Николай Томан

Город может спать спокойно

Моим боевым друзьям — саперам шестой гвардейской армии посвящаю

Часть первая

Среди погибших не значатся

Старшина спецлагеря Азаров

Подполковник Бурсов с майором Огинским уже третьи сутки томятся в пустом бараке. Им известно, что это карантин и что во второй половине барака находятся младшие офицеры, прибывшие вместе с ними в эшелоне военнопленных. Их привел сюда унтер-фельдфебель Крауз. Знают они и то, что в лагере этом одни только советские офицеры инженерных войск.

Их никто еще не допрашивал. Никто из лагерного начальства даже не заглядывал к ним. Лишь три раза в сутки с чисто немецкой пунктуальностью приносил пищу пожилой неразговорчивый унтер-офицер.

Бурсов с Огинским по утрам делают зарядку, завтракают, потом молча лежат на нарах до самого обеда. А после обеда снова на нары.

Говорить не хочется: вдоволь наговорились дорогой, пока везли их сюда из-под Белгорода. Где они сейчас? Бурсов полагает, что где-то под Кировоградом.

О том, как в плену оказались, они могли лишь догадываться. Подполковнику Бурсову помнилась только огромная тень немецкого танка с черным крестом, окантованным белой краской. А потом пламя перед глазами и мгновенное падение в бездну…

Был рядом с ним майор Огинский, это он тоже помнит. Видно, оглушило и контузило их одним и тем же снарядом, разорвавшимся неподалеку. И это просто чудо, что осколки пролетели мимо. А может быть, спас их бруствер окопа…

В какой-то мере Бурсов чувствует теперь себя виноватым, что Огинский разделил его участь… Нужно было настоять, чтобы он уехал в штаб инженерных войск армии, как только стало известно, что в ночь с четвертого на пятое июля начнется наступление немцев на Белгородском направлении Курской дуги.

А сам он на месте Огинского разве бы уехал в такой обстановке? Да и приказывать офицеру штаба инженерных войск фронта Бурсов не имел ведь никакого права…

Все это медленно, вперемежку со сценами боя, завязавшегося в седьмом часу утра, вспоминал потом Бурсов, путая хронологию событий…

Наступление немцев на Курской дуге летом сорок третьего года ожидалось давно. Дивизионный инженер Бурсов знал об этом не хуже командира своей дивизии. И как только стало известно, что в ночь на пятое оно, наконец, начнется, подполковник решил усилить полковых саперов старшего лейтенанта Сердюка лучшей ротой своего дивизионного саперного батальона. И выехал с нею на передний край лично.

А откуда же взялся майор Огинский?.. Ах да! Он ведь специально приехал в дивизию в связи с экспериментом начальника инженерных войск армии.

И зачем понадобился генералу этот эксперимент с обстрелом минного поля всеми видами полковой артиллерии? Разве и без этого не ясно было, что никакой детонации при этом не произойдет? Подполковник Бурсов не раз видел, как рвались на наших минных полях немецкие снаряды, мины, однако взрывались лишь при прямых попаданиях. Плотность минирования, правда, никогда не была такой, как под Белгородом, да и площади минных полей превосходили тут все прежние…

И все-таки Бурсов не разделял опасений наших артиллеристов и некоторых военных инженеров. Огинский тоже, кажется, не верил в возможность детонации этих полей при артобстреле. Но он, видимо, хотел убедиться в этом лично, а тут пришло известие о готовящемся наступлении немцев.

…Они работали всю ночь. Продолжали ставить мины и утром, когда вражеские танки уже пошли в атаку. Никогда еще не видел Бурсов, чтобы немцы вводили в бой такое количество техники. Против каждых наших десяти танков действовало по тридцать — сорок немецких. И среди них такие новинки военной техники, как «пантеры», «тигры» и самоходные орудия «фердинанд». Разве не понимали и Бурсов и Огинский, что без саперов нашим танкам будет очень туго?

Немцы хотя и прорвали после ряда упорных атак оборону дивизии, но саперы Бурсова вывели из строя много немецких танков и даже «тигра», на броню которого немцы возлагали такие большие надежды. Подполковник сам видел, как сержант Киреев подбросил мину буквально под самые гусеницы этой стальной махины.

Немецких танков было, однако, слишком много. Несмотря на потери, они рвались вперед, преодолевая минные поля, установленные ротой Бурсова. Несли потери и саперы. На глазах дивизионного инженера погиб командир саперной роты. Командование саперами Бурсов взял на себя и отдал приказ об отходе в глубину полковой обороны лишь после того, как в резерве не осталось ни одной мины, а в дисках автоматов у саперов вышли все патроны.

Нужно было уходить и самому, а он стал искать Огинского. Майор находился в той же траншее, лишь несколько левее подполковника. Бурсов крикнул ему, но в грохоте боя Огинский не услышал его. И тогда подполковник поспешно бросился к нему, чтобы успеть вырваться из полукольца окружавших их автоматчиков. А когда был уже рядом с майором, почти на самом бруствере разорвался снаряд. Он не услышал взрыва, только пламя резануло по глазам, а воздушная волна со страшной силой вдавила его в земляную стенку траншеи…

На четвертые сутки, сразу же после завтрака, к ним пришел молодой человек в форме офицера советских инженерных войск.

— Разрешите представиться, товарищ подполковник, — обращается он к Бурсову, — лейтенант Азаров. Взят в плен в мае сорок второго под Харьковом. Командовал взводом саперного батальона стрелковой дивизии пятьдесят седьмой армии. Теперь исполняю обязанности старшины местного лагеря, хотя среди советских военнопленных я самый младший по званию.

— С чего же это так вдруг возвысились? — равнодушно спрашивает его Бурсов.

— Произвел неотразимое впечатление на господина коменданта, — не улыбаясь, серьезно отвечает Азаров.

— Надеюсь, вы понимаете, лейтенант, что нам не до шуток, — хмурится Бурсов.

— А я и не шучу вовсе. Потом как-нибудь расскажу, при каких обстоятельствах это произошло. А сейчас имею задание коменданта лагеря ввести вас в курс дела.

По всему чувствуется, что Азаров веселый, может быть, даже озорной человек, хотя изо всех сил старается быть серьезным и официальным. Вынув из кармана пачку немецких сигарет, лейтенант предлагает их подполковнику и майору. Хотя им очень хочется курить, они отказываются от его угощения.

— Вам, конечно, интересно знать, что тут за лагерь, — продолжает лейтенант, пряча сигареты в карман. — Это не обычный стационарный шталаг, каких сотни на оккупированной территории. Чем же он отличается от других? Ну, тем хотя бы, что здесь одни саперы и к тому же — только офицерский состав. Занимаемся мы тут своим обычным саперным делом — минированием. Да, минированием! Минируем танкоопасные участки местности с учебной целью. — Заметив ироническую усмешку в глазах своих слушателей, лейтенант Азаров повторяет, расчленяя слова — Да, да, именно с учебной целью! Учим немецких саперов преодолевать наши минные поля.

— Немецких саперов?! — не выдержав роли беспристрастного слушателя, восклицает Бурсов.

— Я-то лично этого не делаю. У меня скромная роль лагерного старшины, а остальные учат их. Почему?.. На это нелегко ответить. Это вы со временем сами узнаете.

— Что же они, духом, что ли, пали?

— Не все, но кое-кто приуныл, конечно. Плен, сами понимаете, не санаторий.

— И у них даже мысли о побеге не возникает?

— Тех, у которых такие мысли возникали, выводили перед строем на аппельплац и расстреливали. Повторяю — за одни только мысли об этом.

— И у всех были только мысли?

— Ну зачем же только мысли. Кое-кто пытался и бежать. Тогда расстреливали не только его, но и каждого третьего из выстроенных на аппельплацу.

Бурсову хочется спросить: «А вот вы лично пытались ли?» — но он лишь вздыхает и отворачивается к окну.

— Вы, наверное, спросите, — раздумчиво, будто размышляя вслух, продолжает Азаров, — а где же ваша офицерская честь, где советская совесть? Но для того чтобы нас осуждать, нужно прежде побывать в нашей шкуре… А такая возможность вам скоро представится.

Азаров, сидевший до этого на нарах против Бурсова, вдруг быстро встал и направился к выходу. Прикрыв за собой дверь и постояв немного возле барака, он возвратился и сел на прежнее место.

— И вот еще что не мешает вам знать, — продолжает он, не объясняя причины своего беспокойства. — Комендант этого спецлагеря, капитан Фогт, не общевойсковой офицер, а эсэсовский гауптштурмфюрер. И его помощник, унтер-фельдфебель Крауз, тоже фашист, шарфюрер. Это они специально для нас общевойсковую форму надели и заменили свои эсэсовские звания армейскими.

И снова пауза. Но на этот раз Азаров не выходит из барака. Прильнув к зарешеченному окну, он внимательно всматривается во что-то. Обернувшись, продолжает:

— И ведут они себя помягче, чем другие эсэсовцы. Фогт, конечно, хорошо понимает, что добром от нас большего можно добиться, чем жестокостью. Крауз, впрочем, и не пытается притворяться добреньким. Он-то настоящий зверь, его лишь Фогт сдерживает. А в остальном тут у нас, как и во всех шталагах: и «кугель», означающая приказ о немедленном расстреле за попытку к бегству, и «зондербехандлунг», то есть «особое обращение» с некоторыми из нас, означающее уничтожение.

— Да, и еще вот что имейте в виду, — помолчав, добавляет Азаров. — Охрану нашего лагеря несут эсэсовцы, а проволочное ограждение вокруг лагеря под электрическим током высокого напряжения.

— Это вы на тот случай, чтобы мы не вздумали бежать? — усмехается Бурсов.

— Нет, так просто, на всякий случай.

Азаров хочет сказать им еще что-то, но прежде снова подходит к окну и лишь после этого шепотом сообщает:

— На вас у них особая надежда. Со слов прибывшего вместе с вами старшего лейтенанта Сердюка им известно, что вы крупные специалисты по взрывному делу, что вели какие-то эксперименты по детонации минных полей. Это их сейчас особенно интересует. Похоже, что они предложат вам продолжить тут эти эксперименты. Ну, вот пока и все. И считайте, что такого разговора между нами не было.

Он прикладывает руку к пилотке и поспешно уходит, а Бурсов с Огинским долго молча лежат на нарах, осмысливая сказанное Азаровым.

— А знаете, — произносит наконец Бурсов, резко повернувшись к Огинскому, — чем-то этот лейтенант мне понравился.

— А мне не очень. Хотя, в общем-то, все рассказанное им выглядит вполне правдоподобным. Немцы действительно используют советских саперов для различных военно-инженерных работ и даже для разминирования наших минных полей.

— Вы на меня не обижайтесь, Евгений Александрович, — кладет Бурсов руку на плечо Огинского, — но вы, по-моему, не очень разбираетесь в людях. Вот старший лейтенант Сердюк, например, вам понравился, а он уже все о нас немцам выложил, да еще, пожалуй, и присочинил кое-что…

Потом он слезает с нар и долго ходит по бараку, раздумывая над словами Азарова.

Ему не кажется странной откровенность лейтенанта. Подозревать в них предателей Азаров ведь не мог — их и самих предал Сердюк, сообщив коменданту спецлагеря Фогту об эксперименте обстрела минных полей артиллерийским огнем. Но почему капитан Фогт заинтересовался этим? Неужели и немцы считают возможным взрывать саперные минные поля артиллерийским обстрелом?

Конечно, для них такая возможность необычайно заманчива. В одном только корпусе, в который входила дивизия Бурсова, установлено около тридцати пяти тысяч противотанковых мин да свыше сорока пяти тысяч противопехотных. Они надежно прикрывали подступы к переднему краю корпусной обороны. Мало разве подорвалось на них немецкой техники?

Ну, а если бы артналетом можно было вызвать детонацию минных взрывателей? В одно мгновение любые минные поля полетели бы тогда к черту!

Бурсов знает по опыту, что при артобстреле мины взрываются лишь при прямых попаданиях. Но детонация взрывчатых веществ изучена очень слабо. Слишком уж много в ней неясного. Огинский, конечно, лучше его разбирается в этом — он специалист по теории взрыва, автор многих статей по вопросам детонации взрывчатых веществ.

— А не кажется ли вам, Евгений Александрович, что немцы тоже собираются проводить или, может быть, уже проводят обстрел минных полей артогнем?

Огинского не удивляет вопрос Бурсова. Он и сам думает об этом.

— Вполне возможно, Иван Васильевич. Преодоление наших минных заграждений им слишком дорого стоит. Не думаю только, чтоб немцам удалось добиться какого-нибудь успеха. Современной науке слишком плохо известны химические процессы, происходящие при детонации конденсированных взрывчатых веществ. Мы лишь предполагаем, что атомы в их молекулах занимают малоустойчивое положение. Нечто вроде равновесия карандаша, поставленного на стол незаточенным концом.

Беспокоит Бурсова и старший лейтенант Сердюк. Он хоть и был неплохим полковым инженером, но никогда не отличался храбростью. Неужели же теперь действительно окажется еще и предателем?

Предложение капитана Фогта

Проходит целая неделя, а Бурсова с Огинским по-прежнему навещает только лагерный старшина Азаров.

Явившись к ним в следующий раз, он сообщил то, о чем забыл рассказать накануне — о порядках в спецлагере капитана Фогта. А порядки тут такие: в шесть утра подъем, затем перекличка и зарядка. Есть даже строевые занятия, которые проводит лично Фогт. И никакой политики. Зато спецделу, главным образом минированию и разминированию, отводится почти весь день.

Неожиданным оказывается также и то, что в этом лагере все обращаются друг к другу по званиям. Исключение составляет лишь лейтенант Азаров, которого называют просто старшиной.

— Фогт говорит нам, — усмехаясь, поясняет Азаров, — «Я хочу, чтобы русский официр был тут, как в своя родная воинская часть». Устроил даже гауптвахту, на которую приказывает сажать тех, кто, по его мнению, недостаточно уважительно относится к старшим по званию.

— И вы разыгрываете перед ним эту оперетку?

— Тех, кто не хотел ее разыгрывать, Фогт отправил в лагеря смерти. Ну, а те, кто остался, вынуждены притворяться, что им все это даже нравится.

— А сколько же вас тут всего? — спрашивает Бурсов.

— Немного, ровно тридцать… Больше не было еще ни разу. Да и меньше почти не бывает. Трое подорвались на минных полях несколько дней назад, но теперь вместе с вами снова будет тридцать. И учтите, товарищ подполковник, вы будете тут самым старшим по званию. Остальные в званиях от старшего лейтенанта до майора. А из лейтенантов тоже только один я.

— Это что — случайность?

— Так захотелось почему-то господину Фогту. Он даже сказал мне как-то: «Вы очень нравитесь мне, лейтенант, и я мог бы произвести вас в генерал-лейтенант. Был бы вы тогда в такой же чин, как и ваш знаменитый военный ученый Карбышев, который тоже есть у нас в плену. Но я не хочу делайт это, потому что вы можете тогда стать таким же строптивцем, как и этот ваш Карбышев».

— Дмитрий Михайлович Карбышев, значит, у них в плену? Что слышно о нем? — беспокоится Огинский.

— Здоров ли, не знаю, но, судя по всему, не сломлен. Фогт проговорился нам как-то, что Дмитрий Михайлович доставляет какому-то очень крупному немецкому начальству много неприятностей. А сломить его и заставить служить Германии чуть ли не сам Гитлер повелел.

— И вы, зная это, гнете тут шеи перед этим самодуром! — возмущается Бурсов.

— Ну, это вы потом узнаете, как мы шеи гнем, — зло говорит Азаров и уходит не попрощавшись.

А на другой день появился как ни в чем не бывало, по-прежнему приветливый и очень бодрый.

— Фогт, оказывается, психологический эксперимент над вами осуществлял, — весело сообщает он. — Хотел подольше подержать в одиночестве и без дела, чтобы потом вас жажда деятельности обуяла. Я случайно слышал, как он об этом Краузу сообщал. Но его торопит старшее начальство, которому он поспешил, наверно, доложить о ваших опытах по искусственной детонации минных полей. Сокрушался утром, что придется прервать свой «психологический эксперимент». В общем, если не сегодня, то завтра непременно к вам пожалует.

Фогт действительно «жалует» к ним на следующий день рано утром.

— Здравия желаю, господа! — бодро восклицает он. — Не заскучались вы тут без работа? О, я знайт, таким энергичным людям, какими есть вы, это нелегко. Да, да! Я это хорошо понимайт! Но есть идея — снова поработать. Поэкспериментировать! А? Как вы на это посматриваете?

Он молодцевато прохаживается вдоль нар, терпеливо ожидая ответа советских офицеров. Но они молчат.

— Я понимайт, — снова произносит он, — у вас нет пока ясность по этот вопрос. Будем тогда немножко его прояснивать. Что я имейт в виду под эксперимент? Так, да? Очен корошо! Не будем играйт в мурки-жмурки, все должен быть начистота. Так, да? Я тоже за такой условий. Итак, что есть предлагаемый вам эксперимент? Он есть корошо вам известный обстрел минный поля. То, что вы уже делал там у себя под Белгород. Вам ясен мой мысль?

Видимо давая советским офицерам возможность хорошо вникнуть в смысл его слов, капитан Фогт некоторое время молча дефилирует перед ними почти строевым шагом.

— Ну, так как? — резко останавливается он перед подполковником Бурсовым.

Советские офицеры по-прежнему угрюмо молчат.

— Вам надо подумайт, так, да? Я не принуждайт вас. Вопрос есть очен серьезный. Я понимайт. Но раз мы договорились быть начистота, не буду от вас скрывайт: или вы продолжайт тут свой эксперимент, или шагом марш Майданек, Освенцим, Маутхаузен! А пока счастливо оставайтесь!

И он уходит все тем же чеканным шагом.

Даже оставшись вдвоем, Бурсов с Огинским продолжают молчать.

— Ваше мнение, Евгений Александрович, — вволю находившись по бараку, спрашивает Бурсов Огинского.

— Ни в коем случае не соглашаться!

— А я, напротив, за то, чтобы согласиться.

Густые черные брови Огинского, наверно, никогда еще не поднимались так высоко.

— Вы шутите, Иван Васильевич?

— Нисколько.

— Тогда я вас положительно не понимаю.

Бурсов ложится на нары, забрасывает руки за голову и сосредоточенно смотрит в потолок. Похоже, что он не собирается объяснять Огинскому своего решения.

«Ну и характер у человека!..» — почти с раздражением думает Огинский о Бурсове.

— Я, знаете ли, не собираюсь в Майданек, — произносит наконец подполковник. — Я хочу покинуть эту гостеприимную обитель господина гауптштурмфюрера Фогта по собственному желанию, а для этого необходимо время. Вот мы не торопясь и начнем с вами эксперименты по детонации минных полей. Не допускаете же вы, что тут они могут увенчаться успехом? А раз так, то…

— Но и немцы не дураки, — перебивает Бурсова Огинский, — догадаются, наверно, что мы будем водить их за нос.

— А пока догадаются, мы что-нибудь придумаем.

Ночной разговор

На другой день, получив согласие Бурсова и Огинского на продолжение их эксперимента, капитан Фогт довольно потирает руки.

— О, это очен корошо! Это есть благоразумство! Мне приятно имейт дело с такими благоразумными людьми. Но прошу и меня тоже считайт не очен просточковатым. Никакой саботаж с ваша сторона не должен быть. Все начистота, и никакой махлевка, — улыбаясь, подмигивает он Бурсову, очень довольный, что ему удалось употребить такое русское словечко, как «махлевка». — А чтобы у вас не возникайт соблазн ввести меня в заблуженство, с вами будет сотрудничать один наш немецкий доктор. Это вы имейт в виду и не огорчайт меня глупством.

При разговоре капитана Фогта с Бурсовым и Огинским присутствует и лейтенант Азаров.

— Ну вот мы и договорились, — обращается к нему Фогт. — Теперь, господин старшина, вы имейт возможность перевести их в блок старших официров.

— Слушаюсь, господин капитан! — браво козыряет и щелкает каблуками Азаров.

Фогт уже направился к дверям карантина, собираясь покинуть барак, но вдруг возвратился с полпути.

— Да, вот еще что: на работа с вами будет, кроме наш доктор, ваш старший лейтенант Сердюк. Корошо?

— Нет, не хорошо, — решительно возражает Бурсов.

— Почему так?

— Потому, что он негодяй!

— О, да, да! Это немножко есть. Вы имейт в виду, что он рассказал нам об этот ваш эксперимент? Но он очен вас хвалил. Говорил, что вы оба есть большой талант. Но я вас понимайт, тут немножко есть мерзавство. И я согласен с ваша просьба. Вы будете работать с одним только наш доктор. Он есть очен короший парень, и он вам будет понравиться.

В блоке старших офицеров, куда приводит Бурсова и Огинского Азаров, вскакивают с нар семь майоров. Все они уже немолодые, с очень усталыми лицами и какими-то бесцветными глазами. Лишь у майора Нефедова, самого старшего из них, светится в глазах живая искорка.

После завтрака Азаров предлагает Бурсову и Огинскому пройтись по территории лагеря.

— Сегодня вы свободны от всякой работы, — сообщает им лейтенант. — От вас требуется лишь подробная заявка на то, что понадобится для вашего эксперимента. Она должна быть готова к обеду.

Они медленно идут по лагерю, внимательно всматриваясь в расположение его построек, проволочных заграждений и арку ворот с прогуливающимся по ее верхней площадке пулеметчиком. Территория лагеря невелика и, видимо, хорошо просматривается с площадки над воротами и с вышки над проволочным забором за бараками. На ней нет сейчас часового, но по ночам его выставляют. Видны и прожектора, освещающие территорию лагеря в ночное время.

«Да, охрана лагеря продумана обстоятельно, — невесело отмечает Бурсов. — Наверно, с вышки — все как на ладони…»

И вдруг он невольно вздрагивает при виде неожиданно появившегося перед ним старшего лейтенанта Сердюка. Голова его и левая рука перевязаны грязным, пропитанным кровью бинтом.

— Разрешите к вам обратиться, товарищ подполковник?.. — срывающимся от волнения голосом спрашивает он.

— Убирайтесь вон! — негромко, но властно произносит Бурсов.

— Но ведь я хотел как лучше… — молит Сердюк. — Знал же, что вы в эти эксперименты не верите. А их они заинтересовали, и теперь можно будет поводить капитана Фогта за нос. А тем временем…

— Вы думаете, что Фогт такой уж простофиля? — иронически усмехается Огинский.

А Бурсов даже не смотрит на Сердюка. Он уходит с Азаровым вперед, оставив Огинского со старшим лейтенантом.

— И мой вам совет, — с трудом сдерживая раздражение, продолжает Огинский. — Не говорите ему о нас ничего больше и не выдавайте себя и нас за крупных специалистов подрывного или какого-нибудь иного военно-инженерного дела. Да, и еще вот что — постарайтесь возможно реже попадаться на глаза подполковнику Бурсову.

…Поздно вечером после отбоя в блоке старших офицеров царит гнетущая тишина. Все семь майоров молча лежат на нарах, не разговаривая и не задавая никаких вопросов вновь прибывшим. А Бурсов все медлит начать разговор, надеется, что кто-нибудь из этих потерявших веру в себя людей сам что-нибудь спросит.

— Надо бы поговорить с ними… — шепчет Огинский.

— Погодите, Евгений Александрович, пусть сами спросят. Неужели же им не интересно узнать у нас хоть что-нибудь о положении на фронте?

Но майоры по-прежнему молчат.

— Ну что же, товарищи офицеры, — негромко произносит наконец Бурсов, — так-таки, значит, ничто вас не интересует? Спросили бы хоть о том, как мы в плен попали, при каких обстоятельствах.

— Нам и так известно, при каких обстоятельствах в плен попадают, — равнодушно замечает кто-то в дальнем углу. — Если не сволочь, конечно, которая сама руки вверх поднимает.

— Мы не из таких, — обижается Огинский.

— Зато нас, наверно, за таких принимаете, — ввязывается в разговор еще кто-то.

— Ну это уж вы зря! — повышает голос Бурсов. — Мы ведь тоже на фронте с самого первого дня войны и знаем, каково было в сорок первом!

— А почему именно так было? — раздается чей-то голос, и Бурсову кажется, что принадлежит он майору Нефедову. — Разобрались вы там в этом?

— Некогда было особенно разбираться, — хмуро отзывается Бурсов. — Все бои да бои. Да и не в том дело сейчас — как начали, важнее другое — как воюем. О сражении за Москву и Сталинградской битве слыхали хоть что-нибудь?

— Имеем некоторое представление, — отвечает Нефедов. (Бурсов не сомневается более, что это именно он.) — А в армии вы давно, товарищ подполковник?

— С тридцать третьего года. Перед войной отдельным саперным батальоном командовал. Отходил с частями своей армии от Жлобина до самого Сталинграда.

— Так вы, значит, в боях под Сталинградом участвовали? — оживляется Нефедов.

— Да, участвовал.

— Немцы считают, что Сталинградская битва была самой крупной в истории всех мировых войн, — замечает кто-то простуженным голосом.

— Та, что сейчас идет на Курской дуге, покрупнее будет по своим масштабам. Вот майор Огинский — офицер штаба фронта, ему лучше, чем мне, известна обстановка.

— Да, масштабы тут во всех отношениях побольше, — подтверждает Огинский. — Под Сталинградом с обеих сторон участвовало примерно два миллиона человек, а на Курской дуге более трех миллионов.

— А вам ничего не известно, как там теперь дела? — интересуется Бурсов. — Мы ведь попали в плен под Белгородом, в самый первый день сражения — пятого июля.

Никто ему не отвечает, и он спрашивает уже шепотом:

— Может быть, тут нельзя вести такие разговоры?

— Этого вы не бойтесь, — успокаивает Нефедов. — От тех, которые могли нас предать, мы нашли способ избавиться. Подслушивать теперь нас некому. Да немцы и не боятся, что мы замыслим что-нибудь вроде восстания или побега. Уверены, что отсюда не убежишь. А что касается теперешних боев под Орлом, Курском и Белгородом, то по радио сообщают, будто немцы одерживают там победу.

— Быть этого не может! — несдержанно восклицает Бурсов. — Это им не сорок первый!

— Мне трудно судить, что и как там у нас изменилось, — тяжело вздыхает Нефедов. — Известно, однако, что под Белгородом немцы прорвались уже не только в Прохоровку, но и в Обоянь. А это, как я себе представляю, не очень далеко от Курска.

— Немецкое радио слишком уж хвастливо, — усмехается Бурсов. — Оно ведь в свое время и о взятии Москвы сообщало.

— Да, было такое, — подтверждает Нефедов. — Но на этот раз сообщило не немецкое, а английское радио. Капитан Фогт — осторожная бестия. Он знает истинную цену немецким сообщениям по радио и потому корректирует их английскими передачами. А переводит ему майор Горностаев, хорошо знающий английский язык.

Послышался тяжелый храп нескольких офицеров. Они устали за день, да и разговор этот не очень, видимо, их заинтересовал. Умолкает и майор Нефедов. А когда Бурсов решил уже, что и он заснул, вдруг снова слышит его голос, теперь приглушенный до шепота:

— Я не сомневаюсь, товарищ подполковник, что сражение под Курском кончится нашей победой. После Сталинграда у меня уже нет сомнений на этот счет. Гнетет другое — а мы-то как же? Чем вину свою перед Родиной искупим? Вольная вина или невольная — это ведь сейчас не самое главное… Скорее всего, мы просто не доживем до того часа, когда земля наша станет свободной. А мертвые, как говорится, сраму не имут…

Майор Нефедов тяжело вздыхает и долго ворочается на нарах. Потом спрашивает:

— Вы, наверно, спать хотите, товарищ подполковник, а я вам голову морочу всем этим…

— Какой там сон!.. А у меня, вы думаете, сердце кровью не обливается при одной мысли, что мы можем не вырваться отсюда до конца войны?

— Вы, значит, надеетесь, что вырваться удастся?

— А вы разве потеряли такую надежду?

Снова слышится тяжелый вздох Нефедова. Вздыхает и еще кто-то, но Бурсов не может разглядеть в темноте кто.

— Предпочитаете не отвечать на такой вопрос? — снова спрашивает подполковник Бурсов.

— Да, воздержусь пока, — еле слышно отзывается Нефедов. — Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Спокойной ночи, товарищ подполковник.

— Приятных сновидений, товарищ Нефедов.

Доктор Штрейт

На следующее утро лейтенант Азаров зашел в блок старших офицеров сразу же после подъема и обратился к Бурсову:

— Товарищ подполковник, вам и майору Огинскому после завтрака нужно явиться к капитану Фогту. Будьте готовы. Я зайду за вами минут через пятнадцать.

За завтраком Бурсов подсаживается поближе к Нефедову, спрашивает его:

— Почему это лейтенант Азаров в таком фаворе у Фогта? Он что…

— Нет, нет, не думайте о нем ничего плохого! — торопливо перебивает подполковника Нефедов. — Азаров замечательный парень. Он давно бы сбежал отсюда, но одному это просто невозможно. А может быть, и не хочет один. А остальные… — И он сокрушенно машет рукой.

Помолчав немного, продолжает:

— Ну, а Фогту он понравился потому, что капитан, видно, фаталист. Не понимаете? Сейчас поясню. Был тут у нас такой случай. Установили мы противопехотное минное поле для тренировки немецких саперов и послали Азарова доложить об этом тогдашнему помощнику Фогта, фельдфебелю Ханке. А был этот Ханке таким мерзавцем, которого даже сам Фогт побаивался. Нас же всякий раз нервная дрожь пробирала, как только он останавливал на ком-нибудь свой нёподвижный взгляд. Один только Азаров его не боялся.

— Зато фельдфебель прямо-таки лютой ненавистью ненавидел Азарова, — заметил сидящий рядом с Нефедовым очень худой, высокий, похожий на Дон-Кихота майор Коростылев.

— Это верно, ненавидел он Азарова действительно люто, — подтвердил Нефедов. — А в тот день был особенно не в духе — повздорил из-за чего-то с капитаном Фогтом. Ну, а когда предстал перед ним Азаров с докладом, он, ни слова не говоря, — бац его по физиономии. Но и лейтенант наш не смолчал. Развернулся да как влепит ему в свою очередь по роже. И бежать, да прямо через то самое поле, которое мы только что установили. Перемахнул его все и не подорвался. Нам это просто чудом показалось. А фельдфебель уже выхватил свой парабеллум и прицелился в Азарова. Но тут Фогт подоспел. «В чем дело?» — спрашивает. Фельдфебель ему сочиняет, будто усомнился он в качестве установки нашего минного поля и велел Азарову перебежать через него. «И вот, говорит, действительно так оно, значит, и есть — не подорвался ведь лейтенант. Потому и хотел его пристрелить».

— А мы сидим ни живы ни мертвы, — добавляет Коростылев. — Понимаем, что добром это не кончится.

— Кончилось же все это самым неожиданным образом, — продолжает Нефедов. — Фогт, выслушав фельдфебеля, крикнул Азарову: «А ну, быстро назад!» И Азаров снова бегом через все минное поле, и опять остался невредимым. «Сами теперь видите, господин капитан, как они нас надувают», — ухмыльнулся Ханке. «А я не верю, чтобы они могли меня надуть, — самоуверенно заявил Фогт. — Никто из них не посмеет сделать этого. А если вы так уж уверены, что никакого минного поля ими не установлено, то шагом марш через него! И если не подорветесь, собственноручно этого лейтенанта расстреляю».

— Это он все по-немецки, — поясняет Коростылев, — но мы хорошо его понимали и ждали затаив дыхание, что же дальше будет?

— А разъяренный фельдфебель Ханке, будучи совершенно уверенным, что Азаров их дурачит, смело шагнул на минное поле и сразу же подорвался, да так основательно, что в тот же день и умер не только к нашей радости, но и к явному удовольствию капитана Фогта. Кажется, этот Ханке доносил на своего начальника в гестапо. С тех пор и стал лейтенант Азаров «фаворитом» Фогта.

— А как же все-таки сам Азаров не подорвался? — спрашивает Бурсов.

— Не любит он на эту тему распространяться, но тут либо действительно фатальный случай, либо он знал все-таки, где именно мины стояли. Минер ведь он отличный, и глаз у него молодой, приметливый. А в общем-то, конечно, все это на чудо похоже. Суеверный Фогт и воспринял, видимо, все это как настоящее чудо.

Когда после завтрака лейтенант Азаров появился в блоке старших офицеров, Бурсов посмотрел на него с невольным уважением.

Несколько минут спустя лейтенант ведет Бурсова с Огинским через проходную арку к небольшому домику под черепичной крышей, в котором находится канцелярия капитана Фогта. Часовой, хорошо знающий Азарова, беспрепятственно пропускает их.

— О, добрый утро! — весело приветствует их капитан Фогт. — Познакомьтесь с наш специалист по взрывчатка, господином Штрейтом.

Из-за стола встает очень тощий немец с морщинистой шеей и большим кадыком. Небрежно представляется:

— Гюнтер Штрейт, доктор технических наук. Как мы будем с вами изъясняться? Я ведь не владею русским языком, — беспомощно разводит он руками.

— Зато мы знаем немецкий. Я посредственно, майор хорошо, — кивает Бурсов на Огинского.

— Тогда все в порядке, — удовлетворенно кивает головой Штрейт. — Можем мы приступить к делу тотчас — же? — обращается он к капитану.

— О да! Пожалуйста! Я не буду вам мешать, — обрадовался Фогт и пошел куда-то, пожелав доктору и советским офицерам успеха.

На докторе Штрейте светло-серый спортивный костюм и тирольская шляпа с пером. На длинном носу с горбинкой старомодное пенсне.

— Ну-с, я слушаю вас, господа, — произносит он, широким жестом гостеприимного хозяина предлагая офицерам сесть. — Не скрою от вас — меня интересуют ваши эксперименты, потому что я тоже проделывал нечто подобное. И должен вам признаться, у меня ничего пока не получилось. Поэтому очень любопытно, что же получается у вас?

«С чего же начать? — лихорадочно думает Бурсов. — Этот доктор, очевидно, большой знаток взрывного дела, и его не так-то просто будет провести…»

Но тут на помощь ему приходит Огинский.

— Надо полагать, — степенно начинает он, — детонация конденсированных взрывчатых веществ у вас в Германии столь же мало изучена, как и у нас в Советском Союзе.

— Видимо, так обстоит дело и вообще в мировой науке, — уточняет Штрейт. — Я знаю работы вашего Зельдовича, который сумел теоретически обосновать невозможность сверхзвуковых режимов при распространении детонационной волны. Тем самым с исчерпывающей полнотой вывел он условие Чепмена-Жуге. Но ведь все это относится к детонации газов, нам же необходимо применить условие Чепмена-Жуге к детонации конденсированных взрывчатых веществ.

«А что же такое условие Чемпена-Жуге? — тревожно проносится в мозгу Бурсова. — Знает ли это Огинский?..»

— Вы абсолютно правы, господин доктор Штрейт, — соглашается с ним майор Огинский таким спокойным тоном, что Бурсов сразу же успокаивается.

— В условие Чепмена-Жуге, — немного подумав, продолжает Огинский, — входит, как известно, скорость звука в продуктах взрыва. Однако насколько просто определяется эта скорость в неплотных газах, настолько сложно выразить ее теоретически в газах, сжатых до плотности твердых тел, молекулы в которых соприкасаются между собой. Некоторые исследователи, пытаясь учесть это обстоятельство, рассматривают молекулы как твердые шарики. Такая модель удобна, конечно, когда изучаются отдельные столкновения молекул, но разве она в состоянии отразить действительные свойства всего плотного вещества?

— Какое же решение предлагаете вы? — снимая с носа пенсне, спрашивает доктор Штрейт. По тону его голоса и выражению лица чувствуется, что он проникается все большим доверием к Огинскому.

— Обратили вы внимание на то обстоятельство, господин доктор, что в очень уплотненных газах давление имеет двоякую природу? Оно является одновременно как бы и тепловым и упругим при совершенно различной природе этих явлений. Сильно сжатый газ ведет ведь себя как комок сцепленных пружинок, а неплотный — подобно рою мух, бьющихся о стенку.

«Теперь бы подкрепить ему свою эрудицию какой-нибудь мудреной формулой, — возникает у Бурсова заманчивая мысль. — Тогда у этого немецкого ученого мужа не останется уже ни малейшего сомнения в нашей компетентности по вопросам детонации взрывчатых веществ».

И Огинский, будто прочитав его мысли, просит у Штрейта авторучку и торопливо пишет на чистом листе бумаги, лежащей на столе капитана Фогта:

D = W + а

— Вам знакома эта формула, господин доктор? — спрашивает он Штрейта.

— Видимо, это формула скорости протекания детонации? — морщит лоб Штрейт, склоняясь над листком бумаги и смешно вытягивая вперед длинную шею. — Из чего же, однако, она складывается? Что означают у вас «вэ» и «а»?

— «Вэ» — это некоторая собственная скорость продукта детонации, «а» — скорость звука.

— Значит, скорость детонации равна сумме скоростей «вэ» и «а»?

Бурсов очень боится, что Штрейт может обратить внимание на его безучастность в этом разговоре, но доктор так увлекся беседой с Огинским, что, кажется, и не замечает его присутствия. Он хотя и делает вид, что в словах советского майора нет для него ничего нового, на самом же деле многое из того, что говорит Огинский, слышит впервые. А когда заходит разговор о методах определения скорости детонации, примененных Огинским в его экспериментах, Штрейт вообще забывает обо всем на свете. Не слышит даже, как входит капитан Фогт.

Фогт тоже слушает майора разинув рот. И если Штрейта поражает совершенство техники экспериментов и изящество предложенной им методики измерений скорости детонации взрывчатых веществ, то капитана завораживает его ученый язык. Такие выражения, как «среднее арифметическое значение «дэ», «средняя квадратическая ошибка среднего арифметического» и «средняя квадратическая ошибка отдельного измерения», буквально гипнотизируют Фогта.

А когда Огинский начинает торопливо писать математические формулы, пестрящие греческими буквами, квадратными степенями буквы «фау», скобками и дробями, в знаменателях и числителях которых стоят одни лишь латинские буквы, он уже не сомневается более в высокой компетентности советского майора.

Когда после ухода пленных офицеров доктор Штрейт заявил, что русские сообщили ему сейчас о детонации взрывчатых веществ такое, чего он никак не рассчитывал от них услышать, капитан Фогт воскликнул:

— Нам чертовски повезло, доктор! И если мы с их помощью найдем средство взрывать минные поля, нас с вами ждет высокая награда. Я знаю, вы и сами экспериментировали в этой области, но, кажется, они достигли большего. Но ваш престиж от этого не пострадает. Нужно только выжать из них все, что возможно, а им мы не собираемся ставить памятники за это. В конце концов, они всего лишь военнопленные и для них всегда найдется место в Майданеке или Маутхаузене.

И он закатился таким смехом, от которого доктору Штрейту становится не по себе. Но сама идея убрать советских офицеров куда-нибудь подальше, после того как детонация минных полей артобстрелом будет осуществлена, ему явно нравится.

— Это сейчас чрезвычайно важно, — продолжает капитан Фогт. — Вы знаете, доктор, какие потери понесли наши танки на русских минных полях под Белгородом? Мне сообщил мой родственник, обер-штурмбанфюрер, только что вернувшийся из района этих боев, что наша девятнадцатая танковая дивизия потеряла в полосе обороны одной только русской стрелковой дивизии свыше ста танков, в том числе семь «тигров». Там погибло около тысячи наших солдат и офицеров, а командир этой дивизии генерал Шмидт застрелился.

— Да, я тоже слышал кое-что, — сочувственно кивает головой доктор Штрейт. — Русские всегда были сильны в инженерном обеспечении своей обороны и вообще в военно-инженерном деле. Не случайно же сам фюрер распорядился любым путем привлечь на нашу сторону пленного русского генерала Карбышева.

— Ничего у них из этого не получилось, однако, — не без злорадства замечает Фогт. — Надеюсь, мы с вами, доктор, добьемся большего успеха, хотя у нас всего лишь скромный кандидат наук и дивизионный инженер.

По дороге в лагерь Бурсов с Огинским тоже обмениваются впечатлениями от встречи с доктором Штрейтом.

— В том, что доктор остался доволен вами, у меня нет никаких сомнений, — замечает подполковник. — Вы действительно сообщили ему что-нибудь новое? Я ведь практик и не очень силен в теории.

— Все что я сообщил ему, — результат моих экспериментов, опубликованный в нашей открытой печати перед самой войной. Но, видимо, Штрейт не читал журнал, в котором была напечатана моя статья.

— Будем, значит, считать, что в чем-то мы его убедили, — заключает подполковник Бурсов. — Во всяком случае, у него нет теперь никаких сомнений, что в вопросе детонации взрывчатых веществ мы осведомленнее его. Ну, а что же дальше? Нам ведь не известно, как вызвать детонацию минного поля. Да если бы и известно было, разве мы открыли бы немцам этот секрет?

— Я вижу дальнейшую нашу задачу лишь в том, чтобы выиграть время. Тянуть с этим экспериментом до тех пор, пока не придумаем достаточно надежный способ побега. Хотя, откровенно говоря, — тяжело вздыхает Огинский, — даже не представляю себе, каким образом удастся нам вырваться отсюда.

— Я этого тоже пока не знаю, — признается Бурсов. — Для этого надо получше разобраться в обстановке. В этом нам помогут майор Нефедов и лейтенант Азаров. А сейчас тревожит меня другое — Сердюк. Этот мерзавец может сообщить им, что эксперимент с обстрелом минного поля нам не удался.

— А вы думаете, что он мерзавец? — спрашивает сопровождающий их Азаров.

— Ну, может быть, и не мерзавец в буквальном смысле, но явный трус. А трус и предатель в данной ситуации почти одно и то же.

— А я все-таки думаю, что он…

— Не будем благодушествовать, Евгений Александрович! — раздраженно перебил Огинского Бурсов. — Давайте лучше исходить из худшего.

— Ну хорошо. Может быть, вы и правы, — соглашается Огинский. — Но и в этом случае я не вижу ничего угрожающего нам. Да, мы проделали в нашей армии один эксперимент — обстреляли минное поле огнем дивизионной артиллерии. Но это пока не увенчалось успехом, и мы задумали серию новых экспериментов, которые не успели осуществить.

— А какие же новые эксперименты можно им предложить? Завтра они, конечно, потребуют начать их.

— Начнем снова с обстрела. Но на этот раз будем экспериментировать не столько с противотанковыми, сколько с минометными минами и артиллерийскими снарядами. Будем делать вид, что ищем такой состав бризантного взрывчатого вещества в снарядах, который будет в состоянии вызвать детонацию минных полей.

В минных мастерских

После обеда лейтенант Азаров привел Бурсова и Огинского в мастерские по производству самодельных мин, рекомендованных наставлениями немецкой армии. Мастерские находятся за пределами лагеря, и Азаров снова повел их через центральные ворота.

— И много делаете вы этих мин? — спросил Бурсов у лейтенанта, когда они оказались достаточно далеко от эсэсовской охраны.

— Теперь много. И потому догадываемся, что немецкая армия все чаще переходит к обороне. Фабричных мин ей явно не хватает.

— А самодельные мины каких же типов?

— Так называемые «дощатые» из стандартных зарядов с взрывателями нажимного действия. Потом еще «аппарельные», тоже из дерева и с такими же взрывателями. В последнее время стали делать мины и из артиллерийских снарядов. А вчера приступили к производству мин даже из ручных гранат. Специальным наставлением рекомендуется помещать их в гильзы от стапятидесятимиллиметровых снарядов. Поверх гранат насыпаются еще куски металла, гвозди и гайки…

— Помогаете, значит, калечить своего же брата?

— Но ведь и вы собираетесь…

— Да, мы собираемся! — резко перебивает его подполковник. — Но только еще собираемся, а у вас уже целое производство.

Азаров угрюмо молчит, потом замечает чуть слышно:

— Если только Фогт узнает, какое это на самом деле производство…

— Ну ладно, — снова перебивает его Бурсов. — Об этом-то как раз и не следует болтать, какие бы обидные слова ни пришлось услышать.

— Слушаюсь, товарищ подполковник! — сразу повеселев, бодро восклицает Азаров.

Некоторое время они идут молча, внимательно всматриваясь в окружающую местность.

— Вот веду я вас за пределами лагеря без всякой охраны, — нарушает молчание Азаров, — и вы, наверно, думаете: «И чего эти трусы не разбегаются? Вроде никаких препятствий вокруг». Но ведь тут сплошь все минировано, и не нами, а немецкими саперами. К тому же смотрите, какая тут равнина — все как на ладони. Далеко не убежишь даже ночью — прожекторами все тут просвечивается не хуже, чем днем.

— А пробовал кто-нибудь?

— Нет, не пробовали.

— Не нашлось разве смелых людей?

— Найти-то нашлись, да эсэсовцы их опередили. Выведали каким-то образом о готовящемся побеге и вывели сразу половину лагеря за проволоку, не разбираясь, собирался кто-нибудь из них бежать или и не думал даже. Выстроили их перед минными полями, а сзади автоматчиков поставили. Всех остальных подогнали к проволоке с другой стороны и приказали смотреть. Капитан Фогт, а вернее, гауптштурмфюрер Фогт специальную речь произнес:

«Мне стало известно, что вы… нет, не все, а только пять человек, хотели совершайт побегство. Я вас не виню за это. Каждый патриот своя родина всегда должен думайт о побегстве из плена. Но думайт надо корошо. А не… как это у вас говорится?.. не с кандачка. Правильно я говорю? Так вот, чтобы потом быть умнее и не делайт больше глупства, вы все сейчас совершайт бегство через этот минный поле. Кто не побежит, тот получайт пуля в свой спина».

Потом Фогт повернулся к автоматчикам и скомандовал: «Ахтунг!» А пленным добавил: «Вам будет это короший наука. Но если кто-нибудь из вас будет такой счастливчик, который перебежит через весь минный поле, клянусь словом официра — он будет получайт свобода. Вы все знайт случай с лейтенант Азаров. Я должен был его повесить за разбитый морда мой фельдфебель. Но он перебежал минный поле и не подорвался. Вы все знайт, какой почесть он теперь имейт. Я обещайт всем, кто перебежит на тот сторона, жизнь и свобода».

Затем гауптштурмфюрер Фогт театральным жестом подал команду: «Вперед!» — глухим голосом продолжает свой рассказ Азаров. — И все побежали, потому что не сомневались, что эсэсовцы, не задумываясь, разрядят в них свои автоматы. И все погибли. Тех, которые не подорвались насмерть на минах, потом добили эсэсовцы. А мы стояли по другую сторону проволочного забора со сжатыми кулаками и стиснутыми от бессильной ярости зубами.

«Вот и все, — сказал нам очень довольный преподанным уроком гауптштурмфюрер Фогт. — Теперь вы понимайт, что такое есть глупство?»

— И вы поняли? — сердито спрашивает Бурсов.

— Да, мы поняли, что любая попытка смельчаков-одиночек не будет лучшей. Для такого дела нужна серьезная организация, а у нас ее не было.

— Не было? — переспрашивает подполковник.

— Да, не было, — спокойно повторяет Азаров, но Бурсову кажется, что он не случайно употребляет глагол «быть» в прошедшем времени.

Мастерские по производству самодельных мин находятся в одноэтажном деревянном строении барачного типа. В них три отделения: столярное, монтажное и зарядное. Ожидая прихода доктора Штрейта, Бурсов и Огинский внимательно осматривают зарядный цех. На его стеллажах видят они не только советские мины, но и почти все системы немецких.

— Настоящий музей, — усмехнулся Бурсов. — Непонятно только, зачем им все это?

Но тут появляется доктор Штрейт и поясняет:

— Мы собрали здесь всю ныне существующую минную технику, чтобы попытаться создать новую, универсальную мину. Такую, которая воплотила бы в себе все достоинства представленных тут образцов. Это заветная мечта капитана Фогта. Над подобной идеей работает, конечно, военно-инжёнерное ведомство нашей армии, но капитан Фогт хочет внести в это свой вклад и подарить нашим инженерным войскам мину, идеальную во всех отношениях. Кое-что мы уже придумали. Сейчас мы работаем над проблемой наиболее надежного взрывателя. У нас тут множество образцов замыкателей, воспламенителей и взрывателей. Вот, посмотрите, пожалуйста.

И он подводит их к полкам, уставленным замысловатыми цилиндриками с разнокалиберными сережками колечек на предохранительных чеках. Тут тоже техника почти всех армий, особенно разнообразны конструкции взрывателей.

Заметив, какие огоньки вспыхнули в глазах Бурсова при виде всех этих систем, майор Огинский сразу же соображает, как важно было бы подполковнику получить доступ к этим взрывателям.

— Подполковник Бурсов, — равнодушным тоном произносит он, — большой специалист по части взрывателей.

— Ну что ж, это может нам пригодиться, — одобрительно кивает доктор Штрейт, повернувшись к Бурсову. — А сейчас мы обсудим план наших действий на завтра. Экспериментировать вы, конечно, будете над вашими русскими минными полями. А чем обстреливать? Какими системами орудия?

— Минометами, — заявляет Бурсов.

— Вы думаете, это лучше артиллерии?

— Это даст нам возможность забрасывать минометные мины на заградительные минные поля почти перпендикулярно их плоскости. А это, как вы сами понимаете…

— О да, я это хорошо понимаю, — часто кивает головой доктор Штрейт. — У вас уже есть какой-нибудь опыт такого способа обстрела?

— Да, имеется. Явное преимущество этого способа оказалось бесспорным, — подтверждает Огинский, сообразив, что Бурсов неспроста предлагает вести обстрел минометами. — Нам не удалось, к сожалению, завершить эти эксперименты. Их прервало наступление немецких войск.

— Ну что ж, очень хорошо! Я думаю, что завтра мы сможем продолжить ваши опыты. Сколько же нам понадобится минометов?

— Пока хватит и одного, — подумав, отвечает Бурсов. — Сначала нужно ведь экспериментальным путем найти необходимое нам бризантное взрывчатое вещество, которым мы будем начинять мины этого миномета.

— А вы разве не знаете еще такого вещества? — разочарованно спрашивает Штрейт.

— Кое-что мы уже нащупали, конечно, — приходит на помощь Бурсову Огинский, — но теперь нам придется обстреливать не немецкие минные поля, а русские. Это значит, что будем мы иметь дело уже с иной конструкцией мин, их взрывателей и в какой-то мере самого взрывчатого вещества.

— Да, это верно, — со вздохом соглашается доктор Штрейт. — Это я чуть не упустил из виду. Учтите, однако, что нам нужно очень торопиться.

— Мы понимаем это, господин доктор, — заверяет Штрейта Бурсов.

Вечером, после отбоя, когда Бурсову кажется, что все уже спят, он слышит вдруг тихий шепот майора Нефедова:

— Вы не спите, товарищ подполковник?

— Нет, не сплю.

— Хотелось бы с вами поговорить.

— Пожалуйста.

— Вы ничего не слышали там, у лагерного начальства, о нашей судьбе?

— О какой судьбе?

— Собираются ведь уменьшить численность нашего лагеря. Оставить человек двадцать, а остальных отправить в другие, обычные лагеря военнопленных, в так называемые шталаги. Начальство капитана Фогта считает, видимо, что такому количеству пленных делать тут нечего.

— Нет, я ничего об этом не слышал.

Майор Нефедов некоторое время молчит, затем продолжает еще тише прежнего:

— А вы бы могли помешать этому.

— Помешать?

— Да, в том смысле, чтобы найти нам какую-нибудь дополнительную работу.

Бурсов не совсем его понимает. Нефедов поясняет:

— Вы ведь будете обстреливать наши советские минные поля? Вот и используйте это для того, чтобы такие поля мы установили по вашим схемам. И не одно, а несколько. Вы понимаете меня?

— Это идея! — радуется Бурсов. — Завтра же мы заявим доктору Штрейту о необходимости таких полей.

Потом они снова лежат молча, и им теперь долго не удается заснуть. Похоже, что не спит и Огинский. Или, может быть, проснулся от их разговора.

— И знаете еще что? — после продолжительного молчания произносит Нефедов. — Если вы задумаете предпринять что-нибудь, имейте в виду и меня. Я знаю, на что иду и чем все это может кончиться — насмотрелся тут на многое… Но меня это не пугает, лишь бы поскорее к своим… Учтите это, товарищ подполковник. Если чем-нибудь смогу быть полезен в ваших планах, с радостью все исполню.

— Хорошо, товарищ Нефедов, мы это учтем.

— А что касается нашей работы тут, у немцев, то мы вредим им, чем можем, ежесекундно рискуя при этом головой. Мы ведь только прикидываемся такими смиренными. Вот я, например, возглавлял группу, занимавшуюся переводом советских военно-инженерных наставлений и захваченных в наших штабах документов. А знаете, как мы их переводили? Где только было возможно, искажали смысл, рассчитывая, в случае чего, сослаться на плохое знание немецкого языка. Или вот теперь, на производстве самодельных мин…

Бурсов кладет руку на плечо Нефедова:

— Я верю вам, товарищ Нефедов. Не понимаю, однако, как вы-то решились мне довериться? Вы же меня почти не знаете. А если я окажусь провокатором, специально к вам подсаженным капитаном Фогтом?

— Бывали у нас и такие. Фогт не упускал возможности выведать с их помощью наши замыслы. Только ведь и у нас особое чутье на этих мерзавцев выработалось. И потом, Фогту теперь ни к чему уже нас проверять. Он уверен, что те, кого он оставил тут, у себя, примирились со своею участью и ни о каком побеге не помышляют.

Помолчав немного, Нефедов добавляет:

— Известно нам, между прочим, и то, что вас подвел ваш сослуживец Сердюк. Из этого тоже сделаны нами некоторые выводы. Понятно стало, каким образом узнали немцы о ваших экспериментах.

Подготовка к эксперименту

Утром лейтенант Азаров снова ведет их в мастерские по производству самодельных мин. Дорогой подполковник Бурсов спрашивает:

— А пронести в лагерь из этих мастерских что-нибудь можно?

— Нет, это почти исключено, товарищ подполковник. Часовые нас обыскивают, и очень тщательно. Но вы все-таки скажите, что вам нужно, — придумаем что-нибудь.

— Пока ничего, — уклончиво отвечает Бурсов. — Но, может быть, что-нибудь вскоре понадобится.

— Только прикажите, товарищ подполковник, все будет выполнено!

— Приветствую ваш энтузиазм, — улыбается Бурсов. — Не следует, однако, выражать его так бурно. И потом, вы ведь сказали, что это почти невозможно.

— Вот именно «почти», а это значит…

— Ладно, — усмехнулся Бурсов. — Понял вас.

