Эдвард Радзинский

Женившись – не забудьте развестись (сборник)

© Радзинский Э. С., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Женившись – не забудьте развестись

Она дала ему номер своего телефона и просила звонить.

Кронов много раз собирался это сделать, но боялся, что будет тянуть по телефону скучные, глупые слова и все испортит. Поэтому он узнал в канцелярии адрес и все время бродил около ее дома.

Встретил он ее через неделю в университете. Это было в субботу. Сокурсники собирались отбыть в турпоход. Они сидели во дворе на рюкзаках и пели песню «Если б был я турецкий султан, я бы взял тебя в жены».

Они ждали Кронова, который в это время нес из профкома остроумный плакат:

«Не потеряем в лесу человеческий облик».

На повороте коридора у расписания стояла она.

Кронов остановился как вкопанный.

– Что ж вы не звоните, Дима? – сказала она.

Он забормотал какую-то глупость.

– Это невежливо, Дима. Вот и все.

Она поглядела на транспарант «Не потеряем в лесу человеческий облик» и не спросила: «Какой дурак мог выдумать эту тупость?» (как спросила бы потом, через пару лет).

Но улыбнулась, и очень нежно. Потом посмотрела на его ковбойскую шляпу и не спросила: «Что за ужас у тебя на голове?» Но сказала: «Какая чудесная шляпа… Она вам очень идет, Дима».

– Пойдемте с нами… в этот самый турпоход, – сказал он, совсем охрипнув (это случалось всегда, когда он очень волновался).

– Нет, милый Дима, я не пойду в «этот самый турпоход».

Она удивительно это сказала: в ее словах была и взрослая улыбка, и признание собственной слабости, и понимание, как женственна эта слабость.

На прощание она улыбнулась ему, как-то мельком, с какой-то тайной, ресницы у нее при этом чуть опустились и глаза лукаво блеснули.

Как она была красива! Она была чудо как хороша. На трагически бедном красивыми девушками физфаке многие были уверены в этом. Потом, когда они окончат университет, только трое верили в это по-прежнему: она, ее мама и он.

Он часто думал потом: «Ведь не всякий поймет, какая она красавица. И будет пороть ей какую-нибудь чепуху о том, что у нее добрая душа. А она красавица… Но чтобы это понять, надо было видеть, как она уходила тогда по коридору, полыхая в солнечном свете золотыми волосами».

Сначала надо нарисовать рай…

Рай – это то, что было среди самых его первых ощущений в начале жизни… Он помнит, что было лето и утро… И он бежал по мокрой некошеной траве, и вокруг пахло чем-то розовым, сладким. «Это – земляничная поляна», – сказала сзади мама.

Потом он забыл об этом. И вспомнил, когда появилась она.

Итак, надо нарисовать земляничную поляну, и на поляне двое: он и она. А внизу не забудьте скромную подпись: «Рай»…

После встречи в коридоре они стали видеться каждый день.

И было у них, как у всех… как тысячу… миллион лет назад. Они полюбили читать одну книгу. Они сидели в университетском скверике, склонившись над книгой и ощущая сдвинутыми плечами прекрасную близость друг друга.

Да, все было у них обычно, пока не наступил тот день – их первый день испытания на жизнь.

Провожали чету вулканологов. Вулканологи уезжали на вулкан, где должны были осесть на долгие годы. Все немного выпили и начали говорить то, что думали, то есть жалеть вулканологов, которые уезжали от всяческой жизни к своему одинокому вулкану.

Тогда встал супруг-вулканолог и сказал речь. Он сказал, что если человек – ученый, то вся жизнь его – драма, то есть драма борьбы. Если люди любят друг друга, то жизнь их сразу поэма и драма… И потому им не нужен никакой театр, они сами театр.

«Я люблю эту женщину, – говорил он, глядя на свою жену-вулканолога, – и она меня. Рядом с нами будет удивительная природа. И объект исследования – объект нашей драмы – будет тоже рядом с нами. И мы будем счастливы – я, моя жена и вулкан».

Надо было бы добавить про детей, которые станут частью извержения вулкана.

Тут все захлопали, а она чуть не заплакала, так ей понравились слова вулканолога. Кронов сильно сжал ее руку. Не выпуская ее руки, он встал и повел ее за собой. Она молча пошла за ним из комнаты.

