как тогда называлась река Ока, за которой, действительно, как за берегом, расстилалась, как океан, необъятная степь.

Другие полки успели также вовремя собраться на Оке. Увидя множество русских полков, как море колеблющихся в светлом вооружении, Ахмат быстро побежал домой, сжегши, к сожалению, по пути город Алексин, жители которого геройски защищались.

После этого Иоанн заключил мир с Ахматом, и в том же 1474 году пришло в Москву большое татарское посольство, да 3200 купцов привели 40 000 лошадей на продажу.

В 1476 году прибыло в Москву новое посольство от Ахмата; оно, как рассказывает «Казанский летописец», опираясь на давний обычай, потребовало дани и предъявило при этом Иоанну ханское изображение, или «басму», с тем чтобы он ей поклонился.

«Великий же князь, – говорит летописец, – нимало не убояся страха царева, но приим басму лица его и, изломаша ее, на землю поверже и потопта ногами своими», после чего приказал послов убить, а одного отправить к Ахмату с таким словом: «Ступай и объяви хану: что случилось с его басмою и послами, то будет и с ним, если не оставит меня в покое». Таким образом, Иоанном III было окончательно свергнуто с московских великих князей позорное татарское иго; есть известие, что он поступил так под влиянием Софии Фоминичны, гордость которой не могла переносить унизительной зависимости от татар и платежа дани хищникам Московского государства.

Однако Иоанну пришлось вскоре пережить немало треволнений из-за этого разрыва с Золотой Ордой.

В 1480 году Ахмат собрал против Москвы огромное войско, получив уведомление от Казимира Литовского о начавшейся в это время ссоре Иоанна с братьями: Андреем Большим Углицким и Борисом Волоцким.

Причиной этой ссоры было их недовольство тем обстоятельством, что Иоанн, всецело занятый своим великим делом собирания Руси вокруг Москвы, естественно стал преследовать старинное право отъезда бояр к другому князю в случае их недовольства великим князем. Один из его наместников, князь Лыко-Оболенский, так притеснял подведомственных ему жителей, что Иоанн по жалобе последних отнял у него наместничество и приказал вернуть им все, что было беззаконно забрано. Лыко обиделся и отъехал к Борису Волоцкому. Государь приказал брату выдать ему виновного боярина, но Борис отказался. Тогда Иоанн повелел схватить Лыко и отвести в оковах в Москву. Борис вознегодовал на это и послал сказать брату Андрею Углицкому: «Вот как он с нами поступает: нельзя уже никому отъехать к нам», после чего братья решили защищать свои права вооруженной рукой, для чего собрали рать в своих владениях.

В это время государь был в Новгороде; узнав о выступлении войск Андрея и Бориса в Тверскую область, он поспешил в Москву, где весть о начинающейся усобице подняла большую тревогу. Иоанн тотчас же отправил боярина к братьям уговаривать их кончить дело миром, но те не послушались, и в 20-х числах июля рать их двинулась к новгородским волостям. Тогда Иоанн вторично послал уговаривать их к примирению известного епископа Вассиана Ростовского, и последнему удалось склонить Андрея и Бориса послать своих бояр для переговоров в Москву; но сами они направились к литовскому рубежу и, остановившись в Великих Луках, стали пересылаться с Казимиром, прося помощи против старшего брата. Казимир в непосредственной помощи им войсками отказал, но дал город Витебск на прокормление их женам и вместе с тем поспешил известить Ахмата, что в Московском государстве усобица и чтобы поэтому он скорее шел на Москву.

Узнав о движении Ахмата, Иоанн быстро собрал свои войска на берегу Оки и сам отправился в Коломну. Тогда хан, видя, что река эта крепко занята, взял направление к западу, к Литовской земле, чтобы войти в московские владения, переправившись через реку Угру.

Иоанн зорко следил за его движениями и своевременно послал приказ сыну своему Ивану Молодому и младшему брату Андрею Меньшому перейти от Оки к реке Угре, так что, когда хан подошел туда, то также нашел занятыми все броды и перевозы. В Москве между тем сели в осаде: мать великого князя инокиня Марфа, митрополит Геронтий, Ростовский владыка Вассиан и наместник московский князь Иван Патрикеев, из знатных литовских выходцев, пришедших в Москву при Василии Темном. Великая же княгиня София Фоминична была послана вместе с казною на Белоозеро.

Ф. Солнцев. Царские ложки, ножи и вилки

Н. Некрасов. Иоанн III топчет ханскую басму

Иоанн Васильевич, как только узнал о наступлении Ахмата, так тотчас же, кроме выдвижения главной рати к Оке, послал приказание воеводе звенигородскому – князю Василию Ноздреватому – сесть с небольшим отрядом и с войсками крымского царевича Нордоулата на суда и спуститься вниз Волгою, чтобы разгромить беззащитную Золотую Орду, зная, что Ахмат оставил в ней только жен, детей и старцев; великий князь был уверен в том, что, как только хан узнает об этом нападении, тотчас же кинется назад защищать свои улусы.

Вместе с тем Иоанн сообщил о наступлении Ахмата своему верному союзнику Менгли-Гирею, и тот поспешил напасть на литовские владения, чтобы отвлечь Казимира от наших границ. Отдав таким образом все распоряжения для преграждения дальнейшего наступления Ахмата и для защиты Москвы, Иоанн, в ожидании действий князя Ноздреватого и царевича Нордоулата в Золотой Орде, оставил при войске князя Даниила Холмского с сыном Иваном Молодым; сам же он отправился в Москву, чтобы повидаться с матерью, а также, без сомнения, и для того, чтобы употребить все свои силы для примирения с братьями, отъехавшими к литовскому рубежу в Великие Луки. Пылкое московское население, уже привыкшее к целому ряду побед, одержанных мудростью и искусством своего великого князя, было недовольно его возвращением в столицу и настоятельно желало, чтобы он скорее вступил в большое сражение с татарами на реке Оке. Такого же взгляда держалось и духовенство.

Не успел Иоанн въехать в Кремль, где его встретил митрополит и епископ Вассиан Ростовский, как последний обратился к нему со следующим горячим словом: «Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши и не бившись с ними; зачем боишься смерти? Не бессмертный ты человек, смертный, а без року смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю; дай мне, старику, войска в руки и увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами». Великий князь с подобающим уважением к сану и возрасту Вассиана выслушал это горячее слово, но, разумеется, не изменил своего решения, а, поселившись в Красном Селе близ Москвы, стал выжидать развития событий; при этом, без сомнения, опасаясь за излишнюю пылкость Ивана Молодого, он послал грамоту, чтобы тот немедленно ехал в Москву.

Но последний решил лучше навлечь на себя отцовский гнев, чем отъехать от войска. Видя, что сын не слушает грамоты, Иоанн приказал князю Холмскому схватить его силою и привезти в Москву. Однако Холмский не решился употребить насилие над молодым великим князем и стал его уговаривать исполнить приказание отца; но на это тот отвечал решительно: «Умру здесь, а к отцу не поеду» – и скоро одержал блестящий успех над отрядом татар, пытавшимся тайно переправиться через Угру.

Через две недели государь отправился обратно к войскам, успевши за это время примириться с братьями, причем Андрей Большой получил Можайск, а Борис Волоцкой крупные земельные угодья; они также отправили свои войска на Угру. При отъезде Иоанна из Москвы митрополит Геронтий благословил его следующими словами: «Бог да сохранит царство твое силою честного креста и даст тебе победу на врагов, только мужайся и крепись, сын духовный! Не как наемник, но как пастырь добрый, полагающий душу свою за овцы, потщись избавить врученное тебе словесное стадо Христовых овец от грядущего ныне волка; и Господь Бог укрепит тебя и поможет тебе и всему твоему христолюбивому воинству». Все же духовенство после этого слова сказало: «Аминь, буди тако, Господу ти помогающу!»

Прибыв к своим войскам, Иоанн, разумеется, по-прежнему отнюдь не спешил вступать в сражение всеми силами с татарами; при этом, без сомнения, чтобы выиграть время в ожидании успеха действий князя Ноздреватого и Нордоулата, он начал даже переговоры с Ахматом. Хан обрадовался этому и отвечал: «Жалую Ивана; пусть сам приедет бить челом, как отцы его к нашим отцам ездили в Орду». Но Иоанн не поехал. Тогда Ахмат послал ему сказать: «Сам не хочешь ехать, так сына пришли или брата». Не получивши ответа, хан послал опять сказать: «Сына и брата не присылаешь, так пришли Никифора Басенкова», которого очень любили в Орде. Иоанн, искусно выигрывая время переговорами, не послал и Басенкова.

Между тем среди московского воинства немногие могли знать истинные причины столь скромного и несоответствующего, на первый взгляд, поведения великого князя и роптали на его нерешительность вступить в решительное сражение, причем обвиняли его близких бояр Ощера и Мамона, которые советовали ему не вступать с татарами в бой.

Волновалась и Москва, а пылкий старец Вассиан, узнав о переговорах с ханом, прислал государю на Угру красноречивое послание, в котором, между прочим, писал:

«Молю Величество твое, боголюбивый Государь! Не прогневайся на мое смирение, что прежде дерзнул устами к устам говорить твоему Величеству твоего ради спасения, потому что наше дело напоминать Вам, а Ваше слушать нас… Ныне слышим, что басурманин Ахмат уже приближается и христианство губит; ты пред ним смиряешься, молишь о мире, посылаешь к нему, а он гневом дышит, твоего моления не слушает, хочет до конца разорить христианство… Дошел до нас слух, что не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова, советуют не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец… Не слушай, Государь, этих людей, хотящих честь твою преложить в бесчестие и славу твою в бесславие, хотящих, чтобы ты сделался беглецом и назывался предателем христианским; выйди навстречу безбожному языку агарянскому, поревнуй прародителям твоим великим князьям, которые не только Русскую землю обороняли от поганых, но и чужие страны брали под себя. Говорю об Игоре, Святославе, Владимире, бравших дань на царях Греческих, о Владимире Мономахе, который бился с окаянными половцами за Русскую землю, и о других многих, о которых ты лучше нашего знаешь. А достохвальный великий князь Димитрий, твой прародитель, какое мужество и храбрость показал за Доном над теми же сыроядцами окаянными! Сам напереди бился, не пощадил живота своего для избавления христианского. Так и ты поревнуй своему прародителю, и Бог сохранит тебя. Если же вместе с воинством своим и до смерти постраждешь за Православную веру и Святые церкви, то блаженны будете в вечном наследии… Не столько за грехи и неисправление к Богу, сколько за недостаток упования на Бога, Бог попустил на прародителей твоих и на всю Землю нашу окаянного Батыя, который разбойнически попленил всю Землю нашу, и поработил, и воцарился над нами, не будучи царем… Тогда мы прогневали Бога, и Он на нас разгневался как чадолюбивый отец; а теперь, Государь, если каешься от всего сердца и прибегнешь под крепкую руку Его, то помилует нас Милосердный Господь».

Это красноречивое послание все же не подействовало на крепкого духом и волей Иоанна. Он отнюдь не желал без крайней надобности вступать в большое кровопролитное сражение, успех которого всегда может быть сомнителен, но, зорко следя за татарами, терпеливо ожидал воздействия на Ахмата извещения о делах, которые будут творить в Орде Ноздреватый и Нордоулат.

В конце октября стали крепкие морозы, и реки покрылись льдом, почему Угра уже перестала служить преградой. Иоанн приказал всем войскам, своим и братьев, отойти несколько назад к Кременцу, где можно было, в случае надобности, биться соединенными силами. Это приказание было встречено с большою печалью и унынием в русских войсках, считавших постыдным такое отступление от татар.

Однако через несколько дней сказалась вся великая мудрость в действиях Иоанна. 11 ноября Ахмат поспешно побежал назад, не пролив русской крови и не выведя ни одного пленника из пределов нашей земли. Бегство Ахматово, по объяснению «Казанского летописца», последовало, как и ожидал мудрый Иоанн, вследствие полученных ханом известий о разгроме Золотой Орды отрядом князя Ноздреватого и царевича Нордоулата. Конечно, и наступившие жестокие морозы тоже заставили татар поспешить домой.

Спустя два месяца Ахмат, подобно Мамаю, погиб от руки убийцы: он был сонным зарезан ханом Тюменской Орды Иваком. Иоанн же с великой честью и славой вернулся в Москву.

Рассматривая за время нашествия Ахмата поведение московского народа, воинства и духовенства – с одной стороны, а с другой – поведение самого Иоанна, которое было столь несоответственно с чувствами всех его подданных, мы видим, что оно было вызвано исключительно нежеланием без крайней нужды вступать в решительное сражение всеми силами. Народная гордость требовала немедленной расправы с татарами, готовая для этого пролить кровь множества доблестных сыновей отечества; мудрый же Иоанн, не гоняясь за ратной славой и уповая, что «сердце царево в руце Божией», твердо решил щадить, насколько будет возможно, эту драгоценную кровь своих доблестных подданных, невзирая на то, что он не был понят ни ими, ни знаменитыми Отцами Русской церкви, и достиг в этом блистательного успеха.

После благополучного отражения Ахмата и заключения мира с братьями Иоанну в том же 1480 и следующем 1481 году пришлось воевать с ливонскими немцами, чинившими обиды псковичам, которые, впрочем, неоднократно и сами наносили немцам жестокие поражения.

Иоанн и прежде заступался за Псков, и еще в 1477 году его славный воевода князь Даниил Холмский навел на ливонцев такой страх, что они заключили перемирие на 30 лет по всей воле Пскова и Иоанна, но в 1480 году немцы нарушили его. Тогда Иоанн послал свою сильную рать, которая вторгнулась в Ливонию, чиня всюду большие опустошения; когда в начале 1482 года она взяла два укрепленных города Феллин и Тарваст и бесчисленное количество пленных, то ливонцы били челом Иоанну и заключили с ним десятилетнее перемирие до 1492 года.

Вместе с заботами о восстановлении обаяния русского имени на крайнем западе своих владений Иоанн не переставал утверждать свое владычество и на крайнем востоке и северо-востоке, строго следуя в этом отношении по стопам своих предков. Мы говорили уже, что святые Стефан, Питирим и Иона были первыми просветителями диких обитателей Пермской земли; Иоанну III приходилось уже посылать свои войска на пермяков за их неисправление и привести всю Пермскую землю под свою руку.

Точно так же покорил он и обитателей далекой Югры, вогуличей и остяков; они числились подвластными Новгороду, но мало подчинялись ему. В 1483 году государь послал свои войска против вогуличей, которые были наголову разбиты на устье Пелыми; отсюда московская рать пошла вниз по реке Тавде (мимо Тюменя) в Сибирскую землю; затем она двинулась вниз по Иртышу, а с Иртыша на Обь в Югорскую землю и вернулась к осени в Устюг, взявши в плен много князей, людей и всякого добра.

Конечное покорение этих земель завершено было в 1499 году. Князь Семен Курбский с другими воеводами, предводительствуя 5000 человек, плыл разными реками до Печоры, заложил здесь крепость и 21 ноября отправился на лыжах к Уральским горам, к знаменитому Каменному поясу. «Сражаясь с усилием ветров и засыпаемые снегом, – говорит Н.М. Карамзин, – странствующие полки великокняжеские с неописанным трудом восходили на сии во многих местах неприступные горы, где и в летние месяцы не является глазам ничего, кроме ужасных пустынь, голых утесов, стремнин, печальных кедров и хищных белых кречетов, но где под мшистыми гранитами скрываются богатые жилы металлов и цветные камни драгоценные». Пройдя таким путем 4650 верст и совершая свои передвижения зачастую при свете северного сияния, наши неустрашимые воины достигли городка Ляпина (ныне Вогульское местечко в Березовском уезде), где съезжались все местные владельцы, предлагая мир и вечное подданство московскому великому государю. Каждый из этих князьков сидел на длинных санях, запряженных оленями. Воеводы Иоанновы ехали также на оленях, а воины на собаках. Всего за этот поход было взято 40 укрепленных городов. Таким образом, благодаря необыкновенному мужеству русских воинов и их преданности своему государю они покорили за много тысяч верст от Москвы обширную область.

И. Попова. Святой Стефан Пермский

В. Мокрушин. Дружина

В 1484 году Иоанн потерял свою мать инокиню Марфу; к этому времени из братьев его остались в живых только двое: Андрей Углицкий, или Большой, и Борис Волоцкой, так как Андрей Меньшой умер еще в 1480 году. Смерть матери была, конечно, большой утратой для Иоанна, но неизмеримо большей явилась она для Андрея Углицкого, который был ее любимцем, почему, уважая мать, государь и прощал ему многое. К несчастью для себя, Андрей не хотел понять перемены в своем положении после кончины матери, как не понимал и глубоких перемен, происходивших во всем Московском государстве во время великого княжения своего мудрого брата. Он боялся его, хотел бежать в Литву и вместе с тем не исполнял его воли. Наконец в 1491 году в явное нарушение договора с Иоанном Андрей не послал свои полки вместе с великокняжескими на помощь Менгли-Гирею против татар Золотой Орды; тогда Иоанн решил его заточить. Он пригласил к себе Андрея, спокойно поговорил с ним, потом вышел, а в горницу вошел князь Семен Ряполовский со многими князьями и боярами и, обливаясь слезами, едва мог сказать Андрею: «Государь Андрей Васильевич! Пойман ты Богом, да государем, великим князем всея Руси, братом твоим старшим», после чего Андрей был лишен свободы до конца своих дней.

Митрополит, памятуя святую обязанность православных пастырей печаловаться за несчастных, стал просить об освобождении Андрея. Но государь отвечал ему: «Жаль мне очень брата, и я не хочу погубить его, а на себя положить упрека; но освободить его не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло, потом каялся, а теперь опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Да это бы еще ничего, но когда я умру, то он будет искать великого княжения над внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и полонить, и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, а вы будете рабами татар». Так, для блага своего государства подавлял в себе Иоанн родственные чувства к брату. Что же касается Бориса Волоцкого, то он держал себя сравнительно сносно и его не тронули до конца жизни; он оставил свои удельные владения двум сыновьям, которые перешли к великому князю московскому только после их смерти.

Немало забот и волнений доставлял Иоанну и вопрос о престолонаследии. Как мы знаем, от его первого брака у него был сын Иван Молодой, который с детства был назначен его преемником, с наименованием великим князем, причем грамоты обыкновенно писались от обоих великих князей и государей всея Руси.

В 1482 году Иоанн женил сына на Елене, дочери славного Стефана, господаря Молдавского княжества, возникшего в древней отчине князя Даниила Романовича Галицкого, в низовьях Прута и Днестра, из остатков римских поселенцев и нескольких других народностей, приведенных в движение нашествием татар. В XV веке Стефан Молдавский доблестно противоборствовал завоевательным стремлениям турок, «творя», по выражению Карамзина, «с малыми силами великое». При этом он опасался также поляков и крымских татар и потому искал дружбы Иоанна, зная, что его боится Казимир и что с ним дружит Менгли-Гирей.

От брака Ивана Молодого и Елены родился сын Димитрий, а от брака Иоанна III с Софией Фоминичной родился в 1472 году сын Василий.

В 1490 году Иван Молодой, будучи 32 лет от роду, разболелся ломотой в ногах и вскоре умер.

После смерти сына перед государем естественно явился вопрос: кто должен наследовать великое княжение: сын Василий или внук Димитрий? По старому обычаю, конечно, должен был наследовать Василий по отчине и по дедине; но по новым московским порядкам больше прав имел на наследство Димитрий, как сын старшего сына, еще при жизни отца названного великим князем и соправителем. С другой стороны, однако, и Василий имел огромное преимущество: он родился от греческой царевны, принесшей с собою в Москву как бы царское наследие Византийской империи.

Мнения по этому поводу разделились. Старые бояре, которым были не по душе все новшества, привезенные Софиею, а главное, мысли, внушаемые ею мужу и сыну о высоком значении московского государя перед прочими князьями и боярами, были за Димитрия; наоборот, люди менее родовитые и знатные, дети боярские и дьяки, были за Софию и Василия, так как знали, что они ставят личную усердную службу своему государю выше древней породы и знатности. Среди последних в 1491 году составился заговор в пользу Василия, причем они решили тайно погубить Димитрия, но заговор этот открылся, возбудив, конечно, сильное негодование Иоанна, который казнил нескольких виновных и при этом рассердился на жену свою и сына: 19-летнего Василия он заключил под стражу, а Софии стал остерегаться. Его же сноха Елена и бояре торжествовали.

Чтобы закрепить в глазах народа права малолетнего Димитрия на престол, Иоанн решил торжественно венчать его на великое княжение, что не делалось со времен Владимира Мономаха. 4 февраля 1492 года в Успенском соборе пред аналоем, на котором лежали Мономахова шапка и бармы, были поставлены три седалища: для великого князя, внука его и митрополита. После молебна Богородице и святому Петру Чудотворцу Иоанн обратился к владыке с просьбою благословить внука на великое княжение, указывая на пример прародителей, завещавших свои столы старшим сыновьям: «Отцы наши, великие князья, сыновьям своим старшим давали великое княжение; и я было сына своего первого Ивана при себе благословил великим княжением; но Божиею волею сын мой Иван умер, а у него остался сын первый Димитрий, и я его теперь благословляю при себе, а после себя великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским, и ты бы его, отец, на великое княжение благословил».

К. Лебедев. Боярин

Митрополит благословил Димитрия, затем старый великий князь венчал его шапкой и бармами Мономаха, а по окончании молитвы и многолетия митрополит сказал Иоанну: «Божиею милостию радуйся и здравствуй преславный царь Иван, великий князь всея Руси, самодержец, и с внуком своим великим князем Димитрием Ивановичем всея Руси на многая лета». Затем он обратился с поучением к юному Димитрию, которое повторил и Иоанн, сказав ему: «Внук, князь Димитрий! Пожаловал я и благословил тебя великим княжением; и ты имей страх в сердце, люби правду и суд праведный и попечение от всего сердца о всем православном христианстве!» После этого Димитрий вышел из церкви в шапке и бармах; его трижды осыпал в дверях золотыми и серебряными деньгами один из младших сыновей Ивана; то же повторили и перед Архангельским и Благовещенским соборами.

Однако торжество Елены и Димитрия и унижение Софии и Василия продолжалось недолго. В 1499 году открылась важная крамола среди бояр, поддерживавших Елену; знатнейших из них после расследования дела, князей Патрикеевых и Ряполовского, приговорили к смертной казни, причем князю Семену Ряполовскому отрубили голову на Москве-реке; князей же Патрикеевых Иоанн, снисходя на просьбы духовенства, помиловал: отец и старший сын постриглись в монахи. В чем состояла крамола бояр, неизвестно, но несомненно одно, что эта крамола была важная; притом она находилась в связи с действиями Елены против Софии, и бояре были наказаны за высокоумничанье, то есть за самовольные действия против распоряжений великого князя. Вслед за опалой Ряполовского и Патрикеевых последовала и опала Елены, которая была, как выяснено, ярой последовательницей ереси жидовствующих, о чем мы скажем подробнее несколько ниже.

После этого Иоанн стал мало-помалу возвращать свои добрые чувства Василию и не радеть о Димитрии. После тяжелой душевной борьбы и тщательно обдумав, что более послужит ко благу государства, Иоанн решил окончательно назначить своим преемником Василия, а для предупреждения смуты пожертвовать внуком; он наложил на него и его мать опалу и приказал заключить под стражу, не велев впредь поминать их на ектеньях.

Василий же 14 апреля 1502 года был торжественно посажен на великое княжение Владимирское, Московское и всея Руси самодержцем по благословению Симона-митрополита. Отправляя посла своего к старому союзнику своему Менгли-Гирею, Иоанн дал такой наказ в случае, если посла спросят о причинах опалы Димитрия: «Внука своего Государь наш было пожаловал, а он стал Государю нашему грубить; но ведь всякий жалует того, кто служит и норовит, а который грубит, того за что жаловать?» Такой же ответ должен был дать и посол, отправленный в Литву, в случае вопроса о перемене наследника.

Несмотря на эти тяжелые семейные обстоятельства, несомненно, сильно отозвавшиеся на престарелом великом князе, он неустанно вел дела своего обширного государства с обычной ему ясностью взгляда, осмотрительностью и, где нужно, необычайной настойчивостью и твердостью.

Отношения к Менгли-Гирею Крымскому продолжали быть неизменно хорошими. Ими очень дорожил Иоанн Васильевич, имея в виду не только Золотую Орду, но и Литву; поэтому он отправлял послами в Крым всегда самых знатных бояр, которые должны были оказывать Менгли-Гирею отменную честь и величание, но, по возможности, отговариваться от поминков, то есть подарков, на которые так были падки алчные татары.

Менгли-Гирей тоже очень ценил дружбу Иоанна и заключил с ним договор, чтобы последний дал ему пристанище на Руси, если с ним случится какая-либо беда. В 1475 году Крым был завоеван турками, и Менгли-Гирей остался в нем ханом в качестве подручника султана; это нисколько не изменило его добрых отношений с Москвою, причем чрез его посредство завелись и наши первые сношения с Турцией. Поводом к ним послужило притеснение русских купцов турками в Азове и Кафе, торговых городах, населенных генуэзцами, татарами и турками. В 1492 году Иоанн послал через Менгли-Гирея грамоту султану Баязету II, которая начиналась так: «Султану великому Царю! Между басурманскими государями ты великий Государь, над Туркскими и Азямскими государями ты волен, ты польский (сухопутный) и морской Государь. Султан Баязет! Иоанн, Божиею милостию единый правый Господарь всея России, отчич и дедич и иным многим землям от севера и до востока Государь, величеству твоему слово наше таково…». Далее следовали жалобы на утеснения русских купцов от турок в Кафе и Азове и предложение, какие установить правила во время их пребывания в этих городах. Грамота оканчивалась так: «Еще одно слово: отец твой славный и великий был господарь; сказывают, хотел он, чтобы наши люди между нами ездили здоровье наше видеть, и послал было к нам своих людей, но, по Божией воле, дело не сделалось; почему же теперь между нами наши люди не ездят здоровье наше видеть?..».

В ответ на эту грамоту Баязет отправил в Москву посла, но его не пропустили литовцы. Тогда в 1497 году Иоанн отправил в Турцию своего посла Михаила Плещеева. Чрезвычайно любопытен наказ, данный Плещееву: он рисует нам, так же как и наказы другим послам, насколько внимательно относился Иоанн к их выбору и с каким достоинством он предписывал им держать себя, чтобы не уронить в глазах иноземцев «высокую особу Русского Государя», лицо которого они «изображали», по словам Иоанна, а также какие обстоятельные сведения должны были собирать послы, находясь за границей. Плещееву было наказано править поклоны султану и сыну его, наместнику в Кафе, стоя, а не на коленях, не уступать места никакому другому послу и сказать посольские речи только султану, а не пашам. И Плещеев в точности исполнил этот наказ: он не хотел иметь никакого дела с пашами, не поехал к ним обедать и с гордостью отверг все предложенные ему подарки. После его посольства торговля с турками возобновилась.

Гораздо важнее, чем посредничество в наших сношениях с турками, была услуга, оказанная Менгли-Гиреем Москве по отношению к Золотой Орде. Мы видели, что Ахмат был убит ханом Ногайской Орды Иваком вскоре после бегства своего с реки Угры. Вражда между Ахматовыми сыновьями и Менгли-Гиреем продолжалась, несмотря на то, что, подчинив себе Крым, турецкий султан, как верховный повелитель всех мусульман, потребовал их примирения; в 1502 году Менгли-Гирей напал на сына Ахмата Шиг-Ахмата и нанес Золотой Орде тяжелый и окончательный удар. Шиг-Ахмат бежал в Турцию, но не был там принят, как враг Менгли-Гирея; тогда он направился к недругу последнего – к польскому королю, но король вероломно заключил его в неволю, желая иметь в руках узника, освобождение которого могло постоянно страшить Менгли-Гирея.

Таков был конец Золотой Орды, столь грозной и знаменитой на протяжении более трех веков!

Предметом постоянных сношений Иоанна с Менгли-Гиреем были также дела казанские. Мы видели, что Иоанн посадил там при помощи русских войск Магмет-Аминя; это был человек буйный, жестокий и до крайности корыстолюбивый, который вскоре возбудил против себя общее негодование казанских вельмож, вынудивших его бежать из нее в Москву, где ему дали Каширу и Серпухов, а в Казань послали его родного брата Абдыл-Летифа. Абдыл-Летиф тоже недолго сидел в Казани; в 1502 году он был схвачен Иоанном Васильевичем за измену и привезен на Белоозеро, где и заточен; в Казань же был опять послан Магмет-Аминь. По поводу этих перемен великий князь приказал своему послу сказать Менгли-Гирею: «Великий князь пожаловал Абдыл-Летифа, посадил на Казань, а он ему начал лгать, ни в каких делах управы не чинил, да и до земли Казанской стал быть лих».

Магмет-Аминь, несмотря на благодеяния государя, был ему также неверным слугою, и в 1505 году, схватив великокняжеского посла и внезапно ограбив русских купцов, он подошел к Нижнему Новгороду, причем Иоанн не успел его наказать, так как, как увидим ниже, умер в том же 1505 году.

К. Брюллов. Турок, садящийся на коня

С Литвой у Иоанна были за все время его великого княжения далеко не дружеские отношения, хотя при жизни Казимира дело до открытой войны не доходило. Повод ко взаимным неудовольствиям подавали мелкие пограничные князья, постоянно между собою ссорившиеся, а также и пограничные разбои; кроме того, ввиду утеснения Казимиром православных, русские князья, имевшие свои владения в Литве, большею частью потомки черниговских князей, стали в большом количестве переходить в московское подданство; так перешли на сторону Москвы князья Воротынские, Белевские и многие другие, чем Казимир был крайне недоволен и неоднократно выражал это Иоанну.

Казимир умер в 1492 году, и владения его разделились между сыновьями: Яну Альберту досталась Польша, а Александру – Литва.

Иоанн тотчас же известил о Казимировой смерти Менгли-Гирея и предложил ему открыть совместные военные действия против Литвы; скоро московские отряды стали брать пограничные литовские города.

В Литве же, видя, что будет крайне трудно бороться с Иоанном и Менгли-Гиреем, начали думать, как бы примириться с Москвою, причем, чтобы склонить Иоанна к миру, решили просить руки его дочери Елены Иоанновны для великого князя литовского Александра.

Но на это предложение был получен ответ, что нечего и думать о сватовстве до заключения мира, который должен быть по всей воле великого князя московского, то есть ему должны быть отданы все его приобретения за эту войну: города Мещовск, Серпейск, Вязьма и другие, а также и земли всех перешедших в Москву литовских князей, число которых постоянно увеличивалось.

Во время этих пересылок о мире и сватовстве в Москве открылся заговор на жизнь Иоанна, вследствие чего в январе 1493 года на Москве-реке были сожжены в клетке литовский князь Иван Лукомский да Матвей Поляк, латинский переводчик. Лукомского послал в Москву еще Казимир, взявши с него клятву, что он или убьет великого князя Иоанна, или ядом окормит, причем Казимир прислал к нему свой яд, который был найден и послужил уликой. Схваченный Лукомский оговорил еще нескольких человек, которые были также казнены, и, таким образом, гнездо литовских доброхотов в Москве было в корне разрушено.

Дело Лукомского не помешало дальнейшим переговорам о мире. С литовской стороны усердным ходатаем был пан Ян Заберезский, наместник Полоцкий; он деятельно переписывался с московским первым боярином князем Иваном Патрикеевым.

Наконец, в 1494 году в Москву явились большие литовские послы, которые объявили, что они уполномочены заключить мир, и для укрепления вечной приязни просят руку княжны Елены для Александра. Затем начались оживленные переговоры об условиях этого мира, причем Иоанн не только настоял на том, чтобы за ним остались все его приобретения, но также, чтобы в договоре он был написан «государем всея Руси», что имело чрезвычайно важное значение, так как в то время Русь, как мы знаем, была разорвана на две части, из которых одна была под властью Литвы.

Еще до переговоров об условиях мира послы были у великой княгини Софии и перед тем спрашивали, увидят ли они дочерей ее. Им отвечали, что они их не увидят. Только по окончании мирных переговоров Иоанн объявил, что согласен на брак дочери с Александром при соблюдении непременного условия, что «ей неволи в вере не будет». Послы поручились в этом головой. На другой день они были вновь приняты Софией Фоминичной и увидали старшую княжну Елену Иоанновну; затем последовало обручение: пан Станислав Гаштольд, староста Жемоитскии, заменял жениха. После этого Иоанн отправил своих послов к Александру подписать мирный договор и особую клятвенную грамоту относительно Елены, в которой, между прочим, было сказано: «Нам его дочери не нудить к Римскому закону; держит она свой Греческий закон».

Александр хотел видоизменить последнюю грамоту и написать ее так: «Александр не станет принуждать жены к перемене закона; но если она сама захочет принять Римский закон, то это ее воля». Однако Иоанн решительно отказался признать это видоизменение, и Александр должен был написать грамоту именно так, как требовал государь; только после этого было позволено литовским послам явиться за невестой.

Великий князь Иоанн III. Гравюра

Послы прибыли в Москву в январе 1495 года. Иоанн держал им такое слово: «Скажите от нас брату и зятю нашему: на чем он нам молвил и лист свой дал, на том бы и стоял, чтобы нашей дочери никаким образом к Римскому закону не нудить; если бы даже наша дочь и захотела сама приступить к Римскому закону, то мы ей на то воли не даем, и князь бы великий Александр на то ей воли не давал же, чтобы между нами про то любовь и прочная дружба не рушилась. Да скажите великому князю Александру: как даст Бог, наша дочь будет за ним, то он бы нашу дочь, а свою великую княгиню жаловал, держал бы ее так, как Бог указал мужьям жен держать, а мы, слыша его к нашей дочери жалованье, радовались бы тому. Да чтобы сделал для нас, велел бы нашей дочери поставить церковь нашего Греческого закона на переходах у своего двора, у ее хором, чтобы ей близко было к церкви ходить…».

13 января после обедни в Успенском соборе Елена была торжественно передана литовским послам. Перед отъездом Иоанн дал ей ряд обстоятельных наставлений, как ей быть в дороге и вести себя при встрече с женихом.

Он наказывал ей, чтобы во всех городах, через которые придется проезжать, она посещала соборные храмы и слушала бы молебны; если по дороге какие-либо паны захотят дать в ее честь обед, то приглашать на него их жен, а самим панам не велеть быть; Шемячичей и других князей-изменников, отъехавших из Москвы, ни под каким видом не допускать к себе бить челом, даже и после того, когда она станет великой княгиней литовской. Если встретит Елену сам великий князь Александр, то ей из тапканы (повозки) выйти и челом ударить и быть ей в это время в наряде; если позовет ее к руке, то к руке идти и руку дать; если велит ей идти в свою повозку, но там не будет его матери, то ей в его повозку не ходить, ехать ей в своей тапкане. В латинскую божницу не ходить, а ходить в свою церковь; захочет посмотреть латинскую божницу или монастырь латинский, то может посмотреть один раз или дважды. Если будет в Вильне королева, мать Александрова, ее свекровь, и если пойдет в свою божницу и ей велит идти с собой, то Елене провожать королеву до божницы и потом вежливо отпроситься в свою церковь, а в божницу не ходить.

Александр встретил Елену верхом за три версты от города; от его коня до ее тапканы было разослано сукно, а по нем камка с золотом. Поздоровавшись с невестой, Александр велел ей опять идти в тапкану, а сам сел на коня и все вместе въехали в Вильно. Венчание происходило в тот же день, причем во время его совершения уже стали происходить споры из-за разницы вероисповеданий: латинский епископ и сам Александр не хотели позволить, чтобы русский священник Фома, приехавший с Еленой, говорил бы молитву, а княгиня Мария Ряполовская держала венец, но главный из наших бояр князь Семен Ряполовский настоял, чтобы по приказу Иоаннову означенный священник Фома говорил молитву, а княгиня Мария держала венец.

Это начало не предвещало ничего доброго в отношениях зятя с тестем, несмотря на то что молодая великая княгиня литовская Елена Иоанновна делала все от нее зависящее, чтобы сохранить мир между отцом и мужем.

Отпуская бояр, сопровождавших его невесту, Александр отказал построить домовую православную церковь для жены, говоря, что в городе имеются близко греческие храмы. Затем он стал требовать отозвания в Москву и всех русских людей, оставленных Иоанном при дочери. Это, конечно, вызывало неудовольствие великого князя московского, который не переставал требовать постройки православной церкви для дочери; он настаивал также, чтобы Александр продолжал именовать его в грамотах государем всея Руси, от чего последний уклонялся. В свою очередь Александр выражал неудовольствие, что, женившись на дочери Иоанна, друзья последнего – молдавский господарь Стефан и Менгли-Гирей – по-прежнему тревожили литовские владения.

В ноябре 1497 года Иоанн отправил в Литву своего посланника, который должен был сказать Елене: «Я тебе приказывал, чтобы просила мужа о церкви, о панах и паньях Греческого закона, и ты просила ли его об этом? Приказывал я тебе о попе, да и о боярыне старой, и ты мне ответила ни то ни се. Тамошних панов и паней Греческого закона тебе не дают, а наших у тебя нет. Хорошо ли это?»

Но Александр не только не думал строить греческой церкви для жены, но и старался, вопреки своей клятвенной грамоте, данной Иоанну, побудить ее к переходу в католичество. В этом его поддерживало все латинское духовенство во главе с папой Александром Борджиа, знаменитым клятвопреступником и отравителем, который писал Александру Литовскому, что совесть последнего останется совершенно чиста, если он употребит все возможные средства, чтобы склонить Елену к латинству.

Ф. Солнцев

Становой шелковый кафтан

В 1498 году Иоанн получил достоверные сведения, что Александр не только неволит жену принять латинство, но вместе со Смоленским епископом Иосифом, изменившим православию, собирается обратить в латинство и всех наших единоверцев, православных подданных Литвы, за что папа обещает Александра причесть к лику святых. Подьячий Шестаков писал по этому поводу из Литвы наместнику города Вязьмы, князю Оболенскому, следующее: «Здесь у нас произошла большая смута между латинами и нашим христианством: в нашего владыку Смоленского дьявол вселился да в Сапегу еще, встали на православную веру. Князь великий неволит государыню нашу, великую княгиню Елену, в латинскую проклятую веру; но государыню нашу Бог научил да помнила науку государя отца своего, и она отказала мужу так: „Вспомни, что ты обещал государю, отцу моему; а я без воли государя, отца моего, не могу этого сделать. Да и все наше православное христианство хотят окрестить; от этого наша Русь с Литвою в большой вражде. Этот списочек послал бы ты к государю, а государю самому не узнать“».

Получив эти сведения, Иоанн тотчас же отправил в Литву Ивана Мамонова и велел сказать дочери наедине от себя и от матери Софии Фоминичны, чтобы она пострадала до крови и до смерти, а греческой веры не меняла.

«Так и поступила сия юная добродетельная княгиня, – говорит Н.М. Карамзин, – ни ласки, ни гнев мужа, ни хитрые убеждения коварного отступника, Смоленского владыки, не могли поколебать ее твердости в законе: она всегда гнушалась латинством, как пишут польские историки».

Между тем гонение в Литве на православие продолжалось, причем Александр обещал Киевскую митрополию епископу Иосифу Смоленскому. Этот неверный пастырь в угоду Александру ездил с Виленским католическим епископом и бернардинскими чернецами из города в город и старался склонить православных жителей в латинство, ложно извращая слова Христовы: «Да будет едино стадо и един пастырь», а папа Александр Борджиа послал объявить в красноречивой булле (послании) свою радость о том, что еретики наконец озаряются светом истины.

Неразумное усердие Александра к латинству вызвало большое возмущение среди его православных подданных, как простых людей, так и знатных вельмож, которые, видя утеснение своей вере, стали поддаваться московскому государю вместе со своими отчинами еще в больших размерах, чем прежде. Первым из них был именитый князь Семен Вельский; за ним последовали князья Мосальские и Хотетовские и многие бояре; наконец, по причине гонений за веру перешли к московскому князю и бывшие до сих пор его заклятые враги: князь Василий Иванович Рыльский, внук Шемяки, и сын приятеля Шемяки князь Семен Иванович Можайский. Оба они поддались со своими огромными владениями на Литве: князь Василий с городами Рыльском и Новгородом-Северским, а князь Семен Можайский с Черниговом, Стародубом, Гомелем и Любечем.

Наконец Александр спохватился, увидя, что зашел слишком далеко в преследовании православия. Чтобы отвратить войну с Москвой, он послал к Иоанну своего наместника смоленского Станислава, написав в грамоте полностью все наименование Иоанна и назвав его государем всея Руси; при этом он требовал, чтобы и Иоанн Васильевич исполнил со своей стороны их договор, по которому московский великий князь не мог принимать впредь переходивших из Литвы князей вместе с их волостями. Александр требовал также выдачи князя Семена Вельского и других, которых будто бы «он никогда не думал гнать за веру».

С. Иванов. Приезд иностранцев. XVII в.

«Поздно брат и зять мой исполняет условия, – отвечал Иоанн Васильевич. – Именует меня наконец Государем всея России; но дочь моя еще не имеет придворной церкви и слышит хулу на свою веру от Виленского епископа и нашего отступника Иосифа. Что делается в Литве? Строят латинские божницы в городах русских; отнимают жен от мужей, детей у родителей и силою крестят в закон Римский. То ли называется не гнать за веру? И могу ли видеть равнодушно утесняемое православие? Я ни в чем не преступил условий мира, а зять мой не исполняет их!»

Вслед за этим Иоанн отправил своего гонца к Александру передать ему складную грамоту, коей государь складывал с себя крестное целование и объявлял войну Литве за принуждение княгини Елены и всех наших литовских единоверцев к латинству. Грамота кончалась словами: «Хочу стоять за христианство, сколько мне Бог поможет».