Неподалеку от мастерских он спрашивает у Огинского:

— Вы, кажется, работали над созданием пластичных взрывчатых веществ, Евгений Александрович? Удалось вам что-нибудь?

— Да, кое-что.

— Нам бы это очень пригодилось.

Прислушивающийся к их разговору Азаров интересуется:

— А что входит в состав пластичного вэвэ?

— Многое, — неопределенно произносит Огинский, но на всякий случай уточняет: — Гексоген, например.

— В чистом виде?

— Да, желательно в чистом.

Доктор Штрейт уже ожидает их в монтажном отделении мастерской. С ним вместе молодой немецкий офицер.

— Вот познакомьтесь, — кивает на него Штрейт. — Это наш минометчик, лейтенант Менцель.

— Каков калибр вашего миномета? — спрашивает его подполковник Бурсов.

— Восемьдесят миллиметров. Подойдет такой?

— Подойдет.

— Вот и хорошо, — довольно потирает руки доктор Штрейт. — Тогда мы сразу же и приступим. У нас уже есть минные поля, установленные вашими офицерами.

— Боюсь, что они не годятся, господин доктор, — замечает майор Огинский.

— Не годятся? — удивляется Штрейт. — Вы думаете, что они не очень добросовестно установлены?

— Нет, этого я как раз не думаю, — спокойно возражает Огинский, — но дело в том, что офицеры, которые их устанавливали, попали в плен еще в сорок первом году, а за это время…

— О да, да! — оживляется доктор. — Вы совершенно правы. За это время техника минирования изменилась, да? Но как же тогда быть?

— А очень просто. Подполковник Бурсов один из лучших специалистов по этой части. Он займется с пленными офицерами, и они быстро освоят новую технику минирования.

— Маленькие курсы, да? — смеется доктор Штрейт. — А на какое время? На пять-шесть месяцев?

— Ну зачем же такой огромный срок! — смеется и Огинский. — Товарищ подполковник, сколько вам на это потребуется?

— Три-четыре дня.

— Ну, это другое дело, — удовлетворенно замечает Штрейт. — Я сегодня же попрошу капитана Фогта создать такую учебную команду. Но это по технике установки минных полей, а как с оснащением самих мин? Оно ведь тоже, наверно, изменилось за это время? Тогда нужно пересмотреть все имеющиеся у нас русские мины. Очевидно, многие из них устаревших образцов.

— Пусть капитан Фогт распорядится разминировать все учебные поля. Я лично осмотрю тогда все советские мины. Для ускорения дела хорошо бы привлечь к этому побольше людей.

— Побольше? Да, конечно, лучше побольше. Хорошо, что вы подсказали мне это, а то Фогт хотел отослать куда-то часть пленных. Нужно немедленно сообщить ему, чтобы он временно отменил свое распоряжение.

Вся первая половина дня проходит в подготовке к эксперименту. Для этого подыскали подходящее место, колышками отметили границы будущих минных полей, определили позиции минометной батареи (Штрейт категорически настоял на обстреле минных полей не одним минометом, а целой батареей).

Во второй половине дня подполковник Бурсов приступает к «обучению» младших офицеров новым методам установки минных полей. Для этого пришлось сначала заняться разминированием ими же установленных полей, так как советских мин последнего образца явно не хватало. Хотя подполковнику Бурсову было хорошо известно, что практически советские инженерные мины, выпущенные в последние годы, не претерпели значительных изменений в сравнении в довоенными, он потребовал, чтобы на установку экспериментального поля пошли только мины последнего выпуска.

На это уходит вся вторая половина дня. В результате оказывается, однако, что новых мин для установки экспериментального поля явно недостаточно. Об этом доложили доктору Штрейту, который сразу же ушел к Фогту.

Капитану не очень хотелось добывать где-то мины нового образца, и он попытался уговорить Штрейта производить опыты со старыми. Но педантичный доктор твердо стоял на своем, и Фогту пришлось откомандировать на склад военно-инженерного имущества находящегося на соседней станции одного из своих помощников.

Огинский занимается теперь главным образом рецептурой бризантного взрывчатого вещества. А немецкие минометчики под руководством лейтенанта Менцеля разряжают свои мины. Им предстоит заполнить их потом той взрывчаткой, над изготовлением которой трудится майор Огинский.

Бурсову с его командой приходится работать под неусыпным наблюдением унтер-фельдфебеля Крауза и двух автоматчиков.

Во время одного из перекуров подполковник ложится на землю неподалеку от Нефедова и шепчет ему:

— Нам нужен гексоген. Каковы возможности раздобыть его?

Майор долго думает, вспоминая взрывчатые вещества, с которыми ему приходится иметь дело при изготовлении немецких самодельных мин. На это идут обычно германские стандартные заряды, состоящие из тротила и мелинита. Из взрывчатых веществ союзников Германии в наличии тоже в основном тротил, аммотол, тэн. Только в итальянских подрывных шашках «тритолите» содержится смесь тротила с гексогеном, а в «пентролите» сплав гексогена с тэном.

— А гексоген нужен в чистом виде? — спрашивает Нефедов.

— Да, желательно.

— Тогда его можно извлечь только из нашего детонирующего шнура ДШ-36. А немцы применяют его лишь в кумулятивных зарядах, да и то в смеси с тротилом.

— Ну хорошо, мы подумаем над этим.

— А что еще понадобится? Может быть, капсюли-детонаторы?

— Да, было бы неплохо.

Поздним вечером, когда Бурсов лег на нары рядом с Огинским, он шепотом сообщил майору о своем разговоре с Нефедовым.

— Ну ничего, — успокоил его Огинский, — гексоген я попытаюсь раздобыть сам. Предложу завтра Штрейту начинять им минометные мины, предназначенные для обстрела наших минных полей.

— А что еще, кроме гексогена, понадобится для изготовления пластичной взрывчатки?

— Нужны будут еще и специальные пластификаторы. С этим, пожалуй, будет труднее.

Азаров идет на риск

Четвертый день в поле и в минных мастерских спецлагеря советских военнопленных идет работа по подготовке к эксперименту майора Огинского. Сам капитан Фогт ежедневно приходит понаблюдать за деятельностью военнопленных. И хотя у него нет оснований упрекнуть их в нерадивости, он не упускает случая предупредить:

— Как только я буду замечайт, что кто-то из вас шаляй-валяй, тот сразу будет вылетайт из мой лагер. Нет, не на волю, а в совсем другой место. Об этом я считаю своя долгом предупреждайт вас.

Унтер-фельдфебель Крауз теперь буквально не сводит с них глаз. Даже, кажется, забыл о шнапсе. Во всяком случае, не заметно, чтобы он прикладывался к своей фляге во время коротких перерывов. Однако, несмотря на это, и Нефедов, а особенно более ловкий и удачливый Азаров при разминировании минных полей незаметно припрятывают несколько капсюлей-детонаторов и взрывателей. Удается утаить около десятка капсюлей и во время установки новых минных полей по плану майора Огинского. Теперь возникает вопрос: как пронести все это в лагерь? Часовые в последнее время стали обыскивать пленных с еще большей тщательностью.

Огинский тоже ухитряется спрятать немного гексогена, которым по его предложению стали начинять артиллерийские мины.

Возникает надежда, что со временем удастся раздобыть и пластификаторы, необходимые для изготовления пластичного взрывчатого вещества. У Огинского уже целая лаборатория по производству взрывчатых смесей, и у немцев нет пока никаких сомнений, что он вполне добросовестно ищет вещество, способное вызвать детонацию минных полей. Майора тревожит теперь лишь одно: как переправить все это в их барак?

Ломает голову над этим и подполковник Бурсов. Лишь лейтенант Азаров по-прежнему кажется беспечным. И потому, может быть, в конце пятого дня, возвращаясь в лагерь, Бурсов обращает внимание на необычную молчаливость лейтенанта и какую-то странную бледность его лица, когда они проходят осмотр у центральных ворот. Обычно он шутит с охранниками, которые прощают это Азарову, зная особое расположение к нему капитана Фогта. А теперь он молчит, словно воды в рот набрал, и как-то странно вытягивает шею, будто пытается отделить голову от туловища.

А когда они приходят наконец на территорию лагеря, лейтенант почти вбегает в барак, и не в свой блок, а к старшим офицерам. Встревоженный Бурсов спешит за ним следом и видит необычную картину: Азаров в изнеможении падает на нары.

— Что с вами?! — испуганно бросается к нему Бурсов, полагая, что лейтенант неожиданно заболел.

А Азаров даже ответить не в состоянии, так трясет его нервная дрожь. Лишь немного успокоившись, он показывает подполковнику зажатые в кулаке три капсюля-детонатора. И Бурсов сразу же все понимает. Лейтенант пронес эти капсюли во рту, когда проходили проверку у ворот!

Но это же настоящее безумие! В капсюлях ведь капризная гремучая ртуть. Достаточно чуть-чуть сплющить их алюминиевую гильзу, как произойдет взрыв.

— Вы сумасшедший, Азаров! Стоило бы часовому задать вам хоть один вопрос…

— Этот не задал бы… Я его хорошо знаю. Он не из разговорчивых.

— Но вы могли бы и от страха так стиснуть зубы, что…

— Более всего я боялся, что проглочу эти детонаторы… — признается Азаров.

— Ну вот что, — строго произносит подполковник Бурсов. — Я запрещаю вам подобный способ переноски капсюлей в лагерь. Мало того, что себя погубите, подведете и всех нас. Нужно придумать что-то другое…

— Но что же придумаешь, товарищ подполковник?

— Этот гад Крауз — настоящая ищейка. Он все может вынюхать. Надо торопиться…

— Согласен. Торопиться надо. Не надо только идти на безумство.

Обстрел минного поля начинается на следующий день.

Капитан Фогт взобрался на площадку над воротами лагеря, пригласив с собой всех офицеров эсэсовской охраны. Доктор Штрейт вооружился полевым артиллерийским биноклем и приказал лейтенанту Менцелю открыть огонь.

Бьют сразу все минометы его батареи. Мины рвутся в самом центре экспериментального поля, вздымая фонтаны сухой, давно не орошаемой дождем земли.

В результате прямого попадания, взлетают на воздух две противотанковые мины, но лишь одна из них взрывается. Второй залп оказывается еще менее удачным. Он выковыривает из земли всего одну мину, не вызвав никакой детонации.

Стрельба продолжается еще четверть часа почти с тем же успехом. Мины по-прежнему взрываются лишь при прямых попаданиях.

Спустя полчаса доктор Штрейт подает знак — прекратить обстрел.

— Что-то у нас не так… — устало говорит он майору Огинскому.

— Было бы чудом, если бы замысел наш с первого же раза увенчался успехом, — спокойно замечает Огинский.

— Ну, а в чем же причины сегодняшней неудачи?

— Их более чем достаточно. Во-первых, не найден еще состав бризантного взрывчатого вещества для минометных мин. Во-вторых, инженерные мины покрыты, видимо, слишком толстым слоем земли и дерна.

— А что, если мы лишь присыплем их слегка? — понижая голос, предлагает доктор Штрейт, и Огинский догадывается, что ему очень хочется продемонстрировать капитану Фогту хоть какой-нибудь успех. Он ведь давно уже занимается изобретением способа преодоления минных заграждений и, видимо, очень боится, что у Фогта может лопнуть терпение.

— Ну что ж, — соглашается с его предложением Огинский. — Но это уже завтра, сегодня мы едва ли успеем снять весь дерн и чем-то другим замаскировать минное поле под общий фон местности.

— Да, да, конечно, — торопливо кивает головой Штрейт. — Только это надо бы как-нибудь…

— Понимаю вас, господин доктор! Мы постараемся не привлекать к этому излишнего внимания. Я попрошу Бурсова заняться маскировкой минного поля лично.

— Вполне полагаюсь в этом на вас, — признательно улыбается доктор Штрейт. — Учтите только, что завтра приедет к нам целая комиссия военных инженеров. Возможно, будут и представители эсэс, сведущие в вопросах минных заграждений. Рановато? Да, конечно, рановато! Но что поделаешь — капитан Фогт поторопился доложить начальству об этом эксперименте.

А на другой день действительно приезжает комиссия, состоящая из полковника инженерной службы и трех эсэсовцев, один из которых штандартенфюрер, что соответствует чину полковника. Но и в их присутствии повторяется почти то же самое. Теперь, правда, взрывается больше мин, но, как и вчера, главным образом лишь в результате прямых попаданий.

Догадаться, что штандартенфюрер остался очень недоволен результатами легкомысленно разрекламированного Фогтом эксперимента, не составляет большого труда. Он приказывает Фогту отправить советских офицеров в бараки, а капитану и доктору Штрейту устраивает обстоятельный разнос.

— Что же это такое, черт вас побери?! — кричит он, нервно прохаживаясь перед стоящими по команде «смирно» Фогтом и Штрейтом. — Да ведь эти русские офицеры просто дурачат вас! И вообще, гауптштурмфюрер Фогт, мы давно уже собирались прекратить вашу экстравагантную деятельность. Выдумываете тут разные фокусы, чтобы от фронта увильнуть. Даю вам сроку еще десять дней, и если за это время вы не осуществите того, что так опрометчиво обещали в своем донесении генерал-полковнику Цодеру, я немедленно, возвращу вас на прежнюю должность командира саперной роты танковой дивизии «Мертвая голова»… А с вами, — обращается он к дрожащему от страха доктору Штрейту, — будет у меня разговор особый.

Ночная тревога

Военнопленные сидят в это время в своих блоках, куда загнал их унтер-фельдфебель Крауз.

— Представляю себе, какой разнос учиняет сейчас Фогту его начальство, — усмехается майор Горностаев.

— Не злорадствуйте, — мрачно замечает Нефедов. — Не позже как через полчаса мы испытаем все это на собственных шкурах, и в гораздо худшем варианте.

Через сорок минут в лагере действительно появляется капитан Фогт и приказывает унтер-фельдфебелю Краузу, выстроить всех на аппельплацу.

— Мютцен аб! — командует Крауз.

Военнопленные мгновенно обнажают головы. Они слишком хорошо знают эту команду, хотя давно уже не слышали ее. Их примеру следуют и Бурсов с Огинским.

Капитан Фогт некоторое время прогуливается перед их строем своей обычной пружинистой походкой. Внешне он совершенно спокоен.

— Я имейт вам сказать вот что, — четко выговаривая каждое слово, произносит он наконец. — С завтрашний день вы все должен показать образец высокой производительность. Это значит, что все надо сделайт два раза быстрее, два раза больше, два раза лютче. Вы думайт, почему я давайт вам корошо кушайт? Я показывайт вас в списках два раза больше. Это вам есть понятно? Тогда должен быть понятно мой требований — два раза больше работа! С завтрашний день все надо делайт бегом! Это есть все! Разойдись.

Все мгновенно разбегаются, один только Огинский все еще стоит на своем месте в задумчивости. К нему тотчас же подбегает унтер-фельдфебель.

— Вонючий швайн! — яростно рычит он, замахиваясь на майора кулаком.

— Посмей только, скотина! — решительно шагает в его сторону Огинский.

На шум их голосов оборачивается не успевший далеко отойти Фогт. Он сразу же соображает, в чем дело, и раздраженно кричит унтер-фельдфебелю:

— Опять вы за свое, Крауз! Сколько раз я вам говорил: не сметь!

— Яво-оль! — недовольно бурчит Крауз.

…Спать в эту ночь все ложатся мрачными, неразговорчивыми. Молчит и Огинский, но, успокоившись немного, спрашивает Бурсова:

— Осуждаете меня?

— Смертельного врага вы теперь себе нажили, Евгений Александрович, — не отвечая на его вопрос, с тяжелым вздохом произносит Бурсов.

— Но не мог же я ему позволить…

— Не могли, — спокойно соглашается с ним Бурсов. — Я и не обвиняю вас. Я тоже не смог бы. А говорю вам об этом к тому, чтобы вы были настороже. Какую-нибудь гадость он вам непременно подстроит.

Засыпают они поздно, хотя и не разговаривают больше. Но спят недолго. Просыпаются от выстрелов. Они слышатся где-то в стороне станции. Бурсов пытается выйти из барака, но Нефедов останавливает его:

— Там, на вышках, все пулеметы наведены на наш барак, товарищ подполковник. Эсэсовцы никому не разрешат выйти отсюда. А стрельба ночью уже не в первый раз. Думаю, что это партизаны напали на станцию.

— Поблизости, значит, есть партизаны?

— Да, в лесу за станцией.

— А от нас до станции сколько?

— Не менее шести километров.

Стрельба длится около получаса. Все это время территорию лагеря полосуют прожектора. Потом все стихает. А еще через четверть часа раздается страшный взрыв, от которого даже здесь, в лагере, вздрагивает земля и дребезжат стекла в окнах. Сразу становится светло.

— Похоже, что партизаны эшелон с бензином взорвали! — возбужденно шепчет Нефедов.

Стрельба возобновляется с еще большим ожесточением. А за дверями барака слышатся резкие слова команды на немецком языке.

— Наверно, капитан Фогт решил вести своих эсэсовцев на подмогу станционному гарнизону, — решает Нефедов. — Вот когда подходящее время для побега, если бы только были мы к этому готовы.

И снова два сильных взрыва, следующие почти сразу же один за другим.

— Ну да, конечно, это взрываются цистерны с бензином! — уже не сомневается более Нефедов.

В окнах, обращенных в сторону станции, полыхает такое зарево, что внутри барака можно разглядеть уже не Только фигуры сидящих на нарах военнопленных, но и встревоженное выражение их лиц.

— А знаете, в честь чего этот партизанский салют? — спрашивает вдруг молчавший все это время Горностаев.

Все сразу же поворачиваются к нему, торопят:

— Да не тяните вы, ради бога!

— Советские войска приостановили наступление немцев на Курской дуге… Мало того, сами перешли в контрнаступление! Вчера был взят Орел. Сегодня Белгород.

Никто не спрашивает Горностаева, откуда ему это известно. Конечно же, это сообщило английское радио, передачи которого он слушает по распоряжению капитана Фогта.

— А почему вы не рассказали нам этого раньше?

— Страшно было…

— За кого? За Гитлера?

— За себя! За всех нас!.. Теперь уже всё… Хребет Гитлеру окончательно сломлен. И без нас… Страшно ведь подумать, если спросят, а где же мы были? И не это, может быть, а что не предпринимаем ничего…

— Ну, это смотря кто, — протестует Нефедов. — Не надо так за всех…

— Да я и не за всех. В основном — за себя. Вы-то замышляете, наверно, что-то, шепчетесь тут о чем-то. А меня сторонитесь… Я сам, конечно, виноват. Сам поставил себя в такое положение. А теперь уже поздно…

— Что — поздно? — не понимает его Бурсов.

— Теперь, когда ясен исход войны, по-разному ведь можно это истолковать… Так что вы уж без меня…

— Да что вы, черт вас побери! — взрывается Бурсов. — Интеллигентика какого-то изображаете. Противно слушать! Да и что мы замышляем, о чем шепчемся? Вот майор Нефедов твердо мне сказал, что, если понадобится, можно на него рассчитывать. А остальные тоже ведь молчат. И хочется и колется, наверное… Я догадываюсь, конечно, что вы пакостите им тут понемножку. Мне известно, какие вы им мины делаете. А надо бы совсем не делать. Надо…

— Надо уходить отсюда… Бежать! — решительно заканчивает за него Нефедов.

— Да, бежать! — подтверждает Бурсов. — Среди погибших мы ведь не значимся. Надо, значит, числить себя среди сражающихся. И кто готов на это, тому моя рука!

Первым протягивает ему руку Нефедов. Его примеру следуют все остальные. А за стенами барака все еще гремят выстрелы и рвутся цистерны с бензином. Хотя подслушать их разговор в таком шуме почти невозможно, Бурсов все же приказывает Нефедову осторожно выглянуть за дверь.

Майор возвращается спустя несколько минут. Докладывает, что у дверей барака никого нет. А часовые центральных ворот на своих местах.

Теперь все окружают Бурсова. Ждут указаний, как быть дальше, что делать.

— Никаких конкретных планов побега сообщить вам пока не могу, — охлаждает их энтузиазм Бурсов. — Все узнаете в свое время. А задание каждому из вас такое: всеми путями добывать капсюли-детонаторы и бикфордов шнур. Помогать Азарову переносить в лагерь гексоген и другую взрывчатку. Будете получать все это у майора Огинского. Взрывчатка порошкообразная, и вы сможете насыпать ее в голенища сапог и вообще всюду, куда только сможете. Но понемногу, чтобы всегда можно было объяснить, что попала она туда случайно, во время работы по производству мин. А зачем эта взрывчатка, сами должны догадываться. Конкретнее узнаете в свое время.

Предательство Сердюка

Утром, когда офицеры шли на работу, лейтенант Азаров шепотом сообщил Бурсову:

— Я сделал интересное наблюдение, товарищ подполковник. Во время ночной заварухи взобрался на чердак нашего барака. У меня специальная лазейка для этого имеется. Сижу там и вижу все как днем. Станция-то, сами знаете, как полыхала! И вот, когда помощник капитана Фогта повел взвод эсэсовцев на станцию, я приметил путь, каким они шли. Вы ведь знаете, что вокруг тут все минировано. Особенно в направлении станции. Но есть, оказывается, проход. И я теперь знаю его. Набросал даже схему. Передать ее вам?

— Это очень хорошо, друг мой Азаров! — хвалит его Бурсов. — Но схема пусть будет у вас. Спрячьте только ее получше. И никому ни слова об этом.

Некоторое время они идут молча, потом Бурсов спрашивает:

— А почему у Сердюка синяк под глазом? Давно он у него? Вчера ведь вроде не было.

— Свеженький, — усмехается Азаров. — Результат «разговора по душам» с унтер-фельдфебелем Краузом. Вечером после отбоя он у них состоялся.

— А как Крауз вообще к нему относится?

— Благоволит. На должность штубендинста — уборщика барака — назначил. Работенка не пыльная, и Сердюку она явно по душе. Потому и непонятно, за что же он его так разукрасил вдруг.

Крауз мог, конечно, «разукрасить» Сердюка и без достаточно серьезной на то причины, но Бурсова это очень тревожит. Выбрав момент, когда Огинский оказался с ним наедине, Бурсов спросил его:

— Видели сегодня Сердюка? Обратили внимание на фонарь под его глазом? Это дело рук Крауза. Чертовски не нравится мне это. Похоже, что снова был допрос с пристрастием. И главное, сразу же после стычки Крауза с вами…

Но тут возвратился выходивший в соседнее помещение доктор Штрейт. Он сегодня очень мрачен и раздражителен. Видно, сказывается вчерашний разговор с высоким начальством.

— У меня такое впечатление, — хмуро говорит он Огинскому, — что вы меня дурачите.

— Давайте прекратим опыты, господин Штрейт, — спокойно предложил ему майор Огинский. — Пусть капитан Фогт переводит нас с подполковником Бурсовым на другую работу.

И он демонстративно отодвигает в сторону алюминиевую миску, в которой только что приготовлял какую-то взрывчатую смесь.

— Но, но, — деланно смеется доктор Штрейт. — Нельзя быть таким обидчивым. У меня тоже ведь немало неприятностей. И неизвестно еще, кому будет хуже, мне или вам, если мы не добьемся успеха к девятому августа.

— Но ведь вы же серьезный ученый, доктор Штрейт, и должны понимать, что мы проводим, по сути дела, такое научное исследование, успех которого…

— Да, я понимаю, я все понимаю. Но у нас ведь ни малейшего проблеска пока. Да и был ли такой проблеск у вас, когда вы экспериментировали там, у себя?

— Проблеск был, — уверенно заявляет Огинский. — Но тогда мы экспериментировали с немецкими минами, а теперь приходится испытывать русские, а они, как вам хорошо известно, иной конструкции. Нам казалось, что вы понимаете это не хуже нас…

— Понимаю, понимаю, конечно, но нужно все-таки поторапливаться.

— А как же поторапливаться, когда недостает самого необходимого? Мне нужны для составления взрывчатых смесей разнообразные органические и неорганические вещества, а у нас почти ничего этого нет. До сих пор не можем достать дажё такие флегматизаторы, как парафин и церезин. Приходится применять заменители, а они, сами знаете…

— Ну хорошо, хорошо! — останавливает его Штрейт. — Составьте подробнейший список, сам сегодня же поеду к химикам и раздобуду все необходимое.

Он действительно уезжает куда-то после обеда.

Воспользовавшись этим, к концу дня в монтажную заходят Нефедов и Горностаев. Огинский торопливо насыпает в голенища их сапог измельченную в порошок взрывчатку. Горностаев просит дать ему еще и капсюли, но Огинский энергично возражает:

— Вы что, тоже в сапоги их сунете? Не понимаете разве, что взлетите на воздух, если только хоть один из капсюлей будет помят? Нет уж, капсюли в другой раз, и то лишь в том случае, когда придумаете более оригинальный способ для их переноски.

— Я могу и как Азаров… — совершенно серьезно предлагает Горностаев.

— Азаров — человек, которому благоволит фортуна, — улыбается Огинский. — Ему все удается, а вы непременно перекусите гильзу капсюля или проглотите ее.

Едва они уходят, как в монтажной появляется капитан Фогт, хотя обычно он редко заходит сюда в конце работы. Снаружи в это время раздается команда унтер-фельдфебеля Крауза: «Раус!» — призывающая военнопленных выходить из мастерских и строиться для отправки в лагерь.

— А вы задержитесь, — мрачно произносит Фогт, кивая в сторону Огинского. — Я предупредил Крауза, чтобы он отвел команду без вас.

У Огинского начинает тревожно биться сердце. Гауптштурмфюрер смотрит на него долгим, изучающим взглядом.

— Так вы, значит, еврей? — произносит он наконец скорее удивленным, чем возмущенным голосом.

Огинский молчит, с ужасом чувствуя, как лоб его покрывается испариной.

— Хорошую же шуточку вы со мной сыграли, — не дождавшись его ответа, продолжает Фогт. Он говорит теперь с Огинским по-немецки, нормальным человеческим языком, а не тем ломаным, похожим на издевательство над русской речью, каким гауптштурмфюрер изъясняется обычно с пленными. — Мало того, что вы скрыли свою национальность, вы еще втянули меня в эту авантюру с детонацией минных полей. Почему молчите?

А Огинский все еще не произносит ни слова, будто потерял дар речи. Но не от страха. Просто ненависть к этой скотине парализовала вдруг его. Если бы речь шла только о нем, Огинском, лучшим его ответом был бы, конечно, плевок в рожу этому фашисту.

— Почему скрыли свое еврейское происхождение, я вас спрашиваю? — повышает голос Фогт. — Почему числитесь по документам русским?

— Потому что мой отец действительно русский, — произносит наконец Огинский, понимая, что не имеет права давать волю своим чувствам. Его судьба тесно связана ведь с судьбою его товарищей.

— А мать? Мать ведь у вас еврейка!

— Да, моя мать еврейка, — спокойно подтверждает Огинский, — но по законам нашей страны сын может считать своей национальностью национальность любого из своих родителей.

— Законы вашей страны не распространяются, однако, на Германию! — уже орет взбешенный гауптштурмфюрер. — А по нашим, немецким, законам вы считались бы евреем даже в том случае, если бы в вашем роду еврейкой была одна только ваша прабабушка. Вы понимаете теперь, в какое положение ставите меня перед моим начальством? Как я им объясню, что доверился еврею?

— А русским вы разве больше верите?

— Не острите, черт вас побери! — гаркнул Фогт и с остервенением замахнулся на Огинского, но тут же беспомощно опустил руку.

Потом, успокоившись немного, продолжает:

— Надеюсь, вы понимаете, что будет с вами, если я отправлю вас в Освенцим? Но я не сделаю этого, а дам вам возможность завершить ваш эксперимент и даже обещаю никому не сообщать о вашей национальности. Я понимаю, у вас есть основание не верить моему обещанию, но пока я могу подкрепить его только тем, что сегодня же удалю из лагеря старшего лейтенанта Сердюка и унтер-фельдфебеля Крауза. И тогда, кроме меня, не останется тут ни одного человека, знающего, что вы еврей. Сердюка я отправлю в Майданек — это все равно что на тот свет. А Крауза — на фронт. Это тоже почти на тот свет. Но вы должны обещать мне, что осуществите свой эксперимент не позже десятого августа.

— Если доктор Штрейт привезет мне все необходимое, я надеюсь добиться успеха к этому числу, — обещает Огинский. — А может быть, даже и раньше.

Поздно вечером Огинский чуть слышно шепчется с Бурсовым, лежа на нарах в лагерном бараке.

— Но откуда же узнал Сердюк, что мать у вас еврейка? — спрашивает его Бурсов.

— Мы ведь с ним земляки, и не только из одного города, но и с одной улицы, так что он мог это знать. А у Сердюка Крауз выпытал это побоями, конечно…

— Ах какой вы добренький, Евгений Александрович! — возмущается Бурсов. — Еще и оправдание ему ищете. Если Фогт действительно в Майданек его отправит, в чем я нисколько не сомневаюсь, будет это для него в самый раз.

— А Крауза он тоже отошлет куда-нибудь?

— Непременно. И может быть, действительно на фронт. Я не удивлюсь даже, если с Краузом произойдет «несчастный случай». Он слишком много знает о Фогте, чтобы гауптштурмфюрер не мечтал о таком случае.

…Ночью они просыпаются от глухого взрыва.

— Что такое? — спрашивает Бурсов. — Опять партизаны?

— Едва ли, — отзывается Огинский. — Похоже, что подорвался кто-то на минном поле. Думается мне даже, что это сбылось ваше пророчество.

Утром действительно становится известно, что унтер-фельдфебель Крауз, будучи в нетрезвом состоянии, подорвался ночью на минном поле. Известие это мало кого удивило, ибо все знали, что Крауз любил выпить и частенько перебирал. А подорваться на мине тоже было не мудрено, так как вокруг все тщательно заминировано.

— Туда ему, собаке, и дорога, — облегченно вздохнули военнопленные.

Не особенно горюют о нем и немцы. Немало и им попортил он крови.

Еще один сюрприз Азарова

Капитан Фогт теперь почти все время торчит то в монтажном отделении минных мастерских, то у минного поля во время его обстрела. В такой обстановке Огинскому и Бурсову стоит большого труда передавать своим помощникам те вещества, которые необходимы для изготовления пластичной взрывчатки. Однако, несмотря на все эти затруднения, Огинский по ночам в укромном уголке барака уже составляет ее смесь. А утром Азаров незаметно забирает приготовленную им тестообразную массу и надежно прячет в специально сооруженном тайнике. О местонахождении его знают, кроме него, лишь Огинский и Бурсов.

А капитан Фогт все подстегивает Огинского и Бурсова. Он говорит теперь с ними только по-немецки, не употребляя больше того ломаного русского языка, которым любил щегольнуть прежде. С лица его все эти дни почти не сходит озабоченное выражение.

Переменился и доктор Штрейт. Кажется, даже еще больше похудел.

— Торопитесь, торопитесь, господа, — то и дело приговаривает он, посматривая почему-то на часы. — До десятого осталось всего четыре дня.

Чтобы хоть немного успокоить его, а особенно Фогта, Огинский решает посоветоваться с Бурсовым.

— Надо бы создать каким-нибудь образом впечатление проблеска в наших экспериментах.

— Я тоже подумываю об этом, — понимающе кивает головой Бурсов. — Есть даже одна идея. С помощью детонирующих шнуров мы выведем капсюли-детонаторы нескольких мин на поверхность минного поля и замаскируем их. При обстреле эти капсюли должны сработать от попадания в них не только осколков, но и комьев земли. Тогда создастся впечатление, что произошла наконец детонация некоторых мин при артиллерийском обстреле.

— Ну что ж, давайте попробуем, — соглашается Огинский. — Займитесь только этим лично.

В тот же день они пробуют осуществить предложенный Бурсовым трюк. И он им удается. После одного из залпов минометной батареи лейтенанта Митцеля взрываются шесть зарытых в землю инженерных мин.

Капитан Фогт в восторге. Он одобрительно хлопает Огинского по плечу и снова переходит на русский язык:

— О, вы, я вижу, есть настоящий русский молодчина! Этот первый удача должен вас окрылать. Примите мой горячий поздравлений!

А лейтенант Азаров в это время получает задание от унтер-шарфюрера Шварценбаха, заменившего Крауза, отремонтировать лагерные помещения. И в первую очередь лагерные ворота, сложенные из грубо отесанных камней, скрепленных бетоном. Они представляют собой две колонны, перекрытые в верхней части рельсами, на которых находится пулеметная площадка с навесом. У основания этой площадки к одному из рельсов прикреплен проволокой чугунный орел с широко распростертыми крыльями и черной свастикой в когтях.

С наружной стороны в колоннах ворот выкрошился цемент, образовав пустоты между неплотно прилегающими друг к другу камнями. Новый помощник коменданта лагеря возмущенно тычет в них пальцем:

— Безобразие! Этот Крауз только пьянствовал и совсем не следил за порядком. Немедленно все замазать!

— Слушаюсь, господин унтер-офицер. Все будет сделано! Сам займусь этим, — заверяет его лейтенант Азаров. — Я ведь был до войны техником-строителем.

В его распоряжении находятся трое дневальных, но он поручает им лишь приготовить цементный раствор. Потом сам тщательно перемешивает его и с помощью двух старших лейтенантов подтаскивает к воротам лагеря.

— Ну все. Теперь я сам, — говорит он своим помощникам и отправляет их на другую работу.

А вечером, когда майор Огинский и подполковник Бурсов возвращаются в лагерь, он выбирает удобный момент и взволнованно докладывает Бурсову:

— В ваше отсутствие, товарищ подполковник, я отремонтировал ворота…

— Да уж я обратил внимание, как здорово подновили вы фасад нашей тюрьмы, — усмехается Бурсов, недоумевая, однако, зачем понадобилось Азарову докладывать об этом, да еще с таким волнением.

— Старался изо всех сил! — самодовольно улыбается Азаров, с трудом переводя дух. — И между прочим, товарищ подполковник, я в ту дыру, что была в левой колонне ворот, замуровал пластичную взрывчатку. Она у меня заблаговременно в ящике под раствором цемента была припасена. Нельзя же упустить такой случай…

Теперь только понимает наконец Бурсов причину волнения Азарова. Случай действительно был редчайший, и лейтенант правильно им воспользовался.

— А как же мы теперь капсюли к ней прикрепим? — озабоченно спрашивает подполковник.

— А их и не надо… Все уже там!

— То есть как это там?

— Я ведь туда и взрыватель замедленного действия замуровал.

— Какой взрыватель? — возбужденно хватает Азарова за руку Бурсов.

— Немецкий, «Федер-504». Тот, что заводится на двадцать одни сутки.

— И завели?..

— Ну конечно! Потом ведь нельзя уже будет.

У Бурсова начинает кружиться голова. Кажется даже, что он не так понял лейтенанта. Получается ведь, что механизм взрывателя уже работает, и взрыв теперь произойдет не в наиболее подходящее для них время, а лишь в зависимости от того, с каким делением установочного диска совмещен штифтик взрывателя. Подполковник Бурсов так потрясен всем этим, что не знает даже, что еще спросить у опрометчивого лейтенанта.

— Я знаю, вы меня порицаете, — тяжело дыша, продолжает Азаров. — Но ведь другого такого случая не представилось бы. А взрыватель я заранее припрятал в бурьяне у ворот. Капсюль тоже был в него ввернут.

— Ах, Азаров, Азаров!.. — только и может выговорить подполковник Бурсов.

— Но ведь я не наобум. Я рассчитал…

— Ну что… что вы могли рассчитать? — уже раздраженно спрашивает Бурсов. — Кто вообще мог что-нибудь рассчитать? Известно разве кому-нибудь из нас, когда именно сложатся наиболее выгодные обстоятельства для осуществления наших замыслов?..

— Так ведь некогда больше выжидать. Всего четыре дня осталось. Я и установил взрыватель на час ночи с девятого на десятое августа. За это время либо мы должны успеть, либо…

— Ну ладно, что сделано, то сделано, — взяв наконец себя в руки, спокойно говорит Бурсов. — Идите к себе, а мы обсудим, как теперь быть.

Ночью Бурсов сообщает об этом Огинскому и Нефедову.

— А знаете, — взволнованно зашептал майор Нефедов, — молодец этот Азаров! Теперь конец всем нашим сомнениям и раздумьям. Срок нашего побега уже назначен. Его отмеряет часовой механизм замурованного Азаровым взрывателя. Нужно, значит, во что бы то ни стало успеть к этому сроку. В противном случае… Да вы и сами знаете, что будет в противном случае.

— Ну, тогда решено! В соответствии с этим сроком все теперь должно быть продумано и рассчитано до мельчайших подробностей, вплоть до часа ночи десятого августа.

— Точность хода этого взрывателя плюс-минус один час, — уточняет Нефедов. — Он сработает, значит, в промежутке между двенадцатью и двумя часами ночи. В запасе у нас еще трое суток. Думаю, этого должно хватить.

Опять этот отчаянный Азаров!..

Утром, едва только Бурсов открыл глаза, Нефедов сразу же наклонился к нему и зашептал возбужденно:

— А комендант наш, видно, не очень разбирается в людях. Нашел кого старостой спецлагеря назначить! Просто не перестаю восхищаться этим парнем! Как он в такие минуты мог все предусмотреть? Ведь у ворот стоял эсэсовец и времени для размышлений было не так уж много. Ну, засунуть в дыру пластичную взрывчатку — еще куда ни шло. А взрыватель? Он хоть и небольшой, но все равно мог броситься в глаза. А потом, нужно же еще рассчитать его замедление и точно совместить все диски и штифтики.

Похоже, что Нефедов и не спал вовсе всю эту ночь, размышляя над почти безумной храбростью лейтенанта Азарова.

— А я боюсь, что второпях он мог и не очень точно… — с тревогой замечает Бурсов.

Но Нефедов поспешно перебил его:

— Нет, нет, этого вы не бойтесь! Голова у него работает с потрясающей трезвостью. Знаете, что он еще предусмотрел: день рождения Фогта!

— А при чем же тут день рождения? — не понимает Бурсов.

— Как — при чем? Праздновать его будет капитан Фогт. Это мы точно знаем. В прошлом году было уже такое торжество по случаю дня его рождения. А раз будут праздновать — значит, перепьются. И не только офицеры, но и эсэсовская охрана. В прошлый раз спьяну чуть не перестрелялись даже.

— День рождения Фогта девятого, значит? — уточняет Бурсов.

— В том-то и дело!

…После утренней поверки Азаров подходит к Бурсову и сообщает шепотом:

— Вот еще что хочу я сделать, товарищ подполковник: казармы эсэсовцев заминировать. Они в том доме, где и комендатура. А на втором этаже квартиры офицерского состава и самого Фогта. Жмутся, гады, поближе друг к другу…

— А как же вы осуществите это? — спрашивает Бурсов, теперь уже веря, что для Азарова нет ничего невозможного.

— После ремонта лагерных ворот унтер Шварценбах приказал мне еще и здание комендатуры отремонтировать. Бетон наружной части его фундамента изрядно выкрошился. В нем зияют такие же дыры, какие были в колоннах ворот. Если Шварценбах не раздумает, то сразу же после завтрака я займусь этим ремонтом.

— Да это более чем счастливый случай, — вздыхает Бурсов. — Но там придется вам действовать на глазах почти всей эсэсовской банды. Удастся ли?..

— Удастся, — убежденно заявляет Азаров. — Трудность тут в другом: у меня нет под руками взрывателя замедленного действия.

— А как же быть?

— Надо как-нибудь подбросить его мне.

— Легко сказать — подбросить! Надо же достать его сначала.

— Доставать не надо. Он давно уже у меня припрятан. Старший лейтенант Лукошко знает где. Главное сейчас — как доставить его ко мне из минных мастерских.

— А Лукошко работает в мастерских?

— Да, на производстве самодельных мин.

— Ну ладно, придумаем что-нибудь, только бы вас поставили на этот ремонт.

И Азарова действительно ставят на этот ремонт. Он берется за дело с большим усердием. Удостаивается даже похвалы унтер-шарфюрера Шварценбаха. Заложить пластичную взрывчатку в центральной части фундамента комендатуры не составляет для него большого труда. Теперь только бы получить взрыватель. Работы у него и трех его помощников хватит до вечера, может быть, подполковнику Бурсову удастся за это время прислать к нему кого-нибудь.

Время между тем все идет, а взрывателя никто не приносит. Это совсем нелегко, конечно. Нужен ведь повод, чтобы прийти сюда кому-нибудь из военнопленных. Передать взрыватель на глазах эсэсовцев, слоняющихся тут без дела, будет тоже не так-то просто. И все-таки Азаров не теряет надежды.

Но вот и время обеда. В лагерь придется идти или принесут что-нибудь сюда?

— Обедать будете здесь, — сообщает Шварценбах. — И чтобы к вечеру ремонт был закончен.

— Можете не сомневаться, — бодро обещает Азаров. — Сегодня обязательно кончим.

В час дня у входа на территорию комендатуры показывается капитан Азбукин с двумя котелками. Его останавливает часовой. Снимает крышку с одного из котелков и похоже, что собирается сунуть в него свою грязную пятерню.

«До чего дошли, сволочи! — возмущенно думает Азаров. — Даже суп готовы процеживать сквозь пальцы…»

Суп, однако, оказывается очень горячим, и часовой поспешно отдергивает руку от котелка. Столпившиеся возле него эсэсовцы оглушительно хохочут — рады случайному развлечению. Улыбается и капитан Азбукин, хотя лицо его кажется Азарову очень бледным.

Часовой отбирает у капитана котелки и строго кричит:

— Проваливай!

Потом он оборачивается к Азарову:

— Эй, забирай свой жратва!

Азаров поспешно хватает котелки, досадуя, что не удалось принять их от самого Азбукина. Может быть, он успел бы передать ему и еще что-нибудь… Возле лейтенанта собираются его помощники — два старших лейтенанта и капитан. Ложки у них всегда с собой в голенищах сапог.

Эсэсовцы тоже расходятся на обед.

Обжигая руки, капитан приподнимает крышки котелков. В одном чечевичная похлебка, в другом перловая каша. Азаров достает свою ложку и первым окунает ее в судок с похлебкой.

Но что такое?.. Что это там на дне?.. Неужели мясо?

И тут он соображает, в чем дело, и испуганно осматривается по сторонам. Никого из эсэсовцев поблизости не видно. Часовой тоже скрылся за домом. Азаров подает знаки своим помощникам, чтобы они заслонили его спинами, и, обжигаясь, сует руку в котелок с похлебкой.

Извлекает оттуда две подрывные толовые шашки. А где же взрыватель? Лейтенант торопливо перемешивает кашу во втором котелке. Ну да, конечно, он здесь! Аккуратно обернут в пергаментную бумагу. Тут же несколько капсюлей-детонаторов — для толовых шашек, наверно.

Помощники Азарова внимательно смотрят по сторонам, а лейтенант, вглядываясь в смотровое окно взрывателя, поспешно читает цифры на установочных дисках. Подполковник Бурсов все рассчитал, значит, и установил их на нужный срок. Капсюль-детонатор тоже уже вставлен в гнездо капсюля-держателя. Теперь дело за Азаровым…

Но тут капитан делает ему знак — видимо, появился кто-то из эсэсовцев.

Быстро всё по карманам! И надо есть. А в котелке с похлебкой теперь как в помойке — эсэсовец окунул свою лапу да и Азаров вынимал из нее тол грязными руками.

Но вот один из эсэсовцев идет в их сторону, надо, значит, приниматься поскорее за похлебку, а то ему подозрительным покажется: военнопленные вечно ведь голодные — и вдруг не едят!

Офицеры окунают ложки в котелок и не без страха подносят их ко рту. Ужасная горечь (это от крошек тола, наверно), а надо делать вид, что очень вкусно. Есть действительно чертовски хочется. И они съедают все до капли — будь что будет! С кашей проще: она не такая грязная, как похлебка.

Накануне побега

Оперативную группу по подготовке к побегу возглавлял подполковник Бурсов. Кроме него, в группе еще Нефедов, Горностаев, Зотов и Азаров. Хотели включить и майора Огинского, но он отказался.

— Какой я организатор, Иван Васильевич? И так буду делать все, что нужно…

Бурсов не настаивал.

Роли теперь распределяются следующим образом: Нефедов и Зотов подробнейшим образом разрабатывают все, что придется делать в день побега и особенно в момент атаки ворот. Горностаев отвечает за заготовку продуктов питания. На его же обязанности и добыча оружия. Из полотен стальных ножовок давно уже налажено производство ножей. Теперь нужно увеличить и ускорить эту работу.

Отличный механик, старший лейтенант Лукошко тайком починил валявшийся в мастерской ни на что не годный парабеллум. На его ответственности теперь и подготовка коротких зажигательных трубок. Их капсюли будут вставлять в мешочки с пластичной взрывчаткой. Чиркнув затем спичечной коробкой о головку спички у среза бикфордова шнура, можно будет бросать их, как ручные гранаты.

На Азарове лежит обязанность готовить к побегу младших офицеров.

— Вполне ли вы уверены в своем блоке? — с тревогой спрашивает его Бурсов.

— Еще не так давно не был уверен, — откровенно признается Азаров. — Хотел даже заминировать весь свой барак. А потом, в час побега, объявил бы им: «Или вы сейчас же, без размышлений, бежите вместе со мной, или взлетите все к чертовой матери!» Рука моя не дрогнула бы сделать это. Но за последнее время я очень внимательно стал присматриваться к людям из моего блока, и теперь у меня нет больше никаких сомнений — они нас не подведут.

Маршрут побега оперативная группа вырабатывает сообща. Несмотря на то что самое близкое расстояние до леса лежит через станцию, принимается решение бежать в противоположную сторону. Правда, в том направлении нужно делать проходы в минных полях и до леса гораздо дальше, но зато местность там пересеченная, с овражками и кустарником. (Все это Азаров тщательно высмотрел с барачного чердака.) А путь через железную дорогу опасен еще и тем, что взрывы в лагере всполошат гарнизон станции. Оттуда могут даже выслать кого-нибудь на помощь Фогту, как только поймут, в чем дело.

Нефедов тщательно изучает выбранный маршрут и готовит людей для разминирования его. Они должны будут первыми броситься за ворота, сразу после взрыва.

И еще одна проблема требует решения: нужно убрать второго пулеметчика на той вышке, что в противоположном конце лагеря. Его ставят на пост только ночью, а днем всю территорию хорошо просматривает пулеметчик над входными воротами.

Азаров предлагает заминировать и эту вышку, но Бурсов не разрешает пока осуществлять его план, надеется придумать менее рискованный способ. Минировать заднюю вышку придется ведь на глазах у часовых, стоящих у ворот. Они дежурят по двое: один в проходе, другой вверху, у пулемета.

…Буквально за день до побега в лагерь прибыл агитатор власовской армии — Бубенцов. Здоровенный детина лет сорока. Шварценбах выгоняет всех военнопленных на аппельплац и собирается выстроить, но власовец небрежно машет ему рукой:

— Не надо, господин унтер-офицер. Мы поговорим в более непринужденной обстановке. — И, обращаясь к пленным, приветливо улыбается — Давайте-ка сядем тут, прямо на травке. Будет нечто вроде пикника.

Офицеры переминаются с ноги на ногу, не зная, как Сыть.

— А чего бы и не последовать хорошему совету? — озорно выкрикивает вдруг Азаров. — Садитесь, товарищи! Только вот сюда, поближе к забору, чтобы действительно на травку, а то ведь в центре все вытоптано до цементной плотности. А господину Бубенцову я сейчас табуретку принесу.

Азаров торопливо убегает в барак и выносит оттуда табуретку. Все уже сидят на траве, почти у самого забора, под задней пулеметной вышкой.

— Прошу вас, господин Бубенцов, — опускает Азаров табуретку перед власовцем.

Власовец благодарит его и садится.

— Ну что ж, товарищи, — начинает он свою беседу, — давайте потолкуем по душам. Я вовсе не оговорился, назвав вас товарищами. Это не в большевистском смысле, конечно, а в смысле нашего товарищества по роду оружия. Я ведь тоже сапер. Командую инженерным батальоном у генерала Власова. Рад был бы видеть вас офицерами в моих подразделениях. Меня совершенно не интересует ваше прошлое. От вас требуется обязательное соблюдение лишь двух условий: абсолютной лояльности к германским властям и верной службы генералу Власову.

Уже привыкший к не очень дружелюбному приему в лагерях военнопленных, власовец, к своему удивлению, не видит тут враждебных глаз. Напротив — пленные офицеры смотрят на него с явным любопытством и даже, кажется, доброжелательно. Это ободряет его, и он продолжает:

— Я мог бы, как это делают другие агитаторы, нарисовать вам бедственное положение Красной Армии, но я не буду прибегать к этим дешевым приемам. Я не политик, а солдат и потому считаю своим долгом честно сообщить вам, что обстановка на фронтах временно сложилась не в пользу Германии. Немцам пришлось оставить Орел и Белгород, но зато слишком ломаная линия фронта теперь выровнена и сокращена. А это дает возможность германскому командованию начать планирование нового грандиозного наступления, в котором и вы имели бы возможность принять участие. Могу сообщить вам также, что в этом наступлении против большевистской армии будет использована совершенно новая техника.

Замолчав и оглянувшись по сторонам, будто опасаясь, что его может кто-нибудь подслушать, он произносит доверительным шепотом:

— Урановые бомбы! Вы инженерные офицеры и должны знать, что это такое. Это то, в сравнении с чем даже тонны гексогена, тротила и тэна — один лишь жалкий пшик. И это главное, что должно побудить вас принять решение, а вовсе не обещание сытного питания в частях власовской армии, что, кстати, тоже немаловажно. Ну-с, так как?

Все угрюмо молчат. Видимо, сообщение о новом оружии произвело на них впечатление.

И вдруг раздается звонкий голос того самого лейтенанта, который так любезно принес власовцу табуретку:

— Эх, была не была! Записывайте меня, господин Бубенцов! Но не думайте, что меня урановая бомба испугала, просто надоела бурда, которой нас тут кормят.

— Ну, если Азаров записался, — крикнул еще кто-то, — то и меня тогда пишите!

Третьим подает голос майор Нефедов. Он встает, подходит к власовцу поближе и степенно произносит:

— Эти молодые люди слишком легкомысленны, ибо, видимо, плохо себе представляют, что такое урановая бомба. А я-то знаю, что это такое! И не сомневаюсь, что ее уже создали такие великие немецкие ученые, как Альберт Эйнштейн и Макс Борн. Больше ведь некому… Ну, в общем, для меня именно этим обстоятельством, а не сытной жратвой, вопрос окончательно решен. Записывайте и меня в армию генерал-лейтенанта Власова.

Вслед за ними записываются еще трое, Очень довольный власовец обещает прислать за ними не позже чем через неделю своих уполномоченных и уезжает, обменявшись рукопожатием с завербованными.

А вечером на нарах Бурсов спрашивает Нефедова:

— Не переборщили ли мы? Сразу столько записалось?!

— Не думаю, — отвечает Нефедов. — Зато это должно успокоить наше лагерное начальство. Раз столько людей в армию Власова записалось — им трудно будет допустить даже мысль, что мы готовим коллективный побег.

— А насчет Эйнштейна и Борна, которые давно уже бежали из Германии в Америку, вы ехидно сказали, — усмехнулся Бурсов. — Я, правда, боялся, что он знает об их бегстве и поймет вашу издевку.

— Знать-то эта скотина, может быть, и знает, но полагает, наверно, что мы этого не знаем.

Затем Бурсов спросил:

— А Азаров вам ничего не докладывал?

— Нет, а что?

— Он действительно молодец! Пока мы этого власовца дурачили — подложил под стойки тыловой пулеметной вышки взрывчатку. Там высокая трава, к тому же он ножом подрезал землю и сунул заряд под дерн.

— А каким же способом мы его взорвем?

— При помощи упрощенного взрывателя. К чеке его уже подвязана бечевка. Азаров ее в траве замаскировал. Как только стемнеет, он подтянет ее к самому бараку.

На утренней поверке присутствует сегодня сам комендант — капитан Фогт.

— Я есть очен рад за вас, господа, — торжественно произносит он перед их идеально выровненным строем. — Господин Бубенчиков все мне рассказал. Конечно, мне вас очен жалко отпускайт. Вы есть короший специалисты. Особенно мне жалостно расставайтся с господин Азаров. Он есть очен храбрый человейк и короший старшина. Я такой больше не буду иметь. И это есть мой очен большой печаль. А теперь надо все дружно на работа!

— Надо, пожалуй, сделать ему подарок, — шепчет Бурсов Огинскому по дороге к минной мастерской. — У него ведь сегодня день рождения.

— Что вы имеете в виду под подарком?

— Порадуем его взрывом сразу десяти мин. Это окончательно успокоит его и вдохновит на лишний тост во время вечернего пиршества.

Все летит к черту!

Вот и вечер девятого августа сорок третьего года.

Старшина лагеря Азаров, как обычно, проводит вечернюю поверку в присутствии унтер-шарфюрера Шварценбаха. Для всех она, однако, полна особого значения. Это ведь их последняя поверка в спецлагере гауптштурмфюрера Фогта. Удастся побег или не удастся, но отступить от своего замысла они уже не могут. Часовые механизмы взрывателей, замурованные лейтенантом Азаровым, уже отсчитывают последние сто восемьдесят минут до того мгновения, когда сработают их боевые пружины и пошлют ударники в капсюли-детонаторы.

Все ждут теперь команды: «Разойдись!» Но прежде чем она раздается, унтер-шарфюрер Шварценбах произносит:

— Подполковник Бурсов и майор Огинский, выйдите из строя! Вы пойдете со мной к капитану Фогту. Остальные могут разойтись.

— Разойдись! — зычно командует Азаров.

Бурсов незаметно подходит к майору Нефедову и взволнованно шепчет:

— Вы остаетесь за меня. Что бы с нами ни произошло — все должно быть осуществлено строго по задуманному плану.

Их сразу же уводит Шварценбах, а остальные офицеры разбредаются по блокам. Нефедов лишь на несколько мгновений задерживается возле Азарова.

— Я остаюсь за Бурсова, — шепчет он. — Всем быть наготове. Вторую вышку взрывайте сразу же, как только взорвется первая, не ожидая никаких приказаний. Остальное в соответствии с выработанным планом. Познакомьте с ним свой блок.

И он уходит к себе, оставив Азарова с беспокойными мыслями о судьбе Бурсова и Огинского.

В блоке старших офицеров его сразу же обступают тесным кольцом. Сыплются тревожные вопросы:

— Зачем это их?.. Что могло случиться?.. Не догадались ли о нашем замысле?..