В коридоре кто-то кашлянул. Они вышли на лестницу. Он неумело прижал ее к себе и поцеловал. Она вырвалась и побежала вверх по лестнице. Он пошел за ней. Она остановилась на последнем этаже у окна и по-прежнему молча, не оборачиваясь, стала глядеть в это окно…

Во дворе был недостроенный дом, освещенный безжалостным белым светом прожектора.

Она повернулась к нему и заговорила. При этом она все время как-то досадливо поводила головой, но ничего не могла поделать с собой, и было видно, что она плачет.

Она сказала Кронову, что она любила безумно… до него, но ее разлюбили…

Ей бы сказать наоборот, что не она любила, а ее любили безумно. И что она совсем не любила, но что кто-то хотел покончить с собой, вопрос стоял именно так… И она, только чтобы его спасти, и т. д. Но она не знала тогда, как нужно говорить в таких случаях.

Он молча повернулся и пошел вниз по лестнице… А она осталась у окна с видом на недостроенный дом. Он шел по улице и кривил рот, так ему было плохо. Потом он пришел в общежитие и улегся на кровать. Ему было уже двадцать лет, но она была его первая девушка. Он лежал и смотрел в окно, в теле была сухая легкость, как в детстве после сильных слез и болезни.

И все-таки он доказал себе, что человек не тот, кем он был прежде, а тот, кто он есть теперь. Он решил позвонить ей, и если она сразу возьмет трубку, значит, она ждет его, и это его судьба. И тогда он простит ее. (Он был уверен в своем праве прощать ее за то, что она уже любила до него.) Он не знал тогда, что, если бы она не подошла к телефону и если бы она сказала, что тысячу раз любила до него и столько же раз ее бросили, он все равно простил бы ее.

Была глубокая ночь.

Он набрал номер, и она сразу сняла трубку.

– Алло, – сказала она. – Алло…

Он молчал в трубку.

– Алло, – говорила она тревожно. – Алло… Алло… Алло… Алло… Это ты?..

Он молчал. Она, видно, была уверена, что это он, и поэтому сказала:

– Это Димка… Это Димка…

Она засмеялась счастливо-счастливо, а потом замолчала. Она всегда замечательно молчала. Она опускала голову и молча перебирала губами, как кролик. Он представил, как она там замечательно молчит, и чуть не умер от нежности. Потом она заговорила почему-то шепотом:

– Ты ничего не понимаешь… и ты меня обидел…

(Это не она его обидела, а он ее… И самое удивительное – ему было смертельно жаль ее.)

– Я тебя люблю, – сказал он, охрипнув.

– Ты хочешь сейчас спать?

– Нет.

– Я одета… Я быстро… Ты жди меня, где всегда.

Он ждал ее, где всегда. Очень долго ждал, как всегда. Она не умела торопиться. Она всегда собиралась загадочно медленно.

Потом она пришла. Когда он ее увидел, все, что он думал, показалось чудовищным, нелепым, будто он очнулся утром после страшного сна.

Она медленно шла по обочине тротуара, стараясь при каждом шаге попадать ногой на новую плитку, наверное, она что-то загадала и считала шаги, как девчонка. Он шел рядом.

Так они шли по улице, изредка поглядывая друг на друга. И если кому-то из них удавалось поймать взгляд другого, они оба невероятно радовались.

Она вдруг сказала:

– А я ведь думала, что больше мы никогда не увидимся…

Потом они снова шли молча и играли в новую, еще более странную игру: они находили ощупью пальцы друг друга и сжимали до хруста. И ей было совсем не больно – так она говорила тогда.

Он проводил ее домой. В парадном они поцеловались. Потом она стала подниматься по лестнице, а он целовал ее на каждой ступеньке, увеличивая и увеличивая число поцелуев.

– Пропали мои губы, – шептала она.

Так они дошли до ее квартиры.

Они зашли в квартиру, потому что родители были на даче и входить ей одной в темную квартиру было неприятно.

В темноте передней они снова целовались, и только потом она зажгла свет. Но тут выяснилось, что они оба «совсем не хотят спать». И он решил не уходить еще полчасика…

Так наступило их первое утро. Как радостно, счастливо «все было». И как они проснулись, и она засмеялась и прекрасно сказала: «Димка, всю ночь… после… ты меня обнимал. Я так и проснулась, обнявшись…»

Наверное, он просто боялся, что она убежит. Или… что все это сон.