Так объявил Иоанн своему зятю войну, решив обнажить свой грозный меч на защиту православия.

Получив складную грамоту, Александр, всячески желая отклонить войну, объявил, что он каждому своему подданному дает полную свободу в вере и намерен отправить новых послов в Москву. Иоанн позволил им приехать, но между тем уже брал города в Литве. Московские войска были разделены на две рати: одной начальствовал знакомый нам Магмет-Аминь, вместо которого сидел в это время в Казани Абдыл-Летиф, причем в действительности именем Магмет-Аминя действовал и управлял всем воевода Яков Захарьевич из знаменитого рода бояр Кошкиных-Кобылиных; рать эта шла на Серпейск, Мценск, Брянск, Путивль, беря по дороге города, которые в большинстве случаев добровольно ей передавались; с радостью также передались ей князья Трубчевские, или Трубецкие, потомки Ольгерда. Усиленный их дружиною, воевода Яков Захарьевич занял без кровопролития всю Литовскую Русь от нынешней Калужской и Тульской губернии до Киевской. Другая московская рать под начальством родного брата Якова Захарьевича, боярина Юрия Захарьевича Кошкина, вступила в Смоленскую область и заняла Дорогобуж.

Не имея опытных полководцев среди латинян-литовцев, Александр решил вверить свои войска православному русскому князю, потомку Даниила Романовича Галицкого, Константину Острожскому, чрезвычайно искусному воину. Вступив в начальствование вооруженными силами Александра со званием гетмана литовского, он двинулся к Смоленску.

В это время Иоанн прислал к Дорогобужу и тверскую рать под начальством князя Даниила Щени, причем велел ему начальствовать над большим полком, а Юрию Захарьевичу Кошкину – над сторожевым. Юрий Захарьевич обиделся и написал в Москву, что ему нельзя быть ниже князя Даниила в сторожевом полку: «То мне стеречь князя Данила!» Эта обида весьма замечательна: она прямо указывает на уже существовавшее среди бояр местничество, развившееся впоследствии до весьма значительных размеров, о чем нами своевременно будет подробно рассказано. Узнав об обиде Юрия Захарьевича, великий князь велел ответить ему: «Гораздо ли так делаешь? Говоришь, что тебе непригоже стеречь князя Данила: ты будешь стеречь не его, а меня и моего дела; каковы воеводы в большом полку, таковы и в сторожевом, так не позор это для тебя». После этого Юрий Захарьевич успокоился.

Между тем Константин Острожский со своими литовцами смело наступал через болотистые и лесистые места на наши войска, расположенные у речки Ведроши на Митьковом поле. 14 июля 1500 года, в славную годовщину Шелонской битвы, передний московский полк, теснимый литовцами, стал отступать за Ведрошь, чтобы заманить противника на другой берег реки. Этим началось сражение. Долго успех его колебался между той и другой стороной, так как у противников были приблизительно равные силы, по 80 000 человек, бившихся с большим одушевлением. Но опытные в ратном деле воеводы Иоанна искусно расположили тайную засаду, которая внезапным ударом смяла неприятеля. Тогда литовцы стали искать спасения в бегстве; однако наша пехота успела зайти им в тыл и подрубила мосты. Началось страшное побоище: 8000 неприятелей пало на месте и множество утонуло в реке; князь Константин Острожский, смоленский наместник Станислав, князья Друцкие, Мосальские и огромное количество панов и простых воинов было взято в плен; весь обоз и огнестрельные снаряды также достались русским.

Великий князь Иоанн получил известие о победе в Москве. Радость его и всего стольного города была неописуема; он тотчас же послал спросить о здоровье своих главных воевод, что почиталось великою честью. Пленных разослали по разным городам, а князя Константина Острожского отправили в оковах в Вологду, где за ним крепко смотрели, но отлично содержали. Скоро государь предложил ему перейти в русскую службу; Константин присягнул Иоанну и получил чин воеводы вместе с большими поместьями, но, как увидим, через несколько лет изменил и был затем злейшим нашим врагом.

Вслед за известием о Ведрошской победе Иоанн получил донесение и о других блистательных успехах русского оружия: войска новгородские, псковские и великолукские под начальством племянников великокняжеских Ивана и Феодора Борисовичей взяли Торопец; всеми делами в этом отряде, подобно Якову Захарьевичу Кошкину у Магмет-Аминя, ведал опытный боярин Андрей Челяднин. Вместе с тем новые подданные московские, князья Семен Можайский и Василий Рыльский-Шемятич, с боярами, князем ростовским и Семеном Воронцовым наголову разбили литовцев под Мстиславлем, положив 7000 на месте. Этим закончились решительные действия Москвы против Литвы; один из младших сыновей великого князя, Димитрий Иоаннович, был послан под Смоленск, но не мог им овладеть, а ограничился взятием Орши и опустошением литовских областей.

Ф. Солнцев

Становой шелковый кафтан

Война тем не менее продолжалась еще четыре года, в течение которых шли переговоры о мире, начатые Александром; вместе с тем Москве приходилось вести действия и против ливонцев, которых успел поднять на нее тот же Александр.

Мы видели, что ливонцы заключили в 1482 году перемирие с Иоанном на 10 лет; когда срок его приближался к концу, то в 1492 году государь заложил против Нарвы на русском берегу реки Наровы каменную крепость с высокими башнями – Ивангород. Немцы возобновили перемирие еще на 10 лет, но через несколько месяцев они всенародно сожгли в Ревеле русского купца, уличенного в преступлении, причем когда другие русские жаловались на это, то легкомысленные ревельцы отвечали: «Мы сожгли бы и вашего великого князя, если он сделал бы то же». Эти слова были переданы государю, который пришел от них в большой гнев; он изломал свою трость и молвил: «Бог суди мое дело и казни дерзость». Затем он потребовал, чтобы ему были выданы чины ревельского городского самоуправления, но получил отказ. Наш летописец говорит, что ревельцы обижали новгородских купцов, грабили их на море, без обсылки с Иоанном, и без расследования дела варили его подданных в котлах, и чинили несносные грубости его послам, ездившим в Италию и Немецкую землю.

При этих обстоятельствах Иоанн вступил в союз с датским королем, врагом Ганзейского союза, в состав которого входили приморские немецкие города. Датский король предложил государю свою помощь против шведов, с которыми Иоанн был в войне, но потребовал, чтобы за это были открыты враждебные действия против немецких купцов в Новгороде. Ввиду этого, то есть чтобы наказать ревельцев за неисправление и оказать помощь союзнику, Иоанн приказал в 1495 году схватить в Новгороде всех немецких купцов (49 человек), посадить их по тюрьмам, а товары отнять.

Ливонские немцы, несмотряы на полученную обиду, не решились поднять оружие против Иоанна, который в это время как раз выдал дочь за Александра Литовского и был с ним в мире, так как они понимали, насколько грозна стала теперь для них Москва. Орден вместе с Ганзейскими городами начал только упрашивать Иоанна об освобождении задержанных купцов, что и было исполнено последним, однако без возвращения товаров.

Кенигсбергский командор, или военачальник, писал своему магистру (Немецкого ордена) по этому поводу: «Старый Государь Русский вместе со своим внуком управляет один всеми Землями, а сыновей своих не допускает до правления; не дает им уделов; это для магистра Ливонского и для Ордена очень вредно: они не могут устоять перед такой силою, сосредоточенною в одних руках».

Когда же у Москвы началась война с Литвою, то немцы решили тоже воевать с нами, и в 1501 году ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг заключил союз с Александром Литовским, после чего открыл враждебные действия против нас задержанием псковских купцов. Иоанн выслал псковичам на помощь двух своих воевод, над которыми, однако, немцы в 10 верстах от Изборска одержали верх благодаря значительному превосходству их пушечного наряда перед русским. Затем ливонцы сожгли город Остров и хитростью избили многих жителей Изборска, заманив их в засаду. Но эти удачные действия оказались бесполезными, так как в ливонских войсках открылся сильный кровавый понос, которым занемог и сам Плеттенберг, и они поспешили вернуться домой, справедливо опасаясь Иоанновой мести. Действительно, он не замедлил выслать против них в 1502 году новую рать под начальством князя Александра Оболенского и отряд служилых татар; рать эта встретила немцев под городом Гелмедом и разбила их наголову, несмотря на то, что перед началом боя был убит Оболенский. «И биша поганых немцев, – говорит псковский летописец, – на десяти верстах и не оставиша им ни вестоноши (вестника, чтобы дать знать о несчастье), а не саблями светлыми секоша их, но биша их москвичи и татарове, аки свиней шестоперы».

В том же году Плеттенберг снова явился под Изборском и Псковом, но, заслышав о приближении князей Даниила Щени и Василия Шуйского, стал отходить.

Русские войска настигли его у озера Смолина, где произошла одна из кровопролитнейших битв, в которой Плеттенберг отбивался со славою и мог бы одержать победу, если бы не случилось измены. Орденский знаменосец Шварц, будучи смертельно ранен стрелой, закричал своим: «Кто из вас достоин принять от меня знамя?» К нему кинулся один из рыцарей – Гаммерштет, но Шварц ему знамени не отдал; озлобленный этим, Гаммерштет отрубил ему руку; однако умирающий Шварц все-таки ему знамени не отдал, а схватил его другой рукой и стал грызть зубами; тогда Гаммерштет бежал к русским и помог им истребить значительную часть немецкой пехоты. Немцы тем не менее успели отойти к своей границе в порядке и очень гордились этим. Русские же воеводы, несмотря на оказанную им Гаммерштетом услугу, с таким презрением относились к нему, что он должен был уехать от них в Данию.

Этими действиями закончилась помощь, оказанная Александру Литовскому Ливонским орденом в борьбе его с Москвой.

Ф. Солнцев

Старинные латы

Небольшим было и содействие, оказанное Александру его естественными союзниками – королями польским, чешским и венгерским, которые были его родными братьями.

Прося о поддержке против Москвы, посол Александра говорил его брату Владиславу, королю венгерскому, что он должен оказать ему помощь не только по кровному родству, но и во имя латинской веры, утвержденной в Литве Ягайлой: «С тех пор до последнего времени Русь покушается ее уничтожить: не только Москва, но и подданные княжата Литовские; на отца вашего Казимира они вставали по причине веры; по той же причине встают теперь и на нас, сыновей его. Брат ваш Александр некоторых из них за это казнил, а другие убежали к Московскому князю, который вместе с ними и поднял войну, ибо до него дошли слухи, что некоторые князья и подданные нашего Государя, будучи русской веры, принуждены были принять римскую».

Братья войск своих не послали, но обещали Александру ходатайствовать перед Иоанном. Как мы говорили выше, государь при начале войны также разрешил Александру прислать своих послов в Москву для продолжения переговоров о мире. Прибывший в 1500 году смоленский наместник Станислав Кишка стал от имени Александра оправдываться во взводимых на последнего обвинениях.

Древний Изборск с могилой князя Трувора. Литография

Но Иоанн отвечал, что ему доподлинно известно о принуждении Александром всех православных в Литве к переходу в латинство: «К дочери нашей, к русским князьям, панам и ко всей Руси посылает, чтобы приступали к Римскому закону! Сколько велел поставить римских божниц в русских городах, в Полоцке и других местах? Жен от мужей и детей от отцов с имением отнимают, да сами крестят в Римский закон: так-то зять наш не принуждает к Римскому закону?..»

В 1501 году в Москву приехали послы королей венгерского и польского, которые просили Иоанна о мире, утверждая, что война его с Александром приносит большой вред христианству, так как все христианские государи хотят быть заодно против турок, причем они грозили помочь своими войсками брату, если государь не заключит с ним мира.

На это Иоанн отвечал, объясняя причины войны: «Мы зятю своему ни в чем не выступили; он нам ни в чем не исправил. Так если король Владислав хочет брату своему неправому помогать, то мы, уповая на Бога, по своей правде против недруга хотим стоять, сколько нам Бог поможет: у нас Бог помощник и наша правда». Тем не менее Иоанн обещал заключить с зятем мир на условиях, которые он сочтет приемлемыми.

Александр прислал нового посла, который объявил Иоанну, что за смертью Яна Альбрехта его государь провозглашен и королем польским, каковое обстоятельство, впрочем, нисколько не увеличивало силы Александра, так как между литовскими и польскими панами шла крупная вражда и раздоры. Вслед за послом великого князя литовского прислал свою грамоту Иоанну и папа Александра VI Борджиа, усердно прося заключить мир, чтобы соединиться всем христианам против турок. Грамоту эту привез венгерский посол, который от имени своего короля говорил, что общий поход против турок задерживается исключительно из-за войны Москвы с Литвою.

На это Иоанн ему отвечал: «Мы с Божиею волею, как наперед того за христианство против поганства стояли, так и теперь стоим и впредь, если даст Бог, хотим, уповая на Бога, за христианство против поганства стоять, как нам Бог поможет, и просим у Бога того, чтобы христианская рука высока была над поганством». Затем, указав на причины войны, Иоанн продолжал: «Короли Владислав и Александр объявляют, что хотят против нас за свою отчину стоять. Но короли что называют своею отчиной? Не те ли города и волости, с которыми князья русские и бояре приехали к нам служить и которые наши люди взяли у Литвы? Папе, надеемся, хорошо известно, что королей Владислава и Александра – отчины Польское королевство да Литовские земли от своих предков, а Русская земля от наших предков, из старины наша отчина…».

Наконец, Иоанн дал опасную (охранную грамоту) для больших литовских послов, которые приехали для мирных переговоров. Вместе с ними и Елена Иоанновна, ставшая королевой польской, прислала с Иваном Сапегою горячее письмо к отцу, умоляя его заключить с мужем мир и уверяя, что он не принуждает ее к латинству.

«Государю отцу моему Ивану, – начиналось оно, – Божьею милостью Государю всея Руси и Великому князю Володимирскому, Московскому, Новгородскому, Псковскому, Тферскому, Югорскому, Пермскому, Болгарскому и иных, Олена, Божьею милостью, Королева Полскаа и Великаа Княгиня Литовскаа, Русскаа, Прусскаа, Жемотскаа и иных, дочи твоа, тобе, государю и отцу своему, челом бьет…», а заканчивалось, после уверений в правоте своего мужа, словами: «…со плачем тобе, государю моему, челом бию: смилуйся надо мною, убогою девкой своею, не оставь челобитьа моего, не дай недругом моим радоватись о беде моей и веселитись о плачи моем. Бо, господине государю, коли увидят твое жалованье на мне, служебници твоей, ото всих буду честна и всим грозна; а не будет ласки твоее, сам, Государь и отец мой, можешь разумети, что ж вси мя отпустят прироженные и подданные Государя моего. И для того послала есмь до тебе, Государя и отца моего, челом биючи канцлера своего, наместника Бряславского и Жижморского, пана Ивашка Сопегу; и ты бы, Государь и отец мой, пожаловал, выслухал его, и учинил на челобитье мое, и смиловался надо мною. А я, до моей смерти, богомолица и служебница твоа и подножье твое. Писан у Вильни, Генваря 2 день… Служебница и девка[7] твоа, Королева и Великаа Княгиня Олена, со слезами тебе, Государю и отцу своему, низко челом бьет».

Такие же письма были написаны Еленой Иоанновной к матери Софии Фоминичне и братьям Василию и Юрию.

Отправляя послов, Александр поручил им не соглашаться на то, чтобы писать Иоанна государем всея Руси, по крайней мере, хотя бы на тех грамотах, которые будут посылаться в Польшу или Литву, и затем постараться заключить мир на таких условиях, какие были до войны.

Ф. Солнцев. Кубок-петух великого князя Иоанна Васильевича III

А. Васнецов. Гонцы. Утро в Кремле

Но московские бояре объявили им решительно: «Тому нельзя статься, как вы говорите, чтобы по старому докончанию быть любви и братству. То уже миновало. Если Государь ваш хочет с нашим Государем любви и братства, то он бы Государю нашему отчины его, Русской земли, поступился».

Делать было нечего, послы Александра уступили, и 25 марта 1503 года было заключено перемирие на шесть лет.

Перемирная грамота была написана от имени великого князя Иоанна, государя всея Руси, сына его великого князя Василия и остальных детей. По грамоте этой Александр делал Москве громадные уступки. Он обязывался не трогать земель Московских, Новгородских, Рязанских, Пронских и уступал земли: князя Семена Можайского (Стародубского), Василия Шемячича, князя Семена Вельского и князей Трубецких и Мосальских; города: Чернигов, Стародуб, Путивль, Рыльск, Новгород-Северский, Гомель, Любеч, Почеп, Трубчевск, Радогощ, Брянск, Мценск, Любутск, Серпейск, Мосальск, Дорогобуж, Белую, Торопец, Остер, всего 19 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 сел. Таковы были блистательнейшие следствия войны, предпринятой Иоанном для защиты православия среди русского населения Литовских областей и выигранной благодаря славным победам его доблестных воинов и их искусных в ратном деле и верных своему государю вождей.

После того как договор был скреплен крестным целованием, Иоанн потребовал у послов, чтобы Александр непременно поставил у дочери в сенях греческую церковь и дал православных слуг, добавив при этом: «А начнет брат наш дочь нашу принуждать к Римскому закону, то пусть знает: мы этого ему не спустим, будем за это стоять, сколько нам Бог пособит».

Затем он призвал посла Елены Ивана Сапегу и держал ему такое слово: «Ивашка! Привез ты к нам грамоту от нашей дочери, да и словами нам от нее говорил: но в грамоте иное не дело написано, и не пригоже ей было о том нам писать. Пишет, будто ей о вере от мужа никакой присылки не было, но мы наверное знаем, что муж ее, Александр-король, подсылал к ней, чтобы приступила к Римскому закону. Скажи от нас нашей дочери: "Дочка! Памятуй Бога, да наше родство, да наш наказ, держи свой Греческий закон во всем крепко, а к Римскому закону не приступай ни которым делом; церкви Римской и папе ни в чем послушна не будь, в церковь Римскую не ходи, душой никому не норови, мне и всему нашему роду бесчестия не учини; а только по грехам что станется, то нам и тебе, и всему нашему роду будет великое бесчестие, и закону нашему Греческому будет укоризна. И хотя бы тебе пришлось за веру и до крови пострадать, и ты бы пострадала. А только, дочка, поползнешься, приступишь к Римскому закону волею ли, неволею, то ты от Бога душою погибнешь и от нас будешь в неблагословении; я тебя за это не благословлю, и мать не благословит; а зятю своему мы того не спустим; будет у нас с ним за то беспрестанно рать"».

Со своими послами, отправленными в Литву для взятия присяги с Александра в соблюдении договора, Иван послал дочери слово совершенно такого же свойства, как и наказ, отправленный чрез Ивана Сапегу.

Кроме того, он дал ей и поручение: разведать, не найдется ли в Западной Европе невесты среди царствующих домов для старшего его сына Василия; при этом послам наказывалось: «Если королева Елена укажет государей, у которых дочери есть, то спросить, каких лет дочери да о матерях их и о них не было ли какой дурной молвы?» Елена отвечала: «Разведывала я про детей деспота Сербского, но ничего не могла допытаться. У маркграфа Бранденбургского, говорят, пять дочерей, большая осьмнадцати лет хрома, нехороша; под большею – четырнадцати лет, из себя хороша… Есть дочери у Баварского князя, каких лет, не знают, матери у них нет; у Стетинского князя есть дочери, слава про мать и про них добрая. У Французского короля сестра обручена была за Альбрехта, короля Польского, собой хороша, да хрома, и теперь на себя чепец положила, пошла в монастырь…».

После заключения перемирия у Иоанна с мужем Елены происходили весьма частые пересылки, главным образом по поводу взаимных недоразумений пограничных жителей, причем отношения между тестем и зятем были по-прежнему далеко не дружественные. Александр, разумеется, не мог простить Москве отторжения стольких волостей от Литвы и однажды даже послал сказать Иоанну, что пора ему возвратить Литве земли, взятые у нее по перемирному договору, так как ему жаль своей отчины. На это государь велел ответить Александру, что и ему также жаль своей отчины, Русской земли, которая за Литвою, – Киева, Смоленска и других городов.

Из этих слов ясно видно, как смотрел Иоанн на будущие отношения Руси к Литве. Он предвидел, что предстоит кровавая и продолжительная борьба, пока не будет собрана воедино его отчина, вся Русская земля, под рукою православных самодержцев московских, и в этом же духе наказывал своим послам говорить и Менгли-Гирею, чтобы последний не мирился с Литвой, а если Менгли-Гирей скажет, что великий князь сам перемирие взял, то отвечать ему: «Великому князю с Литовским прочного мира нет; Литовский хочет у великого князя тех городов и Земель, что у него взяты, а князь великий хочет у него своей отчины, всей Русской земли; взял же с ним теперь перемирие для того, чтобы люди поотдохнули да чтобы взятые города за собой укрепить…».

Одновременно с приездом в 1503 году больших литовских послов в Москву за миром Иоанн разрешил приезд и послам Ливонского ордена, причем дал им опасный лист такого рода: «Иоанн, Божией милостью, Царь и Государь всея Руси, и великий князь, и сын его, князь великий Василий Иванович, Царь всея Руси, магистру Ливонской земли, архиепископу и епископу Юрьевскому и иным епископам и всей земли Ливонской: присылали вы бить челом к брату нашему и зятю Александру, королю Польскому и великому князю Литовскому, о том, что хотите к нам слать бить челом своих послов. И мы вам на то лист свой опасный дали». Послы, приехав в Москву, ожидали заключения перемирия с Литвой, а затем их отправили по старине в Новгород подписать перемирие с наместниками великокняжескими, так как заключать с ними мир самому великому князю в Москве считалось для немцев слишком большой честью.

Мы видели, что Иоанн еще до окончания войны с Литвой заключил союз с королем датским Иоганном, который искал шведского престола. Вследствие этого союза наши войска в 1496 году ходили к Выборгу, но не могли его взять, хотя употребляли при осаде огромные пушки – в три с половиной сажени длины. А в 1497 году русские вторглись в Финляндию, опустошили ее до Тавасгуса и наголову разбили шведские войска, положив 7000 человек на месте. В то же время наши полки, составленные из устюжан, двинян, онежан и важан, отправились от устьев Северной Двины Белым морем в Лапландию, завоевали берега восьми рек и привели в русское подданство обитателей побережья реки Лименги.

Война со шведами окончилась, когда Иоганн Датский стал шведским королем.

Создание Иоанном III обширного и могущественного Московского государства повлекло за собой, как мы видели, и частые сношения с различными государями, причем в Западной Европе только впервые узнали, что восточнее Польши и Литвы существует большая, независимая от них держава. Это открытие сделал немецкий рыцарь Николай Поппель, путешествовавший из любопытства по отдаленным странам и заехавший в 1486 году в Москву. Возвратясь домой, он объявил германскому императору Фридриху, что великий князь московский не только не подвластен польскому королю, но гораздо сильнее и богаче его.

Вследствие этого в 1489 году Поппель вновь прибыл в Москву уже в качестве императорского посла, причем просил Иоанна разрешить говорить с ним наедине. Иоанн в этом ему отказал; тогда Поппель в присутствии бояр стал просить руку одной из дочерей великого князя от имени императора для племянника последнего, владетельного маркграфа Баденского. Иоанн ответил на это, что хочет с императором любви и дружбы и отправит к нему своего посла. Поппель вновь стал просить позволения говорить с великим князем наедине. Иоанн наконец согласился и, поотступив от бояр, стал его слушать, а дьяк Феодор Курицын записывал посольские речи. Поппель начал с просьбы, чтобы его слова не были переданы полякам или чехам, иначе ему придется поплатиться головой, а затем продолжал так: «Мы слышали, что ты посылал к Римскому Папе просить у него королевского титула (звания) и что Польскому королю это очень не понравилось, и посылал он к Папе с большими дарами, чтобы Папа не соглашался. Но знай, что Папа в этом деле не имеет никакой власти, а только император. Поэтому, если желаешь быть королем своей Земли, то я буду верным слугой твоей милости и буду хлопотать перед императором, чтобы твое желание исполнилось».

На эту хитрую речь императорского посла Иоанн велел сказать ему следующие достопамятные слова: «Сказываешь, что нам служил и впредь служить хочешь, за это мы тебя здесь жалуем да и там в твоей земле тебя жаловать хотим. А что ты нам говорил о королевстве, то мы, Божиею милостию, Государи на своей Земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы; просим Бога, чтобы нам и детям нашим всегда дал так быть, как мы теперь Государи на своей Земле, а поставления, как прежде, мы не хотели ни от кого, так и теперь не хотим».

Германский император Фридрих III

Пристыженный Поппель больше не заикался о поставлении Иоанна в русские короли немецким императором.

В том же 1489 году из Москвы был отправлен посол к императору Фридриху и сыну его Максимилиану грек Юрий Траханиот, коему было наказано: «Если спросят: цесарь (император) спрашивал у вашего Государя, хочет ли он отдать дочь за племянника императорского маркграфа Баденского, то отвечать: за этого маркграфа Государю нашему отдать дочь неприлично, потому что Государь наш многим Землям Государь Великий, но где будет прилично, то Государь наш с Божиею волею хочет это дело делать. Если начнут выставлять маркграфа владетелем сильным, скажут: отчего неприлично вашему Государю выдать за него свою дочь, то отвечать: во всех Землях известно, надеемся, и вам ведомо, что Государь наш великий Государь, урожденный изначала, от своих прародителей; от давних лет прародители его были в приятельстве и любви с прежними Римскими царями, которые Рим отдали Папе, а сами царствовали в Византии… так как же такому великому Государю выдать дочь свою за маркграфа? Если же станут говорить, чтобы великому князю выдать дочь за императорского сына Максимилиана (будущего императора), и послу не отговаривать, а сказать так: захочет этого цесарь, послал бы к нашему Государю своего человека. Если же станут говорить накрепко, что цесарь пошлет своего человека, и посол возьмет ли его с собой, отвечать: со мной об этом приказа нет, потому что цесарский посол говорил, что Максимилиан уже женат, но Государь наш ищет выдать дочь свою за кого прилично: цесарь и сын его Максимилиан – государи великие, наш Государь тоже великий Государь; так если цесарь пошлет к нашему Государю за этим своего человека, то я надеюсь, что Государь наш не откажет».

Траханиот был принят императором с величайшими почестями и в 1490 году вернулся вместе с послом Максимилиана Делатором, который от его имени просил Иоанна о союзе против польского короля, а затем начал говорить о сватовстве, просил видеть дочь великого князя и спрашивал, сколько за ней дадут приданого. Бояре отвечали ему, что великий князь согласен на брак дочери с Максимилианом (овдовевшим в это время), но с условием, чтобы тот дал грамоту, что жена его останется православной и будет иметь православную церковь и священников до смерти; относительно же позволения видеть великую княжну и приданого, ему было сказано: «У нашего Государя нет такого обычая: не пригоже тебе прежде дела дочь его видеть. Государь наш – Государь великий, а мы не слыхали, чтобы между великими Государями были ряды о приданом. Если дочь нашего Государя будет за твоим Государем, королем Максимилианом, то Государь наш для своего имени и для своей дочери даст с ней казну, как прилично великим Государям».

После этого ответа Иоанн приказал боярам заключить союзный договор с Максимилианом, стремившимся тогда добыть венгерский стол, свою отчину, на который намеревался сесть Владислав, сын Казимира Польского. В договоре этом говорилось: «Если король Польский и дети его будут воевать с тобою, братом моим, за Венгрию, твою отчину, то извести нас и поможем тебе усердно без обмана. Если же и мы начнем добывать великого княжения Киевского и других земель Русских, коими владеет Литва, то уведомим тебя, и поможешь нам усердно, без обмана».

Перед отъездом Делатор был принят великой княгиней Софией, которой он поднес от Максимилиана серое сукно и попугая, а великий князь пожаловал его в «золотоносны», то есть дал ему золотую цепь с крестом, горностаевую шубу и золоченые серебряные остроги, или шпоры, как бы в знак посвящения в рыцарское достоинство.

Описанные посольства не привели к каким-либо важным последствиям. Брак великой княжны с Максимилианом не состоялся, конечно, из-за решительного требования Иоанна насчет сохранения дочерью православия; что же касается союза против Польши, то Максимилиан скоро примирился с ней. Однако отношения с русским двором продолжали оставаться дружескими, и в 1504 году Максимилиан опять прислал своего посла в Москву, спрашивая, не нужно ли нам его ратной помощи или совета, а также прося прислать несколько белых кречетов, водившихся на нашем Крайнем Севере и высоко ценившихся для охоты.

Иоанн отвечал Максимилиану, что он уже удачно окончил войну с Ливонией, и послал ему одного белого и четырех красных кречетов.

В 1505 году Максимилиан опять прислал две грамоты, от себя и сына своего Филиппа, в коих Иоанн и сын его Василий названы царями, с просьбой освободить пленных ливонских немцев, взятых в последнюю войну. Государь приказал на это ответить: «Если магистр, архиепископ, епископы и вся земля Ливонская от нашего недруга литовского отстанут, пришлют бить челом в Великий Новгород и Псков к нашим наместникам, и во всем нашим отчинам, Новгороду и Пскову исправятся, то мы тогда, для вашей братской любви, посмотря на их челобитье и исправление, дадим пленным свободу».

Кроме сношений с европейскими государями, Иоанну приходилось также принимать послов и от некоторых азиатских владетелей; но главное свое внимание он обращал на запад, и постоянной его заботой было выписывание искусных мастеров по различным отраслям производства, которым наши добрые соседи – поляки, Литва, немцы и шведы – старались всячески затруднить проезд в Русскую землю.

Помимо поименованных выше итальянцев зодчих, известность по себе оставили: пушечный мастер Фрязин Павлин Лебосис, отливший великую пушку в 1488 году; колокольный мастер Фрязин Петр; органный игрец католический священник белых чернецов Августинова закона Иван Спаситель (Сальватор), принявший у нас православие; серебряные мастера Олберт Немчин и Карл из Медиолана и лекари: Антон-немец и жидовин мистро-Леон из Венеции.

Особенно ценил Иоанн хороших мастеров, знавших руду золотую и серебряную и умевших отделять от земли золото и серебро.

Посланные по его приказу на Печору два таких мастера-немца, Иван да Виктор, отыскали в 1490 году на реке Цильме серебряную и медную руду на пространстве 10 верст.

И. Горюшкин-Сорокопудов. Базарный день

Предположения Иоанна найти среди царствующих западноевропейских домов невесту для сына и жениха для одной из дочерей не увенчались успехом вследствие разницы вероисповеданий. Тогда государь решил сочетать их браком дома – в Русской земле. При этом, находя неприличным иметь зятем владетельного маркграфа Баденского, племянника императора, Иоанн нашел вполне соответствующим для себя породниться с одним из своих верных слуг; он выдал вторую свою дочь Феодосию замуж за сына своего доблестного военачальника князя Даниила Холмского; великий князь Василий Иоаннович тоже женился в 1504 году на русской – на Соломонии Сабуровой, девушке незнатного рода, но пришедшейся ему по душе на смотринах, на которые, по византийскому обычаю, было собрано со всей земли около 1500 девиц благородного звания.

27 октября 1505 года великий князь Иван Васильевич III окончил свой многотрудный жизненный подвиг на 67-м году жизни и на 44-м – великого княжения, пережив Софию Фоминичну на 2 года.

Чувствуя приближение конца, Иоанн собрал детей и бояр и приказал громко читать духовную; в то же время он велел освободить много заключенных в темницах, а должников между ними выкупить за свой счет. После причащения и соборования митрополит Симон хотел постричь его, но он отказался, очевидно, желая умереть государем, а не монахом.

Старинный храмовый колокол

Всегда следуя в течение своей жизни преданиям старины, он и в завещании своем, по обычаю предков, наделил волостями всех пятерых сыновей. Но тогда как старшему великому князю Василию было дано 66 городов и в том числе самые значительные, остальным четырем – Юрию, Димитрию, Семену и Андрею – были оставлены лишь небольшие уделы с весьма ограниченными правами и полным подчинением старшему брату, великое княжение которого они должны были держать честно и грозно, а после него и того из сыновей Василия, кто будет его преемником. Свято соблюдая заветы предков по собиранию Русской земли и всегда проявляя во всех своих действиях удивительную обдуманность и замечательное чувство меры, Иоанн в течение своей долгой жизни сделал ряд огромных земельных приобретений и оставил своему наследнику уже весьма могущественное государство, превосходящее по своим размерам по крайней мере в три раза то, которое он получил от отца своего Василия Темного.

Как мы видели, деятельным помощником Иоанна во всех его делах был сам русский народ, стремившийся объединиться в крепкое государство вокруг стольного города Москвы, которая представляла столько дорогого и заветного для каждого русского сердца и ума. Это горячее чувство любви к Родине отразилось, конечно, на всех многочисленных походах, которые предпринимал Иоанн во имя собирания Русской земли: мы постоянно видели в его ратях необыкновенное воодушевление и замечательное стремление к смелым наступательным действиям, причем слово «Москва» было боевым кличем, объединявшим всех.

Вместе с тем мы видели также, что войска Иоанна и их державный вождь были всегда воодушевлены самыми возвышенными понятиями о чувстве долга и благородстве; так, московские воины побросали в воду захваченные доспехи новгородцев, не желая пользоваться добром изменников русскому делу и православию; московские воеводы гнушались общения с немецким изменником Гаммерштетом, несмотря на оказанную им нам большую услугу в битве с немцами; сам великий князь велел заточить князя Холмского, предавшего ему своего господина – тверского князя, не желая иметь в числе своих слуг предателя; наконец, наши военачальники князья ухтомский и ярославский после победы над татарами в 1469 году, дважды получив от Иоанна высшие в то время знаки отличия – по золотой деньге для ношения на груди, отдали их священнику, чтобы он молился о государе и о всем его воинстве. Мужество, бескорыстие и горячая любовь к Родине были отличительными свойствами сподвижников Иоанна III.

Постоянная потребность в многочисленной воинской силе, доходившей иногда до 180 000 человек, и необходимость содержания бдительных сторожевых отрядов в степи заставляли, разумеется, Иоанна уделять военному делу немало своих забот.

Помимо служилых людей или старшей дружины, бояр, детей боярских и дворян, в походы посылались сурожане, суконники, купчие люди и прочие москвичи, «которые пригоже по их силе», а также брались люди посошные, по одному с нескольких сох, казаки в полки татарские – служилых татарских царевичей, поселенных в разных московских волостях.

Кроме жалованья деньгами и отдачи городов на кормление или же некоторых статей великокняжеских доходов (путей) в пользование – в награду за военную службу, самым могущественным средством для вознаграждения военно-служилого сословия и для его увеличения являлась по-прежнему широкая раздача поместий.

Вообще, с половины XV века все личные землевладельцы были обязаны нести военную службу в Московском государстве, и в нем было как бы правилом, что, кто владеет землею, тот должен и проливать кровь для ее защиты.

Высшим военным сословием было, разумеется, как и прежде, боярство, причем все бояре, занимая различные государственные должности, оставались по-старинному прежде всего соратниками своего государя.

Однако при Иоанне III в среде самого боярства начала происходить важная перемена вследствие поступления на государеву службу многих князей Рюриковичей и Гедиминовичей, которые становились выше старого московского боярства; наплыв в среду этого боярства многочисленных служилых князей из бывших удельных, как увидим ниже, повлек за собой весьма крупные последствия.

Несмотря на многочисленные войны, благодаря счастливому их окончанию и отсутствию внутренних усобиц 43-летнее время правления Иоанна было одним из счастливейших и самых спокойных для Московского государства; торговля развилась весьма сильно и вообще очень поднялось благосостояние жителей.

По свидетельству итальянца Иосифа Барбаро, в Москве было такое изобилие в хлебе и мясе, что говядину продавали не на вес, а по глазомеру; зимой же в нее привозилось великое множество быков, свиней и других животных, совсем уже ободранных и замороженных, продававшихся по крайне дешевой цене. При этом право варить мед и пиво и употреблять хмель перешло при Иоанне III, как рассказывает Барбаро, с целью уменьшения пьянства в исключительную собственность казны.

Заботясь о сохранении народного здравия и нравственности, Иоанн строго следил также, чтобы к нам не заносились заразные болезни, и все приезжающие из-за границы подвергались тщательному надзору. Это было важной заботой и последующих московских государей.

А. Быстров. Боярин

От времен Иоанна III до нас дошла древнейшая переписная, или писцовая, окладная книга; в книгах этих подробно описывались пригороды, волости, погосты и села с указанием количества земли, принадлежащей каждому владетелю, с целью ее обложения податью в пользу великого князя. Земля для этого обложения делилась на сохи, причем величина сохи менялась от качества земли: так, соха доброй земли определялась величиной ее, потребной для посева 800 четвертей, средней – 1000 четвертей, а худой – 1200 четвертей. После покорения Новгорода Иван установил там размер подати до полугривны с сохи, что, вероятно, соответствовало размеру земельной подати и в других частях государства. Посадские и слободские люди платили подати в зависимости от величины и степени зажиточности их дворов. Наконец, были обложены податью, или тамгою, и всякого рода товары.

Крестьяне при Иоанне III оставались по-прежнему свободными, но было точно и окончательно установлено, что переходы от одного владельца к другому могли происходить только один раз в году, именно за неделю до Юрьева дня и неделю спустя его.

Определение это вошло в так называемый Судебник Иоанна III, или судный устав, составленный в 1497 году дьяконом Гусевым. В начале Судебника говорится: «Посулов (взяток) боярам и окольничим и дьякам от суда не брать и судом не мстить и не дружить никому». Судебник Иоанна III значительно отличается от Русской Правды Ярослава Мудрого: месть и самоуправство не допускаются, но наказания гораздо суровее, чем по Русской Правде. Смертная казнь и торговая (битье кнутом) полагались по Судебнику за многие преступления: за второе воровство, разбой, убийство, душегубство и разные другие лихие дела, причем по-старому оставлено как судебное доказательство «поле», или «судебный поединок», а также введены пытки. Введение в Судебник смертной казни и разного рода пыток явилось всецело заимствованием из Западной Европы. Сравнивая Судебник Иоанна с Судебником Казимира Польского 1468 года, мы встречаем в последнем виселицу и пытки, причем виселица полагалась уже за первое воровство свыше полтины, а по Магдебургскому праву, данному литовским великим князем западнорусским городам: Полоцку, Минску и Смоленску, употреблялись постоянно как наказание отсечение головы, посажение на кол и потопление.

Важным преимуществом русского законодательства перед западноевропейским было то обстоятельство, что у нас перед уголовным законом были все безусловно совершенно равны. Так, в 1491 году по приговору суда всенародно секли кнутом князя Ухтомского, дворянина Хомутова и бывшего архимандрита Чудовского монастыря за составление подложной грамоты, сочиненной ими, чтобы получить в собственность чужую землю.

Сурово наказывал Иоанн Васильевич и приезжих иностранных мастеров, если они этого заслуживали. Мы говорили, что сын великого князя Иван Молодой умер в 1490 году, разболевшись ломотой в ногах. Его взялся лечить приехавший из Венеции жид овин мистро-Леон, объявивший великому князю: «Я вылечу сына твоего, а не вылечу – вели казнить смертной казнью». Иоанн согласился на это условие и позволил лечить сына. Жидовин стал давать ему вовнутрь зелье и жег ноги стеклянными сосудами, причем лечил так усердно, что Иван Молодой сперва слег, а затем и умер. Похоронив его, великий князь, во исполнение условия приказал отрубить голову мистро-Леону, как минуло 40 дней по смерти сына. Другой врач, немец Антон, которого Иоанн держал в большой чести, лечил служилого татарского князя Каракучу и уморил его смертным зельем «на посмех», как говорит летописец; за это Иоанн выдал лекаря Антона сыну Каракуча, и он был зарезан татарами на Москве-реке. Меры эти, конечно, поражают нас своею крайней суровостью; но не надо забывать, что в XV и XVI веках среди иноземных лекарей было множество самых отъявленных шарлатанов.

Заботясь о привлечении в свое государство сведущих мастеров-иноземцев, великий князь отлично понимал при этом, что если восточные пришельцы – монголы завоевали Русскую землю силою, то пришельцы с запада будут стараться завладеть ею хитростью, и потому зорко следил за всеми ними. Первым попался услужливый монетчик Иван Фрязин, через которого велись переговоры о сватовстве Софии Фоминичны. Он взялся доставить венецианского посла Тревизана к хану Золотой Орды Ахмату через московские владения и выдал его за своего родственника-купца. Когда обман открылся, то великий князь приказал посадить Тревизана в тюрьму, откуда он был выпущен только после усиленных просьб управителя Венеции, а Иван Фрязин был взят под стражу перед самым въездом Софии Фоминичны в Москву, затем закован в железо и заточен.

Когда завязались наши сношения с Германией, то в 1492 году король Максимилиан прислал в Москву немца Снупса с письмом к великому князю, в котором он просил оказать означенному Снупсу содействие в изучении Русской земли и в путешествии за Каменный пояс к реке Оби. Иоанн принял Снупса ласково, но решительно отказал ему в просимой помощи под предлогом трудности пути; в действительности он видел наши недавно приобретенные северо-восточные земли, где открылся новый источник богатства для России, так как, несомненно, был хорошо осведомлен о том, что в Западной Европе во второй половине XV века развилась необыкновенная жажда открытий новых земель с целью обогащения. Теперь вместо крестовых походов там стали предприниматься походы промышленные в надежде найти золото, драгоценные камни и другие богатства. Особенно привлекали жажду наживы всех западных европейцев рассказы о баснословных богатствах Индии. В поисках морского пути в Индию была открыта в 1498 году Америка смелым итальянским мореплавателем Христофором Колумбом, а португальский мореплаватель Васко да Гама в том же 1498 году, обогнув с юга Африку, дошел до Индии.