— Не думаю, чтобы могло быть что-нибудь серьезное, — успокаивает их Нефедов, хотя и у самого тревожно бьется сердце. — Во всяком случае, не похоже, чтобы догадались. Тогда бы всех нас… Но что бы там ни случилось с ними, помочь им мы, к сожалению, не можем, а замысел наш будем осуществлять строго по плану, который я вам сейчас сообщу. Таков приказ подполковника Бурсова.

…Уже одиннадцать, а о Бурсове и Огинском все еще ничего не известно. В блоке старших офицеров никто не только не спит, но и не ложится на нары. Нервы у всех напряжены до предела. Нефедов почти не отходит от двери и смотрит сквозь щель на освещенный луной лагерь.

— Черт бы побрал эту луну! Как будто нам прожекторов мало…

А прожектора, установленные по углам забора и освещающие лишь его проволоку с частым пунктиром нанизанных на нее колючек, превращают лагерную территорию в огромный ринг. Он пуст пока, но скоро произойдет на нем такой бой, от которого содрогнутся и земля и небо…

Входные ворота хотя и не освещены прожекторами, но в лунном свете Нефедов хорошо видит пулеметную площадку над ними, шагающего по ней часового в тупорогой каске и задранное в небо длинное рыльце пулемета на высокой раскоряченной треноге. Второй часовой ходит внизу, с наружной стороны, и его сутуловатый силуэт лишь изредка появляется в просвете ворот, зарешеченных колючей проволокой.

Через каждые полчаса Нефедов переговаривается с Азаровым условным стуком в стенку, за которой находится блок младших офицеров. У них по-прежнему все в порядке. Они тоже готовы и ждут лишь взрыва входных ворот, чтобы немедленно действовать.

«А что, если взрыва не будет?.. — не покидает Нефедова тревожная мысль. — Что, если взорвется только эсэсовская комендатура, а взрыватель в воротах откажет?..»

Нет, не должно этого быть! Ну, а если?.. Нужно же быть готовым и к этому. Эх, был бы тут сейчас Бурсов!..

Но его нет, и все надо решать самому. И Нефедов решает: если спустя несколько минут после взрыва комендатуры лагерные ворота не взлетят на воздух, он подает команду Азарову — взрывать заднюю пулеметную площадку. А Нефедов с офицерами своего блока пусть сразу же атакует входные ворота.

Приняв такое решение, он сообщает его остальным офицерам и азбукой Морзе выстукивает приказ Азарову.

Но что же все-таки с Бурсовым и Огинским? Скорее всего, они приглашены на день рождения Фогта. Видно, он хочет задобрить их, чтобы завтра они не подвели его при обстреле минного поля в присутствии штандартенфюрера. Но ведь в таком случае они в офицерском помещении над комендатурой, которая вот-вот должна взлететь на воздух?

Нефедов торопливо вытирает пот, мгновенно выступивший на лбу. Времени уже без четверти двенадцать, нужно, значит, ожидать взрыва с минуты на минуту…

А Бурсов с Огинским в это время действительно сидят с эсэсовскими офицерами за столом, но не в их клубе над комендатурой, а во дворе, под акациями, — вечер ведь нестерпимо душный и пировать в закрытом помещении просто немыслимо. Гости капитана уже изрядно захмелели, и это дает возможность Бурсову и Огинскому незаметно наливать в свои рюмки вместо коньяка фруктовую воду.

У капитана сегодня, кроме его сослуживцев, еще один гость — штурмбанфюрер из той танковой дивизии, в которой и сам Фогт служил когда-то. На рукаве его мундира нашивка «SS Division «Totenkopf». Он прямо с фронта. Заехал к старому приятелю по пути в отпуск. Сначала хвастался своими ратными подвигами, а потом как-то вдруг скис и пьет теперь молча, с очень злым выражением лица.

Но и Бурсову с Огинским не веселее. И не столько потому, что приходится сидеть с эсэсовцами, а потому, что сидят эти эсэсовцы под акациями, метрах в ста от комендатуры, а не в клубе над комендатурой, которая должна скоро взлететь на воздух.

Пора, однако, уходить отсюда.

Бурсов уже дважды просил Фогта отпустить их — завтра ведь ответственный день, но захмелевший капитан лишь легкомысленно машет рукой:

— Я верю в завтрашний день! И никого не боюсь… Давайте выпьем за наш завтрашний успех, господа! Мы скоро дадим нашему фюреру могучее оружие против русских минных полей, на которых танковый батальон моего друга потерял так много машин…

Но тут захмелевший друг Фогта вскакивает вдруг и изо всех сил грохает кулаком по столу:

— Какое еще оружие, черт побери? Против каких полей? Нас гонят по всему фронту… Русские захватили вчера Богодухов и прорвали нашу оборону на всю оперативную глубину… Наша белгородско-харьковская группировка рассечена на две части. Мой батальон потерял почти все танки, и я не в отпуск еду, черт все побери, а на переформирование! И думать нам надо не над уничтожением русских минных полей, а над усилением своих собственных. Теперь пойдет уже не та война — будем главным образом драпать! А вы готовьтесь сматываться отсюда. Фронт уже близок!..

Он говорит, вернее, выкрикивает еще что-то, но Фогт поспешно выводит Бурсова с Огинским из-за стола и подзывает дежурного эсэсовца:

— Отведи их в лагерь! Им надо хорошенько выспаться к завтрашнему дню. Спокойной ночи, господа! Надеюсь, вы не подведете меня завтра?

А время бежит — уже около двенадцати. Скорее бы вел их этот эсэсовец в лагерь, но он не торопится. Вызывает еще кого-то и посылает вперед, а сам идет сзади, Движутся они не спеша, а время бежит!..

Но вот наконец и лагерь. В нем все спокойно. Старший эсэсовец сдает их часовому у ворот, и тот разрешает идти в свой блок.

Их появление в блоке вызывает громкий вздох облегчения. И почти тотчас же раздается глухой, раскатистый грохот. Все вздрагивают и устремляются к двери.

— Спокойно, товарищи! — останавливает их Бурсов. — Это всего лишь гром. И это очень хорошо. Теперь бы еще хорошего дождя! Он загнал бы пирующих эсэсовцев в их клуб над комендатурой.

И он торопливо рассказал товарищам все, что произошло с ними у капитана Фогта. А гром гремит теперь все чаще и яростней. Луны уже не видно.

— Сколько же времени? — спрашивает Бурсов.

У Нефедова часы со светящимся циферблатом. (Ему чудом удалось уберечь их от эсэсовцев.) Часовая стрелка перевалила уже за двенадцать, минутная стоит на цифре «три» — значит, четверть первого.

И тут на черепичную крышу барака сразу обрушивается ливень, будто кто-то открыл клапан гигантской цистерны. Грохот теперь такой, что офицеры сомневаются, услышат ли они взрыв…

Но взрыв гремит вскоре, хоть и далеко, но так мощно, что в бараке начинают вибрировать не только стекла, но и стены. Это ненавистная эсэсовская комендатура взлетела наконец ко всем чертям!

Перепуганные часовые сразу же открывают беспорядочную стрельбу неизвестно по кому. Несколько пуль дробят черепицу барачной крыши.

— Будем действовать? — кричит Нефедов в самое ухо Бурсову.

— Подавайте сигнал Азарову!

Нефедов стучит чем-то тяжелым в перегородку между блоками барака. И почти тотчас же раздается взрыв под пулеметной вышкой позади барака. Он разрывает и кабель, подающий энергию прожекторам. Все сразу же погружается в непроглядную тьму.

По команде Бурсова старшие офицеры распахивают дверь своего блока и стремительно бегут к воротам лагеря. Над их головами летят трассирующие пули, но в шуме ливня выстрелов не слышно, виден только пронизывающий лавину дождя огненный пунктир. А когда до ворот остается всего пять метров, атакующих ослепляет пламя взрыва.

Это наконец сработала мина замедленного действия, которую установил Азаров во входных воротах.

— Добить часовых, если еще живы! — командует Бурсов.

Тем временем к ним подбегает команда Азарова. Лейтенант сообщает:

— Захвачен ручной пулемет и автомат!

— Кто должен разминировать проходы?

— Отделение капитана Азбукина, — докладывает майор Нефедов, отвечающий за маршрут побега.

— Быстро разберитесь по группам! — приказывает подполковник.

Все офицеры уже заранее разбиты на четыре группы. Во главе их стоят майоры. Они быстро разбирают своих людей и ведут к проходам в минных полях.

— А где же Азаров? — спрашивает Бурсов.

— Азаров и еще двое из нашего отряда побежали к мастерским, — докладывает капитан Зотов.

«Ах, Азаров, Азаров!.. — вздыхает подполковник. — Опять что-то придумал…»

А в стороне эсэсовской комендатуры сквозь густую пелену дождя мутно полыхает пламя пожара. Слышатся глухие, беспорядочные выстрелы, заглушаемые раскатами грома.

У разминированного прохода их встречает капитан Азбукин.

— Часть мин уже снята, — докладывает он. — По одному можно идти. Потом этими же минами мы снова закроем проход.

— Разобраться по одному! — командует Бурсов и приказывает капитану Азбукину: — Обязательно дождитесь Азарова.

Идут почти в сплошной темноте, держась друг за друга. Ноги скользят по мокрой траве, проваливаются в лунки от снятых мин. Вспышки молнии изредка озаряют стоящих вдоль проделанного прохода офицеров, снимавших мины.

Преодолев минное поле, Бурсов с Нефедовым пересчитывают людей и направляют их в лощину. Появляется наконец и Азаров с двумя старшими лейтенантами.

— Примите трофеи, товарищ подполковник! — докладывает он Бурсову, с трудом переводя дыхание. — Десять гранат, тридцать толовых шашек с капсюлями-детонаторами, бикфордов и детонирующий шнуры, взрыватели и еще кое-какая мелочь. Мы все это припрятали еще днем. А вот вам и компас.

Надо бы отчитать лейтенанта за самовольство, но подполковник лишь крепко жмет ему руку.

Спустя несколько минут весь отряд Бурсова собирается в овраге. Подполковник разрешает пятиминутный отдых, чтобы распределить оружие, гранаты, взрывчатку и перевязать тех, кто получил ранение при взрыве лагерных ворот.

Потом он ориентируется по компасу и, впервые вздохнув всей грудью, весело подает команду:

— Вперед!

Чтобы выйти к лесу, им предстоит преодолеть до рассвета не менее пятнадцати километров. И они идут под проливным дождем, почти не чувствуя усталости, счастливые, что не просто тайком бежали из плена, а вырвались из него с боем, использовав для этого всю грозную силу взрывных средств своего военно-инженерного искусства.

Часть вторая

Подступы к «неприступному»

План майора Вейцзеккера

Командующий охранными войсками группы немецких армий «Центр» очень занят, конечно. С тех пор как началась эта «рельсовая война» советских партизан, он не знает ни дня покоя. Еще бы! Майор Вейцзеккер хорошо помнит, как в ночь на третье августа 1943 года они обрушились сразу чуть ли не на все линии прифронтовых и тыловых железных дорог. Только в одну эту ночь от их взрывчатки вышло из строя около сорока тысяч рельсов!

Первое время никто вообще не понимал, что это такое. Казалось, что партизаны применили какую-то адскую машину для разрушения железнодорожного полотна. Охранные части начальника тылового района группы армий «Центр» были в состоянии, близком к панике.

Лучше бы об этом и не вспоминать, но, судя по всему, кажется, это только начало. Такой успех советских партизан не может не вдохновить их на новые, может быть, еще более дерзкие операции. Командующий охранными войсками, конечно, понимает это. В противном случае, решился бы он разве посылать запрос о выделении дополнительных сил для борьбы с партизанами, хорошо зная, какова обстановка на фронте?

На ремонт разрушений, причиненных партизанами, он уже бросил почти все свои железнодорожные строительные батальоны, рабочие команды и даже войсковые части. А для замены исковерканных рельсов пришлось снять запасные пути станций и разъездов, разобрать некоторые ветки, на многих двухпутных участках ликвидировать вторую колею, превратив эти дороги в однопутные. Но так как и этого оказывается недостаточно, приходится привозить рельсы из Польши и даже из самой Германии.

Мало того, по личному указанию Гитлера командующий вооруженными силами Германии на Западе фельдмаршал Рундштедт потребовал от главы правительства оккупированной Франции снять рельсы со вторых путей ряда французских железных дорог и отправить их на Восток.

Да, не позавидуешь командующим охранными войсками, которые являются также начальниками тыловых районов армий «Центр» и «Юг». Не хотел бы оказаться на их месте майор Вейцзеккер, даже если бы ему присвоили высокое звание генерала пехоты, как, например, у командующего охранными войсками группы армий «Центр». Что он там делает сейчас за обитыми войлоком и кожей дверями своего кабинета? Почему так долго держит майора в своей приемной?

«Вот если бы от меня зависело увеличение численности его охранных войск, — угрюмо думает майор Вейцзеккер, — он принял бы меня немедленно. Хотя куда уж больше! Его охранные посты и так расположены в одном-двух километрах друг от друга, а на некоторых участках на расстоянии всего двухсот — трехсот метров…»

Не во власти майора Вейцзеккера, однако, увеличение гарнизонов охранных войск. В его обязанности входит всего лишь борьба с саботажем местного населения, принудительно привлеченного для ремонта железнодорожных путей.

Но вот открываются наконец массивные двери генеральского кабинета.

— Прошу! — небрежно кивнул Вейцзеккеру щеголеватый адъютант командующего.

— Ну-с, майор, — не глядя на Вейцзеккера, хмуро произносит генерал, — чем порадуете меня? Опять сбежали местные рабочие со строительства железнодорожного моста? Или, может быть, снова загорелся какой-нибудь из лесопильных заводов по изготовлению железнодорожных шпал?

— На этой неделе, слава богу, все пока спокойно, господин генерал…

— И вы ко мне за тем только, чтобы порадовать отсутствием подобных происшествий?

— Нет, не за этим, господин генерал. Я к вам с проектом диверсий в тылу противника.

Генерал посмотрел на Вейцзеккера с таким видом, будто тот вдруг спятил.

— Диверсий в тылу русских? А вам разве не известно, что этим ведают другие службы? Подумали бы лучше, как бороться с диверсиями русских партизан в нашем тылу.

— Это само собой, господин генерал. А что касается других служб, занимающихся организацией диверсий в тылу у русских, то вы и сами знаете, каков их эффект.

— А все потому, что ни на одного русского нельзя положиться! — раздраженно восклицает генерал. — Я от подобных затей давно бы уже отказался.

— Напрасно, господин генерал, — осторожно возражает ему Вейцзеккер. — Надо бы только все это совсем по-другому. Диверсантов посылают ведь без должного отбора…

— А об этом тоже не наша с вами забота, — снова перебивает Вейцзеккера командующий охранными войсками. — Этим занимаются органы СС. А они в проверке благонадежности смыслят больше нас с вами.

— Не осмелюсь возражать вам, господин генерал. У них бесспорно большой опыт по этой части. Однако мои личные наблюдения привели меня к выводу, что расчеты их не всегда оправдываются. Ставка же на добровольцев из военнопленных, по-моему, вообще порочна. Эти «добровольцы» лишь ищут способа снова вернуться к своим, несмотря на всю нашу пропаганду об ожидающей их расплате…

— А вы, значит, нашли иной способ заставить их честно служить нам? — иронически усмехается генерал.

— Как вы знаете, господин генерал, я не один год провел в свое время в России, выполняя там задание абвера, — с достоинством замечает майор Вейцзеккер. — И если бы не состояние здоровья, я бы и по сей день работал в нашей разведке. Меня там…

— Ну хорошо, хорошо, — соглашается генерал. — Я вовсе не хотел вас обидеть. У вас есть какой-нибудь план?

— Да, есть конкретный план действий, господин генерал, — твердо заявляет Вейцзеккер и достает из своей полевой сумки несколько листов бумаги. — Вот тут все подробно изложено, господин генерал. Мы должны предложить командованию группой армий «Центр» взять на себя подготовку диверсантов для заброски их в район советских прифронтовых железных дорог. Пусть даже будет это пока только экспериментом. А готовить их мы будем по методу партизанской «рельсовой войны». Их же оружием, так сказать. Ну, а что такое «рельсовая война», кому же лучше знать, чем вам, командующему охранными войсками группы армий «Центр»?

«Да, действительно заманчиво все это, — размышляет генерал. — В самом деле, я лучше, чем кто-либо иной, знаю подлинный эффект их «рельсовой войны»… Не меньшим, а, пожалуй, еще большим будет он в тылах русских войск. Никто ведь так постоянно не опирался еще на железные дороги, как русские. Благодаря этому и проявляют они свою поразительную маневренность, перебрасывая крупные воинские части и соединения на самые ответственные участки фронта. Похоже, что майор Вейцзеккер неглуп. Над его предложением стоит подумать».

— И у вас есть русские люди, которые пострадали от Советской власти или уже достаточно себя скомпрометировали на оккупированной нами территории? — спрашивает генерал Вейцзеккера.

— Да, господин генерал. Например, бывший дорожный мастер Куличев, должностное лицо в системе советского железнодорожного хозяйства, возглавляющее путевой околоток. Теперь он бургомистр городка Овражков. И именно тут, в этом «заштатном», как говорят русские, городишке следует нам организовать школу железнодорожных диверсантов. Ее и возглавят бывший дорожный мастер и его племянник, бывший лейтенант инженерных войск, дезертировавший из Красной Армии в самом начале войны.

Пробежав глазами план Вейцзеккера, генерал сделал на нем несколько пометок и положил в свою папку:

— Я подумаю над вашим предложением, майор Вейцзеккер. А вы не забывайте о главных своих обязанностях — борьбе с саботажем и диверсиями.

— Но ведь борьбу с диверсиями…

— Да, этим ведает полковник Кресс, но разве вам не ясно, что саботаж и диверсии — дело одних и тех же рук. Во всяком случае, руководят этим одни и те же лица. Для меня лично в этом вопросе нет ни малейших сомнений.

— Да, господин генерал, это так. Однако…

— Все, майор Вейцзеккер! Вы свободны.

Отпустив Вейцзеккера, генерал приказывает своему адъютанту соединить его с полковником Крессом. А спустя несколько минут кричит в трубку:

— Что у вас там опять, Кресс? Партизаны взорвали мост?.. Надеюсь, не тот, что на реке Бурной? Ах, вы считаете его абсолютно неприступным! А вот партизаны, судя по всему, этого не считают. Во всяком случае, они не прекращают своих попыток взорвать его. Что значит для нас этот мост, надеюсь, вы понимаете, полковник? В таком случае не забывайте, что вы отвечаете за него своей головой.

Неподалеку от «неприступного»

Майор Огинский и лейтенант Азаров вот уже второе утро ведут наблюдение за железнодорожным мостом через реку Бурную. Замаскировавшись в густых кустах на опушке леса в трех километрах от моста, они лишь изредка отводят глаза от окуляров бинокля, давая отдохнуть глазам.

— Похоже, что наши ребята не зря окрестили его «неприступным», — чуть слышно произносит Азаров.

Не отвечая лейтенанту, Огинский продолжает изучать подступы к мосту. Что и говорить, к нему не подберешься незаметно. На левом низком и открытом берегу к нему примыкает высокая насыпь. Она позволяет охране просматривать и простреливать все подступы к мосту с дальней дистанции. На высоком правом берегу вырублен не только лес, но и кустарник, подходивший почти вплотную к реке. Ближние подступы к мосту по обоим берегам реки ограждены несколькими рядами колючей проволоки.

— А перед проволокой, конечно, минные поля? — спрашивает Огинский Азарова.

— На прошлой неделе подорвался там Константин Малышкин. Но не столько минные поля нам страшны, сколько собаки.

— Как, и собаки там тоже?

— Да, сторожевые овчарки. Днем немцы держат их в дзотах.

— Численность охраны, судя по всему, не менее двух взводов, — продолжает рассуждать Огинский. — И вооружены они не только автоматами, но и пулеметами, конечно.

— В том числе еще и крупнокалиберными зенитными, — добавляет Азаров.

Отложив бинокль в сторону, Огинский дает отдохнуть глазам. Потом снова прикладывает к ним окуляры и всматривается в сквозные фермы моста и пространство между поверхностью воды и нижним поясом ферм.

— Какова, по-вашему, высота нижней кромки моста над уровнем воды? — спрашивает Огинский Азарова, прикидывая эту величину по делениям угломера бинокля.

— Примерно семь метров.

— Значит, сплавной миной тут не воспользуешься.

— Мы уж думали об этом. Слишком высоко.

— В самом деле, значит, неприступен?

— Я никогда этого не утверждал.

— Ну, а каков же выход?

— Нужно подумать.

— А есть для этого время? Штаб партизанского движения нас торопит. Да и сколько же можно думать? Задача эта не сегодня перед нами поставлена. Партизаны уже пытались ведь его взорвать.

— Для меня ясно пока лишь одно — лобовой атакой его не взять!

— А я бы добавил: при наших средствах никакой атакой вообще. Вот и выходит, что в самом деле неприступен, — усмехается майор Огинский.

— Нужно бы его как-то изнутри… — задумчиво произносит Азаров.

— То есть?.

— Может быть, с помощью местных железнодорожников.

— Вы имеете в виду бригадира пути, путевых рабочих и обходчиков? Но ведь все они подчинены дорожному мастеру Куличеву.

— Куличев теперь не дорожный мастер, а бургомистр Овражкова.

— Но подбирал и бригадира пути, и путевых рабочих вне всяких сомнений он сам, себе под стать.

— Быть, однако, не может, чтобы все оказались такими же мерзавцами, как он.

— Будем надеяться, что найдутся и порядочные, — вздыхает Огинский, доставая блокнот из полевой сумки. — А теперь давайте набросаем схему моста и систему его охраны. А что касается способа его подрывания, придется, видимо, ограничиться пока лишь вашими соображениями.

— Весьма туманными притом, — замечает Азаров.

Бургомистр Куличев получает задание

Всякий раз, когда майор Вейцзеккер поднимает глаза на Куличева, душа бургомистра уходит в пятки. Хотя майор и не сказал еще ничего существенного, нет сомнений, что на сей раз вызвал к себе неспроста. Куличев давно уже догадывается, что немцы не случайно обходят стороной Овражков, не располагая в нем ни гарнизонов, ни комендатур. Вокруг ведь, даже во многих селах, есть не только комендатуры, но и отделения гестапо с зондеркомандами, только в Овражкове ни одного немца. Такого так просто не бывает…

И лишь когда Вейцзеккер сообщает ему свой план создания в Овражкове школы железнодорожных диверсантов, Куличеву кое-что становится понятным. Особенно расспросы майора о племяннике его Тимофее, дезертировавшем из армии в самом начале сорок второго.

— Он, значит, не только лейтенант инженерных войск, но еще и железнодорожник? — спрашивает Вейцзеккер.

— Да, господин майор. Он еще и помощник машиниста. У нас в семье вообще все железнодорожники. Покойный отец его, муж моей сестры, тоже паровозным машинистом работал.

— А почему «покойный»? Он что — умер?

— Попал под бомбежку. Вместе с ним погибла и мать Тимофея, родная сестра моя…

— Значит, племянник ваш круглый сирота? А почему бы вам не взять его к себе? У него есть семья?

— Да нет, не обзавелся пока. Всего двадцать пять парню, потому и не торопится…

— А где же он сейчас?

— В городе Миргороде под Полтавой. Приворожила его там какая-то хохлушка. Я уже звал его к себе, хотя бы в гости пока…

— И что же?

— Обещался непременно приехать, да только…

— Что — только?

— Удалось ли выехать? Говорят, там фронт прорван. Советские войска чуть ли не под Полтавой уж…

— А вы поменьше верьте слухам, господин Куличев! Наш фронт, напротив, стабилизовался, и Полтава, по имеющимся у меня достоверным сведениям, все еще в наших руках.

— Ну, тогда племянник мой, значит, уже в пути и со дня на день может пожаловать.

— Как только прибудет, дайте мне знать. Его военно-инженерные знания очень нам пригодятся. И еще одно задание вам: составьте мне список железнодорожников, которым мы можем доверять. Особенно тех, которые были в свое время не в ладах с Советской властью. Я всецело полагаюсь в этом на вас, господин Куличев, и на вашего начальника полиции господина Дыбина, — говорит майор Вейцзеккер, энергично постукивая костлявым пальцем по кончику стола.

— Спасибо вам за такое доверие, господин майор! — верноподданнически восклицает Куличев, а сам не без трепета думает: «А ведь, в случае чего, он же с меня первого шкуру спустит…»

— Надеюсь также, что вы понимаете, господин бургомистр, почему нас привлек ваш захолустный городишко? Именно своей захолустностью. Тем, что не имеет он ни военного, ни экономического и вообще никакого значения.

— Но ведь в лесах партизаны… — робко замечает Куличев.

— Ну и что же? А где их теперь нет?

— Но ведь они могут…

— А надо, чтобы не смогли.

— Для этого нужна надежная немецкая охрана…

— Охрана будет только из ваших полицейских. И вы с господином Дыбиным собственной головой ответите за их благонадежность. А чтобы не охранять нашу школу от партизан, их к этому времени надо ликвидировать.

— Тоже силами местной полиции? — заметно дрогнувшим голосом спрашивает Куличев.

— Не силой, а хитростью, — уточняет Вейцзеккер, спокойно закуривая сигарету.

Майор Вейцзеккер долгое время был немецким резидентом на территории Советского Союза. Он в совершенстве знал русский язык и присматривал разных людей, которые потом могли бы служить фашистам. Изучал он теперь и Куличева. Типичный холуй и трус. Он заинтересован, конечно, чтобы школу диверсантов охраняли немецкие солдаты. На них можно будет положиться и в охране собственной его персоны.

Но это не входит в планы майора Вейцзеккера. Немецкий гарнизон в захудалом городишке может заинтересовать не только партизан. До сих пор в нем не было ни одного немецкого солдата. Почему же теперь целый гарнизон или хотя бы просто отряд? Не затевается ли тут что-нибудь интересное для советской разведки?

Нет, городишко должен быть таким же, каким он был все это время, а партизан нужно срочно уничтожить. А может быть, даже и не уничтожать, это тоже, пожалуй, привлечет внимание, а увести их отсюда в другой район, заинтересовать, спровоцировать на операцию, сулящую большой и бесспорный успех. Сам Куличев, конечно, не додумается, как это сделать, нужно, значит, ему подсказать.

— Есть у вас надежный человек, которого вы могли бы подбросить к партизанам в качестве провокатора? — спрашивает он Куличева. — И хорошо бы кого-нибудь из тех, кто числится в вашем городе их человеком. Вы меня понимаете, господин Куличев?

— Понимаю, господин майор. И пожалуй, даже назову вам такого человека…

— Нет, не надо сейчас никого называть, — останавливает его Вейцзеккер. — Я дам вам время подумать и все взвесить. Приезжайте ко мне через два… нет, через три дня, но не позже. Тогда и назовете мне такого человека, на которого вполне можно будет положиться. Вот пока и все, господин бургомистр. Желаю вам успеха и жду вас через три дня в это же время. Надеюсь, вас не нужно предупреждать, что о нашем разговоре не должна знать ни одна живая душа?

— Можете на меня положиться, господин майор.

— И о том, что были у меня, тоже никому ни слова. Даже вашему другу, начальнику полиции.

— Понимаю, господин майор.

— Скажите ему, что были в отделе по делам гражданской администрации.

— Слушаюсь, господин майор!

В штабной партизанской землянке

По документам штурмбанфюрер Мюллер, машина которого подорвалась на партизанской мине, числится специальным уполномоченным гаулейтера Заукеля. Шофер Мюллера погиб, а сам он почти не пострадал, однако партизан смущает то обстоятельство, что держится он слишком уж высокомерно для человека, попавшего в плен. Пленного приводит в штаб партизанского отряда лейтенант Азаров, ибо это на его мине подорвалась машина штурмбанфюрера Мюллера.

— Видно, какая-то важная персона, — говорит Азаров командиру партизанского отряда. — Узнав, что я всего лишь лейтенант, отказался отвечать на мои вопросы. Потребовал кого-нибудь из старших офицеров. Его эсэсовский чин штурмбанфюрера соответствует ведь званию армейского майора. Тогда, может, майора Огинского позвать? Кстати, он и немецким владеет в совершенстве.

— Позовите, — разрешает командир.

Для него этот надменный ариец не представляет никакой загадки. Он насмотрелся за время войны на многих фашистских фанатиков. Одни из них выкрикивают «хайль Гитлер», даже когда им угрожает расстрел, другие при значительно меньшей опасности спешат воскликнуть: «Гитлер капут!..»

Огинский, находившийся в соседней землянке, не заставляет себя долго ждать.

— Надеюсь, вы понимаете, куда попали? — спрашивает он штурмбанфюрера по-немецки.

Мюллер в ответ слегка наклоняет голову и, взглянув на майорские погоны Огинского, тоже задает вопрос:

— Надеюсь, я имею дело с ответственным лицом?

— А зачем вам ответственное лицо, господин Мюллер?

— Имею сообщить нечто важное и потому…

— Я для этого достаточно ответственное лицо, — прерывает его майор Огинский.

— И еще одно условие…

— Никаких условий!

— Просьба.

— А вот это другое дело. В чем она заключается, господин Мюллер?

— Во-первых, вы обещаете мне сохранить жизнь. Во-вторых, хорошее обращение и питание.

— И в-третьих?

— Удалить отсюда на время нашего разговора всех ваших подчиненных.

Огинский переводит командиру отряда просьбу Мюллера.

— Можете пообещать ему все это, — спокойно произносит командир. — Я удалюсь тоже. Видно, он считает вас самым старшим тут.

— Его гипнотизируют майорские погоны товарища Огинского, — заметил Азаров.

— Да уж в таком пиджачке, как мой, — какое же начальство? — усмехнулся командир партизанского отряда, выходя вслед за остальными из своей землянки.

— Ну-с, я вас слушаю, господин Мюллер, — обращается Огинский к штурмбанфюреру. — Можете сесть. А вот сигарету не могу вам предложить — не курящий.

— Прежде всего я хочу вам сообщить, что на мне эта форма недавно. Я инженер. Специалист по железнодорожному транспорту.

— А почему же сразу такой вдруг высокий чин?

— Ну конечно, это не случайно, — самодовольно говорит Мюллер. — Дело в том, что я родственник имперского министра путей сообщения и нахожусь в непосредственном подчинении у гаулейтера Заукеля, генерального уполномоченного по использованию рабочей силы в оккупированных восточных областях. По его личному поручению я проверяю деятельность главной железнодорожной дирекции группы армий «Центр». Эта дирекция жалуется господину имперскому министру путей сообщения на диверсионные действия ваших партизан, преувеличивая при этом…

— Что касается неприятностей, причиняемых нашими партизанами вашей главной железнодорожной дирекции, — улыбаясь, прерывает Мюллера Огинский, — то тут никаких преувеличений с ее стороны. Не следовало бы это и проверять, не попали бы тогда в столь неприятное положение.

— Да, это так, — соглашается Мюллер. — Мы хорошо знаем результаты вашей «рельсовой войны». Но дело не в этом. Еще в прошлом году господин имперский министр направил гаулейтеру Заукелю письмо. В нем он просил гаулейтера прекратить отправку в Германию в качестве рабочей силы бывших русских железнодорожников. Понимаете, по какой причине?

— Еще бы! — подтверждает Огинский. — Не понятно только, зачем вы мне это рассказываете?

— Минутку терпения, господин майор. Сейчас вы узнаете почему. Дело тут в том, что некоторые местные гражданские власти, председатели городских управ и бургомистры, нарушают приказ гаулейтера Заукеля и посылают в Германию даже квалифицированных железнодорожников. И тогда их приходится заменять неквалифицированными, а это увеличивает и без того большое число аварий на железных дорогах. И вы думаете, что представители гражданской администрации делают это только потому, что мы требуем от них отправки в Германию возможно большего количества трудоспособного населения?

— В этом, видимо, главная причина.

— Нет, не главная. Это скрытый вид враждебной деятельности некоторых бургомистров. Прикрываясь показным усердием, они таким образом помогают партизанам в их «рельсовой войне». Я лично заинтересовался этим и разгадал их двойную игру.

Видимо забыв, что он в плену, штурмбанфюрер Мюллер распаляется все более, понося коварных администраторов, а Огинский думает невольно: «Это только в твоей фашистской башке могли возникнуть такие мысли. Кто же из подлинных советских патриотов такой ценой будет причинять ущерб врагу? Ценой отправки лучших представителей рабочего класса на фашистскую каторгу? Квалифицированные железнодорожники и сами найдут способ, как навредить врагу. Скорее всего, сочиняет все это Мюллер. С какой только целью?..»

— По произведенному мною расследованию, обнаружились пока три явных пособника партизан, — горячо продолжает штурмбанфюрер. — Это бургомистры Овечкин, Милашкин и Куличев…

— Куличев? — переспрашивает Огинский. — Бургомистр Овражкова?

— Да, он. Но есть и другие, в махинациях которых я еще не разобрался. А Куличев уже отправил в Германию двух машинистов и четырех помощников машиниста. Трех бригадиров пути и нескольких путевых рабочих.

— А вы как это установили? Беседовали уже с этим бургомистром?

— В том-то и дело, что выехал только для этой цели.

— А начальству вашему уже известно о ваших подозрениях и этой поездке? Гаулейтеру Заукелю, например?

— Я решил прежде все лично проверить. Припереть заподозренных мною бургомистров к стенке, заставить во всем признаться. Но не успел… А теперь вы сможете их предупредить о грозящем им разоблачении, и, надеюсь, это зачтется в мою пользу при решении моей судьбы.

— Конечно, мы это учтем, — обещает Огинский. — Но ведь все это не такая уж тайна, чтобы сообщить ее только мне с глазу на глаз.

— Да, может быть, — соглашается Мюллер. — Однако военное счастье изменчиво. Можете и вы, я имею в виду не вас лично, а ваш отряд, оказаться в моем положении, и в этом случае чем меньше людей будет знать о моей исповеди, тем лучше…

— А вы уже встречались прежде с кем-нибудь из названных вами бургомистров? С Куличевым, например?

— Такая встреча лишь предстояла. Я как раз направлялся именно к нему.

Васяткин разоблачает провокатора…

Заросшее густой бородой лицо комиссара партизанского отряда, всегда казавшееся Васяткину таким суровым, не тревожит его теперь. Пугают Васяткина черные, не мигающие глаза майора Огинского.

— Ну, в общем, совершенно законченный подлец этот Куличев, — торопливо продолжает он свой сбивчивый рассказ, то и дело косясь в сторону Огинского. — Прямо-таки житья от него не стало. Он да дружок его, начальник полиции Дыбин, свирепствуют теперь в Овражкове хуже самих немцев. Чуть кто им неугоден — объявляют коммунистом или комсомольцем, смотря по возрасту, и тотчас в полицию, а оттуда в ближайший концлагерь… Вот и меня встретил он на улице и говорит: «Где-то я тебя, парень, уже видел? Это не ты ли на прошлой неделе листовки расклеивал, да вовремя удрал?» — «Какие листовки, господин бургомистр? Да я их и в глаза-то никогда не видел…» А он свое: «Зато я видел, как ты их расклеивал». Ну, не гад разве? — спрашивает Васяткин почему-то Огинского.

А Огинский все еще не произносит ни слова.

— Ну, ну, Васяткин, — поторапливает парня комиссар. — Давай дальше.

— А что дальше? Куличев распорядился в полицию меня забрать, чтобы потом в концлагерь. А там…

— Ладно, Васяткин, не уточняй, — снова прерывает его комиссар. — Каково в концлагере, действительно всем известно. Рассказывай лучше, что дальше было?

— Ну, а дальше что же? Ведь Куличеву стоит только мигнуть, как полицейские Дыбина сразу же тут как тут. Посадили они меня в подвал, и, если бы не Ерохин, был бы я уже в ближайшем концлагере… А о том, как Ерохин бежать мне помог, я вам уже докладывал.

— А о главном-то чего молчишь?

— Так и о том ведь уже говорено…

— Пусть и товарищ майор послушает.

— Можно и повторить. От того же Ерохина я узнал, что к нам в отряд заброшен провокатор по фамилии Зюкин. А Ерохин, как вам самим известно, второй год в полиции служит и многие ее секреты знает.

— А какая же цель у этого провокатора?

— Запугать вас подготовкой большой карательной экспедиции, чтобы вы ушли куда-нибудь подальше. А на самом-то деле они от Пеньков хотят вас отвлечь…

— А не от Овражкова? — спрашивает Огинский.

— Нет, от Пеньков. В Овражкове вроде все без перемен. А в Пеньках они новый концлагерь хотят организовать с какими-то медицинскими экспериментами над военнопленными. Потому и побаиваются, как бы вы о том не пронюхали… А со мной-то теперь как же?

— Доложу командиру, посоветуемся. Нехорошо, конечно, получилось. В Овражкове и так мало наших, а похоже, что там скоро очень важные события должны произойти. И надо же было тебе на этого бургомистра напороться!

— Так ведь…

— Ну, да что теперь говорить!

Нелегкое решение

Выслушав предложение майора Огинского, командир и комиссар отряда долго молчат.

«Да, эффектно, конечно, — думает комиссар, — но ведь чистейшей же воды авантюра…»

А комиссару дерзкий замысел Огинского по душе. Майора, правда, трудно принять за чистокровного арийца, но на нем будет форма эсэсовского офицера и документы штурмбанфюрера. Да и человек он толковый, сообразительный, найдет способ выйти из затруднительного положения, если таковое возникнет.

А бургомистра давно уже следовало проучить, но это рискованно — Куличев нигде не появляется без охраны. К тому же из него нужно выжать все, что он знает о замыслах немцев. А они ему многое доверяют…

У командира отряда отношение к замыслу Огинского сложнее, но и он постепенно приходит к мысли, что майор справится, пожалуй, с задуманным. Да и такой благоприятный случай жалко, конечно, упускать…

— Он и немецким владеет не хуже любого немца, — набивает цену Огинскому комиссар.

— Для беседы с бургомистром этого и не требуется, — усмехнулся Огинский. — В данном случае успех моего замысла будет определяться не совершенством знания немецкого языка, а магией штурмбанфюрерских документов. Я ведь предъявлю им удостоверение личного представителя могущественного гаулейтера Заукеля, назначенного генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы оккупированных восточных территорий самим фюрером.

— А вы думаете, что немцы не обнаружили еще исчезновения Мюллера и не организовали уже его поисков? — спрашивает командир.

— Он уверяет, что предпринял эту поездку по своей инициативе и не сообщил о цели ее даже Заукелю. Да и кому придет в голову искать его в Овражкове? В нем даже комендатуры немецкой нет. И вообще ни один немец пока не совал туда своего носа.

— Кроме майора Вейцзеккера, — уточняет командир.

— Да, правильно, — подтверждает комиссар. — Но и он ездил туда почему-то тайком. Мы узнавали об этом от Ерохина, нашего человека, надежно обосновавшегося в овражковской полиции. А зачем приезжал Вейцзеккер в Овражков, ему ничего не известно. Похоже, что это держится в тайне и от самого начальника полиции Овражкова — Дыбина. Вообще этот Овражков полон тайн, и мне не очень верится, что немцы собираются в Пеньках что-то организовать, как сообщил нам Васяткин. А не в Овражкове ли? Все это известно, наверно, только бургомистру Куличеву. Вот почему так важно…

— В этом и я с вами согласен, — перебивает его командир. — Куличев бесспорно многое смог бы рассказать в случае успеха замысла товарища Огинского. Но ведь замысел этот не шуточный. Огинскому придется играть не свойственную ему роль.

— И он неплохо ее сыграет! — горячо восклицает комиссар. — Я в этом нисколько не сомневаюсь…

— Нам, однако, не самодеятельный спектакль предстоит, а рискованная операция, — хмуро замечает командир. — Играть роль Мюллера придется к тому же не на сцене, а среди врагов, и мы не можем поручиться, что они не разоблачат Огинского с первого же взгляда.

— Понимаю ваши опасения, товарищ командир, — соглашается с ним Огинский. — Но ведь я не актер-любитель, а кадровый офицер, побывавший уже в кое-каких переделках. Если бы не твердая уверенность в успехе задуманного, я и сам бы не полез на рожон. А план моих действий могу доложить вам еще раз…

«Чертовски ведь все логично в его плане, — слушая Огинского, думает комиссар. — Просто непонятно, чего еще командир колеблется?..»

— Ни Куличеву, ни его помощникам, привыкшим холуйствовать перед немцами, и в голову не придет допустить возможность такой дерзости с нашей стороны, — горячо продолжает майор Огинский. — В документах, которые мы отобрали у Мюллера, сказано ведь, что ему дано право контроля не только русской, но и немецкой гражданской администрации. Понимаете, как велика сила таких документов, а следовательно, и самого штурмбанферера Мюллера?

По хмурому лицу командира все еще невозможно догадаться о его мыслях, а Огинский исчерпал уже все свои доводы. Видно, ничем не сломить его упорства, а может быть, и предубеждения…

— Не убедил я вас, значит? — упавшим голосом спрашивает его Огинский.

— Этого я не говорю, — задумчиво произносит командир. — В принципе все довольно убедительно…

— Тогда, значит, я как исполнитель не подхожу?..

— Эх, Евгений Александрович, Евгений Александрович! — тяжело вздыхает командир. — Разве только в этом дело? Вы же сами понимаете, что такую операцию я должен с вышестоящим начальством согласовать. Сделать шифрованный запрос об этом по рации…

— А пока пошлем его, да пока ответ придет, — с досадой перебивает его комиссар, — то даже в том случае, если и разрешат, момент будет упущен. О пропавшем Мюллере к тому времени оповестят не только все немецкие гарнизоны, но и полицейские управы.

— Нам нельзя медлить и по другой причине, — замечает снова воспрянувший духом Огинский. — Разоблаченный Васяткиным провокатор признался ведь, что сообщенные им сведения о карательной экспедиции против нас — выдумка бургомистра. Цель ее очевидна — вынудить нас уйти отсюда.

— Но и тому, что сообщил нам Васяткин о Пеньках, я не очень-то верю, — задумчиво сказал комиссар. — Скорее всего, именно тут, в Овражкове, затевается что-то. А если поближе к Пенькам перебираться, значит, во Владимирской пуще придется базироваться. Почти за пятьдесят километров отсюда и около семидесяти от Овражкова…

— Да и не в Овражкове только дело, — тяжело вздыхает командир. — Нам от железнодорожного моста через Бурную нельзя далеко уходить. Не выполнили ведь задания партизанского штаба и не взорвали этот мост…

— Пробовали, и не раз, — разводит руками комиссар. — Но вы же сами знаете, какова там обстановка… Не случайно хлопцы окрестили тот чертов мост «неприступным», хотя командиру нашему очень не нравится это прозвище…

— А вам нравится оно разве? Не отобьет оно охоту дерзать? К тому же, насколько я разбираюсь в русском языке, прозвища даются живым существам…

— А мне именно то и нравится, что мост этот стал для наших ребят таким же живым врагом, как и сами фашисты! — горячо воскликнул комиссар. — А из того, что «неприступным» его прозвали, не следует, однако, что он действительно неодолим. Берут ведь и неприступные крепости…

— С таким пониманием его временной, так сказать, неприступности и я согласен, — примирительно произносит командир. — Надеюсь, что бойцы наши понимают и военное, я бы даже сказал, стратегическое его значение. Если мы взорвем этот мост, парализуем весь железнодорожный узел, находящийся в руках у немцев.

— Они это прекрасно понимают, товарищ командир.

— Уходить, значит, с этой базы без достаточно веских причин…

— В том-то и дело! — перебивает Огинского комиссар. — Никоим образом!

— А существуют ли на самом деле столь веские причины, чтобы все-таки уйти, знают пока лишь немцы да бургомистр Овражкова, — заключает майор Огинский. — И я надеюсь заставить его сообщить нам об этом без утайки, если только вы…

— Ну ладно! — решительно махнул рукой командир. — Не возражаю! Нам действительно необходимо не только точно, но и срочно знать, что же затевается в Овражкове. Прежде, однако, надо выяснить, не засланы ли уже в Овражков гестаповцы.

— Это Ерохин должен знать.

— А его не выставили еще из полиции за то, что он Васяткина упустил?

— Сообщил сегодня, что удалось выкрутиться.

— Ну, а какие вам понадобятся помощники, товарищ майор? — спрашивает командир Огинского.

— Я бы еще только лейтенанта Азарова попросил. Он и машину умеет водить, и немецким владеет. С ним вообще можно на любое дело… Вы ведь знаете, как мы с ним из плена бежали?

— Рассказывал мне подполковник Бурсов. А вам форма Мюллера хороша ли? Он, кажется, пошире вас в плечах, а у них мундиры, сами ведь знаете, как подгоняются.

— Подгонит его и по моей фигуре дядя Миша. Он до войны в театральной костюмерной работал. А как насчет легковой немецкой машины?

— Придется своего «оппель-капитана» предоставить в ваше распоряжение.

— А что слышно о Бурсове, товарищ командир? — спрашивает Огинский, когда все детали предстоящей операции были окончательно согласованы.

— Он благополучно перебрался через линию фронта и теперь в штабе инженерных войск армии генерала Светлякова.

— Вот бы и мне с ним тогда… — невольно вздыхает майор Огинский.

— Но ведь вы были нездоровы. Разве ж можно вам было с температурой тридцать девять и пять? А Бурсову не терпелось поскорее.

— Я его понимаю и ни в чем не виню. Конечно, в таком состоянии, в каком я был тогда, нечего было и думать об этом. Чертовски досадно, однако… Ну да что теперь об этом!

— А почему тогда Азаров с ним не ушел, до сих пор понять не могу, — недоуменно спрашивает комиссар. — Звал ведь его с собой подполковник Бурсов.

— У него своя теория. Решил, что пока тут может пользы больше принести.

— По всему видно, человек с характером. В отряде у нас он на любое задание первым, — с уважением говорит командир.

— Да я бы ему хоть сейчас самую лучшую характеристику дал! — горячо восклицает комиссар.

В Овражкове

Они выехали в Овражков во второй половине дня. Азаров в форме эсэсовского унтер-офицера — гауптшарфюрера — сидит за рулем. Майор Огинский в мундире штурмбанфюрера, в черной фуражке с белым черепом и перекрещенными под ним костями выглядит очень грозно. Повернувшись к Азарову, он говорит лейтенанту:

— Лучшего помощника, чем вы, мне бы, конечно, не найти, и все-таки брать вас не следовало… Но об этом раньше нужно было думать.

— Что-то не пойму вас, товарищ майор, — не отрывая глаз от дороги, обиженно произносит Азаров.

— А тут и понимать нечего. Если даже у нас все сегодня обойдется благополучно, вам ведь и носа нельзя будет показать в Овражков. А тут, судя по всему, предстоят серьезные дела, в которых вам, конечно, захочется принять участие.

— Вы думаете, они смогут меня узнать?

— Надо полагать.

— Я могу отрастить бороду…

— Не успеете, — усмехается Огинский. — События могут развиваться быстрее, чем отрастет ваша борода.

Некоторое время они едут молча. Потом майор снова спрашивает:

— Вам ведь приходилось уже бывать в Овражкове. Когда вы там были в последний раз?

— На прошлой неделе. С разведывательной целью, так сказать. К местным властям присматривался на всякий случай. Господина бургомистра лицезрел и его дружка Дыбина. Из укрытия, конечно, так что они об этом и не подозревали. Видик у них в полном соответствии с репутацией. Неограниченными властителями себя там чувствуют… А вот и Овражков показался.

За небольшой редкой рощицей мелькают убогие домики овражковского предместья.

— У них ведь нет застав при въезде в город?

— Днем никого, а ночью полицейский пост. Городишко-то даже до районного значения не дорос. Мы как теперь, прямо к бургомистру?

— Нет, сначала к какому-нибудь полицейскому посту. Спросим, как к нему проехать. Нужно сделать вид, что мы тут впервые.

— Тогда придется прямо к полицейской управе. Днем других постов в Овражкове нет. Не нагнали еще на них страху партизаны. Командир приказал ничем их пока не тревожить…

— И правильно рассудил, — одобрил Огинский. — Городишко пока не имеет особого значения для немцев, а предприми мы тут активные действия, сразу же разместят в нем какую-нибудь карательную часть.

«Оппель-капитан», сбавив ход, идет теперь по главной улице Овражкова, подпрыгивая на многочисленных выбоинах асфальта. Редкие прохожие бросают на него тревожные взгляды.

— Эй, Иван! — кричит в открытое боковое окно Азаров. — Как проехать в полицай управа?

Какой-то пожилой мужчина торопливо машет рукой вдоль главной улицы и поспешно сворачивает за угол.

— Ну зачем вы его? — строго спрашивает Азарова Огинский. — Все переговоры с местными жителями буду вести я, а вам не следует привлекать к себе внимания.

— Да разве ж смог он меня рассмотреть? Я же не высовывался…

— Все равно я не разрешаю вам делать этого.

— Ясно, товарищ майор.

Но вот и полицейское управление. Азаров останавливает машину так, чтобы майор оказался со стороны дежурного полицейского, уже вытянувшегося по команде «смирно» при виде эсэсовской формы Огинского.

— Здравия желаем, господин штурмбанфюрер! — рявкает полицай.

«Научился в эсэсовских чинах разбираться, гад», — мысленно ругается Азаров.

— Как в ратхауз… в ратуша как проехать, к господин бургомистр? — спрашивает полицая Огинский.

— Они не в ратуше, господин штурмбанфюрер, — все еще не отрывая руки от козырька фуражки, докладывает полицейский. — Они у себя дома. Праздник у них сегодня. Именины-с…

— Вас ист дас — имениныс? — удивленно поднимает плечи Огинский.

— День рождения-с, — поясняет полицейский. — И господин начальник полиции тоже там. Прикажете проводить?

— Найн, не надо проводить, — машет рукой в черной кожаной перчатке Огинский. — Сами будем находить. Где есть это?

Полицейский наклоняется к Азарову и знаками показывает, куда нужно ехать.

— Фэрштэйн? — спрашивает он.

— Фэрштэйн, фэрштэйн, — сердито бурчит Азаров и, чуть не сбив полицейского, резко включает скорость.

— Напрасно вы с этими гадами так деликатно, товарищ майор, — говорит он недовольно. — С ними надо…

— Ну вот что, Азаров, вы теперь для меня только шофер Ганс, а я для вас — штурмбанфюрер Мюллер. И никаких советов прошу мне не давать. Кстати, я передумал искать квартиру бургомистра самостоятельно. Вернемся к полицейскому управлению и воспользуемся их услугами.

— Яволь, гер штурмбанфюрер!

Как только машина снова подъезжает к полицейскому управлению, Огинский машет рукой полицаю:

— Мы сбились с путь… Гебэн зи мир бегляйтэр…

— Провожатого нам, шнэллер! — уточняет Азаров.

Дежурный торопливо вызывает из управления какого-то тощего дядьку в помятом мундире и, оставив его за себя, проворно вспрыгивает на крыло машины со стороны шофера.

— Тут недалеко, — говорит он Азарову. — Вот до того угла, а потом налево… Нах линкс, фэрштэйн?

А когда машина сворачивает налево, полицейский показывает на кирпичный дом, заметно отличающийся своей добротностью от остальных строений улицы.

— Вон в той хаузе они проживают. Мне как теперь, назад возвращаться или сбегать доложить?

— Доложите, — велит ему Огинский. — Шнэллер! Живо!

Как только полицейский уходит, майор торопливо шепчет Азарову:

— А вы не выходите из машины. Там, в их берлоге, все равно ведь ничем не сможете мне помочь. Держите лучше машину наготове на всякий случай.

Неудавшиеся именины бургомистра Куличева

Успевший уже заметно захмелеть тучный бургомистр города Овражкова смотрит на «штурмбанфюрера» счастливыми глазами.

— Вот радость-то, честь-то какая! — слегка заплетающимся языком говорит он. — Большое спасибо, господин штурмбанфюрер, что почтили меня своим присутствием в столь торжественный день. Покорнейше прошу вас отведать нашей русской, известной во всем мире водки.

И он протягивает Огинскому большую, налитую до краев рюмку. Огинский брезгливо нюхает ее и морщится:

— Фи, самохонка!

— Да нет же, господин штурмбанфюрер, ей-же-богу — водка! Ну хоть глоточек за мое здоровье…

Но Огинский решительно отталкивает руку бургомистра, и водка выплескивается на его огромный живот.

— Найн, господин бургомистр, найн! Прежде дело, а потом водка. Есть тут среди ваш гость кто-нибудь, кто знайт дойч — немецкий язык?

— Мой секретарь, господин штурмбанфюрер. Эй, Каблучков, живо к господину штурмбанфюреру!

Он манит кого-то пальцем, будто собачонку. Из-за стола не без труда вылезает поджарый, средних лет мужчина в вышитой косоворотке.

— Вот, господин секретарь, — протягивает ему Огинский документ, отобранный у Мюллера. — Форлэзэн унд юберзэтцэн.

Увидев на бланке черного немецкого орла с распростертыми крыльями и со свастикой в когтях, Каблучков заметно трезвеет и начинает медленно, с большими паузами переводить. Немецкий знает он, видимо, не очень твердо: Огинскому то и дело приходится его поправлять. А когда Каблучков кончает перевод мандата штурмбанфюрера Мюллера, Огинский небрежно кивает ему:

— Данке, господин Башмячков…

— Каблучков, — деликатно поправляет секретарь.

— Фэрцайэн зи, биттэ, господин Каблучков. — Повернувшись к Куличеву, Огинский спрашивает его: — Кто тут есть из ваш подчиненный, который занимайт фэрант вортлихен постэн?

— Ответственный пост, — переводит Каблучков.

— Вот два моих помощника, — показывает Куличев на стоящих неподалеку от него старомодно одетых пожилых мужчин.

Теперь вообще никто уже не сидит, все стоят, вытянув руки по команде «смирно». Смущенно переминаются с ноги на ногу и женщины, не зная, что им делать.

— А вот тот, — указывает бургомистр на рослого сутуловатого мужчину, — начальник местной полиции, господин Дыбин со своими помощниками.

— Зер гут, — удовлетворенно произносит Огинский. — Останетесь тут вы, господин бургомистр, и вы, господин начальник полиция. Остальные — шагом марш! Пусть они будут немножко погулять во дворе. Вы, господин Каблучков, тоже идите проветриваться. Мы будим как-нибудь разбираться тут сами, без ваша помощь.

Все, кроме Куличева и Дыбина, поворачиваются кругом и почти строевым шагом идут к двери.

— У меня их хабе кайне цайт… Как это? Ага! У меня нет времени ожидайт, когда кончится ваш именин…

— О пожалуйста, господин штурмбанфюрер! — угодливо восклицает Куличев. — Именины от нас не уйдут.

— А теперь, как это у вас говорится? Ближе к делу, да? Надеюсь, вы знайт, кто есть такой господин гаулейтер Заукель?

— А как же, господин штурмбанфюрер! Кто же не знает генерального уполномоченного по использованию рабочей силы в оккупированных восточных областях? И мы с господином Дыбиным честно…

— Нет, не честно! — грозно прерывает бургомистра «штурмбанфюрер». — Разве вы не получайт через рейхскомиссар ваша область указание гаулейтер Заукель? Он приказал прекратить отправка в Германия в качество рабочей силы бывших советских железнодорожник?

— Так точно, получили, господин штурмбанфюрер, и в точности все выполнили…

— То есть наглый ложь, господин бургомистр! — снова повышает голос «штурмбанфюрер». — Вы отправил в Германия почти всех железнодорожник, проживающий в Овражков.

— Только путевых рабочих, господин штурмбанфюрер. Бог тому свидетель и вот еще господин начальник полиции. Мы это с ним вместе…

— Не совсем так, господин бургомистр, — оправдывается Дыбин. — Не совсем… Списки составляли вы лично, господин Куличев. А кого в них вписали, уж это на вашей совести. Вы всех их лично знали, потому как были при Советской власти дорожным мастером. А я только в эшелон их сажал…

— Да, правильно, списки составлял я. Но кто в них попал? Самые неквалифицированные дорожные рабочие. На их место я сразу же набрал…

— А кого? — перебивает его Огинский. — Партизан, которые сразу же начали устраивать диверсия.

— Какие же диверсии, господин штурмбанфюрер? Не помню что-то…

— А вот я буду вам сейчас припоминать. Кто поезд подорвал на перегон Горелое — Мохово?

— Партизаны, господин штурмбанфюрер…

— И я говорю то же самое. Партизаны, которых вы набрал в дорожный рабочий. Ну, а ваше какое есть мнение, господин начальник полиция?

— Это очень даже возможно, господин штурмбанфюрер, — угодливо кивает рыжей головой Дыбин. — Они могли специально завербоваться, чтобы потом нам напакостить…

— Да ей-же-богу, господин штурмбанфюрер, не дорожные рабочие это, а партизаны, Я ведь лично Каждого подбирал из самых надежных, хорошо мне известных. Да ведь я… да ведь мне… — Тут он бросает тревожный взгляд на Огинского и просит: — Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, господин штурмбанфюрер. Пусть господин начальник полиции меня извинит, но я не имею права рассказать всего при нем.

Дыбин порывисто встал и вопросительно посмотрел на «штурмбанфюрера».

— Идите тоже погуляйт, — говорит ему Огинский. — Вам полезно немножко проветриваться. Ну-с, — поворачивается он к Куличеву, — мы теперь есть одни. Я слушаю вас.

— Вы знаете господина майора Вейцзеккера? — почти шепотом спрашивает бургомистр. — Это доверенное лицо господина рейхскомиссара и начальника тылового района группы армий «Центр»…

— А какой это имейт значение, знаю я или не знаю Вейцзеккера? — резко прерывает Куличева Огинский. — Я есть личный представитель гаулейтер Заукель, назначенного на пост главного уполномоченного по использованию рабочая сила самим фюрером. И вы не задавайт мне больше никаких вопросов, а извольте отвечайт на мои.

— Умоляю вас, господин штурмбанфюрер, выслушать меня до конца. Я тут, в Овражкове, доверенное лицо господина майора Вейцзеккера… Я бы мог позвонить ему, и он подтвердил бы все это, но господин майор Вейцзеккер категорически запретил мне связываться с ним по телефону. Я езжу к нему с устными докладами тайно не только от моих коллег и начальника местной полиции, но и от немецкой гражданской администрации нашего областного комиссара.

— Ну и что же у вас за секрет с этот Вейцзеккер? — иронически усмехаясь, спрашивает Огинский.

Невольно осмотревшись по сторонам и понизив голос до шепота, Куличев сообщает:

— Господин майор Вейцзеккер поручил мне создать тут, в Овражкове, школу опытных железнодорожных диверсантов.

— Вам? — смеется Огинский. — Ну, знаете!..

— Да ей-же-богу, господин штурмбанфюрер! Везите меня в таком случае к господину Вейцзеккеру, он сам вам это подтвердит.

— Ну что ж, — после некоторого раздумья произносит Огинский, — это можно, пожалуй. Уж очен это есть неправдоподобство… Но если только…

— Нет, нет, господин штурмбанфюрер, все точно, как я говорю! Бог свидетель!

— А еще лучше, если вместо бог сам майор Вейцзеккер, — усмехается Огинский.

— Так давайте тогда поедем!..

— Да, придется. Собирайтесь.

— А чего мне собираться? Я готов!

— Ну, тогда пошли в машина. Господин Дыбин! — повышает голос Огинский.

Начальник полиции, видимо подслушивавший под дверью, торопливо входит в комнату.

— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер, — замирает он перед Огинским по команде «смирно».

— Вот что, господин Дыбин: мы сейчас будем поехать с господином Куличев к ваш окружной комиссар, а вы тут останетесь за господин бургомистр.

— Яволь! — ретиво восклицает Дыбин. — И не извольте беспокоиться, все будет в полном порядке.

— Включай мотор, Ганс! — выйдя на улицу, по-немецки командует Азарову Огинский. — Прошу вас, господин бургомистр! — распахивает он заднюю дверцу машины перед Куличевым и садится с ним рядом.

— Счастливого пути, господин штурмбанфюрер! — приложив руку к козырьку фуражки, восклицает Дыбин, как только машина трогается.

— Лебэн зи воль, господин начальник полиция! — отвечает ему Огинский.

Исповедь Куличева

Некоторое время они едут молча. А когда машина выезжает за пределы Овражкова, Огинский спрашивает:

— Вейцзеккер, как я понимайт, доверил вам свой план, конечно, по секрет?

— Под строжайшим секретом, господин штурмбанфюрер, — признается Куличев.

— Почему же вы тогда их выбалтывайт?

— Так ведь вам…

— Нет, не только один мне. Не знайт вы разве, что господин Дыбин не будет упустить случай подслушать под дверь?

— Ваша правда… Виноват, господин штурмбанфюрер! Разволновался и совсем забыл об этой привычке начальника полиции. Уж очень обидно было, что вы мне не доверяете. Но это хорошо, что мы едем к господину майору Вейцзеккеру. Уж они-то знают, чего я стою, ибо доверили бы мне разве такое дело? И не только организацию диверсионной школы. Для этого нужно было еще одну операцию провернуть.

— Какую же?

— Поручили мне заслать провокатора в местный партизанский отряд. А я послал туда двух…

— Зачем же двух? Я это не понимайт.

— Первого на явный провал, ибо второй должен был разоблачить его как провокатора, чтобы ему самому потом больше веры было. Это уж я сам, без их, господина Вейцзеккера, подсказки…

«Ну и иезуит!» — с отвращением думает Огинский и, с трудом сдерживая негодование, спрашивает:

— А что было поручено первому?

— Первый должен был сообщить о готовящейся против партизан большой карательной экспедиции.

— А второй?

— Второму, для разоблачения первого, поручалось поведать партизанам, что тот ложными сведениями хотел вынудить их уйти из этих мест. И это для того вроде немцам требуется, чтобы партизаны не заинтересовались Пеньками, в которых замышляются будто бы медицинские эксперименты над военнопленными…

— Будто бы?..

— Да не на самом деле. На самом-то деле там, наверно, вообще ничего не будет или для отвода глаз что-нибудь… Зато тут, в Овражкове, начнет создаваться школа железнодорожных диверсантов.

— А когда?

— В самом ближайшем времени. И под мою ответственность, как я вам уже докладывал. До войны, как тоже вам известно, я тут дорожным мастером был, возглавлял путевой околоток. Целых восемнадцать километров главного пути со всеми его искусственными сооружениями были под моим начальством. Кое-что придумал я и для будущей школы. Станция Овражков, как вы знаете, в пяти километрах от города, так я хочу предложить специальную ветку туда проложить…

— Это с какой же целью?

— А чтобы к школе нашей внимания не привлекать. Ветка эта будет вроде для связи с городом, а на самом деле станем мы диверсантов на ней обучать. Для этого нужна ведь железная дорога с настоящим земляным полотном, верхним строением пути и всем прочим. Не на пальцах же объяснять, как выводить из строя рельсовую колею. А если на существующей уже дороге такой практикой заниматься, так это и неудобно, и в глаза кому не следует может броситься.

— Вы есть настоящий хитрец, господин Куличев. Ну, а кто унтеррихтен… кто же преподавать в этой школе будет?

— Я с племяшем моим должен был…

— Почему — должен был?

— Погиб племяш-то… Письмо от зазнобы его из Миргорода сегодня получил. Пишет, что собирался он по моему вызову в Овражков выехать, да не успел. Разбомбили его советские летчики… Жестокие бои там, оказывается, идут, и бомбят они все нещадно. Вот и попала одна из бомб в хату, в которой племяш мой квартировал. Ему бы раньше надо было, а он, видать, Галю свою надеялся уговорить, чтобы вместе с нею… А теперь вот только письмо от нее пришло с фотокарточками Тимофея…

— Оно есть при вас?

— При мне. Надо же, в такой день и такая весть! День моего ангела, именины мои имею в виду. Нате вот, почитайте сами. Даже господину Вейцзеккеру не успел еще доложить, а они большие надежды на племяша моего возлагали. Тимофей ведь помощником паровозного машиниста до войны работал, а на фронте командиром саперного взвода был.

— В советских войсках служил?

— Да уж само собой…

— А какие же еще у вас кадры?

— Остались тут кое-кто из бывших моих бригадиров пути. Те, которые были не в ладах с Советской властью, и потому на них вполне можно положиться. Я такой списочек подготовил уже господину Вейцзеккеру.

— А они по какой же линия были не в ладах с прежняя власть? — любопытствует Огинский.

— Раскулачили их в свое время… Я, между прочим, тоже по этой линии с Советской властью не сошелся. Отбыл срок в дальних краях. Вкалывал там один за троих, показал образцы трудового героизма на прокладке железной дороги через непроходимую тайгу. Заслужил несколько благодарностей, и, спустя какое-то время, смилостивились надо мной начальнички, дозволили вернуться в родные края, но уже не на землю, а на железную дорогу. И опять я вкалывал за троих и дослужился до должности дорожного мастера. Тут-то я и пригрел у себя на околотке кое-кого из бывших своих односельчан, тоже вернувшихся из ссылки.

— Ну, а кто же теперь вместо ваш Тимофей будет руководить диверсионной школа? — спрашивает Куличева Огинский.

— Пошлю еще одно письмо в Миргород. Может, и набрехала мне Галина, чтобы Тимофея от себя не отпускать. Я о ее письме никому пока, кроме вас, не сообщал. Даже Дыбину… Бургомистра Миргорода запрошу, пусть он мне лично подтвердит смерть Тимофея, тогда и оповещу о ней и Вейцзеккера и Дыбина.

Машина, шедшая все это время по лесной дороге, стремительно вырвалась теперь на открытую местность, пересеченную пологими холмами, между которыми петляет речка Змейка.

— Ну, спасибо вам, господин Куличев, за чистосердечное признание, — строго произносит Огинский уже без всякого акцента, делая Азарову знак сбавить скорость. — Исповедовались ведь вы почти перед самой Советской властью.

— Что-то не понимаю вас, господин штурмбанфюрер… — растерянно улыбается Куличев.

— Не штурмбанфюрер Мюллер, — спокойно поясняет Огинский, — а майор Красной Армии. Остановите машину, товарищ Азаров.

Куличев, полагая, что его сейчас расстреляют, мгновенно покрылся холодным потом. Приказав Азарову связать его, Огинский выходит из машины.

— Надо теперь как-то заметать следы, — негромко говорит Огинский лейтенанту, показав на Куличева.

— А чего мудрить? Я бы этого гада прикончил здесь и выбросил в речку, — предлагает Азаров.

— Нет, Вася, «этот гад» может еще пригодиться нам. У вас есть взрывчатка?

— Я без взрывчатки как без рук, — усмехается Азаров.

— Заминировать мост через Змейку хватит?

— Должно хватить.

— Ну тогда заминируйте его так, чтобы на нем подорвался наш «оппель» и рухнул в воду. Мы инсценируем подрыв его на «партизанских минах»…

— Все ясно, товарищ майор! А Куличев с Мюллером будут, значит, жертвами этого взрыва?

— И их шофер Ганс тоже. Жаль только, что нам не известен номер той машины, на которой действительно подорвался Мюллер.

— Как не известен? — смеется Азаров. — Тот же самый номер. Я имею обыкновение снимать номера с тех машин, которые подрываются на моих минах. У меня их целая коллекция. А мюллеровский я к нашему «оппелю» приспособил, как только мы с вами в Овражков поехали.

— Молодец! Очень нам теперь это пригодится. А что бы еще для подтверждения их гибели придумать?

— Может быть, мюллеровскую фуражку и шляпу бургомистра бросить на берег?

— Маловато…

— Швырнем еще мой автомат. Он немецкий. Машину они на дне реки найдут, а тела «погибших» могло и течением унести. Река ведь быстрая.

— Ничего больше, пожалуй, не придумаешь, — соглашается Огинский. — Может быть, еще мюллеровский мундир утопить в реке, да так, чтобы он не уплыл?.. Там они и документы штурмбанфюрера обнаружат. Ну, а теперь давайте я помогу вам мост минировать; нужно торопиться.

Начальник полиции посвящается в планы Вейцзеккера

В тот же день вечером майор Вейцзеккер примчался в Овражков и потребовал у начальника полиции подробного доклада обо всем, что тут произошло. Общее представление о событиях минувшего дня он уже имел. Дыбин лично позвонил ему, как только получил сообщения о взорванном мосте через Змейку и обнаруженной на дне реки машине штурмбанфюрера Мюллера.

Выслушав подробный доклад Дыбина, Вейцзеккер вот уже несколько минут молча, подперев голову руками, сидит за письменным столом в служебном кабинете начальника полиции. Затаив дыхание Дыбин ждет его вопросов, боясь неосторожным движением или скрипом своего стула нарушить раздумье майора.

— А штурмбанфюрер Мюллер каков из себя? — спрашивает наконец Вейцзеккер. — Вы хорошо его рассмотрели?

— Да, господин майор, — уверенно отвечает Дыбин, хотя от страха за свою судьбу вообще старался не смотреть на штурмбанфюрера. К тому же начальник полиции в тот день был ведь не вполне трезв. Да и разглядеть Мюллера было нелегко. Страшная фуражка с черепом была надвинута на самые глаза штурмбанфюрера. Кроме этого белого черепа на черном фоне околыша его фуражки, Дыбин вообще ничего не видел.

— Он что, высокий такой, худощавый брюнет, да? — продолжает расспрашивать его Вейцзеккер, хотя и сам видел личного представителя гаулейтера Заукеля, высокомерного штурмбанфюрера СС, всего один раз в жизни и взирал на него с не меньшим, пожалуй, страхом, чем Дыбин. Штурмбанфюрер Мюллер обладал слишком большими полномочиями, чтобы не бояться заглянуть ему в глаза.

— Так точно, господин майор! — не задумываясь, отвечает на вопрос Вейцзеккера начальник полиции.

— А как он разговаривал? На каком языке?

— Больше по-немецки. Русские слова коверкал ужасно. Я даже не все понимал…

«Да, действительно Мюллер в русском был не силен», — вспоминает Вейцзеккер. А как штурмбанфюрер в Овражков попал, это его даже не удивило. Он мог поехать куда угодно. Генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы, всемогущий гаулейтер Заукель дал ему такие права. Отчета о своих поездках Мюллер не находил нужным никому давать. И нет ничего удивительного, что он заехал даже в Овражков. С отправкой русской рабочей силы в Германию у них, кажется, большие затруднения. Видно, придрались к чему-то у Куличева. А этот болван со страху мог еще и замысел наш выболтать, так что, может быть, и хорошо, что вовремя отдал он богу душу?..

— В том, что у вас был именно штурмбанфюрер Мюллер, нет, значит, никаких сомнений? — снова спрашивает Вейцзеккер Дыбина.

— Никаких, господин майор. Я же лично видел его документы…

— Ну, а куда же они поехали? Не сообщили вам разве?

— Никак нет, господин майор. Но думаю, что к вам.

— Только думаете или есть более веские основания для такой догадки?

— Видите ли… — смущенно мнется Дыбин. — Я случайно слышал часть их разговора…

— Подслушали, — уточняет Вейцзеккер.

— Да, но совершенно случайно. Был в другой комнате, а дверь…

— Ну ладно, Дыбин, без подробностей. И что же вы услышали?

— О какой-то школе диверсантов. Но может быть, я и ослышался…

— В общем-то, это и не имеет теперь значения, — прерывает его Вейцзеккер.

— Ну, а тела Мюллера и Куличева, подорвавшихся на партизанских минах, так и не удалось, значит, найти? — помолчав немного, спрашивает Вейцзеккер, хотя Дыбин уже докладывал ему об этом.

— Обшарили все дно в районе того места, господин майор, но никаких следов. Выудили только пилотку шофера да автомат его. А фуражку господина штурмбанфюрера нашли на берегу. Течение там бешеное, так что трупы их унесло, конечно. Через несколько дней всплывут где-нибудь в нижнем течении.

— А разве могли они из машины выскочить?

— Дверцы не были заклинены, хотя машину изрядно покорежило. Да и лежала она на боку, так что вполне могли вывалиться из нее…

— А может быть, увели или унесли их с собой партизаны?

— Да разве можно было кому-нибудь из них остаться в живых при таком взрыве? Посмотрели бы вы на машину штурмбанфюрера. Но мы их трупы еще поищем. А может быть, и еще какие-нибудь вещички их обнаружим. Но в том, что это именно господин штурмбанфюрер и наш бургомистр Куличев на партизанской мине подорвались, у меня никаких сомнений…

Вейцзеккер снова надолго умолкает, потом решает посвятить начальника полиции в свой план подготовки железнодорожных диверсантов в Овражкове. Рано или поздно все равно пришлось бы это сделать, если бы даже Куличев и не погиб.

— А как же с партизанами быть? — с тревогой в голосе спрашивает Дыбин, внимательно выслушав Вейцзеккера. — Пока они у нас под боком, никакая школа такого рода работать нормально не сможет. Это уж я точно знаю…

— Партизан отсюда мы уведем. Это я беру на себя. Заинтересуем их другим районом. Покойный Куличев кое-что уже сделал для этого. А сам бы он очень нам пригодился как железнодорожник. Вся надежда теперь на его племянника Тимофея Стецюка. Куличев ничего вам не говорил о нем?

— О том, что у вас такие планы на него, не говорил, конечно. Но что скоро приехать должен из-под Полтавы, об этом уведомил.

— А вы видели его когда-нибудь?

— Нет, господин майор, не видел. В Овражкове он ни до войны, ни после не был ни разу. А мать этого Тимофея, сестру Куличева, помню. Когда она еще девушкой была, подолгу гостила у своего брата.

— Надо полагать, Тимофей Стецюк прибудет скоро и явится в дом Куличева, — помолчав немного, говорит Вейцзеккер. — У покойного бургомистра кто еще из родных остался?

— Да никого. Вдовцом ведь был. А в хоромах его теперь одна только домоуправительница Куличева, Марфа. С хитрецой бабенка. Видать, большие планы на него имела…

— Ну так вот, — нетерпеливо прерывает разглагольствование Дыбина Вейцзеккер, — за этого Тимофея Стецюка отвечаете теперь вы. Примите его и устройте где-нибудь в укромном месте.

— А дом Куличева не подойдет разве?..

— Я же сказал: в укромном месте. Русского языка не понимаете? И никому ни слова, кто он, откуда и с какой целью. Понятно вам это?

— Так точно, господин майор!

— Как только он появится, сразу же дайте мне знать.

— Слушаюсь, господин майор!

И уже в машине, возвращаясь в свою резиденцию, Вейцзеккер невесело думает о Дыбине: «Не такой человек мне сейчас нужен. Этот, конечно, слепо исполнит любой мой приказ, но уж очень недалек… А мне бы таких молодцов, как партизанские подрывники, оседлавшие наши железные дороги… С выдумкой, с блеском работают! И никаких для них преград… Вот бы кого к нам завербовать. Может быть, Стецюку это и удастся… А тактикой их непременно нужно воспользоваться…»

Дерзкий замысел Азарова

Они идут следом друг за другом. Впереди Азаров, потом Куличев со связанными за спиной руками, за ним майор Огинский. Дорога к партизанскому отряду лежит густым, труднопроходимым лесом.

— Развязали бы, — хнычет Куличев, — не сбегу ведь…

— А мы и не потому вовсе, — усмехается Азаров. — Предоставляем тебе возможность побыть в шкуре тех, кого сам не только вязал, но и порол.

— А со мной-то вы что же теперь?..

— Полагалось бы на ближайшем суку вздернуть, — спокойно говорит Огинский, — да не хотим уподобляться тем, кому вы так верно служили.

— Петлю, однако, он давно уже заслужил, — зло замечает Азаров.

— Ох, виноват я, что уж тут говорить, страшно виноват… — стонет Куличев. — Только по советским законам нельзя ведь без суда…

— Вот же негодяй! — возмущается Азаров. — Советские законы вдруг вспомнил!..

— Да, у нас без суда не полагается, — соглашается Огинский. — И судить вас будут, в этом можете не сомневаться. А получите за свои грехи лишь то, что заслужили, не более того.

— Ибо более и не бывает, — смеется Азаров. — На всю катушку заработал.

— Но ведь советский суд справедлив…

— Ишь подлец, о справедливости заговорил! — плюется Азаров.

— Не зачтется разве мое чистосердечное признание и покаяние?

— А ты какой, думаешь, суд тебя будет судить? Специально, что ли, из Москвы прилетит сюда с прокурорами и адвокатами? Сами мы судить тебя будем. Я, майор Огинский, партизаны нашего отряда. А мы все твои грехи и без твоего чистосердечного признания знаем.

— А ты помолчал бы, — неожиданно строго говорит Азарову Куличев. — Молод еще меня учить. И потом, тут постарше тебя начальство есть. Вон товарищ майор, например…

— Не смейте называть меня товарищем! — с яростью, удивившей даже Азарова, кричит Огинский.

— Виноват, гражданин майор, — смиренно поправляется Куличев. — Они, гражданин майор то есть, знают, конечно, что за чистосердечное признание полагается смягчение кары…

— Ну, если только в смысле замены повешения расстрелом, — усмехается Азаров. — Но это тоже смотря в чем покаешься, какие секреты своих хозяев нам поведаешь.

— Не беспокойся, у меня есть, что поведать. Они, немцы то есть, многое мне доверяли. А на тебя, мил человек, я не в обиде потому, что молод ты еще и не сдержан на язык. И потому еще, что уж очень ты мне племяша моего Тимошку напоминаешь…

— Это того, на которого майор Вейцзеккер такие надежды возлагал? — интересуется Огинский.

— Так точно, гражданин майор! Очень он с ним схож.

И ростом и обличьем даже… Потому и не серчаю я на его неразумные слова.

— Скажите какой добренький! — смеется Азаров. — А ты, между прочим, знаешь, на кого похож?..

— Ну ладно, Азаров, — недовольно прерывает его Огинский. — Хватит вам! А вы вот что мне объясните, Куличев: как вам удалось Васяткина завербовать?

— Заподозрили мы его с Дыбиным в связи с партизанами, ну и допросили с применением кое-каких методов, позаимствованных у гестапо. Он и не выдержал… С тех пор стал на нас работать.

— А как вы его к партизанам забросили?

— Для того чтобы снова забрать его в полицию, нам, как вы и сами понимаете, никакого повода не требовалось. Это у нас запросто… Ну, а «побег» его к партизанам удалось с помощью находившегося у нас под подозрением полицейского Ерохина организовать. Дали ему возможность «упустить» Васяткина. О замысле нашем он, конечно, ничего не ведал. На другой день Дыбин ему долго «мозги вправлял». Пригрозил даже не только из полиции выставить, но и гестапо передать.

— А почему же вы не осуществили этого на самом деле, раз вам ясно стало, кто такой Ерохин?

— Чтобы партизан не настораживать. И еще одна идейка у нас родилась — ложными слухами вас через него снабжать… Может быть, развяжете руки-то?

— Развяжите его, Азаров! — приказывает Огинский.

Азаров неохотно выполняет его распоряжение, незаметно для майора дав при этом Куличеву пинка под зад.

— Премного тебе за это благодарен, — не без скрытой иронии, замечает ему Куличев и, обернувшись к Огинскому, сообщает: — Между прочим, Васяткин этот имеет от нас задание завлечь вас в ловушку, как только вы из-под Овражкова сниметесь и в район Пеньков станете перебазироваться. Поимейте это в виду…

— Наконец-то! — радостно встречает их командир партизанского отряда. — И слава богу, как говорится, что живы-здоровы!..

— Да еще и с господином бургомистром к тому же, — посмеивается Азаров.

— Никогда еще не волновался за вас так… — тяжело вздыхает командир.

— Что мы, маленькие, что ли, — улыбается Огинский.

— Не знаю даже, что бы со мной было, если бы с вами что произошло. Только вы уехали — радиограмма из штаба партизанского движения: «Срочно отправить на Большую землю в распоряжение начальника инженерных войск фронта майора Огинского. В двадцать четыре ноль-ноль приготовить посадочную площадку в квадрате ноль один двадцать два». Ну, что бы я делал, если бы вы не вернулись или хотя бы только задержались? Имел разве я право разрешить вам участвовать в этой операции?

— Участвовал же я у вас до этого в других операциях… — удивленно пожимает плечами Огинский.

— Ну, во-первых, в таких рискованных не участвовали. А во-вторых, не знал я, что вы доктор наук, крупный специалист по взрывчатым веществам.

— Никакой я не доктор, а всего лишь кандидат технических наук, — смущенно улыбается Огинский. — И вообще не такой уж крупный специалист…

— Ну так вот, дорогой майор Огинский, позвольте мне вас поздравить с присвоением вам ученой степени доктора технических наук за ваши предвоенные труды по детонации взрывчатых веществ и расчеты по изготовлению кумулятивных зарядов.

С этими словами командир крепко обнимает Огинского и звонко целует.

— Откуда вам это известно? — спрашивает он.

— Ваш друг, подполковник Бурсов, весточку нам прислал. Спешил вас порадовать. Вы скоро с ним увидитесь. Он в штабе инженерных войск армии генерала Светлякова. Не без его участия, конечно, стало известно штабу фронта, что вы находитесь в моем отряде. Рад я за вас, но расставаться с вами, право, жаль…

Счастливого Огинского тепло поздравляют комиссар и все его партизанские друзья. Последним обнимает его лейтенант Азаров.

— Чертовски привык я к вам, Евгений Александрович, — говорит он растроганно. — Очень будет мне вас недоставать…

— А знаете что? — восклицает вдруг Огинский, осененный неожиданной мыслью. — Я вас с собой заберу! Под свою ответственность. Надеюсь, в самолете хватит места на нас двоих.

— Нет, Евгений Александрович, спасибо вам, но я повоюю еще здесь. Надо сначала тут сделать что-нибудь существенное.

— Да разве ж вы…

— Нет, нет, Евгений Александрович, ничего я такого пока не сделал. А теперь представляется возможность… Знаете, какая идея меня осенила? Хочу к Вейцзеккеру явиться под видом племянника Куличева.

— Да вы что?.. Это же безумие!

— Почему же безумие? Нормальная партизанская дерзость. Во всяком случае, риску тут не больше, чем в той операции, которую только что так блестяще завершили вы.

— Ну, во-первых, не я, а мы, — поправляет его Огинский. — А во-вторых, как это взбрела вам в голову такая отчаянная мысль?

— Это только на первый взгляд кажется она отчаянной, — спокойно объясняет Азаров. — A на самом-то деле для ее осуществления нарочно не придумаешь более благоприятных обстоятельств. Давайте только присядем где-нибудь, Евгений Александрович, и спокойненько все обсудим.

— Идемте тогда в мою землянку. У меня, кстати, есть, кажется, что-то в фляге, и мы выпьем с вами по чарке за новоиспеченного доктора наук.

Они спускаются в небольшую, лично Огинским сооруженную землянку, и майор действительно обнаруживает в своей фляге несколько глотков водки.

— А теперь слушайте меня внимательно, — просит Азаров. — Я очень надеюсь, что вы потом поможете мне уговорить командира. Он с вашим мнением очень считается.

Они устраиваются на жесткой койке Огинского. И еще до того, как Азаров начинает излагать сбои доводы, майор уже почти не сомневается, что лейтенант без особого труда уговорит его.

Наверно, кому-нибудь другому не сразу пришла бы в голову подобная идея, а у Азарова, скорее всего, возникла она мгновенно. Майор Огинский не очень даже этому удивился, В способности лейтенанта Азарова к быстрым решениям и действиям он имел возможность убедиться еще во время подготовки к бегству из немецкого лагеря военнопленных.

— Вы сами сейчас увидите, как благоприятно складывается для нас ситуация, товарищ майор, — деловито, будто все уже давным-давно им продумано, рассуждает Азаров. — Вейцзеккер, как вам известно, затеял создать школу железнодорожных диверсантов, чтобы хоть что-то противопоставить нашей партизанской «рельсовой войне». Но собственного опыта в ведении такой войны у немцев нет. Вся надежда, стало быть, на наш. Ну, а кто же может поделиться с ними этим опытом? Конечно же, бывший лейтенант советских инженерных войск Стецюк. Им, правда, не известно, сведущ ли Стецюк в делах такого рода, но они не могут не знать, что подрывному делу обучают партизан наши кадровые офицеры-подрывники. Значит, интерес Вейцзеккера к племяннику Куличева, Тимофею Стецюку, совершенно очевиден.

Майор Огинский не находит достаточно веских возражений, и лейтенант Азаров продолжает:

— Пойдем теперь дальше. О том, что Стецюк погиб, не только Вейцзеккеру, но и вообще никому не известно. Это тоже не должно вызывать у нас сомнений…

— А вот этого-то я бы и не сказал.

— Почему, Евгений Александрович?

— А вдруг Галина и в самом деле наврала Куличеву, что Тимофей погиб?

— Да с какой же стати? Если бы она любила его, тогда бы это понятно было, а так…

— Но ведь усомнился почему-то Куличев.

— Любил, видно, племянника, вот и не хотел поверить Галининому письму. А может быть, и для перестраховки… Чтобы не Галина, а сам бургомистр Миргорода засвидетельствовал его смерть. Боялся, что Вейцзеккер не поверит письму Галины.

— А не может разве сам Вейцзеккер сделать такой запрос в Миргород, как только явитесь вы в Овражков, чтобы убедиться, тот ли вы человек, за которого себя выдаете? Если не бургомистр, то Галина могла бы дать им точное описание подлинного Тимофея Стецюка.

— А вы последнюю сводку слыхали? Наши войска заняли уже не только Миргород, но и Полтаву.

— Она могла эвакуироваться…

— Едва ли. Я внимательно прочел письмо ее Куличеву и понял из него, что Тимофей Галиной взаимностью не пользовался. Да и Куличев мне рассказал, что на неоднократные просьбы Тимофея уехать вместе с ним в Овражков или в какой-нибудь другой город, она упорно не соглашалась. Я даже думаю, что дезертир Стецюк был ей просто противен, но написать это его дяде, немецкому холую Куличеву, она, конечно, не рискнула.

— Со всем согласен, кроме последнего предположения, — замечает Огинский. — В нем слишком большая доза домысла, хотя весьма вероятно, что Галя действительно осталась в Миргороде или погибла во время боев за этот город…

— А что же вам еще? Больше нам ничего и не надо. Паспорт Стецюка с моей фотографической карточкой и всеми отметками немецких комендатур любого города мы изготовим не хуже, чем сами немцы. А став инструктором немецкой диверсионной школы, сами понимаете, что я там у них натворю!

В этом у майора Огинского нет ни малейших сомнений. Он хорошо знает, на что способен лейтенант Азаров.

— Но ведь вас видели сегодня в Овражкове вместе со мною, — высказывает Огинский последнее свое опасение.

— А кто? Тупица полицай, который смотрел не столько на меня, сколько на мою и с еще большим трепетом на вашу эсэсовскую форму? А гости Куличева были пьяны, к тому же никто из них не выходил на улицу. Торчали все время на дворе куличевского дома. Да и я не выходил из машины, так что разглядеть меня никто не мог. И потом, кому же придет в голову догадка, что «погибший» шофер штурмбанфюрера Мюллера и племянник Куличева одно и то же лицо?

— Ну, а если они усомнятся в гибели Мюллера и Куличева?

— Тогда другое дело. Тогда операцию эту труднее будет осуществить. Но это мы узнаем завтра у Ерохина.

— Вряд ли Ерохин сможет нам теперь чем-нибудь помочь, раз он у них на подозрении. Его самого нужно бы об этом предупредить.

— Это само собой. Я об этом уже сообщил начальнику штаба. Но у нас в Овражкове и кроме него есть люди.

Даже среди администрации городской управы. Через них мы и получим необходимую информацию.

— Похоже, что обстановка и в самом деле благоприятная, — задумчиво говорит Огинский. — А на самом-то деле, сколько там может оказаться непредвиденного? Да вот хотя бы то обстоятельство, что Стецюк был помощником паровозного машиниста…

— Понимаю ваше опасение, товарищ майор. А я до войны техником паровозного депо работал и знаю паровоз получше Стецюка. Ну, так как — благословляете вы меня на это дело?

— Благословляю! — решительно протягивает руку Азарову майор Огинский.

— И еще есть у меня одна идея, — добавляет Азаров. — Суд над Куличевым устроить не в партизанском отряде, а в самом Овражкове. Сделать неожиданный налет на город, уничтожить полицию и судить бывшего бургомистра Овражкова на центральной его площади при стечении всех многострадальных его граждан.

— Ну, это уж вы, как говорится, загнули! — смеется Огинский. — Нет, уж вы лучше выспросите Куличева поподробнее о его племяннике, а о судебном процессе над бургомистром пусть подумают командир с комиссаром. Во всем остальном я готов вас поддержать.

«Наследник» бургомистра Куличева

Дверь Азарову открывает Марфа. На вид ей лет сорок. Открыв дверь, она долго смотрит на Азарова испытывающим взглядом.

На нем серый пиджак, под ним холщовая рубаха не первой свежести. Просторные брюки неопределенного цвета заправлены в широкие голенища немецких солдатских сапог. За плечами тощий «сидор» — вещевой мешок.

— Тимофей? — не очень уверенно произносит наконец Марфа.

— Он самый, — отвечает Азаров, слегка наклонив голову. — Как это вы меня узнали?

— Схож с описанием, какое от дяди твоего слыхала. Что бы тебе несколькими днями раньше…

И вдруг умолкает, подавляя подступившее к горлу рыдание. Но дрогнувшие было полные губы ее тотчас же расплываются в приветливой улыбке.

— Ну, заходи, заходи, Тимофей Богданыч, чего остановился-то? Твой теперь дом-то.

— То есть как это мой? — удивляется «Тимофей».

— А так, — загадочно произносит Марфа. — Сам потом узнаешь.

— А дядя Миша где же?

— Сейчас я за господином Дыбиным сбегаю, он тебе все объяснит. А ты пока располагайся тут, отдыхай…

И она торопливо уходит.

«К начальнику полиции помчалась, — не без волнения думает Азаров. — Похоже, однако, ни в чем пока меня не заподозрила. Как-то теперь Дыбин меня встретит?.. Надо, пожалуй, разуться и вообще держаться попроще, будто и в самом деле в доме родного дяди…»

Сбросив сапоги, он остался в одних носках с дыркой на большом пальце правой ноги. Прохаживаясь по пестрым половикам, аккуратно расстеленным по крашеному полу, осматривает добротный стол, покрытый кружевной скатертью, огромный пузатый комод, уставленный множеством безвкусных безделушек. На стенах картины, писанные маслом. Похоже, что подлинники каких-то неизвестных Азарову художников. Реквизированы, конечно, у кого-то из интеллигентных горожан. Вдоль стен тяжелые дубовые кресла. На окнах герань, петуньи и еще какие-то цветы. В углу в кадке фикус почти до самого потолка.

Во второй комнате такая же громоздкая мебель и старинный, окованный медными планками сундук. Всего в доме четыре просторных комнаты и кухня с плитой и большим рукомойником над эмалированным тазом.

«Ну что ж, — невесело думает Азаров, — будем и в самом деле как у себя дома, коль я единственный наследник «покойного» бургомистра…»

На улице давно уже сумерки, в доме полумрак. Азаров включает на кухне свет, снимает пиджак и рубаху. Доливает воду в рукомойник.

А В коридоре уже слышатся чьи-то шаги и голос Марфы:

— Осторожненько, Егор Дормидонтыч, вы всегда тут спотыкаетесь. Надо бы доску сменить…

— Теперь этим молодой хозяин займется, — посмеивается Дыбин, отворяя дверь в прихожую и с любопытством заглядывая на кухню.

Азаров, обнаженный по пояс, усердно звякает рукомойником, разбрызгивая воду по всей кухне.

— С прибытием вас, Тимофей… не знаю, как по батюшке, — басисто произносит Дыбин.

— Богданыч, — подсказывает Марфа.

— Здравия желаю! — по-военному через левое плечо повернувшись к Дыбину, бодро отзывается Азаров.

— Ты вот что, Марфа, приготовь-ка нам чего-нибудь перекусить, — по-хозяйски распоряжается Дыбин.

— Это я мигом, Егор Дормидонтыч. А вы в горницу пожалуйте да присаживайтесь к столу.

Азаров торопливо вытирается поданным Марфой полотенцем и идет вслед за Дыбиным в соседнюю комнату. Не ожидая вопросов начальника полиции, он достает из пиджака бумажник, а из него паспорт. Протягивает его Дыбину.

— А это уж ни к чему, раз Марфа вас признала, — добродушно посмеивается начальник полиции, однако паспорт берет и внимательно его рассматривает. — Сколько же вы с дядей-то не виделись? Лет небось пять или и того более? Вот бы порадовали старика. Да жаль, не дождался он этой встречи…

— Почему — не дождался? — удивляется «Тимофей». — Уехал разве куда?

— Ох, Тимофей Богданыч, — тяжело вздыхает Дыбин, — туда, уехал, откуда и не вертаются, царство ему небесное…

«Тимофей» некоторое время стоит безмолвно, с широко раскрытым ртом. Из кухни слышится приглушенное рыдание Марфы.

— Да как же так?.. — с трудом произносит, наконец, убитый горем «племянник».

— А вот так — был, да, как говорится, весь вышел. Партизаны его…

— У, гады! — скрипит зубами «Тимофей». — Ну погодите, я с вами за это!..

— Будет у тебя такая возможность, — по-отечески переходит на «ты» Дыбин. — Садись за стол, помянем душу усопшего. Лучшим другом он мне был…

— Но как же так, все-таки… И когда?

— А вот выпьем сейчас по чарке, и я тебе обо всем поведаю. А ты, Марфа, пошла бы прошлась перед сном или соседку навестила. А мы тут и сами управимся. Я, чай, не первый день в сим доме, знаю где что.

Когда Марфа ушла, Дыбин пояснил:

— Нужно было выставить ее, потому как разговор у нас будет не только серьезный, но и секретный. Но сначала о гибели дяди твоего, Михал Михалыча Куличева.

И он рассказывает, как партизаны заминировали мост через реку Змейку и как подорвался на нем «оппель» штурмбанфюрера Мюллера вместе с находившимся в нем бургомистром Куличевым. Не уточняет только, почему Куличев оказался в машине Мюллера. Лишь замечает вскользь: «Ездили за город по делам службы…»

А «Тимофей», выслушав рассказ Дыбина, снова яростно скрипит зубами и грохает кулаком по столу.

— Ну, еще по одной за упокой его души и займемся делом, — поднимает свою стопку Дыбин. Выпив, продолжает: — Дядя тебе ничего не писал, зачем в Овражков так усердно звал?

— Намекал только, что предстоит заняться каким-то серьезным делом, а каким, можно было лишь догадываться…

— Оно и понятно: в письме про то не напишешь. А дело, Тимофей, такого рода: большой немецкий начальник, майор Вейцзеккер, хочет поручить тебе подготовку подрывников, которые потом должны будут пошаливать в советских тылах на их прифронтовых железных дорогах. Если возьмешься за такое дело — будет это лучшей твоей расплатой за смерть дяди. Как ты насчет этого?

— Что за вопрос, Егор Дормидонтович! У меня с ними и помимо дяди есть за что посчитаться. Давно об этом мечтал.

— Ну, тогда слушай дальше. Я сегодня доложу майору Вейцзеккеру по телефону о твоем прибытии и не позже чем завтра он непременно сюда приедет, так что ты будь к этому готов. С ним вы и уточните все детали организации школы диверсантов. А потом замысел его будем мы с тобой сообща осуществлять, ибо я тут, к твоему сведению, начальник местной полиции. К тому же на меня теперь временно обязанности бургомистра возложены.

Закусив соленым огурцом и куском ветчины, Дыбин наливает еще по стопке, чокается с «Тимофеем» и выпивает, смачно крякнув от удовольствия.

— Ну, все теперь — более трех в рабочее время не принимаю. А рабочее время у меня до поздней ночи. Продолжим наш разговор о школе диверсантов. Были в связи с этим кое-какие мысли у дяди твоего. Я тебе сейчас пришлю папку с его бумагами, там должна быть копия его докладной майору Вейцзеккеру. Ты с нею познакомься. И вообще полистай его архив, может, и еще что нужное там найдешь. После гибели дяди твоего я бумаги его из всех столов выгреб, да времени пока не было в них разобраться. А ты этим немедленно займись.

— Слушаюсь, Егор Дормидонтович!

Дыбин тяжело встает из-за стола и идет к вешалке за фуражкой. Прощаясь, советует:

— Дом этот на тебя потом по всем правилам оформим, как на законного наследника. А Марфу ты не выгоняй. Пусть пока ведет твое хозяйство. Баба она работящая и благонадежная. А у тебя, видать, со сватовством твоим в Миргороде так ничего и не вышло?

— Не приняла руки моей Галина, — тяжело вздыхает «Тимофей». — Я, однако, не теряю надежды…

— А может, тем временем и из наших овражковских девиц какая приглянется, — усмехается Дыбин. — У нас их тут на любой вкус, так что по хохлушке своей особенно не горюй.

«Тимофей» в ответ на это лишь сокрушенно вздыхает.

А спустя четверть часа какой-то полицай через вернувшуюся к тому времени Марфу передал Азарову папку с архивом Куличева.

Разбирая беспорядочно сложенные в нее бумаги, Азаров вскоре нашел копию той докладной Куличева, о которой говорил ему Дыбин, и тщательно изучил ее содержание. А когда принялся за просмотр остальных бумаг, обнаружил среди прочих письмо и конверт с обратным адресом: «Миргород, улица Шевченко, дом 19, Стецюк Тимофей Богданович»…

У Азарова даже лоб взмок от волнения. Вот ведь на чем мог бы погореть! Как же ни он, ни те, кто готовили его к этой операции, не подумали о возможности существования такого письма? А может быть, и не одного… Нужно будет поискать повнимательней. Ведь стоит только Дыбину или майору Вейцзеккеру сличить его почерк с этим, как все станет ясным.

Но что же делать теперь? Уничтожить это письмо? А если Дыбин видел его и читал?.. Да, похоже, что читал. В нем Тимофей изливает дяде душу, повествуя о безнадежной любви своей к Галине…

Марфа давно спит уже — из смежной комнаты слышится ее равномерное похрапывание. А Азаров все ходит по мягкому половику, безуспешно размышляя над трудной задачей…

Стецюк-Азаров приступает к своим обязанностям

Майор Вейцзеккер действительно приехал рано утром на другой день, и Дыбин сразу послал за Азаровым.

Они встретились в кабинете начальника полиции, и майор Вейцзеккер остался доволен внешним видом «Тимофея Стецюка». Его ответы на вопросы тоже вполне удовлетворили Вейцзеккера.

— А теперь я хотел бы послушать ваши собственные соображения и предложения, — говорит он Азарову.

— А можно мне сначала задать вам несколько вопросов, господин майор? — спрашивает Азаров.

— Да, пожалуйста.

— Начали ли уже строить железнодорожную ветку?

— Начали, но это будет не настоящая ветка. Будет называться так только для отвода глаз. Нам необходим лишь участок железнодорожного полотна для проведения практических занятий с курсантами.

— Но примкнуть ее к настоящей железнодорожной магистрали все-таки придется.

— А зачем?

— Для того чтобы подать на учебный участок паровоз и вагоны. Должны же диверсанты уметь минировать не только рельсы и верхнее строение железнодорожного пути, но и подвижной состав?

— Да, конечно, это очень дельная мысль. С этим я согласен и подумаю, что можно будет предпринять. Вам надо сегодня же побывать на строительстве и подсказать, что еще нужно нам учесть.

— А учесть нужно многое. На этой ветке должны быть все элементы земляного полотна нормальной железной дороги. Особенно же выемки и насыпи, на которых эффективнее всего ставить мины.

— О, это мы слишком хорошо знаем по опыту диверсий местных партизан! — воскликнул Вейцзеккер. — А каким методом вы намерены подрывать?

— Я надеюсь, вы снабдите нас фабричными минами, и нам не придется прибегать к самодельным типа «МУВ на шомполе». Знаете, что это такое?

— Мне приходится бороться с саботажем местных жителей, мобилизованных для работы на железной дороге, и расследовать крушения поездов. В моем распоряжении есть, конечно, технические специалисты, но я и сам неплохо в этом разбираюсь, — самодовольно улыбается майор Вейцзеккер. — Вы учтите это и имейте в виду, что меня нелегко будет провести.

— Не понимаю вас, господин майор, — удивляется Азаров. — Выходит, что вы не очень мне доверяете?..

— Я шучу, шучу, господин Стецюк, — смеется Вейцзеккер. — Стал бы я разве говорить вам об этом, если бы не доверял? Да, я очень хорошо знаю все заводские и самодельные мины русских партизан. И «МУВ на шомполе», и «ВПФ на палочке» и различные «Колесные замыкатели» мне уже известны. Но мы снабдим вас нашими минами промышленного изготовления. Вы ведь офицер инженерных войск и должны знать, кроме советских, наши, немецкие подрывные средства.

— Яволь, господин майор! Этому нас учили, да я и сам интересовался.

— А известны ли вам наши мины замедленного действия?

— Вы имеете в виду поездные? С одной нас знакомили в саперном батальоне, в котором я служил. С той, что замедляется до двадцати одних суток и имеет элемент неизвлекаемости. Она, надо полагать, безотказна в работе?

— Как и вообще вся немецкая техника! Но я думаю, что нам не следует пользоваться минами замедленного действия, несмотря на всю их надежность. Опыт советских партизан, который мы внимательно изучаем, свидетельствует о наибольшем успехе управляемых мин. А почему, господин Стецюк?

— Уж это-то яснее ясного, господин майор. Неуправляемая мина взорвется ведь под любым паровозом, как только сработает ее часовой механизм. А управляемая по выбору, по воле минера-диверсанта. А он выберет только тот, который…

— Правильно, господин Стецюк! Мы, однако, не имеем пока возможности пользоваться всеми теми способами, какие применяют партизаны. Они держат под угрозой чуть ли не каждый километр нашего рельсового пути и изобретают все более изощренные средства его разрушения. У нас, к сожалению, нет еще такого количества диверсантов, поэтому мы должны выбирать лишь самые эффективные методы подрывания советских воинских поездов. Следовательно, пока только с помощью управляемых мин.

— Но для этого, господин майор, потребуются очень смелые, самоотверженные подрывники, — осторожно замечает Азаров. — Ведь нужно будет сидеть в засаде у самого железнодорожного пути и выдергивать чеку из взрывателя только в тот момент, когда паровоз поравняется с вами. А по путям ходит охрана… И даже когда произойдет крушение, не все же погибнут. Оставшиеся в живых сразу же начнут прочесывать местность…

— Знаю, знаю! — смеется Вейцзеккер. — Мы сами это делаем. Потому-то и нужны нам такие надежные люди, как вы.

— А во мне почему так уверены?..

— Опыт и интуиция, — снова смеется Вейцзеккер. — А попросту говоря — нюх. Я ведь за время войны не одного предателя разоблачил и отправил куда следует, а точнее — на тот свет.

— С предателями разговор, конечно, короткий, — соглашается Азаров. — Но неудачи при осуществлении диверсий и оттого еще будут происходить, что кое у кого нервы могут подвести…

— А для меня трус и предатель — одно и то же, — жестко говорит майор, решительно вставая из-за стола. — Ну, на сегодня все! Господин Дыбин отвезет вас после обеда на строительство ветки, и вы там ко всему по-хозяйски присмотритесь. А пока идите отдыхать. Где, кстати, вы его устроили, господин начальник полиции?

— Пока в доме Куличева, господин майор. — И вообще, по-моему, там лучше всего. На легальном положении, так сказать… И ведь это естественно — родной племянник Куличева, прямой наследник его имущества…

— Ну ладно! — прерывает его Вейцзеккер. — Пусть пока живет там. Обеспечьте только ему охрану. Я не задерживаю вас более, господин Стецюк.

Как только Стецюк-Азаров ушел, Вейцзеккер спросил начальника полиции:

— Вы не знаете, господин Дыбин, не сохранилось ли среди бумаг Куличева какого-нибудь письма, присланного Стецюком своему дяде из Миргорода?

— Одно, помнится, обнаружилось в архиве покойного.

— Ну так пришлите его мне. А Стецюку дайте написать какую-нибудь заявку и обязательно расписаться.

— Понимаю вас, господин майор. Он, значит, вызвал у вас подозрение…

— Наоборот — произвел очень хорошее впечатление, но, как говорится, доверяй, да проверяй.

— Тоже понятно, господин майор. Я дам ему заполнить анкету по учету кадров.

— Я же сказал вам — пусть напишет какую-нибудь заявку. На необходимую для обучения диверсантов взрывчатку, например. И никаких анкет. Пусть считает, что он у нас вне подозрений.

После сытного обеда, приготовленного Марфой, Азаров в сопровождении Дыбина выехал на его персональной машине к месту прокладки железнодорожной ветки. Так как ни подводить ее к городу, ни примыкать к главной магистрали не предполагалось, строительство велось на полпути между станцией и городом, километрах в трех от Овражкова.

Сделано пока немногое. Главным образом — земляное полотно, которое должно послужить основанием для верхнего строения пути. Из механизмов тут только тракторный скрепер да грейдер-элеватор. На работе занято всего человек двадцать пять.

— Из тех, что в твоей школе будут, здесь лишь пятеро пока, — сообщает Азарову Дыбин, кивая в сторону рабочих. — Я тебя с ними сейчас познакомлю.

— А они знают уже про эту школу?

— Я наметил их по списку твоего дяди, но с ними будет еще Вейцзеккер беседовать, и они пока о школе этой ничего не ведают. Так что смотри не проговорись. Может, Вейцзеккер еще и забракует кого-нибудь из них.

— А работенка тут, я вижу, не очень ударная, — скептически замечает Азаров. — Да и техники почти никакой.

— Вся техника на восстановлении главной магистрали. Партизаны ковыряют ведь ее денно и нощно. Но Вейцзеккер пообещал все же одноковшовый экскаватор завтра прислать. А ты, кстати, набросай заявку на необходимые механизмы, а главное — на взрывчатку, чтобы она у нас заранее была припасена. С нею нынче тоже не легко.

— Ладно, это я сделаю, когда вернемся. А сейчас вы меня познакомьте с будущими курсантами, но не со всей пятеркой, а лишь с тем, кого считаете самым бесспорным. Хочу иметь представление, что тут у вас за народ. А с остальными уже потом, когда майор Вейцзеккер их утвердит.

— Пожалуй, это верно, — одобряет Дыбин. — Ты, я вижу, мужик осторожный. Никиту Комолова я тебе сейчас представлю. Он в путевом околотке дяди твоего до войны бригадиром был. Потом Комолова в армию мобилизовали, а Никита оттуда драпанул вроде тебя. Да еще и застрелил кого-то из своих командиров, так что ему от Советской власти нечего ждать пощады. Тем более, что один раз его уже пощадили: амнистировали за два года до отбытия полного срока за разбой. Он, правда, вкалывал в лагерях один за троих, это уж я точно знаю.

— Каким же образом? — удивляется Азаров.

— Внушил ты мне доверие, Тимофей, потому не утаю от тебя, что вместе мы с ним срок отбывали. А за что — не спрашивай. То есть он-то за разбой, а я по другой статье и по иному делу… Вон, кстати, и Никишка нас заприметил, спешит с докладом. Я его бригадиром тут определил по довоенной специальности.

— А, господин полицмейстер! — озорно кричит Комолов, протягивая Дыбину свою здоровенную, выпачканную землей пятерню. — Здравия желаем! Ну и работенку ты мне удружил. Целый день на сплошном пекле, да и работнички, прямо надо сказать, не стахановцы. К тому же еще и пропойцы. И черт их знает, где они самогон достают?..

— А ты, видать, у них за дегустатора? — укоризненно покачал головой Дыбин. — А что, если бы я сюда с господином Вейцзеккером прибыл? От тебя ведь за версту несет.

— А ты меня лучше на другую работу устрой. Возьми к себе в городовые… Или еще куда, а тут я вконец сопьюсь. Подносят ведь, гады, а у меня силы нет отказаться…

— Потерпи еще малость, настоящим делом скоро займешься. Познакомься вот с племянником покойного Куличева, Тимофеем Стецюком, бывшим лейтенантом Красной Армии. Может, под его начальством служить придется.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — приложив руку к полям соломенной шляпы, рявкнул Комолов.

— Да ты что, совсем спятил? — рассердился Дыбин. — Какой он «товарищ»? Иди-ка проспись где-нибудь в холодке и моли бога, что господин Вейцзеккер тебя не видел и не слышал. А то бы тебя… — Он опасливо оглянулся.

— Ну что ты с ним будешь делать! — сокрушенно вздохнул Дыбин, как только, пошатываясь, ушел Комолов. — Не понимают ведь, паразиты, что я их от немецкого начальства оберегаю. Будь бы над ними хоть какой-нибудь захудалый немецкий унтер, он бы им показал, как нужно работать…

— А им и надо это показать, — раздраженно замечает Азаров. — Разве ж это работа? И вы хотите таких людей рекомендовать в школу? Нет уж, подбором кадров для нее придется, видно, заняться мне самому, если, конечно, господин майор Вейцзеккер мне это доверит. А вам мой совет — не рекомендуйте вы ему этого Комолова. Не годится он для такого серьезного дела, как диверсии в тылу победно наступающей Красной Армии. Для этого нам нужны идейные враги Советской власти, а не уголовники, которым дорога лишь собственная шкура.