Но еще за 30 лет до Васко да Гама около 1470 года наш тверской купец Афанасий Никитин без всякой посторонней помощи также открыл путь в Индию, и притом при гораздо более трудных обстоятельствах, чем Васко да Гама. Афанасий Никитин, имея в России долги, решил пробраться с дорогим жеребцом в Индию, надеясь выгодно его продать там и вернуться затем на родину с богатыми и редкими товарами.

До нас дошло чрезвычайно любопытно составленное им описание его «Хождения за три моря». От Твери до Астрахани он плыл Волгой и через Дербент и Баку пробрался в Персию. Будучи по дороге ограблен татарами и подвергаясь все время огромным опасностям, он прибыл наконец в Индию, где посетил множество городов и славный Эллорский храм. «Вер в Индии всех 84, – рассказывает он, – и все веруют в Будду, а вера с верою не пьет, не ест, не женится». Что нам особенно дорого в повествовании Афанасия Никитина – это горячая вера в Бога, которая не оставляла этого замечательного русского человека в самые тяжелые времена, и необыкновенно трогательная привязанность его к православию и к своей Родине. Описывая свои злоключения, он говорит: «Мне, рабу Божию Афанасию, взгрустнулось по вере; уже прошло четыре Великих поста, четыре Светлых Воскресенья, а я, грешный, не знаю, когда Светлое Воскресенье, когда пост, когда Рождество Христово и другие праздники, не знаю ни среды, ни пятницы; книг у меня нет; когда меня пограбили, то книги у меня взяли; я с горя пошел в Индию, потому что на Русь мне не с чем было идти, не осталось товару ничего… Господи Боже мой! На Тя уповаю, спаси мя! Пути не знаю, как выйти из Индостана; везде война! А жить в Индостане – все истратишь, потому что у них все дорого: я один человек, а по два с половиною алтына в день издерживаю, вина и сыты не пью». Наконец Никитин благополучно вернулся домой через Персию, Черное море и Кафу.

Огромное значение, как и в прежние времена, имело при Иоанне III наше духовенство.

Б. Немтинов. Путешествие Афанасия Никитина по Индии

В начале его великого княжения митрополитом Московским был Феодосии, старец ревностный и добродетельный, который чрезвычайно способствовал своим усердием охранению в неприкосновенности величайшей христианской святыни – храма Гроба Господня. В Иерусалиме в это время как раз было большое землетрясение, от которого пал купол в означенном храме. Когда об этом узнал египетский султан, коему была подвластна Святая земля, то он решил уничтожить храм до самого основания и поставить над Гробом Господним мечеть. Иерусалимский патриарх Иоаким умолил его, однако, не делать этого, и султан согласился на его просьбу при условии, если ему внесут огромные по тогдашнему времени деньги: 5500 итальянских золотых. Для сбора этих денег патриарх намерен был сам ехать в Россию, но по дороге заболел и скончался в Кафе, а вместо него прибыл его племянник Иосиф, которому Феодосии своим усердным старанием и помог собрать на Руси нужные деньги и тем спасти Гроб Господень от мусульманского поругания.

Будучи крайне недоволен многими священниками, ведшими неправедную жизнь, Феодосии очень вооружался против этого, еженедельно собирал многих из них для поучения, постригал вдовых в монахи, расстригал нераскаявшихся и в конце концов навлек на себя сильное неудовольствие паствы, так как многие церкви остались без священников. Тогда ожидали конца мира, и великое множество частных людей имело свои домовые церкви. Крайне удрученный этим неудовольствием, Феодосии отказался от митрополии, заключился в Чудовом монастыре и, взяв себе в келью одного прокаженного старца, ходил за ним до конца жизни, сам омывая его смрадные струпья.

Ближайшим преемником Феодосия были Филипп, а затем Геронтий; Филипп, как мы помним, не допустил, чтобы несли Латинский крыж пред кардиналом, приехавшим с царевной Софией, а Геронтий был одним из увещавших Иоанна вступить в битву с Ахматом на реке Угре.

Из епископов, святительствовавших при Иоанне III, кроме известного уже нам Вассиана, знаменитого своим горячим словом во время того же нашествия Ахмата, стяжал себе неувядаемую память Чудовский архимандрит, а впоследствии Новгородский архиепископ Геннадий как горячий ревнитель православия, немало пострадавший за него своей непоколебимой стойкостью, но успевший к концу своей деятельности оградить Русскую церковь от крайне пагубного и тлетворного вторжения в ее недра жидовства[8].

Во время управления русской митрополией преемником Феодосия Филиппом I, занимавшим митрополичий стол с 1464 по 1474 год, какой-то иудей Феодор, прибыв в Московское государство, вероятно, из Литвы, крестился и так повел свои дела, что митрополит поручил ему, как знающему иудейский язык, перевести на славянский Псалтырь, что тот и сделал. Псалтырь эта сохранилась в собрании рукописей Кирилло-Белозерского монастыря и, по новейшим исследованиям наших ученых, оказывается иудейской молитвенной книгою «Махазор», причем, по словам одного из исследователей, М.Н. Сперанского, «ни в одном из псалмов этого перевода нет пророчеств о Христе», которых так много в истинной Псалтыри, так как Феодор-жид, «фанатически преданный иудейству… перевел вовсе не Псалтырь Давида, а молитвы иудейские, употребляемые при богослужении, в которых ярко просвечивает иудейская оппозиция (неприязнь) учению о троичности лиц Божества».

Темная личность Феодора-жида была только предшественником гораздо более опасных разрушителей нашей веры.

В 1470 году, как мы говорили, новгородцы пригласили себе литовского князя Михаила Олельковича. С ним вместе из Киева прибыл и ученый жид Схария, который был хорошо научен «чародейству же и чернокнижию, звездознанию и астрологии», как его впоследствии описывает один из обличителей. Этот Схария и взялся за прочное насаждение жидовства в лоне нашей церкви. Первым его учеником был священник Дионисий, которого он, без сомнения, привлек тайнами иудейского чернокнижия, или каббалы, являющимися смесью вавилонских и египетских тайных учений, переделанных иудейскими учеными раввинами на свой лад. В каббалу входит астрология, то есть искусство узнавать судьбу каждого человека посредством наблюдения за звездами и различных таинственных вычислений над ними, а также магия, или искусство производить чары с помощью заклинаний и других волхвований. Заманчивые и таинственные сведения, которые сулит изучение каббалы, служат на протяжении множества веков, вплоть до настоящего времени, сильнейшей приманкой для людей легковерных и не особенно твердых в христианстве, причем по мере углубления в занятия эти у них мало-помалу в корне разрушается вера во Христа, так как наставники-каббалисты, пользуясь своим влиянием на учеников, постепенно убеждают их, что полное посвящение в тайные науки возможно лишь при условии отречения от Христа.

XIV и XV столетия ознаменовались особенным увлечением западноевропейского общества занятиями каббалистическими науками, преимущественно же астрологией. Уже упомянутые нами в предыдущей главе отреченные книги, во множестве появившиеся на Руси в XIV и XV веках, в переводах с западноевропейских языков: «Аристотелевы врата», или «Тайная Тайных», «Рафли», «Шестокрыл», «Трепетники» и «Лопаточники», хотя и приписывались египетским и арабским мудрецам, но, как выяснено целым рядом исследований, имеют самую близкую связь с иудейской каббалой, и, по-видимому, значительная часть их составлена жидовскими раввинами, из коих в Средние века особой известностью пользовался некий Моисей Маймонид; странствовавшие под видом врачей и знахарей раввины во множестве распространяли его сочинения на разных языках и рассказывали чудеса про его врачебное искусство и необыкновенные познания в тайных науках. Одним из таких странствующих раввинов-каббалистов, которых в это время имелось много в Западной Европе, и был, очевидно, Схария. Дионисий не замедлил совершенно поддаться опытному жиду-совратителю и привел к нему вскоре другого священника – Алексея, тоже ставшего усердным учеником Схарии; последний, видя успех своего растления православных священников, выписал еще двух жидов-учителей из Литвы: Шмойлу Скарявого и Моисея Хапуша.

Оба новообращенных священника так усердствовали в новом учении, что хотели даже обрезаться, но жиды их до этого не допустили, говоря, что, в случае падения на них подозрений, обрезание будет служить уликою и что жидовства они должны держаться тайно, явно же оставаться христианами и строго исполнять наружное благочестие. Это наружное благочестие первых еретиков обратило на них общее внимание и содействовало быстрому распространению их учения, причем новообращенные жидовствующие всеми силами старались получать священнические места, чтобы успешно действовать на свою паству.

При этом, если они «видели человека твердого в православии, – говорит известный наш историк С. Соловьев, – перед таким и сами являлись православными; перед человеком, обличающим ересь, они и сами являлись строгими ее обличителями, проклинали еретиков; но где видели человека слабого в вере, тут были готовы на ловлю». Еретики отличались ученостью и имели книги, каких не было у православного духовенства, которое потому и не могло успешно бороться с ними. Конечно, они не сразу открывались своим ученикам в жидовстве, а предварительно старались возбудить их сомнение в некоторых местах Нового и Старого Заветов, криво толкуя их, и в то же время заманивали их воображение недомолвленными рассказами о прелестях каббалистики и только после того шаг за шагом переходили к полному отрицанию и хуле христианства, не признавая ни Божества Спасителя, ни Божественного Его Воскресения. При этом жидовствующие, строго блюдя наружное благочестие на людях, когда оставались одни между собой, самым возмутительным образом надругались над православной святыней – иконами и крестами, позволяя себе над ними неслыханные кощунства. Увидя, что дело разрушения православной веры благодаря усердию новообращенных, несомненно обольщенных прелестью открытий, которые им сулила каббала, стало на вполне прочные основания, жид Схария счел благоразумным скрыться со своими жидами-помощниками из Русской земли.

Русские же жидовствующие безвозбранно продолжали свое развращающее и преступное дело. Скоро слава о благочестивой жизни и мудрости двух главных новгородских еретиков – Дионисия и Алексея – достигла до того, что обратила на них внимание великого князя Иоанна Васильевича, когда он был в Новгороде в 1480 году, и оба они были им взяты в Москву, причем одному было велено быть протопопом в Успенском соборе в Кремле, а другому – в Архангельском.

Таким образом, гнусная ересь заползла в самое святое место для русских людей. Отсюда оба попа стали усердно распространять пагубное учение среди известнейших и могущественнейших людей, окружавших великого князя, и скоро приобрели себе многих усердных сообщников, в числе которых были: невестка великого князя Елена, вдова Ивана Молодого и мать наследника престола Димитрия, Симоновский архимандрит Зосима и славный своею грамотностью и ученостью думный дьяк Феодор Курицын, пользовавшийся величайшим и особо трогательным расположением великого князя; он заведовал сношениями с иностранными государями и сам ездил к ним послом; к нему примкнул и другой Курицын – Волк.

Конечно, самым могущественным соблазном для уловления жидовствующими этих славных людей было завлечение их в занятия астрологией.

Вместе с этими занятиями астрологией жидовствующие, без сомнения, стали также всеми мерами распространять и отреченные книги.

В продолжение 17 лет секта существовала в Новгороде, Москве и других местах, куда ее разнесли, оставаясь совершенно неизвестной правительству, так как упорное запирательство и употребление при этом всевозможных клятв составляло одно из основных правил еретиков. Наконец в 1487 году она была случайно открыта в Новгороде. Пьяные еретики затеяли между собою ссору и в ней стали нарекать друг на друга, причем выдали и свою тайну о принадлежности к секте.

Об этом сообщили архиепископу, которым был в это время Геннадий. Он донес сейчас же в Москву великому князю и митрополиту Геронтию.

Великий князь с обычным своим здравомыслием отвечал ему: «Того береги, чтобы то лихо в Земли не распростерлося». Геннадий немедленно нарядил следствие, в котором ему помогло раскаяние священника Наума, отрекшегося от жидовства и сообщившего важные сведения о существе и учении секты. Но обыск, произведенный Геннадием, вследствие решительного запирательства сектантов привел к немногому: было задержано только четыре человека (два священника и два дьякона), которых он отдал на поруки. Скоро они нашли случай бежать в Москву, где, как мы видели, у них имелись могущественные покровители. Геннадий послал за бежавшими все обыскное дело в Москву. Здесь, несмотря на настойчивые запирательства сектантов, великим князем и митрополитом было признано, что трое из них в пьяном виде надругались над святыми иконами. Государь приказал бить их на торгу кнутьем и отправил затем к Геннадию с приказанием: «Ты созови Собор, обличи их ересь и дай им наставление: если не покаются, то отошли их к моим наместникам, которые казнят их гражданской же казнью» (битье кнутом на торгу).

Вместе с тем Геннадию предписано было производить дальнейший розыск об ереси. Он усердно занялся этим и открыл новых еретиков, причем на покаявшихся накладывал епитимью, а упорствующих отсылал к наместникам для гражданской казни. Все свои розыски о нераскаявшихся еретиках Геннадий направлял в Москву, прося окончательно осудить их, созвав для этого собор. Но на эти просьбы он не получал никакого ответа. Без сомнения, московским жидовствующим духовенством и дьяком Феодором Курицыным дело было выставлено перед великим князем и митрополитом как сильно преувеличенное, а сам Геннадий – беспокойным человеком. Эта московская ослаба послужила большим соблазном для раскаявшихся новгородских еретиков; они побежали в Москву, стали здесь беспрепятственно ходить в церковь и алтарь, а некоторые даже и служить литургию, надругиваясь над святынею. В этом протопоп Дионисий, взятый великим князем в Москву вместе с Алексеем из Новгорода, дошел до крайней дерзости: во время богослужения он плясал за престолом и ругался над крестом. Причиной такого надругательства, говорит известный ученый Е. Голубинскии в своей «Истории Русской Церкви», была «не одна только прямая и простая ненависть к христианству как к вере, но и тот языческий взгляд, существовавший у волхвов (и доселе остающийся у колдунов), что – чем сильнее будут оскорбления христианской святыни, тем действеннее будут волхвования».

А. Максимов. На городской площади

Между тем умер митрополит Геронтий, и на его место был поставлен тайный последователь жидовствующих – Симоновский архимандрит Зосима, человек распутный и пьяный. На это поставление уговорил великого князя пользовавшийся его большим доверием соборный протопоп Алексей, «своими волхвованиями подойде державного, да поставить на престоле святительском скверного сосуда сатанина, его же он напои ядом жидовского».

Таким образом, во главе всей Русской церкви стал жидовствующий митрополит. Опасность была воистину велика.

Как только Зосима сел на митрополичьем столе, он начал сейчас же теснить Геннадия; прежде всего, он потребовал от него исповедания веры. Это прямо означало, что Геннадий подозревался в неправоверии. Конечно, последний отлично понимал, кто строит против него козни, но не только не устрашился своих врагов, а наоборот, усилил против них свою ревность. Он отказался послать Зосиме свое исповедание, объяснив, что он уже дал его по обычаю, при поставлении в архиепископский сан, и со своей стороны напоминал Зосиме, что последний обещал настаивать перед великим князем о преследовании еретиков и казни их: «Если князь великий того не обещает и не казнит этих людей, то как нам тогда срам свести со своей Земли? Вон фряги, смотри, крепость какую держат по своей вере; сказывал мне цезарский посол про Шпанского короля, как он свою Землю-то очистил». При этом Геннадий прямо указывал на государева дьяка и любимца Феодора Курицына как на корень всего зла: «От него вся беда стала; он отъявленный еретик и заступник еретиков перед Государем».

Вслед за письмом к митрополиту Геннадий отправил послание и к архиереям: Ростовскому, Суздальскому, Тверскому и Пермскому; он убеждал их всех требовать безотлагательного созвания собора и самого строгого суда над еретиками ввиду того, что они держат свою ересь в тайне, а явно остаются ревностными православными. «От явного еретика человек бережется, – писал он, – а от сих еретиков как уберечься, если они зовутся христианами? Человеку разумному они не объявятся, а глупого как раз съедят».

Геннадиево послание оказало немедленно же свое действие. Зосима не мог противиться общему требованию духовенства, и собор открылся 17 октября 1490 года, хотя, по проискам митрополита, Геннадия на него не пригласили. Тем не менее собор обвинил еретиков и проклял их; часть сослали в заточение, а некоторых отправили Геннадию в Новгород, причем сам Зосима во главе собора вынужден был вынести им приговор, начинавшийся так: «Речью глаголю вам, прелестником и отступником веры Христовы, тобе, Захарию черньцю, и тобе, Гаврилу, протопопу Новгородскому, и тобе, Максиму-попу, и тобе, Денису-попу, и тобе, Василию-попу, и тобе, Макару-дьякону, и тобе, Гриди-дьяку, и тобе, Васюку-дьяку, и тобе, Самухе-дьяку, и всем вашим единомысленником, мудрствующим с вами злую ваша окаянную и проклятую ересь, что есте чинили в Великом Новогороде злая и проклятая дела неподобная: мнози от вас ругалися образу Христову и Пречистые образу, написанным на иконах, и инии от вас ругались кресту Христову, а инии от вас на многиа святыя иконы хулные речи глаголали, а инии от вас святые иконы щепляли и огнем сжигали, а инии от вас крест силолоен (крест из дерева алоэ) зубы искусали, а инии от вас святыми иконами и кресты о землю били и грязь на них метали, а инии от вас святыя иконы в лоханю метали, да иного поруганиа есте много чинили над святыми образы написанных на иконах. А инии от вас на самого Господа нашего Иисуса Христа Сына Божия и на Пречистую Его Богоматерь многиа хулы изрекли… Ино все то чинили есте по обычаю жидовскому, противясь божественному закону в вере христианстей…».

Святой Геронтий. Икона. ХVII в.

Геннадий велел посадить осужденных на лошадей лицом к хвосту в вывороченном платье и в берестовых остроконечных шлемах с надписью: «Се есть сатанино воинство». В таком виде их провезли по всему Новгороду, выставляя на позор народонаселения, и в заключение сожгли на их головах шлемы. Однако собор 1490 года нисколько не обессилил ереси в Москве, где главные жидовствующие, и в том числе митрополит, остались неоткрытыми.

Дерзость еретиков особенно усилилась, когда прошел 1492 год: на этот год падало седьмое тысячелетие со времени сотворения земли по Библейскому счислению, и многие, по суеверию, ожидали конца мира, а между тем год благополучно окончился, и все оставалось по-прежнему. «Если Христос был Мессия, – говорили еретики православным, – то почему же он не явился в славе, по вашим ожиданиям».

Но в это время на поддержку Геннадию для борьбы с жидовством выступил могущественный союзник, знаменитый игумен Волоколамского монастыря Иосиф Санин, с ранней молодости прославивший себя подвигами сурового подвижничества и не устрашившийся просить пострижения у Пафнутия Боровского, страшного старца, который, как мы говорили, имел особый дар отгадывать по лицу приближавшегося к нему человека все, что у того делается на душе.

Пафнутий, увидя павшего к его ногам юношу, узнал тотчас же, с кем имеет дело, и постриг его в тот же день. Избранный после смерти Пафнутия игуменом Боровского монастыря, Иосиф хотел ввести устав еще гораздо более строгий и, когда увидел, что братия этим недовольна, то ушел в Волоколамские леса, где основал обитель с правилами строжайшего общежительного устава: он запретил женщинам всякое сношение с братией, а сам, подчиняясь этому, отказал себе в свидании с престарелой матерью. Здесь он скоро прославил себя особо трудными подвигами высшего подвижничества и, кроме того, приобрел славу как муж, знаменитый своей ученостью и начитанностью.

Видя возрастающую наглость жидовствующих и соблазнительное поведение митрополита, Иосиф решительно поднялся против него и в самых сильных выражениях написал послание к Суздальскому епископу Нифонту, призывая его с остальными русскими иерархами стать на защиту православия. «В великой церкви Пречистой Богородицы, на престоле Святых Петра и Алексия сидит скверный, злобный волк в пастырской одежде, Иуда-предатель, бесам причастник, злодей, какого не было между древними еретиками и отступниками… Если не искоренится этот второй Иуда, то мало-помалу отступничество утвердится и овладеет всеми людьми. Как ученик учителя, как раб Государя молю тебя: поучай все православное христианство, чтобы не приходили к этому скверному отступнику за благословением, не ели и не пили с ним». Всех обличительных посланий, или «Слов», против жидовствующих преподобный Иосиф Волоцкой написал 16; собрание их известно под именем «Просветителя», причем они написаны настолько сильно и живо, что до сих пор нельзя равнодушно читать те места «Просветителя», в которых говорится о нечестивых мнениях и действиях жидовствующих.

В. Васнецов. Святой Пафнутий

Приведенное выше послание Иосифа к Нифонту Суздальскому, написанное, вероятно, заодно с Геннадием, возымело свое действие. В 1494 году Зосима, отговорившись немощью, добровольно сложил с себя звание митрополита и удалился в монастырь, а на его место был поставлен Симон, игумен Троице-Сергиевой лавры.

Поставление Симона митрополитом было произведено самим великим князем Иоанном в Успенском соборе. Знаменуя, что соизволение государя дает Русской церкви первосвятителя, Иоанн торжественно повелел Симону «принять жезл пастырства и взойти на седалище старейшинства».

Преподобный Иосиф Волоцкии. Икона. Первая половина XVI в.

Тем не менее и удаление Зосимы нисколько не ослабило ереси в Москве. Искусно влияя на великого князя через дьяка Феодора Курицына и невестку Елену, к которой он как раз в то время особенно благоволил, охладев к Софии Фоминичне, жидовствующие добились назначения архимандритом новгородского Юрьева монастыря инока Кассиана, державшегося жидовства, с тем чтобы он опять поднял на ноги новгородских еретиков, сильно ослабленных деятельностью Геннадия. Скоро Юрьев монастырь сделался средоточием жидовствующих: там происходили их совещания и совершались надругания над священными предметами.

Геннадий, конечно, знал о непорядках в Юрьевом монастыре, но многого сделать не мог, так как московские еретики, а вместе с ними и бояре князья Патрикеевы, благожелатели Елены и ее сына, настраивали великого князя, постоянно нуждавшегося в земле для раздачи ее военно-служилому сословию в виде поместий, отнять часть новгородских архиепископских земель для боярских детей.

Тем не менее Геннадий продолжал, насколько мог, свою борьбу с жидовством. Сознавая при этом, что с ним надо бороться не только наказанием, но и убеждением, и что для этого нужны просвещенные священники, он первый начал говорить о необходимости училищ для духовных, созданных в древней Руси святым Владимиром и Ярославом и исчезнувших при страшном татарском иге. «Бил я челом, – писал он митрополиту Симону, – Государю великому князю, чтобы велел училища устроить; ведь я своему Государю напоминаю для его же чести и спасения, а нам бы простор был: когда приведут ко мне ставленника[9], грамотного, то велю ему ектенью выучить, да и ставлю его и отпускаю тотчас же, научив, как божественную службу совершать. Но вот приведут ко мне мужика, я велю ему Апостол дать читать, а он и ступить не умеет; велю дать Псалтырь – он и по тому едва бредет; я ему откажу, а они кричат: «Земля, господине, такая, не можем добыть человека, чтобы грамоте умел»; но ведь это всей Земле позор, будто нет в Земле человека, кого бы можно в попы поставить!.. Для того-то я и бью челом Государю, чтобы велел училища устроить: его разумом и грозою, а твоим благословением это дело исправится…».

Усердно заботясь о просвещении священников и о борьбе с ересью, Геннадий вместе с тем успешно руководил огромным трудом, который довел до конца. Это был полный новый перевод Старого Завета на церковнославянский язык.

Торжество еретиков продолжалось, к счастью, недолго. Смерть их главы Феодора Курицына, умершего после 1497 года, была для них огромной потерей, так как, несомненно, главным образом он усыплял бдительность Иоанна, уверяя его, что никакого жидовства нет, а есть невинное занятие угадывания судьбы по звездам, к каковому занятию, по естественному стремлению знать свою судьбу, были склонны почти все государи в тот век.

«Звездозаконию бо прилежаху, – говорит Иосиф Волоцкой про Феодора Курицына и протопопа Алексия, – и многим баснотворением и астрологии и чародейству; сего ради мнози к ним уклонишася и погрязоша в глубине отступления».

Затем в 1499 году опала поразила Патрикеевых и их партию. Иоанн охладел к невестке и внуку и примирился с Софией Фоминичной, постоянной горячей ревнительницей православия, которая с сыном Василием поддерживала частые отношения как с Геннадием, так и с Иосифом Волоцким. С возвращением доверия Иоанна Васильевича к жене последняя устроила доступ Иосифу к великому князю, который и без того его высоко чтил. Оставшись с государем наедине, Иосиф стал усердно упрашивать его о принятии строгих мер против еретиков.

Е. Волков. У монастыря

С. Афонина. Иосиф Волоколамский

«Прости меня, отче, как простили меня митрополит и владыка. Я знал про новгородских еретиков», – сказал Иоанн, каясь, без сомнения, в том, что он взглянул на них слишком легко, полагая, что главным их занятием была астрология. «Мне ли тебя прощать?» – отвечал Иосиф. «Нет, отче, пожалуй, прости меня». – «Государь, – сказал ему на это Иосиф, – если ты подвигнешься на нынешних еретиков, то и за прежних Бог тебе простит». В том же духе действовали на Иоанна и его духовник с митрополитом.

Наконец в конце 1504 года был созван собор на еретиков. Но в нем уже не мог принять участия Геннадий. Лело в том, что в предыдущем 1503 году был тоже созван церковный собор, на котором участвовал и он, для рассмотрения вопроса о повышении нравственности среди духовенства, вопроса, поднятого самим же Геннадием. Собор этот постановил ряд суровых определений, в числе коих было воспрещение служить вдовым священникам обедню, ввиду того, что они часто вели жизнь недостаточно чистую по их сану, а также запрещение митрополиту, архиепископам и епископам брать за поставление духовных лиц всех степеней какую-либо плату, причем за нарушение сего полагалось лишение сана. Лицо, которое первое подверглось во всей строгости этому соборному постановлению, был сам Геннадий!.. Едва он прибыл в Новгород, как на него последовало обвинение, что он ставит священников «за мзду», и он должен был, сложив свой сан, удалиться в Чудов монастырь. «Догадываются, что свержение Геннадия было делом еретиков», – говорит С. Соловьев.

На соборе 1504 года обличителем жидовствующих явился Иосиф. Главнейшие виновные – дьяк Волк Курицын, Димитрий Коноплев и Иван Максимов – были переданы в руки гражданского суда, а затем сожжены в клетке 28 декабря в Москве. Некрасу Рукавову отрезали язык и отправили в Новгород; там его сожгли вместе с архимандритом Касьяном, братом и некоторыми другими. Менее виновных отправили в заточение в тюрьмы, а еще менее виновных – в монастыри. Иосиф Волоцкой не одобрял отправления еретиков в монастыри и говорил Иоанну: «Этим ты, Государь, творишь мирянам пользу, а инокам погибель» – и требовал более суровых наказаний.

Удар, нанесенный ереси собором 1504 года, был очень силен, но, однако, не окончательно искоренил ее, как мы увидим в нашем последующем изложении.

Кроме участия в соборе 1504 года, созванном для разбора ереси жидовствующих, Иосиф Волоцкой принимал также участие и в соборе 1503 года, на котором, как мы говорили, рассматривался вопрос о поднятии нравственности среди духовенства. На этом же соборе был поднят вопрос и о владении монастырями землею.

Мы видели, как образовывались многие из русских монастырей. Обыкновенно благочестивый человек, чувствовавший в себе призвание к подвижничеству, удалялся в пустынь – дремучий лес, ставил себе здесь убогую келью и начинал свой подвиг. Скоро к нему стекалось несколько братии, таких же подвижников, рубилась церквица, и возникало общежитие, где все были заняты суровой работой для снискания себе пропитания. Вслед за этим вблизи новой обители начинали селиться крестьяне; образовывались небольшие починки, превращавшиеся мало-помалу в населенные деревни. Правительственная власть всегда охотно шла на поддержку возникавшим обителям и уступала им обширные земли, на которые садились крестьяне и начинали их обрабатывать. Это был один из источников появления земельной собственности у монастырей.

Другим источником были вклады в монастыри, делаемые многими богатыми и благочестивыми людьми на строение души, то есть чтобы в память их после смерти совершались бескровные жертвы на литургиях и производилась раздача милостыни бедным. Вклады эти состояли весьма часто из земельных пожертвований. Таким образом, бедные обители, основанные благочестивыми подвижниками, стали мало-помалу богатеть, и к концу XV века монастыри являлись уже очень крупными земельными собственниками на Руси, и многие из них имели весьма сложное хозяйство. Конечно, иноки, назначаемые для ведения этого хозяйства, отвлекались от чисто монашеской жизни, но зато, владея земельным имуществом, монастыри могли идти навстречу народным нуждам, не отказывать просящим в помощи и кормить в неурожайные годы голодающих.

К воротам монастыря преподобного Иосифа Волоколамского прибыло во время голода до 7000 человек из окрестных сел, прося хлеба. Другие побросали перед монастырем своих голодных детей, а сами разошлись. Иосиф приказал келарю ребят подо брать и содержать в монастырской странноприимнице и взрослым раздавать хлеб. Через несколько дней келарь доложил: ржи нет, и братию кормить нечем; на это Иосиф приказал казначею купить ржи, но тот ответил: «Денег нет». Тогда игумен велел занимать деньги и покупать рожь, а братскую трапезу сократить до крайней скудости. Конечно, подобное отношение монастырей к бедным вполне оправдывало владение ими землей.

П. Селиванов. У обители

Однако среди русского духовенства были и другие взгляды на этот предмет, и на соборе 1503 года по этому поводу был поднят вопрос знаменитым Нилом Сорским, мужем праведным и кротким (в миру Майковым), положившим начало на реке Соре новому на Руси виду монашеского жития, именно скитскому, который состоял в том, что иноки поселялись вдвоем или втроем, питались от плодов собственных рук и поддерживали друг друга в «умном делании», то есть в борьбе с дурными помыслами и страстями, и непрестанной внутренней молитве. Скит, по учению Нила Сорского, мог состоять из нескольких келий, где жило по два или по три пустынника, но затем обитель не имела права владеть землею и казною и даже принимала милостыню лишь в случае крайней нужды. Взгляд Нила на то, что монастыри не должны владеть землею и вообще имуществом, поддерживали и так называемые заволжские старцы, жившие подобно ему в скитах, лесах и болотах.

Против взглядов Нила и заволжских старцев горячо восстал не менее их знаменитый своим подвижничеством Иосиф Волоцкой, который смотрел на монастырь как на прибежище для сирых и голодных, а также как на рассадник властей церковных. «Если у монастырей сел не будет, – говорил Иосиф, – то как честному и благородному человеку постричься? Если не будет честных старцев, то откуда взять на митрополию, или архиепископа, или епископа? Если не будет честных старцев и благородных, то вера поколеблется». Мнение Иосифа превозмогло на соборе, и земли были оставлены монастырям, но спор между приверженцами Нила Сорского и Иосифа Волоцкого, или «осифлянами», как их называли, продолжался еще долгое время среди духовенства.

Как мы говорили, собор 1503 года обратил также свое особое внимание на поднятие нравственности среди духовных лиц, не останавливаясь перед весьма суровыми мерами.

От описываемого же времени до нас дошли в некоторые замечательные поучения священнослужителям. «В церкви разговаривать не давай, – говорится в одном из них, – приноса не приноси на Божий жертвенник от неверных еретиков, развратников, воров, разбойников, грабителей и властителей немилосердных, корчемников, резоимцев (рез – процент), ротников (рота – клятва), клеветников, поклепников, лжепослухов, волхвов, потворников, игрецов, злобников или кто томит челядь свою голодом, и ранами, и наготой. К убогим сиротам, болеет ли кто-нибудь из них или умрет или родит, приходи прежде, чем позовут… Стой на страже день и ночь… Кого изгубишь леностью или нерадением, мука их на тебе взыщется; к троеженцу не входи в дом, разве только будет на одре смертном».

М. Нестеров. Отцы пустынники и жены непорочны

Это поучение показывает, конечно, насколько должны были быть близки отношения приходского священника к его прихожанам и как высшие духовные власти ставили ему в обязанность принимать дары на церковь только от достойных и чистых людей и вместе с тем людей милосердных к своей меньшой братии – слугам и челяди. Тот же взгляд о милосердии к рабам очень определенно высказал Иосиф Волоцкой в послании к одному вельможе: «Слух до меня, господине, дошел… будто велико твое немилосердие и нежалование к рабам и сиротам домашним, теснота, скудость в телесных потребах, голодом тают, наготой страждут… Писание повелевает рабов, как братии, миловать, питать и одевать и о душах их заботиться, научать на всякие добрые дела; если же раб и сироты у тебя в такой тесноте, то не только им нельзя добрых дел делать, но, умирая с голоду, они не могут удержаться от злых обычаев…».

М. Нестеров. Под благовест

Такое истинно христианское отношение духовенства к своей пастве не оставалось, конечно, без самого благотворного влияния на прихожан: имеется известие, что во времена Иоанна III граждане Москвы содержали для погребения странников село Скудельничье, причем у них был трогательный обычай ходить туда в четверть седьмой недели поста (семик), покупать каноны, свечи и молиться об умерших, после чего они засыпали старую яму, наполненную мертвецами, и выкапывали новые; копали и засыпали все, Бога ради, мужчины и женщины.

Заканчивая обзор главнейших событий в жизни Русской земли при Иоанне III и дел, совершенных им лично за свое 43-летнее великое княжение, нам остается помянуть еще одно, которое он сам считал в числе важнейших, начальных, – об именовании русского государя в торжественных случаях, или об его титуле.

Мы видели, что Иоанн продолжал себя называть великим князем, хотя при нем пределы Московского государства расширились уже до великой державы, и что после падения Царьграда и женитьбы его на Софии Фоминичне именно к нему, как к верховному защитнику православной веры, переходило наименование императора.

Мы видели также, что иногда его и величали как императором, так и царем. Однако не в этих новых величественных наименованиях он видел большое начальное дело. Он видел его в выражении «всея Руси» и непременным условием мира с Литвой ставил включение этих слов в перемирную грамоту.

Это требование Иоанна было основано на том, что царский титул русского государя заключает в себе сокращенно всю историю Русской земли и задачи ее верховных властителей, смысл деятельности которых может быть кратко выражен словами: «умиротворение или собирание земель и народов», продолжающееся и неоконченное еще и поныне, так как нет еще до сих пор ни полного собирания, ни совершенного умиротворения.

Самодержец, царь, обладатель, повелитель – все эти наименования, заключающиеся в титуле, сливаются и завершаются в одном слове: «миротворец». На основании этого титул царский и прочитывается, по древнему обычаю, в храме собирания Русской земли – в Успенском соборе в Москве, куда, как известно, перенесены иконы и даже иконостасы из присоединенных городов, а также в областных соборах накануне праздника Рождества Христова, пришедшего водворить мир во всей земле. И это ежегодное чтение царского титула указывает и напоминает всем, что русский государь, расширяя и увеличивая свой титул, является исполнителем Его святой воли, чтобы на земле был мир[10]. Так, несомненно, смотрел Иоанн III на свою задачу, которую Божьим Промыслом он призван был исполнить, и, несомненно, точно так же смотрел на него русский народ, как на Божиею милостию данного ему государя, всем своим подданным в отцов и праотца место поставленного. Отсюда понятна та огромная, неограниченная власть, которую имел Иоанн в своем государстве. Он мог объявить псковским послам: «Разве не волен я, князь великий, в своих детях и в своем княжении», в то время как по смерти Казимира Литовского сын его Александр писал, «что паны радные великого княжества Литовского заблагорассудили оставить его, Александра, в Литве и на Руси для защиты от неприятеля, на то время, пока не выберут великого князя».

Русский народ дал Иоанну III наименование Грозного, так же, как увидим впоследствии, и внуку его Иоанну IV. И действительно, Иоанн был грозный царь и, когда было нужно, казнил и заточал виновных против порядка и тишины в своей земле, при этом для блага земли он, как мы видели, не останавливался даже перед тем, чтобы жертвовать своими чувствами к самым близким людям: братьям и внуку. Это наименование Иоанна Грозным понималось народом в смысле его требовательности и строгой справедливости; в этом же смысле писал, как мы указывали, и архиепископ Геннадий к митрополиту об устройстве церковных школ: «Для того-то я и бью челом Государю, чтобы велел училища строить: его разумом и грозою, а твоим благословением это дело исправится…».

Вместе с тем, несмотря на прозвание Грозный, Иоанн, по свидетельству современников, отличался чрезвычайной почтительностью при сношении с духовными лицами, а в Боярской думе любил «встречу», то есть высказывание мнений, несогласных с его личными, чтобы можно было полнее и разностороннее разобрать вопрос, подлежащий рассмотрению думы. Чрезвычайно отзывчивым был он также и ко всем общественным бедам: мы видели, что когда в 1472 году пришла на Москву весть о движении хана Ахмата со всей Ордой, то Иоанн в тот же час, ничего не вкусив, двинулся с полками к Коломне, чтобы преградить ему дорогу. Так же ретиво и самоотверженно принимал он участие в тушении больших пожаров, неоднократно случавшихся в Москве.

«Иоанн оставил государство, удивительное пространством, – говорит Н.М. Карамзин, – сильное народами, еще сильнейшее духом правления, то, которое ныне с любовью и гордостью именуем нашим любезным Отечеством. Россия Олегова, Владимирова, Ярославова погибла от нашествия монголов, Россия нынешняя образована Иоанном… Немецкие, шведские историки шестнадцатого века согласно приписали ему имя Великого, а новейшие замечают в нем разительное сходство с Петром Первым. Оба, без сомнения, велики. Но Иоанн, включив Россию в число государств Европы и ревностно заимствуя искусства образованных народов, не мыслил о введении новых обычаев, о перемене нравственного склада подданных… Призывая художников для украшения столицы, для успехов воинского искусства, хотел единственно великолепия, силы; и другим иноземцам не заграждал пути в Россию, но единственно таким, которые могли служить ему орудием в делах посольских или торговых, любил изъявлять им только милость.

Глава третья

Великий князъ Василий Иоаннович III ☨ Казань ☨ Псков ☨ Смоленск Орша ☨ Хабар Симский ☨ Последние уделы ☨ Брак с Еленой Глинской Новое боярство ☨ Максим Грек и Вассиан Косой ☨ Старец Филофей Лютер ☨ Быт Московского государства ☨ Болезнь и кончина великого князя

Известие о кончине великого князя Иоанна Васильевича Московского пробудило у всех врагов нашей Родины, особенно же у его зятя, короля Александра, живейшие надежды, что вслед за ней у нас поднимется усобица; рассчитывали на неопытность 25-летнего наследника старого великого князя, пользуясь которой сторонники Димитрия, сына покойного Ивана Молодого, начнут делать попытки добывать последнему великое княжение.

Но надежды эти не оправдались. Василий Иоаннович явился вполне достойным преемником своего отца. Он был проникнут совершенно теми же заветами, как и предки его – московские князья, и отличался ясным пониманием обстоятельств, при которых ему приходилось действовать; при этом, будучи, как увидим, менее счастливым, чем покойный родитель, Василий III благодаря своей необыкновенной твердости и настойчивости всегда с честью доводил до конца задуманное им на благо земли, а потому, невзирая на некоторые неудачи и трудные обстоятельства, успешно продолжал святое дело собирания Русской земли под властью московских государей. Отлично сознавая, что дарование свободы племяннику даст повод всем врагам земли завести тотчас же крамолу и смуту, Василий решил продолжать держать несчастного Димитрия узником, но, не будучи по природе человеком жестоким, он старался скрасить эту неволю тем, что щедро дарил племянника, почему Димитрий и оставил после себя богатейшее имущество в деньгах и драгоценностях, находившееся при нем в месте его заключения.

Вместе с тем Василий решил тотчас же наказать казанского царя Магмет-Аминя, дерзко поднявшегося на нас незадолго до кончины Иоанна III, и весной 1506 года отправил против него на судах войско. Поход этот был неудачен. Наши высадились на берег, построились для боя и пошли под Казань, но татарская конница зашла им в тыл и отрезала от судов; бой кончился полным поражением русских. Получив известие об этом, Василий, нимало не смутясь, в тот же день отдал распоряжение о движении новой сильной рати под Казань, которая подошла туда через два месяца и вновь потерпела полную неудачу. На этот раз казанцы пустились на хитрость: они притворно бежали перед нашими полками и увлекли их за собою на пригородное Арское поле, где в это время как раз была ярмарка, ежегодно собиравшая под Казань торговцев со всего Востока. Русские думали, что казанцы бегут, бросили их преследовать и кинулись на грабеж, которому предавались до ночи.. На рассвете же Магмет-Аминь внезапно двинул свои войска на наших, беспечно расположившихся на ярмарочном поле, и нанес им жесточайшее поражение; при этом были убиты князья Курский и Палецкии. Оставшиеся от погрома бросились на суда и поспешно отступили, преследуемые казанцами, которые были остановлены только близ реки Суры московской конницей, шедшей под начальством доблестного Феодора Киселева.

Всех вернувшихся из похода воевод Василий встретил без всякого гнева; он только сложил главное начальствование над ратью с брата своего Димитрия, проявившего оба раза под Казанью полную неспособность распоряжаться войсками, и тотчас же приказал знаменитому полководцу своего отца князю Даниилу Холмскому готовиться идти в третий поход под Казань. Поход этот, однако, не состоялся: Магмет-Аминь поспешил принести повинную, очевидно, устрашенный настойчивостью и твердостью великого князя; он вернул всех наших пленных и по-старому признал себя подручником Москвы.