— И опять ты прав, Тимофей, — тяжело вздыхает Дыбин. — Спасибо тебе за совет…

Вейцзеккер все еще проверяет Стецюка-Азарова

На другой день Вейцзеккер сам побывал на строительстве железнодорожной ветки и лично беседовал с кандидатами в школу диверсантов. Вернулся он очень недовольный результатами своей инспекции.

— Что же это такое, господин Дыбин? — сурово отчитывает он начальника полиции. — Разве это работа? Это черт знает что, а не работа! С завтрашнего дня гнать всех в шею! Набрать новых! Где взять? Я тоже не знаю где, но завтра же полный штат строительных рабочих должен быть налицо: мобилизуйте на это всех трудоспособных жителей вашего города, в крайнем случае выгоняйте на трассу своих бездельников полицейских. Хоть раз в жизни пошевелите мозгами, господин Дыбин!..

Дыбин никогда еще не видел Вейцзеккера таким разъяренным. Он стоит перед майором по команде «смирно» и механически бормочет:

— Виноват… Виноват, господин майор… Завтра же будет сделано, господин майор…

— Ну что вы заладили: «виноват», «будет сделано»? — все еще негодует Вейцзеккер. — Что будет сделано? Когда будет сделано? Да разве к завтрашнему дню возможно это, будь вы даже талантливейшим организатором? А вы ведь никакой не организатор, а… Ну да ладно, не буду вам говорить, кто вы такой, — презрительно машет рукой Вейцзеккер. — Идите, господин Дыбин, и действуйте!

У него сегодня вообще тяжелый день. Ночью партизаны снова пустили под откос два воинских эшелона. Черт их знает, как они ухитряются это делать! Местность по обе стороны дороги расчищена от кустарника шириной до ста метров. Мало того, начальник тылового района группы армий «Центр» приказал еще и жителей выселить с двухкилометровой полосы каждой стороны дороги. А разве это помогло? Они ухитрились сегодня пустить под откос эшелон даже на таком участке, на котором построено пять укреплений через каждые два километра с гарнизонами по шестьдесят человек. На том же участке сооружены еще и сторожевые вышки с пулеметами и постами на всех переездах через дорогу.

А на восстановительных работах по ликвидации последствий этих крушений снова саботаж! И никакие репрессии не помогают. Видно, прав скептик Бауэр, инженер главной железнодорожной дирекции группы армий «Центр», сказав сегодня сгоряча, что все лучшие, что остались на оккупированной нами территории, ушли в партизаны, а подонки, пошедшие к нам в услужение, ни на что негожи. Когда-нибудь доведет Бауэра его язык до гестапо. Его бы, пожалуй, давно уже забрали, если бы не заступничество уполномоченного по военным перевозкам, считающего Бауэра незаменимым специалистом.

А этот болван Дыбин все еще стоит перед ним столбом. Похоже, что даже дар речи потерял. В его преданности нет, конечно, сомнений, но ведь дуб дубом…

— Ну, а что за публику вы подобрали для школы? — снова обращается к нему Вейцзеккер уже более спокойно. — Один Яценко, может быть, еще годится, а остальные просто шпана. Я не против уголовников, если уж нет ничего другого, но давайте тогда таких, у которых голова варит, а не пропойц. Нам не только отчаянность, но и сообразительность потребуется.

— Среди тех, кого я порекомендовал, не все ведь уголовники… — пытается оправдаться Дыбин.

Но Вейцзеккер раздраженно перебивает его:

— Я же вам сказал: пусть будут хоть уголовники, лишь бы толковые и не трусы. А эти дрожат передо мной от страха. Какие же из них диверсанты?

— Заробели слегка перед большим начальством — это же естественно, господин майор…

— А там, в советском тылу, не будут разве робеть? Это ведь просто чудо, что к нам попал такой стоящий человек, как Стецюк.

— С почерком его все, значит, в порядке?..

— Да, с этим благополучно. Почерк его. Но разве в этом только дело? Не верится, чтобы такой толковый человек… В общем, нужно его еще раз проверить…

Вейцзеккер согласовывает свой замысел с начальством, и оно не возражает.

А вечером он неожиданно подъехал к дому Куличева в тот самый момент, когда Азаров уже собрался ложиться спать.

— Вы извините меня, Тимофей Богданович, но у меня к вам неотложное дело.

— Слушаю вас, господин майор…

— Вы сами понимаете, что до создания школы диверсантов еще довольно далеко. А обстановка на фронте не из приятных. На нашем участке особенно. Не давая нам передышки, советские войска рвутся на Запад. Ценой больших жертв и усилий мы их приостановили на какое-то время, но они подбрасывают свежие силы. И не только по железной дороге, но и по шоссейным. Вот взгляните на карту.

Он расстилает на столе крупномасштабную карту и кратко знакомит Азарова с обстановкой.

— В такой ситуации целесообразно было бы взорвать этот или вот этот железнодорожный мост, — тычет он пальцем в обведенные красным карандашом участки карты. — Но поскольку мы все еще надеемся, что нам удастся организовать школу железнодорожных диверсантов, нам не хотелось бы привлекать внимание советской контрразведки к железной дороге. Поэтому нас на какое-то время устроила бы ликвидация моста на одном из шоссе, по которому они подбрасывают свои войска к линии фронта. Это снизило бы темп подготовки их наступления… Короче говоря, наше командование очень заинтересовано во взрыве этого моста. Вам ясно, к чему я клоню?

— Да, господин майор. И я готов.

— А я в этом и не сомневался, — улыбается Вейцзеккер. — Весь завтрашний день в вашем распоряжении, а ночью мы перебросим вас через линию фронта.

— Слушаюсь, господин майор!

Азаров хотя и готовился лечь спать, но не собирался засыпать. Это делалось лишь для отвода глаз Марфы. Ему предстояло в эту ночь встретиться со связным партизанского отряда. Теперь, после разговора с майором Вейцзеккером, эта встреча приобретала особое значение.

Азарову известно, что дом его охраняется полицией. Об этом сообщил ему сам Дыбин.

— Ты теперь важная персона, — почтительно улыбаясь, сказал он Азарову. — Велено охранять тебя почти так же, как самого Вейцзеккера. Но мои ребята не будут мозолить тебе глаза. Ты их даже не заметишь.

Азаров действительно никого из них не замечал. Как же теперь прошмыгнет мимо них связной? Может ведь и напороться на кого-нибудь из этой засекреченной охраны…

Но вот о стекло с легким шорохом ударилась горсть сухого песка. Это сигнал связного! Удалось, значит, проскользнуть.

Прислушавшись к похрапыванию Марфы, Азаров осторожно пробрался к выходу и сквозь щель почтового ящика посмотрел на улицу. Там темно и никого не видно. Бесшумно сняв крючок, Азаров слегка приоткрыл дверь.

Почти тотчас же в просвет двери просунулась чья-то голова.

— Впускай скорее, это я, Костя, — слышит Азаров торопливый шепот партизанского связного.

— А как же ты мимо охраны? — спрашивает Азаров, впуская Костю в коридор. — Ведь возле моего дома дежурит полицейский…

— А меня об этом предупредили, и он нами уже обработан…

— Что значит — обработан?

— Преспокойно спит себе. Через хозяйку дома, в котором его энпэ, угостили мы его брагой со снотворным. Храпит теперь так, что даже на улице слышно.

— Ну тогда запоминай, что я тебе скажу.

И Азаров рассказывает о полученном от Вейцзеккера задании и просит через штаб партизанского движения сообщить об этом генералу Светлякову, ибо мост, который Азарову предстоит взорвать, находится на участке его армии.

— И вот что еще, Костя: по поручению Вейцзеккера Дыбин будет сейчас лихорадочно искать людей для школы диверсантов. Этим нужно воспользоваться и забросить к нему кого-нибудь из наших ребят. Хорошо бы майора Нефедова и старшего лейтенанта Лукошко. Пусть они сначала завербуются на строительство железнодорожной ветки. А потом я, если благополучно вернусь с задания и оправдаю доверие майора Вейцзеккера, найду способ принять их в эту школу. Ты понял меня, Константин?

— Все ясно, товарищ Азаров.

— Ну, тогда будь здоров. Ни пуха тебе, ни пера.

В штабе инженерных войск

Майор Огинский любил посещать штаб инженерных войск армии генерала Светлякова. И не потому только, что тут находился подполковник Бурсов, с которым он так сдружился за время пребывания в плену. Тут вообще много приятных ему людей.

Капитан Трошин, например, ведавший инженерной разведкой в тылу противника. Веселый, никогда не унывающий, сегодня он, однако, необычно серьезен.

— Случилось что-нибудь? — спрашивает его Огинский.

— Штаб партизанского движения уведомил нас сегодня, что к нам в тыл должен быть заброшен лейтенант Азаров с целью диверсии…

— Значит, он вошел-таки в их доверие! — возбужденно восклицает Огинский. — Да я и не сомневался в этом. Вот уж действительно личность!

— Я наслышался от вас и подполковника Бурсова такого о нем, что и не верится даже…

— Познакомитесь с ним лично, поверите. А когда он должен быть заброшен?

— Ждем со дня на день. Может быть, даже сегодня или завтра. Мы уже поставили в известность об этом нашу разведку и контрразведку.

— Ну, тогда я остаюсь у вас. Ради того хотя бы, чтобы с Азаровым повидаться. Люблю я этого человека!

Азаров появился в штабе инженерных войск генерала Светлякова на следующий день утром. Его привел старший лейтенант разведотдела армии и представил капитану Трошину.

— Рад познакомиться с вами! — крепко жмет руку Азарову капитан, с любопытством всматриваясь в загорелое лицо лейтенанта. — А еще более обрадуется встрече с вами майор Огинский!

— А он здесь?

— Я здесь, Вася! — радостно кричит Огинский, устремляясь навстречу Азарову и заключая его в объятия. — Разве расскажешь обычными человеческими словами, что это за человек? — обращается он к Трошину. — Если бы не он, не знаю даже, как бы мы выбрались из лагеря капитана Фогта. Да и вообще…

— Ну зачем же так преувеличивать? — смущенно улыбается Азаров. — Даже если бы я и в самом деле заслужил такую похвалу, разве ж это педагогично? Давайте лучше о деле, ибо времени у меня в обрез.

И он кратко рассказывает о том, как вошел в доверие Вейцзеккера и какое получил от него задание.

«Похоже, что этот лейтенант действительно человек завидного мужества», — слушая Азарова, думает о нем капитан Трошин.

— Если я не взорву мост, лучше мне к ним не возвращаться, — заключает свой рассказ лейтенант Азаров. — Вот какова ситуация…

— Что же мы теперь будем делать? — спрашивает капитана Трошина майор Огинский.

— Задача не из легких, — вздыхает капитан. — По этому мосту проходит больше половины наших военных грузов. И, честно вам признаться, я пока не представляю себе, как мы выйдем из положения, если взорвем его.

— Мост, однако, должен быть взорван, — убежденно говорит майор Огинский. — Кто может утвердить такое решение?

— Только командующий армией.

— А начальник инженерных войск?

— Его согласие, конечно, необходимо, но окончательно решить это может только командарм.

В это время в штаб входит подполковник Бурсов и, увидев лейтенанта Азарова, громогласно басит:

— Азаров!.. Чертовски рад вас видеть, старина!

— Доложите подполковнику ситуацию, товарищ Азаров, — попросил капитан Трошин, как только Бурсов выпустил лейтенанта из своих богатырских объятий. — Подполковник Бурсов исполняет обязанности начальника штаба инженерных войск армии, пусть он и решает, как быть.

— А что, если не взрывать его, а замаскировать под взорванный? — предлагает Бурсов, выслушав Азарова. — В нашем подчинении сейчас отдельный маскировочный батальон. Его специалисты так искусно загримируют этот мост под разрушенный, что никакая воздушная разведка не распознает. К тому же мы приостановим на какое-то время все движение, создадим искусственные пробки на подступах к мосту…

— А если у них тут еще и наземная разведка? — сомневается Азаров. — Какой-нибудь искусно замаскировавшийся лазутчик? Могли ведь и специально послать кого-нибудь для контроля за мной. Для них сейчас очень важно меня проверить…

— При таком варианте Азаров будет, конечно, разоблачен, — замечает майор Огинский. — А мы потеряем возможность иметь своего человека во главе их диверсионной школы, с помощью которой можно было бы и у них организовать кое-какие диверсии. Азаров надеется ведь укомплектовать эту школу нашими партизанами. Как же упустить такую возможность?..

— Тогда, может быть, удалось бы наконец взорвать в их тылу железнодорожный мост через Бурную! — восклицает Бурсов. — Это было бы чертовски здорово!

— Азарову это удастся! — убежденно говорит майор Огинский. — Нужно только сначала помочь ему оправдать доверие Вейцзеккера. А для этого нужно подумать, как восстановить в течение полутора-двух суток взорванный мост. Есть же у нас опыт скоростного строительства мостов подобного типа.

— В такие сроки это не реально, — сокрушается подполковник Бурсов. — Мост ведь многопролетный, грузоподъемностью до шестидесяти тонн. Товарищ Трошин, у вас должны быть подробные данные о нем. Доложите-ка их нам.

Капитан торопливо роется в своем столе и извлекает сложенную гармошкой карту мостов и дорог в полосе армии. Расстелив ее перед Бурсовым, он указывает на обведенный черным карандашом условный знак моста, сбоку которого аккуратно выписаны его цифровые характеристики: длина и ширина, грузоподъемность. На карте «подняты» и усилены цветными карандашами ее контурные линии, подцвечены условные знаки дорог, рек и искусственных сооружений, представляющих интерес для инженерных войск.

— Идите-ка к нам поближе, товарищ Азаров, — просит подполковник Бурсов. — Вот тот самый мост, который вам надлежит взорвать. Не знаю, каковы данные о нем у немцев, а по нашим — он четырехпролетный, предназначен для пропуска всех видов грузов, вплоть до шестидесятитонных. И дорога тут бойкая, двухпутная, с асфальтированным покрытием. Разрушение моста на такой магистрали, как вы сами видите, грозит нам серьезными затруднениями.

— Весь поток грузов придется пустить тогда по этой вот дороге, — замечает капитан Трошин, проводя карандашом по карте. — А она в плохом состоянии. И я боюсь, что, как только мы переключим на нее грузы с главной магистрали, ее покрытие не выдержит.

— Но тут много и грунтовых дорог, — замечает Азаров, всматриваясь в карту.

— Да, много, — соглашается капитан. — Но ведь уже осень, а они не профилированы, и как только пойдут дожди…

— На грунтовые, конечно, плохая надежда, — подтверждает Бурсов. — Да и мосты тут не для всех типов танков.

— А вы уверены, Азаров, — спрашивает майор Огинский, — что им важен не столько взрыв этого моста, сколько возможность проверить таким образом вашу благонадежность?

— Взрыв моста для них, конечно, немаловажен, — отвечает Азаров. — Это само собой, но главное, по-моему, окончательное испытание моих возможностей…

— Почему окончательное? — не понимает Огинский.

— Они пытались уже проверить меня, и я чуть было не загремел… В бумагах Куличева имелось письмо его племянника, и стоило им сличить почерк Стецюка с моим…

— Да, черт побери! Почерк подлинного Стецюка мог вас здорово подвести. Ну и как же вы вышли из положения?

— К счастью, письмо Стецюка попало ко мне раньше, чем к Вейцзеккеру, и я переписал его своей рукой. А конверт уничтожил.

— Ну, что я вам говорил об этом человеке! — обрадовался Огинский. — А Вейцзеккер, значит, обнаружив это письмо, решил проверить вас по почерку?

— Он обнаружил его вовсе не случайно, — уточняет Азаров. — Вейцзеккер знал о нем от начальника полиции, который читал это письмо до меня. К счастью, оно было написано такими же чернилами, какие были в моей авторучке, и на обычной бумаге. Да и почерк Стецюка не очень отличался от моего. Вот Дыбин и не заметил разницы, запомнил только содержание письма. А Вейцзеккер сличал мою заявку на взрывчатку уже с тем почерком, каким я переписал письмо Стецюка.

— Этот Вейцзеккер, видать, тип дотошный. И, вне всяких сомнений, послал он вас сюда не только с целью диверсии…

— Даже если у него не осталось больше сомнений, что я и Стецюк одно и то же лицо, ему, наверно, нужно проверить, чего я стою как подрывник и будущий руководитель школы диверсантов.

— Нужно, значит, сделать все возможное, чтобы убедить его в этом, — заключает Огинский, вставая из-за стола.

— А как? — пожимает плечами подполковник Бурсов. — Сами видите, какова ситуация.

А Огинский уже расхаживает по штабной комнате, отвергая идеи, слишком поспешно приходящие в голову. «Бурсов прав, конечно: такой мост за двое суток не восстановишь. Если же разрушить только один его пролет, немцам это покажется подозрительным…

А что, если Азарову вернуться к Вейцзеккеру и сказать, что взорвать мост не было никакой возможности?.. Нет, это тоже не годится! Во-первых, этим лишь усилишь его подозрительность, во-вторых, неизбежно снизишь цену Азарова как подрывника.

Что же тогда еще?..»

— А какой дан вам срок для выполнения задания? — спрашивает он лейтенанта.

— Неделя. Но не больше. Это предел.

«Неделя… неделя, — торопливо думает Огинский. — Целых семь дней… Неужели так ничего и не придумаем за это время?»

— Ну ладно, товарищ Азаров, придумаем что-нибудь. А пока вам нужно познакомиться с офицерами разведотдела нашей армии и сообща с ними наметить объекты диверсий в немецком тылу. Если вам удастся зачислить в диверсионную школу кого-нибудь из партизан, вы многое сможете сделать.

— Если, например, взорвете железнодорожный мост через Бурную, ничего иного от вас и не потребуется, — уточняет подполковник Бурсов. — Очень бы содействовало это успеху наступательной операции, которую мы сейчас готовим. Взрыв этого моста отрезал бы отход главных сил противника, не дал бы возможности увести его бронепоезд и подвижной состав с военной техникой.

А когда лейтенант Азаров в сопровождении связного ушел в разведотдел, капитан Трошин, с сомнением покачав головой, сказал:

— Трудно даже представить себе, как Азаров с этим справится. Мост через Бурную тщательно охраняется. Да и подступы к нему затруднены. Хоть вы, товарищ майор, и верите в вашего Азарова как в человека, которому все посильно, боюсь, что на сей раз едва ли ему это удастся. А если бы удалось, я лично считал бы это настоящим чудом.

— Ну, а я, в отличие от вас, — усмехнулся Огинский, — не верю ни в какие чудеса, но не сомневаюсь, однако, что Азаров совершит этот подвиг.

Тревога майора Вейцзеккера

На третий день после благополучного перехода «Стецюка» через линию фронта, майор Вейцзеккер, ежедневно наблюдавший теперь, за ходом строительства железнодорожной ветки, спросил Дыбина:

— А не надул ли нас с вами этот Стецюк?

— Не понимаю вас, господин майор…

— Не перешел ли на сторону русских?

— С его-то грехами?

— Мог ведь и скрыть их от чекистов.

— Не могу я этому поверить. Дядя его лютой ненавистью ненавидел Советскую власть…

— Так то дядя!

— И Тимофей, видать, в него пошел. Аж зубами скрипел, как только кто-нибудь заводил речь о Красной Армии. А что, нет разве от него никаких вестей?

— Все еще молчит. Мост, который мы ему поручили уничтожить, по данным нашей аэрофотосъемки, тоже пока невредим.

— А вы ему сколько дней на задание дали?

— Неделю.

— Значит, трудно ему там. Никак подобраться к объекту не может…

— А почему рация его молчит?

— Повреждена, может быть, или боится, что запеленгуют.

На следующий день Вейцзеккер сообщает Дыбину:

— Наконец-то подал весточку наш Стецюк. Радирует, что и в самом деле подобраться к мосту нет никакой возможности. А ведь я надеялся, что он человек находчивый…

А еще через день приходит от «Стецюка» новая радиограмма:

«По-прежнему сложная обстановка. Но появилась надежда, что задание будет выполнено не позднее седьмого дня».

«Хоть и не очень ясно, но обнадеживающе», — невесело размышляет Вейцзеккер. Ему уже досталось от начальства за этот эксперимент, придуманный им лично.

Рано утром, на седьмой день после ухода «Стецюка», через фронтовую разведку становится известно, что ночью в русском тылу был слышен сильный взрыв. Шел он со стороны того шоссе, на котором находился мост, подлежащий взрыву. А два часа спустя разведывательный «фокке-вульф» доставил начальнику тыла группы армий «Центр» аэрофотоснимки, на которых отчетливо был виден взорванный мост и пробки на шоссе по обе стороны от него.

— Ну и слава богу! — радуется майор Вейцзеккер. — Не подвел нас Стецюк. Значит, на него вполне можно положиться…

Узнав эту новость, облегченно вздыхает и начальник овражковской полиции, осеняя себя крестным знамением.

Азаров завоевывает все большее доверие

Похоже, что Вейцзеккер доволен Стецюком-Азаровым, но Азаров не успокаивает себя этим. Он по-прежнему настороже: от Вейцзеккера всего можно ожидать. Они сидят в машине майора, выехавшей из Овражкова на строительство железнодорожной ветки, и Вейцзеккер информирует Азарова о событиях, происшедших в его отсутствие.

— Мы тут тоже не теряли даром времени. Нужный нам участок ветки почти готов. Пришлось для этого разогнать бездельников, которых навербовал Дыбин.

— А вы не думаете, что он…

— Нет, этого я не думаю. Он просто бездарен в делах такого рода, но вполне благонадежен. Его обязанности я ограничил теперь только охраной участка строительства. Начальником школы диверсантов немецкое командование утвердило вас. Поздравляю вас с оказанным вам высоким доверием, господин Стецюк!

Он пожимает руку Азарову и продолжает:

— Со всеми, кто работает сейчас на строительстве ветки, я беседовал лично. Полагаю, что некоторые из них могут быть зачислены в вашу школу. Но вы проверьте каждого из них еще раз. На меня очень хорошее впечатление произвел бывший паровозный машинист Дерюгин. С него и начните. Думаю даже, что он мог бы стать вашим помощником.

— Можно ли, однако, так сразу ему довериться?..

— Если я сказал, что он произвел на меня хорошее впечатление, то не по внешнему же виду!

— Понимаю, господин майор.

— Он не местный житель. Я его из Дубков привез. Он там на восстановительных работах после крушения двух воинских эшелонов отличился. И документы у него в полном порядке. Есть даже рекомендация немецкой военной администрации. Перед самой войной отбыл, несколько лет в лагерях за политическую неблагонадежность.

«Кто же это такой? — тревожно думает Азаров. — Неужели какой-нибудь предатель вроде Куличева или Дыбина? Да, скорее всего… А нашим, видно, так и не удалось никого на эту стройку забросить…»

— В лесу, неподалеку от ветки, уже сооружается барак для школы, — продолжает Вейцзеккер. — Готовим для нее необходимое оборудование. Завозим взрыватели и замыкатели в соответствии с вашей заявкой.

— А взрывчатку?

— Привезут сегодня или завтра вместе с бикфордовым и детонирующим шнурами, которые вы почему-то не заказали. Они не понадобятся вам разве?

— Я вообще многого еще не заказал. Это была лишь предварительная заявка. А как с подвижным составом?

— Как только примкнем нашу ветку к магистрали, нам подадут вагоны. Пассажирский и несколько товарных.

— Без паровоза?

— Пока без паровоза, хотя я понимаю, как вам важно иметь паровоз. С паровозами сейчас вообще трудно. Вы ведь знаете, что главным образом именно их партизаны выводят из строя.

— Вот поэтому-то и нам…

— Я уже сказал, что понимаю, как вам важно иметь паровоз, — снова повышает голос Вейцзеккер, — но пока будет лишь мотовоз! Паровоз получим позже.

Машина Вейцзеккера останавливается у пассажирской платформы строящейся ветки, и дежурный полицейский спешит к майору с докладом.

— Дерюгина ко мне! — приказывает Вейцзеккер.

— Слушаюсь, господин майор!

Из толпы рабочих выходит худощавый, чуть выше среднего роста мужчина, обросший густой рыжеватой бородой, и Азаров с удивлением и радостью узнает в нем майора Нефедова.

— Вот познакомьтесь с господином Стецюком, — говорит «Дерюгину» Вейцзеккер, кивая на Азарова. — И доложите ему, как тут дела. А я пройдусь по трассе.

— Дерюгин, — представляется Нефедов Азарову, слегка наклонив голову. — Машинист. Водил товарные паровозы: «Э», «ФД», «СО».

Возле Азарова и Нефедова никого теперь нет, но они не меняют ни тона, ни темы разговора. Лица их по-прежнему строго официальны. Если кто-нибудь и наблюдает за ними, ни за что не догадается, что они знакомы друг с другом.

— На какой дороге работали до войны? — продолжает расспрашивать Азаров.

— На Курской, в депо станции Тула.

«Он действительно там работал, — вспоминает Азаров, — но не машинистом, а инженером технического отдела. Даже, кажется, главным инженером… Паровоз, значит, должен знать не хуже любого машиниста…»

— Ну, а в армии служили?

— Два года срочной службы в железнодорожных войсках в довоенные годы.

— Звание?

— Младший лейтенант.

— С минированием знакомы?

— Имею представление.

— Майор Вейцзеккер проверял ваши документы?

— Так точно.

— Ну ладно, с этим все пока. А как тут идут дела? — кивает Азаров на насыпь железной дороги. — Вас майор Вейцзеккер прорабом, кажется, назначил?

— Так точно. Дела тут идут неплохо. Еще два дня, и ветка будет готова.

— А цель ее сооружения вам известна?

— Никак нет.

— Узнаете в свое время, а пока вы свободны.

Присмотревшись к работающим на трассе, Азаров замечает еще одного знакомого. Но чтобы не ошибиться, подходит к нему поближе. Ну да, вне всяких сомнений это старший лейтенант Лукошко! Молодцы партизаны, сумели и его устроить на стройку. А может быть, и еще кого-нибудь?..

Азаров медленно идет по шпалам, посматривая по сторонам. Нет, все остальные ему явно не знакомы. Во всяком случае, никого из них он не видел ни разу. Но то, что тут Нефедов и Лукошко — очень хорошо. С такими людьми многое можно сделать. Может быть, с их помощью удастся завербовать и еще кого-нибудь…

— Ну, какое впечатление произвел на вас Дерюгин? — спросил Азарова майор Вейцзеккер, как только лейтенант подошел к нему.

— Затрудняюсь пока ответить на ваш вопрос, господин майор, — пожимает плечами Азаров. — Поживем, а вернее, поработаем — увидим.

— Согласен с вами, — одобрительно кивает головой Вейцзеккер. — Не будем торопиться. Должен, однако, отметить, Дерюгин неплохо показал себя в работе. Тому, что так успешно двинулось строительство ветки, мы обязаны именно ему. Помог он и от бездельников избавиться. Кстати, дружков-приятелей господина Дыбина. Еще два-три дня работы в таком темпе, и ветка будет готова.

— А нужно ли вообще заканчивать эту работу? — неожиданно спросил Азаров, будто его внезапно осенила какая-то мысль.

— Что-то не понимаю вас, господин Стецюк, — удивленно поднимает брови майор Вейцзеккер. — Вы сами торопили, а теперь…

— А теперь я подумал: есть ли в этом смысл? Не лучше ли сбавить темп работы и начать подготовку кадров для основной нашей цели? Мы отберем тех, кто может быть зачислен в нашу школу, и начнем с ними занятия по утвержденной вами программе.

— А как быть с теми, кого не зачислим в школу?

— Оставим только тех, кого зачислим и кого можно будет зачислить позже, когда присмотримся к ним получше. Кое-кого придется в связи с этим отчислить, но это не беда. Нам и не нужно много рабочих. Работать вообще нужно будет не торопясь, всячески затягивая завершение строительства.

Вейцзеккер некоторое время размышляет, потом удовлетворенно кивает головой:

— Ваша идея с затяжкой работ по сооружению ветки принимается, господин Стецюк. Это надежно замаскирует курсантов нашей школы. Они ведь по-прежнему будут числиться всего лишь путевыми рабочими. Так я вас понял, господин Стецюк?

— Так точно, господин майор! Тогда и учебные взрывы не станут привлекать ничьего внимания. Взрывные работы на строительстве железной дороги — обычное дело.

— Все это вы очень толково придумали, господин Стецюк. Сегодня же отдайте все необходимые распоряжения Дерюгину. И подготовьте новый график работы на строительстве с учетом учебных занятий.

— Я думаю, господин майор, целесообразнее всего разбить курсантов нашей школы на две группы. Одна будет продолжать строительство, другая начнет заниматься по программе подрывников-диверсантов. Действия этих групп будут чередоваться в соответствии с учебной программой. Вам ясна моя мысль, господин майор?

— И эта ваша мысль утверждается, господин Стецюк! Мы с вами сегодня же просмотрим личные дела всех работающих на стройке и отберем тех, кого уже можно зачислить. Поскольку все работающие у нас на строительстве так или иначе скомпрометированы перед Советской властью, на них вполне можно будет положиться…

— А я бы полагаться на всех не стал. Даже на тех, кого мы зачислим в школу. Сначала поработаем с ними, а потом уже видно будет, на кого следует полагаться, да и то лишь очень условно, до окончательной проверки их на боевом задании в тылу Красной Армии.

— Это тоже принимается!

«Ну кто бы мог подумать, что у такого болвана, как покойный Куличев, может быть такой толковый племянник?..»— невольно удивляется Вейцзеккер.

— А вы не задумывались над названием нашей школы? — после небольшой паузы спрашивает Азарова Вейцзеккер, протягивая ему пачку сигарет. — Нужно бы назвать ее как-то для конспирации. Может быть, каким-нибудь мифическим именем — «Аид», например, или «Тартар».

— А что это такое, господин майор? — делая вид, будто он впервые слышит подобные слова, простодушно спрашивает Азаров.

— Так называлась у древних греков преисподняя, царство мертвых, — охотно объясняет Вейцзеккер. И, желая блеснуть знанием украинского языка, спрашивает с усмешкой: — А вы про цэ нэ чулы?

— Ни, нэ чул, пан майор, — улыбается Азаров. — Ноя бы назвал нашу школу как-нибудь попроще. А то ведь в русском языке имеется слово «тартарары» и употребляют его в тех случаях, когда хотят послать кого-нибудь на тот свет. «Провались ты в тартарары!» — говорится в таких случаях. Не слышали вы разве подобных выражений?

— Этого я действительно не учел, — смущенно признается Вейцзеккер. — Ну, а как бы вы сами назвали нашу школу?

— Да хотя бы «Костыль».

— Костыль? — удивляется Вейцзеккер. — Почему «Костыль»? Это непонятно…

— Вот и хорошо, что непонятно. Пусть поломают голову, что это за «Костыль». То ли опора для хромых, то ли стержень для крепления рельсов к шпалам. А курсантам нашим можно и так название это объяснить: с помощью диверсий можно, мол, боеспособных солдат если и не на тот свет отправить, то уж наверняка превратить в калек, нуждающихся в костылях. Вот вам и смысл секретного названия для посвященных. К тому же слово «костыль» вполне железнодорожное и очень ходовое на железнодорожном строительстве.

— Все! — заключает Вейцзеккер. — Принимается и утверждается и это ваше предложение, господин Стецюк! Кодовым названием нашей школы будет «Костыль».

А вечером на квартире начальника полиции майор Вейцзеккер отчитывает Дыбина:

— Есть же толковые люди, черт побери! Настоящие русские умельцы, и они могут работать не только на большевиков, но и на нас. Их только нужно хорошо искать, господин начальник полиции. Я имею в виду в данном случае такого человека, как Стецюк. Найдутся, наверное, и другие.

— А вам не кажется, господин майор… — робко начинает Дыбин.

Но Вейцзеккер не дает договорить:

— Нет, не кажется, господин Дыбин! Я уверен, что нашел наконец именно такого человека, которого давно ищу. А вас не считаю находкой, хотя и не сомневаюсь в вашей преданности немецкой власти и мне лично.

— Спасибо вам, господин майор, за доверие!.. Я всегда рад стараться!..

— Ваша задача теперь, господин Дыбин, — раздраженно прерывает его майор, — обеспечить надежную охрану строительства ветки и школы. А все распоряжения Стецюка выполнять беспрекословно.

— Слушаюсь, господин майор! — покорно говорит Дыбин, а сам с завистью думает: «Сумел-таки этот ловкач влезть к нему в доверие…»

Азарова повышают в чине

Поговорить с майором Нефедовым-Дерюгиным, без опасения быть кем-нибудь подслушанным, Азарову удается только к концу следующего дня.

— Я очень рад, Андрей Сергеевич, что мы снова вместе, — тепло говорит он Нефедову, крепко пожимая его руку.

— И снова я под вашим начальством! — Майор Нефедов вспоминает недавнее свое пребывание в концлагере капитана Фогта.

— Везет мне на руководящие посты, — усмехается Азаров. — Давайте, однако, поговорим о деле. Из наших, кроме вас и Лукошко, никого больше нет?

— Еще двое.

— Кто же?

— Молчанов и Залужный. Вы их не знаете, они к нам прибыли из отряда Белоусова. Опытные подрывники. И биографии их должны Вейцзеккеру понравиться. Документы?.. Тоже в строгом соответствии с биографиями.

— Тогда я их включу вместе с вами и Лукошко в первую группу.

— А сколько же будет всего таких групп?

— Пока две по семи человек. Вас назначу старшим первой группы. В вашу же группу включу трех самых опасных предателей. Когда они пройдут весь курс диверсионной науки, нужно будет сделать так, чтобы на экзаменах они подорвались на собственных минах. Это поручается вам лично. Ну вот и все пока. Нам с вами нельзя подолгу уединяться. И вообще такие встречи лишь в крайних случаях.

— Яволь, господин начальник школы! — лихо щелкнув каблуками, отчеканил майор Нефедов.

А когда Азаров возвращался домой, в безлюдном переулке, неподалеку от куличевского особняка, ему в руку всунул небольшой пакет какой-то парнишка. В сумерках позднего вечера лейтенант не мог разглядеть его лица, но не сомневался, что это кто-то из партизанских связных.

Азаров по-прежнему живет в доме Куличева на правах его законного наследника. Хотя от Марфы лучше было бы избавиться, но он решил не делать этого, чтобы не вызвать подозрений у Дыбина. Она, наверно, была его осведомительницей еще при Куличеве.

Азаров сообщил об этом партизанам, и они никого к нему больше не посылают. Да и Марфа держится по отношению к нему вполне деликатно. Ни о чем не спрашивает и даже не заходит к нему, когда он бывает дома, но, видно, прислушивается и присматривается ко всему, что он говорит и делает.

Сегодня, однако, присутствие ее в доме мешает Азарову ознакомиться с содержанием полученного пакета. Лишь дождавшись, когда Марфа легла спать, он решился вскрыть его.

Как лейтенант и полагал, это было послание от командира партизанского отряда с подробной схемой того участка железной дороги, к которому примыкает овражковская ветка, и чертеж моста через Бурную.

Еще не читая письма, Азаров догадывается, зачем прислана ему эта схема. Конечно же, из-за этого «неприступного» моста, который ни партизанам, ни войсковой разведке так и не удалось взорвать.

Схема вычерчена в масштабе, и Азаров без труда высчитывает расстояние до него. Это ровно пять километров от того места, где строящаяся ветка примыкает к главной магистрали. А вот и основные данные о нем: металлический, трехпролетный, опоры железобетонные, фермы с ездой по низу. Проставлены и размеры основных параметров моста.

Записка командира отряда тоже лаконична:

«Знаю о вашем задании. Мы и сами, как вам известно, пытались сделать это, но безуспешно. Не представляю себе, как вы справитесь с этим, но от всей души желаю удачи».

Этого Азаров и сам еще не знает. Но как бы ни было трудно, он должен… Он вообще в большом долгу перед Родиной и теми, кто воевал, пока он находился в плену. Конечно, он и там не сидел сложа руки и делал все возможное, чтобы навредить немцам. В побеге из плена тоже сыграл не последнюю роль. Успел отличиться и в партизанском отряде…

Да и не в том дело вовсе — в большом он долгу или в малом. Просто Азаров хорошо понимает, что здесь, в тылу врага, он может сейчас сделать больше, чем там, на фронте, будучи всего лишь лейтенантом инженерных войск. И хоть очень хочется снова в действующую армию, его долг — находиться пока здесь и во что бы то ни стало выполнить задание штаба инженерных войск и разведотдела армии.

Он научился быть безжалостным к себе и гнать прочь все иные мысли, расслабляющие волю. Поддайся им только, как сразу же нестерпимо захочется увидеть близких или хотя бы получить от них весточку по полевой почте. Где сейчас его мать? Что ей известно о нем? Но мать все еще ждет, конечно, и верит… А Даша? Она как?..

Нет, нет, не думать лучше! Все прочь из головы, кроме этого чертова «неприступного» моста!

Там, в нашем тылу, ему помогли решить трудную задачу его друзья: Бурсов и Огинский. Особенно Огинский.

И Азаров вспоминает, как ломали они головы над этим в штабе инженерных войск армии. Никто из них не знал, как выйти из положения. И вдруг Огинский напомнил Бурсову:

«А ведь мы прислали вам отличный мостовой батальон из резерва инженерных войск фронта. Батальон Героя Советского Союза Онучина. Вспомните-ка, как он навел мост через Студеную?»

«Вы полагаете, что Онучин тем же способом смог бы и тут?..»

«Не сомневаюсь!»

«Позвольте, позвольте… — все более оживлялся подполковник Бурсов. — Давайте тогда прикинем…»

«И прикидывать нечего: посильна его батальону такая задача».

«Я тоже полагаю, что Онучин с этим справится», — поддержал Огинского капитан Трошин.

А сам Азаров все еще ничего тогда не понимал.

«Значит, вы решаетесь на взрыв, чтобы потом…» — неуверенно спросил он майора.

«Нет, совсем наоборот, — загадочно улыбнулся Огинский. — Сначала построим новый, а потом взорвем этот. Не понимаете? Сейчас объясню. В последнее время наши саперные части для скоростного строительства мостов стали применять сборку их из заранее заготовленных деталей. Этот способ используем и мы. Прежде чем ваш мост взлетит на воздух, все основные детали его будут заготовлены батальоном майора Онучина. А взрывать тоже нужно будет с таким расчетом, чтобы уцелели такие детали его, которые трудно восстановить, или те, что могут пригодиться при восстановлении».

«Тогда, значит, все в порядке?» — повеселел Азаров.

«В общем, да, — подтвердил подполковник Бурсов. — К сожалению, тут есть одно, а может быть, и не одно «но». Во-первых, все это нужно еще согласовать с начальником инженерных войск. Думаю, что это нам удастся. Во-вторых, его решение придется утверждать у командарма, а то и в Военном совете армии. Весьма возможно, что потребуется еще и согласие командующего фронтом».

«Да…» — почесал затылок Азаров.

«Но вы не унывайте, — успокоил его Огинский. — «Я почти не сомневаюсь в успехе нашего замысла».

И все действительно удалось. А как же теперь сам он, без помощи друзей, выйдет из положения?..

Утром он спешит к подъему своих «курсантов», разместившихся в бараке неподалеку от конторы строительства ветки. Его встречает дежурный полицай и докладывает, что ночь прошла без происшествий.

— Разбудите господина Дерюгина, и пусть он объявляет подъем, — распоряжается Азаров.

Спустя две-три минуты слышатся гулкие удары металлическим стержнем по подвешенному рельсу, и почти тотчас же из дверей барака выскакивают немногочисленные курсанты школы диверсантов. Они еще не знают ее кодового названия и придумали свое — «шко-ди», а для удобства произношения просто «шкоды», или «шкодники».

Выстроив их перед бараком, Дерюгин-Нефедов строевым шагом идет к Азарову с докладом.

— Господин начальник школы, курсанты выстроены для утренней поверки. Докладывает… — Нефедов делает паузу, не зная, как себя именовать.

— Старшина школы, — подсказывает ему Азаров.

— Докладывает старшина школы Дерюгин.

— Сегодня можете начать прямо с поверки, — разрешает Азаров. — А с завтрашнего дня все строго по воинскому уставу, господин старшина.

— Слушаюсь, господин начальник! С завтрашнего дня все строго по уставу.

— После завтрака, — продолжает Азаров, — займитесь с первой группой изучением взрывчатых веществ и средств взрывания. Практические занятия по минированию буду проводить я сам. Но это уже после того, как они усвоят теоретические основы подрывного дела.

В десять утра прибывает майор Вейцзеккер в сопровождении Дыбина.

— Ну, как дела, господин Стецюк? — весело спрашивает он Азарова. — Похоже, что занятия в вашей школе идут полным ходом?

— Так точно, господин майор.

— Могу вам сообщить приятную новость. По моему ходатайству вам присвоено звание обер-лейтенанта немецкой армии.

— Благодарю вас, господин майор! Рад стараться!

— Примите в связи с этим самое сердечное мое поздравление, господин обер-лейтенант, — протягивая потную руку Азарову, льстиво говорит Дыбин. А в глазах его почти нескрываемая зависть: видно, немецкое начальство не балует его чинами.

— А как обстоит дело с обеспечением нашей школы взрывчаткой и средствами взрывания, господин майор? — спрашивает Азаров Вейцзеккера.

— Разве она еще не доставлена?

— Кое-что получено. Подрывные шашки и стандартные заряды. Несколько деревянных пеналов с капсюлями-детонаторами и электродетонаторами. А нам сейчас особенно нужны взрыватели. Не доставлена и подрывная машинка. Вернее, доставлена громоздкая, пятнадцатикилограммовая итальянская, а нам нужна портативная немецкая весом в четыре и семь десятых килограмма. Надо непременно ее раздобыть.

— А еще что?

— Кумулятивный заряд конической формы с магнитами.

— Он разве тоже потребуется для диверсий?

— А чем же мы будем выводить из строя паровозы в депо? Мины там не всегда подложишь. А конический кумулятивный заряд, предназначенный для прожигания танковой брони, годится и для пробивания паровозных котлов. Он имеет магнитные присоски и специальный запал с замедлителем. И еще раз осмелюсь напомнить вам — очень нужен паровоз…

— Чтобы вы взорвали его этим кумулятивным зарядом с учебной целью? — смеется Вейцзеккер. — А знаете ли вы, как у нас обстоят дела с паровозами?

— Знаю и потому не собираюсь взрывать их с учебной целью. Но они нам совершенно необходимы для отработки подрывания локомотивов с помощью поездных мин.

— А мотовоз разве вас не устроит?

— Только на первое время. Он ведь в три раза легче паровоза и не сможет своей тяжестью прогнуть рельсы настолько, чтобы замкнуть электрическую цепь поездной мины. Да и не в этом только дело. Курсанты должны психологически, так сказать, привыкнуть к виду паровоза, идущего как бы на них… Особенно в тех случаях, когда будет необходимо производить взрыв управляемой миной.

— Все ясно, господин обер-лейтенант, — говорит майор Вейцзеккер. — По опыту диверсий местных партизан я и сам знаю, как важно вывести из строя именно паровоз. Приму все меры, чтобы раздобыть его. А какой бы вы хотели? Я имею в виду серию.

— Поездной не дадут, конечно. А из маневровых хорошо бы «Щуку». В крайнем случае «Овечку».

— «Щука» — это серии «Щ»? — уточняет Вейцзеккер, считающий себя большим специалистом по советскому железнодорожному транспорту. — А «Овечка» — это, конечно, «Ов»?

— Так точно. Вы неплохо разбираетесь в русском железнодорожном транспорте, господин майор, — льстит Вейцзеккеру Азаров. — Знаете «клички» русских паровозов даже столь древних конструкций.

— Еще бы! — самодовольно усмехается Вейцзеккер. — Я ведь не один год пробыл в России резидентом германской разведки, собиравшей сведения о советском железнодорожном транспорте.

Большие надежды…

— Значит, это твердо, товарищ подполковник? — спрашивает Бурсова его помощник капитан Трошин. — «Ч» назначено на двадцать пятое в пять утра?

— Да, штаб фронта утвердил наступление нашей армии в этот день и час. Вот когда лейтенант Азаров смог бы значительно облегчить нашу задачу…

— Немцы повысили его в чине, товарищ подполковник, — смеется Трошин. — Он теперь у них обер-лейтенант. Разведотделу армии сегодня сообщили об этом партизаны.

— С его способностями он у них и до генерала скоро дослужится, — говорит подполковник Бурсов. — И раз они ему такой чин присвоили, значит, дела его идут неплохо и есть надежда, что он справится со своей задачей. И не потому, что ему везет. Я вообще не признаю сплошного везения, понимая под везением благоприятное стечение обстоятельств или то, что мы обычно называем счастливым случаем. Но так повезти может раз, два раза, в крайнем случае три. А ведь ему везет почти все время. Значит, не в слепом случае тут дело. Это Суворов, кажется, сказал: «Везение, везение, помилуй бог, надобно же и умение!»

Высокий, атлетически сложенный подполковник Бурсов широко шагает по штабной избе, попыхивая сигаретой. В связи с ранением начальника штаба инженерных войск армии он временно исполняет его обязанности. Бурсов строг и требователен, но капитану Трошину легко с ним. Они понимают друг друга с полуслова.

— На меня Азаров тоже произвел впечатление личности незаурядной, — замечает капитан. — И я думаю, что он…

— Можете не сомневаться! Он обязательно придумает какой-нибудь трюк! И не путем долгих размышлений, а внезапно осененный удачной мыслью. Опасность, необходимость немедленно действовать, принять быстрое решение, будто озаряют его. Тут ему уже не до размышлений, на это просто не хватило бы времени. Здесь что-то интуитивное… В общем, верю я в этого человека. Разведчики уже поставили его в известность о дне нашего наступления?

— Так точно, товарищ подполковник.

— А каковы сведения из нашего гидрометеорологического отдела?

— Обещают на эти дни ливневые дожди, не обычные для осени. Так что, если даже у немцев наготове тяжелые понтонные парки…

— Если… А вернее, когда Азаров взорвет железнодорожный мост, им не помогут уже никакие понтоны. По данным разведки, у немцев все станции забиты составами с награбленным у нас добром. Предполагается также отправка в Германию нескольких эшелонов с гражданским населением. Значительную часть немецкого военного имущества и техники тоже ведь можно вывести только по железной дороге. Вот каковы будут результаты взрыва железнодорожного моста через Бурную, товарищ Трошин!

— А они не успевают его восстановить, пока мы…

— Не успеют. Даже если в первый день нам удастся преодолеть всего десять километров, этот мост уже будет под огнем нашей артиллерии.

В разведотделе армии тоже возлагали большие надежды на взрыв железнодорожного моста через Бурную.

— Инженеры, значит, почти не сомневаются, что это удастся их лейтенанту? — спросил начальник разведотдела своего помощника.

— Верят в него, как…

Помощник не нашел подходящего слова для завершения своей мысли, но начальник и так понял его.

— Вот именно! — воскликнул он. — Это-то мне и не нравится. Мало ли что может с ним случиться? Или какие-нибудь непредвиденные обстоятельства… И потом, не случайно ведь этот мост зарекомендовал себя неприступным. И наши разведчики пытались его взорвать, и партизаны, а он все стоит. Конечно, если бы этому Азарову… Так, кажется, его фамилия?

— Так точно, товарищ полковник.

— Если бы Азарову действительно это удалось, большое бы дело он сделал. Читали копию приказа германского окружного комиссара, присланную нам партизанами? В нем сказано: «Все жители как мужчины, так и женщины рождения девятисотого — девятьсот двадцать седьмого годов должны явиться двадцать пятого октября к десяти часам утра в свои уездные управы для освидетельствования и отправки на работу в Германию. Взять с собой одежду, обувь и маршевое питание на три-четыре дня. Кто не явится, будет заподозрен в бандитизме и с ним поступят соответствующим образом».

— Мало того, товарищ полковник. Председатели районных управ, так называемые «районные шефы», дали указания старостам сельских управ об отправке в концентрационные лагеря родителей, дети которых уклоняются от мобилизации в Германию. Остается также в силе операция «Сено», цель которой — вывоз с оккупированных территорий Советского Союза подростков в возрасте десяти — четырнадцати лет для онемечивания.

— Видите, какое значение приобретает взрыв моста в квадрате ноль шесть сорок один! — заключил начальник разведотдела.

Он подошел к большому столу, на котором разостлана крупномасштабная тактическая карта района предстоящих боевых действий армии генерала Светлякова, и синим карандашом обвел мост через Бурную и пересечение двух железных дорог в населенном пункте, расположенном восточнее моста.

— Тут хоть и не крупный, но все же железнодорожный узел, — не отрывая взгляда от карты, сказал полковник. — Мы к нему выйдем на второй, а может быть, и на третий день наступления. Следовательно, не раньше двадцать шестого — двадцать седьмого, а они постараются вывезти по железной дороге мобилизованное гражданское население двадцать пятого. И не только население. Помните приказ рейхсфюрера СС Гиммлера?

— Это тот, по которому немецкая армия в связи с отступлением должна вывозить на Запад все, что только возможно, отдавая предпочтение продовольствию?

— Да, он самый. А с копией телеграммы окружного комиссара, добытой нашей разведкой, вы еще не знакомы? — спросил полковник, доставая из стола папку с секретными документами. — Он просит у директора имперских железных дорог около тысячи вагонов для вывоза грузов военного значения и фольксдейче[1]. Часть этих вагонов уже прибыла на узловую станцию и находится под погрузкой. Если Азарову удастся совершить чудо и взорвать мост, все эти грузы не будут отправлены на Запад. Немцы не смогут вывезти и оборудование железнодорожных мастерских, аппаратуру связи и автоблокировки.

— Будем надеяться, что Азаров совершит этот подвиг, — с надеждой заметил помощник начальника армейского разведотдела, не очень веря, однако, в такую возможность.

Азаров готовит кадры диверсантов

Вот уже целую неделю курсанты школы диверсантов, или «шкоды», как они сами себя называют, ведут занятия по подрывному делу под руководством Стецюка-Азарова и Дерюгина-Нефедова. Майор Вейцзеккер вполне удовлетворен их успехами. Только однажды он выразил свое неудовольствие, да и то сдержанно.

— Мне жаловался на вас начальник полиции, господин обер-лейтенант, — сказал он Азарову. Теперь он вообще называет Азарова только по новому званию, полагая, что ему это очень приятно. — Вы, оказывается, заминировали подступы к своим баракам, и на ваших минах подорвались два его полицая. Почему вы не поставили начальника полиции в известность об этом минировании?

— Виноват, господин майор. Просто не успел сообщить ему, ибо минирование это произвели мы только сегодня ночью в порядке учебного занятия. И, честно говоря, для самозащиты, так как на подчиненных господина Дыбина не велика у нас надежда. Я почти не сомневаюсь, что по ночам его полицейские преспокойно спят.

— Но двое из них подорвались же на ваших минах, значит, они ходили вокруг бараков.

— Это ничего еще не значит, господин майор. Подорвались ведь не те, которые должны были охранять нашу школу, а совсем другие, которым Дыбин поручил шпионить за нами.

— Шпионить?

— Да, господин майор. Он приказал им подглядывать да подслушивать… И не столько за курсантами, сколько лично за мною. Впрочем, может быть, это по вашему поручению, тогда…

— Нет, господин обер-лейтенант! — прервал его Вейцзеккер. — Это не по моему поручению. Если бы у меня возникла необходимость следить за вами, я бы не назначил вас начальником школы. А если возникнут хоть какие-нибудь сомнения, я просто сниму вас с этого поста безо всякой слежки и подслушивания. И, как вы сами понимаете, не только сниму… Учтите это, господин Стецюк!

— Понятно, господин майор.

В тот же день у Азарова состоялся секретный разговор с Нефедовым. Майор сообщил ему, что вместо Мельникова, «по неосторожности» подорвавшегося на учебном занятии, в его отделение зачислен партизан Буранов, принятый недавно на строительство ветки и показавший образец дисциплинированности и производительности труда. Биография его тоже вполне приемлема.

— Вот и отлично! — обрадовался Азаров. — С этим, однако, следует пока повременить.

— С чем — с этим? — не понял его Нефедов.

— С подрыванием на минах «по неосторожности». Это может привлечь внимание Вейцзеккера. А нам сейчас нельзя вызывать ни малейших подозрений. У нас теперь одна цель — мост. И не позже двадцать пятого. Вернее, в ночь на двадцать пятое.

— А как?

— Вот об этом и должны быть все наши мысли. Одно пока бесспорно — с помощью паровоза, который наконец отвоевал для нас Вейцзеккер.

— А я снова спрашиваю: как?

— Нужно, видимо, использовать то обстоятельство, что дважды в сутки, выходя из депо узловой станции и возвращаясь в него, он проходит по этому мосту.

— А с машинистом вы не пробовали?..

— Нет, машинист исключается. Меня предупредили, чтобы мы и не пытались даже вступать с ним в какие-либо отношения. Он пошел на службу к немцам добровольно.

— Но ведь паровоз без машиниста мало чего стоит…

— А я бы этого не сказал. Во всяком случае, будьте готовы к тому, чтобы начинить его тендер взрывчаткой. К ночи на двадцать пятое она должна быть наготове.

— Вы думаете, что нам удастся использовать мину замедленного действия?

— А вот этого я как раз и не думаю. Разве рассчитаешь так точно, чтобы она сработала в тот момент, когда паровоз будет проходить через мост?

— Да, едва ли… — с сомнением покачал головой Нефедов. — Для этого нужно, чтобы паровоз шел со специально заданной скоростью.

— В том-то и дело! Но об этом мы еще подумаем. Позаботьтесь пока о взрывчатке.

— Сколько же ее понадобится? У меня ведь нет расчетных таблиц, а память может и подвести. Я уже столько лет не занимался такими расчетами!..

— Давайте вспомним сообща, — предложил Азаров. — Насколько мне помнится, для подрывания одного пролета стального моста длиной до сорока метров требуется примерно восемьдесят — сто килограммов взрывчатки.

— Это в тех случаях, если мы будем подвязывать ее к элементам мостовой фермы, — уточнил Нефедов. — Но и тут без учета размеров сечения ее поясов, раскосов и связей. Думаю, что с поправкой на это общий вес заряда должен составить не менее двухсот килограммов тола. И тоже лишь в случае крепления взрывчатки к элементам мостовой фермы. А у нас будет лишь начиненный взрывчаткой паровоз…

— Но ведь мы взорвем и котел этого паровоза. Следовательно, четырнадцать атмосфер его пара, выпущенные на волю, тоже сделают свое дело.

— Все равно вес заряда нужно увеличить до двухсот тридцати килограммов. На это уйдет все, что есть на складе нашей школы. А как же мы потом…

— «Потом» для нас уже не будет. Как только взорвется мост, нас уже не должно быть в этой школе.

Вот уже третий день работает на учебном участке овражковской железнодорожной ветки не раз побывавший в ремонте товарный паровоз. Все это время курсанты отрабатывали на нем методы установки управляемых мин разных типов. Сегодня они будут проделывать это в ночное время.

— И вообще с сегодняшнего дня для нас будет существовать только ночь, — торжественно говорит перед строем курсантов Азаров. — Пора привыкать к жизни ночных хищников, зрение, слух и жестокость которых мы возьмем на свое вооружение. И уж только от нашего усердия будет зависеть, станем мы по ту сторону границы бесстрашными тиграми или трусливыми шакалами.

Майор Вейцзеккер, слушающий эту речь, одобрительно кивает головой.

С каждым днем он проникается все большим доверием и даже уважением к Азарову. Нравится ему и метод его практических занятий. Конечно, под паровоз кладут пока очень слабые заряды, не приносящие ему никакого вреда, но ведь взрыватели, капсюли и замыкатели срабатывают под ним безукоризненно. Значит, боевые мины, когда придет время, будут разрушать железнодорожное полотно и сбрасывать паровозы под откос безотказно.

Тревожат теперь Вейцзеккера лишь занятия по технике радиосвязи. Их проводит пока Дерюгин, но он и сам считает себя плохим специалистом по этой части. А где найти хорошего? Не приглашать же кого-нибудь из немецких связистов? Это нарушит принцип комплектования школы только из русских, пожелавших добровольно и честно служить Германии.

Ночные занятия

Первые ночные занятия начинаются в двадцать два ноль-ноль. Моросит начавшийся еще с вечера мелкий, холодный, ни на минуту не перестающий дождь.

— Такой на всю ночь, — мрачно пророчит начальник полиции Дыбин, приехавший на первое ночное занятие вместе с Вейцзеккером.

— А вам-то что? — удивляется Азаров. — Вам можно и не мокнуть. Господин майор и без вас тут…

— В самом деле, Дыбин, ехали бы домой, — оборачивается к нему Вейцзеккер. — Я вас не держу.

— Как прикажете, господин майор. Домой-то мне еще рановато, но в городе есть кое-какие дела… А с вами тут Козюра побудет. Один из моих помощников.

И он с плохо скрываемым удовольствием уезжает, а Вейцзеккер в сопровождении полицейского Козюры и Азарова идет к месту ночных занятий. Черный непромокаемый плащ майора с накинутым на фуражку капюшоном делает его почти невидимым. Не видно вообще ничего — ни балластного слоя дороги, ни курсантов, распростершихся на мокрых шпалах и рельсах. Даже бараки и опушка леса растворились во тьме.

— Ну и ночка, — зябко поеживается под своим плащом Вейцзеккер.

— Самая ночка для диверсий, господин майор, — бодро отзывается Азаров. — Надо, чтобы наши ребята привыкли к тьме, дождям и прочим ненастьям. Теперь их зрение выключается полностью. Один лишь слух, а вернее, интуиция — шестое чувство сапера-подрывника. Этому нужно учиться, и я их этому научу.

— Что у них сейчас?

— Установка колесного замыкателя.

— На ощупь?

— Да, на ощупь, и притом так, чтобы охрана не смогла его обнаружить. Слышите свисток? Это Дерюгин подает сигнал охране. Она пойдет сейчас по шпалам с фонарями и если обнаружит мину, тем, кто устанавливал ее, придется проделать это еще раз. А может быть, и много раз, пока не научатся работать без брака. Вон охрана приступила к поискам колесного замыкателя!

Во тьме тускло поблескивают лучи двух фонарей. Слегка покачиваясь, они освещают часть песчаного балласта, темные полоски рельсов, лесенку пропитанных креозотом шпал. Овальные пятна света останавливаются на некоторое время на подозрительных местах пути и плывут дальше.

Но вот в небо взвивается ракета, освещая зеленоватым светом значительную часть железнодорожной ветки и стоящий вдалеке паровоз.

— Это сигнал машинисту, — объясняет Азаров. — Значит, охрана ничего подозрительного не обнаружила и через заминированный участок пути пройдет сейчас «поезд».

Не успевает ракета догореть, как раздается свисток паровоза, и вскоре сквозь дождевую завесу начинают просвечиваться буферные фонари локомотива. По тусклым пятнам их света теперь можно следить за движением паровоза на насыпи. Набирая скорость, он приближается к заминированному участку.

А вот и вспышка пламени под передними его колесами! Гул взрыва негромок, да и сила его невелика, так как учебная мина начинена не толом, а небольшим количеством пороха, но не составляет большого труда представить себе, что стало бы с паровозом, если бы мина была настоящей.

— Четко сработано, — одобряет майор Вейцзеккер.

— С колесным замыкателем это не так уж и хитро, — трезво оценивает действия своих курсантов Азаров. — А вот с управляемыми минами в такие ночи будет посложнее. Но мне хотелось бы еще более усложнить обстановку, господин майор.

— Каким же образом?

— Чтобы все было как в натуре, как при подрывании настоящего поезда в тылу настоящего врага. Когда советские партизаны пускают под откос немецкие воинские поезда, по ним открывают ведь огонь.

— Это естественно.

— Вот я и хочу, чтобы на наших учениях тоже все было совершенно естественно. Нужно обстреливать наших курсантов, как обстреливают партизан, чтобы они привыкали к огню. Не боевыми патронами, конечно.

— Мне нравится эта идея. Но как вы представляете себе это практически?

— А проще простого, господин майор. Посадим несколько человек на паровоз, и пусть они палят по «диверсантам». Нужно только, чтобы вы дали указание паровозной бригаде пустить к ним на тендер наших курсантов.

— Ну что ж, это можно, — охотно соглашается Вейцзеккер. — Давайте сделаем это сегодня же. Я передам мой приказ машинисту, а вы распорядитесь приготовить «автоматчиков».

И они расходятся: Вейцзеккер к паровозу, остановившемуся неподалеку от их наблюдательного пункта, а Азаров к Нефедову. Сообщив майору о возникшей у него идее, Азаров понижает голос до шепота:

— Понимаете, для чего я это?

— Не очень.

— Нужно же как-то втащить завтра на тендер взрывчатку. Вот автоматчики это и сделают. Отберите человек трех наших, и пусть они сегодня же прикинут, куда там ее можно будет запрятать.

— Теперь все ясно. А вы еще поимейте в виду помощника машиниста. Наши разведали, что его сестру в Германию должны отправить… Не думаю, чтобы он после этого служил немцам верой и правдой. Может быть, можно будет сделать что-нибудь и с его помощью…

— Это на крайний случай. Не будем пока рисковать. У нас еще целая ночь и день в запасе. К завтрашней ночи что-нибудь придумаем.

Но придумать что-нибудь достаточно надежное оказалось не так-то просто. Не только то, что приходило в голову самому Азарову, но и то, что придумывали Нефедов и Лукошко, после тщательного анализа отвергалось. И даже когда майор Нефедов в конце дня предложил Азарову, казалось бы, вполне надежный способ, лейтенант забраковал и его:

— Не годится и это! Нет уверенности, что предложенный вами механизм сработает безотказно. А мы должны придумать что-то такое, в чем не должно оставаться ни малейших сомнений.

— Ну тогда нужно, значит, кому-то из нас взорвать себя вместе с паровозом и этим чертовым мостом.

— А может быть, придется прибегнуть и к этому.

И Нефедов не сомневается, что Азаров сделает это, если не придумает ничего более надежного.

Последние расчеты

Вот и вечер. Однако Нефедов все еще ничего путного не придумал, хотя ломал голову над этим буквально весь день. Похоже, что и Азарова не осенила блестящая идея. Но он спросил для чего-то, удалось ли Лукошко увеличить время замедления кумулятивного заряда конической формы.

Старший лейтенант Лукошко искусный механик. Он придумал вместо ввинчиваемого в головку кумулятивного заряда стандартного запала замедлением на четыре секунды свой, продлевающий замедление до двух минут. Но что это даст? Даже если удастся прикрепить такую мину с помощью ее магнитных присосок к котлу паровоза, хватит разве двух минут для того, чтобы паровоз успел за это время дойти до моста? Для этого он должен делать не менее ста пятидесяти километров в час, а его конструкционная скорость всего шестьдесят пять. А сколько он делает на самом деле — это только машинисту известно. Но уж никак не более пятидесяти.

Когда до начала ночных занятий остался всего один час, Азаров вызвал Дерюгина-Нефедова к себе в угловую комнату барака, именуемую кабинетом начальника школы.

— Ну-с, господин Дерюгин, — серьезно, как на допросе, спрашивает он Нефедова, — придумали что-нибудь?

— Никак нет, господин обер-лейтенант.

— Распорядитесь тогда, чтобы у дверей подежурил кто-нибудь из наших, и послушайте мой план.

Когда Нефедов возвратился, Азаров шепотом изложил свою идею:

— Ничего гениального, конечно, не придумал. Но раз вы вообще ничего не предлагаете, будем осуществлять мой замысел. Ночные занятия у нас сегодня до четырех ноль-ноль. С этого момента и начнем действовать. К этому времени Вейцзеккер должен уехать. Не уедет, нужно будет его ликвидировать. Поручите это кому-нибудь из самых надежных наших ребят. А машинисту дадим возможность связаться по телефону с поездным диспетчером и, как только он получит разрешение возвратиться в депо, снимем его и помощника с паровоза.

— Но ведь в будке стрелочника дежурит полицейский, — замечает Нефедов. — Он охраняет телефон и стрелочный перевод у выхода на основную магистраль.

— К тому времени там должен дежурить наш человек.

— Ясно. А кто же поведет паровоз, когда мы снимем машиниста?

— Когда-то ведь и вы водили поезда.

— Но ведь я…

— Понимаю, давно не держали в руках ни рукоятки паровозного регулятора, ни ручки крана машиниста. Но это не страшно, придумаем что-нибудь, чтобы дать вам возможность потренироваться. Какие еще вопросы?

— Вопросов больше нет. Я готов!

— К чему вы готовы? — невольно улыбается Азаров. — К самопожертвованию? К тому, чтобы вести паровоз на самый мост? Думаю, что не понадобится. Смотрите сюда.

Азаров расстилает на столе присланную ему командиром партизанского отряда схему участка железной дороги, на котором находится мост через Бурную.

— Вот наша ветка, примыкающая к основной магистрали. Она как раз перед километровым столбом с цифрой двести пять, а центр моста находится на двухсотом. Значит, до моста отсюда ровно пять километров. По имеющимся у меня сведениям, работающий у нас паровоз развивает на этом участке скорость всего лишь в тридцать километров, а не пятьдесят, как мы предполагали. Значит, за минуту он проходит пятьсот, а за две — тысячу метров. Именно на эти две минуты и отрегулировано замедление нашей кумулятивной мины. Паровоз, стало быть, нужно довести только до двести первого километра. И поведем его мы с вами вместе.

— Я могу и один…

— Нет, мы сделаем это вместе, товарищ Нефедов, — твердо повторяет Азаров.

— А когда погрузим взрывчатку?

— После того, как снимем с паровоза машиниста и его помощника. Взрывчатку нужно будет сосредоточить у выхода на основную магистраль. Сколько ее у нас?

— Около двухсотпятидесяти килограммов. Да еще три кумулятивных заряда параболической формы весом по двенадцать с половиной килограммов. Это не считая того кумулятивного заряда, замедлитель которого переоборудовал Лукошко.

— Они ведь начинены смесью гексогена с тротилом и обладают огромной взрывной силой?

— Да, пробивают броню толщиной более трехсот миллиметров и железобетонные стены до полутора метров. Котел паровоза разлетится под струями их ударной волны, как консервная банка, начиненная порохом.

Нефедов сдает экзамен на паровозного машиниста

Часа в два ночи на следующий день майор Вейцзеккер, вполне удовлетворенный ходом ночных занятий школы диверсантов, решает отбыть в Овражков.

— Надеюсь, вы тут и без меня… — говорит он Азарову.

— Можете быть вполне спокойны, господин майор. Вот только о чем хотел попросить вас… Для полной уверенности в Дерюгине, мне хотелось бы проверить его…

— Как, вы все еще в кем сомневаетесь?

— Я сказал для полной, а вернее, для окончательной уверенности.

— В чем же вы еще сомневаетесь?

— Действительно ли он машинист? Я ведь, как вам известно, был помощником машиниста. Мы сегодня беседовали с ним об этом, и мне показалось, что паровоз он знает не очень твердо.

— Мог и забыть кое-что. Не молод ведь, да и когда ездил в последний раз! Он просидел несколько лет в лагерях и вырвался из них только перед самой войной.

— Это само собой. Но мне все-таки хотелось бы посмотреть, как он поведет себя на паровозе. Вот если бы вы дали указание машинисту…

— Ну что ж, это можно. Я прикажу ему пустить вас к нему на паровоз. Только сделать это нужно будет как-нибудь так, чтобы Дерюгин не догадался, что мы его проверяем.

— Понимаю вас, господин майор. Я постараюсь его не настораживать… А вот и он идет сюда, легок на помине, как говорится. Послушайте-ка, Дерюгин, вы хвалились как-то, что хоть давно на паровозе не были, а сможете на полном ходу притормозить его так, что…

— Ну, это я, признаться, прихвастнул, — смущенно улыбается Дерюгин-Нефедов.

— А не разучились ли вообще? — спрашивает Вейцзеккер. — Может, попробуете?

— Хоть и давненько не держал я в руках кран машиниста, но, если позволите…

— Эй, Каленов! — кричит Вейцзеккер машинисту, высунувшемуся из окна паровозной будки. — Мы сейчас поднимемся к вам и разыграем пари. Вот господин Дерюгин уверяет, что он затормозит ваш паровоз на полном ходу не хуже, а может быть, лучше вас.

— Ну что вы, господин майор! — испуганно восклицает Нефедов. — Куда мне это без практики…

— Уж это верно, — убежденно подтверждает Каленов. — Паровоз — он как скрипка. Руку на его тормозном кране нужно каждодневно упражнять. А без этого…

— Ну, это мы еще посмотрим, — посмеиваясь, прерывает его Вейцзеккер. — Прошу вас на паровоз, господа, — делает он жест в сторону Азарова и Нефедова. — И давайте устроим маленькое соревнование.

А когда все взбираются в будку машиниста, Вейцзеккер приказывает:

— Ну-с, господин Каленов, покажите-ка нам сначала вы свое искусство.

Машинист не без самодовольства берется жилистой рукой за надраенную до блеска рукоятку регулятора впуска пара в цилиндры паровой машины. Другая его рука лежит на ручке крана машиниста. Нефедов замечает, что она пока на первом положении. Значит, тормоза полностью отпущены. Сейчас Каленов отожмет рукоятку регулятора от себя и впустит пар в золотники машины.

До того как поступать в институт инженеров железнодорожного транспорта, Нефедов работал паровозным машинистом. Немало времени провел он на локомотивах и во время студенческой практики. Доводилось иногда водить поезда и потом, когда был уже инженером. Давно, однако, не был Нефедов в будке машиниста, давно не видел арматуры паровозного котла…

Нет, не все еще забыто! Даже беглый взгляд на многочисленные его приборы воскрешает в памяти Нефедова все, что он знал о паровозе и управлении его механизмами. Стрелки котлового и тормозных манометров, уровень воды в водомерном стекле, цвет пламени в шуровочном отверстии топки почти исчерпывающе точно отвечают ему на все его вопросы о состоянии паровоза. Давление пара пока невелико: всего десять атмосфер. Воды в котле вполне достаточно — более половины. А вот уголь в топке, судя по коптящему пламени, явно непервосортный.

Замечает низкое давление пара в котле и тусклое пламя в топке и Азаров. Будучи человеком решительных действий, он сразу же распахивает топочные дверцы, забирает лопату из рук помощника машиниста и начинает ловко забрасывать уголь из тендера в топку.

— Да, топка у нас не в порядке, — мрачно говорит машинист Каленов. — Помощник мой весь день сегодня в расстройстве чувств.

— Чего же это? — интересуется Вейцзеккер.

— Какие-то семейные неприятности.

— Какие же, господин помощник машиниста? — резко поворачивается к нему Вейцзеккер.

— Сестренку в Германию… — только и мог произнести помощник машиниста.

— Так вы, значит, из-за этого забастовку объявили? — повышает голос Вейцзеккер.

— Я стараюсь, господин майор! — испуганно произносит помощник машиниста.

— Отдайте ему лопату, господин обер-лейтенант, а мы посмотрим, как он старается.

Паровоз уже набрал значительную скорость, и Каленов перекрыл доступ пара в машину.

— Это что, предельная скорость?

— Да, тридцать километров. Больше из этого самовара на таком угле не выжмешь.

Тормозит он хоть и без особого мастерства, но Нефедов сокрушается:

— Ну, куда мне так!

Однако проделав те же манипуляции с регулятором и краном машиниста, он тормозит локомотив почти так же, как и Каленов.

— Напрасно скромничали, — хвалит его Вейцзеккер. — По-моему, ничуть не хуже, чем Каленов. А вы что скажете, господин обер-лейтенант?

— Согласен с вами, господин майор. Будем, однако, справедливы к господину Каленову. У него класс работы повыше. Да и не мудрено — Дерюгин давно не держал руку на кране машиниста…

Каленов улыбается, а Вейцзеккер смотрит на часы:

— Ого, уже третий час! Мне пора возвращаться в Овражков, а то, кажется, снова собирается дождь.

— Не собирается, а уже… — уточняет Азаров, высовываясь из окна паровозной будки.

Давно накрапывавший дождь льет теперь всерьез. Струи его, сносимые порывами шквального ветра, заливают окно и двери паровозной будки, жестко стучат по ее металлической обшивке. Майор Вейцзеккер торопливо прощается, натягивает на голову капюшон и спешит к своей машине.

— Ну, а мне что теперь делать? — спрашивает Каленов.

— Сейчас четверть третьего, — говорит Азаров, взглянув на часы. — Подежурьте еще полчаса и можете возвращаться. Вам ведь нужно еще с поездным диспетчером связаться?

— Он предупредил меня, что в его графике будет «окно» между четырьмя и пятью часами. Я свяжусь с ним поближе к четырем.

— Тогда вам придется раздавить еще парочку наших мин, — шутит Азаров, спускаясь вместе с Нефедовым с паровоза.

— Ну как? — спрашивает он майора.

— Все в порядке — не подведу.

— К четырем все должно быть подтянуто к будке стрелочника. Надеюсь, на него можно положиться?

— Вполне. Это наш человек.

— А полицай по-прежнему дежурит у телефона в его будке?

— Полицая мы ликвидируем, как только машинист получит от диспетчера разрешение на выезд.

— А Лукошко пусть обеспечит ликвидацию «школы», как только мы взорвем мост.

— А если…

— Никаких «если» быть не должно, Андрей Сергеевич! С мостом сегодня все должно быть кончено.

Конец «неприступного»

Без пяти четыре машинист Каленов подгоняет свой паровоз к будке стрелочника и спрыгивает на землю.

— Стой! — окликает его полицай, с головы до ног укутанный в мокрый от дождя плащ. — Пароль!

— Дыня. Отзыв?

— Свекла, — отзывается полицай, опуская винтовку. — Домой, значит, Каленов?

— Созвонюсь вот только с диспетчером. Эй, Михеев, ты что, спишь, что ли? Свет почему не горит?

— Светомаскировку соблюдаю, — отвечает стрелочник Михеев. — Советские самолеты недавно пролетали.

— Подумаешь, какой важный стратегический объект для авиации твоя будка! — смеется Каленов. — Давай зажги что-нибудь, диспетчеру звонить буду.

Стрелочник Михеев зажигает ручной сигнальный фонарь и направляет свет его на телефонный аппарат.

Каленову не сразу удается дозвониться. Наконец диспетчер отзывается на его вызов:

— Ну что, Каленов, хочешь в стойло? Только без промедления. В твоем распоряжении всего полчаса. Жду воинский. Не мешкай. Все!

Едва Каленов вешает трубку на рычажок телефонного аппарата, как на голову его обрушивается приклад автомата. Удар хоть и не очень сильный, но машинист теряет равновесие и падает.

— Вяжи его! — приказывает Нефедов Михееву.

А на паровозе Азаров стыдит помощника машиниста:

— Его сестру в немецкое рабство угоняют, а он сопротивляться вздумал.

— Так разве же я знал, кто вы такие?..

— А кто же еще, кроме партизан, мог захватить ваш паровоз, дурья твоя башка? — спрашивает скрутивший ему руки за спину здоровенный парень в мокром немецком маскхалате.

— Ну ладно, Евграфов, потом ему все это втолкуешь, — прерывает партизана Азаров. — А сейчас пусть он ответит на мои вопросы, если у него осталась хоть крупица совести.

— Я готов ответить на любой…

— С какой скоростью ходили вы к мосту?

— Больше тридцати километров ни разу не удавалось… Даже когда очень спешили.

— А высоко ли от крыши паровозной будки горизонтальные ветровые связи моста?

— Примерно метра полтора.

— А ты какую мне рейку приготовил? — обращается Азаров к Евграфову.

— Двухметровую, товарищ лейтенант.

— Понижаешь его в чине, — смеется майор Нефедов, выходя из будки стрелочника. — Не знаешь разве, что немцы ему чин обер-лейтенанта пожаловали?

— А я чхал на их чины, — сердито отзывается Евграфов. — Я признаю лишь советские воинские звания.

— Некогда сейчас об этом! — торопит парня Азаров. — Крепи поскорее рейку к крыше паровозной будки. Я все-таки решил продублировать взрыв паровоза еще и тем способом, о котором вы мне рассказывали, Андрей Сергеевич, — обращается он к Нефедову, поднявшемуся в будку машиниста. — Ну как, Евграфов, укрепил уже рейку? Тогда помоги грузить взрывчатку на тендер.

— Как со стрелкой, Михеев? — спрашивает Нефедов.

— Все в порядке, товарищ майор, можно ехать!

— А у вас как? — оборачивается Нефедов к Азарову. — Тоже все готово? Ну, тогда — вперед!

И он трогает паровоз с места. А Азаров заканчивает крепление взрывателя к нижнему концу рейки, установленной на крыше будки машиниста. Как только она заденет за верхние ветровые связи моста, предохранительная чека будет выдернута из корпуса взрывателя, и ударник его пробьет капсюль-воспламенитель толового заряда.

Паровоз идет теперь по главной магистрали. Регулятор его открыт на большой клапан, обеспечивающий работу паровой машины на предельной мощности.

— Следите за километровыми указателями, — отрывисто бросает Нефедов Азарову. — У вас зрение получше.

Азаров высовывается в окно будки машиниста, всматриваясь в мелькание пикетных столбиков, установленных через каждые сто метров.

— Проезжаем двести третий километр, — сообщает он Нефедову. — Прыгать будем на двести первом.

Паровоз развивает теперь предельную скорость. В свете его буферных фонарей все чаще мелькают пикетные столбики. А вот и двести второй километр!

— Прошли двести второй! — кричит Азаров. — Приготовьтесь!

Через две минуты нужно спрыгнуть. Им известно, что откос насыпи тут песчаный и пологий, но без ушибов, наверное, не обойтись, даже если не подвернутся ноги. Чтобы смягчить падение, они заблаговременно натянули на себя ватные брюки и толстые стеганые телогрейки.

Теперь в окно смотрит Нефедов, а Азаров держит наготове кумулятивный заряд, чтобы прилепить его к котлу, как только паровоз сровняется с указателем двести первого километра.

— Двести первый! — кричит Нефедов.

А лейтенант прилепил уже кумулятивный заряд и машет Нефедову рукой:

— Прыгайте!

Майор прыгает вперед по ходу поезда и, чтобы погасить инерцию тридцатикилометровой скорости, сразу же падает на зыбкий песок откоса и катится вниз. А паровоз с грохотом несется дальше…

Докатившись до основания откоса, Нефедов больно ударяется обо что-то и не может подняться на ноги. А впереди него с глухим шумом быстро катится Азаров. Не успевает Нефедов окликнуть лейтенанта, как тот сам уже склоняется над ним:

— Что с вами, Андрей Сергеевич?

— Ударился обо что-то… — с трудом сдерживая стон, отзывается майор Нефедов.

— Нас должны ждать тут партизаны. Полежите немного, я поищу их…

Но в это время страшный грохот сотрясает землю, а небо озаряется ослепительной вспышкой.

— Ну, вот и все… — радостно заключил Азаров.

— Представил я вас с майором Нефедовым к награде, товарищ лейтенант, — пожимая руку Азарову, говорит начальник инженерных войск армии. — Надеюсь также, что командарм поддержит мое ходатайство о зачислении вас в нашу армейскую инженерно-саперную бригаду на должность командира разведроты. Найдем должность и для майора Нефедова, как только он выпишется из госпиталя.

Часть третья

Город может спать спокойно

В районном отделении милиции

Парню на вид пятнадцать-шестнадцать, не более. Он белобрысый, загорелый, с облупившимся от солнца носом. Говорит быстро, взволнованно. Дежурный райотдела милиции лейтенант Дюжев с трудом улавливает смысл его слов.

— У тебя что, прозвище это или фамилия — Говорков? — спрашивает он парня. — Фамилия? Будем считать, что с этим теперь ясно. А вот говоришь о чем, не пойму пока. Давай по пунктам и не так быстро. Если сможешь, конечно…

— Отчего же не смогу? — удивляется парень. — Я ведь почему так быстро? Не хотел много времени у вас отнимать. Но если вы не торопитесь…

— Что значит — не тороплюсь? — останавливает его лейтенант. — Я дежурный районного отделения милиции, и времени у меня в обрез. Но ты все-таки не тараторь, как пулемет.

Парень вздыхает и пытается говорить спокойнее, но при повторном рассказе его сообщение и самому ему не кажется уже таким значительным. А лейтенант, внимательно выслушав парня и поняв наконец причину его волнения, спрашивает:

— А зовут-то тебя как, Говорков?

— Лешей… Алексеем.

— Ну и как, по-твоему, Леша-Алексей, кто же это мог быть?

— Явно подозрительная личность, товарищ лейтенант…

— Может быть, и подозрительная, не буду с тобой спорить, но не явно, — уточняет Дюжев. — Для явной подозрительности пока мало оснований.

— Ну как же, товарищ лейтенант? А почему он при моем появлении…

— Застеснялся?

— Ага. Как же так — взрослый человек и застеснялся?

— Именно потому, что взрослый. Это для тебя и твоих сверстников игра в войну — дело серьезное…

— Почему же игра?.. Для нас это военная подготовка, учеба…

— Правильно, Говорков, учеба, но все-таки в форме военно-спортивной игры. Так ведь вы комсомольцы, и для вас это естественно. А ему сколько?

— На вид, пожалуй, сорок или даже пятьдесят…

— Великоват разрыв, — усмехнулся Дюжев. — На целое десятилетие. Хватит ему и сорока пяти, все равно возраст почтенный для подобных игр. Вот он и застеснялся, тебя увидев.

— Тогда ушел бы в другое место, а он снова вернулся, как только я замаскировался за кустами.

— А в том, что у него был компас, нет, значит, никаких сомнений?

— Уж это точно!

— Полагаешь, значит, что шел он куда-то по азимуту?

— Именно!

— От какой же точки?

— От старого дуба на Козьем пустыре. А пройдя шагов двадцать пять, снова вытащил что-то из кармана. Приборчик какой-то… В общем, очень подозрительно себя вел.

— Почему же — очень?

— Дай вид у этого типа…

— Не наш?

— Именно!

— А ты что в кино в последний раз видел?

— Вы, значит, в шутку все это?..

— Зачем же в шутку, я всерьез тебя спрашиваю, что в кино видел в последний раз?

— «Просчет тайного агента».

— Ну, все тогда!

— Это вы зря, товарищ лейтенант… Я не маленький…

— А ты не обижайся, раз не маленький. Скажи лучше свой адрес. Я к тебе завтра загляну, и ты мне то место покажешь. А сам никакого частного сыска больше не веди. Понял меня, Леша-Алексей?

— Понял.

— И никому об этом ни слова.

— Считаете, значит, что может быть…

— Нет, не считаю, что может быть что-нибудь серьезное. Скорее всего, полнейшей ерундой окажется. Но, как говорится, чем черт не шутит…

Лейтенант милиции Дюжев не без труда нашел квартиру Говоркова в старом доме на окраине Ясеня. Дверь ему открыл сам Алексей.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — радостно приветствовал он Дюжева. — Поверили, значит?..

— Чему?

— Что я вам правду рассказал.

— А как же ты мог неправду рассказывать? Не знаешь разве, что за неправду бывает? Проводи-ка ты меня лучше на то место.

Не набросив ничего на плечи, в одной майке, Алексей вышел из дому и повел лейтенанта мимо забора из штакетника, ограждающего чей-то садик.

Солнце склонилось уже к закату. Длинные тени Дюжева и Говоркова, опережая их, причудливо изгибались на пустыре за последним домом окраины Ясеня.

— Вот тут я его и увидел в первый раз, — говорит Алексей, указывая на одинокое дуплистое дерево.

— А когда же во второй? — настораживается лейтенант.

— Сегодня ночью…

— Так… Нарушил мой приказ? Ну докладывай!

— А чего докладывать-то? Думал ведь, что вы мне не поверили, и решил добыть доказательства… Вот и засел с вечера в засаду. А когда решил уже, что не придет он больше, смотрю — тень чья-то под тем вон дубом. Пригляделся — он! И опять в руках у него что-то вроде компаса со светящимся лимбом. Выходит, что этот дуб в самом деле был ему ориентиром. Снова стал он шаги от него отсчитывать в сторону леса. Потом достал из кармана еще какой-то прибор. Думаю, что миноискатель…

— Карманный? — усмехается Дюжев. — Да ты видел ли настоящий-то?

— Не только видел, но и в руках держал на военных занятиях. А потому считаю, что у него был миноискатель… вернее, прибор какой-то вроде миноискателя, и на уши он себе что-то надевал. Не наушники ли, как в миноискателе?

— А поисковая рамка и штанга не нужны разве?

— Не обязательно ведь чтобы у него был такой же, какой у нас на вооружении? Может быть, особой шпионской конструкции, без штанги…

— Допустим, что ты прав. А что же он потом?

— Штырек какой-то в землю воткнул. А я захотел поближе подобраться, да на сухой сучок наступил…

— А его, конечно, и след простыл? — с досадой перебивает Говоркова Дюжев. — Видишь, чего стоит твоя самодеятельность? И твое счастье, что это был, видимо, не шпион, а то бы он тебя… Ну и сколько же шагов от этого дуба он отсчитал?

— Примерно двадцать пять, как и в тот раз. В направлении на северо-восток.

— Попробуем и мы проделать это, — произносит Дюжев, направляясь к старому дубу.

Отсчитав двадцать пять шагов на северо-восток, лейтенант внимательно глядит себе под ноги, но ничего подозрительного не замечает. Не привлекают его внимание и соседние участки пустыря.

— А что, по-твоему, мог он тут искать? — спрашивает он Алексея. — Может быть, клад?..

— Едва ли, — качает белобрысой головой Алексей.

— Но что же тогда?

— Так ведь мало ли что…

— А все-таки? Ты поконкретнее. Если есть какие-нибудь соображения, выкладывай, чего мнешься?

Алексей смущенно улыбается, не решаясь почему-то высказать свое предположение.

— Удивляешь ты меня, Говорков, — хмурится Дюжев. — Примчался в милицию, заморочил мне голову своими подозрениями, а теперь…

— Только вы меня не ругайте, товарищ лейтенант.

— Я же сам тебя прошу, за что же ругать?

— Не сдержал я слова… Рассказал обо всем отцу. Но ведь он знаете какой человек?..

— Не знаю, — сердито перебивает его Дюжев. — Не знаю я, что он за человек, чтобы ему можно было…

— Ему можно, товарищ лейтенант! Он герой Отечественной войны…

— Со звездой?

— Без звезды, но настоящий герой! Сапером был…

— Ну, если сапером, тогда может быть… Саперов я уважаю. Они и сейчас геройские дела творят. Ну и что же он сказал по поводу твоего рассказа?

— Я ему тоже сначала насчет клада, а он рассмеялся только. «Какой тут, говорит, может быть клад на Козьем пустыре? Тоже мне «Остров сокровищ»! А вот тайный склад немецких боеприпасов — это пожалуй».

— И развил эту мысль?

— Развил. Он ведь в боях за Ясеневку в сорок четвертом участвовал. «У них, говорит, у немцев то есть, много боеприпасов тут было. Вывезти они их не могли, а когда мы Ясеневку взяли, обнаружили всего лишь несколько ящиков со снарядами. А по допросам пленных и другим данным — целый склад должен быть».

— Взорвали, наверное…

— Оно так бы бабахнуло, не услышали бы разве наши саперы?

— Тогда вывезли, значит.

— А как же было вывезти под бомбежкой и ураганным огнем нашей артиллерии? Десятки автомашин для этого понадобились бы. Отец считает, что немцы, скорее всего, зарыли где-то тут все свои боеприпасы.

— А что ты думаешь, такое вполне возможно. Сможешь ты меня с отцом твоим познакомить?

— Отчего же не смогу, он у меня простой человек, гвардии капитан, бывший командир роты штурмового саперного батальона. Сейчас, правда, на пенсии по инвалидности.

Может быть, опасения Говоркова и не напрасны!

Начальник ясеньского районного отделения милиции капитан Зыков слушает лейтенанта Дюжева с большим вниманием. О том, что принято называть «эхом войны», о неразорвавшихся минах и снарядах, оставшихся с той поры на нашей земле и даже о целых складах взрывчатки, грозившей катастрофой некоторым городам и промышленным районам, он и читал и слышал множество рассказов. Обнаруживали ведь их и под Ленинградом, и в Калининграде, и в Ростове-на-Дону. Нет, значит, ничего удивительного, что и под Ясенем может оказаться склад немецких боеприпасов или взрывчатки. Но почему кто-то столь таинственным образом проявляет к этому интерес? Есть тут, пожалуй, что-то от дешевого детектива, и это настраивает Зыкова скептически.

— Если там действительно склад немецких боеприпасов, то надобно поскорее в военкомат об этом сообщить. Как бы не опростоволоситься. Очень все это…

— Почему же очень, товарищ капитан? Отец Говоркова — старый заслуженный сапер, точно знает, что был тут у немцев большой артиллерийский склад, а вывезти его они не имели возможности.

— Могли ведь и взорвать.

— А они не взорвали, а зарыли и оставили нам в виде сюрприза. Делали же они такое и раньше, рассчитывая нарушить нашу мирную жизнь после войны?..

— Давайте вот что тогда сделаем, — прерывает Дюжева капитан Зыков. — Побеседуем с жителями Ясеневки, которые тут при немцах были. Не может быть, чтобы они чего-нибудь не вспомнили. Мне известно, что во время оккупации Ростова немцы заставляли его жителей собирать неразорвавшиеся снаряды, складывать их в траншеи и закапывать. А потом, почти двадцать лет спустя, снаряды эти обнаружили газопроводчики…

— Вот видите!..

— Ничего пока не вижу. И не собираюсь поднимать панику по заявлению мальчишки, начитавшегося детективных романов. Сегодня же займитесь розыском местных жителей, находившихся здесь при немцах. А за Козьим пустырем пусть установят на всякий случай наблюдение. И чтобы этот ваш Говорков не совал туда своего носа.

На этот раз Дюжев вызывает Говоркова к себе.

— Вот что, Говорков, — строгим тоном начинает Дюжев, — раз уж ты изъявил желание помогать милиции, то, сам понимаешь…

— Конечно, понимаю, товарищ лейтенант!

— Значит, договорились. А теперь уточним твой образовательный ценз, так сказать. Ты в каком классе?

— В девятый перешел. Да плюс самообразование по военно-инженерным вопросам.

— Увлечение военно-инженерным делом — это у тебя вроде наследственности, стало быть, по отцовской линии. А в комсомоле давно ли?

— Третий год.

— Ну, считай, что во внештатные мои помощники прошел по всем статьям, — говорит Дюжев. — Твои познания по военно-инженерной части могут нам теперь понадобиться. Помнишь, твой отец рассказывал, что у немцев в Ясеневке были большие склады артиллерийских снарядов и инженерных мин? И что вывезти их они не смогли, а, видимо, засыпали в каких-нибудь подземных казематах? Всю эту работу по засыпке производили, наверное, местные жители…

— Не наверное, а точно!

— Почему так уверен?

— Наша комсомольская организация давно уже ведет военно-патриотическую работу. Все ясеневские ветераны Великой Отечественной у нас на учете.

— Что значит — на учете?

— Ведем с ними переписку, знаем биографии…

— Тоже мне военно-патриотическая работа бюрократическими методами! — фыркает Дюжев. — Небось специальное досье на каждого завели?

— Досье только в полицейских участках и в шпионских организациях заводятся…

— Не обязательно только там.

— Все равно нам это ни к чему. А методы наши вовсе не бюрократические. Переписываемся мы только с теми, которые теперь в других городах, а у всех ясеневских дома побывали. И потом, не только ведь расспрашиваем их, но и помогаем. Кому чем…

— Ну ладно, за обвинение в бюрократизме извини, и давай ближе к делу.

— Из бесед с этими ветеранами и местными жителями, которые находились тут при немцах, нам известно, что в сорок четвертом, когда наши прорвали оборону и немцы стали драпать, эсэсовцы согнали почти всех ясеневских мужчин на земляные работы. Однако что они закапывали, точно никто не знает, потому что всех их потом расстреляли.

— Значит, предположение твоего отца, что они закапывали склады с боеприпасами, ничем пока не подтверждается?

— Почему же не подтверждается? Выжил ведь все-таки один из тех, которых расстреляли. Он тяжело ранен был, и они его за мертвого сочли. С тех пор, правда, он не совсем в себе… Да и лет ему за семьдесят. Но уверяет, будто засыпали они тогда какой-то погреб со снарядами.

— Помнит он, где именно?

— Спрашивали мы его об этом, а он говорит: «Что снаряды зарывали, точно помню, а вот где — запамятовал…»

— А почему запомнил, что снаряды?

— «Тяжеленные, говорит, были…» И потому еще, наверно, что в первую мировую в артиллерии служил.

— Рассказывал он об этом еще кому-нибудь?

— Говорит, рассказывал, но ему не верили, считали свихнувшимся после расстрела. Да и кто поверит, раз он места того не помнит?

— А ты веришь?

— Так ведь я потому, что и отец считает, что не могли немцы вывезти все свои боеприпасы. Он, когда с фронта вернулся, заявил даже об этом горвоенкомату, и тот вызывал саперов, но они ничего подозрительного не обнаружили. Должно быть, не очень опытными были. А может, склады те так глубоко, что миноискатели их не учуяли.

— А как же тогда твоя «подозрительная личность» могла их учуять?

— Ну, во-первых, у него, наверно, миноискатель особой конструкции. А во-вторых, может быть, он ничего пока не учуял. Вот и надо нам его опередить…

— Опередить? — задумчиво переспрашивает Дюжев. — Кто знает, может быть, ты и прав… Может, и в самом деле нужно его опередить. Дай-ка мне адрес того человека, который выжил после расстрела. Попробую сам с ним побеседовать.

«Если тут где-то действительно тайный склад боеприпасов, — возвращаясь домой, размышляет Говорков, — наши саперы непременно его обнаружат. Ведь все они такие толковые ребята…»

И он вспоминает старшего сержанта Шота Вачнадзе, с которым познакомился в клубе городского комитета комсомола. Вачнадзе тогда выиграл у него три шахматные партии подряд, хотя Говорков считается лучшим шахматистом своей школы. Но он не очень огорчился, скорее удивился молниеносному разгрому своих позиций. И наверное, был у него при этом такой ошеломленный вид, что кто-то из приятелей Вачнадзе сочувственно заметил:

— А ты, парень, не переживай. У него ведь не голова, а кибернетическое устройство. Он…

— Что — он? — вскинул на него черные глаза Вачнадзе. — Перебрал в голове все варианты, да? А знаешь, сколько их может быть на шестидесяти четырех клетках шахматной доски? Десять в сто двадцатой степени! Или…

— Единица со ста двадцатью нулями, — опередил его Говорков.

— Ты смотри какой грамотный! — засмеялся Вачнадзе. — Ну, а как при таком количестве возможных ситуаций выиграть партию методом «перебора вариантов»?

— Не все, конечно, а десятка два нужно, наверно, перебрать… — не очень уверенно заметил Говорков.

— Один известный шахматист сказал по этому поводу: «Профаны думают, что превосходство шахматных маэстро заключается в их способности рассчитать не только на три-четыре хода, но даже на десять и двадцать ходов вперед». А когда его самого спросили, на сколько же ходов вперед рассчитывает свою игру, он ответил: «Ни на один».

— Но как же так?..

— Ну, это он, наверно, слегка пошутил. А вот знаменитый кибернетик Шеннон сказал уже совершенно серьезно, что хороший шахматист рассчитывает вперед только несколько вариантов и на разумную глубину.

— А как понимать эту «разумную глубину»?

— Этого, дорогой, никто еще не знает. А единственной существующей кибернетической системой, успешно решающей такие задачи, является пока только человек. Вот его и изучают кибернетики и психологи, чтобы потом обучить этому машину. Так что гордись, Говорков, что ты человек!

Потом они разговорились о планах Вачнадзе после окончания военной службы, и старший сержант сообщил ему, что готовится к вступительным экзаменам на математический факультет МГУ.

«Но ведь демобилизуется он только осенью, а сейчас еще в строю, — размышляет Говорков, подходя к своему дому. — А на таких толковых ребят, как он, вполне можно положиться…»

Саперы начинают поиски

После вторичного доклада лейтенанта Дюжева начальник районного отдела милиции решился встретиться с комиссаром горвоенкомата.

— То, что вы сообщили мне, товарищ Зыков, чрезвычайно важно, — выслушав капитана милиции, озабоченно сказал горвоенком. — Я здесь недавно и впервые обо всем этом слышу. Мой предшественник ничего не сообщил мне не только о безрезультатных поисках склада немецких боеприпасов, но и возможности его существования в окрестностях Ясеня.

— Мы в этом тоже не совсем уверены, товарищ подполковник, но в данном случае…

— Вполне разделяю вашу точку зрения! — нетерпеливо перебил его горвоенком. — Сегодня же поставлю в известность об этом полковника Азарова. Его полк один из лучших в нашем военном округе.

— Да и сам он, кажется…

— Да, он знаменитый минер, герой Великой Отечественной. А что это за человек, о котором сообщил вам комсомолец Говорков?

— Весьма возможно, что он принял за шпиона какого-нибудь искателя кладов или вообще человека с причудами. Но и в этом случае…

— А почему, собственно, не поинтересоваться кое-кому там, за рубежом, судьбой специально оставленных на нашей земле смертоносных сюрпризов? Я бы на вашем месте поставил об этом в известность представителя Комитета госбезопасности.

— Это уже сделано, товарищ подполковник.

Подразделениям полковника Азарова приходилось уже разминировать и поля и леса. Он сам вскоре после войны обезвредил несколько мин замедленного действия, механизм которых лишь по случайности не сработал в свое время и потому был особенно опасен. Но кого же послать теперь в разведку?

Полковник задумчиво почесывает коротко подстриженную, изрядно поседевшую голову, перебирая в памяти всех своих офицеров, специалистов по взрывной технике. Из фронтовиков у него теперь лишь два майора и один инженер-капитан, но они уже немолоды и давно не практиковались в разминировании. Инженер-капитан, правда, преподает подрывное дело в полковой школе, но у него нет опыта обезвреживания артиллерийских снарядов, пролежавших в земле более четверти века. А из молодежи принимали участие в разминировании немецких боеприпасов и инженерных мин только капитан Левин, знакомый с пиротехникой, и старший лейтенант Казарян.

«Придется, наверно, послать их… А может быть, самому, как десять лет назад под Ленинградом или пять лет назад под Городком? Да и в прошлом году пришлось… А тут, кажется, особый случай. Наверное, это «склад-фугас», о котором, видимо, не забыли те, кто его оставил. Весьма возможно, что прибыл кто-то посмотреть, в каком он состоянии, уточнить его координаты. Они ведь все еще мечтают о реванше. В подразделениях их бундесвера давно уже ведется подготовка диверсантов. Этого они и не скрывают даже. Да, надо произвести разведку самому — ситуация серьезней, пожалуй, чем прежде. Завтра с утра выеду туда вместе с Левиным и Казаряном…»

Всякий раз, когда полковник Азаров выходит в поле на учебные занятия или даже просто так, на прогулку, с особой силой вспоминаются ему дни его молодости. Боевые дела в партизанском отряде, полные ежедневного риска дни в тылу врага, а потом в инженерной разведке армии генерала Светлякова. Сколько времени с тех пор прошло, сколько воды утекло… Утешает Азарова лишь то, что он все еще в строю да и не на последнем счету.

Сегодня во время бритья полковник особенно придирчиво рассматривает себя в зеркало. Только лишь во время этой утренней процедуры и есть возможность посмотреть на свою физиономию, да и то не всегда — электробритва позволяет бриться и не глядя в зеркало. Он бы и не смотрелся в него вовсе, если бы не усы. А усы появились, как только зачислили его в гвардейскую армию Светлякова.

Сегодня, однако, он вглядывается в зеркало не только из-за усов. Сегодня он присматривается к своему лицу еще и по той причине, что со дня на день ждет приезда своей дочери Ольги, молодого инженера-физика.

Ох и не нравится полковнику Азарову его физиономия! Нет, она не расплылась к пятидесяти годам, как у некоторых его сослуживцев. Он не позволил этого ни лицу своему, ни телу, зажав их в тиски строжайшего режима. И все-таки за последние три года он заметно сдал. С тех пор как умерла жена…

Никогда не думал, что так много седины в висках. А морщинки в уголках глаз?.. Те, что на лбу, давно уже знакомы, а этих вот как-то не замечал. Да и под глазами что-то вроде мешочков… Нет, уж лучше не всматриваться! Все равно ведь от Оли ничего не скроешь.

Надо подумать о том, чтобы ей было не скучно проводить свой отпуск у отца. Первых два дня уйдут, конечно, на взаимные расспросы — в письмах разве обо всем расскажешь?

Оля о своей новой работе пишет мало, но не потому, наверное, что не довольна или равнодушна к ней. Напротив, судя по всему, счастлива, что попала в такой коллектив, к таким ученым. В ее институте ведутся исследования таинственного мира элементарных частиц с помощью мощных ускорителей.

«Если бы не моя любовь на всю жизнь к военно-инженерной технике, — сказал как-то Азаров дочери, — да не годы, пошел бы и я в физики-экспериментаторы».

И это не было пустой фразой, он действительно восхищался атомной физикой и из специальной литературы, кроме военно-инженерной, читал главным образом книги, посвященные вопросам ядерной физики. Теории и открытия таких ученых, как Эйнштейн, Планк, де Бройль, Дирак, будоражили его воображение, вселяли еще большую веру в могущество человеческого разума.

Он думает об Ольге и ее работе не только все сегодняшнее утро, но и потом, когда едет на своей служебной машине через весь город к его западной окраине, за которой находится Козий пустырь. Он сидит рядом с шофером, сзади него капитан Левин и старший лейтенант Казарян. Стараясь не мешать размышлениям своего командира, они не разговаривают.

С тех пор как полк Азарова передислоцировался в летние лагеря, Азаров редко бывал в центре города. Да и прежде не имел возможности спокойно походить по его улицам. На Гагаринской, например, по которой мчит сейчас его машина, он вообще, кажется, не бывал ни разу. А ведь какая красивая, вполне современная улица! И когда это успели соорудить тут такой кинотеатр?

— По моей улице едем, товарищ полковник, — негромко замечает капитан Левин. — Навестили бы как-нибудь, на новоселье так ведь и не приехали…

— Непременно навещу, — обещает полковник. — А тогда был занят, так что извините… Растет город прямо-таки не по дням, а по часам. Сколько же в нем теперь жителей?

— Да уж более пятидесяти тысяч.

— А во время войны был всего лишь поселок Ясеневка с населением в несколько сот человек…

Но вот и Козий пустырь. Как только шофер остановил машину, Левин и Казарян распахнули задние дверцы и вынесли миноискатель. Не ожидая указаний полковника, они укрепили на конце его штанги поисковую рамку. Потом Левин помог Казаряну надеть заплечный чехол с упакованными в нем батареями.

Приладив головные телефоны к ушам, Казарян медленно вращает ручку настройки, устанавливая в телефонах ровный низкий тон. А когда Левин подложил под поисковую рамку кусок железа, в наушниках сразу же изменился звуковой фон. Значит, миноискатель в полном порядке.

— Начнем, пожалуй, — нараспев произносит старший лейтенант, оптимизму которого так завидует всегда капитан Левин.

Сам он строг и сосредоточен — дело ведь не шуточное, нужно обнаружить склад-сюрприз, который потом придется разминировать, рискуя жизнью…

— Погоди, — останавливает Казаряна Левин, поглядывая в сторону машины, возле которой Азаров отдает какие-то приказания шоферу.

— Можете начинать, — машет им рукой полковник, заметив, что у них все уже готово.

Казарян и Левин идут теперь по пустырю рядом. Старший лейтенант, держа поисковую рамку сантиметрах в семи от земли, плавно перемещает ее в горизонтальной плоскости, шаг за шагом продвигаясь вперед. В руках капитана Левина саперный щуп, похожий на укороченное спортивное копье. Как только миноискатель Казаряна обнаружит снаряд, мину или просто кусок металла, в его наушниках сразу же изменится тон. Тогда Левин проткнет землю стальным наконечником своего щупа под углом в тридцать или сорок пять градусов и начнет осторожно разгребать грунт руками.

Столько раз Азаров делал это сам или видел, как делали это его подчиненные, но сегодня он почти не надеется на успех. Склад, видимо, на большой глубине, в подземном каземате или блиндаже, засыпанном толстым слоем земли. А миноискателем можно обнаружить металлические предметы лишь на глубине тридцать пять, в лучшем случае — пятьдесят сантиметров. Потребуется, пожалуй, закладывать шурфы и доводить их до перекрытия склада.

Надо было бы взять с собой отделение саперов с лопатами, но ничего теперь не поделаешь, придется заняться этим самим.

Полковник Азаров наблюдает за работой своих офицеров, прислонясь к стволу старого дуба. Они прошли уже весь пустырь по диагонали, но ничего пока не обнаружили.

— Пусть Казарян продолжает обследовать пустырь один, а нам с вами придется рыть шурф, — сказал Азаров капитану Левину. — Вы захватили саперные лопаты?

— Так точно, товарищ полковник.

— Принесите их. Начнем копать в центре пустыря.

Когда Азаров выезжал из части, небо было пасмурным, но ветер постепенно разогнал тучи, и солнце теперь все ощутимее припекает спины офицеров. Полковник снимает гимнастерку и, оставшись в одной майке, берет в руки принесенную Левиным лопату.

— Может быть, доверите это мне, товарищ полковник? — улыбаясь, спрашивает Левин.

— Нет, не доверю, — серьезно отвечает Азаров. — Ибо этак и вовсе можно разучиться пользоваться таким надежным инструментом, как саперная лопата.

Он ловко надрезает квадрат дерна, осторожно подсовывает под него лопату и откладывает в сторону. За первым пластом следует второй, пока не оголяется квадратный метр песчаного грунта. Но и его полковник извлекает с большой осторожностью, прислушиваясь к звучанию металлической части лопаты, задевающей за мелкие камешки и корни растений. А когда шурф углубляется на полметра, полковник делает знак Казаряну, подзывая его к себе.

— Ну что, по-прежнему безрезультатно? Поводите-ка тогда вашим миноискателем в моем шурфе. Никакого эффекта? Тон прежний? Значит, нужно копать глубже. Займитесь этим теперь вы, товарищ Левин, — протягивает Азаров лопату капитану.

— А мне как быть? — спрашивает Казарян. — Похоже, что впустую все это?

— Дело слишком серьезное, товарищ старший лейтенант, чтобы полагаться только на догадки, — строго замечает полковник. — Мы можем лишь порадоваться, если действительно все окажется «впустую», понимая под этим отсутствие тут или в ином месте немецких боеприпасов.

Присмотревшись к тому, как осторожно углубляет шурф Левин, полковник надевает гимнастерку и укрывается в тени старого дуба. Спустя несколько минут он снова подходит к капитану:

— Метр будет?

— Углубился пока на три четверти лопаты, товарищ полковник. Значит, только на девяносто сантиметров.

— Зовите Казаряна, пусть послушает.

Но миноискатель снова не обнаруживает никаких металлических предметов. Минут через десять полковник приказывает Левину и Казаряну поменяться местами. Капитан теперь ходит с миноискателем, а старший лейтенант залезает в шурф.

Копать землю длинной саперной лопатой становится все неудобнее, и Азаров распорядился заменить ее малой пехотной. Работа идет теперь медленней. Еще два раза Левин с Казаряном меняются местами, прежде чем лопата капитана упирается в кирпичную кладку. Присев на корточки, Левин тщательно изучает дно шурфа, подрывает даже со всех сторон его основание, но всюду нащупывает лишь кирпич да цементные швы между рядами его кладки.

— Это либо выступ стены, либо перекрытие какого-то погреба, товарищ полковник, — докладывает капитан. — Нужно, видимо, расширять шурф…

— Это мало что даст, — возражает полковник. — Нужно заложить еще несколько шурфов в разных местах пустыря, тогда можно будет установить границы подземного сооружения. Возможно, что тут действительно склад боеприпасов. Я сейчас вызову вашу роту. А как только она прибудет, мы оцепим весь этот район.

— Вы полагаете, значит?..

— Ничего я пока не полагаю, считаю, однако, подобную предосторожность не лишней.

Саперы полковника Азарова трудились весь день до позднего вечера. На рассвете снова возобновили работу.

А в полдень Азаров докладывал секретарю горкома партии и председателю горисполкома, что на Козьем пустыре обнаружен не просто склад боеприпасов, пролежавших в земле более четверти века, а, скорее всего, склад-сюрприз огромной разрушительной силы.

— Как же это понимать, товарищ полковник? — озабоченно спросил Азарова секретарь городского комитета партии. — Боеприпасы, значит, не брошены тут второпях, а специально оставлены?

— Думаю, что так, — подтвердил Азаров. — Обстановка в то время была для немцев сложной. Вывезти оставшиеся у них снаряды они не имели возможности. В таких случаях боеприпасы обычно взрывают, а они их закопали и очень тщательно замаскировали.