Отправив своих послов осенью 1507 года заключить с Казанью мир, Василий вместе с тем двинул свои войска на запад – воевать Литовскую землю. Причины этой войны заключались в следующем: узнав о смерти тестя, король Александр стал сейчас же готовить свои полки к войне с Москвою, рассчитывая на усобицу, которая там поднимется, так как предполагал, как мы уже говорили, что у сидевшего в заключении Димитрия довольно сильная партия. При этом Александр не замедлил известить и ливонского магистра Плеттенберга, что теперь настала самая подходящая пора, чтобы ударить соединенными силами «на неприятеля веры христианской». Плеттенберг согласился с этим, но отвечал, что надо дождаться конца перемирия и наверное узнать, как будут молодые князья управляться в своем государстве, так как он тоже ждет несогласий между ними.

Рассчитывая, что приготовления Литвы к походу страшат Василия и заставят поднять головы всех недовольных им в Московском государстве, Александр послал вместе с тем в Москву послов своих, Глебова и Сапегу, требовать возвратить Литве все наши прежние завоевания для заключения вечного мира. На это бояре московские вежливо, но твердо объявили, что великий князь владеет только своими землями и их не уступит. Вслед за тем Василий послал напоминание Александру, чтобы он не принуждал жену свою королеву Елену Иоанновну к латинству.

В августе 1506 года Александр умер, не оставив после себя детей.

Это навело Василия Иоанновича на мысль, что в своем лице он мог бы соединить как Восточную Русь, так и Западную, притом совершенно мирным путем. Для этого он отправил сестре Елене тайный наказ, в котором говорил, что она может прославить себя навеки этим великим делом, и предложил ей переговорить с епископами, панами, всей радой и земскими людьми об избрании государем на Литве своего брата – московского великого князя. Однако этому мудрому замыслу Василия не суждено было осуществиться. Елена прислала ответ, что королем польским и великим князем литовским уже выбран брат Александра – Сигизмунд.

В связи с этим избранием Сигизмунда в Литве встала сильная смута и усобица.

Ф. Солнцев

Крест и братина

При покойном Александре первое место в Литве занимал некий князь Михаил Глинский, потомок татарского князя, перешедшего вместе с Тохтамышем к Витовту. Этот Глинский родился православным, но, воспитываясь в Германии, принял затем латинство; он много путешествовал, был прекрасно образован и славился большою храбростью и знанием военного дела, которое изучил, прослужив несколько лет в войсках германского императора. Вернувшись в Литву, Глинский снискал себе дружбу Александра, но возбудил против себя своим высокомерием недовольство множества панов. Когда Александр был выбран королем польским, то Глинский получил еще большее значение в Литве, хотя и не носил этого звания. Когда же в 1506 году Александр умер, то литовцы сильно опасались, чтобы Глинский, владевший огромными землями и богатствами, не стал бы искать для себя великого княжения, и поспешили выбрать себе в великие князья брата Александра – Сигизмунда, не снесясь вовсе с поляками, которые очутились вследствие этого в необходимости избрать себе в короли того же Сигизмунда, чтобы не расстаться с Литвой.

Великий князь Василий Иоаннович Царский титулярник

Первым делом литовских панов после избрания Сигизмунда было, разумеется, постараться возбудить в последнем холодность и недоверие к Глинскому, чего они скоро и достигли. Но властолюбивый Глинский отнюдь не желал мириться со своим новым положением. Между тем Сигизмунд, человек смелый, предприимчивый и коварный, вступив на престол, стал тотчас же деятельно готовиться к борьбе с Москвой, не желая упускать благоприятного, как казалось ему, времени, наступившего после двух наших неудач под Казанью, и рассчитывая на содействие со стороны Крыма, где в это время верный друг Иоанна III – Менгли-Гирей – сильно одряхлел, а все дела вершили его алчные до наживы сыновья, причем походы Василия под Казань на пасынка Менгли-Гиреева – Магмет-Аминя – возбудили и старого крымского хана против нас. Послав подговаривать крымцев и ливонцев собраться против Москвы, Сигизмунд отправил Василию Иоанновичу послов с извещением о своем вступлении на престол и с новым требованием возвращения Литовских областей, взятых Иоанном III.

Но в это время как раз, благодаря твердости Василия, в Москву уже прибыли казанские послы с просьбою о мире, и наши бояре дали послам Сигизмунда обычный ответ, что великий князь чужих земель и вотчин не держит, а только свои: «Чем нас пожаловал и благословил отец наш, князь великий, и что нам дал Бог, а от прародителей наших и вся Русская земля наша отчина». К этому ответу было прибавлено, что перемирие покойным великим князем было заключено с Александром, «а с Сигизмундом королем нам перемирия не было. Если же Сигизмунд хочет с нами мира и доброго согласия, то и мы хотим с ним мира, как нам будет пригоже». Затем Сигизмунду было послано подтверждение и о том, чтобы он берег вдовую королеву Елену Иоанновну и отнюдь не принуждал бы ее к латинству.

Получив этот ответ, Сигизмунд удвоил усилия, чтобы возбудить против нас ливонцев и крымцев, причем, посылая последним большое количество золота, он не устыдился раболепно испросить у Менгли-Гирея ярлык не только на те земли, которыми владел: Киевскую, Волынскую, Подольскую и Смоленскую, но и на те западнорусские города, которые уже были за Москвой: Чернигов, Новгород-Северский, Курск, Путивль, Брянск, Мценск, а также и на Новгород Великий, Псков, Рязань и Пронск.

Однако все замыслы Сигизмунда не удались. Ливонцы, видя, что в Москве дела идут хорошо, от войны отказались; крымцы ограничились небольшими набегами на наши владения, а в самой Литве скоро встала страшная смута, которую поднял Глинский. Он несколько раз жаловался Сигизмунду на своих врагов, но, не найдя у него управы, сказал королю: «Ты заставляешь меня покуситься на такое дело, о котором оба мы после горько жалеть будем», – после чего завел пересылку с Москвой; затем он неожиданно напал на своего главного врага, пана Заберезского, убил его и, удалившись в восточные области Литовского княжества, стал покорять их под свою власть, потянув при этом за собой и многих русских, в том числе князей Мстиславских и Друцких, чтобы перейти на сторону Москвы.

Этими благоприятными обстоятельствами, разумеется, не замедлил воспользоваться Василий Иоаннович, войска которого начали воевать литовские пределы со стороны Смоленска.

Так началась первая война с Литвой во время его великого княжения. Она продолжалась два года, в течение которых Сигизмунд, видя, что хотя решительных сражений и не было, но дела складываются не в его пользу, тщетно пытался поднять против Василия его брата Димитрия Иоанновича Углицкого; затем он прислал в Москву своих послов с предложением вечного мира, так как ему необходимо было заняться подавлением внутренних усобиц.

Василий охотно пошел навстречу этому предложению и по заключенному между ними вечному миру Сигизмунд навсегда уступал Москве все приобретения в Западной Руси, сделанные Иоанном III.

Таким образом, благодаря своей твердости Василий заключил мир с Литвой по всей своей воле и закрепил за Москвой все огромные завоевания его отца.

Но этот вечный мир с Литвой был, конечно, только временным перерывом борьбы и притом на короткий срок, что отлично сознавал Василий; он понимал, что Сигизмунд употребит все свои усилия, чтобы отторгнуть от нас новоприобретенные владения, после того как оправится от смуты, поднятой Глинским. Поэтому государь не переставал зорко следить за всем происходящим в Литве и усиленно готовился к продолжению борьбы.

Вместе с этими приготовлениями к новой войне с Литвою Василий должен был заниматься и другими важными делами, из коих на первом месте стояли отношения с Крымом. Отношения эти, как мы видели, начали сильно портиться: Менгли-Гирей впал в дряхлость, а угодничество и богатые дары Сигизмунда пришлись очень по сердцу его сыновьям и всем крымским мурзам. Они быстро поняли, что для них будет выгоднее всего торговать своей дружбой с обоими соперниками – Москвой и Литвой, брать с обоих богатые дары и, вероломно нарушая договоры, нападать при каждом удобном случае на пограничные области то того, то другого государства. Таким образом, с этого времени Крым надолго делается настоящим разбойничьим гнездом, добраться до которого через степи и Перекопскую насыпь в те времена было невозможно, почему московским государям и пришлось защищаться от внезапных набегов этих хищных татарских орд устройством по границе сильных укрепленных линий, наподобие тех, какие были возведены на Руси против печенегов еще во времена святого Владимира, и вместе с тем, по возможности, стараться жить в мире с крымскими ханами, не тратя, однако, на это больших средств и не позволяя татарам чрезмерно заноситься в своих требованиях.

Эта трудная и неблагодарная задача лежала тяжелым бременем на Василии Иоанновиче во все время его великого княжения.

Летом 1507 года крымцы, несмотря на существовавший союз с нами, произвели как бы без ведома Менгли-Гирея неожиданный набег на Белевские, Одоевские и Козельские места и увели с собой богатейшую добычу и множество полона. Но московские воеводы пустились за татарами вслед, нагнали их на реке Оке и нанесли сильное поражение, отняв всю добычу.

Такие разбойничьи нападения крымцев на наши украины не мешали им считать себя по-прежнему в союзе с нами и нагло выпрашивать огромные подарки.

Обыкновенно их послы привозили в Москву множество грамот от всех царевичей и царевен, которые слали тяжелые поклоны с легкими поминками (подарками), а себе требовали тяжелых поминков. Так же нагло обращались и с нашими послами в Крыму хищные татарские царевичи и мурзы.

Отправляя своего посла, знатного боярина Морозова, к Менгли-Гирею, Василий писал хану, что если Морозов потерпит такое же насилие и бесчестие, как его предшественник Заболоцкий, то впредь будут посылаться в Крым не бояре, а молодые люди. При этом Морозову был дан наказ: «Если станут у него просить какой пошлины, то ему пошлину никому ничего не давать, кроме того, что с ним послано от великого князя в поминках».

Сохраняя по возможности добрые отношения с Крымом, Василий склонился на усиленные ходатайства старого Менгли-Гирея освободить его пасынка Абдыл-Летифа, заточенного при Иоанне III за неисправление, и дал ему город Юрьев, причем обязал его клятвенной грамотой быть верным слугой Москвы и без ее ведома не выезжать из пределов государства.

На предложение же Менгли-Гирея идти воевать для него Астраханское царство Василий ответил вежливым, но решительным отказом. Так были установлены на время отношения с Крымом.

По окончании войны с Литвою ливонские немцы тоже прислали в 1509 году в Москву бить челом о перемирии, которое и было заключено с ними новгородскими и псковскими наместниками на 14 лет.

Таким образом, через четыре года после вступления своего на прародительский престол Василий Иоаннович заставил всех своих соседей встать в такие отношения к Москве, какие он признавал полезными для своего государства.

Вместе с этим он приступил к большому русскому домашнему делу, которое не было еще совершено его предками при собирании земли, а именно к присоединению вольного города Пскова к Московскому государству. Мы видели, какие огромные заслуги имел в своем прошлом Псков, являясь всегда мужественным защитником православия и русской народности против немцев, литовцев и чуди; мы видели также, насколько в более выгодную сторону отличались все псковские порядки от новгородских и как всегда псковичи были верны московским князьям.

Эта огромная заслуга Пскова нашла себе, разумеется, справедливую оценку и в Иоанне III, который, присоединив Новгород, оставил Пскову всю его старину. Но, конечно, небольшая независимая область могла существовать самостоятельно рядом с могущественным Московским государством лишь до тех пор, пока с ее стороны не было дано московскому великому князю повода к изменению ее древних, уже отживших порядков.

Повод этот явился в княжение Василия. На беду Пскова, последнее время его самостоятельности сопровождалось сильными распрями и смутами. Как прежде в Новгороде, так и во Пскове вечем овладела чернь – «худые мужики-вечники»; правосудие упало, лихие люди оставались безнаказанными, и пошло хищение общественных денег, о чем ранее никогда не было слышно; кроме того, псковичи начали ссориться с великокняжеским наместником князем Репнею-Оболенским, присланным к ним в начале 1509 года. Когда осенью того же года Василий Иоаннович прибыл в Новгород, то получил от Оболенского жалобу, что псковичи держат его нечестно. Вслед за этой жалобой прибыли в Новгород псковские посадники и бояре и, поднеся по обычаю дары великому князю, стали в свою очередь жаловаться на Репню-Оболенского. Чтобы разобрать это асао, великий князь отправил во Псков князя Петра Васильевича Великого и дьяка Далматова и приказал им: выслушать порознь князя Оболенского и псковичей, а затем помирить их. Но посланники донесли ему, что псковичи с наместником не мирятся, а просят другого.

Тогда Василий вызвал к себе в Новгород Оболенского и псковских посадников, сам разобрал это дело и, признав, что виновны в нем псковичи, а не его наместник, положил опалу на посадников: он велел их схватить и раздать детям боярским по подворьям. Устрашенные посадники и другие псковичи стали бить челом Василию, что сознают свою вину, и просили, чтобы государь пожаловал отчину свою, Псков, устроил, как ему, государю, Бог известил.

Вид развалин и каменной городской стены в Пскове. Литография И. Селезнева

На это челобитье Василий объявил им через бояр свою волю: «Вечевой колокол свесите, чтобы впредь вечу не быть, а быть во Пскове двум наместникам, и по пригородам быть также наместникам; государь сам хочет быть во Пскове, помолиться Святой Троице и всему указ чинить, как судить наместникам во Пскове и по пригородам…».

Известие об участи посадников привело жителей Пскова в ужас. Они собрали вече и стали думать: «ставить ли щит против государя» и приготовляться к обороне, или, памятуя крестное целование, что нельзя на него поднять рук, подчиниться его воле. Последнее мнение взяло верх. Скоро прибыл во Псков великокняжеский дьяк Третьяк-Далматов, собрал вече и передал на нем требование Василия относительно колокола и наместников. Делать было нечего. Псковичи горько плакали, прощаясь со своими старыми правами, бросались друг другу на шею и обливались слезами, а на рассвете другого дня в последний раз по звону своего колокола собрались на вече и держали Далматову такое слово: «В летописях наших написано, с прадедами, дедами и с отцом великого князя крестное целование положено, что нам, псковичам, от государя своего великого князя, кто бы ни был в Москве, не отойти ни в Литву, ни к немцам; отойдем в Литву, или к немцам, или станем жить сами собой без государя, то на нас гнев Божий, голод, огонь, потоп и нашествие поганых; на государе великом князе тот же обет, какой и на нас, если не станет нас держать в старине; а теперь Бог волен, да государь в своей отчине городе Пскове, и в нас, и в колоколе нашем, а мы прежней присяги своей не хотим изменять и на себя кроволитие принимать, мы на государя рук поднять и в городе запереться не хотим; а хочет государь наш, князь великий, помолиться Живоначальной Троице и побывать в своей отчине во Пскове, то мы своему государю рады всем сердцем, что не погубил нас до конца».

После этой речи, полной достоинства и скорби, вечевой колокол был снят; через несколько дней прибыли во Псков московские воеводы, которые привели жителей к присяге, а затем и сам Василий. Жители вышли ему навстречу за три версты от города и ударили челом в землю. Василий вежливо спросил их о здоровье. «Ты бы государь наш, князь великий, царь всея Руси, здрав был», – отвечали они ему.

После этого Василий поехал помолиться к Святой Троице, а на другой день отдал распоряжение о переводе 300 самых влиятельных семей в Москву. Это было, очевидно, сделано, чтобы предупредить те крамолы, которые так долго шли в Новгороде после присоединения его Иоанном III и окончились только тогда, когда была принята такая же мера – вывод всех влиятельных и недовольных людей в Московские волости.

Действительно, мера эта оказалась очень разумной.

Присоединение Пскова к Москве обошлось без капли крови и без единой казни и не вызвало никакой крамолы в будущем. Василий прожил в городе четыре недели, устраивая в нем новое управление, и выехал в Москву, оставя своими наместниками бояр Григория Морозова и Ивана Челяднина, при дьяке Мисюре Мунехине, а в виде засады или гарнизона – 1000 московских боярских детей и 500 новгородских пищальников.

«Так, – говорит летописец, – исчезла слава псковская». По его мнению, эта беда постигла псковичей «за самоволие и непокорение друг другу, за злые поклепы и лихие дела, за кричанье на вечах; не умели своих домов устраивать, а хотели городом управлять».

Б. Кузнецов. Молитва

Проявив необходимую твердость, чтобы слить Псковскую землю с остальными частями Московского государства, Василий, желая сделать удовольствие псковичам, выбрал из них 12 старост, которые должны были судить вместе с московскими наместниками и тиунами во Пскове и пригородах.

Эти наместники и их пристава ознаменовали себя скоро великими неправдами и хищениями. Когда слух об этом дошел в 1511 году до Василия, то он, как человек высокосправедливый, тотчас же сместил Морозова и Челяднина и прислал князей Петра Великого и Семена Курбского. Умный же дьяк Мисюрь Мунехин, искренно привязавшийся к отчине святой Ольги и принесший ей, как увидим, немало добра, остался в ней до своей смерти, случившейся в 1528 году.

Вечный мир, заключенный между Москвой и Литвой в 1509 году, как и следовало ожидать, продолжался недолго. Начались взаимные жалобы на пограничные обидные действия; вместе с тем Сигизмунд настоятельно требовал, чтобы Василий выдал ему Михаила Глинского. Василий, конечно, на это не соглашался, а Глинский зорко следил из Москвы за всеми действиями Сигизмунда и побуждал великого князя деятельно готовиться к новой войне. Со своей стороны и Сигизмунд употреблял все усилия, чтобы поссорить нас с Крымом и наконец достиг этой цели. В 1510 году знаменитая ханша Нур-Салтан, жена престарелого Менгли-Гирея Крымского, приехала в Московское государство, чтобы навестить своих сыновей от первого брака своего с бывшим казанским царем Ибрагимом – Магмет-Аминя Казанского и Абдыл-Летифа, и была принята Василием с большим почетом. Прожив около года в Казани, Нур-Салтан вернулась в Москву, где прожила шесть месяцев, и рассталась с Василием, уверяя его в глубокой преданности своих сыновей и второго мужа – Менгли-Гирея.

Вероятно, старая ханша была вполне искренна, но за ее отсутствие дела в Крыму сильно изменились. Сигизмунд убедил Менгли-Гирея и его сыновей окончательно перейти на сторону Литвы, обязавшись ежегодно платить хану дань в 15 000 червонцев; за это крымцы без объявления войны должны были произвести внезапное вторжение в наши пределы. Этот тайный договор был приведен в исполнение немедленно: в мае 1512 года огромные полчища крымцев, предводимые сыновьями Менгли-Гирея, появились в Белевских и Одоевских областях, предаваясь всюду неслыханным злодействам. Однако, несмотря на то, что нападение было совершено неожиданно, оно не застало нас врасплох. Полки наши в это время постоянно находились в пограничных областях, только сменяя друг друга по очереди. Знаменитый воевода князь Даниил Щеня, а за ним и другие тотчас же выступили против татар, и последние, успев опустошить одну только Рязанскую землю, не замедлили поспешить уйти в Крым.

Портрет короля Сигизмунда III

Вслед за тем государь послал усовещивать Менгли-Гирея за это разбойничье нападение. Тот отвечал, что царевичи воевали Русскую землю без его ведома; последнее могло быть справедливым, но, во всяком случае, с 1512 года столь выгодный для Москвы союз с Крымом, заключенный Иоанном III, порвался уже окончательно и навсегда.

При этом в Москву не замедлили, конечно, прийти сведения от ее крымских доброхотов, что разрыв Менгли-Гирея с нами был делом рук Сигизмундовых. Вместе с тем и из Литвы пришли известия о страшных оскорблениях, которым подверглась там, очевидно с ведома Сигизмунда, вдовствующая королева Елена Иоанновна; она жаловалась брату, что виленский воевода Николай Радзивилл вместе с Трокским не только не пустили ее ехать по своим делам в город Бреславль, но насильно вывели ее из православной церкви, взявши за рукава, говоря, будто она хочет ехать со своей казной в Москву, после чего стали держать ее в неволе. Василий немедленно послал по этому поводу запрос Сигизмунду, но вскоре пришла весть о том, что Елена внезапно скончалась в своем заключении. По собранным Михаилом Глинским справкам по этому делу, изложенным им в особой выписке, поданной государю, виновником ее смерти был тот же виленский воевода Николай Радзивилл, подкупивший ее людей, чтобы они подсыпали ей в кушанье лихое зелье.

Николай III Радзивилл, виленский староста в начале XVI в.

Несколько раньше этого младший брат Василия Симеон Калужский, человек пылкий и необузданный, тяготясь положением подданного своего старшего брата и мечтая о старых удельных порядках, хотел передаться Литве и завязал с ней пересылку. Великий князь узнал про это вовремя, хотел было заточить его, но потом снизошел на принесенное раскаяние и просьбы митрополита и ограничился тем, что переменил у него всех бояр, так как, несомненно, старые бояре были виновны в пересылке молодого Симеона Калужского с Сигизмундом. Все это вместе взятое должно было, конечно, привести Василия к разрыву с Литвой, причем обстоятельства для нас складывались весьма благоприятно: великим магистром Немецкого, или Тевтонского, ордена был в это время родной племянник Сигизмунда – Альбрехт, сын маркграфа Аншпах-Байретского; не желая уступать дяде земель Прусской и Поморской, которые тот от него требовал, он готовился к войне с ним; поэтому и ливонские немцы, зависевшие от Немецкого ордена, также должны были объявить войну Сигизмунду.

Наконец Михаил Глинский, пылая ненавистью к Сигизмунду и отлично зная все европейские дела, убедил Василия войти в союз с германским императором Максимилианом, который хотел добывать Венгерское королевство, где сидели брат и племянник Сигизмунда, и поддерживать Немецкий орден против притязаний Польши на Прусские и Поморские земли.

Скоро Василий узнал, что король польский готовит свои полки к походу и побуждает Менгли-Гирея совершить одновременное наступление в русские пределы со стороны Крыма. На собранной по этому поводу великокняжеской думе решено было предупредить замыслы Сигизмунда и начать самим военные действия против него. Василий послал ему «складную грамоту», в которой, перечислив все знаки его непримиримой вражды к Русской земле, складывал с себя крестное целование, данное при заключении вечного мира, и закончил ее следующими словами: «Взяв себе Господа в помощь, иду на тебя и хочу стоять, как будет угодно Богу; а крестное целование снимаю».

Вслед за тем войска наши выступили в поход. Находившиеся при этом в Москве ливонские послы доносили Плеттенбергу, что никогда Москва не имела многочисленнейшего войска и сильнейшего огнестрельного наряда и что великий князь, пылая гневом на короля, сказал: «Локоле конь мой будет ходить и меч рубить, не дам покоя Литве». Сам государь предводительствовал ратью и покинул Москву с братьями Юрием и Димитрием и зятем своим, мужем сестры Евдокии – крещеным татарским царевичем Петром; при нем находился, разумеется, и Михаил Глинский. Главными воеводами были князья Даниил Щеня и Репня-Оболенский. Войска шли прямо на Смоленск, который решено было взять приступом. Приступ этот, однако, не удался и, несмотря на все усилия великого князя взять город, в марте 1513 года он должен был вернуться в Москву, не достигнув своей цели. Но неудача эта отнюдь не поколебала его решимости во что бы то ни стало овладеть Смоленском.

14 июня того же 1513 года государь вторично выступил в поход; когда воевода князь Репня-Оболенский и окольничий Сабуров подходили к Смоленску, их встретил впереди городских валов сидевший в Смоленске наместник Сигизмунда Юрий Соллогуб со всеми своими войсками; он вступил с нами в битву, но потерпел решительное поражение и сел затем в осаду. Получив весть о победе, Василий поспешил к Смоленску и сам руководил действиями войск; осада, однако, и на этот раз была неудачна: что московские пушки разрушали днем, то жители заделывали ночью и, несмотря на частые предложения о сдаче, упорно отказывались от нее. В ноябре Василий отступил и вернулся домой, но и эта вторая неудача также совсем не повлияла на его решение непременно взять Смоленск.

Летом 1514 года государь опять выступил со всеми своими войсками к Смоленску и 29 июля вновь начал его осаждать. На этот раз дела пошли успешнее. Действием всего пушечного наряда распоряжался пушкарь Стефан; он удачно ударил из огромной пушки по городу, причем пущенное им ядро разорвало крепостное орудие и перебило много смолян; затем он выстрелил по городу мелкими ядрами, окованными свинцом, которые нанесли еще больше потерь жителям. Когда Стефан ударил по городу третий раз, то смоленский владыка Варсонофий вышел на мост и стал бить челом великому князю и просил срока до следующего дня.

Но Василий срока не дал, а велел продолжать пальбу изо всех пушек. Скоро городские ворота отворились; из них вышел Варсонофий в полном облачении и с крестом, вместе с наместником Соллогубом, панами и черными людьми. Подойдя к ставке великого князя, они держали ему такое слово: «Государь князь великий, много крови христианской пролилось, земля пуста, твоя отчина; не погуби города, но возьми его с тихостью». Василий подошел под благословение владыки, пригласил Соллогуба и других именитых людей к себе в шатер, а черным людям приказал возвратиться в город. 30 и 31 июля жителей приводили к присяге, а 1 августа последовал торжественный въезд государя в древнюю отчину русских князей, бывшую в течение последних 110 лет под властью Литвы.

«Божиею милостью радуйся и здравствуй, православный царь Василий, великий князь всея Руси, самодержец на своей отчине, городе Смоленске, на многие лета!» – приветствовал его в соборной церкви владыка Варсонофий.

После обедни государь отбыл на княжеский двор и сел на своем месте; он ласково спросил прибывших сюда знатных смолян о их здоровье и предложил сесть, после чего смоленским князьям, боярам и горожанам объявил свое жалованье – уставную грамоту, назначив им в наместники боярина князя Василия Васильевича Шуйского. Затем все были приглашены к обеду, после которого каждый получил богатые дары. Бывшему королевскому наместнику Соллогубу и его сыну Василий сказал: «Хочешь мне служить, и я тебя жалую, а не хочешь, волен на все стороны». Соллогуб просил разрешения ехать к королю и был отпущен; но как только он прибыл к Сигизмунду, то последний в страшном гневе за потерю Смоленска приказал ему отрубить голову как изменнику.

Кроме Соллогуба, государь предложил и всем остальным служилым королевским людям остаться служить ему; многие из них согласились и получили по два рубля денег и по сукну; те же, которые хотели вернуться к королю, были отпущены и получили сверх того по рублю, деньги по тем временам, когда целая изба стоила от 30 до 50 копеек, весьма большие.

Н. Самокиш. Пушкарь

Устроив дела в Смоленске, великий князь выступил в обратный поход к Дорогобужу. Но воевод с войсками послал на запад, чтобы прикрыть Смоленск от короля: в Орше был оставлен Михаил Глинский, а к Борисову, Лруцку и Минску были также двинуты наши отряды.

В это время и сам Сигизмунд выступил из Минска к Борисову; он был уверен одержать успех над московскими отрядами, так как рассчитывал на содействие своего недавнего заклятого врага – Михаила Глинского!

Дело в том, что этот властный человек никак не мог помириться с тем почетным, но вполне подчиненным положением, которое он занял при московском государе, и мечтал, что после взятия Смоленска, под которым он, несомненно, оказал большие услуги, в награду за них государь отдаст ему этот город на правах удельного князя под властью Москвы. Имеется даже известие, что после взятия Смоленска Глинский будто бы сказал Василию Иоанновичу: «Нынче я дарю тебе Смоленск; чем ты меня отдаришь?», и что на это государь отвечал ему: «Я дарю тебе княжество в Литве». Конечно, великий князь, отлично зная нрав Михаила Глинского, мог ответить ему только таким образом, так как отдать драгоценный Смоленск, древнее русское достояние и ближайшую теперь крепость к враждебной Литве, в почти независимое владение такому честолюбивому и сомнительной верности человеку, каковым являлся Глинский, было бы величайшей ошибкой.

Очевидно, под влиянием обманутых надежд Глинский и решил предать Василия Сигизмунду, чему последний был очень рад, также хорошо зная, каким опасным человеком был Глинский, и понимая, что его гораздо выгоднее иметь на своей стороне.

Переславшись с королем, Глинский тайно покинул вверенный ему московский отряд и побежал литовцам навстречу. Но один из его слуг в ту же ночь прискакал к соседнему московскому воеводе Михаилу Голице, который сообща с другим воеводою, Челядниным, успел перенять дорогу Глинскому и захватить его. После этого его немедленно доставили к великому князю в Лорогобуж. Здесь был произведен обыск у беглеца, и найденное письмо Сигизмунда послужило явной уликой его измены.

Государь приказал заковать его в железо и отправить в Москву; своим же воеводам он велел двинуться против наступавшего короля, войска которого шли под главным начальством великого литовского гетмана князя Константина Острожского. Этот Константин Острожский, человек русский и православный, начальствовал, как мы помним, над литовской ратью в битве под Ведрошем, выигранной нами, и попал в плен к Иоанну III, которому вскоре присягнул на верность, после чего получил большие земельные владения. Однако он не мог забыть привольной панской жизни в Литве и, пользуясь своей свободой, бежал при удобном случае из Русской земли. Теперь за добро и за ласку, оказанные ему Москвой, он шел на нее войной во главе латинского воинства короля.

Обе рати сошлись близ Орши: русские стали на левом берегу Днепра, литовцы – на правом. Константин Острожский завел переговоры с нашим главным воеводою боярином Челядниным о мире, но в это время тайно навел мост в 15 верстах и стал переправлять свои войска на наш берег. Когда Челяднину донесли, что половина литовской рати уже перебралась, почему и наступило время ударить на нее всеми силами, чтобы разбить раньше, чем переправится другая ее половина, он самоуверенно отвечал: «Мне мало половины: жду их всех и тогда одним разом управлюсь с ними».

Вслед за тем литовские войска перешли реку, устроились для боя, и началось кровопролитнейшее сражение, которое к вечеру окончилось ужасным поражением русских.

По одним сведениям, главные московские воеводы Челяднин и князь Булгаков-Голица не хотели из зависти помогать друг другу; по другим – Константин Острожский употребил хитрость: отступил притворно, навел русских на пушки и в то же время зашел им в тыл. Как бы то ни было, такой блестящей победы литовцы никогда не одерживали над русскими: они гнали, резали и топили их в Днепре, усеяли телами все окрестные поля и захватили огромнейший полон: Челяднина, Булгакова-Голицу и 6 других воевод, 37 князей, более 1500 дворян, все знамена, пушки и обоз – одним словом, вполне отомстили нам за свое Ведрошское поражение.

Сигизмунд оковал тяжелыми цепями Челяднина и главных воевод и подверг всех взятых в плен суровому заключению, причем часть из них он послал затем в подарок папе и другим европейским государям. Всюду рассылая радостные известия о своем успехе, он мечтал, что скоро вернет обратно Смоленск и нанесет ряд других поражений Москве. Тогда же, вероятно по его заказу, была исполнена великолепная картина художником-очевидцем боя, находящаяся ныне в городском музее города Бреславля в Германии. На ней изображено последствие выстрела из польской пушки: часть наших всадников, увлекаемая испуганными лошадьми, срывается с обрывистого берега в воду и тонет; их преследуют польские гусары, вооруженные длинными копьями и щитами; другие русские всадники бесстрашно подскакивают вплотную к польским орудиям и в упор выпускают свои стрелы в пушкарей, закованных в броню; несколько позади виден русский военачальник из боярских детей, делающий знак рукою своим воинам; все изображение чрезвычайно любопытно, так как с полной достоверностью показывает нам во всех подробностях строй, вооружение и одежду русских во время битвы под Оршею.

Однако Сигизмунд ошибся. Торжество его ограничилось одной только Оршинской победой, и других вредных последствий, как увидим, она нам не принесла.

Узнав о поражении нашем под Оршей, смоленский владыка Варсонофий, только что приветствовавший Василия Иоанновича в его древней отчине и присягнувший ему, послал к Сигизмунду своего племянника с письмом, в котором говорил: «Если пойдешь теперь к Смоленску сам или воевод пришлешь со многими людьми, то можешь без труда взять город». Но смоленские бояре и простые люди хотели остаться за Москвой и сообщили великокняжескому наместнику князю Василию Васильевичу Шуйскому об измене Варсонофия. Этот Василий Васильевич Шуйский был человеком решительным; он тотчас же схватил изменника-владыку вместе с соумышленниками и посадил под стражу, а когда к городу подошел Константин Острожский только с шеститысячным отрядом, надеясь захватить Смоленск благодаря сочувствию жителей, то он и его воины были поражены страшным зрелищем: они увидели висевшими на смоленских стенах всех изменников, причем на них были и все подарки, недавно полученные от великого князя Василия Иоанновича; кто получил соболью шубу, тот был и повешен в этой шубе; кто получил серебряный ковш или чару, тому они тоже были привязаны на грудь; только один Варсонофий из уважения к его сану был оставлен в живых. Эта решительная мера подействовала, разумеется, на остальных смолян самым отрезвляющим образом, если в некоторых из них и шевелилось желание передаться королю. Константин Острожский тщетно посылал к ним грамоты с предложением передаться Литве и тщетно же делал приступы к городу; все горожане бились крепко и без лести; когда же он решил отступить, то Шуйский с московскими ратными людьми и смолянами вышел из города, чтобы преследовать его, и взял значительную часть обоза.

Этим закончились наступательные движения литовцев после их победы под Оршей; вслед за тем обе стороны надолго прекратили военные действия. Москва, очевидно, нуждалась в отдыхе, а в Литве, несмотря на блестящий успех под Оршей, королю не было никакой возможности собрать необходимое количество войска, так как своевольным панам война уже надоела, и мало кто из них хотел идти под королевские знамена. Вот что, между прочим, писал по этому поводу Литовской раде киевский воевода Андрей Немирович: «Крымский царевич прислал ко мне с известием, что он со всеми людьми своими уже на этой стороне реки Тясмина, и требовал, чтобы я садился на коня и шел бы вместе с ним на землю Московскую; в противном случае он один не пойдет на нее. Я писал к вашей милости не раз, чтобы вы научили, как мне делать; но до сих пор вы мне не отвечали… Писал я к старостам и ко всем боярам киевским, чтобы ехали со мной на службу господарскую; но никто из них не хочет ехать…».

Несколько деятельнее литовских панов служили Сигизмунду его крымские друзья за ежегодную дань в 15 000 червонцев. Когда в 1515 году умер Менгли-Гирей, то его наследник Магмет-Гирей прислал в Москву посла с упреком, что великий князь нарушил с ним договор и без позволения Крыма взял Смоленск: «Ты нашему другу королю недружбу учинил: город, который мы ему пожаловали (Смоленск), ты взял от нас тайком; этот город Смоленск к литовскому юрту отец наш пожаловал, а другие города, которые к нам тянут – Брянск, Стародуб, Почеп, Новгород-Северский, Рыльск, Путивль, Карачев, Радогощ, отец наш, великий царь, твоему отцу дал. Если хочешь быть с нами в дружбе и в братстве, то помоги нам казною, пришли нам казны побольше…». Затем хан требовал кречетов и других драгоценностей. Московский же доброхот, крымский мурза Аппак писал великому князю: «У тебя хан просит восемь городов, и если ты ему их отдашь, то другом ему будешь, а не отдашь, то тебе другом ему не бывать: разве пришлешь ему столько же казны, сколько король посылает, тогда он эти города тебе уступит. А с королем им друзьями как не быть? И летом и зимою казна от короля, как река, беспрестанно так и течет, и малому, и великому, всем уноровил…».

Вместе с этими наглыми требованиями крымцы не переставали грубо обращаться с нашими послами; в 1516 году они опустошили Рязанскую украину, а в 1517 году 20 000 татар появились в Тульских окрестностях. Но здесь князья Одоевский и Воротынский нанесли им жесточайшее поражение и всех истребили; одновременно с этим и другой татарский отряд был разбит под Путивлем. Вслед за тем Василий Иоаннович собрал Боярскую думу и предложил ей высказаться, нужно ли после этого продолжать сношения с Крымом или вовсе порвать их. Дума, однако, решила на том, что продолжать сношения нужно, чтобы удержать хана от прямого разрыва с Москвой.

Война с Литвой привела Василия Иоанновича к оживленным сношениям с магистром Немецкого ордена маркграфом Альбрехтом; как мы видели, он хотел воевать с дядей своим Сигизмундом и сдерживал ненависть против нас подчиненного ему Ливонского ордена, магистр которого, известный нам Плеттенберг, воевал с войсками Иоанна III и сознавал, какую страшную опасность представляет для его владений усиление Москвы, где русские люди громко выражали, что город Рига построен на их земле.

Иначе смотрел на Москву Альбрехт Прусский и смиренно бил челом чрез послов Василию Иоанновичу: «Чтобы великий государь меня жаловал и берег и учинил меня с собой в союзе». По договору, заключенному в Москве в 1517 году, Альбрехт должен был выставить 10 000 пехотинцев и 2000 всадников, за что просил от нас на содержание ежемесячно 60 000 немецких золотых, кроме того, что понадобится на артиллерию («что пристроить к хитрецам и пушкам»). Василий на эти условия согласился, но добавил, что деньги будут выданы тогда, когда немцы начнут войну и вторгнутся в польские владения.

Пока Альбрехт готовился к войне, другой союзник Москвы, германский император Максимилиан I, выступил в 1517 году уже посредником о мире. Мы видели, что перед началом войны с Литвой благодаря усилиям Глинского был заключен союзный договор между Василием Иоанновичем и Максимилианом против Сигизмунда, так как Максимилиан решил искать венгерско-чешской короны под братом Сигизмунда Владиславом и его сыном. Для заключения этого договора в 1514 году прибыл в Москву императорский посол Георгий Шницен-Памер, а с ним обратно в Вену отбыли из Москвы грек Димитрий Ласкирев и дьяк Елеазар Суков. Максимилиан крайне радушно принял русских послов и 4 августа 1514 года собственноручной подписью и золотой печатью утвердил договор с Москвой для совместных действий против Сигизмунда; в этом договоре он называл Василия императором, на что, между прочим, впоследствии и ссылался Петр Великий, принимая наименование императора.

Ф. Солнцев. Налучье и колчан

Германский император Максимилиан I

Ратной помощи, однако, Москве Максимилиан не оказал, а только возбуждал против поляков других их врагов, почему Сигизмунд и стал искать с ним примирения; при этом посредником в этом деле явился брат Сигизмунда венгерско-чешский король Владислав, так как в 1515 году решено было, что Владислав обручит своего 10-летнего сына Людвига с внучкой Максимилиана Марией, а свою 13-летнюю дочь Анну – сразу с обоими внуками того же Максимилиана – Карлом и Фердинандом, с тем чтобы впоследствии окончательно решить, кто из них будет ее мужем. Эта ловкая политика Максимилиана приготовила в будущем переход Венгрии и Чехии в руки его потомков – в немецкий род Габсбургов, из коего он сам происходил.

В следующем 1516 году Владислав Чешско-Венгерский умер, и Максимилиан, оставаясь союзником Москвы, уже сообща заведовал со своим врагом Сигизмунд ом опекою над малолетним Людвигом, сыном покойного Владислава; скоро после этого Сигизмунд, при посредстве того же Максимилиана, стал свататься к его внучке – принцессе Боне из дома миланского герцога Сфорца, а затем и женился на ней.

При таких обстоятельствах Максимилиан из союзника Москвы решил стать посредником для заключения мира между ней и Сигизмундом, за которого он уже готов был, по собственному выражению, «идти и в рай, и в ад». С целью этого посредничества в начале 1517 года он отправил чрезвычайное посольство в Москву во главе с родовитым и ученым немцем, знавшим славянский язык, бароном Сигизмундом Герберштейном, оставившим весьма любопытные, хотя и недоброжелательные по отношению нас «Записки о Московитских делах».

Василий Иоаннович знал, разумеется, о двусмысленном поведении своего союзника Максимилиана и, конечно, не мог быть им доволен, но посла его принял с отменной учтивостью и торжественностью, как это было принято в подобных случаях.

Зигмунд Герберштейн – австрийский дипломат, барон, путешественник

Герберштейн прибыл в Москву 18 апреля 1517 года и через три дня представил государю свои верительные грамоты, после чего был приглашен к его столу и щедро одарен. Посольство помещалось в доме князя Ряполовского, куда доставляли все нужные припасы в изобилии, но особые пристава были назначены, чтобы следить за всеми действиями посла и его спутников. Переговоры велись при посредстве бояр и грека Юрия Малого Траханиота, которого государь очень ценил за его большой ум и опытность в делах.

Герберштейн не сразу приступил к цели своего посольства, а начал издалека; в длинной и вычурной речи он восхвалял блага мира, говорил, что надо всем христианским государям соединиться, дабы бороться с турками, которые отобрали уже у египетского султана Иерусалим, а затем подробно рассказал про могущество и родственные связи Максимилиана.

Великий князь через бояр отвечал ему, что готов заключить мир с Сигизмундом, если последний пришлет ему своих послов. На это Герберштейн предложил, чтобы послы обеих сторон съехались на границе или, так как там города выжжены, то в Риге. Но в Москве, как мы знаем, крепко держались старины и послу императора ответили, что раз прежде польские послы приезжали за миром в Москву, то и теперь они должны приехать сюда же, и что от этого обычая Москва не отступит. Многоглаголивый Герберштейн долго на это не соглашался и в длиннейшей речи настаивал, чтобы съезд послов был непременно на границе, причем приводил примеры из жизни Александра Македонского и других древних царей. Однако все примеры не помогли. Василий неуклонно стоял на своем: «Нам своих послов на границу и никуда в другое место посылать не пригоже, а захочет Сигизмунд король мира, и он бы послал к нам своих послов, а прежних нам своих обычаев не рушить, как повелось от прародителей наших, как было при отце нашем и при нас; что нам Бог дал, мы того не хотим умалять, а с Божиею волею хотим повышать, сколько нам милосердный Бог поможет. И нам своих послов на границы и никуда посылать не пригоже. А что польский король собрался с своим войском и стоит наготове, то и мы против своего недруга стоим наготове и дело свое с ним хотим делать, сколько нам Бог поможет».

Наконец в начале октября 1517 года Сигизмунд решил отправить своих послов маршалов Яна Щита и Богуша Боговитинова в Москву, но вместе с тем, чтобы произвести давление на Василия, он приказал Константину Острожскому осадить город Опочку.

Однако Сигизмунд ошибся. Известие о наступлении Острожского к Опочке в то именно время, когда литовские послы подъезжали к Москве, тогда как до этого Сигизмунд в течение трех лет после Оршинскои битвы не вел никаких военных действий против Москвы, ясно показывало Василию, что наступление Острожского имеет исключительной целью произвести на нас давление. И вот вместо того чтобы сделаться более уступчивым, Василий вовсе не разрешил литовским послам въехать в Москву, причем Герберштейну было объявлено, что они останутся в подмосковной слободе Дорогомилове до тех пор, пока великокняжеские воеводы «не переведаются» с Острожским у Опочки.

Последний две недели громил с нанятыми чешскими и немецкими пушками эту ничтожную крепость, наместником в которой сидел доблестный Василий Салтыков. «Стены падали, – говорит Н.М. Карамзин, – но Салтыков, воины его и граждане не ослабели во бодрой защите, отразили приступ, убили множество людей и воеводу Сокола, отняв у него знамя». А между тем к Опочке, пылая жаждою наказать Острожского за его измену и за Оршинское поражение, быстро шли с разных сторон московские полки и в трех местах нанесли поражение литовцам; кроме того, наш воевода Иван Ляцкий разбил отряд, шедший на соединение с Острожским, и отнял у него все пушки с обозом. При этих обстоятельствах Острожский решил снять осаду Опочки и вернулся домой, а Василий разрешил Сигизмундовым послам въехать в Москву и устроил им самый торжественный прием. «Король предлагает нам мир и наступает войной, – сказал он, – теперь мы с ним управились и можем выслушать мирные слова его».

План Москвы в 1520-х годах С. Герберштейна

Переговоры начались в ноябре 1517 года. Московские бояре потребовали у послов Сигизмунда вернуть прародительские отчины их государя – Киев, Полоцк, Витебск и другие города, которые король «держит за собой неправдою», и это требование с той поры предъявлялось нами постоянно при всех переговорах с Литвой; оно показывает, с какой неуклонной настойчивостью шли московские государи к достижению своей заветной цели – собрать воедино Русскую землю.

Вместе с тем наши бояре требовали казни всех тех панов, которые были непочтительны к покойной королеве Елене Иоанновне и причастны к ее смерти. Литовские послы, со своей стороны, потребовали сначала половины Новгородской земли, Твери, Вязьмы, Дорогобужа, Путивля и всей Северской стороны.

Так как Герберштейн явно держал их сторону, то его призвали во дворец, где бояре держали ему такое слово: «Сницен Памер заключил договор, чтобы императору и великому князю быть заодно на короля Сигизмунда и великому князю доставать своей отчины, русских городов: Киева, Полоцка, Витебска и других, а императору доставать прусских городов: так ты размысли, хорошо ли это королевские послы говорят, будто великий князь держит за собой королевские города, а король будто за собой государевой отчины не держит?»

Конечно, словами этими Герберштейн был поставлен в весьма трудное положение. Тем не менее он продолжал быть посредником между обеими сторонами. Наконец после долгих переговоров и взаимных уступок дело остановилось из-за Смоленска: литовцы непременно требовали его возвращения, а русские бояре не хотели об этом и слышать. Герберштейн держал все время сторону послов, написал огромную велеречивую записку, в которой убеждал государя уступить литовцам Смоленск, опять ссылался на примеры разных древних царей, а также и на пример самого Максимилиана, который завоевал город Верону, а затем вернул ее венецианцам. Вместе с тем он сослался и на пример Иоанна III, который, взяв Казань, отдал ее под власть туземных ханов. В конце записки, уговаривая отдать литовцам Смоленск, Герберштейн говорил, что Василий превзойдет при этой отдаче мудростью и щедростью отца своего Иоанна: «Всякий человек будет провозглашать тебя прибавителем делу христианскому, и щедрость твоя обнаружит ту любовь, которую питаешь к цесарскому величеству» (Максимилиану).

Но и эта высокопарная записка ученого немецкого посредника не подействовала. Государь приказал ему коротко ответить на нее: «Говорил ты, что брат наш Максимилиан Верону город венецианцам отдал; брат наш сам знает, каким обычаем он венецианцам Верону отдал, а мы того в обычае не имеем и впредь не хотим, чтобы нам свои отчины отдавать».

«В сих любопытных прениях, – говорит Н.М. Карамзин, – видны искусство и тонкость разума Герберштейнова, грубость литовских послов и спокойная непреклонность Василиева: язык бояр его учтив, благодарен и доказывает образованность ума».

Вслед за решительным ответом великого князя Герберштейну переговоры о мире были прекращены, и литовские послы вместе с последним уехали. При прощании Василий Иоаннович встал с места, приказал кланяться Сигизмунду и в знак ласки дал послам руку. Герберштеин стал просить от имени Максимилиана отпустить к нему на службу Михаила Глинского. Но Василий на это не согласился и объявил, что он уже велел казнить Глинского за его великую вину, но последний, вспомнив, что был крещен в православии, а затем пристал к римскому закону, бил челом митрополиту о том, чтобы его опять вернули в лоно Православной церкви, и что теперь митрополит, взяв его от казни, допытывается: «не поневоле ли он приступает к нашей вере, и уговаривает его, чтобы подумал хорошенько».

Вскоре прибыли новые послы от Максимилиана – Франциск да-Колло и Антоний де-Конти с непременной целью уговорить Василия заключить мир с Литвою для общего похода на турок. Но Василий твердо стоял на своем, что Смоленск остается за Москвой, а Сигизмунд на это не соглашался. Тогда австрийские послы предложили заключить перемирие на 6 лет.

Государь объявил, что дает перемирие на 6 лет, но при условии, чтобы пленные обеих сторон были бы отпущены. Сигизмунд, однако, очень дорожил множеством русских знатных пленных и не соглашался их отпустить. Перемирие не состоялось, и вторые императорские послы, так же как и Герберштеин, должны были уехать ни с чем. Таким образом, союз, а затем и посредничество Максимилиана не принесли Москве никакой пользы; да и трудно было ожидать пользы от такого союзника, как Максимилиан, который явно держал сторону Сигизмунда и откровенно писал Альбрехту Прусскому: «Нехорошо, если король будет низложен, а Царь Русский усилится».

Между тем военные действия продолжались; наши войска несколько раз ходили в литовские владения и опустошали их, причем доходили даже до Вильны. В 1520 году двинулся наконец против поляков и Альбрехт Прусский, после чего Василий Иоаннович выслал ему обещанные деньги.

Перед началом открытия военных действий против Сигизмунда Альбрехт просил Василия уведомить французского короля Франциска I о его союзе с Прусским орденом. Василий согласился и послал грамоту во Францию, которая была первою, писанною в эту страну из Москвы; в ней, между прочим, говорилось: «Наияснейшему и светлейшему королю Галлийскому. Прислал к нам Альбрехт… высокий магистр, князь Прусский, бил челом о том, чтобы мы изъявили тебе, как мы его жалуем. И мы даем тебе знать об этом нашею грамотою, что мы магистра жалуем, за него и за его землю стоим и впредь его жаловать хотим… Объявил нам также высокий магистр Прусский, что предки твои тот чин (орден) великим жалованьем жаловали; и ты бы теперь, вспомнив своих предков жалованье, магистра жаловал, за него и за его Землю против нашего недруга Сигизмунда короля стоял и оборонял с нами заодно». Грамота эта последствий не имела. Василий помог Альбрехту еще раз своею казною, но сильно ослабевший Немецкий орден был совершенно не в состоянии бороться с Сигизмундом и вскоре должен был заключить с ним мир, по которому Альбрехт получил в свое наследственное владение все Орденские земли, но становился уже подручником польского короля. Так приобрела Польша Пруссию и вместе с тем часть Балтийского побережья.

Воюя с Литвою, Василий Иоаннович был все время отнюдь не прочь заключить с нею мир, так как постоянное содержание сильных ратей было страшно тяжело для государства; но, разумеется, мир мог быть заключен лишь с сохранением нами Смоленска и возвращения русских пленных, взятых под Оршей. С другой стороны, и Сигизмунду мир был не менее нужен, чем нам, а потому в 1520 году в Москву опять приезжали литовские послы; они предложили заключить перемирие, с тем чтобы Смоленск остался за Москвой, но пленных, взятых под Оршей, никак не соглашались возвращать. Великий князь, однако, непременно настаивал на последнем, и послы опять уехали ни с чем. А между тем в следующем 1521 году дела приняли для Сигизмунда благоприятный оборот: он, как мы говорили, окончательно овладел Немецким орденом, и, кроме того, в это время как раз свершилось то, против чего так сильно боролись Иоанн III и Василий Иоаннович и чего так желал сам Сигизмунд: Крымская и Казанская орды соединились вместе и заключили союз против Москвы.

Посольство барона Гирберштеина. Гравюра из собрания Д. Ровинского

Произошло это так: Магмет-Аминь Казанский после принесения повинной Василию Иоанновичу в 1506 году оставался до своей смерти верным союзником Москвы и усердно хлопотал, чтобы после него в Казань был посажен брат его Абдыл-Летиф, бывший, как мы видели, у нас на службе. Но Магмет-Аминь умер в конце 1518 года, а Абдыл-Летиф скончался еще за год до него. Таким образом, необходимо было найти нового царя для Казани. Магмет-Гирей Крымский непременно желал, чтобы там был посажен кто-либо из его братьев, но, разумеется, Москва отнюдь этого не хотела, а решила посадить в Казань нашего служилого царевича Шиг-Алея, внука последнего хана Золотой Орды Ахмата, кровного врага крымских Гиреев. Этот Шиг-Алей и был отправлен Василием в Казань; скоро, однако, он возбудил против себя общее неудовольствие казанцев, видевших в нем чересчур усердного слугу Москвы. И вот, тайно переславшись с Магмет-Гиреем Крымским, казанцы решили пригласить его младшего брата Саип-Гирея, который в 1521 году внезапно появился с крымским войском под стенами Казани, изгнал Шиг-Алея и сам сел на его место.

После этого Шиг-Алей вернулся в Москву, где вслед за тем было получено известие, к сожалению, несколько запоздалое, что сам Магмет-Гирей идет на нее из Крыма во главе огромных сил; к нему на соединение шел и брат его, новый казанский царь Саип-Гирей, уже опустошивший Нижегородскую и Владимирскую области. Чтобы задержать неприятеля, был выслан наспех к реке Оке отряд под начальством князя Димитрия Вельского и брата великого князя Андрея. Татары разбили этот отряд без труда, а затем, произведя повсюду страшное разорение, быстро подошли к Москве. Великий князь, как в подобных случаях всегда делали его предки, отправился собирать полки на север, а жители столицы сели в осаду под начальством шурина Василия, мужа его сестры Евдокии Иоанновны – упомянутого нами крещеного татарского царевича Петра.

Население, давно уже отвыкшее от нашествий варваров, с ужасом устремилось со всех сторон в Кремль, давя в воротах друг друга. От страшной тесноты заразился воздух (было очень жарко – конец июля), а когда стали готовиться к защите, то оказалось, что мало пороха для пушек. При этих обстоятельствах царевич Петр и бояре вступили в переговоры с ханом, который и сам не думал вести осаду города, а хотел урвать что можно, а затем быстро уйти назад, захватив возможно больше полону. Поэтому Магмет-Гирей согласился тотчас же уйти от Москвы, если будет выдано письменное обязательство, что великий князь согласен платить ему дань. Царевич Петр и бояре, подумав, прислали ему просимую грамоту, скрепленную великокняжеской печатью с обязательством платежа дани, после чего хан быстро отошел от Москвы, направляясь к Рязани, где в это время сидел московский окольничий Хабар Симский.

Вместе с татарами в их разбойничьем набеге на Москву участвовал и русский человек: это был некий Евстафий Дашкович. Он отъехал при Иоанне III из Литвы в Москву, затем при Василии убежал опять на Литву, сделался там атаманом днепровских казаков и теперь пришел с крымцами грабить и жечь своих единоверных и единокровных братьев. Дашкович уговорил Магмет-Гирея взять Рязань хитростью: подойдя к городу, татары послали сказать Хабару Симскому, что война окончилась, а затем открыли под ее стенами огромное торжище, где стали продавать жителям награбленное добро и пленников, причем многие из последних без всякого выкупа уходили в город. Тогда по совету Дашковича хан, будто бы для поимки ушедших в Рязань пленников, стал приближать свои войска к самому городу, а чтобы успокоить бдительность Хабара Симского, послал к нему московскую грамоту как доказательство, что война действительно уже окончилась.

Но Хабар Симский вместе с мужеством соединял редкую проницательность. Он честно выдал татарам всех их пленных, укрывшихся в городе, а затем, когда увидел, что противники продолжают все более и более скопляться под его стенами, то приказал немецкому пушкарю Иордану выстрелить в них из пушки, причем множество татар и казаков было положено на месте. Видя, что хитрость не удалась, и узнав, что против него двигаются его враги – астраханские татары, Магмет-Гирей поспешил уйти из-под Рязани, оставив в руках ее умного и решительного воеводы грамоту об уплате дани, подписанную растерявшимся царевичем Петром и московскими боярами. За эту выдающуюся заслугу Хабар Симский был возведен в сан боярина, и, кроме того, описание самой заслуги его было занесено в особые книги государевы: Родословную и Разрядную для сохранения памяти о ней на все времена.

Ф. Солнцев

Старинная алебарда

Последствия набега Магмет-Гирея были ужасны; говорят, что он увел до 800 000 человек полону, в том числе много знатных женщин, девиц и детей. Вскоре все рынки в Астрахани, Кафе и других городах Черноморского побережья были полны нашими пленными; старых же и больных, которые не шли на продажу, татары или морили голодом, или отдавали своим детям, чтобы они учились на них искусству убивать людей саблями и стрелами.

Когда Василий вернулся в Москву, то он произвел строгое расследование о всем происшедшем, после чего лишил сана и поместья воеводу князя Ивана Воротынского, человека весьма искусного в ратном деле, но обвиненного в том, что он из зависти не давал надлежащих советов молодому князю Вельскому, начальствовавшему над войсками при первой встрече с татарами на берегу реки Оки. Конечно, это было огромное преступление, и строгая кара, постигшая виновного, показывает нам, с каким вниманием следил государь за всеми действиями своих воевод.

Громадная добыча, взятая в Московском государстве, разожгла алчность Магмет-Гирея: он объявил в своих владениях, чтобы его войска готовились вторично вторгнуться в Русскую землю. Но великий князь тоже принял свои меры, и к весне следующего 1522 года московские полки заняли берега Оки, куда прибыл и сам Василий Иоаннович; он остался очень доволен видом и обучением нашего воинства и отличным артиллерийским нарядом, который прежде употребляли только при защите и осаде укреплений и городов. Хан, однако, не пошел на нас, и великий князь вернулся в Москву, где было наконец в том же 1522 году заключено перемирие с Литвой на пять лет; по этому перемирию Смоленск после долгих споров остался за Москвою, но русские пленные, взятые в Оршинской битве, к прискорбию Василия, не были отпущены из Литвы.

Окольничий Морозов и дворецкий Бутурлин были посланы в Краков с перемирной грамотой. Литовские летописцы рассказывают, что они прибыли с большой пышностью, имея под собой до 500 коней. Сигизмунд два раза приглашал их к обеденному столу, но они два раза уходили из дворца, чтоб не сидеть за одним столом с присланными поверенными в делах папы римского, императора германского и венгерского короля. Так высоко ценили в те времена русские люди свое звание послов великого князя московского. Этим перемирием окончилась десятилетняя война с Литвою; нам она дала возвращение древней русской отчины – Смоленска, а Сигизмунду – громкую, но бесполезную по последствиям славу Оршинской победы.

Заключенное в 1525 году перемирие было вновь продолжено до 1533 года, а затем и еще на один год, причем переговоры велись опять в Москве при посредстве послов нового германского императора – сына Максимилиана, Карла V Им были присланы граф Нугароль и уже знакомый нам барон Сигизмунд Герберштеин; ход переговоров был прежний: Герберштеин настаивал на том, чтобы для заключения вечного мира Москва уступила Литве Смоленск, а Василий на это не соглашался; со своей стороны, и Сигизмунд не отдавал нам Оршинских пленных, хотя в 1525 году многие из них уже умерли, так как их содержали в Литве крайне жестоко; в списке этих пленных, составленном для короля, сами же литовцы писали: «Оброку им ничего не дают, кормятся тем, что сами Христа ради выпросят; все сидят покованы, стража к ним приставлена крепкая».

Заключение перемирия с Литвой, конечно, развязывало Москве руки для действий против татар. Впрочем, против самого злейшего нашего врага Магмет-Гирея Крымского действовать не пришлось. С помощью ногайского мурзы Мамая он завоевал царство Астраханское, жившее в мире с Москвой, но затем сам Мамай вероломно убил Магмет-Гирея и вторгся со своими ногаями в Крым, произведя там сильнейшие опустошения, в то время как другой союзник Магмет-Гирея – Евстафий Дашкович – сжег принадлежавший крымцам Очаков и многие татарские улусы около устьев Днепра. После убиения Магмет-Гирея на ханский престол в Крыму был возведен турецким султаном брат убитого – Сайдет-Гирей.

Ввиду описанных происшествий в Крыму Василий Иоаннович обратил все свои силы против Саип-Гирея Казанского, вероломно убившего московского посла и пленившего всех наших купцов. Летом 1523 года государь лично отбыл из Москвы в Нижний Новгород, откуда отправил воевод под Казань. Они вернулись благополучно и привели множество пленных.

При этом по приказанию великого князя в устье реки Суры на Казанской земле наши воеводы срубили город Васильсурск, ставший как бы передовым оплотом Москвы для всех последующих действий против Казани. Это была чрезвычайно важная мера, которую сразу же оценил и митрополит Даниил, говоря, что новопостроенным городом государь возьмет затем и всю Казанскую землю.

Император Римской империи Карл V

Летом следующего 1524 года Василий Иоаннович отправил под Казань новую рать, более 150 000 человек, под начальством князя Ивана Вельского. Саип-Гирей испугался и убежал в Крым к брату Сайдет-Гирею, а в Казани оставил своего самого младшего брата Сафа-Гирея. Однако, несмотря на большие силы, русским вследствие неудачных действий князя Вельского не удалось взять Казани, почему Василий и согласился на то, чтобы в ней остался ханом Сафа-Гирей в качестве его подручника. Сафа-Гирей сидел в Казани спокойно до 1529 года, но затем нанес сильное оскорбление московскому послу; вследствие этого в 1530 году Василий двинул к Казани новую рать – судовую и конную; последней начальствовал знаменитый князь Михаил Глинский, успевший наконец заслужить прощение великого князя. 10 июля произошел сильный бой, в котором русские одержали полную победу и начали добывать уже самый город. Тогда из него вышли трое знатных казанцев и стали просить мира. Государь согласился на мир и оставил в Казани по-прежнему Сафа-Гирея; скоро, однако, сами казанцы, видя, что Сафа-Гирей своими кознями против Москвы может вызвать новый поход великокняжеской рати, изгнали его от себя и попросили себе из рук московского государя нового хана. Тогда Василий дал им нашего служилого царевича Еналея, младшего брата уже сидевшего у них Шиг-Алея. Еналеем были довольны в Москве, но назначением его был обижен старший брат Шиг-Алей, получивший от государя после своего изгнания из Казани Серпухов и Каширу; он начал пересылаться с Казанью и другими местами без ведома великого князя; однако его изобличили и сослали на Белоозеро.

Так благодаря удивительной настойчивости и твердости Василия Иоанновича ему удалось опять привести Казань в полное подчинение Москве. При этом, чтобы обезопасить на будущее время своих купцов от варварских захватов со стороны казанцев, он запретил им ездить на богатейшую ежегодную ярмарку в Казань, а приказал им съезжаться в новооснованном городе Васильсурске. Это распоряжение вызвало вначале большую заминку в торговле, но затем повело к созданию известной ярмарки в Макарьеве на Волге, перенесенной впоследствии в Нижний Новгород.

Пересылка между Крымом и Москвой, после того как султан назначил в Бахчисарай ханом Сайдет-Гирея, продолжалась, причем крымцы были по-прежнему наглы в своих требованиях, а послы Василия по-прежнему мало склонны к таким уступкам, которые могли бы иметь хотя слабый вид зависимости Москвы от Крыма. «В пошлину никому ничего ни под каким видом не давать, – наказывалось московскому послу, отправлявшемуся к Сайдет-Гирею, – кроме того, что послано к нему в подарках или что посол от себя кому даст за его добро, а не в пошлину. В пошлину ни под каким видом ни царю, ни царевичам, ни князьям, ни царевым людям не давать. Если бросят перед послом батог и станут просить пошлины у батога – не давать, а идти прямо к царю чрез батог; если у дверей царевых станут просить пошлины – и тут ничего не давать; пусть посол всякий позор над собой вытерпит, а в пошлину ничего не должен дать…».

В 1527 году Сайдет-Гирей отправил своих послов в Москву, а в то же время приказал племяннику Исламу-Гирею совершить вторжения в наши области; к счастью, на берегах Оки стояли московские воеводы и заставили его быстро повернуть назад. Когда же весть об этом изменническом набеге дошла до Москвы, то Василий Иоаннович приказал в сердцах утопить Сайдетовых послов. Вскоре после этого Сайдет-Гирей был изгнан из Крыма, а его место занял Саип-Гирей, бывший прежде в Казани и, как мы видели, бежавший туда при приближении большой великокняжеской рати.

В 1533 году Саип-Гирей выслал двух своих племянников к московской украине. Государь немедленно же собрался в поход, послал за братьями Юрием и Андреем, велел расставлять пушки и пищали в Кремле, и 15 августа, отстояв обедню у праздника в Успенском соборе, лично выступил к Коломне, выдвинув отряды за Оку для добывания языков, причем князья Димитрий Палецкий и Иван Овчина-Телепнев-Оболенский разбили передовые части татар; тогда их главные силы, опасаясь встречи с великокняжеской ратью, поспешно отступили назад. Этот поход был последним для Василия Иоанновича; он вскоре занемог и скончался, как об этом будет сказано ниже.

Как мы видели, за все время своего великого княжения ему приходилось быть постоянно наготове против ненасытных крымских разбойников. С целью их обуздания он придавал важное значение своим сношениям с турецким султаном, и для поддержания их он отправил в 1513 году послом в Константинополь Алексеева, который должен был напомнить султану Селиму дружеские отношения, существовавшие между их отцами; при этом Алексееву дан был наказ: «Поклониться султану, руки пригнув к себе выше пояса по их обычаю, а на колени ему не становиться и в землю челом не бить».

В 1515 году из Москвы был отправлен другой посол в Константинополь – Коробов – с поручением постараться заключить союз против Литвы и Крыма.

С этою же целью в 1517 году настойчивый Василий Иоаннович послал и третьего посла к Селиму, дворянина Голохвастова. Султан уклонился от заключения союза с Василием, но запретил крымскому хану нападать на Москву. «Слышал я, – писал он последнему, – что хочешь идти на Московскую землю, так береги свою голову, не смей ходить на Московского, потому что он мне друг великий, а пойдешь на Московского, так я пойду на твою землю». Такие же добрые отношения поддерживал Василий и с преемником Селима – султаном Солиманом.

Мы говорили уже, что в целях повлиять на Литву Василий продолжал по смерти Максимилиана дружескую переписку с его сыном императором Карлом у хитрым и алчным до власти юношей, который мечтал создать по примеру Карла Великого огромную империю. Как мы видели, Карл прислал в Москву графа Нугароля и барона Герберштейна, при посредстве которых и было заключено перемирие с Литвой. Эти добрые отношения Василия с молодым германским императором вызвали, разумеется, большое неудовольствие короля Сигизмунда; при проезде упомянутых послов в Русскую землю через его владения он сказал им, что может сам унять Москву и промолвил с досадой: «Какая дружба у князя московского с императором? Что они, близкие соседи или родственники?» Но, однако, затем отправил также своих послов в Москву, которые и заключили перемирие.

А. Васнецов. На рассвете у Воскресенского моста. Конец XVII века

Римские папы дважды пытались склонить Василия присоединиться к Флорентийской унии. В 1517 году папа Лев X, прославивший себя возведением в Риме многих памятников искусства, но вечно нуждавшийся в деньгах, поручил сказать великому князю через посла магистра Альбрехта Прусского: «Папа хочет великого князя и всех людей Русской земли принять в единение с Римской церковью, не умаляя и не переменяя их добрых обычаев и законов, хочет только подкрепить эти обычаи и законы и грамотою апостольскою утвердить и благословить. Церковь Греческая не имеет главы; патриарх Константинопольский в турецких руках; папа знает, что на Москве есть духовнейший митрополит, хочет его возвысить, сделать патриархом, как был прежде Константинопольский, и наияснейшего царя всея Руси хочет короновать христианским царем. При этом папа не желает себе никакого прибытка, хочет только хвалы Божией и соединения христиан».

Старинный план Константинополя

Вместе с этим предложением папа предлагал Василию также помочь ему в добывании его отчины – Константинополя, побуждая начать войну против турок.

На эту тонкую речь Василий приказал вежливо ответить послу Льва X: «Государь наш с папою хочет быть в дружбе и согласии, но, как прежде государь наш с Божиею волею от прародителей своих закон Греческий держал крепко, так и теперь с Божиею волею закон свой держать крепко хочет».

На предложение же о союзе против турок ответ был такой: «Мы, с Божиею волею, против неверных за христианство стоять будем. А с вами и с другими христианскими государями хотим быть в любви и докончании, чтобы послы наши ходили с обеих сторон наше здоровье видеть». Не больше успеха имело подобное же предложение от преемника Льва X – Климента VII; Василий принял его посла с величайшим уважением, честил его 2 месяца в Москве и отправил с ним вместе в Италию своего гонца Димитрия Герасимова, о котором известный итальянский историк Павел Иовий отзывался с великой похвалой как о человеке весьма образованном, знавшем латинский язык, и при этом очень разумном и приветливом; качествами этими, как мы видели, отличались и все остальные московские люди – бояре и дьяки, назначавшиеся для сношения с иноземными государями и их послами.

Кроме Литвы и татар, борьба с которыми заполнила почти все время княжения Василия Иоанновича, с остальными державами отношения наши были дружественными: со Швецией в 1518 году был заключен мирный договор на 60 лет, а с Ливонией перемирные договоры в 1509, 1521 и 1531 годах; кроме того, в 1514 году было подписано 10-летнее перемирие с 70 городами Ганзейскими, «с сей стороны Поморья и с оной стороны Заморья», причем была возобновлена старинная взаимная свободная торговля с Новгородом. Наконец, с Данией у нас был союзный договор, по которому датским купцам было позволено выстроить дворы и в них церкви в Новгороде и Ивангороде.

Приезжало во времена Василия в Москву посольство и от знаменитого индийского царя Бабура, основавшего империю Великого Могола.

Важным внутренним делом при Василии Иоанновиче было присоединение к Москве после Пскова великого княжества Рязанского. Мы видели, что Иоанн III имел уже своих наместников в Рязани во время малолетства рязанского князя Ивана Ивановича, но затем посадил его там, причем последний ходил в его полном послушании; сын же этого князя Ивана Ивановича не желал исполнять того же в отношении сына Иоанна III – великого князя Василия – и не замедлил войти в соглашение с заклятым врагом Москвы крымским ханом Магмет-Гиреем и даже хотел жениться на его дочери. Узнав про это, Василий вызвал его в Москву и заключил под стражу, откуда он вскоре бежал в Литву; Рязанское же княжество было окончательно присоединено к Москве, причем наместником в Рязани был назначен Хабар Симский, так доблестно отбивший Магмет-Гирея от ее стен.

Кроме Пскова и Рязани, при Василии же Иоанновиче к Москве были присоединены и два больших удельных княжества – Новгород-Северское и Стародубское, перешедшее при Иоанне III под руку Москвы из-под власти Литвы. Произошло это так: в княжествах этих сидели два заклятых врага – князь Василий Иванович Новгород-Северский, внук Шемяки, и князь Василий Иванович Стародубский, внук князя Ивана Можайского. Вражда их окончилась тем, что Василий Иванович Новгород-Северский изгнал Василия Ивановича Стародубского из его отчины, но затем в 1527 году был вызван в Москву и заключен под стражу, так как было перехвачено его письмо к киевскому воеводе, в котором он предлагал свою службу королю Сигизмунду. Обе волости же, Новгород-Северская и Стародубская, которыми он владел, были присоединены к Москве.

Во время заключения Шемячича по московским улицам ходил юродивый с метлой в руках и громко говорил: «Государство не совсем еще очищено – пришла пора вымести последний сор».

Эти слова юродивого были прямым выражением взглядов народа на власть московских государей и на оставшихся последних удельных князей; действительно, присоединение Рязани, Новгорода-Северского и Стародуба не вызвало никаких волнений у населения; только часть рязанцев по примеру Новгорода и Пскова была расселена по другим областям. Вслед за тем и удел дяди Василия – Бориса Васильевича Волоцкого – тоже отошел к Москве после смерти его бездетного сына Феодора.

Таковы были дела Василия Иоанновича III в отношении исполнения прародительского завета – собирания Русской земли. Надо заметить, что во всей своей деятельности он никогда не встречал никакой поддержки со стороны своих братьев. Мы видели, что один из них, Симеон Калужский, хотел бежать в Литву и только благодаря заступничеству митрополита был прощен Василием. Другой, Димитрий Иоаннович, как мы знаем, крайне неудачно начальствовал над войсками при первом походе Василия на Казань; при этом он не мог забыть старинного своеволия князей, за что старший брат и вынужден был посылать ему выговоры. Самый старший, Юрий Иоаннович, также был недоволен порядками, установившимися в Москве, где вся власть принадлежала великому князю, и собирался тоже уйти в Литву, почему Василий должен был установить за ним надзор. Наконец, младший, Андрей, был человеком ничем не замечательным, ни в хорошую, ни в плохую сторону; таким образом, Василию Иоанновичу не на кого было опереться из своих близких в тяжелые времена, которые ему приходилось неоднократно переживать.

Не был счастлив он и в своей семейной жизни. Великая княгиня Соломония была бесплодна, и престол должен был перейти после него к брату Юрию, человеку совершенно неспособному продолжать успешно трудное служение Родине. Все это, конечно, сильно печалило и озабочивало Василия.

Будучи однажды за городом и увидев птичье гнездо, он, по словам летописца, сильно заплакал и начал говорить сквозь слезы: «Горе мне! На кого я похож? И на птиц небесных не похож, потому что и они плодовиты; и на зверей земных не похож, потому что и они плодовиты; и на воды не похож, потому что и воды плодовиты; волны их утешают, рыбы веселят! Господи! Не похож я и на землю, потому что и земля приносит плоды свои во всякое время, и благословляют они тебя, Господи».

Несчастная великая княгиня, конечно, всей душой хотела принести своему супругу наследника и прибегала для этого к знахарям и знахаркам, но ничего не помогало. А между тем Василий обратился в думе к боярам и с плачем стал говорить им: «Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и пределах? Братьям отдать, но они и своих уделов строить не умеют». Вопрос, поставленный Василием, был, конечно, огромной важности для всей будущности государства. И вот из боярской среды послышался ответ: «Государь, князь великий! Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда». Этим боярским ответом определилась судьба Соломонии. Великий князь решил дать ей развод. Сторонниками этого решения был митрополит Даниил, бывший игумен знаменитого Иосифо-Волоколамского монастыря, и большинство бояр; но были и противники, в том числе князь Семен Курбский и бывший князь Василий Косой Патрикеев, в иночестве Вассиан, постриженный, как мы помним, еще при Иоанне III, вместе с отцом своим князем Иваном Патрикеевым, взамен смертной казни «за высокоумие», которой был подвергнут только князь Ряполовскии; против развода был и приезжий с Афона для исправления церковных книг инок Максим Грек.

А. Максимов. На государеву службу

Объявление о разводе состоялось в ноябре 1525 года, после чего Соломонию постригли под именем Софии в Рождественском девичьем монастыре, а затем перевели в суздальский Покровский монастырь.

Известия, дошедшие до нас, о пострижении Соломонии разноречивы: по некоторым из них, развод и пострижение последовали по желанию и даже по просьбе и настоянию самой великой княгини, а по другим – она будто бы этому противилась.

Получив развод, Василий в начале 1526 года женился на дочери умершего князя Василия Львовича Глинского, брата знаменитого Михаила, – на княжне Елене Васильевне, девушке красивой и умной, получившей, как западнорусская уроженка, более широкое образование, чем тогда было в обычае относительно московских боярышень. Об этой свадьбе сохранилось подробное описание в данных по ее поводу «Нарядах», которые для нас тем более любопытны, что свадебные обычаи русских людей были приблизительно одинаковы как у простолюдинов, так и у князей, отличаясь только степенью пышности.

Вот несколько выписок из «Нарядов» для свадьбы Василия Иоанновича:

«Наряд великого князя в Брусяной избе. Лета 7034 (1526) января в 21 день, в воскресенье, великий князь повелел бытии большему наряду для своей, великого князя, свадьбы в Брусянои избе. А как великий князь нарядясь пойдет в Брусяную избу за стол, а брату его, князю Андрею Ивановичу, быти тысяцким, а поезд изготовить из бояр, кому великий князь укажет. Среднюю палату нарядити по старому обычаю, а место оболочи бархатом с камками, как князь великий велит. А сголовья на месте положить шитые, а на сголовьях класти по сороку соболей, а третий сорок держати, кому укажет великий князь, чем бы опахивать великого князя и великую княгиню. А в средней палате, у того же места, поставити стол, и скатерть послати, на столе калачи, соль поставити на блюде деда Князева, великого князя Василия Васильевича, что в кладовой».

«Наряд, как идти Елене Васильевне на свое место. Княжну Елену Васильевну нарядить в большой убор, как ей идтить на место, и сидети ей во своих хоромех. А тысяцкаго жене, свахам и боярыням быти у ней во всем готовом, как исстари уряжено. Как изготовят каравай, также туто поставити обе свечи. А князь великий пришлет к боярыням, а велит княжне идти на свое место, и княжне пойти из своих хором в среднюю палату, направо, в сенные двери, а с ней идти тысяцкаго жене, обеим свахам и боярыням…».

Когда невеста шла в среднюю палату, перед ней несли венчальные свечи жениха и невесты и каравай, на котором были положены золотые деньги; придя в эту палату, она села на свое место, а на место жениха – ее младшая сестра Настасья. Затем вошел в палату брат великого князя Юрий Иоаннович с боярами и детьми боярскими, рассажал их по местам и послал звать жениха. Василий Иоаннович вошел со своим тысяцким и свадебными боярами, поклонился иконам, а затем сел подле невесты, где раньше сидела ее младшая сестра. После этого священник стал читать молитву; во время молитвы свечи с обручами (обручальными кольцами), перевязанные соболями, зажгли от свечки, принесенной с Богоявленского навечерья; в то же время жена тысяцкого, расчесав голову невесты, возложила на нее «кику с покровом» – головной убор замужних женщин, а потом осыпала Василия Иоанновича житом из золотой мисы, в которой были положены три девять соболей, «да три девять платков бархатных, камчатных и атласных с золотом, и без золота…». Затем дружка великого князя, благословясь, резал «перепечу» и сыры, ставил их перед женихом и невестою и рассылал приглашенным, а дружка невесты раздавал ширинки.

После этого все поехали к венцу в Успенский собор, сперва Василий, а за ним Елена, причем на место, где он сидел, положили сорок соболей, а на ее – два сорока. Елена ехала в больших санях с женою тысяцкого и большими свахами; перед санями несли караваи и свечи. Венчал сам митрополит Даниил. После венца предписывалось по наряду: «И как митрополит даст пити вино великому князю и великой княжне, и как еще великий князь будет допивать вино, и он ударит скляницу о землю, и ногой потопчет сам, а иному никому не топтать, опричь князя, а после венчанья собрав, кинуть в реку, как прежде велось».

После поздравления новобрачных великий князь отправился объезжать монастыри, а затем, вернувшись в свои палаты, послал звать молодую великую княгиню к обеденному столу; на коня же его садился конюший, который должен был ездить кругом палат с обнаженным мечом во все время свадьбы. Тем временем была приготовлена опочивальня для молодых, называвшаяся «сенником»; постель стлалась на тридевяти снопах, обкладывалась дорогими тканями, и в четырех ее углах втыкались четыре стрелы, на которые вешали по сорока соболей; свечи же и каравай ставились в головах в кади с пшеницею. По окончании обеда дружка уносил со стола в опочивальню жареную курицу, куда еще прежде были принесены шесть икон: Рождества Христова, Рождества Богородицы и четыре образа Божией Матери. В опочивальне молодых встречала жена тысяцкого, одевши на себя две шубы, одну шерстью вверх, и осыпала их из золотой мисы хмелем. На другой день молодой супруг, по особому наряду, ходил в мыльню.

Е. Камынина. Елена Глинская

Так женился Василий Иоаннович на княжне Елене Глинской.

Мы говорили, что брак этот вызывался необходимостью для государя иметь потомство и был одобрен митрополитом и большинством бояр, но что были также недовольные им. Последние принадлежали, главным образом, к тому разряду людей, которому выгодно было иметь слабого и малоспособного великого князя в Москве. Люди этого разряда составляли высшее московское боярское сословие.

Мы видели, что во времена первых собирателей Москвы верными сподвижниками своих великих князей были их старые бояре, про которых еще князь Симеон Гордый говорил, чтобы их слушали его наследники, причем бояре эти, в малолетство своих великих князей, самоотверженно служили им и умно и твердо вели государственные дела.

Подобного положения дел во времена великого княжения Василия Иоанновича, к сожалению, уже не было в Московском государстве. Мы уже не раз указывали, что к предкам его и к нему самому по мере собирания Русской земли приезжали в Москву не только служилые люди присоединяемых земель, но, в силу необходимости, приезжали также и князья – бывшие владетели этих земель.

А. Боганис. Древнерусская свадьба

Поэтому со второй половины XV века в старое московское боярство, в среду доблестных семей Кошкиных-Захарьиных, Морозовых, Вельяминовых, Воронцовых, Бутурлиных, Ховриных, Головиных и других, входит более 150 родов нового боярства, преимущественно из бывших великих и удельных князей – потомков Рюрика и Гедимина, почему мы и начинаем встречать во всех отраслях московского управления все больше княжеские имена; многие из этих князей стали сразу выше старого московского боярства; только знаменитый род Захарьиных-Кошкиных сохранил свое первенствующее положение и исключительную близость к великим князьям благодаря особым качествам, передававшимся Захарьиными-Кошкиными из поколения в поколение как бы по наследству. Качества эти были – беззаветная преданность своим государям и крупные военные дарования, наряду с исключительными способностями для исправления всех важнейших государственных должностей.

Среди остального именитого боярства из бывших удельных князей, занявшего теперь первые места, имелось, конечно, также немало истинных сынов своей Родины и преданных слуг московским великим князьям, но вместе с тем было и много таких, для которых удельные предания были еще слишком свежи и кружили их головы при всяком удобном случае. Старые московские бояре при первых собирателях приезжали в Москву своей охотою, и усиление московских князей было их прямой выгодой, так как приносило им только добро; новые именитые бояре шли в Москву уже потому, что оставаться больше в своем уделе было нельзя, когда вся народная твердь требовала собирания земли под высокой рукой московского великого князя. Отсюда огромная разница в чувствах бояр к своему государю: старые бояре, его верные слуги, ему беззаветно преданные, смотрели на свое звание как на пожалование за службу, а новые, из бывших удельных князей, были часто людьми недовольными и крамольными, причем они смотрели на звание боярина как на наследственное свое право, и многие мечтали об утраченных правах и вольностях, посматривая при всяком удобном случае на соседнюю Литву, где большим панам так привольно жилось.

А между тем как раз в то время, когда среда московского боярства стала пополняться людьми, в которых были свежи все притязания удельного времени, сам московский государь вследствие сильного роста своей державы при Иоанне III и его сыне, получив при этом по наследию и заветы византийских императоров, высоко возвысился в своем положении над всеми подданными – князьями и простыми людьми.

Эта перемена отношений между великим князем и высшим боярством вызвала, конечно, немало неудовольствий, причем нужна была властная рука Иоанна III и Василия Иоанновича, чтобы обуздывать некоторых из бояр; тем не менее и эти оба государя, отличившиеся столь твердой волей, все-таки должны были считаться с известными порядками, сложившимися в боярской среде, когда в состав ее вошли потомки бывших великих и удельных князей.

Мы видели, что в старые времена бояре, приезжая к князю, заключали с ним условие относительно того, каково будет их служебное положение. Теперь в среде московского боярства, занимавшего все высшие должности, сложился совершенно иной порядок. Все боярские и дворянские роды составляли как бы лествицу, в которой они размещались отнюдь не по личным заслугам, а по знатности своих предков, и их взаимное положение определялось очень сложным путем, причем потомки бывших великих князей заняли первые места; все остальные князья из удельных и старые московские боярские роды стали уже ниже, за исключением, как мы говорили, одного только рода бояр Захарьиных-Кошкиных; роды же бояр, служивших у удельных князей, стали еще ниже; за ними шли дворяне разных областей и так далее. Этот сложный порядок боярских взаимоотношений известен под наименованием местничества и определялся многочисленными правилами. При этом, по местническому счету, при совместной службе член старшего рода должен был занимать и старшее место перед младшим родом; так, например, князья Одоевские на службе по одному ведомству ставились всегда выше Бутурлиных, а Бутурлины выше Волконских; поэтому, если бы почему-либо кто-нибудь из Бутурлиных был поставлен выше Одоевского, то это составляло как бы «находку» для всех Бутурлиных и бесчестье всему роду Одоевских; со стороны последних немедленно шли жалобы на понесенную «потерьку» и делались справки в составленном при преемнике Василия Иоанновича «Государевом родословце» или Разрядном приказе, ведавшем воинскими делами, был ли когда-нибудь кто из Бутурлиных при совместной службе выше Одоевских.