— А не могли немцы оставить тут еще и мину замедленного действия?

— На такой срок? — удивился Азаров. — Мин со столь длительным сроком замедления тогда не существовало. У немцев был хорошо известный нам часовой взрыватель замедленного действия, рассчитанный на двадцать одни сутки. Химические их взрыватели имели несколько больший срок замедления, но не на годы же. А ведь с тех пор прошло более двадцати пяти лет. Не исключено, правда, что заминирован вход в подземный склад боеприпасов. Но не миной замедленного действия, а с помощью какого-нибудь механического взрывателя или замыкателя.

— А вам известно, что на Козьем пустыре милиция заметила какого-то подозрительного типа? — спросил председатель горисполкома.

— Ну, во-первых, не милиция, а местный комсомолец, сообщивший об этом в милицию, — уточнил секретарь горкома. — А во-вторых, все это не очень достоверно…

— Однако это вполне вероятно, — заметил Азаров. — Не исключено, что кто-то из тех, кто оставил тут этот склад-сюрприз, решил теперь поинтересоваться его судьбой. А скорее всего, послан сюда западногерманской разведкой. Поставлен ли в известность об этом представитель госбезопасности?

— Да, он в курсе дела.

— Даже если опасения наши преувеличены, — продолжал развивать свою мысль полковник Азаров, — обстановка все равно чрезвычайная. Боеприпасы пролежали в земле так долго, что многие из них подверглись, конечно, разрушению и теперь очень чувствительны к легчайшему удару. Вне всяких сомнений, на поверхности их выступили пикраты — соли пикриновой кислоты, или, попросту, мелинита, а это чертовски опасно.

— В том, что обстановка чрезвычайная, не может быть никаких сомнений, — согласился с Азаровым секретарь горкома. — Вы человек военный и многоопытный, подскажите, что нужно делать.

— Срочно создать комиссию из военных специалистов, представителей городского комитета партии и горисполкома. Я сегодня же поставлю в известность об этом командование военного округа.

— А до этого?.. — встревоженно спросил председатель горисполкома.

— До этого, кроме оцепления Козьего пустыря, я не имею права ничего предпринимать. Пусть примет меры по охране этой территории и милиция. Не лишним было бы также переселить в другой район жителей ближайшего к Козьему пустырю квартала.

— А что еще у нас там поблизости? — обратился к председателю горисполкома секретарь городского комитета партии.

— Фабрика имени Пятидесятилетия Октября и лаборатория химзавода. А чуть подальше химзавод. Я уже не говорю об учреждениях…

— Особенно опасна близость склада боеприпасов для химзавода, — заметил Азаров. — Надо бы предупредить их об этом на всякий случай.

— Неподалеку от Козьего пустыря проходит ведь еще и центральная магистраль газопровода, — вспомнил председатель горисполкома, вытирая платком вспотевший лоб. — Ну и ситуация!..

Говорков фотографирует «таинственную личность»

— Ох, Говорков!.. — укоризненно покачивает головой лейтенант Дюжев. — Говорил же я тебе, не смей сам. Вот и упустил…

— А что же мне было делать, товарищ Лейтенант? Не мог же я его задержать…

— Этого только не хватало!

— Зато успел сфотографировать…

— Ну, знаешь ли!.. Забежал вперед и щелкнул?

— Да что я, не видел, что ли, как это делается?

— Где видел? В кино?

— А что, в кино все липа, значит, да?

— Ну зачем же липа. Бывают и толковые фильмы.

— Так вот я как раз…

— По опыту лучших кинообразцов? — усмехается Дюжев. — Давай показывай, что у тебя получилось.

Говорков достал из кармана две фотографии.

— Да-а, — иронически произносит Дюжев, взглянув на фотографии. — Не мастак ты и по фоточасти. Ничего ведь тут не разберешь.

— А это потому, что не забегал вперед, — обижается Говорков. — И не просил его позировать…

— Ладно, не остри!

— К тому же снимать пришлось с большого расстояния, чтобы не насторожить. Лицо, конечно, не очень разборчиво, но фигура и костюм…

— Да таких фигур, а особенно костюмов знаешь сколько в нашем городе? Он же не горбатый и не хромой. Судя по всему, самый обыкновенный. Даже не толстый и не тощий. Стандартный. Ну, а в костюме что характерного? Что на нем — брюки-гольф или какие-нибудь стиляжьи доспехи?

— Он же не кретин. Кретинов не берут в шпионы. А настоящий тайный агент понимает, наверно, как надо одеваться, чтобы не привлекать внимания.

— А вот этого мы с тобой, Говорков, пока еще не знаем — настоящий он или не настоящий.

— А я уверен…

— Одной твоей уверенности маловато. А куда он шел, удалось тебе выяснить?

— Не удалось… Шел он по улице Гагарина, потом вскочил в автобус номер тринадцать, когда тот уже трогался. А я не успел…

— Может, он в автобус вскочил после того, как ты его сфотографировал?

— Я же говорю, незаметно я это сделал.

Некоторое время они молчат. Потом Дюжев подводит итог своим размышлениям:

— Скорее всего, ты все-гаки чем-то его насторожил.

— Уверяю вас, товарищ лейтенант!..

— И вообще давай кончать с этой самодеятельностью!

— С какой самодеятельностью? Вы что, думаете, я его выслеживал? Просто шел по Гагаринской и вдруг вижу: выходит этот тип из ресторана «Ясень»…

— А вот это уже более существенно! — оживляется Дюжев. — И было это вчера?

— Да, часов в семь вечера.

— А почему ты мне сразу же об этом не доложил?

— Хотел с фотографиями прийти, чтобы словам моим больше веры было. И потом, думал, что уже не застану вас тут в семь часов.

— Доложил бы дежурному, а теперь, спустя столько времени…

— А может быть, он снова придет в этот ресторан? Хороший ведь ресторан. Говорят, лучший в городе.

— Этого, брат, я не знаю, ибо питаюсь главным образом в нашей столовой. И потом, вообще не очень понятно, как это твой «шпион» решился туда заглянуть…

— Может, для встречи с сообщником?

— Ну, это-то менее всего вероятно. А что, если?.. Ты посиди тут минутку, Говорков, я сейчас…

Он ушел куда-то и возвратился довольно скоро.

— Начальство не возражает — пошли! Да, еще минутку — нужно переодеться. Не стоит привлекать внимание милицейской формой.

Дюжев вышел в соседнюю комнату и через несколько минут появился в скромном сером костюме.

— Ну, вперед! Будешь у меня за доктора Уотсона, только не задавай столько глупых вопросов, как он.

Выйдя из отделения милиции, они сели в автобус и через три остановки сошли возле ресторана «Ясень».

У дверей их по-военному поприветствовал рослый седобородый швейцар с двумя колодками орденских планок, среди которых преобладают медали за взятие городов. А над колодками — Георгиевский крест.

Узнав у официанта, где найти директора, Дюжев направился в служебное отделение ресторана.

— Чем могу служить? — не без удивления спрашивает лейтенанта милиции директор, возвращая его удостоверение.

Дюжев протягивает ему фотографии, сделанные Говорковым.

— Вот взгляните, пожалуйста, на эти снимки. У вас вчера часов около семи был этот человек. Не обратили ли вы на него внимания?

Директор некоторое время внимательно всматривается в фотографии.

— Нет, не обратил. К тому же на этих снимках…

— Да, снимки не очень удачны, но лишь в смысле лица, так сказать. А поза… Видите, какая самоуверенная поза? Как он держит голову, выпячивает грудь! Такой должен и говорить властно, требовательно. То ему не так, другое не по нему… Не жаловался ли кто-нибудь из ваших официантов на капризного клиента?

— Жаловались на одного, но того я знаю. Это наш завсегдатай, большой любитель выпить. Вы подождите, однако, я покажу ваши снимки тем, кто вчера дежурил, если, конечно…

— Да, пожалуйста, только предупредите их…

— Это само собой, товарищ лейтенант. Об этом можете не беспокоиться. У нас ресторан молодежный, все официанты комсомольцы.

Он возвращается спустя несколько минут с таким видом, что Дюжеву и без слов все ясно.

— К сожалению… — вздыхает он, выразительно разводя руками. — Но есть человек, который, пожалуй, может вам кое-что рассказать. Наш швейцар Егор Петрович. Кавалер Георгия и двух орденов Славы.

— А сколько же ему, если он и в первой мировой участвовал? — удивляется Дюжев.

— Семьдесят пятый.

— И все еще работает?

— Да он здоровее любого сорокалетнего. Настоящий русский солдат! Его не только уважают, но и побаиваются все наши пьяницы. Ни разу еще милицию не приходилось вызывать. Егор Петрович сам с ними справляется. Я его сейчас позову.

Спустя несколько минут в дверях директорской комнаты появляется мощная фигура Егора Петровича.

— Явился по вашему приказанию, товарищ директор, — басит он, молодцевато прикладывая руку к козырьку фуражки.

— Вот познакомьтесь с товарищем лейтенантом милиции, Егор Петрович. У него есть к вам вопрос.

Егор Петрович щелкает каблуками и снова прикладывает руку к козырьку.

— Бывший гвардии старший сержант Егор Петрович Денисов. Чем могу служить?

Дюжев крепко пожал ему руку и кратко ввел в курс дела. Присмотревшись к фотографиям, Егор Петрович заявил:

— Ну как же, помню я этого барина! Уходя, сунул мне в руку двугривенный и очень еще удивлялся, что я его не взял. А я вообще не из-за чаевых здесь, а из-за внучки своей… Она тут в официантках. Да и работа моя с военной схожа — будто снова на боевом посту…

— И часто этот человек посещает ваш ресторан?

— Вчера в первый раз зашел. Важный такой. И видать, из военных. У царских офицеров такая выправка была… Он и двугривенный мне сунул точь-в-точь как штабс-капитан, у которого я в первую мировую денщиком служил. Так ведь тот дворянином был, а уж кто этот, не понимаю. Но что бывший военный — это точно!

— А как, по-вашему, русский он или иностранец?

— Русский, — убежденно заявляет Денисов. — Это уж тоже точно. Я русского человека завсегда отличу от любого иностранца. Тут ведь у нас и иностранцы бывают. Да я и на фронте имел дело не только с немцами, но и с поляками и чехами. А когда под Сталинградом воевал, так еще и пленных итальянцев приходилось конвоировать.

Поблагодарив Денисова и попросив немедленно позвонить ему, если этот посетитель снова придет в ресторан, Дюжев попрощался и ушел. На улице его встретил сгорающий от нетерпения Говорков.

— Ну как, товарищ лейтенант?

— А ты, пожалуй, прав, Говорков, — задумчиво произносит Дюжев.

— В чем прав, товарищ лейтенант?

— В том, что почуял врага. Только я думал, что он немцем должен быть. Кем-нибудь из тех, которые тут, под Ясеневкой, в сорок четвертом готовили нам «сюрприз».

— А это не обязательно, чтобы именно немец. Папа говорит, что Ясеневку обороняли вместе с немцами и власовцы. Какой-нибудь из этих предателей не мог разве по заданию своих немецких хозяев приехать теперь к нам?

— И опять ты, пожалуй, прав, Говорков. Непедагогично, конечно, хвалить начинающего детектива, но…

— А я и не собираюсь в детективы…

— А куда же?

— В саперы. Я говорил уже вам…

— Правильно, говорил. А жаль, что не в детективы, есть у тебя к этому способности.

— Саперы тоже, если разобраться, детективы. Они ведь не только минируют. А при разминировании им приходится каждую мину, особенно замедленного действия, знаете как разыскивать?..

— Толковый ты мужик, Говорков, глубокомысленный, — не то в шутку, не то всерьез говорит Дюжев. — Поиски хорошо запрятанной мины и в самом деде вполне схожи с розыском преступного лица. Не буду» больше тебя совращать. Иди по стопам своего отца-сапера, там тоже нужны хорошие следопыты.

— А в дружинники я бы все-таки пошел…

— Ладно, похлопочу за тебя перед начальством.

Разногласия в комиссии

В Ясене создали комиссию из военных специалистов округа под председательством полковника Азарова. В нее вошли представители Ясеньского городского комитета партии и горисполкома. Саперы Азарова к этому времени заложили тринадцать шурфов. Часть из них оказалась по соседству со стенами подвального помещения. Часть уперлась в его перекрытие. Действуя армейскими ножами, саперы разобрали кирпичную кладку в менее прочных местах свода подземелья.

Работа оказалась не только нелегкой, но и очень опасной: свод внутри был покрыт известью, которая в любую секунду могла обрушиться на боеприпасы. Приходилось сначала проделывать небольшие отверстия, в которые можно было бы просунуть руку, чтобы осторожно отдирать штукатурку изнутри.

И все-таки несколько кусков ее упало. Старший лейтенант Казарян, разбиравший свод подземелья, с замирающим сердцем прислушивался к глухому звуку их падения. Внизу могли оказаться детонаторы, начиненные взрывчатыми веществами, чувствительными даже к самому легкому удару. Но все обошлось благополучно.

Когда отверстие в своде расширилось настолько, что в него можно было просунуть руку с электрическим фонарем, Казарян зажег свет и заглянул внутрь. Луч фонаря уперся в крышку ящика со снарядами. Видимо, ящики были сложены друг на друга до самого потолка. Что находилось сбоку этого штабеля, рассмотреть не удалось — слишком мало было отверстие в своде.

В другом шурфе, тоже упершемся в свод подземелья, перекрытие разбирал Левин. И тут луч его фонаря нащупал дно подземного склада.

Осмотрев шурф Левина, полковник Азаров распорядился расширить отверстие до таких размеров, чтобы сквозь него мог пролезть кто-нибудь из саперов. Капитан решил сделать это сам.

Осторожно вынув из перекрытия еще несколько кирпичей, он спустился в подземелье по веревочной лестнице, внимательно читая маркировку на боковых стенках ящиков с боеприпасами.

В одном штабеле находились артиллерийские мины, в соседнем — фаустпатроны, а с противоположной стороны — стопятимиллиметровые снаряды.

Капитан Левин обратил внимание и на то, что ящики в штабелях были сырыми. Стенка одного из них настолько прогнила, что сквозь нее был виден стальной корпус осколочно-фугасного снаряда, изъеденного ржавчиной. На поверхности соседнего выступили пикраты, повышающие возможность самопроизвольного взрыва.

Так как несколько шурфов прошли вдоль четырех наружных стен подземелья, Азаров имел теперь возможность сообщить комиссии приблизительное количество находящихся на складе боеприпасов.

— Пока мы обнаружили там стопятимиллиметровые снаряды, стодевятнадцатимиллиметровые артиллерийские мины и ящики с фаустпатронами и гранатами, — докладывает полковник. — Видимо, есть в подземелье и инженерные мины, а может быть, и взрывчатые вещества. Судя по тому, как плотно заполнена штабелями с боеприпасами та часть склада, в которую мы проникли, всего там не менее десяти тысяч одних только снарядов. И наверно, разных калибров. Очевидно, столько же и артиллерийских мин. Фаустпатронов и гранат, пожалуй, меньше. Да плюс еще инженерные мины. При такой «разношерстности» боеприпасов работа будет нелегкой…

— Вы полагаете, что штабеля стоят там вплотную? — интересуется подполковник инженерных войск из штаба округа. — Могли разве педантичные немцы пренебречь правилами безопасного расстояния между штабелями с боеприпасами?

— Они не пренебрегли бы этим, если бы обнаруженное нами подземелье было обычным складом, а не складом-сюрпризом, — отвечает полковник Азаров.

— Да и не до правил им было в те дни, — поддержал его артиллерийский полковник. — Штабеля там, конечно, впритык друг к другу. Во всяком случае, нужно исходить из худшего, что все подземелье беспорядочно забито снарядами и взрывчаткой. А теперь давайте решать — можно ли пойти на риск уничтожения такого количества боеприпасов на месте или необходимо вывезти их за город и уничтожить там. Что тоже очень рискованно.

— Как вы относитесь к первому варианту, товарищ полковник? — спрашивает Азарова секретарь городского комитета партии. — Я имею в виду уничтожение боеприпасов на месте.

— У нас есть формула определения безопасного расстояния для сооружений по сейсмическому воздействию на них взрыва, — расстилая на столе план города, медленно произносит Азаров. — Я произвел по ней пока лишь самый приблизительный расчет.

— И что же получается?

— Получается, что в сферу воздействия взрывной волны попадают: фабрика имени Пятидесятилетия Октября, химзавод и его лаборатория. Но главным образом — кварталы жилых домов, прилегающие к Козьему пустырю.

— А подземные сооружения? — спрашивает председатель городского исполнительного комитета. — Я имею в виду кабель телефонной связи и магистральную линию водопровода.

— И газопровода тоже, — добавляет Азаров. — Но это еще не все. Пострадает, видимо, и железная дорога. К счастью, вокзал и станционное хозяйство находятся на другом конце города, но главная магистраль железнодорожного пути может быть повреждена. Нарушится, следовательно, все движение на этом очень важном участке дороги, связывающей нас со столицей. Вот, товарищи члены комиссии, каковы размеры возможной катастрофы.

Некоторое время все молчат. У всех свежа в памяти минувшая война, и потому не требуется большой фантазии, чтобы представить себе, во что могут превратиться просторные светлые улицы этого молодого промышленного города, если произойдет взрыв подземного склада боеприпасов.

— В правильности расчетов полковника Азарова у меня нет сомнений, — первым нарушает молчание подполковник инженерных войск из штаба округа. — Не сомневаюсь я и в том, что он за вывоз снарядов за пределы города.

— А вы? — настораживается Азаров.

— А я предложил бы иной план. Работа по выносу и перевозке боеприпасов, находящихся в аварийном состоянии, займет ведь много времени. Во всяком случае, не менее двух, а может быть, и трех недель. И все эти дни город и железная дорога будут…

— Ну, это само собой, — нетерпеливо перебивает его артиллерийский полковник. — Но вы-то что же предлагаете?

— Я бы предложил взрывать боеприпасы на месте. Но не сразу, а по частям, разделив их на три или даже четыре комплекта.

— Но для этого все равно ведь нужно будет выносить их из склада, — замечает Азаров.

— Тут уж ничего не поделаешь, — вздыхает подполковник. — Зато на это потребуется значительно меньше времени. А место взрыва каждого комплекта нужно будет обнести со всех сторон высоким земляным валом, чтобы направить взрывную волну вверх.

— Может быть, и в самом деле?.. — с надеждой смотрит на Азарова председатель городского исполнительного комитета.

— Нет, Петр Петрович, — решительно произносит Азаров. — Я категорически против этого! При таком способе подрывания боеприпасов неизбежен их разброс, а ведь они в аварийном состоянии. Ударившись о землю или о стены зданий, снаряды и мины будут взрываться уже за пределами земляного вала, на улицах или во дворах жилых домов. И еще хуже, если упадут не взорвавшись и останутся незамеченными. А такое не исключено. Представляете, чем это грозит жителям города?

Но подполковник не хочет сдаваться, выдвигая все новые аргументы в пользу своего плана. Артиллерийский полковник, хотя и не разделяет полностью его точку зрения, но и с Азаровым не соглашается.

— У вас есть разве гарантия, товарищ Азаров, что при извлечении и транспортировке нескольких десятков тысяч снарядов и мин не произойдет несчастного случая? — спрашивает он. — А такой случай может произойти не только в пути, но и на складе.

— У нас есть опыт подобного разминирования, — спокойно отвечает Азаров. — К тому же таким способом разминировались артиллерийские склады в Курске, в развалинах Знаменского дворца под Ленинградом, в Калининграде, Ростове-на-Дону и в других районах нашей страны.

— Но время?.. Сколько же времени продлится такое разминирование? — беспокоится председатель горисполкома. — Не менее двух недель, конечно. Нормальная жизнь города будет, значит, все эти дни нарушена. Фабрика и химзавод не выполнят своих планов. А в каком состоянии окажется население? Пока вы будете тут работать, придется ведь выселить всех жителей из ближайших к Козьему пустырю кварталов…

Видя, что вопрос этот самим им окончательно не решить, секретарь городского комитета партии предлагает:

— Честно признаться, я тоже не знаю, на что решиться… Потому вношу предложение: пригласить экспертов из Москвы.

— Не возражаю, — сразу же соглашается с ним полковник Азаров. — И даже могу назвать конкретные фамилии.

— Кого же? — интересуется подполковник инженерных войск из штаба округа.

— Генерал-майора Бурсова, начальника кафедры военно-инженерной академии, и доктора технических наук Огинского.

— И вы думаете, что они приедут? — сомневается подполковник.

— Уверен, что приедут, — убежденно заявляет Азаров.

— Я тоже думаю, что доктору Огинскому, крупнейшему специалисту по взрывчатым веществам, нелегко, наверное, будет выбраться из своего института, — заметил артиллерийский полковник.

— Дело, видите ли, в том, — объясняет Азаров, — что они мои фронтовые друзья. Кроме официального запроса в их учреждения через штаб военного округа, я попрошу их еще и от себя лично.

— Совет таких специалистов сыграл бы, конечно, решающую роль, — с надеждой произносит председатель горисполкома. — А угроза нашему городу настолько реальна и серьезна, что едва ли они…

— Можете не сомневаться, — прерывает его Азаров. — Они приедут!

Доверят это только добровольцам

С тех пор как дочь Азарова Ольга получила диплом инженера и стала работать в институте ядерной физики, он встречался с нею лишь в дни ее отпусков. И за время разлуки не только тосковал по ней, но и, удивительное дело, стал испытывать какое-то нелепое чувство робости при встрече. Казалось почему-то, что дочь не так уж охотно едет к нему, что ей скучно с ним, старым солдатом. Он злился на себя за такие мысли, спрашивал: «Откуда это у меня? Был повод разве?..»

Азаров следил теперь за всеми новинками ускорительной техники, чтобы в разговоре с Ольгой не ударить в грязь лицом. И чем больше он вчитывался в смелые идеи атомной физики, требующие для понимания их гибкого ума, тем острее чувствовал время.

А дочери можно было лишь позавидовать, что живет она в мире той науки, которая больше, пожалуй, чем любая иная, определит будущее человечества.

Он и сам с удовольствием служил бы такой науке. Ему ведь по душе «безумные» идеи физиков. Но он и своей профессией доволен. Тут тоже нужно мыслить не консервативно, а иногда и «безумно», в том смысле, конечно, в каком употребляют это слово физики.

К тому же его профессия все еще необходима для спокойного развития той, которой посвятила себя его дочь.

Сегодня все утро мысли Азарова только об Ольге, хотя забот у него теперь больше, чем когда-либо. Еще не принято окончательное решение о ликвидации склада боеприпасов, но у него нет сомнений, что снаряды нужно будет вывозить и взрывать на большом расстоянии от города. А для этого необходимо уже сейчас создать не менее трех групп саперов-добровольцев. Одна из них будет извлекать боеприпасы из подземелья, вторая перевозить на бронетранспортерах до подрывного поля (это поле тоже нужно заблаговременно наметить), а третья будет уничтожать их.

Полковник Азаров хорошо знает своих саперов, и ему не трудно представить себе, кого в какую группу определить. Хорошо бы, в первую сержантов Иванова, Гурова, Каширина, ну и, конечно, старшего сержанта Вачнадзе. Но у них считанные дни до демобилизации. Ребята храбрые, что и говорить, но ведь и риск немалый. Их и искушать, пожалуй, не стоит…

А из офицеров нужно назначить в первую группу капитана Левина, во вторую — старшего техника-лейтенанта Буренкова, в третью — старшего лейтенанта Казаряна. На них вполне можно положиться. Труднее всех придется, конечно, Левину, но с ним рядом будет сам Азаров.

И снова мысли об Ольге. Теперь уже в связи с предстоящей работой по разминированию склада-сюрприза. Как же он раньше об этом не подумал! Разве можно приглашать ее к себе в такое время?.. Он, положим, и не приглашал, она сама написала, что обязательно приедет. Может быть, послать ей телеграмму, чтобы не приезжала? Но в телеграмме всего не объяснишь. А в письме? Что он напишет ей в письме? Что занят выполнением опасного задания? Что над городом, в котором он служит, нависла угроза?..

Нет, это не годится. У нее не менее серьезное дело, она устала за год работы, и ей необходимо спокойно отдохнуть. Не понимает он разве, что из-за него она и так проводит свой отпуск в городе, вместо того чтобы поехать куда-нибудь на юг, к морю… Ей нужно послать телеграмму, что он уезжает в срочную командировку. И надолго. Пусть проведет отпуск в каком-нибудь доме отдыха.

Твердо приняв такое решение, Азаров успокоился и вызвал служебную машину. По дороге в полк он заехал на почту и послал Ольге телеграмму.

В штабе полка подполковник Володин докладывает ему, чем заняты подразделения.

— Когда кончаются занятия? — выслушав доклад, спрашивает Азаров.

— Через две-три минуты.

— Саперы уже знают, какая им предстоит работа?

— Да, знают.

— Тогда дайте команду выстроить первый батальон на передней линейке.

Спустя несколько минут майор Ладов доложил Азарову, что первый батальон построен.

— Вольно! — командует Азаров.

Саперы догадываются, о чем будет вести речь командир их полка, и с трудом сдерживают волнение.

— Вы уже знаете, товарищи саперы, какой фашистский сюрприз обнаружился на западной окраине Ясеня, — спокойно начинает Азаров. — А у нас, саперов, такая уж доля — разгадать и обезвредить любую каверзу врага, чтобы, как поется в песне, «любимый город мог спать спокойно». Разве вы не полюбили этот юный город Ясень за время вашей службы? Он ведь строился почти на ваших глазах. В сооружении некоторых его зданий и прокладке дорог принимал участие и наш полк. Да и вообще не наш разве долг, чтобы любой советский город спал спокойно? А городу Ясеню не придется, видимо, какое-то время спать спокойно, как только станет известно его жителям о фашистском сюрпризе. Взрыв оставленного ими склада боеприпасов может уничтожить и серьезно повредить значительную часть города.

Нужно, значит, сделать все возможное, чтобы такого взрыва не произошло. Работа в связи с этим предстоит нелегкая и небезопасная… Я знаю, что приказ командования будет всеми вами выполнен самоотверженно и беспрекословно. Но у саперов при выполнении таких заданий сложилась хорошая традиция добровольности. Желающие принять участие в спасении города пусть подадут рапорта командиру своего батальона.

Не успел майор Ладов подать команду «разойдись!», как старший сержант Вачнадзе сделал шаг вперед:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Говорите, товарищ Вачнадзе.

— Я, конечно, напишу рапорт, раз так полагается. Не понимаю только, почему считается, что время для нас, саперов, сейчас не военное. Для государства — да. Для всей нашей армии — тоже, но не для саперов. Очень хорошая песня «Если завтра война», только для нас она уже сегодня…

Командир батальона торопливо переглядывается со своим заместителем по политической части — не митинг ведь это и даже не политзанятия… Но Азаров делает ему знак не мешать Вачнадзе. Обстановка и в самом деле, как перед боем, а старший сержант не только лучший сапер полка, но и настоящий комсомолец.

— «Любимый город» тоже хорошая песня, — продолжает Вачнадзе, — только почему в ней поется, что он может спать спокойно? Он должен спать и будет спать спокойно! Мы постараемся, чтобы он спал спокойно. Правильно я говорю, саперы?

Вместо ответа вся первая шеренга батальона делает шаг вперед и оказывается в одном строю со старшим сержантом Вачнадзе.

«Спасибо, братцы!» — хочет по-суворовски крикнуть растроганный Азаров, но он произносит сдержанно:

— Ни в ком из вас я и не сомневался. Однако повторяю, официально добровольцем будет считаться лишь тот, кто подаст рапорт. И не торопитесь, подумайте хорошенько, прежде чем его писать, особенно те, кому скоро демобилизоваться. Сами знаете, что такое боеприпасы, пролежавшие четверть века под землей.

— А вы сами как же, товарищ полковник? — спрашивает Вачнадзе.

— Что — как же?

— Когда на фронте подвиги совершали, имели разве время на раздумья? Прикидывали, опасно или не опасно?

— Какие подвиги? — удивляется Азаров.

— В «Комсомольской правде» о вас сегодня…

— Не знаю, не читал… — смутился Азаров, а чтобы скрыть смущение, нахмурился. — Приступайте к очередным занятиям, товарищ майор. А вы, товарищ Воронов, мне нужны, — обратился он к заместителю командира батальона по политической части.

Азаров не спеша идет в сторону штабного помещения, майор Воронов молча следует за ним.

— Что это за статья в «Комсомольской правде»? — спрашивает наконец полковник.

— О вас статья, товарищ командир полка, и притом отличная. А написал ее ваш фронтовой друг Нефедов.

— И вы ее уже «проработали» с саперами?..

— К сожалению, не успел этого сделать. Они прочли ее сами, без моей рекомендации.

— Вот так создаются сначала маленькие культики, — полушутя-полусерьезно говорит Азаров, — а потом…

— Но как же тогда воспитывать солдат на примерах героев Отечественной войны, товарищ полковник? — удивляется Воронов. — Это ведь не моя личная инициатива. Это предписано…

— И правильно предписано, но не на примере своего командира, который к тому же и не такой уж герой.

— То, что я прочел о вас…

— Нефедов мог и присочинить.

— Не похоже, ибо написал он это не специально, а рассказал о вас в беседе с комсомольцами. Они уж потом сами опубликовали эту беседу в «Комсомольской правде». Вы признаете силу героического примера?

— Признаю. Для меня самого всегда будет таким примером подвиг генерала Карбышева. Хватит, однако, об этом. Скажите-ка лучше, как вы относитесь к тому, что весь ваш батальон объявил себя добровольцами? Такие уж все герои?

— Не все, конечно, но по примеру Вачнадзе все, наверное, подадут рапорта.

— Да ведь это же порыв, а не героизм! Он хорош в бою, в атаке, а нам необходимо сейчас то мужество, которого хватило бы на две или даже три недели единоборства со смертью, говоря романтическим языком. И потому прошу вас отобрать для выполнения задания лишь тех, у кого достаточен именно такой запас мужества да плюс к тому интуиция прирожденного сапера. Завтра утром я жду от вас список таких людей.

«Может быть, полковник и не очень доволен статьей о нем в «Комсомольской правде», — думает майор Воронов, возвращаясь в свой батальон, — но то, что такая статья появилась именно сейчас, очень хорошо. Даже узнав, какая угроза нависла над ними, ясеневцы будут спать спокойнее после такой статьи. Им ведь не безразлично, кто будет руководить работами по обезвреживанию фашистского сюрприза под стенами их города…»

«Дай руку, товарищ!..»

Группа саперов, руководимая капитаном Левиным и старшим лейтенантом Казаряном, продолжавшая разведку подземелья, начиненного боеприпасами, устанавливает окончательные его границы. Выясняется также, что перекрытие подземного склада во многих местах повреждено. Вне всяких сомнений, внутрь его проникали не только паводковые, но и дождевые воды, увлекая за собой песок и растворенную глину, составляющую значительную часть местного грунта. Все это очень беспокоит полковника Азарова, а подполковнику из военного округа дает лишний повод для отстаивания своего предложения — взрывать боеприпасы на месте по частям.

— Представляете, в каком состоянии там снаряды! — воскликнул он, ища поддержки у артиллерийского полковника. — Вне всяких сомнений, большая их часть подверглась коррозии. А это значит, что на поверхности многих из них образовались пикраты.

«Подполковник, конечно, прав, — устало думает Азаров, возвращаясь домой. — Боеприпасы бесспорно в аварийном состоянии, но ведь нам не впервые придется иметь дело с такими. Подождем, однако, Огинского с Бурсовым. Последнее слово за ними».

Подъехав к дому, он с удивлением видит свет в окнах своей квартиры.

«Быть не может, чтобы я забыл выключить электричество, когда уходил… А может быть, соседка не успела сделать днем уборку? Да, скорее всего…»

Он торопливо поднимается на второй этаж, распахивает дверь и замирает на месте от неожиданности — к нему навстречу спешит его дочь Ольга.

— Не ждал? — радостно кричит она, бросаясь к нему в объятия. — Или удивляешься, как в квартиру попала? Я же знаю, что один из твоих ключей всегда у Валентины Михайловны.

— Так ты, значит, не получила?..

— Получила, получила, потому примчалась. Я ведь теперь недалеко от тебя — в Заозерном, всего в ста километрах от Ясеня. Мы там новую лабораторию сооружаем. Телеграмму твою мне туда переслали. Вот я и поспешила в Ясень. Очень хотела застать тебя до отъезда в командировку. А Валентина Михайловна говорит, что впервые слышит о том, что ты куда-то собираешься. Что же это получается, родитель? Хитришь ты что-то…

— Ну что ты, Оля!

— А ты не перебивай, выслушай прежде до конца. Я ведь не случайно сказала, что ты хитришь.

Она уже не улыбается, говорит серьезно, тем же самым голосом, каким обычно говорила ее мать в подобных случаях. И сама она очень похожа сейчас на мать.

— А хитришь ты потому, что хочешь, чтобы я провела свой отпуск не со стариком отцом, а в компании молодых людей где-нибудь на юге. Я ведь тебя насквозь вижу. Но, во-первых, ты еще не старик, раз не справил пока ни одного своего юбилея. Во-вторых, для меня ты никогда не будешь стариком, и в-третьих, такие герои, как ты, никогда не старятся.

— Какие герои? Ты тоже прочла уже обо мне в «Комсомольской правде»?

— Прочла. И попробуй только сказать, что это неправда! Спасибо Нефедову, а то так бы никогда и не узнала, что ты на фронте делал. Мама, конечно, тоже ничего не знала. Ну почему ты никогда этого нам не рассказывал? Скромность, как говорится, украшает человека, особенно военного. Но ведь смотря как о себе говорить. Можно так: «А вот я…» или «Если бы не я…» Но можно же и по-другому…

— Ну ладно, ладно! — смеется счастливый Азаров. — Тебе бы актрисой быть, а не инженером.

— Вот уж не мечтала никогда об артистической карьере. Я вполне довольна своей инженерной специальностью. Только ты, пожалуйста, не задавай мне больше вопросов о конструкциях ускорителей. Я не сомневаюсь, конечно, что это тебя интересует, но не настолько же, чтобы весь мой отпуск только об этом и говорить. Боишься, может быть, что мне скучно с тобой будет? Что я сочту тебя не на уровне века, так сказать, раз ты атомной физикой не интересуешься?

— А я и в самом деле ею интересуюсь…

— Это похвально, но об этом в другой раз. Расскажи-ка лучше, как это Нефедов, будучи в то время майором, считал себя твоим учеником, хотя ты был тогда всего лишь лейтенантом?

— Об этом тоже лучше в другой раз, а сейчас давай лучше поужинаем. И поскольку ты приехала неожиданно, придется готовить этот ужин сообща.

А во время ужина он снова заводит разговор об ускорителе, засыпая Ольгу вопросами.

— Не понимаю я все-таки, зачем вы мечтаете об ускорителе на тысячи миллиардов электрон-вольт, когда в системах со встречными пучками заряженных частиц такая же энергия достигается при двадцати пяти гэвах? Видишь, я уже и терминологию вашу усвоил. Знаю, что гэв, или гигаэлектрон-вольт, равен миллиарду электрон-вольт.

— Ты вообще у меня молодец! С тобой можно обо всем. А ведь не все такие. Многие, к сожалению, считают атомную физику заумной, непостижимой и потому не достойной внимания. И это подчас не какие-нибудь обыватели, а мнящие себя интеллигентами. Но как же такой физикой не интересоваться, если от ее успехов зависит будущее нашей планеты?

— Те, кто этим не интересуется, — убежденно замечает Азаров, — и есть самые настоящие обыватели. Даже высшее образование, к сожалению, от этого не застраховывает. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Насчет энергии встречных пучков ты прав. Но на таких ускорителях могут быть осуществлены не все виды экспериментов. Интенсивные пучки вторичных короткоживущих частиц — антипротонов, мезонов и гиперонов, а также нейтральных частиц с высокими энергиями, могут быть получены только на неподвижных мишенях. То есть на таком ускорителе, о котором мы давно мечтаем…

И тут мысли Азарова об экспериментах физиков связываются с предстоящим разминированием склада немецких боеприпасов, и он заметно меняется в лице…

— Что с тобой, папа?

— Ты вот что скажи: почему вашу новую лабораторию решили строить в ста километрах от Ясеня? Ваш институт находится ведь примерно за триста километров отсюда?

— А по той простой причине, что для ее фундамента необходимо очень надежное скальное основание, которое геологи и отыскали для нас в районе поселка Заозерного. Но в чем же дело, папа? Почему у тебя такой взволнованный вид? Что встревожило тебя?

— Не хотел я этого говорить, — тяжело вздыхает Азаров, — да, видно, придется…

И он рассказывает Ольге об угрозе, нависшей над городом, о работе, которую предстоит проделать его саперам.

— И тебе тоже, — перебивает его Ольга. — Я имею в виду не только руководство. Ты ведь не удержишься, если…

— Ну, «если», тогда уж ничего не поделаешь, — пытается шутить Азаров.

— А это «если», как я понимаю, неизбежно, конечно, — тревожно заключает Ольга. — И в том, что это будет твоим долгом, у меня тоже нет сомнений. Помни только, что тебе уже не двадцать пять, как в те годы.

Чувство долга теперь, может быть, еще и выше, но ведь руки уже не те…

— И в кого ты такая рассудительная? — снова шутит Азаров.

— В тебя, — серьезно отвечает Ольга. — Да, в тебя, несмотря на кажущееся безумие твоих подвигов на фронте… Может быть, объяснить, почему «кажущееся безумие»? Ах, не надо? В таком случае я за тебя спокойна — ты понимаешь, значит, что благоразумие и смелость совместимы.

— Только, если благоразумие не слишком уж преобладает над смелостью…

— Ну, это само собой! Излишнее благоразумие совместимо лишь с невмешательством, а это уже где-то на грани трусости!

— Дай руку, товарищ! — весело восклицает Азаров. — Тебя неплохо воспитал институт и комсомол.

— Им не трудно было это сделать, ибо основы моего воспитания были заложены тобой, — улыбается Ольга. — Но давай теперь о деле. Ты опасаешься, значит, что если…

— Мы сделаем все, чтобы этого не произошло, но надо иметь в виду и такую возможность. Может это сказаться на сооружении вашей лаборатории?

— А взрыв будет очень сильным?

— Почти как маленькое землетрясение.

— Тогда вне всяких сомнений. А когда вы думаете начать разминирование?

— Как только мой план будет утвержден военным округом и обкомом партии.

— А ты не считаешь нужным посоветоваться со своими друзьями Огинским и Бурсовым?

— Они уже приглашены сюда в качестве экспертов, и за ними последнее слово. Нужно, видимо, поставить в известность и твое начальство о предстоящем разминировании подземного склада боеприпасов.

— Да, это необходимо. Придется, наверное, временно приостановить все наши работы.

— И ты должна сообщить им об этом сама?

— А кто же еще? Но не думай, что я уеду туда надолго. Я вернусь, как только выясню, нужно ли мне вернуться из отпуска в связи с такой обстановкой.

— Отложи лучше отпуск на другое время. Меня в эти дни ты все равно не будешь видеть, а в район разминирования тебя никто не пустит.

— Ну, это мы еще посмотрим!

Говорков высказывает новое предположение

Неугомонный Говорков явился к лейтенанту Дюжеву на следующий же день после посещения ими ресторана «Ясень».

— Что-нибудь новенькое? — протягивая ему руку, спрашивает Дюжев. Он относится теперь к Алексею с гораздо большей серьезностью, хотя разговаривает с ним по-прежнему в полуироническом тоне. — Опять встретил того типа и снова упустил?

— Нет, больше не встречал.

— Ну и слава богу, а то мне опять был бы нагоняй от начальства. А что ты мне сегодня расскажешь?

— Интересную книжку я вчера прочел. «Фронт тайной войны» называется.

— Ну и что?

— В ней описывается, как антисоветская радиостанция «Байкал» использовала сообщение «Комсомольской правды» о разминировании нашими саперами склада немецких боеприпасов в городе Курске.

— Об этом разминировании я, помнится, что-то читал… «Эхом войны» называлась заметка?

— Точно!

— В ней сообщалось, что в Курске, как и у нас, немцы специально оставили свои боеприпасы и замаскировали…

— Но не это главное. Главное, как они это преподнесли…

— Кто — они?

— Радиостанция «Байкал». Она сообщила, что это не фашистский сюрприз вовсе, а тайник подпольной антисоветской организации, действующей в районе Курска.

— На простаков, значит, рассчитывали, которые всякой брехне верят.

— А чтобы не только простаки им поверили, сообщили, будто «Байкал» ведет передачу с нашей территории. На самом же деле та радиостанция была установлена американской разведкой на Японских островах.

— Вот ведь как изощряются, мерзавцы!

— А не могут они и на этот раз передать по своему радио, будто бы…

— Ну, на этот-то раз могут придумать что-нибудь и пооригинальнее.

— А что же?

— Сфотографировать, например, как наши саперы снаряды извлекают. Ты ведь говорил, что тот тип с фотоаппаратом был.

— Висело у него что-то через плечо и, судя по всему, с телеобъективом.

— Ну тогда он обязательно постарается все это снять.

— А откуда? Туда ведь никого не подпускают. Все оцеплено. А если он с крыши какой-нибудь, так его…

— Зачем же с крыши — можно и из окна. И знаешь, из какого? Из окна гостиницы «Добро пожаловать». Это самое высокое здание у нас в городе. С его верхнего этажа все видно.

— И Козий пустырь?

— Думаю, что и его можно увидеть. Специально поднимусь сегодня и проверю.

— А может быть, он надеется и взрыв сфотографировать?

— Какой взрыв? Ты что?..

— Может же он надеяться на это? Я знаю, наши саперы и не такие еще склады обезвреживали. Но ведь он… И потом, ему может быть известно, что там какая-нибудь мина замедленного действия, которая обязательно…

— Ты брось каркать, Говорков! Это, знаешь ли, паникерством попахивает.

— И никакое это не паникерство, — обиделся Говорков. — Это вы зря, товарищ лейтенант… Просто ко всему нужно быть готовыми. Мало ли что… А для него такой снимочек, как взрыв города…

— Что ты болтаешь, Говорков! Какого города? Да если даже и в самом деле, так разве весь город?

— Не весь, конечно, но они потом в своих газетах…

— А надо, чтобы вообще никаких снимков этот тип не мог сделать. Вот в чем наша с тобой задача, Говорков.

— Понимаю, товарищ лейтенант. И я готов…

— Мало быть готовым, нужно знать, что делать.

— А вы подскажите.

— А я и подскажу. Придется тебе, Говорков, возле гостиницы «Добро пожаловать» подежурить. И не час какой-нибудь, а, может быть, целые сутки.

— Я готов, товарищ лейтенант, хоть несколько суток. Возьму с собой бутерброды и буду…

— Насчет этого не беспокойся, — смеется Дюжев. — С голоду тебе умереть не дадим. Я все время неподалеку от тебя буду. А ты смотри в оба. Ты ведь единственный, кто видел того типа, и должен его опознать. А по снимочкам твоим…

— Да раз вы мне это дело доверяете, снимочки тут уже ни к чему… Когда мне на пост?

— Ишь какой шустрый! — снова смеется Дюжев. — Это еще с начальством нужно согласовать. Может быть, оно… Но я постараюсь убедить кого следует.

«Час от часу не легче!..»

Бурсов и Огинский приехали рано утром. Азаров не виделся с ними лишь три года, но почему-то очень волновался, стоя на перроне в ожидании поезда. Казалось бы, идет время, и многое стирается в памяти, а ему по-прежнему все памятно, будто не четверть века прошло с тех пор, а всего те три года, что он не встречался со своими друзьями.

Может быть, это потому, что в годы совместной службы не было у них спокойных дней. В лагере военнопленных все время на грани жизни и смерти. Потом побег, где тоже всё на одних нервах. А в партизанском отряде разве было спокойнее? Старосту Овражкова когда брали, все буквально висело на волоске… В немецкой школе диверсантов он, правда, был один, но задание майора Вейцзеккера лишь с их помощью удалось выполнить. Кажется даже, что и «неприступный» мост взрывал он с ними вместе… Ну, а потом до самого конца войны в одной армии, почти плечом к плечу…

И вот стоят, обнявшись, на перроне три фронтовика: генерал, полковник и доктор технических наук, забыв, что вокруг посторонние люди. И за какое-то мгновение пронеслось снова в памяти их все то, что только что перечувствовал в ожидании своих друзей Азаров.

Поработало и над ними время — посеребрило виски, набросало штришки морщин под глазами и в уголках рта. Огинский заметно полысел. От этого лоб его стал казаться еще больше. А у Бурсова все такая же густая шевелюра, но теперь уже с проседью. Да и пополнели оба порядком. Не толстяки, конечно, но нет уже той строевой выправки, как прежде.

— И что это мы встречаемся всякий раз лишь в критические моменты, так сказать? — шутит Бурсов, положив руку на плечо Азарова. — Нет чтобы на свадьбах, на присвоениях очередных званий или юбилеях. А все больше в обстановке, напоминающей фронтовую.

— Да, в самом деле! — поддерживает его Огинский. — Опять как на переднем крае перед началом наступления, когда нужно сделать проходы и в наших, и во вражеских минных полях.

— И ни в коем случае не подорваться, — добавляет Бурсов, — чтобы не дать повод врагу к догадке о готовящемся наступлении.

— Это же обычное наше саперское дело, — посмеивается Азаров.

— И опять ты ближе нас к «переднему краю».

— Ближе всех будут к нему мои саперы. Но хватит об этом, пошли к машине.

За завтраком они снова вспоминают былое, перемежая воспоминания краткими сообщениями о том, как живут, чем заняты теперь. Но это лишь в первые несколько минут, и сразу же переходят к главному, к тому, зачем приехали. Азаров коротко сообщает им суть дела и причину разногласия в комиссии.

— Зная тебя и твой опыт, — выслушав Азарова, замечает Бурсов, — я бы…

— А я их вполне понимаю! — перебивает его Азаров. — Дело ведь не шуточное, и без вашего совета во всех случаях не обойтись.

— Затем мы и прибыли. Но, повторяю, если бы тебя в военном округе знали так же, как мы с Евгением, то вполне могли бы положиться на одно только твое мнение. А раз уж нас пригласили, то я, прежде всего, от души рад встрече с тобой. Ну, а из того, что ты нам сообщил, вывод один — боеприпасы нужно уничтожать вне склада. А как это лучше, а главное, безопаснее сделать, посмотрим на месте и что-нибудь подскажем. Вы уже обнажили перекрытие подземелья?

— Пока сквозь него прошли лишь два шурфа. Думаю, что этого достаточно. Стены тоже откопаем не полностью. Это на тот случай, если взрыв все-таки произойдет. Тогда эти стены и перекрытие подземелья примут на себя часть взрывной волны. Кроме того, мы готовимся воздвигнуть со стороны города по внешнему контуру склада земляной вал высотою в одиннадцать метров. И дополнительное перекрытие из бревен и рельсов, на которые уложим до двух тысяч мешков с землей.

— У тебя все разумно решено, и ничего лучшего мы, наверное, не подскажем, — удовлетворенно замечает Бурсов. — Наша задача сведется, скорее всего, лишь к поддержке твоего плана.

— Не будем торопиться с выводами, Иван Васильевич, — спокойно замечает Огинский. — Посмотрим все на месте и тогда решим. Все может оказаться куда серьезнее, чем мы думаем.

— Вот именно! — соглашается Азаров. — Я ведь не все еще вам сообщил. Неподалеку от Ясеня началось, оказывается, строительство лаборатории одного научно-исследовательского института…

— Да какое это имеет отношение к решению твоей задачи? — удивляется Бурсов.

— К сожалению, прямое. Эта лаборатория сооружается всего в ста километрах от Ясеня. И если нам не удастся предотвратить взрыв, то фундамент этой лаборатории придет в негодность…

— А откуда тебе известно об этой лаборатории?

— Моя дочь Ольга работает инженером-физиком на строительстве этой лаборатории.

— Лаборатория, значит, физическая, с очень точной и, несомненно, дорогой аппаратурой, — с невольным вздохом замечает Огинский.

— Представляете теперь, какова обстановка? — спрашивает Азаров. — Если склад с боеприпасами взорвется, это не может не сказаться на Заозерном, в котором строится лаборатория. Под ним такое же гранитное основание, как под нашим Ясенем. Сейсмические волны по этому массиву хоть и в ослабленном виде, но достигнут, конечно, Заозерного. И тогда фундамент физической лаборатории может деформироваться… Пусть даже незначительно, всего на несколько миллиметров, но при астрономической точности их приборов…

— Нужно, значит, сделать все, Василий Петрович, чтобы взрыв был исключен! — прерывает Азарова Бурсов.

— Я сделаю все, что только будет в моих силах. Но вот что еще нужно иметь в виду — не исключена тут и диверсия…

— Час от часу не легче! — воскликнул Бурсов, стукнув кулаком по столу.

Выход из безвыходного положения

Вот уже второй час Бурсов с Огинским в сопровождении Азарова изучают состояние склада боеприпасов на Козьем пустыре. Они перепачкались грязью и глиной, но не обращают на это никакого внимания. Тщательно осматривают они и бреши, проделанные в стенах подземелья, так как вход в него Азаров решил пока не откапывать, опасаясь, что он заминирован. Бурсов и Огинский одобряют эту предосторожность.

— Значительную часть боеприпасов, — высказывает свое мнение Бурсов, — видимо, можно будет без особого риска вывезти со склада, при соблюдении предельной осторожности, конечно. Снаряды, мины и фаустпатроны уложены тут с чисто немецкой аккуратностью. Упаковка их в сносном состоянии.

— Нужно, однако, иметь в виду, — замечает Огинский, — что наибольшую опасность будут представлять те боеприпасы, которые находятся на дне подземелья. Почти все они занесены песком и глиной. Очищать их от этих наносов придется лишь руками и с очень большой осторожностью. Надо полагать также, что корпусы снарядов, находящиеся во влажной глине, подверглись коррозии сильнее, чем у тех, которые мы осмотрели…

— Что ты говоришь ему о таких вещах, — перебивает Огинского Бурсов. — Это он и сам не хуже нас знает. Пусть расскажет лучше, как готовит саперов к извлечению боеприпасов?

— Хотя я не знаю пока, какое решение примет комиссия, но уже провожу подготовку к разминированию. Группа, которая будет выносить снаряды из подземного склада, изучает сейчас конструкцию немецких боеприпасов, взрывателей, замыкателей и капсюлей. Отрабатывает приемы извлечения из грунта снарядов и мин. А те саперы, которые повезут потом боеприпасы на бронетранспортерах, изучают путь следования до подрывного поля. Шоферы учатся плавно трогать машины с места и ездить на малых скоростях. Группа старшего лейтенанта Казаряна тоже готовится к уничтожению боеприпасов на подрывном поле.

— Ну что тут можно по этому поводу сказать? — говорит Бурсов, одобрительно похлопывая Азарова по плечу. — Все предусмотрел. Молодец!

— Это ты не мне, а комиссии скажи, — улыбается Азаров. — Ей предстоит сегодня принять окончательное решение.

Заключение московских экспертов сообщает комиссии генерал Бурсов. Это окончательно решает вопрос о способе разминирования склада. Предложение полковника Азарова принимается теперь единогласно. Тяжело вздыхает лишь председатель городского исполнительного комитета:

— Работы тут не на день и не на два, конечно… А как будет жить все это время город? Для разминирования пригодно, наверно, лишь дневное время?

— Мы могли бы и ночью…

— На это можно было бы пойти лишь в том случае, если бы вы действительно управились в два-три дня, — замечает секретарь горкома партии. — Но ведь это нереально.

— Нам не известен еще окончательный объем работ, — отвечает ему Азаров.

И количество сюрпризов, — добавляет подполковник инженерных войск из штаба округа. — А они, конечно, усложнят разминирование.

— Да, и это тоже нужно иметь в виду, — соглашается с ним Азаров. — Но во всех случаях — не менее двух недель. Да и то при условии, что население тех кварталов, которые мы укажем, будет покидать свои дома с восьми до восемнадцати.

— Да, проблема!.. — снова вздыхает председатель горисполкома.

— Ну, с этим-то мы как-нибудь справимся, — успокаивает его секретарь горкома. — До начала школьных занятий у нас еще около трех недель. На это время всех детей из опасных районов отправим в пионерские лагеря. А вот как быть с железной дорогой? Она ведь проходит всего в полутора километрах от Козьего пустыря…

— Моим саперам придется из-за этого работать лишь в часы «окон». То есть в то время, когда на участке Ясень — Пахомово не будет поездов.

— А это не удлинит срок разминирования?

— Двух недель при таких условиях работы, конечно, не хватит.

— Какой же выход? Безвыходное ведь положение…

— А выход между тем есть, — спокойно заявляет Азаров.

— Он все тот же! — шепчет на ухо Огинскому генерал Бурсов. — Всегда найдет выход из безвыходного положения.

— Заключается он в том, — продолжает Азаров, — чтобы в дневное время направлять поезда в обход. С восьми до шести проходят тут главным образом пассажирские. А товарные, в основном, ночью и утром. Из пассажирских тоже всего четыре поезда. А международный экспресс и три скорых как раз в то время, когда мы будем кончать работу. Я проконсультировался по этому вопросу с начальником станции и диспетчером нашего участка дороги.

— Вот вам и выход из положения, — удовлетворенно замечает генерал Бурсов.

После согласования некоторых второстепенных деталей план полковника Азарова окончательно утверждается, Руководство всеми работами по ликвидации склада боеприпасов поручается ему же. Эксперты могли бы теперь вернуться в столицу, но они решают побыть в Ясене еще несколько дней — мало ли что может обнаружиться при разминировании?

— Только вы не торчите у меня на КП, — полушутя-полусерьезно говорит им Азаров. — Когда понадобится ваш совет, я сам вас приглашу…

— Ладно, не будем тебе мешать, — смеется Бурсов.

Наконец-то!..

На первое свое дежурство возле гостиницы «Добро пожаловать» Алексей Говорков едет вместе с лейтенантом Дюжевым.

— Тебе все ясно, Алексей? — почему-то хмуро спрашивает его Дюжев.

— Да что же тут неясного-то?

— Достаточно ли трезво смотришь на свою задачу?

— Да уж куда трезвее — я ведь не пьющий…

— А вот шуточки эти уже ни к чему! — сердито обрывает его Дюжев.