Конечно, этот порядок местничества представлял страшное зло: он вызывал бесконечные споры и раздоры, а главное, лишал возможности назначать на соответствующие должности людей по их заслугам, не обращая внимания на родовитость, что особенно необходимо при назначении для начальствования над войсками. Однако порядок этот держался, как мы увидим, не одно столетие, и хотя московские государи всегда всеми силами боролись с ним, но очень не скоро могли сломить его.

Из сказанного выше делается также понятным, почему Василий Иоаннович приближал к себе дьяков – людей незнатного происхождения и лично ему всем обязанных за свое возвышение, а также почему он указывал, что у русского народа существует три врага: басурманство (нехристианский Восток), латинство (хитрый, завистливый Запад) и сильные люди своей земли.

Тем не менее сам Василий называл этих сильных людей своими «извечными боярами» и признавал все их родовые счеты; только в самых исключительных обстоятельствах, в военное время, им иногда приказывалось «быть без мест». Но, считаясь с установившимся порядком местничества, Василий Иоаннович по примеру отца беспощадно карал своих бояр за всякую попытку к измене, к чему большим соблазном являлась близость Литвы и стремление недовольных московскими порядками бежать туда. Аля предупреждения этого с ненадежных бояр брались клятвенные записи: «от своего Государя и от его детей из их Земли в Литву, также к его братьям, и никуда не отъезжать до самой смерти»; кроме клятвенных записей, великий князь требовал также с подозрительных бояр поруки духовенства и денежного ручательства; так, за Михаила Глинского поручилось трое в 5000 рублях, а за этих трех – еще 47 человек.

Недовольство части московского боярства новыми порядками, сложившимися с увеличением могущества государства и усилением великокняжеской власти, отразилось до известной степени и на церковной среде того времени. Мы видели, что при Иоанне III в нашем духовенстве резко обнаружилось два течения, как в вопросе о жидовствующих, так и в вопросе о монастырском землевладении. Иосиф Волоцкой выступил ревностным обвинителем еретиков и настаивал на суровых мерах против них; он же доказывал необходимость и пользу монастырского землевладения. Наоборот, заволжские старцы, во главе с кротким Нилом Сорским, считали, что нужно действовать на еретиков мягкими средствами и мирным внушением, и высказывались против того, чтобы монастыри обладали земельной собственностью. Соборы 1503 и 1504 годов вынесли определение относительно еретиков и монастырского землевладения – согласно с мнением Иосифа и его сторонников, или, как их тогда называли, осифлян, праведный Нил Сорский, как и подобает истинному сыну церкви, подчинился соборному решению и больше не делал возражений по этим вопросам.

Но в это же время был и другой инок, державшийся взглядов Нила Сорского; это был уже помянутый нами Вассиан Косой – в миру князь Василий Иванович Патрикеев, постриженный с отцом при Иоанне III по известному делу о престолонаследии, когда высшее боярство строило свои козни против Софии Фоминичны и ее сына Василия. Вступив на родительский престол, Василий Иоаннович не помнил старого зла и, снисходя к знатности рода Вассиана Косого и родству своему с ним (они были троюродными братьями по бабке Вассиана, приходившейся сестрой Василию Темному), приблизил его к себе и перевел в Москву, где он проживал то в Симоновом, то в Чудовом монастыре и часто виделся с великим князем. Вот этот Вассиан Косой, человек начитанный и образованный, но крайне высокомерный, выступил с едкими нападками на Иосифа Волоцкого и на его взгляды. Иосиф, конечно, горячо отстаивал свои убеждения, но борьба, которую ему пришлось вести, была нелегка, так как взглядов Вассиана Косого придерживался и митрополит Варлаам, избранный, по-видимому, государем по совету князя-инока.

Кроме того, тех же взглядов был и приехавший с Афона для исправления книг ученый монах Максим Грек, человек высокоправедной жизни. В молодости Максим Грек много путешествовал по Италии, где в это время был самый расцвет «поры возрождения искусств и наук», и находился в дружеских отношениях со знаменитым флорентийским монахом Савонаролой, мужественно выступившим против всеобщей роскоши и растления нравов, чему пример подавали сами папы, и за свои резкие обличения попавшим в конце концов на костер. Постригшись на Святой Афонской горе, Максим Грек был приглашен в Россию Василием Иоанновичем и прибыл в 1515 году в Москву, где ему был поручен перевод Толковой Псалтыри, а затем и других книг; так как он не знал русского языка, то переводил на латинский, а с последнего на русский переводили два московских переводчика – Димитрий Герасимов и Власий.

Вассиан Косой быстро сошелся с Максимом Греком и стал пользоваться его знанием греческого языка, чтобы переделать древний перевод Кормчей книги, где были изложены все церковные порядки; при этом Вассиан стал громко называть правила о монастырском землевладении не правилами, а «кривилами» и еще более резко нападать на них, проповедуя для монахов полное нестяжание и бедность, хотя сам, по местному преданию, сохранившемуся в Симоновом монастыре, жил в нем весьма привольно, как богатый боярин. «Он не любил ржаного хлеба, – говорит предание, – щей, свекольника, каши и промозглого монастырского пива, но питался сладким кушаньем, иногда с великокняжеского стола, и пил, нестяжатель, романею, мушкатное и рейнское вино».

Простодушный Максим Грек, человек по складу своего ума и чувств действительно нестяжатель и отшельник, не зная ни русских отношений, ни значения монастырей и их земельных имуществ, быстро подпал под влияние своего нового приятеля, родовитого инока-князя, и стал писать вместе с горячими статьями против занятия чернокнижием и астрологией также и разные обличительные послания, или тетрадки, против корыстолюбия и других пороков среди духовенства, причем касался личностей некоторых русских иереев. Вместе с тем к Максиму Греку начали собираться многие опальные бояре, недовольные государем; был с ним близок и турецкий посол грек Скиндер, как впоследствии открылось, тайный враг Москвы.

Все это не могло не возбудить против Максима Грека подозрений, особенно когда вместо Варлаама, сведенного за какую-то вину с митрополичьего стола, преемником его стал один из учеников Иосифа Волоцкого Даниил. Новый митрополит, человек весьма умный и образованный, отличался особою преданностью взглядам на самодержавную власть московских государей, которая так не нравилась многим именитым боярам, собиравшимся у Максима Грека. В числе последних был старый боярин Иван Берсень-Беклемишев, отличавшийся грубостью и большим высокоумием; он позволял себе в Боярской думе недостаточно почтительно говорить с Василием Иоанновичем и вступать с ним в спор, за что и был в конце концов подвергнут опале потерявшим терпение великим князем, в сердцах удалившим его из думы со словами: «Поди прочь, смерд, ты мне не надобен».

Этот Берсень-Беклемишев вместе с дьяком Феодором Жареным часто бывая у Максима Грека, всячески хулил как Василия Иоанновича, так и мать его Софию Фоминичну, принесшую новые порядки в Русскую землю на смену старым удельным. Такие речи не замедлили дойти до государя; было назначено строгое следствие, а затем и суд, после которого Берсеню отрубили голову на Москве-реке, а дьяку Жареному вырезали язык. Вслед за тем начался суд и над Максимом Греком; главное обвинение против него заключалось в допущении разных еретических вставок при переводе книг. Действительно, вследствие недостаточного знания русского языка в переводе Максима Грека вкрались важные неправильности. Его обвинили и сослали в Иосифов Волоцкой монастырь, откуда он не переставал писать свои обличительные тетрадки; тогда его подвергли новому суду и заточили в тверском Отрочем монастыре.

Максим Грек

Рисунок конца XVI в.

Не избежал суда над собою в 1531 году и именитый приятель Максима Грека инок Вассиан Косой, отзывавшийся вместе с ним весьма неодобрительно против второго брака государя. Главным обвинением против Вассиана было самовольное исправление Кормчей книги, некоторые правила которой он называл, как мы видели, «кривилами»; на суде он держал себя крайне дерзко и вызывающе и позволил себе именовать русских чудотворцев «смутотворцами» за то, что они разрешали монастырям владеть селами и землей. Его также сослали в Иосифов Волоцкой монастырь. За много лет до суда над своими слишком страстными и резкими последователями, в 1508 году, мирно сошел в могилу тихий старец Нил Сорский, завещав перед смертью бросить его тело в пустыни, «потому что оно согрешило перед Богом и недостойно погребения; пусть растерзают его звери и птицы». Основным правилом его, как мы говорили, было «умное делание», то есть пребывание в сосредоточенном молитвенном настроении, чем достигается высшее духовное состояние, та «неизреченная радость… когда умолкает язык и даже молитва отлегает от уст… тогда не молитвой молится ум, но превыше молитвы бывает». Мощи преподобного Нила до сих пор покоятся под спудом в убогой часовне. Его же великий противник во взглядах на значение монастырей преподобный Иосиф Волоцкой скончался в 1515 году, оставя свою обитель весьма благоустроенной; из нее вышло впоследствии много ревностных пастырей Русской церкви и больших подвижников. Защищая всю жизнь права монастырского землевладения, Иосиф в своих наставлениях братии строго требовал от них постничества и труда: «Трудись руками своими, – говорил он, – не засматривайся на жизнь ленивых, а ревнуй житию святых… Читай священные книги, а отнюдь не читай запрещенных… Ищи небесного и не жаждай земных благ; над ними растянута сеть – увязнешь, как птица… Подумай, сколько людей было после Адама и все прошли без следа… Каждое веселие света оканчивается печально. Нынче играют свадьбу, завтра плачут над мертвецом. Ныне рождается, завтра погребается. Ныне радость, завтра слезы. Ныне богат, завтра нагой. Ныне знатен, завтра труп, поеденный червями… Покайся теперь, после смерти нет покаяния. Что сделал здесь, то и найдешь там: что посеешь, то и пожнешь».

М. Нестеров. Девушка у озера

О. Цветаева. Боярская свадьба

Во времена Василия III жили и другие святые нашей церкви; из них особенно прославились обитавшие в северных пределах нашего Отечества: святой Александр Свирский и великий подвижник Корнилий Комельский, подвизавшийся в глухом и диком лесу в 45 верстах от Вологды и устроивший здесь обширную обитель. Наконец, при Василии же Иоанновиче жили преподобные Феодорит, Митрофан и Трифон Кольский – просветители лопарей, язычников, обитавших на Крайнем Севере и поклонявшихся небесным светилам, гадам и камням. Они были посланы в эти страны по благословению знаменитого Макария, архиепископа Новгородского, человека строгого в делах веры и славного своей беспредельной любовью к Русской земле, как мы это увидим в нашем последующем изложении.

Максим Грек. Икона. XVII в.

Жил также во времена Василия Иоанновича и старец Елизарова монастыря Филофей, от которого осталось несколько замечательных посланий, в том числе и к Мисюрю Мунехину, бывшему, как мы уже говорили, долгие годы дьяком при великокняжеском наместнике во Пскове. Как Филофей, так и Мисюрь Мунехин являются представителями лучших русских людей того времени. Знакомство с личностью Мисюря Мунехина наглядно показывает нам, какое значение имели тогда дьяки, люди, выходившие из простого народа и духовенства, отлично изучившие грамоту и занимавшие важные места по ведению письмоводства как в Боярской думе, так и в различных отраслях управления Московского государства. Михаил Григорьевич Мунехин занимал до отправления своего во Псков должность государева казначея и ездил послом в Египет, отчего и получил прозвание Мисюрь, то есть Египтянин, причем с его слов было составлено любопытное описание Египта, Константинополя и других городов.

Будучи назначен дьяком при воеводах во Пскове после присоединения его к Москве, Мунехин всей душой полюбил Псковский край и скоро соединил в своих руках управление почти всеми его делами; он руководил отношениями с соседними ливонцами и заведовал сооружением новых укреплений. Ему же обязан своим возникновением и Псково-Печерский монастырь, лежащий верстах в 50 от Пскова. Полюбив небольшую обитель, здесь находившуюся и, очевидно, основанную в подражание Киево-Печерской, Мисюрь Мунехин стал усердно ее посещать и собственным иждивением начал строить монастырь, обнесенный затем каменной оградой; скоро монастырь этот стал одной из святынь Псковской земли, а его крепкие стены с башнями – важным оплотом против Литвы и немцев.

Вот с этим Мисюрем Мунехиным и вел переписку Филофей, старец Елизарова Трехсвятительского монастыря близ Пскова. Старец Филофей писал Мисюрю, а также и другим лицам, в том числе великому князю Василию Иоанновичу и его преемнику Иоанну Грозному, по различным поводам: между прочим, по случаю морового поветрия во Пскове утешительное послание к сущим в беде, таковое же послание к опальному вельможе и послание против звездочетов, направленное, вероятно, против некоего Николая Латинянина, распространителя астрологии при Василии Иоанновиче, против которого писал и Максим Грек. Послания Филофея тем драгоценны для нас, что в них ясно видны душевный склад и взгляды русских людей того времени, их глубокая вера в Бога, а также замечательно проникновенное понимание тех высоких задач, которые лежат на русских государях по собиранию под своей рукою земель во имя утверждения православной веры и мира среди народов.

«Да веси христолюбче и боголюбче, – писал Филофей Мисюрю Мунехину, – яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя. По пророческим книгам то есть росейское царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти».

И этот взгляд смиренного старца Филофея, кроме части бояр из недовольных удельных князей, глубоко разделял весь русский народ.

Барон Герберштейн, далеко не дружелюбно описывавший Московское государство, где его высокопарное велеречие разбилось о точные и ясные ответы бояр и непреклонную твердость Василия, говорил про последнего, что он «властью своей над подданными превосходит всех других государей в целом свете; они (подданные) открыто заявляют, что воля государя есть воля Божия, и что ни сделает государь, он делает это по воле Божией». Равным образом, если кто-нибудь спрашивает о каком-нибудь сомнительном деле, то обычно получает ответ: «Про то ведает Бог да великий Государь». Когда, подъезжая к Москве со своим посольством, Герберштейн спросил выехавшего к нему навстречу старого дьяка, бывшего раньше послом в Испании, о причинах обильного пота, струившегося по его лицу, то дьяк этот тотчас ответил ему: «Сигизмунд! Мы служим своему государю не по-вашему».

Полную противоположность в этом отношении представляла, как мы видели, Литва. В то время как Северо-Восточная Русь складывалась вокруг Москвы медленно, но прочно и крепко, сильные паны в Литве продолжали и при Сигизмунде захватывать все более и более в свои руки всю власть над страной и выпрашивали себе, по примеру польской знати, все новые и новые льготы, или «привилеи»; скоро они стали владетелями обширнейших земельных пространств и имели в них совершенно таких же подданных, как сам великий князь, с правом суда и жизни и смерти над ними. Литовские вельможи захватили также и все высшие должности в государстве, как военные, так земские и придворные: гетманов, канцлеров, маршалов, воевод, каштелянов и старост.

Одновременно с этим шло сильное ополячивание всей литовской знати и шляхты и усиленный переход в латинство тех русских панов, которые оставались еще верными вере своих отцов, так как при Сигизмунде ревность латинского костела и польской справы к подавлению православия и русской народности развилась до невероятных размеров. В сопредельных с Москвой владениях Сигизмунд еще стеснялся угнетать православных чересчур сильно, так как понимал, что это может усилить их желание передаться Москве, но в старых червенских городах святого Владимира, в далекой древней отчине пламенного ревнителя православия великого Романа Мстиславовича, в Галицкой земле, совершенно теперь оторванной от Московского государства, Сигизмунд обращался с православными не лучше, чем турки с христианами. В Галиции русские православные люди не имели права свидетельствовать против поляка-латинянина, и на них была наложена особая поголовная подать за принадлежность к схизме, таким именем, как мы говорили, католики презрительно называли святую нашу веру. В тех случаях, когда православные вместе с латинянами составляли цеховое братство, первые при различных цеховых торжествах обязаны были идти к костелу, но не имели права входить в него, а должны были стоять в ограде и за это платили определенный взнос; вместе с тем зачастую с них брали десятину в пользу латинского прихода и латинского ксендза. Конечно, подобные неправды творились и в Литве, но там, по крайней мере, они не узаконились, как в Галиции.

Д. Белюкин. Рождественские святки в Печорах

Если в правление Сигизмунда православные в Польше и на Литве подвергались гонению, то жиды пользовались полнейшим довольством. При короле Александре, в конце XV столетия, против них было в течение непродолжительного времени гонение, как и в Западной Европе, но так же, как и в Западной Европе, оно скоро сменилось в Литве и Польше восстановлением всех их прежних прав. Так, в 1495 году Александр Польский отдал короткий приказ: «жидову с земли вон выбить», если они не перейдут в христианство, но уже в 1503 году, «помысливши с паны радами», он принял их опять в свое государство и вернул все права, причем впоследствии они были освобождены и от военной службы; а права эти были еще большие, чем во времена Витовта. Самое важное право заключалось в том, что жиды считались «вольными людьми», непосредственными подданными великого князя литовского, и власть всесильных панов на них не распространялась. По уголовным делам они подчинялись особому «жидовскому судье», назначаемому великим князем, а между собою они судились сами своим «жидовским сбором», или «кагалом». За убийство жида полагалась смертная казнь и отнятие всего имущества; право же на владение землею они получили еще со времен Витовта. Вместе с тем жиды, обладавшие значительными денежными средствами, которыми они ссужали литовских панов, привыкших жить на широкую ногу, стали брать на откуп право взимания налогов с христианского населения, что возбуждало неудовольствие последнего. Один же из таких иудейских откупщиков, Авраам Езофович, заведовал даже всеми денежными средствами государства, занимая при Сигизмунде важную должность «земского подскарбия», что ныне соответствует званию министра финансов, благодаря особому покровительству иудеям со стороны супруги Сигизмунда– королевы Боны, бравшей с них за это, конечно, громадные деньги.

Королева Бона была чрезвычайно алчная женщина, весьма низкой нравственности, причем она не останавливалась для достижения своих целей перед самыми чудовищными преступлениями, отрава была ее излюбленным средством против врагов. Беря взятки, она не брезговала ничем; так, с бедных православных галичан, чтобы спасти от приговора к вечному заключению их епископа Макария, твердо стоявшего за свою паству против посягательств костела, Бона не постыдилась потребовать 200 волов. От брака со старым Сигизмундом у Боны был единственный сын – Сигизмунд-Август, человек, несомненно, с большими дарованиями, но получивший от своей порочной матери крайне дурное воспитание. Она умышленно старалась развивать в нем качества, вредные для государя, с тем чтобы после смерти мужа самой захватить всю власть в свои руки. Королева Бона была причиной многочисленных недоразумений между королем и панами как в Польше, так и в Литве, причем Сигизмунд, чтобы приобрести расположение литовских панов, предоставил им возможность управляться в своем княжестве вполне самостоятельно и назначил в 1529 году в качестве правителя Литвы своего малолетнего сына, 13-летнего Сигизмунда-Августа, с полным наименованием великим князем литовским, позволив даже возвести его на литовский престол. К этому же 1529 году относится и составление первого литовского судебника, или «Статута», который был написан на русском языке.

Огромные вольности, приобретенные знатью и иудеями, не пошли на пользу Литовскому государству. До нас дошло написанное в половине XVI столетия сочинение одного весьма образованного литвина-католика по имени Михалон: «О нравах татар, литовцев и москвитян».

В сочинении этом Михалон горько упрекает порядки и обычаи своей страны и ставит в пример порядки московские и даже татарские. Вот некоторые отрывки из его произведения: «На обязанность судьи татары смотрят не как на средство к наживе, а как на службу ближнему. Они тотчас отдают всякому то, что ему принадлежит, а у нас судья берет десятую часть цены спорной вещи с невинного истца… Если обе стороны помирятся, судья все-таки берет деньги, с виновного – штрафные, а с истца – десятинные; отыскивающему свою украденную вещь приходится потратить на суд больше, «чем она стоит, и потому многие не решаются заводить тяжбы…

Древние литовцы, – по замечанию Михалона, – отличались мужеством и воинской деятельностью, а ныне предаются роскоши и праздности. Вместо того чтобы самим идти в неприятельские земли или оберегать свои пределы, или упражняться в воинском искусстве, обязанные военной службой молодые шляхтичи литовские сидят в корчме, пьянствуют и, весьма склонные к взаимным ссорам, убивают друг друга, а военное дело и защиту отечества предоставляют татарам (поселенным при Витовте), беглым людям из Московии и вообще наемным отрядам».

Так же как и Михалон, отзывается о литовцах и Себастиан Мюнстер, составитель известной «Космографии», или описания различных земель и государств. Помещая в своей «Космографии», изданной в 1550 году, рисунок литовской корчмы, он замечает: «Среди литовской шляхты распространен весьма дурной обычай: если только они соберутся в корчме, то сидят в ней с утра до полуночи».

Порицая литовских панов за изнеженность нравов, Михалон ставит им в пример москвитян. «Москвитяне, – говорит он, – изобилуют мехами, но дорогих соболей запросто не носят, а сбывают их в Литву, получая за это золото. Они не употребляют также дорогих привозных пряностей; у них не только простолюдины, но и вельможи довольствуются грубой солью, горчицей, чесноком и плодами своей земли; а литовцы любят роскошные привозные яства и пьют разные вина, отчего у них всевозможные болезни. В городах литовских нет более распространенных заводов, чем те, на которых варится из жита водка и пиво. Эти напитки берут с собой и на войну, а если случится пить только воду, то по непривычке к ней гибнут от судорог и поноса. Крестьяне дни и ночи проводят в шинках, заставляя ученых медведей увеселять себя пляской под волынку и забыв о своем поле. Посему, растратив имущество, они нередко доходят до голода и принимаются за воровство и разбой. Таким образом, в любой Литовской области в один месяц больше людей казнят смертью за эти преступления, нежели во всех землях Татарских и Московских в течение 100 или 200 лет. Попойки часто сопровождаются ссорами. Лень начинается у них питьем водки; еще в постели кричат: "Вина, вина!", и пьют этот яд мужчины, женщины и юноши на улицах, на площадях и, напившись, ничего не могут делать, как только спать. Между тем в Московии великий князь Иван III обратил свой народ к трезвости, запретив везде кабаки. Поэтому там нет шинков, а если у какого-нибудь домохозяина найдут каплю вина, то весь его дом разоряется, имение отбирается, прислуга и соседи, живущие в той же улице, наказываются, а сам навсегда сажается в тюрьму. Вследствие трезвости города московские изобилуют разного рода мастерами, которые, посылая нам деревянные чаши и палки для опоры слабым, старым и пьяным, седла, копья, украшения и различное оружие, отбирают у нас золото». Далее Михалон говорит, что вследствие распространения роскоши и пьянства на Литве московские государи завоевывают у нее целые области и города, так как московский народ всегда трезв и всегда при оружии, а в крепостях всегда находятся постоянные войска; другие же по очереди занимаются охранением границ.

«В Литве, – продолжает он, – один чиновник занимает десять должностей, а прочие удалены от правительственных дел. Москвитяне же соблюдают равенство между своими и не дают одному многих должностей. Управление одним городом на год или на два поручают они двум начальникам вместе и двум дьякам. От этого придворные, надеясь получить начальство, ревностнее служат своему государю, и начальники лучше обращаются с подчиненными, зная, что они должны отдать отчет и подвергнуться суду, так как обвиненный во взятках бывает принужден выходить на поединок (поле) с обиженным, даже если этот последний принадлежит к низшему сословию. Князь их бережливо распоряжается домашним хозяйством, не пренебрегая ничем, так что продает даже солому. На пирах его подаются большие кубки золотые и серебряные, называемые „соломенными“, то есть приобретенными за проданную солому. От расчетливого распределения должностей он имеет еще и ту выгоду, что те, которых посылает исправлять различные общественные дела и даже в самые далекие посольства, исполняют все это на свой счет. За хорошее исполнение они награждаются не деньгами, а местами начальников и землею. У нас же, напротив, если кто посылается куда-либо, даже не заслужив того, получает обыкновенно в излишестве деньги из казначейства, хотя многие возвращаются, ничего не сделав. На пути люди эти бывают в тягость тем, через владения которых идут, истощая их подводами. В Московии же никто не имеет права брать подвод, кроме гонцов по государственным делам; благодаря быстроте езды и часто меняя усталых лошадей (ибо везде стоят для этого в готовности свежие и здоровые лошади), они чрезвычайно скоро доставляют известия. У нас же придворные употребляют подводы на перевозку своих вещей, отчего происходит недостаток в подводах, и мы, не готовые, терпим нападения врагов, предупреждающих вести об их приходе».

Приведенная выше выдержка из сочинения Михалона о чрезвычайно быстрой езде в Московском государстве совершенно совпадает и с записками барона Герберштейна, который говорит, что 600-верстный переезд от Новгорода до Москвы был сделан в 72 часа благодаря отличному устройству почтовой части в Московии.

Про литовских женщин Михалон выражается так: «Татары держат жен своих в сокровенных местах, а наши жены ходят по домам праздные, в обществе мужчин, в мужском почти платье. Отсюда страсти… У нас некоторые женщины владеют многими мужчинами, имея села, города, земли, одни на правах временного пользования, другие по праву наследования, и по этой страсти к владычеству живут они под видом девства или вдовства необузданно, в тягость подданным, преследуя одних ненавистью, губя других слепою любовью».

В крайне мрачных чертах описывается Михалоном и угнетение простого народа шляхтою: «Мы держим в беспрерывном рабстве людей своих, добытых не войною и не куплею, принадлежащих не к чужому, но к нашему племени и вере, сирот, неимущих, попавшихся в сети чрез брак с рабынями; мы злоупотребляем нашей властью над ними, мучая их, уродуя, убивая без суда, по малейшему подозрению. У татар и московитян ни один человек не может убить человека, даже при очевидном преступлении. Это право предоставлено только судьям в главных городах, а у нас по всем селам и деревням делаются приговоры о жизни людей».

Особенно же удручает Михалона та кабала, в которую попало христианское население Литвы вследствие покровительства великих князей и знатных панов жидам. «В страну нашу, – говорит он, – собрался отовсюду самый дурной из всех народов – иудейский, распространившись по всем городам Подолии, Волыни и других плодородных областей. Народ вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает деньги, печати, на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы».

В таких же красках несколькими годами позже литвина Михалона описывает польский писатель Кленович жидовское засилье на своей родине: «Может быть, ты спросишь, что делают жиды в этом славном городе? А то же, что делает волк, попавший в полную овчарню. Посредством долгов к нему попадают в заклад целые города; он утесняет их ростами и сеет нищету. Червь медленно точит дерево и понемногу съедает дуб, но быстро заводит гниль; от моли погибают ткани, от ржавчины – железо. Так непроизводительный жид съедает частное имущество, истощает общественное богатство. Поздно брались за ум разоренные государи, и начинало стенать государство, наученное бедствием; оно повержено долу, как тело, лишенное крови; нет более сил и жизненных соков…».

Таково было внутреннее состояние Польши и Литвы в XVI веке по отзыву двух их современных писателей.

В это же самое время в среде католичества происходили важные и глубокие потрясения, оказавшие сильное влияние на польско-литовское общество и отразившиеся даже и в Московском государстве. Эти потрясения произвела ересь латинского чернеца Мартина Лютера.

Мы видели постепенное падение папской власти в Западной Европе под влиянием причин, главнейшими из которых были: недостойное поведение некоторых лиц, занимавших папский стол, усиление власти светских государей за счет власти пап над ними и, наконец, то стремление к изучению языческой древности и поклонение языческим понятиям и взглядам на жизнь, которые с особой силой проявились в конце XV и начале XVI века, в расцвет так называемой «поры возрождения искусств и наук». Охлаждение европейского общества к делам веры и отобрание светскими государями многих статей дохода, шедших прежде в папскую казну, вызвало, разумеется, ее оскудение; а между тем именно в конце XV века и начале XVI века папы более чем когда-нибудь нуждались в деньгах, так как стали главными деятелями «поры возрождения искусств и наук», тратя огромнейшие деньги на украшение Рима величественными памятниками.

Основатель немецкого протестантизма Мартин Лютер

Стяжавшего навсегда известность своими пороками папу Александра VI Борджиа сменил в 1503 году папа Юлий II, человек с очень воинственными наклонностями и громадным честолюбием. Будучи одновременно главой Латинской церкви и светским государем Римской области, он вел ряд ожесточенных войн с соседями, руководствуясь в своих действиях приемами, общепринятыми тогда среди правителей Италии и изложенными знаменитым флорентийцем Макиавелли в его книге «О князе», где предательство, убийство из-за угла и всякого рода коварство признавались вполне законными и необходимыми для правителя средствами.

Чтобы оставить по себе на долгие века память, Юлий II приступил к сооружению в Риме, на месте разобранной им древней церкви Святого Петра, нового огромнейшего храма, в честь того же святого, причем и до сей поры храм этот считается самым величественным из всех существующих латинских соборов.

Первоначальное построение его было поручено славному зодчему Браманту, а затем в нем принимали участие и 2 величайших итальянских художника – Микеланджело и Рафаэль Санти.

Юлия II сменил в 1513 году папа Лев X, ревностно продолжавший сооружение и украшение храма Святого Петра и отличавшийся вместе с тем самым необузданным мотовством.

Чтобы удовлетворить возможности изыскивать громадные средства для папской казны, еще Александр VI Борджиа пригласил в Рим, давши огромные льготы, богатейших торговцев деньгами, или банкиров, немецкого города Аугсбурга Фуггеров.

Эти Фуггеры быстро обосновались в Риме, а глава их дома Яков Фуггер приобрел уже при Юлии II настолько выдающееся положение, что папские деньги стали чеканиться с его торговым клеймом. Избрание Льва X в папы было произведено при помощи денег Фуггеров; из 197 же латинских епископов, назначенных с 1495 по 1520 год в Германии, Швеции, Польше и Венгрии, 88 получили свое звание тоже благодаря содействию Фуггеров.

Для удовлетворения страсти к деньгам Лев X торговал всем, чем мог: званием кардинала, епископскими местами и разными должностями при своем дворе, которые он создавал исключительно с целью их немедленной продажи; вместе с тем он расширил до огромных пределов и продажу индульгенций, или разрешительных от грехов грамот.

Продажа этих грамот производилась Римской церковью и в прежние времена и была основана на том предположении, что так как святые Латинской церкви совершили гораздо более добрых дел, чем это требовалось для спасения их душ, то от избытка этих дел составилось особое «сокровище церкви», которое и распродавалось за деньги всем желающим купить себе отпущение грехов.

Часто папы давали право производить продажу индульгенций на известный срок властителям разных латинских стран с целью сбора денег на сооружение храмов или же на крестовые походы против неверных; так, в 1502 году Александр VI Борджиа дал право продажи индульгенций в Ливонии магистру Плеттенбергу для борьбы с Москвой, причем в 1509 году Юлий II дал вновь это право на сбор средств для «крестового похода против русских схизматиков и еретиков».

Решив прибегнуть к усиленной продаже индульгенций для сбора денег на пополнение своей казны, Лев X поручил это дело в 1516 году в Германии некоему Тецелю, приобретшему в нем большой навык в Ливонии, где он продавал их, собирая деньги на войну против русских. Тецель повел продажу индульгенций в Германии на широких началах и стал разъезжать со своими подручниками по всем городам и весям; они являлись в церкви, раскрывали свои тюки с грамотами, ставили столы для счетчиков и корзины для денег и зазывали покупателей так же, как и обыкновенные торговцы, обещая за установленную плату полное отпущение грехов, не только прошедших, но и будущих. Торговля шла успешно; однако истинно верующие люди были глубоко возмущены этим недостойным способом обогащения папской казны.

Среди негодующих был и монах Августинского ордена Лютер, человек горячо преданный латинству и положивший в молодые годы немало труда на изучение богословия и других наук. Когда его назначили преподавать в Виттенбергском университете, в Саксонии, то он скоро приобрел славу превосходного проповедника и человека высокой нравственности. В 1511 году Лютер совершил паломничество в Рим; поахоая к знаменитому городу воодушевленным самыми лучшими чувствами, он пал на колени и в благоговейном порыве воскликнул: «Привет тебе, священный Рим!» Но четырехнедельное пребывание в Риме открыло ему глаза на истинное положение дел, и он с ужасом убедился, какие страшные пороки царят среди всего папского двора. По возвращении своем в Виттенберг Лютер стал все более и более задумываться над вопросом о том, насколько правильны и соответствуют духу христианства все Латинские установления, тем более что у него с раннего детства были по этому поводу сомнения, которые он тщательно старался отогнать от себя, приписывая их внушению нечистой силы.

Между тем в Виттенберг приехал продавать индульгенции уже упомянутый нами Тецель. Приезд этот послужил началом открытой борьбы Лютера против папской власти. Он прибил к дверям соборной церкви грамоту, в которой оспаривал права пап торговать отпущением грехов и многие другие положения.

Скоро поступок молодого проповедника стал известен всей Германии и папскому двору, причем на стороне Лютера оказалось чрезвычайно много лиц, державших его сторону, особенно среди северогерманских князей, тяготившихся частыми папскими поборами. Между тем умер старый император Максимилиан I, и на съезде германских князей, пользовавшихся правом избрания императора, или так называемых курфюрстов, был выбран 19-летний сын Максимилиана, уже знакомый нам Карл, король испанский, причем весьма существенную поддержку в этом избрании ему оказал своими деньгами знаменитый дом Фуггеров. Этот император Карл, принявший наименование V, назначил в 1521 году съезд в городе Вормсе для решения различных государственных дел; сюда был приглашен также для объяснений и Лютер. По ходатайству его могущественных друзей Карл V обещал ему полную неприкосновенность и дал охранную грамоту; на сейме этом, впрочем, не без предварительных колебаний, Лютер торжественно и окончательно высказался против папы.

Но, осудив порядки Латинской церкви, Лютер не остановился на этом, и вместо того, чтобы указать на необходимость возвращения к древнему православию, установленному христианскими святителями на семи Вселенских соборах, он положил начало великому расколу в католичестве, носящему название реформации, или переустройства, а также протестантства, то есть выражения недовольства существующим порядком; при этом он счел возможным совершенно порвать с отеческим преданием, идущим с первых веков христианства, и пренебрег всеми постановлениями Отцов Церкви, а установил по своему собственному разумению новые основания христианской веры, которые он считал истинными и непреложными.

В числе этих новых оснований было отрицание им некоторых Таинств, святых, монашества и необходимости для спасения души добрых дел.

Император Карл V

Из присутствующих на Вормском сейме многие тогда же высказались против Лютера, и он был объявлен Карлом V «вне закона»; но нашлись и приверженные друзья, которым выгодно было освободиться из-под власти пап; они горячо приняли его сторону, и скоро по всей Германии поднялась ужаснейшая смута, быстро перешедшая и на народные низы, где она выразилась сильнейшими восстаниями во многих местностях. В этой смуте Лютер принимал самое горячее участие; в благодарность за поддержку, оказанную ему северогерманскими князьями, он встал всецело на их сторону в деле подавления крестьянских мятежей и выпустил в свет сочинение «Против крестьян-мятежников», в котором высказывал: «Каждый, кто может, действуй против них, дави и коли их тайно и явно, как при пожаре, лишь бы погасить его какими бы то ни было способами».

С той же необычайной страстностью относился Лютер и ко всем другим своим врагам: английский король Генрих VIII написал против него богословское сочинение; Лютер отвечал на него с невероятной грубостью. Еще резче относился он к некоему швейцарцу Цвингли, который, по примеру самого Лютера, тоже задумал преобразовать христианскую веру так, как ему это казалось правильным и верным, причем, разумеется, взгляды Цвингли расходились со многими взглядами Лютера, почему между ними и началась ожесточеннейшая борьба.

Крестьянские мятежи были вскоре подавлены вооруженной силою; реформация же Лютера делала все большие и большие успехи. Проповедуя уничтожение монашества, он женился на расстриженной чернице, и примеру его не замедлили последовать многие латинские священники и инокини, особенно в Северо-Германских княжествах, где владетели охотно поддерживали новое учение, вследствие которого с уничтожением монастырей земельные владения последних поступали в их собственность.

В конце концов благодаря расколу, внесенному Лютером в лоно латинства, Германия разделилась, и притом на несколько веков, на две части: на католическую, в которую вошли Австрия, Бавария и Южно-Германские княжества, и на протестантскую – с Саксонией, Богемией и большим количеством областей и городов на севере.

Ересь, созданная Лютером, не ограничилась пределами Германии; вскоре после Цвингли появились новые преобразователи и реформаторы, из которых замечательнейшими были: жестокий и безнравственный английский король Генрих VIII, писавший сперва против Лютера, но затем, поссорившись с папою, отделившийся от него и образовавший Англиканскую церковь, и француз Ковен, или Кальвин, человек чрезвычайно сурового и воинственного нрава, прибегавший к сожжению на костре несогласных с его учением. Кальвинизм распространился в Швейцарии и Франции, а также проник весьма быстро вместе с лютеранством и в Польшу, высшее сословие которой находилось в постоянном общении с Европой и жадно воспринимало все новые учения, шедшие из нее.

Проникновению этих учений в Польшу и Литву способствовало также большое количество немцев, живших в городах, и то обстоятельство, что ближайший сосед Польши, бывший магистр Немецкого ордена Альбрехт Бранденбургский, также отпал от латинства и перешел в протестантство, сделавшись, как мы видели, светским владетелем и подручником своего дяди Сигизмунда I.

Вскоре после Немецкого ордена отпали от католичества и перешли в лютеранство также и рыцари Ливонского ордена.

В Литве и Польше новая ересь не замедлила вступить в успешную борьбу с латинством, особенно когда ее усердными проповедниками явились некоторые природные литовцы, перешедшие в протестантство, к которым примкнул и знаменитый виленский пан Николай Радзивилл Черный. Что же касается православного населения в Литве, то успехи лютеранской ереси среди католиков были для него даже выгодны, так как протестанты не преследовали православных так, как латиняне.

Николай VI Радзивилл Черный

Много толков возбудила реформация и в Москве. Максим Грек написал слово «О Лютеровой ереси», где, не хваля мирского властолюбия пап, строго осуждал новшества в исповедании веры, внушенные человеческими страстями.

Несмотря на то что к учению Лютера примкнули многие истинно религиозные люди, в общем распространение реформации сопровождалось всюду сильным понижением общественной нравственности, что особенно отразилось на ближайших соседях Московского государства – ливонских рыцарях: потеря воинской доблести, любовь к роскоши, пьянство и распутство стали их отличительными чертами. Вот как отзывается о них в половине XVI столетия уже упомянутый нами германский ученый Себастиан Мюнстер в своей «Космографии»: «Московский царь постоянно должен отражать нападения татар. У ливонцев с татарами дела нет, а потому их самая главная забота и работа – постоянно пьянствовать и объедаться».

Слова немца Себастиана Мюнстера лишний раз подтверждают уже высказанное нами, что в то время, когда обитатели Западной Европы, Польши, Литвы и Ливонии могли ставить целью жизни удовлетворение своих личных удовольствий и страстей, а также заниматься развитием искусств и наук, русские люди должны были нести тяжелую службу охраны этой Европы кровью и жизнью своих сынов от хищных орд азиатов, и службу эту они несли с честью.

По словам Герберштейна, мир для Московии был случайностью, а война постоянным занятием, особенно же во времена Василия Иоанновича, непрерывно занятого борьбой с Казанью и с алчным и вместе с тем недоступным Крымом, который лежал за широкими пустынными степями и отделялся, кроме того, так называемою Перекопью, широким и глубоким шестиверстным рвом, прорытым поперек перешейка между Черным и Азовским морями, с высоким укрепленным валом. Собственно Крым выставлял обыкновенно не больше 30 000 всадников, но к ним всегда готовы были присоединиться бесчисленные татарские орды различных наименований, кочевавшие по нашим Прикаспийским и Черноморским степям, на огромном пространстве от Урала до Дуная, и великолепно знавшие все удобные пути, или шляхи, как к границам Московского государства, так и к русским областям, бывшим за Литвой. Лучшим из этих шляхов по направлению к Москве был Муравский, шедший от Перекопа до Тулы, по местности между притоками Днепра и Донца.

Татары всегда старались незаметно подойти к русским или литовским границам и затем, быстро развернувшись, охватывать своими отрядами громаднейшие пространства, производя всюду грабежи и пожары, захватывая скот, всякое добро, а главное, людей, особенно же мальчиков и девочек; у них для пленных были всегда наготове особые ременные своры и большие корзины, чтобы сажать в них детей. Главным рынком для пленников была Кафа, где их грузили на суда и затем везли продавать в Константинополь, Анатолию и другие города Европы, Азии и Африки. В XVI веке в городах по берегам Черного и Средиземного морей можно было встретить немало рабынь, которые укачивали хозяйских ребят польской или русской колыбельною песнью. Московские пленники, движимые горячей любовью к Родине, совершали постоянно побеги или по крайней мере делали постоянно попытки к этим побегам, и потому ценились на рынках дешевле рабов из Литвы и Польши. Вот что говорит по этому поводу уже известный нам Михалон: «Хотя перекопцы имеют обильно плодящиеся стада, а рабов только из пленных, однако последними они богаче, так что снабжают ими и другие земли. Корабли, часто приходящие к ним с другой стороны моря и из Азии, привозят им оружие, одежды и лошадей, а отходят от них нагруженные рабами. Все их рынки знамениты только этим товаром, который у них всегда под руками и для продажи, и для залога, и для подарка, и всякий из них, хотя бы не имеющий раба, но владеющий конем, обещает заимодавцам своим заплатить в известный срок за платье, оружие и живых коней – живыми же, но не конями, а людьми, и притом нашей крови. И эти обещания верно исполняются, как будто наши люди находятся у них всегда на задворьях в загонах. Один иудей-меняла, сидя у ворот Тавриды (под крепостью Перекопом) и видя бесчисленное множество привозимых туда пленников наших, спрашивал у нас, остаются ли еще люди в наших странах или нет, и откуда такое их множество. Так, всегда имеют они в запасе рабов, не только для торговли с другими народами, но и для потехи своей дома и для удовлетворения своей злости. Наиболее сильные из сих несчастных часто лишаются ушей и ноздрей, клеймятся на лбу и на щеках и связанные или скованные мучатся днем на работе, ночью в заключении; жизнь их поддерживается небольшим количеством пищи из гнилой падали, покрытой червями, отвратительной даже для собак. Только женщины, которые понежнее и покрасивее, содержатся иначе; которые из них умеют петь и играть, те должны увеселять на пирах. Для продажи выводят рабов на площадь гуськом, как будто журавли в полете, целыми десятками прикованных друг к другу около шеи, и продают такими десятками, причем громко кричат, что это рабы самые новые, простые, нехитрые, только что привезенные из народа королевского, а не Московского (московское племя полагается у них более дешевым, как коварное и обманчивое). Этот товар ценится в Тавриде с большим знанием и покупается дорого иностранными купцами для продажи еще высшей ценою более отдаленным и более темным народам, каковы сарацины, прессы, индийцы, арабы, сирийцы и ассирийцы. Несмотря на чрезвычайную осторожность покупателей, тщательно осматривающих все качества рабов, ловкие продавцы нередко их обманывают. Мальчиков и девочек они сначала откармливают, одевают в шелк, белят и румянят, чтобы продать их подороже. Красивые девушки нашей крови покупаются на вес золота и иногда тут же на месте перепродаются с барышом. Это бывает во всех городах полуострова, особенно в Кафе. Там целые толпы сих несчастных невольников отводятся с рынка прямо на корабли. Она лежит на месте, удобном для морской торговли; то не город, а ненастная и беззаконная пучина, поглощающая нашу кровь».

Мы говорили уже, что против этих внезапных набегов крымских разбойников из их неприступной берлоги московские люди должны были постоянно нести так называемую береговую службу, по берегу реки Оки, куда по государеву приказу к ранней весне, обыкновенно в Благовещение, собирались ратные люди, причем городовые дворяне и дети боярские должны были выступать за право пользования своими поместьями, «конны, людны и оружны», с указанным числом коней и вооруженных дворовых людей, укрывавшихся же наказывали кнутом.

После осмотра на сборном месте ратники, по получении тревожных вестей из степей, располагались по полкам: большой полк становился у Серпухова, полк правой руки – у Калуги, левой – у Каширы, передовой – у Коломны, а сторожевой – у Алексина. Вместе с тем выдвигался вперед и шестой полк – «летучий ертоул» для высылки к стороне противника разъездов. Таким путем ежегодно собиралось до 65 000 человек, стоявших на местах до глубокой осени, когда уже нечего было опасаться набегов татар. Кроме высылки полков для береговой службы, были устроены украинные линии, или черты, состоявшие из ряда городов, острогов и острожков, обнесенных рублеными стенами и усиленных рвами, валами, засеками и завалами из подпиленных деревьев. Древнейшая и ближайшая к Москве из таких линий шла по Оке от Нижнего Новгорода до Серпухова, а оттуда поворачивала на Тулу и доходила до Козельска. Другая черта шла от Рязани на Венев, Тулу, Одоев и Жиздров. Впереди украинных линий устанавливались наблюдательные сторожи и станицы, имевшие задачею непосредственное наблюдение за местностью с целью своевременно извещать стоящие позади войска о приближении неприятеля. Эту службу несли, главным образом, казаки, выходцы из Московского государства на украину, искавшие, как мы говорили, в пограничной степи привольной жизни и не боявшиеся постоянных тревог, державших их всегда в полной готовности переведаться со степными хищниками. Древнейшие известия в летописях имеются, как мы уже указывали, о казаках рязанских, которые при Василии Иоанновиче и несли эту станичную службу; в его же княжение упоминаются и казаки смоленские, сидевшие по литовской границе. Затем в те же времена было обширное казачье поселение на украине Днепровской чисто русского происхождения, из русских областей, подвластных Литве, и пришлого люда из Москвы. Эти казаки, так называемые малороссийские, были подчинены польской короне, и первым малороссийским гетманом с правами наместника был зять известного нам князя Константина Острожского и свойственник короля Александра – Предслав Ланцкоронский. Южнее малороссийских казаков сидели уже совершенно вольные обитатели нижнего Днепра, лишь временно входившие в соглашение с польским правительством, тоже русские люди, собиравшиеся со всех сторон и устроившие впоследствии военное братство – знаменитую Запорожскую Сечь, оттуда они совершали лихие набеги на конях и ладьях, преимущественно на татар и турок; их первый атаман, по некоторым сведениям, был уже знакомый нам Евстафий Дашкович.

Беспрерывные войны вынуждали князя московского иметь многочисленное войско, по свидетельству некоторых иностранцев, будто бы даже до 400 000 человек, преимущественно конницы, сидевшей на небольших, но крепких лошадях и совершавшей чрезвычайно быстро все свои передвижения, причем при встрече с противником она обыкновенно старалась зайти ему в тыл.

Барон Герберштейн говорит о русских войсках следующее: «Каждые два или три года государь производит набор по областям и переписывает детей боярских с целью узнать их число и сколько у них лошадей и служителей. Затем он определяет каждому жалованье. Те же, кто могут по достатку своего имущества, служат без жалованья. Отдых им дается редко, ибо государь ведет войну или с литовцами, или с ливонцами, или со шведами, или с казанскими татарами, или, если он не ведет никакой войны, то все же каждый год обычно ставит караулы в местностях около Танаида (Дона) и Оки… для обуздания набегов и грабежей перекопских татар… Лошади (у русских) маленькие, не подкованы; узда самая легкая; затем седла приспособлены с тем расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и натягивать лук… Большинство пользуется плеткой, которая висит всегда на мизинце правой руки, так что они могут всегда схватить ее, когда нужно, и пустить в ход, а если дело опять доходит до оружия, то они оставляют плетку, и она висит по-прежнему. Обыкновенное оружие у них составляет: лук, стрелы, топор и палка, наподобие булавы, которая по-русски называется кистень… Саблю употребляют более знатные и более богатые. Продолговатые кинжалы, висящие наподобие ножей, спрятаны у них в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно коснуться до верхней части рукоятки или схватить ее в случае надобности. Хотя они вместе и одновременно держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими. Некоторые из более знатных носят латы или кольчугу, сделанную искусно, как будто из чешуи, и наручи; весьма немногие имеют шлем, заостренный кверху наподобие пирамиды. Некоторые носят платье, подбитое ватой, для защиты от всяких ударов. Употребляют они и копья…

Пожалуй, кому-нибудь могло бы показаться удивительным, что они содержат себя и своих на столь скудное жалованье и притом, как я сказал, столь долгое время; поэтому я разъясню в кратких словах их бережливость и воздержанность. Так, у кого есть шесть лошадей, а иногда и больше, пользуется только одной из них в качестве подъемной или вьючной, на которой везет необходимое для жизни. Прежде всего такой человек имеет в мешке, длиною в две или три пяди, толченое просо, потом восемь или десять фунтов соленой свинины; есть у него в мешке и соль, и притом, если он богат, смешанная с перцем. Кроме того, каждый носит с собой топор, огниво, котел или медный горшок, чтобы, если он случайно попадает туда, где не найдет ни плодов, ни чесноку, ни луку или дичи, имел возможность развести там огонь, наполнить горшок водою, бросить в него полную ложку проса, прибавить соли и варить; довольствуясь такой пищей, живут и господин, и слуги… Если же господин хочет пиршествовать роскошно, то он прибавляет маленькую частицу свиного мяса. Я говорю это не о более знатных, а о людях среднего достатка. Вожди войска и другие военные начальники время от времени приглашают к себе других, победнее, и, получив хороший обед, эти последние воздерживаются иногда потом от пищи два или три дня. Точно так же, если у московита есть плоды, чеснок или лук, то он легко может обойтись без всего другого».

Описав подробно порядки в русском войске при Василии Иоанновиче, Герберштейн рассказывает про обычаи, царившие среди подростков и детей.

После знакомства с этими обычаями делается совершенно понятной та беззаветная удаль, мужество и выносливость русских людей в бою и при суровых невзгодах походного времени.

«Юноши, – говорит Герберштейн, – наравне с подростками сходятся обычно по праздничным дням в город на обширном и известном всем месте, так что большинство может их там видеть и слышать; они созываются вместе диким свистом, который является как бы условным знаком; созванные, они тотчас сбегаются вместе и вступают в рукопашный бой; начинают они борьбу кулаками и вскоре без разбору и с великой яростью бьют ногами по лицу, шее, груди, животу, и вообще каким только можно способом, одни поражают других, состязаясь взаимно о победе, так что часто их уносят оттуда бездыханными. Всякий, кто победит больше народу, дольше других останется на месте сражения и весьма храбро выносит удары, получает особую похвалу в сравнении с прочими и считается славным победителем. Этот род состязания установлен для того, чтобы юноши привыкали сносить побои и терпеть какие угодно удары».

Главной наградой за службу военно-служилому люду при Василии была, так же как и при его предках, раздача поместий, переходивших после смерти владельца, если у него не было сыновей на службе, в другие руки. Семьям же умершего выдавались из этого поместья известные доли на прожиток.

Поземельным устройством всех служилых людей ведал Поместный приказ, который вместе с Разрядным, или Военным, приказом, а также и некоторыми другими, о которых мы будем говорить ниже, составляли, так сказать, высшее управление всеми делами Московского государства. Приказами управляли бояре, но важное значение в них имели дьяки, заведовавшие всей письменной частью и являвшиеся часто с докладами в Боярскую думу, которая собиралась под председательством самого государя. Василий Иоаннович, как мы говорили, очень ценил умных и образованных дьяков и некоторых особо приблизил к себе, причем наибольшим его доверием и любовью пользовался тверской дворецкий – дьяк Шигона Поджогин; способности другого дьяка Юрия Малого Траханиота государь ценил так высоко, что когда тот бывал нездоров, то его приказано было привозить на тележке в царский дворец для совещания о делах.

С. Сиренко. Архангельский собор Московского Кремля

Василием Иоанновичем были установлены некоторые новые придворные должности – оружейничего, ловчего, кравчего и рынд; рындами назначались знатные молодые люди, носившие в торжественных случаях длинное одеяние из белого шелкового атласа и серебряные топоры и находившиеся непосредственно при великом князе. Все эти придворные чины при первом же сборе в поход тотчас садились на коней и отправлялись на войну, так как все высшее служилое сословие, какие бы оно должности ни занимало, было прежде всего военным и службу эту несло от молодых лет до смерти.

«Зато, – говорит помянутый нами итальянский историк Павел Иовий, – несущие воинскую службу пользуются свободою от податей, имеют преимущество над поселянином и во всех делах сильны царским покровительством. Во времена войны открывается благородное поприще для истинной доблести, и вообще, во всякой области управления имеются превосходные и полезные учреждения, так что каждый за совершенный им поступок получает в удел или вечную награду, или вечный стыд».

Следуя во всем заветам своего великого родителя, Василий Иоаннович, так же как и он, ревностно продолжал заботиться об украшении стольного города и его святынь.

Через несколько месяцев по смерти Иоанна III он начал строить в Кремле церковь Николая Гостунского, а затем в 1508 году было окончено сооружение нового Архангельского собора и начата постройка великой колокольницы церкви Ивана Лествичника. Всего в Москве при Василии Иоанновиче было построено 11 каменных церквей, причем самым замечательным сооружением почитается Новодевичий монастырь, основанный в благодарность за взятие Смоленска.

В 1508 году было закончено сооружение новых каменных Государевых палат, куда Василий и перешел на житье; они сохранились до настоящего времени и составляют два нижних яруса так называемого Теремного дворца.

Наконец в том же 1508 году Василий Иоаннович приказал Фрязину Алевизу Новому выкопать вокруг Кремля глубокий ров и выложить его камнем и кирпичом, а со стороны реки Неглинной (ныне засыпанной) устроить обширные глубокие пруды, причем Неглинная была соединена со рвом и с Москвой-рекой, так что крепость со всех сторон окружалась водою, а Кремль стал островом.

А. Дроздов. Новодевичий монастырь

Павел Иовий по этому поводу рассказывает: «Город Москва по своему положению в самой середине страны, по удобству водяных сообщений, по своему многолюдству, по крепости стен своих есть лучший и знатнейший город в целом государстве…

Дома в нем вообще деревянные, не слишком огромны и не слишком низки, а внутри довольно просторны; каждый из них обыкновенно делится на три комнаты: гостиную, столовую и кухню. При всяком почти доме есть свой сад, служащий для удовольствия хозяев и вместе с тем доставляющий им нужное количество овощей; от этого город кажется необыкновенно обширным. В каждом почти квартале есть своя церковь, на самом же возвышенном месте стоит храм Богоматери, славный по своему строению и великолепию… В самом городе впадает в реку Москву речка Неглинная, приводящая в движение множество мельниц. При впадении своем она образует полуостров, на конце которого стоит весьма красивый замок с башнями и бойницами, построенный итальянскими мастерами. Москва по выгодному своему положению перед всеми другими городами заслуживает быть столицею, ибо мудрыми основателями своими построена в самой населенной стране, в средине государства, ограждена реками, укреплена замком и, по мнению многих, никогда не потеряет первенства своего».

С особенным старанием украшал Василий Иоаннович иконами и стенописью построенные отцом церкви, подобно тому, как поступал Симеон Гордый по отношению церквей, выстроенных его отцом Иоанном Калитою.

Поселившись в 1508 году в новом дворце, Василий Иоаннович повелел подписывать дворцовую церковь Благовещения мастеру Феодосию Денисьеву с братией, а в 1514 году и Успенский собор, в котором древняя икона Андрея Боголюбского – Владимирская Божия Матерь – была благоговейно поновлена самим митрополитом Варлаамом; затем она была богато украшена серебром и золотом, а весь собор расписан стенописью, которая была «вельми чудна и всякой лепоты исполнена».

Во время великого княжения Василия Иоанновича в Западной Европе имелись уже довольно подробные сведения о Московском государстве. В помянутом нами землеописании Себастиана Мюнстера от 1550 года имеется весьма любопытное изображение русского пахаря. Начиная свое описание Московского государства, Мюнстер приводит картинку, под которой подписано «Довольство русского». Русский изображен варящим пищу в огромном котле; далее им приводятся изображения: превосходного русского быка; как русская женщина берет на дереве рой; как она вынимает мед из улья, закрывши себе лицо корзиной, и медведя, яростно отбивающегося от диких пчел, в дупло которых он залез, очевидно, чтобы полакомиться. На рисунке, изображающем финских инородцев, покоренных Иоанном III на северо-востоке нашей земли, Мюнстер помещает также зверей, водившихся в этих краях, и изображает, как дикие инородцы, уже просвещенные Христовой верой нашими бесстрашными проповедниками, показывают своим детям на небо, жилище Господа Бога. Наконец, обитатели Крайнего Русского Севера представлены еще язычниками, поклоняющимися солнцу и луне.

Вообще, по описанию иностранцев, Московское государство представлялось весьма здоровой для жизни страной и вместе тем очень плодородной и богатой как рыбой, так и дорогим пушным зверем.

Приводя наименования разных зверей, в изобилии водившихся в нашей земле, и рассказывая про охоту на них с помощью собак, кречетов и тенет, Павел Иовий говорит, между прочим: «Там ловится также черноватая птица с красными бровями, величиною с гуся, мясо которой по вкусу и достоинствам превосходит фазанов; на московском языке она называется тетер».

Места для охоты в те времена были везде богатейшие, особенно же под самой Москвою, где в окрестных полях и лесах водилось необычайное множество зайцев и диких коз, охота на которых была строго воспрещена, так как составляла особую потеху самого государя и приближенных бояр.

Подъезжая к Москве, большею частью из Смоленска, по Можайской дороге, западные европейцы приходили в неописуемый восторг, когда с Поклонной горы им открывался действительно восхитительный вид на Москву и ее окрестности. Некоторые благочестивые немцы прямо сравнивали ее с Иерусалимом, считая, что с этим именем связано все прекрасное и великолепное, чем только может отличаться город.

По свидетельству иноземцев, число домов в Москве в 1520 году доходило до 41 500. Лома строились из бревен очень крепко, дешево и скоро. При этом, как мы уже говорили, можно было купить целую избу за 30 или 50 копеек; лошадь стоила рубль, корова – 3 четвертака, сани с упряжью – около гривенника, а рабочему платили за сутки копейку; цена хлеба была раз в 80 дешевле, чем теперь; правда, и тогдашний рубль был почти в 7 раз тяжелее нынешнего.

Однако мягкая рухлядь, до которой были так падки иностранцы: меха соболей, бобров, горностаев, лисиц, особенно черно-бурых, была сравнительно дорога; так, собольи меха, продававшиеся обыкновенно сороками, ценились от 40 до 400 рублей за 40 штук и выше. «Иногда меха, пригодные для пошивки всего одной одежды, – говорит Павел Иовий, – продаются за тысячу золотых монет».

Иностранцы привозили нам большею частью серебро в слитках, шелковые и золотые ткани, жемчуг, золото, а также произведения своих стран. Привозимый товар подвергался осмотру, и с него взималась пошлина. Кроме того, все редкие и дорогие вещи прежде всего отправлялись во дворец, где они показывались государю. Делалось это для того, чтобы государь имел возможность награждать и дарить своих людей за службу, а также иноземных послов самым лучшим и редким товаром, так как государи наши имели обычай дарить только то, что нельзя было достать ни за какие деньги на рынке.

Из Москвы же западные купцы вывозили кожи, меха, воск и рыбу; седла, узды, одежды, ножи и топоры шли больше к татарам. Особенно оживлялась торговля зимой, когда мороз сковывал все реки; длинные вереницы возов, нагруженных всяким добром, тянулись тогда к Москве, причем главный торг происходил на крепком льду Москвы-реки, чему очень дивились иноземцы. Из иностранных купцов только поляки и литовцы могли свободно приезжать в Москву прямо от своего лица; шведам и немцам разрешалось торговать только в Новгороде; а туркам и татарам – на ярмарке Холопьего городка на устье Мологи, куда съезжались и все прочие иноземцы. Только будучи принятыми под покровительство какого-либо посольства, иностранные купцы, кроме поляков и литовцев, могли въезжать в Москву для торговли. Исключение составляли жиды; в половине XVI века им вовсе был запрещен въезд в Москву и вообще во все государство вследствие тайной торговли запрещенными товарами.

К иностранцам Василий Иоаннович был вообще крайне приветлив, но так же, как и покойный отец, зорко следил за тем, чтобы они отнюдь не ездили осматривать разные местности в нашем государстве с целью разведывать новые торговые пути и местонахождение драгоценных руд и камней. Так, в 20-х годах XVI века прибыл в Москву с письмом от папы и ливонского магистра некий итальянский путешественник – капитан Павел; он убедительно просил разрешения отпустить его водой в Астрахань, дабы открыть путь в Индию, суля нам при этом через несколько лет золотые горы от пошлин, которые мы будем взимать с иностранцев за провоз индийских товаров, но государь отклонил это ходатайство.

По замечанию Герберштейна и некоторых других иностранцев, русские купцы почитались очень хитрыми и лживыми и непомерно запрашивали за свои товары.

Продать по добровольному соглашению за рубль то, что себе стоило копейку, в этом заключалась высшая торговая мудрость или тот московский обман, на который негодовали иностранцы. Но они же говорили: «Странно однако же, что между русскими, которые вообще обман не считают делом совести, но, напротив, скорее называют его делом разумным и достойным похвалы, есть много таких людей, которые почитают грехом, если они не возвратят покупателю, передавшему им по ошибке при расчете лишние деньги. Возвратить такие деньги они почитают себя обязанными, потому что передача случилась по неведению и против воли покупателя, но передача в цене по доброй воле почиталась обыкновенным барышом и не возвращалась».

Дурному мнению заезжих иностранцев о нравственности русских способствовало, конечно, то обстоятельство, что, не зная страны и приезжая в какой-либо город, особенно же в Москву, они прежде всего попадали в руки хитрых пройдох из среды гостиного двора или подьячих. С другой стороны, несомненно, что «московская торговая вороватость, – говорит И.Е. Забелин, у которого мы заимствуем все приводимые здесь сведения о быте Московского государства в XVI веке, – выросла и была воспитана вследствие сношений и встреч с вороватыми же иноземцами. Каждый сам себя оберегал».

Вот что писал про русских приехавший в Москву в конце XVI века посол германского императора Варкоч: «Некоторые писатели изображают московитян непостоянными и грубыми до варварства, а потому не советуют вступать с ними ни в какие дела, но я должен заметить, что они имеют тонкий, сметливый ум и отличаются особенною приверженностью к христианской церкви, что доказывается уже тем, что клятвопреступление нигде не наказывается так строго, как у них».

Самой торговой частью Москвы и вместе с тем серединой ее, как и в настоящее время, был Китай-город, или Большой посад у Кремля, который, по мысли Василия Иоанновича, приведенной в исполнение уже после его кончины, был обнесен земельными стенами, устроенными, по словам летописца, весьма мудро: сплетали тонкий лес между столбами и бревнами, а внутри таких плетеных стен были построены еще деревянные стены, уже по обыкновенному в то время способу. Огороженный таким образом Большой посад был назван Китаем, что могло значить оплетенный, плетеночный, потому что по местному наречию кит, кита – веревка, сплетенная из травы или хвороста, которой перевязывают соломенные кровли. Вскоре после постройки деревянных стен были заложены вместо них белокаменные, но название Китай-город осталось.

А. Васнецов. Старая Москва. Улица в Китай-городе начала XVII века

«Трудно вообразить, какое множество там лавок, – говорит один иностранец про Китай-город, – коих там до 40 000; какой везде порядок, ибо для каждого рода товаров, даже для последнего ремесленника, самого ничтожного, есть особые ряды лавок; даже цирюльники бреют в своем ряду».

Павел Иовий рассказывает, что при Василии Иоанновиче всякий московский квартал имел ворота и рогатки, коими запирали на ночь улицы, так как по ним запрещалось бродить без дела; у рогаток этих ставились сторожа, пропускавшие только лиц знакомых и почтенных, которых даже провожали до дому.

Следуя примеру своего родителя, Василий Иоаннович бдительно следил за тем, чтобы не была занесена какая-нибудь заразная болезнь из других государств; вследствие этого приезжих иноземцев иногда подолгу задерживали на границе.

Немало внимания обращали эти иноземцы на необычайное для них в Московском государстве запрещение простолюдинам употреблять крепкие напитки с целью уничтожения пьянства; это было установлено также покойным отцом Василия – Иоанном III и строго поддерживалось его преемником. При этом «великий князь Василий, – рассказывает один иностранец, – выстроил для своих телохранителей, за рекой, новый город "Наливайки", название коего происходит от русского слова "наливай", потому что им одним дозволено пить мед и пиво, когда хотят, поэтому они и удалены за реку, чтобы не заражать других своим примером».

Вид народной толпы, относительно одежды, на улицах древней Москвы сильно отличался от нынешнего. Как одинаковы были у всех нравы и обычаи, начиная от великого князя и кончая простым человеком, так и покрой одежды был также у всех одинаков; разница состояла лишь в том, что убранство бедных было попроще; богатые носили иноземное сукно, шелк и дорогие меха, а простой народ сермягу, армячину и другие сукна деревенского изделия да одевались зимой в овчину.

При этом, по отзыву иностранцев, русская одежда была сходна с греческой, а не с татарской, как теперь думают многие, даже из русских.

Мужчины брили на голове своей волосы гладко, что считалось щегольством; люди достаточные всегда носили небольшую шапочку – тафью, покрывавшую темя и богато вышитую шелком и золотом, а иногда драгоценными камнями и жемчугом, которого вообще в те времена на Руси употребляли превеликое множество.

В такой тафье изображался иногда еще Александр Македонский, а брили себе голову также и балтийские славяне в древние времена; поэтому считать тафью и бритье головы как заимствование от татар нет оснований. На тафью надевали шапку с меховой опушкой и удлиненной кверху тульей, или «вершком». Этот вершок на шапках богатых людей сшивался также из дорогих тканей и украшался золотыми запонами и жемчугом. Бояре же носили высокие «горлатные шапки», в три четверти аршина вышиной, из меха черно-бурой лисицы. В летнее время носили поярковые колпаки и круглые шапки.

П. Корин. Интерьер Успенского собора Московского Кремля

К. Лебедев. Освоение русскими новых земель

Полотняные или шелковые сорочки доходили до колен; у богатых людей они расшивались по воротнику и рукавам разноцветным шелком и золотом и украшались, кроме того, стоячим воротником из бархата, богато расшитым жемчугом и пристегивавшимся к сорочке особыми петельками. Порты, вверху широкие, кроились из легких тканей.

Поверх сорочки надевался зипун, короткий и узкий кафтан до колена с узкими рукавами. К зипуну также пристегивался стоячий воротник – богато украшенное ожерелье, вышиною около трех вершков; оно выпускалось наружу из-под верхней одежды и твердо стояло под затылком. Называлось это ожерелье козырем и было наиболее казистою частью русского наряда. Отсюда и поговорка – «ходить козырем», то есть нарядно, важно, франтом.

Сверх зипуна надевался длинный кафтан, иногда на вате, который застегивался спереди пуговицами с нашивками-петлицами и подпоясывался поясом, богато изукрашенным у достаточных людей. К кушаку привешивали пояс в ножнах и ложку в особом чехле, который назывался «лжичнем».

Верхнее выходное платье называлось ферезеею, или ферезью; это был распашной, длинный до пят кафтан, у богатых из шелковой или золотой ткани, отороченный кружевами, а зимою на меху, с длинными рукавами, у которых под мышками оставляли прорехи для вдевания рук. Такая же летняя выходная одежда со стоячим воротником называлась охабнем.

Род охабни без подкладки из сукна назывался однорядкой.

Богатые люди носили сапоги из сафьяна черного, красного, зеленого, голубого или желтого; шились они до колен, с длинными острыми носками, на высоких каблуках с железными подковками.

Мужчины чулок или носков не носили, а завертывали ноги в полотняные онучки.

Ткани употреблялись всех цветов, кроме черного, носившегося чернецами и черницами, и пестрого, который употребляли азиаты.

В большую зиму одевались в шубы с огромными широкими воротниками, ниспадавшими до половины спины.

Из сказанного выше видно, что русские достаточные люди, когда выходили на улицу, имели много одежд, надетых одна на другую; поэтому у некоторых иностранцев и могло явиться мнение о непомерной толщине москвичей. Но мнение это ошибочно, особенно же про боярское сословие. Мы говорили уже выше, какой непомерной быстротой, по отзыву тех же иностранцев, отличались в движении русские войска, главная часть которых состояла из конницы; конечно, толстым и дородным людям невозможно было служить в таких подвижных войсках; надо сказать также, что все мужчины из боярского сословия, кроме дряхлых стариков, никогда не выходили из дому пешими и не выезжали в повозках, но появлялись на улице всегда верхом на коне, а верховая езда, как известно, не способствует ожирению.

Женский убор был, в общем, весьма схож с мужским. Замужние женщины носили на голове тафтяные повойники, плотно облегавшие, так как обнажать свои волосы для замужних считалось большим стыдом. По повойнику искусно повязывалось тонкое полотняное покрывало – убрус. При выходе на улицу надевали развалистую широкую шапку из парчовой или атласной ткани, шитую жемчугом и золотом, с опушкой из бобрового меха; зимой носили треухи – шапки на меху с тремя ушами для защиты ушей и затылка, и каптуры – меховые собольи шапки, со всех сторон закрывавшие голову, кроме глаз. От кашуров произошли впоследствии капоры, которые носят и теперь еще.

Летом надевали на голову белые валеные круглые шляпы мужского образца с широкими полями, перевязанные по тулье цветными лентами или шнуром с жемчугом, каменьями и кистями, или же, чаще всего, надевали поверх убруса более тонкое полотняное или кисейное покрывало, унизанное жемчугом, которое подвязывали у подбородка.

В ушах носили длинные серьги, на шее ожерелье вроде воротника, шириною в четыре пальца, а на груди – крест или монисто, то есть ожерелье из бус и запон.

Ф. Солнцев. Головной убор тихвинских и белозерских женщин

Одежду женщин составляли: длинная белая сорочка, на которую надевали сорочку красную (платье), шитую из какой-либо легкой ткани разных цветов или же полосатую; они очень искусно вышивались у богатых шелком, золотом и жемчугом. Нарядная сорочка отличалась неимоверно длинными рукавами, от 4 до 6 аршин длины и более, которые собирались на руке во множество складок. Вместо нарядной сорочки употреблялась иногда и шубка-платно, такого же покроя, но шитая по большей части из тонкого сукна. Это была одежда комнатная, домашняя. Выходя со двора, надевали телогрею, верхнее распашное платье, также с длинными, до подола, рукавами, отделанное кружевом. Полы телогреи застегивались спереди от ворота до подола 15–30 пуговицами. Зимой они подшивались мехом.

Другая верхняя одежда, употреблявшаяся вместо телогреи, называлась летником; летник не был распашным, имел широкие рукава до локтей и надевался с головы. Затем носили женщины также опашни, или охабни, сходные с мужскими того же названия. Зимний опашень на меху назывался шубой.

При летниках и шубах носили бобровые ожерелья, круглые, широкие, в пол-аршина воротники, которые в ходу у наших щеголих и по нынешнее время.

Девичья одежда не отличалась от женской, кроме одного головного убора. Девушки ходили с открытыми волосами с пробором и заплетали одну или две косы, повитые лентами или украшенные накосником, золотой подвеской и кистью.

Девичий головной убор состоял из венца, сплетенного из золотых, жемчужных или коралловых прядей, или же из особой повязки, унизанной сверкающими звездочками и жемчугом; на улице носились кики с рясками, шапки и шляпы.

Наиболее употребительной женской обувью были сапожки-чеботы из цветного сафьяна на высоких каблучках, надевавшиеся поверх шерстяных чулок, очень косматых.

Роскошно вышитые богатые носовые платки, ширинки, брались московскими женщинами и девушками при выходе их в церковь или в гости. Носить перстни с драгоценными каменьями на пальцах считалось большим щегольством.

Свои лица женщины и девушки всех сословий усиленно румянили и белили, и притом многие весьма неискусно: брови же и ресницы сурьмили черной и коричневой краской.

Люди среднего быта, дети боярские и посадские употребляли ткани более дешевые, суконные, бумажные и шелковые, а в праздники и золотые.

Простые люди наряжались, конечно, в совершенно дешевые ткани. Мужчины носили однорядки белого или синего толстого сукна, под которые поддевали зимой тулуп, а летом ходили в одних рубахах и портах; обувались же в сапоги черного товара или лапти. Простые женщины ходили по праздникам зимой в суконных телогреях, поверх меховых кафтанов, а летом в красных сорочках или сарафанах, причем без серег и без креста на шее нельзя было увидать ни одной русской женщины, ни замужней, ни девицы.

Описывая московские нравы, иностранцы неодобрительно отзывались о затворничестве наших женщин в теремах, но зато единодушно признавали удивительную религиозность русских людей. Герберштейн рассказывает, что он сам видел, как за обедней во время выноса даров многие из богомольцев плакали.

Отношения к духовенству остались при Василии Иоанновиче такими же, как и при его покойном отце. Когда он опалился на брата своего Юрия за злой умысел, то последний обратился с просьбой к Иосифу Волоцкому походатайствовать за него перед государем, дав слово не строить против него ков. Иосиф согласился и послал двух своих старцев в Москву. Увидя их, Василий, догадываясь, что они приехали с целью печалования за крамольного брата, не поздоровался с ними и не спросил о здоровье игумена, как всегда водилось, а сказал им сердитым голосом: «Зачем пришли, какое вам до меня дело!» – на что один из старцев стал выговаривать ему, что государю не подобает так выходить из себя, не разузнав наперед в чем дело, а следует расспросить хорошенько и выслушать с кротостью и смирением. Выслушав это наставление, государь смутился, встал и, улыбаясь, сказал: «Ну, простите, старцы, я пошутил». После этого он снял шапку, поклонился им, спросил о здоровье игумена, выслушал ходатайство и уважил его, то есть простил брата и примирился с ним.

От времен Василия Иоанновича имеется также известие о трогательном обычае устраивать братские трапезы по случаю больших праздников, на которые собирались бедные и богатые, поровну распределяя между собою расходы.

Мы знаем, что веселый пир, обед, почестной стол занимал важное место в жизни Древней Руси. На него сходились люди всякого звания по старому русскому завету.

Эти заветы древней Руси отразились и на нравах Московского государства, основной чертой которых было самое задушевное и ласковое гостеприимство. Важным делом почиталось, кого посадить на какое место, чтобы не обидеть; при этом почетных, знатных гостей сажали на большом месте, в переднем углу, рядом с хозяином, под иконами. Самый пир начинался особым обрядом: хозяин дома призывал супругу из ее покоев здороваться с гостями. Она приходила и становилась в переднем углу, то есть на большом месте, а гости размещались у дверей. Хозяйка кланялась им малым обычаем, то есть до пояса, а гости кланялись ей большим обычаем до земли. Затем хозяин кланялся гостям большим обычаем до земли с просьбою, чтобы гости изволили его жену целовать. Но гости в свою очередь просили хозяина, чтобы он первый поцеловал свою жену. Он уступал их просьбам и целовал ее; после него все гости по очереди подходили к хозяйке, кланялись ей большим обычаем, целовали ее и, отойдя, опять кланялись ей в землю. Хозяйка же отвечала каждому из них поясным поклоном. Затем она подносила им по чарке государева горючего винца, то есть водки, право торговли которой принадлежало, как и в наше время, правительству. Кто не пил горючего винца, тому предлагали кубок какого-либо легкого заграничного питья – виноградного, романеи или рейнского. При этом хозяин кланялся каждому гостю до земли, прося выпить вина. Но они отвечали, что просят, чтобы выпили хозяева. Когда это было исполнено, то хозяева обносили гостей, из которых каждый кланялся опять хозяйке большим обычаем, пил вино и делал после этого опять поклон до земли. Затем хозяйка удалялась на свою половину, где она угощала жен приезжих гостей.

В. Шилов. Боярский пир

Во время обеда хозяин приглашал жен своих сыновей или замужних дочерей прибыть в комнату, где шел пир, и гости чествовали их описанным уже выше порядком, причем целовали их не в уста, а в обе щеки. Женщины же, подавая гостю чарку, всегда сами ее пригубливали.

Государево горючее винцо было различной крепости – простое, двойное, тройное и различного же приготовления – коричное, гвоздичное, кардамоновое и других наименований.

После водки приступали к закускам, коих было великое множество; в постные дни подавались: квашеная капуста, разного рода грибное и всевозможное рыбное, начиная от икры и балыка и кончая паровыми стерлядями, сигами и различными жареными рыбами. При закуске же полагалось и ботвинье борщовое.

Затем переходили к горячей ухе, которая подавалась тоже самого разнообразного приготовления – красная и черная, щучья, стерляжья, карасевая, сборная, с шафраном и прочая. Тут же подавали и другие блюда, приготовленные из лососины с лимоном, белорыбицы со сливами, стерляди с огурцами и так далее.

Затем шли тельные к каждой ухе, то есть тесто из рыбной мякоти с приправою, запеченное в виде различного рода животных, также пироги и пирожки, приготовленные на ореховом или конопляном масле со всевозможными начинками.

После ухи следовали: росольное или просольное, всякая свежая рыба, приходившая из различных краев государства, и всегда под зваром (соусом) с хреном, чесноком и горчицею.

Обед заканчивался подачей хлебенного: разного рода печений, пышек, пирожков с коринкою, маком, изюмом и другим.

Особенно разнообразно было хлебенное во время масленицы; оно было известно под именем масленицких еств; это были оладьи различной величины, хворост и пирожки из всевозможных тест; на масленице же подавался губчатый сыр и разного рода кисели.

В мясоед первым блюдом за столом были: свиные окорока, тетерева со студенью, язык провесный, гусиные потроха и холодная говядина разного приготовления. Затем шло жаркое: баранина, гусь, индюк, рябчики, куропатки, зайцы; при этом у богатых всегда подавался жареный лебедь, раскладывавшийся на шесть блюд, а также журавли и цапли. Есть же телятину под каким бы то ни было видом почиталось в Московском государстве великим грехом. Все жаркое приготовлялось на вертеле и подавалось с различными зварами.

После жаркого следовали горячие щи и ухи (супы): куриные, из лосиных губ или ушей, лапши с зайцем и так далее.

Затем подавались рубцы, желудки, сальники, потроха бараньи и из хлебного: блины сырные, караваи блинчатые, оладьи, кисель, каша со сливками, сыры губчатые и другое.

Зелень в русском столе того времени как отдельное блюдо не употреблялась.

Напитки во время стола подавались: простые питья, различные квасы, кислые шти, брусничная вода, малиновый морс и разные другие из ягод; пьяное же питье было: брага, пиво, особенно мартовское, ячневое, овсяное, ржаное и мед всевозможных приготовлений. Из иностранных вин более других употреблялись: раманея, рейнское, Канарское, мушкатель, алкан (аликанте), мармазея (мальвазия), кинарес (канарское) и церковное. Вино пилось из кубков и братин, иногда вкруговую.

Богатый обед оканчивался сластями: сахарами (конфектами), всякого рода леденцами, орехами и сушеными плодами: ягодами винными, изюмом, черносливом и финиками.

В постные дни вместо Сахаров в изобилии подавали пряники в виде различных зверей, которые и теперь еще изготовляются на Руси.

Приведенная выше роспись главнейших блюд и напитков не изменялась как в XVI столетии, так и в следующем XVII; при этом роспись эта была одинакова и для царского стола, ибо государи московские жили по тем же обычаям и нравам, как и их подданные; владения их составляли как бы огромную вотчину, заселенную родственными между собою семьями, почему великих князей московских называли также господарями, то есть хозяевами, владетелями своей вотчины – Русской земли.

Ввиду этого и служба московских бояр была очень сходна со службою дворовых людей своему хозяину – вотчиннику. Они служили до последней возможности, пока хватало силы, и обязаны были ежедневно с раннего утра являться во дворец, чтобы ударить челом государю; также без его разрешения они не могли выехать из Москвы даже на один день в свои ближайшие села и дачи.

Браки своих детей бояре устраивали всегда тоже с ведома и, конечно, доброго согласия государя, и на другой день молодые являлись пред его светлые очи со всем своим свадебным поездом бить ему челом, а он благословлял новобрачных иконами, дарил их и знатно угощал всех приехавших.

Точно так же в день своих именин каждый боярин ехал к государю с именинным калачом и обходил с такими же калачами и всю его семью; то же делали жены и дочери бояр на половине государыни. Со своей стороны и государи ласково и чрезвычайно внимательно относились к своим боярам; все бояре и сановники получали каждый день с царского стола поденную подачу, что считали особою для себя честью, а если по ошибке или по другой причине ее не получали, то принимали это как опалу и великое для себя бесчестие. Государи также строго требовали, чтобы рассылаемые ими блюда непременно доходили по назначению, и виновных в неисправности наказывали батогами и тюрьмой.

Сходство Московского государства с большой вотчиной сказывалось и в самом устройстве столицы. Действительно, царский двор – Кремль, обстроенный деревнями, слободами и посадами, был как бы подобием большой вотчинной усадьбы. В совершенно таких же усадьбах жило и боярство в Москве. Хоромы их ставились посреди огромных дворов, на которых можно было поместить по 3000–4000 человек, и затем во дворе этом богатые люди строили решительно все потребное для своих нужд, начиная от Божьего храма и кончая баней: во многочисленных избах и клетях жили дворовые люди разного наименования; затем шли конюшни, сараи, хлевы; при этом, разумеется, в каждом дворе были свои огромные сады. Барские хоромы строились выше других и так и назывались хозяйским верхом, и очень затейливо украшались, особенно окна и кровли, по присущей каждому русскому человеку потребности украшать свое жилище, особливо же его наружное покрытие, как бы головной убор – кровлю, а также и окно, которое, как око, смотрит на свет Божий; при этом стекла в XVI и XVII веках почти не употреблялись, а заменялись слюдою. Богатые боярские кровли и куполы были покрыты золотом, а все украшения окон, дверей и стен были испещрены цветною травлей и узорчатой резьбой по камню и дереву и горели разными красками.

Великокняжеские хоромы, как в XVI, так и в следующем XVII веке разделялись на три части по своему назначению: к первой части принадлежали хоромы постельные или жилые – 3–4 небольших покоя, из которых один был опочивальнею, другой – рядом с ней – крестовой, или моленною, третий назывался собственно комнатой, а самый наружный – передней; к ней примыкали сени, из которых был, в свою очередь, ход в мыльню и на сенник; так же была устроена и княгинина половина и хоромы государевых детей и родни.

Ко второй части относились хоромы непокоевые, назначенные для торжественных собраний; из них главное значение принадлежало Грановитой палате, где принимались иностранные послы и собирались по другим особо выдающимся случаям.