— Я ведь вот о чем с тобой, Говорков, — продолжает он после небольшой паузы. — Как тебе представляется твой долг? Не с точки зрения патриотизма, это-то ясно, а с трезвой точки зрения, так сказать… Опять не понимаешь? Был, видишь ли, у меня разговор сегодня с одним нашим деятелем. Он мне говорит: «Не очень трезво вы, Дюжев, на все это смотрите. Не реалистично. Что-то тут у вас от детективных книжек». — «Шпиономания?»— спрашиваю. «Нет, говорит, этого я бы не сказал. Но, видно, очень уж хочется быть таким героем, как в каком-нибудь приключенческом романе или фильме». — «А разве это нехорошо?» — спрашиваю. «Нет, отвечает, почему же? Только ведь так в жизни не бывает». Ну, а ты как на это смотришь?

— Я думаю, — сердито отвечает Говорков, — что этот ваш «деятель» не верит и в то, наверное, что Павка Корчагин не только наших солдат в атаку поднимал, но и бойцов Вьетнама вдохновляет. Он и Чапаева, может быть, считает выдумкой…

— Ну ладно, Говорков, — останавливает его Дюжев. — Тот «деятель», о котором я тебе рассказал, вовсе не против героев. Он только против потери, как он выразился, «чувства реальности». Чтобы не очень увлекаться и не подозревать каждого…

— Почему же каждого? Ведь тот тип, которого я заподозрил…

— Все, Говорков! Будем считать, что ты мыслишь вполне трезво. Я тоже думаю, что книги о бдительности пишут не для одних только развлечений. А что касается такой, как «Фронт тайной войны» (я прочел ее вчера), так это же сплошные факты. Да еще какие! И кончим на этом дискуссию. Будем выполнять наш не только служебный, но и комсомольский долг.

Некоторое время они идут молча. Говорков очень доволен, что откровенно высказал свою точку зрения. А Дюжев немного досадует на себя, что завел этот разговор, не имея возможности сказать Говоркову всего, и потому «деятель» в рассказе его выглядел слишком уж неприглядно. Хорошо еще, что Говорков не догадался, кого он имел в виду под этим «деятелем». А был это его начальник, который действительно предостерегал его от увлечений и особенно опасался за Говоркова, полагая, что тот находится под слишком большим влиянием приключенческих книг. К тому же он дал понять, что поиском подозрительного типа, замеченного Говорковым на Козьем пустыре, занимаются теперь товарищи из госбезопасности. Дюжев только не очень понял, есть ли у них достаточные причины для этого, или они заинтересовались им лишь на основании того, что он, Дюжев, доложил своему начальству?

Раздумье Дюжева прерывает звук сирены, оповестивший население западной части Ясеня о начале работ по разминированию подземного склада боеприпасов. Лейтенант смотрит на часы — на них ровно восемь. Жители трех параллельных Козьему пустырю улиц уже покинули, значит, свои дома. А саперы, наверное, выносят уже из подземелья первые снаряды и бережно укладывают их на площадку, засыпанную толстым слоем песка.

Дюжев с Говорковым тоже подошли к своему посту. С этой минуты они начнут дежурство. Говорков зайдет в газетный киоск в вестибюле гостиницы и будет помогать своему «дяде» продавать газеты и журналы. Дядя этот, правда, не его, а Дюжева. Родной брат его матери. Лейтенант еще вчера договорился с ним, что Говорков на какое-то время станет его внештатным помощником. А сам лейтенант будет где-нибудь неподалеку, и Говорков в любой момент сможет подать ему сигнал, как только появится в том необходимость.

А на Козьем пустыре в это время старший сержант Вачнадзе кладет на песчаную подстилку первый стодвадцатидвухмиллиметровый осколочно-фугасный снаряд, переданный ему капитаном Левиным. Вместе с полковником Азаровым они отбирают пока наиболее сохранившиеся боеприпасы, не занесенные песком и глиной.

Лишь спустя полчаса, когда нагрузили ими первый бронетранспортер, Азаров ушел на свой командный пункт, где установлены две радиостанции и подведены «телефонные провода, связывающие его со всеми участками подземного склада, на которых начато разминирование. Тут же разместился и медицинский пункт.

Спустя полтора часа все четыре бронетранспортера, нагруженные снарядами, медленно тронулись в путь к подрывному полю. Впереди них — автомобиль ОРУДа с громкоговорителем. Движение по шоссе остановлено.

Замыкает колонну бронетранспортеров штабная машина с радиостанцией, поддерживающей непрерывную связь с командным пунктом полковника Азарова.

День на исходе, а Говорков все еще не может сообщить лейтенанту Дюжеву ничего определенного. Раза два ему казалось, что он заметил того человека среди постояльцев гостиницы, проходящих через вестибюль, но полной уверенности в этом не было. Один из заподозренных показался ему несколько ниже ростом, а другой полнее и шире в плечах. Доложить о них Дюжеву Алексей так и не решился.

В шесть часов вечера протяжный звук сирены оповестил жителей Ясеня о прекращении работ по разминированию. Они могут теперь вернуться в свои квартиры. Многие из них, наверное, проведут ночь спокойно: они не знают ведь, что в городе притаился диверсант.

А у Говоркова нет больше никаких сомнений, что этот диверсант лишь ждет удобного момента. Алексей сам еще не представляет, что он сможет предпринять, чтобы помешать его замыслам, но считает себя лично ответственным за безопасность родного города.

Надо бы, пожалуй, зайти за инвалидом отцом к тетке и отвести его домой, но это может сделать и старший брат или мать, возвращаясь с работы, а он не покинет своего поста, хотя бы ему пришлось продежурить тут еще и ночь.

В семь часов дядя Дюжева, Никита Андреевич, собирается закрывать свой киоск.

— Мне давно уже пора, — говорит он Алексею. — И так сегодня дольше, чем положено. Так что уж ты…

Но в это время к киоску под видом покупателя газеты подходит Дюжев.

— Кончай дежурство, Алексей, — шепчет он Говоркову, расплачиваясь за газету. — Выходи из гостиницы и жди меня у автобусной остановки.

И он ушел, а Говорков, попрощавшись с Никитой Андреевичем и условившись, что завтра придет к нему снова, не спеша направился к выходу.

И тут вдруг в толпе людей, вошедших в вестибюль из ресторанного буфета, он видит высокого сухопарого человека, в котором тотчас же узнает того, кого выслеживал весь день.

Что делать? Как сообщить об этом Дюжеву? Он ведь уже на улице в условленном месте, и если пойти туда, упустишь этого типа. А он торопливо идет клифту, не подходя к дежурному администратору. Значит, не сдавал ключа и не выходил из гостиницы, а спускался только в буфет.

Говорков расталкивает стоящих впереди него людей, но поздно — дверца лифта захлопывается перед самым его носом: в нем уже полный комплект.

Узнать бы хоть, на какой этаж он поднимается? Это можно было бы установить по вспыхивающим на панели цифрам, отмечающим перемещение лифта, но он ведь не один там, в нем еще три человека.

Вот лифт минует третий… четвертый этаж и останавливается. Значит, кто-то уже поднялся до своего этажа… Идет дальше. Снова остановка. Седьмой этаж. Неужели дальше не пойдет?.. Диверсант, по расчетам Дюжева, должен ведь подняться на десятый. Но вот на панели гаснет цифра семь и загорается восемь, за нею девять. И всё!

Говорков не успевает сообразить, что же ему теперь делать, как рядом с ним оказывается Дюжев. Он нажимает кнопку вызова и, ни слова не говоря, ждет лифта, спуск которого отмечают вспыхивающие в обратном порядке цифры на панели. Едва кабина достигает первого этажа, Дюжев тотчас же распахивает ее дверцу..

— Ну? — коротко спрашивает он Алексея, как только лифт начинает подниматься.

— Тут он… — задыхаясь от волнения, шепчет Говорков. — Только что поднялся. А на какой этаж, не знаю. Он был не один. И лифт почему-то дошел только до девятого…

— Не почему-то, а потому, что до десятого он вообще не ходит, — уверенным тоном заявляет Дюжев.

Они поднимаются до девятого этажа и торопливо выходят в коридор. В нем никого нет. Говорков бросается к лестнице, шагая сразу через две ступеньки…

— Ты что? — хватает его за локоть Дюжев. — Никак, брать его решил? А ну-ка убавь прыть! Нам с тобой не дано на этот счет никаких полномочий.

— Но нужно же посмотреть, в каком он номере…

— А он, конечно, стоит там возле дверей и ждет нас.

— Можно ведь и постучаться в две-три двери наугад, спросить какого-нибудь Петрова или Сидорова?..

— Чтобы насторожить? И потом, знаем мы разве, как его фамилия? Может быть, он как раз и окажется Сидоровым. Нет уж, посматривай лучше по сторонам, да так, чтобы незаметно было, что высматриваем кого-то.

Они идут теперь по пустому длинному коридору, прислушиваясь, не скрипнет ли какая-нибудь дверь, и разговаривая вполголоса о предстоящем матче местной футбольной команды со сборной области. Пока доходят до конца левого крыла коридора, из одного номера выходит женщина. На обратном пути встречается бородатый мужчина, возвращающийся из туалета.

— Ну, всё! — решает Дюжев. — Пошли вниз, пока не спугнули его своим пинкертонством. Ты отправляйся домой, а я доложу о твоем наблюдении кому следует.

Полковник Азаров позже обыкновенного засиделся сегодня в своем штабе, подводя итоги проделанной работы, подписывая донесения в штаб округа и намечая план действий на завтра.

— Если так пойдет и дальше, — удовлетворенно говорит он своему заместителю по технической части, — управимся недели через полторы.

— Но дальше будет все труднее, — замечает инженер-полковник. — Пока мы извлекаем наиболее сохранившиеся снаряды и мины. А те, что в глине и песке…

— Я имею в виду и это. К тому времени саперы приобретут опыт, привыкнут к обстановке, будут работать спокойнее. Если только, конечно…

В это время в штаб зашел работник местного отделения госбезопасности. Поздоровавшись с Азаровым и расспросив его, как прошел день, он сообщает:

— Помните прошлый наш разговор, товарищ полковник? Похоже, что тревога наша не была напрасной.

— Есть какие-нибудь убедительные факты?

— Пока все еще одни догадки и подозрения, но на сей раз более основательные. Разрешите закурить?

— Пожалуйста, товарищ Лагутин.

Капитан Лагутин не торопясь закуривает. Внешне он совершенно спокоен. Сделав несколько затяжек, продолжает:

— Комсомолец, сообщивший нам о подозрительном человеке, снова увидел его сегодня в гостинице «Добро пожаловать». Мы тоже подозреваем одного человека, остановившегося в этой гостинице, так что, может быть…

— Одно и то же лицо?

— Да, возможно. Завтра мы покажем его Говоркову. И если он окажется тем самым, то он тут явно неспроста.

Некоторое время они молчат, погруженные в раздумье.

— По документам он числится инженером одного из куйбышевских заводов, — нарушает молчание капитан Лагутин. — Чтобы удостовериться в этом, мы послали туда запрос.

— А когда должен прийти ответ?

— Завтра-послезавтра, не позже. Может быть, после этого все тревоги наши окажутся напрасными, но вы все-таки…

— Мы хорошо понимаем, товарищ Лагутин, как все это серьезно. В такой ситуации никакая предосторожность не лишняя. А как, по-вашему, чего от него можно ждать?

— Если он действительно диверсант или разведчик, то прибыл сюда, видимо, для выяснения, существует ли оставленный немцами склад боеприпасов. Скорее всего, он должен уточнить его местонахождение. С тех пор многое ведь изменилось и прежние ориентиры, конечно, устарели или даже вообще исчезли.

— Из прежних ориентиров там, судя по всему, остался лишь старый дуб, — замечает Азаров.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, раз склад нами обнаружен. В этом у него не должно оставаться никаких сомнений, поскольку Козий пустырь и прилегающие к нему улицы оцеплены вашими солдатами и милицией. Казалось бы, что при такой ситуации диверсанту или разведчику остается только уехать поскорее. К месту разминирования ему ведь…

— Да, это исключено.

— А он все-таки не уезжает, значит, на что-то надеется. И мы полагаем, что надеется на взрыв… Знает, должно быть, о системе минирования склада, об установке в нем мин-сюрпризов или еще чего-нибудь хитроумного, от чего взрыв неизбежен. Вот он и рассчитывает, должно быть, заснять все это с десятого этажа гостиницы «Добро пожаловать». Оттуда ведь хорошо просматривается значительная часть Козьего пустыря.

— А он обосновался на десятом?

— Тот, которым интересуемся мы, на десятом. А заподозренный Говорковым, неизвестно пока где. В общем, такая вот обстановка, товарищ полковник.

Утром следующего дня капитан Лагутин получил наконец сообщение из Куйбышева. Торопливо вскрыв конверт, он прочел:

«Волков Григорий Сергеевич, 1918 года рождения, уроженец города Астрахани, не только на улице Разина, но и вообще в городе Куйбышеве не проживает… Ни на механическом заводе, ни на других предприятиях города он тоже не числится…»

Капитан Лагутин даже привстал невольно. Опасения, значит, были не напрасны!

А подозревать Волкова стали после того, как сержант железнодорожной милиции явился к Лагутину и доложил о странном его поведении.

— Сначала я заметил, как он снимал что-то на станции. Нельзя сказать, чтобы тайком, но явно стараясь не очень привлекать внимание. Именно это и показалось мне подозрительным, и я незаметно подошел к нему. «Вы что тут снимаете, гражданин?» — спрашиваю строго. Он слегка вздрогнул от неожиданности и говорит: «А что, не разрешается разве»? — «Не рекомендуется, — отвечаю. — Да и что, собственно, за объекты тут для съемки. Ни людей, ни животных, ни даже пейзажа какого-нибудь, одни рельсы». — «А это, говорит, тоже пейзаж, только индустриальный. Видите, как солнце на рельсах играет и как сверкающие линии сходятся вдали?»

Сержант, однако, ничего особо примечательного в пейзаже этом не увидел и недоуменно пожал плечами. А Волков решил, наверное, что милиционер его в чем-то заподозрил, и торопливо полез в карман.

«Если вы меня за шпиона какого-нибудь принимаете, то вот вам мои документы…»

И протянул сержанту паспорт. Но тот не взял его, опытным глазом успел, однако, прочесть фамилию.

«Ни за какого шпиона я вас не принимаю, только снимать индустриальные пейзажи на станции не рекомендую. Я тоже увлекаюсь фотографией и потому знаю, какие отличные снимки можно сделать в нашем городском парке и вообще на любой улице Ясеня. Зачем же тратить пленку на железнодорожные рельсы?»

«Спасибо вам за совет, — поблагодарил странный фотограф. — Я ведь не здешний. Приехал в гости к знакомым, да неудачно. Они тоже, оказывается, куда-то уехали. Пришлось остановиться в гостинице. Город я еще не успел осмотреть, а на станцию пришел за багажом, который оставил в камере хранения».

Попрощался он с сержантом и ушел. А сержант долго еще не мог успокоиться. Стал на то место, с которого Волков снимал железнодорожные пути, и заметил, что в поле зрения его объектива были не только рельсы, сходящиеся вдали, но и железнодорожный мост. А так как аппарат у него был типа «Зенит-6» с переменным фокусным расстоянием, то он мог снять этот мост даже с такого расстояния со всеми подробностями.

Это еще более насторожило сержанта, и он, вернувшись с дежурства, позвонил своему родственнику, работающему администратором в гостинице «Добро пожаловать».

«Слушай, Миша, ты не запомнил, случайно, не останавливался ли у вас вчера или сегодня некий Волков?»

«Волков, Волков… — задумчиво повторил администратор. — Знакомая фамилия. Был вроде такой вчера вечером. А какой он из себя? Высокий, сухопарый, лет пятидесяти с небольшим?.. Ну так это определенно он! С явными причудами человек. Мест у нас в гостинице сейчас много, и я предложил ему хороший номер на пятом этаже. А он, узнав, что есть свободные на десятом, попросился туда».

«Небось с видом на центр города?» — поинтересовался сержант.

«В том-то и дело, что взял он тысячу первый, с видом на западную окраину. А там, сам знаешь, какие виды. Да еще химзавод коптит небо…»

«Наверно, там не было больше свободных номеров?»

«В том-то и дело, что были. Явно со странностями постоялец…»

— Может, я и зря к вам со своими подозрениями, товарищ капитан, — закончил свой рассказ сержант железнодорожной милиции, — но только чем-то этот фотолюбитель меня насторожил.

Поблагодарив сержанта, Лагутин послал в гостиницу своего помощника, и тот проверил паспорт Волкова, все еще находившийся у администратора. Паспорт был в полном порядке, но капитан решил все же сделать запрос в Куйбышев по месту прописки Волкова.

И вот ответ на этот запрос пришел. Теперь нужно действовать более решительно. Но как? Для ареста нет ведь пока достаточных оснований…

Размышления капитана прервал стук в дверь его кабинета.

— Войдите!

Повернувшись к двери, капитан увидел лейтенанта Дюжева.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — поздоровался Дюжев. — Разрешите доложить новые сведения о диверсанте?

— А в том, что он диверсант, у вас, значит, никаких нет сомнений?

— Теперь никаких, товарищ капитан!

— Докладывайте тогда.

— Помните того комсомольца, который первым?..

— Да, помню, товарищ Дюжев. Говорков, кажется?

— Так точно, Говорков Алексей. Ну, так он очень дотошным парнем оказался. Несмотря на то что весь день дежурил возле гостиницы, как я уже вам докладывал, не успокоился и ночью…

— В каком смысле?

— А в том, что снова повел наблюдение. На этот раз, правда, из окна квартиры своего приятеля, который живет недалеко от гостиницы.

— Каким же образом?

— А с помощью бинокля, товарищ капитан. Наблюдая за девятым и десятым этажами, он заметил, что на десятом кто-то долго смотрел в окно в раздвижную зрительную трубу. А утром, став на подоконник, фотографировал с помощью телеобъектива…

— А какое окно десятого этажа привлекло его внимание?

— Угловое. Я уже выяснил, в какой оно комнате, — в тысяча первой!

— Спасибо вам за эти сведения, товарищ Дюжев. Постояльцем тысяча первого номера буду теперь заниматься лично я и мои помощники. Предупредите Говоркова, чтобы больше не было никакой самодеятельности с его стороны.

— Слушаюсь, товарищ капитан! Но, может быть, Говорков сможет все-таки вам пригодиться?

— Да, он нам понадобится. Мы покажем ему жильца тысяча первого номера, чтобы не осталось никаких сомнений, что он и человек, которого Говорков видел на Козьем пустыре, одно и то же лицо.

— У меня и без того нет ни малейших сомнений…

— Сомнений не будет только после того, товарищ лейтенант, как Говорков его опознает.

Полковника Азарова Лагутин не застал на его командном пункте, а дежурный не разрешил ему спуститься в подземелье.

— Там не безопасно, товарищ капитан, и я не имею права пропустить вас туда. Особенно сейчас…

— Почему — особенно? — настораживается Лагутин.

— Там найдена мина-сюрприз… Саперы добрались до входа в склад изнутри и обнаружили, что двери его заминированы. И если бы мы проникли в подземелье не через его перекрытие и стены, а попытались бы откопать вход, то…

— Я понимаю, товарищ майор, — соглашается Лагутин, все еще надеясь уговорить дежурного. — В связи с этим мне особенно важно поскорее увидеть полковника…

— Нет, вы, видно, не все понимаете, капитан, — начинает терять терпение дежурный. — Полковник сейчас руководит разминированием, и ничто не исключено…

— Но ведь в этом случае и мы с вами взлетим на воздух! Так какая же разница?..

— А такая, капитан, что вы можете отвлечь внимание полковника и тогда действительно…

— А он разве сам?..

— В том-то и дело! Он всегда все самое трудное делает сам, — с нескрываемой гордостью за своего командира произносит майор. — И хотя он творил в свое время чудеса на фронте и сейчас еще… Ну, в общем, мало ли что может произойти? И лучше было бы, если бы вы вообще…

— Нет, товарищ майор, — решительно прерывает его Лагутин, — уж отсюда-то я никуда не уйду!

Полковник Азаров снова спускается в подземелье

…Полковник Азаров в одной майке, перепачканной грязью, устало смахивает с лица крупные капли пота. Поединок с миной длился недолго, всего пять минут, но опустошил его так, будто он целый день проработал на минном поле. Мина была не очень сложной, и потому, наверно, казалось все время, что тут притаилось что-то еще. Не может быть, чтобы так было все просто. Где-то приготовлена ловушка…

«Не торопись, — внушал он себе, — не считай, что разгадал устройство сюрприза, присмотрись получше, проверь все еще раз…»

Но вот все, кажется, позади. Капитан Левин передает мину старшему сержанту Вачнадзе, и он несет ее к выходу.

— Товарищ Левин, позвоните на КП, — приказывает Азаров капитану, — сообщите дежурному, что у нас все в порядке.

Он все еще не может вздохнуть полной грудью, продолжая находиться в состоянии затаенного дыхания. И мышцы никак не расслабит. Сказываются годы, наверно… А может быть, и опасность никогда еще не была так велика? До сих пор приходилось ведь рисковать, в основном, собственной жизнью, а тут судьба чуть ли не целого города…

— У майора Никитина тоже все в порядке, — позвонив дежурному, докладывает Левин. — Если не считать того, что вас ждет капитан Лагутин.

«Наверное, у него что-то новое», — встревоженно думает Азаров, медленно выбираясь из подземелья и все еще ощущая во всем теле непривычную тяжесть. Добравшись до поверхности земли, полковник снимает мокрую от пота майку и подставляет пригоршни рук под струю холодной воды, льющейся из-под водопроводного крана.

Офицеры и сержанты Азарова работают теперь во влажной глине, извлекая из нее не только ящики, но и отдельные боеприпасы. Очищать их от грязи приходится голыми руками, ибо нет у саперов более чувствительных инструментов, чем руки. Вслепую касаясь поверхности снарядов, артиллерийских и инженерных мин, их пальцы с безукоризненной точностью осязают все элементы любой конструкции.

У восточной стены подземелья деревянные ящики упаковки боеприпасов давно уже сгнили, и снаряды лежат там в вязкой глине в беспорядке — фугасные вперемешку с бронебойными и осколочно-фугасными. Но натренированные пальцы саперов по тупым или острым головкам снарядов, по ведущим пояскам, по ширине центрующих утолщений, по форме их запоясковой части безошибочно определяют, что находится у них в руках. А от этого зависит, как извлекать снаряды из глины — головной частью или тыльной, чтобы не задеть чем-нибудь взрывателей. Но для того чтобы руки саперов не утратили чувствительность, их нужно почаще мыть.

Вот и приказал полковник Азаров подвести резиновые шланги от водопровода поближе к подземному складу боеприпасов. Он по личному опыту знает, что холодная вода не только смывает грязь, она и успокаивает…

Тщательно вымыв руки, лицо и грудь, Азаров надевает гимнастерку и идет на свой командный пункт.

— Все обошлось благополучно, товарищ полковник? — поднимается навстречу Азарову капитан Лагутин.

— Да, обошлось. А у вас снова какие-нибудь тревожные вести?

— Все то же, товарищ полковник. Теперь, однако, подозрения наши можно считать подтвердившимися.

— Значит, возможность диверсии…

— Нет, это едва ли. Но он явно надеется на катастрофу.

— То есть на неизбежность взрыва?

— Вот именно. И рассчитывает, видимо, все это сфотографировать. Нам достоверно известно, что у него есть фотоаппарат с телеобъективом. Живет он в гостинице «Добро пожаловать» на десятом этаже, с которого хорошо виден Козий пустырь.

— Но ведь над Козьим пустырем, а точнее, над местом работ по разминированию подземного склада мы соорудили перекрытие, так что едва ли он…

— А вот это-то и убеждает нас в том, что он надеется на неизбежность взрыва и, видимо боясь упустить этот момент, с восьми утра до шести вечера не покидает гостиницы. Его уже видели в окне комнаты со зрительной трубой и фотоаппаратом.

— Но, может быть, он фотографирует еще что-то?

— Вы же сами знаете, что, кроме химзавода, который он давно уже мог сфотографировать, там ничего больше нет. Из того окна ничто не может привлечь внимание и любителя природы или архитектуры. Такие виды открываются главным образом с восточной стороны гостиницы. К тому же мина, которую вы только что обезвредили, разве не подтверждает его расчетов? И хорошо, если только одна эта мина…

Дальнейший их разговор прерывает телефонный звонок. Полковник Азаров снимает трубку!

— Я слушаю вас, товарищ Левин.

— Небольшое ЧП, товарищ полковник… Старшего сержанта Вачнадзе и сержанта Каширина завалило…

— Как — завалило? Чем?..

— Обрушились штабеля со снарядами и преградили им выход из левого бокового отсека подземелья.

— А сами они не пострадали?

— Вачнадзе говорит, что слегка придавило ногу Каширину. И потом, он обнаружил… вернее, нащупал в вязкой глине какой-то пластмассовый цилиндрик с контактными зажимами, — докладывает капитан.

— А проводники?

— Видимо, перержавели…

— Пусть не трогает там больше ничего! Я сейчас спущусь к вам… — Повернувшись к капитану Лагутину, Азаров бросает: — Мне снова нужно туда!.. Извините. А предостережение ваше будем иметь в виду.

Старший сержант Вачнадзе по складу характера был горячим человеком. «Кавказский темперамент» — говорили о нем его друзья. Он и теперь во время опора взрывается, как гремучая ртуть. Вспыхивает даже на комсомольских собраниях. Но во время работы с взрывчаткой нет более хладнокровного человека. И это не от природы. Этому пришлось учиться, воспитываться, а вернее, перевоспитываться.

— Знаешь, Коля, у кого я выдержке учусь? — сказал он недавно своему другу, сержанту Каширину. — У командира нашего, у полковника Азарова.

— Мы все у него учимся, — поправил его Каширин. — И не потому, что положено учиться у старших…

— А тебе-то чего выдержке учиться? — удивленно перебил его Вачнадзе. — Это мне все время приходится себя сдерживать, а ты и так спокойный.

— Спокойствие и выдержка это, милый мой, не одно и то же. Равнодушные люди самые, наверно, спокойные, а ведь я…

— Ну, извини, дорогой, не хотел тебя обидеть. Ты не спокойный, ты выдержанный. Я хорошо помню, как ты дал недавно по морде одному мерзавцу…

— Ничего себе выдержка! — засмеялся кто-то из их друзей.

— Именно выдержка! — резко обернулся в его сторону Вачнадзе. — Его убить нужно было, а он ему лишь по морде дал. Значит, нашел в себе силы сдержаться…

Вспоминая теперь этот разговор, Вачнадзе невольно улыбается, и ему приятно, что тут, рядом с ним, его верный друг. Он не повысит голос, если надо расправиться с каким-нибудь наглым молодчиком, вступиться за кого-нибудь. Он сделает это молча, без лишнего шума и показухи, как некоторые другие. С таким можно в любую разведку, в любую атаку или через любое минное поле… Очень ведь важно, кто с тобой рядом.

Вон как ловко извлекает снаряды из вязкой глины Коля Каширин! Бронебойные головкой вверх, осколочно-фугасные головкой вниз. А у Шота Вачнадзе идут пока лишь артиллерийские мины. Но что такое? Почему пальцы не нащупывают рубчиков центрирующего утолщения на корпусе очередной мины? Да и диаметр не тот… И не металл это вовсе, а пластмасса! Значит, не мина, но что же тогда?..

Нащупанный старшим сержантом предмет не лежит к тому же, а стоит вертикально. Случайно это или… Нет, не случайно, наверно, и его лучше не шевелить и не наклонять. Хорошо еще, что глина тут не такая вязкая, позволяющая перемещать руку по корпусу цилиндра.

Придерживая его левой рукой, Вачнадзе добирается правой до верхней части неизвестного устройства. Оно завершается крышкой и металлическим контактным зажимом, из-под которого торчит короткий усик проволочки.

«Проводник, наверно, — решает Вачнадзе. — И явно перержавевший. Это хорошо. Можно, значит, не опасаться замыкания электрической цепи. Нужно поскорее доложить об этой находке капитану…»

Но едва он собрался позвать капитана Левина, как с грохотом обрушился вдруг штабель с артиллерийскими снарядами, стоявший возле прохода в боковой отсек подземелья. Видно, нижние ящики его сместились в жидкой глине и нарушили равновесие штабеля. Он завалил теперь выход из отсека и оборвал провод электрического освещения.

— Ты цел, Коля? — кричит Вачнадзе Каширину.

— Почти, — отвечает из темноты сержант. — Ногу только слегка придавило.

— Подожди немного, я сейчас…

Он на ощупь добирается до Каширина и помогает ему вытащить ногу из-под ящиков. А им уже кричит с той стороны завала капитан Левин:

— Что там у вас, Вачнадзе? Никто не пострадал?

— Все целы, товарищ капитан, — отвечает старший сержант. — Вот только ногу Каширину придавило.

— Можно ее освободить, чтобы не рухнули на вас остальные ящики?

— Пробуем…

— Поосторожнее только. Я сейчас полковнику доложу.

— Доложите тогда еще, что я какой-то неизвестный мне замыкатель обнаружил.

Расспросив старшего сержанта, что собою представляет этот замыкатель, капитан Левин спешит к полковнику Азарову.

Спустившись в подземелье, полковник внимательно осматривает завал. Капитан Левин уже осветил его двумя лампочками с рефлекторами, и в их свете без труда можно рассмотреть каждую дощечку на ящиках. Все они в хорошем состоянии, и их можно, видимо, без особого риска разобрать. Но Азарова больше всего беспокоит теперь придавленная нога Каширина и замыкатель, обнаруженный старшим сержантом.

— Как там с ногой Каширина, Вачнадзе? — повышая голос, спрашивает он старшего сержанта.

— Все в порядке, товарищ полковник, — отзывается Вачнадзе. — Удалось освободить его ногу. Он говорит, что ему почти не больно, а я думаю, что она серьезно повреждена…

— Пусть еще немного потерпит. Мы сейчас начнем разбирать завал. А теперь расскажите поподробнее о замыкателе, который нашли. Он что, небольшой?

— Миллиметров тридцать в диаметре. Вверху, над крышкой, у него контактный зажим.

— А внизу?

— Штырь, тоже похожий на контактный зажим.

— Ну так это шариковый замыкатель! — уверенно заключает полковник Азаров. — Чертовски коварная штука! Вся надежда теперь только на то, что его батарейка уже разрядилась. В наставлении она называлась сухим элементом, напряжением в полтора вольта. Но все равно нужно быть с этим замыкателем очень осторожным — чем, как говорится, черт не шутит! Вы не трогайте там больше ничего, мы уже начали разбирать завал.

Пока саперы растаскивают ящики завалившегося штабеля, полковник Азаров продолжает рассуждать о найденном Вачнадзе замыкателе:

«Случайно ли он там оказался?.. Его ведь устанавливали иногда вместе с минами в качестве элемента неизвлекаемости. Весьма возможно, что в том отсеке, в котором обнаружил его Вачнадзе, есть запасной вход в подземелье и немцы тоже его заминировали, опасаясь, что он будет откопан раньше, чем главный… Тогда шариковые замыкатели, наверное, продублированы там еще и взрывателями натяжного и нажимного действий. Нужно иметь это в виду и поговорить с Огинским и Бурсовым».

Они все еще не уехали, хотя Азаров не нуждается больше в их помощи. Он и сам знает теперь, что нужно делать. Даже когда обезвреживал мину-сюрприз у главного входа в подземелье, сообщил им об этом только за ужином. Бурсов даже разозлился на него за это:

— Ну знаешь ли! А если бы что-нибудь серьезное?..

— Если б серьезное, тогда бы я непременно к вам за советом, — усмехнулся в ответ Азаров.

Заслуженная награда

Бурсову и Огинскому очень не хочется уезжать, оставить тут Азарова наедине с заминированным подземельем. Но ведь у них дела в Москве. Да и Азаров хоть и в шутку, но жалуется:

— Не доверяете, значит? Не надеетесь, что я и без вас…

— Но мало ли что…

— А что же теперь-то? Мины у главного и запасного входов обезврежены…

— А какой-нибудь еще сюрприз?

— Самое опасное все-таки позади, — с деланной беспечностью улыбается Азаров. — Заболоченный угол подземелья, таивший в себе главную опасность, очищен наконец. Остальные боеприпасы в сухом месте и почти все в упаковке.

— А таинственный незнакомец?

— Он теперь тоже не страшен. Его ведь обнаружили и в любую минуту могут задержать. Капитан Лагутин лишь ждет на сей счет указаний своего начальства.

— В том, что он уже ничего, пожалуй, не сможет сделать, у нас тоже нет сомнений, — соглашается с ним Огинский. — Но раз он все еще торчит здесь, то надеется, значит, на что-то…

— А это потому, что ему неведомо, в каком положении разминирование. Не знает, что мы обнаружили наконец все их сюрпризы…

— Скажи лучше, что мы тебе надоели, — обиженно говорит Бурсов, но, увидев выражение лица Азарова, тотчас же восклицает: — Прости, пожалуйста! Пошутил, и притом глупо. Ничего, видно, не поделаешь с этим упрямцем, Евгений, — поворачивается он к Огинскому. — Привык он один на один… Я хоть и генерал, но не твой непосредственный начальник, Василий Петрович, а то запретил бы тебе это единоборство.

— Шутишь ты или серьезно? — спрашивает Азаров.

— Такими вещами не шутят. И будь бы на твоем месте кто-нибудь другой, даже помоложе тебя, я бы непременно настоял на запрещении. А с тобой сложнее… И не потому, что ты мой старый фронтовой друг…

— Для него ведь, как я понимаю, — это всё! — горячо произносит Огинский. — Все, чем он жил все годы войны, чем живет сейчас. Тут и чувство долга, и лозунг его — быть всегда впереди, и вера в себя, и, самое главное, пожалуй, быть примером для других, для своих солдат. Не забывай, что он командир полка…

— И все-таки этого было бы недостаточно, если бы…

— Если бы у нас с тобой не было уверенности, что он сделает это лучше, чем кто-либо иной, — заключает за Бурсова Огинский.

— Да я просто не знаю, кто бы из известных мне инженерных офицеров сделал бы это лучше, чем он! — снова восклицает Бурсов.

— Ну знаете ли!.. — только и может вымолвить растроганный Азаров.

Задержать Волкова решено утром, в восемь часов, когда саперы полковника Азарова начнут работу по разминированию склада боеприпасов. Капитан Лагутин предварительно договорился с Азаровым о способе привлечь внимание Волкова. Полковник посоветовался об этом со своим пиротехником, и тот предложил зажечь над перекрытием склада имитационный состав дыма.

В пять минут девятого, когда перекрытие над складом окутывается сплошной пеленой цветного дыма, хорошо видного даже сквозь завесу дождя, начавшегося еще на рассвете, капитан Лагутин со своим помощником и администратором гостиницы энергично стучит в дверь тысяча первого номера гостиницы «Добро пожаловать». Ему известно, что Волков уже позавтракал в буфете и минут пятнадцать назад вернулся к себе.

На стук никто не отвечает. Он стучит сильнее, но с тем же успехом.

— У вас есть запасной ключ? — обращается он к администратору.

— Есть, товарищ капитан.

— Открывайте тогда!

Администратор заглядывает в замочную скважину и, не обнаружив в ней ключа, вставляет свой. Повернув его дважды, он распахивает дверь.

Лагутин с пистолетом в руках первым входит в комнату, но в ней никого нет. Помощники капитана заглядывают в шкаф и под кровать. Там тоже пусто. Тогда взоры всех обращаются к открытому окну. На его подоконнике лужа дождевой воды и грязные пятна от подошв ботинок.

Офицеры госбезопасности тревожно переглядываются. Капитан поспешно шагнул к окну и, перегнувшись через подоконник, посмотрел вниз, на бетонированный двор гостиницы. Там уже собралось несколько человек у распростертого тела.

— Неужели выпрыгнул?.. — чуть слышно сказал Лагутин.

— Скорее всего, поскользнулся, — предположил один из офицеров, проведя ладонью по скользкому от дождя подоконнику. — Выбирал, наверно, для фотосъемки место поудобней и сорвался…

Приказав одному из лейтенантов тщательно обыскать комнату, капитан со вторым помощником поспешил вниз.

Над телом Волкова уже склонился врач, вызванный из гостиницы.

— Он мертв…

Вечером капитан Лагутин снова заехал к полковнику Азарову и сообщил ему, что при проявлении пленки, вынутой из фотоаппарата Волкова, обнаружены три снимка западной окраины Ясеня с очертаниями имитационных дымов над Козьим пустырем.

— А других снимков разве не было? — спрашивает Азаров. — Снимал же он Козий пустырь и прежде.

— Других обнаружить пока не удалось. В аппарате была новая кассета, и эти три кадра на ней первые. Но сейчас уже не имеет особого значения, что он снимал прежде. Важно, что он оказался именно тем, за кого мы его принимали. Ну, а у вас как дела?

— И у нас обстановка становится спокойнее. Работы примерно на неделю, но, кажется, уже без особых сюрпризов.

В тот же день Лагутин вызвал к себе лейтенанта милиции Дюжева:

— Как поживает комсомолец Говорков? Товарищ Дюжев, надо бы как-то наградить его за бдительность.

— Только не награждать, товарищ капитан, если мы не хотим обидеть парня.

— Обидеть?

— Да, именно обидеть. Он ведь комсомолец и настоящий патриот. Для него это было его долгом, а мы…

— А ведь и в самом деле награда за исполнение патриотического долга может показаться такому парню обидной, — соглашается с Дюжевым Лагутин. — Но смотря какая награда, однако. Не денежная же премия. Ну, а скажем, скромные наручные часы с соответствующей надписью? У парня, наверное, вообще еще нет никаких?

— Думаю, что нет… А может быть, лучше фотоаппарат с именной пластиночкой? Он увлекается фотографией, а своего аппарата не имеет, пользуется школьным.

— Согласен с вами. Пожалуй, действительно лучше фотоаппарат. Тем более, что он пытался сфотографировать Волкова, а вернее, того, кто выдавал себя за Волкова.

— Не только пытался, но и сфотографировал, — уточняет Дюжев. — Правда, разглядеть Волкова на его снимках было нелегко, но в том вина не Говоркова, а примитивного аппарата, которым он пользовался.

— Ну, значит, это решено!

Город может спать спокойно

Полковник Азаров проснулся сегодня очень рано. Он всегда просыпается рано — в шесть утра — и сразу же встает. Но сегодня он открыл глаза в половине шестого и позволил себе полежать немного в постели и подумать. Вчера он сказал капитану Лагутину, что все самое трудное уже позади. Так ли это? Он, правда, добавил при этом вводное словечко «кажется», но лишь на всякий случай, для перестраховки. В общем-то, это и не его только точка зрения. Так думают все его офицеры, и это теперь тревожит его. Нет ведь ничего пагубнее самоуспокоенности…

А может быть, сам он внушил им такие мысли? Или и того хуже — они говорят это, дабы ему угодить. Ну, это уж совсем худо!..

И тут он вспомнил случайно услышанный разговор его сержантов. Они сидели под окнами комнаты, в которой он тогда находился, не зная, что полковник слышит их, и потому говорили, вернее, спорили со всей откровенностью. Азаров не обратил внимания на начало их разговора, но, прислушавшись, догадался, что кто-то, видимо, высказал мнение, будто его, полковника Азарова, трудно понять, так как он не очень разговорчив. И что вообще не так уж часто они его видят, чтобы с достаточной уверенностью судить о его достоинствах и недостатках.

И тут вступил в спор сержант Вачнадзе:

— Что значит — не разговорчив, дорогой? А может быть, просто не болтлив? Это тоже черта характера, хорошая к тому же. Ну, а потом — что значит «редко видим»? Ты же на юридический собираешься — суди тогда по косвенным (чуть не сказал «уликам») приметам. Норберт Винер в какой-то из своих статей сказал, что скрытые склонности (а я бы добавил: и недостатки) руководителей можно выявить по облику подчиненных, которых он себе подбирает. А мы ведь видим командира нашего батальона майора Ладова каждый день. А его замполита майора Воронова еще чаще. Я не говорю уже о командире роты капитане Левине. Они какие, по-твоему?

В последовавшем за этим шуме одобрительных голосов Азаров расслышал только громкое восклицание Вачнадзе:

— Вот видишь, дорогой!

Солдат своих Азаров не только любит, но и высоко ценит, всякий раз открывая в них все новые черты. Он всегда был неравнодушен к саперной воинской специальности. Считал, что воспитывает она у солдат и офицеров наряду с прочими положительными чертами характера еще и мудрость, философское отношение к жизни. В русской армии это было всегда, а теперь, когда в инженерные войска приходят парни со средним образованием, стало особенно заметным.

А офицеры? Капитан Левин, например? Он прямо-таки влюблен в математику и заразил этой любовью своих солдат. Азаров поинтересовался как-то, что они читают. Оказалось, что в большом количестве математиков или о математиках. Винера, Соболева, Колмогорова. Узнал он от Вачнадзе о существовании такой интересной книги, как «Игра с бесконечностью» профессора Будапештского университета Розы Петер и с большим удовлетворением прочел ее. Увлекаются его сержанты и кибернетикой.

А вчера под руководством капитана Левина и лейтенанта Маркова стали решать проблему «вероятностного количества» различных снарядов и мин, оставшихся в подземелье, методом Монте-Карло. Азаров хоть и не очень верит, что их вычисления увенчаются успехом, но ему приятно, что его офицеры и сержанты предпринимают такую попытку.

Нужно вставать, однако!

Азаров проворно вскакивает с постели и делает зарядку. Едва успевает позавтракать, как за ним приходит машина.

В штабе полка Азарова уже ждет подполковник инженерных войск из военного округа.

«Наверное, с какой-нибудь новой идеей?.. — с тревогой думает Азаров. — Так просто он не приехал бы в столь ранний час…»

— А я к вам с рацпредложением, — улыбаясь, говорит подполковник, пожимая руку Азарову.

— Я так и думал, — усмехается и полковник. — Поддались, наверное, настояниям председателя горисполкома?

— В какой-то мере… Он побаивается, что вы не успеете до первого сентября.

— Его опасения мне понятны, но ведь вы-то…

— Да, я не сомневаюсь, что вы успеете, но почему бы все-таки не кончить с этим единым махом, так сказать?

— Взорвать оставшееся на месте?

— Ну да! Я подсчитал — это безопасно. И риска меньше. Некоторые из оставшихся боеприпасов находятся ведь в песке и глине. Откровенно говоря, мне даже не совсем понятно, почему вы противитесь…

— Помнится, я сообщал вам о строительстве физической лаборатории научно-исследовательского института в ста километрах от Ясеня?

— Да, был такой разговор. Но ведь у них всё в порядке пока…

— Вот именно — пока. Пока мы уничтожаем лишь небольшие группы боеприпасов на подрывном поле.

— А нельзя связаться с ними по телефону и посоветоваться?

— Я заказал на сегодня разговор с моей дочерью, которая работает на строительстве этой лаборатории. Товарищ Силин, — обращается Азаров к помощнику начальника штаба, — вы связались уже с Заозерным?

— Так точно, товарищ полковник. С минуты на минуту жду ответа.

— Давайте тогда подождем немножко, — продолжает Азаров, повернувшись к подполковнику, — и тогда уже решим.

— Но в принципе вы не против?

Азаров подтверждает, что он не против, и они принимаются обсуждать детали подрывания оставшихся боеприпасов. А минут через пятнадцать раздается звонок из Заозерного.

— Это ты, папа? — слышит в трубке голос Ольги Азаров. — Очень хорошо, что ты меня вызвал. Я и сама собиралась тебе позвонить. Хотела попросить тебя купить мне…

— Об этом после, — прерывает ее Азаров. — Скажи лучше, как там ваш фундамент? Сейсмографы ваши фиксируют наши взрывы? Ну, а если мы взорвем примерно в пять раз большее количество боеприпасов? Что, даже трехкратное может оказаться опасным? Я сейчас передам трубку моему коллеге из штаба военного округа, и ты расскажи ему об этом поподробнее. Неплохо было бы, пожалуй, если бы ваше руководство прислало нам по этому поводу официальное… Ах, уже послали! Ну ладно, мы потом договорим, а сейчас я передаю трубку.

— Да уж теперь и нет нужды в таком разговоре, — разочарованно произносит подполковник, но трубку берет и задает Ольге несколько вопросов…

— Ничего, видно, не поделаешь, — говорит он Азарову, попрощавшись с Ольгой. — Придется продолжать разминирование прежним способом.

А когда Азаров кончает разговор с дочерью, он сообщает подполковнику, что намерен полностью откопать все четыре стены подземелья и разобрать их кирпичную кладку, чтобы ускорить вынос боеприпасов. Для этого он подготовил уже еще три группы саперов.

Попрощавшись с подполковником, которому нужно получить у начальника штаба полка сведения о боевой подготовке саперов, Азаров уезжает на свой командный пункт на Козьем пустыре.

В подземелье группа капитана Левина продолжает разминирование, а взвод лейтенанта Маркова приступил уже к окончательной откопке стен. Все идет в строгом соответствии с планом, разработанным полковником Азаровым.

В полдень из горсовета Азарову позвонил заведующий городским отделом народного образования и спросил, можно ли надеяться?

— Можно, — обещает полковник, а сам с тревогой думает: «А вдруг?»

Но все идет хорошо, без происшествий. Погода солнечная, на небе ни облачка, а жара такая, какой и в разгар лета не было. Медленно, будто во время траурной процессии, отходят от Козьего пустыря бронетранспортеры, нагруженные снарядами и минами.

На исходе дня взвод Маркова начинает откопку последней стены подземелья. А в тех стенах, которые уже отрыли, разбирают кирпичи.

Если и дальше так пойдет…

И тут к Азарову вбегает встревоженный капитан Левин. Он еще ничего не произнес, но полковнику уже ясно — случилось что-то необычное.

— Бомба!.. — выпаливает Левин. — Обнаружена авиационная бомба! Не взорвавшаяся… У самой стены подземелья.

— Немедленно прекратить все работы! — порывисто вскакивает со своего места Азаров.

— Я уже распорядился…

— Вывести всех из подземелья! — приказывает полковник дежурному. — Пошли! Может быть, ничего страшного…

— Боюсь, что это не так. Бомба застряла в земле на глубине полутора метров. Когда стали откапывать последнюю стенку, обнажилась ее головная часть…

Они разговаривают на ходу, торопясь в котлован, образовавшийся при окончательной раскопке подземелья.

— А какой вес бомбы?

— Полагаю, что четверть тонны.

Теперь они спустились на самое дно котлована. Отсюда хорошо видна торчащая из земли под углом в сорок пять градусов коническая часть бомбы с головным взрывателем.

— Похоже, что фугасная, — замечает капитан.

— Да, фугасная, — подтверждает полковник. — Значит, у нее взрыватель замедленного действия и что-то в нем не сработало. Вывинчивать опасно, может включиться часовой механизм.

— Что будем делать?

— Прежде всего ее нужно подпереть.

— Лейтенант Марков уже занялся этим. Его саперы готовят подпорки. Сейчас половина шестого — успеем обезвредить ее до отбоя?

— Не успеем. Но обезвредить нужно сегодня же…

— А жители?

— Сейчас позвоню в горком партии и горисполком. Пусть размещают людей у знакомых, в гостиницах, клубах и даже в театрах. Отбоя сегодня не будет. А вы свяжитесь с нашим полковым штабом, пусть пришлют машину с паровой установкой, добавят прожекторов и еще одну электростанцию. Будем работать всю ночь.

…Отделение старшего сержанта Вачнадзе, отдыхавшее с шести вечера до одиннадцати ночи, теперь снова возле котлована. Спуститься в подземелье им пока не разрешают, и они издали наблюдают за полковником Азаровым и капитаном Левиным. Офицеры стоят на деревянном помосте у восточной стены подземелья, залитые светом трех прожекторов.

— Как в операционной… — замечает кто-то из сержантов.

Бомба, поддерживаемая теперь подпорками, не видна саперам, но они знают, что полковник с капитаном собираются выплавлять из нее тротил.

— А краном ее нельзя разве? — шепотом спрашивает у Вачнадзе сержант Каширин.

— Взрыватель, наверно, в таком положении, что нельзя. Вот и решили выплавлять. Температура плавления тротила около восьмидесяти одного градуса, так что можно…

— А его много в бомбе?

— В фугасной до семидесяти процентов общего веса. Значит, около ста семидесяти пяти килограммов.

— Работы, значит, надолго… Дождь вот только как бы не помешал. Слышишь, как небесная артиллерия громыхает?

— Похоже, будет ливень…

— Ну, чего раскаркались? — злится Вачнадзе. — Только ливня нам сейчас и не хватает.

Раскаты грома звучат теперь почти без перерыва. А еще через несколько минут падают первые крупные капли дождя. И почти тотчас же из недр черного, распоротого молниями неба обрушивается такой поток, что сержанты мгновенно промокают до нитки, но не уходят под навес.

Азаров и Левин осторожно вывинчивают донную крышку бомбы, чтобы через образовавшееся отверстие раскаленным паром выплавить из бомбы взрывчатку. Им помогает теперь лейтенант Марков.

«Успеют ли?.. — проносятся тревожные мысли в голове Вачнадзе. — Еще четверть часа такого ливня, и в котлован хлынет поток… Местность пологая, и все туда… Вон уж какие ручьи!..»

— Может быть, помочь им, товарищ майор? — спрашивает Вачнадзе у дежурного офицера.

— Нужно будет, полковник даст знать. А вам нечего тут мокнуть, идите под навес.

Но в это время, видимо прорвав какую-то преграду, по крутому откосу шумно устремляется поток мутной, бурлящей воды. Смывая грунт, он заполняет нижнюю часть котлована и размывает рыхлую землю под опорами, подпирающими бомбу. Начинает крениться набок и помост, на котором находятся полковник с капитаном. Еще мгновение, и все рухнет…

— Товарищ майор?.. — встревоженно восклицает Вачнадзе.

— Вперед! — командует наконец дежурный.

Сержанты, обгоняя друг друга и с трудом держась на ногах, скользящих по мокрому грунту, бегут как на штурм к медленно клонящейся набок подпорке с черной тушей бомбы.

— Спокойно, ребята! — кричит им полковник. — Осторожно берите ее снизу — и к запасному котловану!

Голос полковника громкий (нужно ведь перекричать шум дождя и грохот грома), но спокойный, не командный даже, а такой, будто это на работе, требующей лишь слаженности действий. И это снимает напряжение, успокаивает. Тяжелая ноша, готовая ежесекундно взорваться, не кажется уже такой страшной.

На самом же деле никогда еще не сталкивались они с такой опасностью.

В одном из взрывателей бомбы заработал вдруг часовой механизм. Взрыв неизбежен… Если он произойдет здесь, возле склада, взорвутся и те боеприпасы, которые не успели вывезти. Нужно во что бы то ни стало успеть отнести бомбу в запасной котлован, приспособленный для подрывания боеприпасов, не пригодных для транспортировки.

Поддерживая бомбу, полковник идет впереди, увлекая за собой сержантов. А Левину приказывает сбегать к электрикам и помочь им переместить лучи прожекторов на запасной котлован. Но Левин знает ведь, что начал работать часовой механизм головного взрывателя, и понимает, что полковник отсылает его к электрикам, чтобы спасти. И он медлит…

— Сколько раз отдавать вам приказания, капитан? — повышает голос Азаров. — А ну — бегом!

Но капитан не бежит, он уходит с тяжелым сердцем…

В шуме дождя и грохоте раскатов грома не слышна работа часового механизма взрывателя бомбы. Об этом знает пока лишь полковник Азаров, торопливо прикидывающий в уме, на сколько рассчитано его замедление… когда часовой механизм приведет в действие ударник взрывателя?..

— Скорее, ребята, скорее! — торопит сержантов Азаров, помогая им приподнять бомбу над бруствером котлована. — Теперь наклоняйте ее носовой частью вниз. Нет, в котлован никому не надо лезть! Назад, Вачнадзе! Пусть сползет туда сама! Вот и все. А теперь за мной!..

Он бежит со всех ног к глубокому рву. За ним следуют сержанты. И почти тотчас же землю сотрясает взрыв!

«Хорошо, что мы не успели начать выпаривание тротила, — устало думает Азаров, — а то бы не дотащить нам раскаленный корпус бомбы до котлована… Но теперь уже все!..»

Да, теперь он может так думать. Он осмотрел сегодня все, что осталось на складе. Днем Левин со своей командой извлек из влажной глины почти все снаряды. Теперь остались в основном фаустпатроны и инженерные противотанковые мины без взрывателей. Еще три дня… Нет, одни только сутки работы, и склад будет полностью очищен от боеприпасов. А работать теперь нужно в три смены. Пусть горожане потерпят еще немного, разместились же они где-то на эту ночь. А уже потом…

Потом уж город может спать спокойно! Будут другие поводы для бессонницы — тревога за успех свершения замыслов, первая любовь, рождение ребенка… Наверное, и еще что-то, но только не смертельная угроза, как вчера, как все эти две недели.

Примечания

1

Фольксдейче — немцы, проживавшие на оккупированной территории Советского Союза.

Content

Николай Томан
Город может спать спокойно

Часть первая Среди погибших не значатся

Старшина спецлагеря Азаров

Предложение капитана Фогта

Ночной разговор

Доктор Штрейт

В минных мастерских

Подготовка к эксперименту

Азаров идет на риск

Ночная тревога

Предательство Сердюка

Еще один сюрприз Азарова

Опять этот отчаянный Азаров!..

Накануне побега

Все летит к черту!

Часть вторая Подступы к «неприступному»

План майора Вейцзеккера

Неподалеку от «неприступного»

Бургомистр Куличев получает задание

В штабной партизанской землянке

Васяткин разоблачает провокатора…

Нелегкое решение

В Овражкове

Неудавшиеся именины бургомистра Куличева

Исповедь Куличева

Начальник полиции посвящается в планы Вейцзеккера

Дерзкий замысел Азарова

«Наследник» бургомистра Куличева

Стецюк-Азаров приступает к своим обязанностям

Вейцзеккер все еще проверяет Стецюка-Азарова

В штабе инженерных войск

Тревога майора Вейцзеккера

Азаров завоевывает все большее доверие

Азарова повышают в чине

Большие надежды…

Азаров готовит кадры диверсантов

Ночные занятия

Последние расчеты

Нефедов сдает экзамен на паровозного машиниста

Конец «неприступного»

Часть третья Город может спать спокойно

В районном отделении милиции

Может быть, опасения Говоркова и не напрасны!

Саперы начинают поиски

Говорков фотографирует «таинственную личность»

Разногласия в комиссии

Доверят это только добровольцам

«Дай руку, товарищ!..»

Говорков высказывает новое предположение

«Час от часу не легче!..»

Выход из безвыходного положения

Наконец-то!..

Полковник Азаров снова спускается в подземелье

Заслуженная награда

Город может спать спокойно

Примечания