К третьему отделению принадлежали все хозяйские постройки и службы, расположенные по большей части особыми дворами или дворцами: конюшенным, житным, кормовым, или поваренным, хлебенным, сытным и другими. Великокняжеская казна, состоявшая из драгоценных сосудов, дорогих мехов и редких тканей, сохранялась, по древнему обычаю, в подвалах каменных церквей. Кроме того, для этого же между Благовещенским и Архангельским соборами был выстроен особый казенный двор.

Отдельные хоромы в Государевом дворе соединялись между собой, как и в древней Руси, переходами или открытыми сенями. Из дворца было несколько выходов с лестницами и крыльцами, из которых особенной известностью пользуется и до наших времен Красное крыльцо; на него выходят русские государи показаться ликующему народу в торжественные дни их Священного венчания на царство и при других важных событиях русской жизни.

Со стороны, выходившей на Москворечье, к дворцу примыкало два сада, расположенных над каменными сводами огромного здания Запасного двора: верхний и нижний; в садах этих, называемых красными и обнесенных красивыми решетками, кроме обыкновенных фруктов, воспитывались также виноград, грецкий орех и разводились арбузы. В них же по углам стояли особые беседки, чердаки или терема, затейливо украшенные, а в нижнем саду был, кроме того, устроен и пруд с дном, обитым свинцом; в этом пруду впоследствии Петр Великий, будучи ребенком, стал впервые заниматься потешным мореходством. В летнее время в садах висели клетки с канарейками, соловьями и попугаями.

Что касается убранства царского дворца, то главным его украшением была роспись стен, преимущественно разными назидательными картинами и притом большею частью из церковной жизни, по издревле присущей русскому человеку склонности – всему учиться и научаться посредством изображения и картины.

Подъезжая к Царскому дворцу, который являлся в глазах русских людей как бы Божьим храмом, всякий слезал с лошади на довольно далеком от него расстоянии и затем приближался уже пешим; только высшие сановники имели право слезать с коня в нескольких саженях от крыльца; также разрешено это было и иноземным послам в дни их приема.

В своей домашней жизни московские государи являлись образцом умеренности и простоты. Они вставали обыкновенно в 4 часа утра и убирались при посредстве постельников, спальников и стряпчих. Умывшись и одевшись, государь шел прямо в крестовую, где его ожидали духовник или крестовой поп и крестовые дьяки; здесь он молился около четверти часа, причем на налой ставился образ того святого, память которого праздновалась в тот день. По окончании молитвы священник кропил государя святой водой, называвшейся «праздничной»; она привозилась из разных монастырей и церквей всего государства, прославленных чудотворными иконами, и освящалась там в дни храмовых праздников; затем крестовой поп читал духовное слово из особых сборников, составленных из поучений Отцов Церкви, преимущественно Иоанна Златоуста.

Прослушав поучение, государь посылал ближнего человека спросить государыню о ее здоровье, если почивал особо, а затем и сам шел к ней здороваться, после чего они вместе отправлялись в одну из своих домашних церквей слушать заутреню, а иногда и раннюю обедню. В это время все бояре, окольничьи, думные и ближние люди собирались уже во дворец, чтобы ударить челом государю, а затем и присутствовать в Государевой думе.

Поздоровавшись с боярами, государь шел в сопровождении их всех к поздней обедне, служившейся часу в 9-м в одной из придворных церквей. Тут же иногда он принимал и доклады бояр.

Затем государь возвращался в комнату и слушал доклады и челобитные, а в известные дни присутствовал и в думе, в которой обыкновенно бояре сидели, а дьяки стояли; когда же случалось долго заниматься, то государь приказывал садиться и дьякам.

После приема докладов или сидения в думе государь шел обедать, обыкновенно после полудня, а бояре разъезжались по домам.

Обеденный стол государя отличался крайней умеренностью; хотя на нем и подавали около 70 блюд, но они почти все расходились на «подачи» боярам, окольничим и другим лицам, причем для близких людей государь иногда сам выбирал известное ему любимое их блюдо.

Послеобеденное время назначалось для отдыха; государь почивал до вечера, часа три. К вечеру во дворец съезжались снова все чины, и в сопровождении их он выходил в верховую или внутреннюю церковь к вечерне, а затем иногда опять собиралась дума и слушались дела; обыкновенно же по окончании церковной службы до вечернего кушанья государь проводил время со своей семьей и самыми близкими людьми в домашних развлечениях, причем этими развлечениями, кроме чтения и рассказов бывалых людей о далеких землях, были и беседы с так называемыми верховыми (придворными) богомольцами, древними стариками, весьма уважаемыми за их благочестивую жизнь и глубокую старость. Кроме них были слепцы – домрачеи, распевавшие былины и песни при звуке домры, а также и бахири – рассказчики сказок и басен. В числе любимых развлечений государей была и игра в шахматы. Имелась во дворце и особая потешная палата, в которой жили разного рода потешники, плясуны, скоморохи, гусельники и другие, а также дураки-шуты, а у государыни дураки-шутихи, карлы и карлицы; они пели веселые песни, кувыркались и особенно развлекали юных князей и княжен.

Зимой по праздникам государь любил смотреть на бой человека с медведем, а иногда хаживал на него на охоту и сам; любимой охотой государей была также на зайцев и с ловчими птицами – соколами и кречетами; последние водились, как мы знаем, на Крайнем нашем Севере и очень дорого ценились как в Московском государстве, так особенно за границею.

Свой день государь оканчивал в крестовой комнате; он молился в ней перед сном около четверти часа.

В каждый церковный праздник совершалось торжественное богослужение в одном из кремлевских соборов или же в приходской церкви, на которое государь совершал богомольный выход в полном блеске и великолепии своего наряда и в сопровождении всего двора.

Ф. Солнцев

Серебряный золоченый рукомойник, украшенный драгоценными камнями, финифтью и хрусталем

Особенно торжественно праздновалось Светлое Христово Воскресение, причем в течение всей Святой недели государь принимал поздравления от людей различного рода занятий и званий, жаловал каждого к руке и одаряя всех крашеными яйцами.

Накануне или в самые дни великих праздников – на Рождество, на Светлый день, в прощальные дни Масленицы и Страстной недели, особенно же в Великую пятницу – государь скрытно, только в сопровождении небольшого отряда доверенных слуг выходил из дворца в городские тюрьмы и богадельни, где и раздавал из собственных рук милостыню всем заключенным преступникам и пленным иноземцам, а в богадельнях – дряхлым, увечным, малолетним сиротам и всякого рода беднякам, каждому не меньше полтины, а многим по рублю, иным же по два, по три и по пять рублей – деньги огромные по тому времени. Проведав об этом выходе государя, нищие собирались во множестве по пути его следования, и каждому из них особо он также подавал щедрую лепту из своих рук. Затем нищие собирались тоже у Лобного места, на Красной площади и близ Иверских ворот, где их оделяли от имени государя доверенные лица; кроме того, они приглашались по некоторым дням на обед во дворцовые палаты, причем государь иногда и сам обедал за столом «на нищую братию». В праздник же Благовещения кормление нищих происходило часто в его собственных комнатах.

Так жил Василий III по обычаям своих предков; так же жили московские государи и после него – в XVI и XVII веках.

Особой торжественностью отличались приемы нашими государями иностранных посольств. Барон Герберштейн рассказывает об этом весьма подробно в своих записках. В день представления великого посла пред светлые очи государя запирались все лавки и мастерские, и большие толпы народа стояли на улицах; вся же кремлевская площадь была заполнена войсками. Сойдя с коней в некотором расстоянии от дворцовой лестницы и поднявшись по ее ступеням до половины, Герберштейн и его спутники были встречены государевыми приближенными, которые поцеловали их и повели дальше; наверху лестницы их встретили другие вельможи, более знатные, а войдя во дворец, послы застали в приемной палате уже в полном сборе все высшее боярство. Затем они увидели государя, сидевшего с непокрытой головой на царском месте, под образом в богатой ризе, причем справа от него на скамейке лежала шапка, а слева – посох и таз с двумя рукомойниками и полотенцем, для того, говорит Герберштейн, чтобы тотчас же умыть руки, когда послы будут отпущены.

Подходя к государю, послы били ему челом, а состоявшие при них бояре громко объявляли их имена, после чего государь жаловал гостей к руке, подавая ее для целования, а затем спрашивал о здоровье того лица, от кого послы приехали. Наконец, государь спрашивал и самих послов, поздорову ли они приехали. Совершив этот торжественный прием, государь звал посла к своему столу. Герберштейна Василий Иоаннович в первый его приезд сам пригласил словами: «Сигизмунд, ты откушаешь с нами нашего хлеба-соли». Торжественный обед давался обыкновенно в Грановитой палате, где чрезвычайно быстро дворовые служители, стряпчие и ключники расставляли столы и ставили поставцы. Государь обедал, сидя на своем царском месте, перед которым на его помосте или рундуке ставился для него стол, кованный золотом и серебром и накрытый аксамитом – золотым бархатом. К столу приставлялся приступ о двух ступеньках для кравчего, который входил на него, подавая пить и ставя есть на царский стол. От этого стола вправо накрывался большой стол, а влево – так называемый кривой, так как влево от царского места стена образовала угол. За этими столами садились строго по порядку местничества – бояре; если присутствовали великокняжеские братья, то они занимали места, ближайшие к государю. Стол же послов ставился обыкновенно против государева.

Вместе с расстановкой столов ставились и поставцы: государев – помещавшийся посреди палаты, с драгоценной посудой, приводившей в восторг иностранцев; поставец сытного дворца, собственно питейный, с всевозможными ведрами, ковшами, кубками, чарами и другими сосудами с винами; поставец кормового дворца – с сосудами, заключавшими в себе уксус и лимонный рассол, а также и для постановки кушаний; разного же рода хлебные яства ставились на поставец хлебенного дворца. Все поставцы обивались шелковыми полосатыми фатами; столы покрывались скатертями, и на них расставлялись судки, то есть перечницы, уксусницы, лимонники и солоницы, а затем раскладывались калачи. Тарелки, ножи и вилки подавались только почтеннейшим особам, остальные же ели попросту руками, тем более что кушанья подавались по большею части совсем уже готовые и порезанные; ложки же приносились вместе с горячим.

Когда все было готово, то докладывали государю, и он после молитвы садился за трапезу, причем все приглашенные, занимая места, били челом, касаясь правой рукой до земли. Затем боярин-дворецкий являл перед государем чашников, стольников и стряпчих, которые должны были служить у стола. Он шел впереди, а они чинно следовали за ним по двое, держась рука об руку, в одеждах из золотой и серебряной парчи, затем после низкого поклона государю они шли исправлять свои подачи.

Перед началом обеда иногда государь из собственной руки рассылал водку присутствующим. Перед началом же обеда он рассылал также почтеннейшим приглашенным хлеб, каждому особо, громко называя его по имени. Стольники, поднося хлеб, также называли по имени, кому он предназначался, и говорили затем: «Великий государь жалует тебя своим государевым жалованьем – подает тебе хлеб». Принимая эту почесть, гость вставал и кланялся, а с ним вставали и кланялись и все присутствующие. Иногда государь рассылал и соль. Это считалось, по словам Герберштейна, высшею милостью, так как присылка хлеба означала только благосклонность, а присылка соли – любовь.

Обед начинался с жареных лебедей, а затем шли обычные русские блюда, уже нами упомянутые, число которых в торжественных случаях доходило до пятисот. В течение всего обеда государь милостиво рассылал почетным гостям подачи, а вместе с тем приказывал относить их на дом и своим сановникам, не присутствовавшим почему-либо за столом. Вместе с подачей блюд шла также подача вина и меда, причем при каждом сказывании царской подачи все вставали и кланялись государю. При приеме послов государь пил здоровье их повелителей; для этого он предварительно вставал и троекратно крестился.

Старинное русское радушие и гостеприимство требовало, чтобы гости были употчеваны допьяна, после чего они с особою бережностью доставлялись на дом. Если же послы отправлялись домой трезвыми, то к ним вслед за обедом являлись стольники в сопровождении нескольких ведер вина и меда и объявляли, что присланы потчевать гостей. «Вслед за сим, – говорит Герберштейн, – приносят с напитками сосуды и кубки и всеми мерами стараются посланника сколько можно упоить. В сем искусстве русские весьма сведущи: если не имеют они способа заставить кого-нибудь выпить, то начинают пить за здоровье императора (от коего прибыл посол) или за здоровье великого князя и других знаменитых особ. Они думают, что отговариваться и не пить за чье-либо здоровье не должно и не можно. За здоровье пьют таким образом: тот, кто предлагает пить, становится посреди горницы и учтиво произносит имя, за чье здоровье он пьет, и говорит, что желает ему всякого благополучия. Выпив же, переворачивает кубок на голову, дабы показать, что он его опорожнил в знак желания совершенного благополучия тому, чье имя перед тем произнес. Потом идет в передний угол, в большое место, приказывая налить многие кубки, подносит их каждому и произносит имя того, за чье здоровье пить надлежит…».

Кроме подробного описания приема послов, барон Герберштейн оставил также любопытное описание царской охоты, которую очень любил Василий, бывший вообще страстным охотником, и притом, по-видимому, преимущественно с гончими и борзыми.

Описанная охота была под Москвой, в полях, изобиловавших, как мы говорили, огромным количеством зайцев. Послы (граф Нугароль и Герберштейн), завидя государя, сошли с коней и подошли к нему. Он ласково приветствовал их словами: «Мы выехали для своей забавы и позвали вас принять участие в этой забаве и получить от этого какое-нибудь удовольствие. Поэтому садитесь на коней и следуйте за нами».

С государем был бывший казанский царь Шиг-Алей и два молодых князя, из коих один держал топор с ручкой из слоновой кости, а другой шестопер; у государя же на поясе висело два продолговатых ножа и кинжал; кроме того, на спине под поясом у него был так называемый буздыхан – булава с шарообразным наконечником. Перед началом охоты Василий Иоаннович объявил послам, что по обычаю он и все бояре сами ведут своих собак, и советовал им сделать то же. Затем выстроились загонщики и охотники верхами, которых было много. Первыми спустили собак государь, Шиг-Алей и послы, а потом по приказу Василия Иоанновича спустили и все остальные охотники своих меделянских и ищейных (гончих) собак. «И подлинно, – говорит Герберштейн, – весьма приятно было слышать столько собак с их весьма разнообразным лаем. У государя имеется огромное множество собак, и притом превосходных; было там также очень большое количество соколов белого и красного цветов и отличавшихся своей величиною». С охоты государь отправился к одной деревянной башне, отстоящей от Москвы на 5000 шагов, где было разбито несколько шатров; там, переменив платье, он принимал своих гостей и угощал их вареньем, орехами, миндалем и сахарами (конфектами), а затем милостиво отпустил их.

Мы видели, что причиной развода Василия с бесплодной Соломонией было желание иметь потомство. Однако и второй его брак с Еленой Глинской был первые три с лишним года бесплодным, что очень печалило государя, сильно привязавшегося к своей молодой жене; в угоду ей он даже сбрил себе бороду, что вообще не было принято у наших князей, кроме самых первых – Рюрика и Игоря. Великая княгиня Елена ездила со своим супругом во многие дальние обители и ходила пешком в ближние, усердно моля Бога о даровании ей сына. Наконец какой-то юродивый предсказал ей, что она будет матерью и родит сына широкого ума. Действительно, 25 августа 1530 года, в 7 часов утра, во время ужаснейшей бури и грозы Елена родила первенца, будущего Иоанна Грозного; вскоре затем у нее родился и другой сын – Юрий.

Радость государя по случаю рождения старшего сына была неописуемая. Через десять дней он отвез его в Троицко-Сергиевскую лавру, где младенца окрестил игумен Иосаф, а восприемниками были 100-летний инок праведной жизни Кассиан Босой и известный подвижник святой Даниил Переяславский. Взяв из купели сына, Василий положил его на раку преподобного Сергия и, обливаясь слезами, просил святого быть ему заступником во всей последующей жизни. По возвращении в Москву были оказаны щедрые милости: снята опала со всех князей и бояр, бывших у Василия под гневом за ясное намерение предаться польскому королю или за недоброжелательство к Елене; все темницы были открыты; золото сыпалось без счета для раздачи бедным; народ постоянно толпился в Кремле, принося поздравления великому князю; сюда же слали из далеких обителей и скитов пустынники и отшельники благословение державному младенцу. Затем в знак признательности первым чудотворцам московским великий князь повелел сделать богатые раки: золотую для митрополита Петра, истинного духовного основателя Московского государства, и серебряную – для святого митрополита Алексия. Наконец в 1531 году по древнему умилительному обычаю руками всего народа во главе с великим князем был выстроен в один день обыденный храм во имя Иоанна Предтечи на Ваганьковом поле.

Н. Самокиш

Великий князь Василий III на охоте

Само собою разумеется, что счастливый отец окружил нежнейшими заботами как молодую мать, так и своего наследника.

Будучи крайне подвижным человеком и отлучаясь часто из Москвы, то по делам, то на богомолье, то на охоту, Василий Иоаннович вел с женой во время отлучек оживленнейшую переписку. Вот отрывки нескольких дошедших до нас писем его к ней: «…А ты бы ко мне и вперед о своем здоровье отписывала, и о своем здоровье без вести меня не держала, и о своей болезни отписывала, как тебя там Бог милует, чтобы мне про то было ведомо…». В ответ на письмо Елены Васильевны, что у маленького Ивана появился на шее веред, государь писал с тревогой: «Ты мне прежде об этом зачем не писала? И ты бы теперь ко мне отписала, как Ивана сына Бог милует и что у него такое на шее явилось, и каким образом явилось, и как давно, и как теперь? Да поговори с княгинями и боярынями, что это у Ивана сына явилось, и бывает ли это у детей малых? Если бывает, то отчего бывает? С роду или от иного чего? Обо всем бы об этом с боярынями поговорила и их выспросила, да ко мне отписала подлинно, чтобы мне все знать. Да и вперед чего ждать, что они придумают, и об этом дай мне знать; и как ныне тебя Бог милует, и сына Ивана как Бог милует, обо всем отпиши». Когда был получен ответ от Елены, что веред у Ивана прорвался, то Василий все же не успокоился и писал ей: «И ты бы ко мне отписала теперь, что идет у сына Ивана из больного места, или ничего не идет? И каково у него это больное место, поопало или еще не опало, и каково теперь? Да и о том ко мне отпиши, как тебя Бог милует, и как Бог милует сына Ивана? Да побаливает у тебя полголовы и ухо, и сторона; так ты бы ко мне отписала, как тебя Бог миловал, но баливало ли у тебя полголовы, и ухо, и сторона, и как тебя ныне Бог милует? Обо всем этом отпиши ко мне подлинно…»; «Ла и о кушанье сына Ивана вперед ко мне отписывай: что Иван сын покушал, чтобы мне было ведомо», – читаем мы в другом письме.

Василий Иоаннович недолго наслаждался своим семейным счастьем. После того как в августе 1533 года было благополучно отражено нападение крымского хана Саип-Гирея на Рязанскую украину, великий князь отправился со всей своей семьею поклониться Живоначальной Троице – в Сергиеву лавру и выехал затем в Волок-Ламский[11], где рассчитывал «тешиться» осеннею охотою. Но по дороге он занемог в селении Езерецком; на левом его стегне появилась «мала болячка с булавочную головку: верху у нее нет, ни гною в ней нет же, а сама багрова», как сказано в так называемой «Царственной книге», заключающей в себе описание кончины Василия Иоанновича и часть царствования его преемника.

Несмотря на сильное недомогание, великий князь продолжал поездку верхом и прибыл в Волок-Ламский «в болезни велицей» в «неделю» (воскресенье) после Покрова и принял в тот же день приглашение на пир у своего любимого дьяка Ивана Юрьевича Шигоны-Поджогина, очевидно, не желая огорчить его отказом. На пиру этом он перемогался через силу, а на следующий день с большим трудом дошел до мыльни и так же с большими усилиями заставил себя сидеть за обедом в постельных хоромах. Тем не менее на другой день во вторник, видя, что на дворе стоит чудесная погода для охоты, великий князь не вытерпел, приказал ловчим собраться и отправился верхом с собаками в свое село Колпь. По пути охотились, конечно, мало; из Колпи Василий Иоаннович послал за братом своим Андреем и выехал с ним в поле; однако, не проездив и 2 верст, он принужден был вернуться опять в Колпь, где он и слег окончательно. Отсюда ввиду усиления болезни было послано в Москву за князем Михаилом Глинским и великокняжескими врачами-иноземцами – Николаем Люевым и Феофилом, которые стали прикладывать к болячке пшенную муку с пресным медом и печеным луком; от этого средства она начала рдеть и из нее появилось немного гною. Прожив две недели в Колпи, государь решил вернуться в Волок, но уже сесть на лошадь он не мог, и боярские дети несли его всю дорогу на руках.

В Волоке ему сделалось хуже – в груди появилась тягость, и больной стал принимать очень мало пищи; к болячке же он приказал прикладывать мед, и из нее начал вытекать обильный гной – по полутазу и по тазу. При таких обстоятельствах Василий Иоаннович решил распорядиться насчет смерти и послал в Москву дьяков Якова Мансурова и Григория Путятина тайно привезти ему духовные грамоты отца и деда, а также свою, приказав ничего не говорить ни митрополиту, ни боярам, очевидно, чтобы их не тревожить без крайней необходимости. Эти грамоты были доставлены в Волок также тайно от бывшей с государем великой княгини Елены и братьев его Андрея и Юрия; свою духовную, написанную еще до вступления во второй брак, Василий приказал немедленно сжечь, а затем стал советоваться с дьяками Шигоною и Путятиным, кого из бояр пригласить в думу и кому «приказати свой государев приказ»; из бояр при нем в Волоке были: князь Димитрий Вельский, князь Иван Шуйский, князь Михаил Глинский и дворецкие, князь Иван Кубенский да Иван Шигона. В Волоке же во все время болезни находились и братья великого князя – Юрий и Андрей. Юрий хотел остаться при нем до конца болезни, но Василий решительно этому воспротивился, так как не доверял ему; младшему же брату Андрею разрешено было остаться. Затем решено было вызвать из Москвы очень почитаемого старца Мисаила Сукина ввиду того, что великий князь возымел желание принять схиму, и близкого и преданного боярина Михаила Юрьевича Захарьина (Кошкина).

Ф. Солнцев.

Выходная одежда царицы

Между тем из болячки вышло более таза гною и огромный стержень в полторы пяди, но не весь. Когда приехал Михаил Юрьевич Захарьин, великий князь собрал бояр и стал с ними думать, как ему вернуться в Москву. «И приговорил князь велики с бояре ехати ему с Волока в Осифов монастырь к Пречистой молитися». Переезд в Иосифов монастырь (18 верст от Волока) был чрезвычайно труден для больного; он ехал в каптане, лежа на постели, вместе с князьями Шкурлятевым и Палецким; они же поддерживали его под руки, когда он, опираясь на костыль и имея впереди себя своего горячо любимого сына Ивана, направился в церковь, откуда ему вышли навстречу игумен с братией; когда дьякон стал читать ектенью за Василия, то не мог продолжать ее от слез, а все присутствующие – великая княгиня, бояре и иноки – с горьким плачем и рыданием молились об исцелении больного. Великий князь ночевал в монастыре, а на другой день продолжал свой путь. При этом решено было, что он въедет в Москву тайно, так как там много было в это время иноземных послов. 21 ноября он остановился в селе Воробьеве, все время невыносимо страдая от боли; здесь он пробыл три дня и принимал митрополита, епископов и бояр, приезжавших навещать его. Так как лед на Москве-реке был еще не крепок, то приказано было навести мосты против Новодевичьего монастыря, через который Василий и решил въехать в Москву. Но когда санники (лошади, приученные ходить в санях), запряженные в каптану, въехали на мост, то он обломился и каптану подхватили на руки боярские дети, поспешив отрезать гужи у лошадей, «и оттуду же князь великий возвратися и покручинися на городских прикащиков, а опалы на них не положил. И поиде князь великий в славный град Москву в ворота в Боровитцкие (через паром у Дорогомиловской заставы), ивнесоша его в постелные хоромы, и тако изволением Божиим, аще и крепце болезнуа, но обаче адамантская (алмазная) его царева душа, крепчайшее благодарение и молитвы иже к Богу непрестанно бяху в устех его». Прибыв в Москву, государь призвал бояр – князя Василия Васильевича Шуйского, Михаила Юрьевича Захарьина, Михаила Семеновича Воронцова, казначея Петра Ивановича Головина, дворецкого Шигону – и стал говорить им о своем сыне Иване, о своем великом княжении и о своей духовной грамоте, «и како строитися царьству после него». Затем он приказал писать при себе дьякам своим Григорию Путятину Меньшому и Федору Мишурину новую духовную грамоту, прибавив в думу об этой грамоте еще князя Ивана Васильевича Шуйского, Михаила Васильевича Тучкова и князя Михаила Львовича Глинского, дядю великой княгини. В это же время приехал в Москву и брат великого князя Василия – Юрий; Андрей приехал еще ранее.

Вслед за написанием духовной Василий Иоаннович стал думать о пострижении с митрополитом Даниилом, Коломенским владыкою Вассианом и духовником своим протопопом Алексеем; последнему и старцу Мисаилу Сукину он говорил еще в Волоке: «Смотрите, не положите меня в белом платье, хотя и выздоровею – нужды нет, мысль моя и сердечное желание обращены к иночеству».

Через несколько дней великий князь тайно приобщился и соборовался маслом, а за неделю перед Николиным днем «явственно свящался маслом»; на другой день, в воскресенье, он приказал принести себе Святые Дары. Когда дали знать, что их несут, государь встал, опираясь на Михаила Юрьевича Захарьина, и сел в кресло; когда же его начали причащать, то он встал совсем на ноги, благоговейно принял, проливая слезы, Святые Дары и, вкусив просфору, лег опять на постель. К ней он призвал братьев Андрея и Юрия, митрополита и всех бояр и начал говорить:

«Приказываю своего сына, великого князя Ивана – Богу, Пречистой Богородице, святым чудотворцам, и тебе, отцу своему Даниилу, митрополиту всея Руси; даю ему свое государство, которым меня благословил отец мой; а вы бы, мои братья князь Юрий и князь Андрей, стояли крепко в своем слове, на чем мне крест целовали, о земском строении и о ратных делах против недругов сына моего и своих стояли сообща, чтобы рука православных христиан была высока над басурманством и латинством; а вы бы, бояре, и боярские дети, и княжата, стояли сообща с моим сыном и с моею братиею против недругов и служили бы моему сыну, как мне служили прямо».

Отпустив братьев и митрополита, умирающий государь продолжал свое слово боярам: «Знаете и сами, что государство наше ведется от великого князя Владимира Киевского, мы вам государи прирожденные, а вы наши извечные бояре; так постойте, братья, крепко, чтобы сын мой учинился на государстве государем, чтобы была в земле правда, а в вас розни никакой не было; приказываю вам Михаила Львовича Глинского; человек он к нам приезжий; но вы не говорите, что он приезжий, держите его за здешнего уроженца, потому что он мне прямой слуга, будьте все сообща, дело земское и сына моего дело берегите и делайте заодно; а ты бы, князь Михайло Глинский, за сына моего Ивана и за жену мою, и за сына моего князя Юрия кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал».

Государь продолжал скорбеть и изнемогать; особенно же удручал его тяжелый дух из раны – «идущее же из нея нежид смертный». Призвав Михаила Глинского и двух врачей, он приказал им что-нибудь приложить или пустить в рану, чтобы уничтожить этот дух. Михаил Юрьевич Захарьин, утешая его, сказал на это: «Государь князь великий! Как тебе полегчает немного, тогда бы в рану водки пустить бы». Государь же обратился к лекарю Николаю со следующим словом: «Брат Николай! Ты пришел ко мне из своей Земли и видел мое великое к себе жалованье, можно ли что-нибудь сделать, чтобы облегчить мою болезнь?» И отвечал на это Николай: «Видел я, государь, великое твое жалованье ко мне и ласку, и хлеб и соль, но могу ли я, не будучи Богом, сделать мертвого живым?»

Услышав это, Василий сказал присутствующим: «Братья! Николай определил мою болезнь – я уже не ваш». Все начали горько плакать, но сдерживались перед ним; выйдя же из его покоев, громко зарыдали и были сами как мертвые.

Государь заснул и вдруг запел во сне: «Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе Господи», затем проснулся и промолвил: «Как Господу угодно, так и будет: буди имя Его благословенно отныне и до века».

3 декабря был последний день его земной жизни. Он с утра приказал держать наготове запасные Дары, но мысли его были все еще заняты судьбами своего государства и малолетнего преемника.

Когда к нему вошел Троицкий игумен Иосаф, Василий сказал ему: «Помолись, отец, о земском строении и о сыне моем Иване». Днем его причастили; после этого он приказал позвать бояр: князей Василия и Ивана Шуйских, Михаила Юрьевича Захарьина, Воронцова, Тучкова, князя Михаила Глинского, Шигону, Головина и дьяков Путятина и Мишурина; с ними от третьего до седьмого часа он вновь беседовал о сыне, об устроении земском и как быть и править государством. После ухода бояр остались трое самых приближенных к нему: Михаил Юрьевич Захарьин, Глинский и Шигона и пробыли до самой ночи; умирающий приказывал им о великой княгине Елене, как ей без него быть, как к ней боярам ходить с докладом и обо всем им приказывал, как без него царству строиться.

Затем вошли братья Андрей и Юрий и уговорили его съесть немного миндальной каши. Василий стал говорить: «Вижу сам, что скоро должен буду умереть, хочу послать за сыном Иваном, благословить его крестом Петра Чудотворца, да хочу послать за женою, наказать ей, как ей быть после меня. Но нет, не хочу посылать за сыном, мал он, а я лежу в такой болезни – испугается он». Присутствующие, однако, стали уговаривать его послать за ним. Государь согласился. В комнату вошел брат великой княгини Иван Глинский, держа ребенка на руках, а вместе с ними и мамка его, Аграфена Васильевна Челяднина. Великий князь перекрестил сына, призывая на него милость Божию и Пречистой Богородицы и благословение Петра Чудотворца, и наказал мамке: «Смотри, Аграфена, от сына моего Ивана не отступай ни пяди».

Благоверный великий князь Василий III Роспись Грановитой палаты Московского Кремля

Затем вошла вся в слезах и рыдая великая княгиня Елена. Государь стал утешать ее, говоря: «Жена, перестань, не плачь, мне легче, не болит у меня ничего, благодарю Бога». Придя в себя, Елена сказала ему: «Государь великий! На кого меня оставляешь? Кому детей приказываешь?» На это Василий отвечал: «Благословил я сына своего Ивана государством и великим княжением, а тебе написал в духовной грамоте, как писалось в прежних грамотах отцов наших и прародителей по достоянию, как прежним великим княгиням».

Тогда Елена начала просить, чтобы он благословил и младшего сына Юрия. Василий согласился, и когда малютка был внесен в комнату, то он благословил его золотым крестом и сказал, что записал и Юрия в духовной грамоте, как следует.

Умирающий хотел поговорить еще с женой, но с ней сделался сильный припадок плача, перебиваемый криком; тогда он поцеловал ее в последний раз и велел вывести из комнаты.

Устроив все земные дела и простившись с дорогими ему существами, государь спешил успеть исполнить свое заветное желание: лечь в схиме. Он послал за владыкой Коломенским Вассианом и старцем Мисаилом Сукиным; в это же время в его покое собрались митрополит, братья Андрей и Юрий, бояре, дьяки и дети боярские. Сюда же принесли из храмов чудотворный образ Владимирской Божией Матери и икону святого Николая Гостунского. Государь приказывал спросить своего духовника, бывал ли он при том, когда душа разлучается от тела. Тот отвечал, что мало бывал. Тогда великий князь велел ему войти в комнату и стать против него рядом со стряпчим Феодором Кучецким, бывшим при кончине великого князя Иоанна III; дьяку же крестовому Даниилу велел петь канон мученице Екатерине и канон на исход души и приказал говорить себе отходную. Когда дьяк запел канон, государь немного забылся и стал в бреду поминать святую Екатерину, но затем быстро очнулся, приложился к ее образу и мощам и, подозвав к себе боярина Михаила Семеновича Воронцова, поцеловался с ним и простил ему какую-то вину.

После этого государь приказал своему духовнику дать ему причастие как раз тогда, когда он будет умирать, прибавив при этом: «Смотри же рассудительно, не пропусти времени». Сказав затем несколько слов брату Андрею по поводу приближающегося смертного часа, он подозвал к себе всех присутствующих и обратился к ним со словами: «Видите сами, что я изнемогаю и к концу приближаюсь, а желание мое давно было постричься, постригите меня».

Тут, вместо того чтобы немедленно исполнить волю умирающего, возникли вдруг споры. Митрополит и боярин Михаил Юрьевич Захарьин выразили полное сочувствие желанию Василия, но против этого восстали брат его Андрей Иоаннович, Михаил Семенович Воронцов и Шигона и стали говорить: «Князь великий Владимир Киевский умер не в чернецах, однако сподобился праведного покоя. И иные великие князья не в чернецах преставились, а не с праведными ли обрели покой?» «И бысть промеж ими пря велика», – говорит летописец. Между тем великий князь подозвал к себе митрополита и сказал ему: «Я поведал тебе, отец, всю свою тайну, что хочу быть чернецом; чего же мне так долежать? Сподоби меня облечься в монашеский чин, постриги меня». Затем, подождав немного, он опять сказал: «Так ли мне, господин митрополит, лежать?» После этого он начал креститься и говорить: «Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе Боже!» – а также и слова из церковной службы. Скоро у Василия уже стал отниматься язык, но он все просил, с трудом произнося слова, пострижения, брал в руки простыню и целовал ее; затем отнялась и правая рука. Боярин Михаил Юрьевич Захарьин поднимал ее и помогал своему умирающему государю креститься, а споры о пострижении продолжались. Наконец митрополит Даниил решил поспешить исполнить волю великого князя и послал за монашеским платьем; необходимое же для пострижения в монахи отрицание Василий исповедал митрополиту еще в воскресенье во время причастия, сказав ему: «Если не дадут меня постричь, то на мертвого положите монашеское платье, это мое давнишнее желание!» Когда старец Мисаил Сукин пришел с платьем, то государь уже отходил, и Даниил, взявши епитрахиль, подал платье через великого князя Троицкому игумену Иосафу, чтобы тот начал службу пострижения.

Однако и тут князь Андрей Иоаннович и боярин Воронцов стали противиться этому; тогда возмущенный Даниил обратился над самым телом умирающего государя с грозным словом к Андрею: «Не буди на тебе нашего благословения ни в сей век, ни в будущий; хорош сосуд серебряный, но лучше позолоченный» и затем стал поспешно постригать уже испускавшего дух Василия Иоанновича. «И положи на него, – говорит летописец, – переманатку и ряску; а манатии не бысть, занеже бо, спешачи и несучи, выронили; и вземь с собя келарь Троецский – Серапион Курцов манатию и положи на него, и схиму ангельскую и Евангелие на груди положиша… И абие причастиша великого Государя Василия Ивановича Святых Тайн – животворящего Тела и Крове Христа Бога нашего… И тогда просветися лицо его, яко свет, вкупе же и душа его с миром к Богу отъиде; и стояще же близ его Шигона, и виде Шигона дух его отшедш, аки дымец мал».

Скоро плач и рыдания наполнили все палаты. Смерть великого князя последовала в 12-м часу ночи с 3 на 4 декабря 1533 года. Он умер, едва достигнув 54 лет. Митрополит тотчас же привел в соседнем покое к присяге братьев покойного Юрия и Андрея служить великому князю Иоанну Васильевичу всея Руси, матери его, великой княгине Елене, и стоять в правде в том всем, в чем целовали крест покойному великому князю. Затем после присяги Даниил с остальными присутствующими отправился к великой княгине утешить ее в постигшем горе, но она, увидя их, упала замертво и два часа была без чувств.

Известие о кончине Василия Иоанновича произвело чрезвычайно глубокое впечатление: люди всех званий шли во дворец с великим плачем проститься с усопшим. Когда же вынесли его тело в Архангельский собор для погребения, то народный вопль заглушал звон кремлевских колоколов. «Лети хоронили своего отца, – говорит летописец, – называя его добрым, ласковым государем».

Действительно, память о Василии Иоанновиче не должна умирать в сердцах русских людей. Он до последнего своего часа был исключительно занят заботами о строении государства и о собирании Русской земли по заветам отцов и за свою сравнительно недолгую жизнь достиг многого: присоединил Псков и вернул Смоленск; смирил Казань, посадив там хана из наших рук, и выстроил для облегчения ее завоевания в будущем город Васильсурск; вместе с тем Василий сдерживал, насколько было сил, Крым и всегда держал себя с большим достоинством по отношению его ханов; он был грозой ливонских немцев, Литвы и Польши и с честью поддерживал отношения с папами и государями Западной Европы. Будучи горячо предан православию и древнему благочестию, он отличался и большой ласковостью к иностранцам.

В управлении государством Василий шел во всем по стопам своего великого отца; при этом самым тяжелым для него делом было подавление старых удельных стремлений у нового родовитого боярства, собравшегося в Москве.

«Василий, – говорит Н.М. Карамзин, – имел наружность благородную, стан величественный, лицо миловидное, взор проницательный, но не строгий; казался и был действительно более мягкосердечен, нежели суров по тогдашнему времени. Наказывал вельмож и самых близких, но часто и миловал, забывал вины. Снискав любовь народа, он, по словам историка Иовия, не имел воинской стражи во дворце, ибо граждане служили ему телохранителями».

Владея обширной державою и обладая огромной властью над своими подданными, Василий Иоаннович, величаемый иностранными государями императором и царем, довольствовался следующим титулом: Великий государь Василий, Божиею милостию государь всея Руси и великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новгорода Низовской земли, и Черниговский, и Рязанский, и Волоцкий, и Ржевский, и Вельский, и Ростовский, и Ярославский, и Белозерский, и Удорский, и Обдорский, и Кондинский и иных.

В титуле этом, так же как и в титуле Иоанна III, нет царского наименования, но в него уже включены все разновластные земли Северо-Восточной Руси, которые были собраны Москвой при четырех преемниках Димитрия Донского – при Василии Димитриевиче, Василии Темном, Иоанне III и Василии Иоанновиче.

Все эти государи были, конечно, людьми различных душевных складов, но они неуклонно шли, как один человек, вместе со всей народной твердью к единой великой цели – к собиранию родной земли под властью Москвы, несмотря на неустанную борьбу, которую им пришлось вести с многочисленными врагами.

В 1380 году после победы на Куликовом поле Москва стала близким и родным словом для всех обитателей различных отдельных владений Северо-Восточной Руси, а через полтораста лет, к концу великого княжения Василия Иоанновича, та же Москва образовала уже обширное государство, обитатели коего глубоко верили, что оно является Третьим Римом, который, по пророческим словам старца Елизарова монастыря Филофея, не «прейдет» вовеки и соберет под властью своих государей все остальные державы.

И вера эта укреплялась сознанием, что русские люди строят свое государство на незыблемых основаниях. Они строили его на самодержавной власти своих государей, почитаемых ими превыше всего на земле, на горячей приверженности к заветам отцов, «чтобы не перестала память родителей наших и наша и свеча бы не угасла», на своей крови, беспрерывно проливаемой ими.

Примечания

1

До сих пор в Западной России сохранились потомки приведенных Тохтамышем татар: это так называемые литовские татары.

2

Дворянские гербы перешли в Польшу из Западной Европы; они означали как бы знамя известного рода; все принадлежавшие к одному гербу считались между собой родственниками и должны были оказывать друг другу поддержку. При этом за известные заслуги лицам безродным разрешалось приписываться к одному из существующих гербов, после чего они входили на равных правах в круг всех лиц, ранее принадлежавших к этому гербу, хотя бы и носили другое наименование или фамилию. Поэтому разрешение литовцам приписываться к польским гербам как бы роднило их со всем польским дворянством.

3

К этому времени он уже потерял свою супругу Анну, дочь Василия Димитриевича Московского.

4

В этом отношении, как и во многих других, московские князья составляли полную противоположность польским королям. Последние постоянно нуждались в деньгах и постепенно заложили и распродали немцам всю Силезию, составлявшую исконное их владение.

5

Исследованию вопроса о переводных сочинениях в XIV–XVII столетиях посвящен обширный труд академика А.И. Соболевского «Переводная литература Московской Руси XIV–XVII веков» в «Сборнике отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук» 1903 года.

6

Иоанн I – Калита, Иоанн II – Кроткий, или Добрый – отец Димитрия Донского.

7

В описываемые времена замужние женщины именовались девками при обращении к старшим в знак почтения к последним не только у нас на Руси, но, по-видимому, во многих государствах Западной Европы; так, во Франции одна только королева называлась замужней – «мадам»; остальных же женщин даже их собственные мужья именовали «мадемуазель» – то есть девицами.

8

Мы именуем иудеев жидами, а не евреями, как их часто называют многие русские писатели новейшего времени, и делаем это потому, что Евр, предок Авраама, считается родоначальником многих семитических племен, в том числе и арабов; иудеи же происходят от потомков Иуды, почему на всех европейских языках для них и имеются названия, происходящие от слова Иуда: юде (по-немецки), джю (по-английски), жюйф (по-французски), жид (по-польски) и так далее; наши летописцы, а также историки – Карамзин и Соловьев – тоже неизменно называют иудеев жидами.

9

В священники или дьяконы, по выбору мирян.

10

Этим внутренним значением титула православных русских государей-миротворцев он резко разнится от титула мусульманских завоевателей, турецких султанов, в числе почетных наименований которых в их титуле имеется также и название «убийца».

11

Ныне город Волоколамск.

Content

Александр Нечволодов
Сказания о Русской земле. Книга третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Примечания