Потом она встала и совсем голая пошла в ванную… И он совсем потерялся от ее красоты.

Было очень рано, когда они вышли из дому. Он удивился, как светел воздух и как громко поют птицы.

Он подумал, что днем они, наверное, тоже не молчат, просто их не слышно из-за шума на улицах.

Они шли к метро.

– Какое сегодня число? – спросила она.

– 12 июля.

– Сегодня «Самсон-ветродуй»…

Она засмеялась и прибавила:

– Надо же… Наш первый день с тобою – с таким глупым названием.

Она сказала, что в прошлом году жила в деревне у бабушки и выучила там все дни народного календаря. Он тоже захотел выучить. Они шли к метро и учили бабушкин народный календарь.

– Когда будет «Мокрида»? – спрашивала она.

– 26 июня, – отвечал он радостно и наобум.

– Нет, 26‑го – «Акулина-гречишница». А когда будет «Зиновий – Синичкин праздник»? Не знаешь… Не знаешь…

За это ее знание последовал поцелуй.

Не знал он и главного события 20 апреля… Оказывается, в этот день по всей Руси в реках просыпаются русалки. И вся бабушкина деревня отправлялась топить в реке старые рубашки, чтобы русалки могли прикрыть свою наготу.

Излишне говорить, что и это важное событие было отмечено поцелуем.

Особенно много поцелуев пришлось на день 5 мая… Оказалось, это был ведьмин день… Ведьмы в лесах, на полянах водили хороводы…

Она рассказывала, и глаза ее от ужаса становились круглыми… И он целовал ее, чтобы она понимала – Кронов защитит ее от всех ведьм в мире.

Их обогнал пустой утренний автобус. У автобуса влажно блестели бока и стекла.

И парень в окне автобуса смеялся и махал им.

На углу рядом с парком стояли два молоденьких милиционера. Им было очень весело: они играли в футбол теннисным мячиком. Два камушка обозначали ворота, и они били друг другу по воротам по очереди, «со счетом».

Кронов помахал рукой милиционерам, и они тоже помахали ему в ответ. Это было славно.

И Кронов радовался этому приветливому утреннему братству! А она вдруг замолчала. Потом вынула из сумки черные очки и надела.

И молча шла в черных очках и о чем-то думала.

За высокой оградой парка начинался лес. Там уже были загород и высокое небо, не загороженное домами. И земляничные поляны.

Потом он сидел на кровати в общежитии, даже не пытаясь разобраться, что же произошло. Потому что тогда все было так понятно.

Еще два месяца назад он точно знал, «чтобы достичь в науке чего-то, жениться надо после 35». Так требовал «по своему опыту» любимый преподаватель Григулис.

Но любимый преподаватель Григулис не знал того, что теперь знал он. Есть она – «его женщина» – и все остальные женщины.

Ее мать была против этого брака. Ее мать знала, что дочь Лена – красивая, умная, порядочная, талантливая, работящая девочка. При таком обилии положительных качеств Кронов никак не мог ей соответствовать. И хотя мать знала это «совершенно точно» (ее любимое слово), но она была «реалистка» (другое любимое слово), то есть женщина прогрессивных взглядов в сложных отношениях родителей и детей. Поэтому она все это «тотчас сказала себе» (любимое выражение – употреблялось ею в абстрактном смысле). Обычно то, что она «говорила себе», она тотчас доводила до сведения всех. Например, обращаясь к дочери: «Я сказала себе, что ни единым словом больше не вмешиваюсь в твою жизнь, хотя я категорически против твоего брака».

Мать поговорила с отцом. Отцу было сказано, что, пока он был занят своими делами, любимая дочь изволила переспать с каким-то нищим студентом. Но изменить уже ничего нельзя, потому что «его дочь упряма как осел, точнее как ее отец».

У матери была одна-единственная просьба: подождать с оформлением брака. Когда эта одна-единственная просьба не была принята, мать «нашла в себе силы» пригласить Кронова в дом и познакомиться с ним (крепкое мужское рукопожатие).

Отца в день встречи удалили из дома, потому что «этот человек может только мешать».

Мать высказала еще одну-единственную просьбу: чтобы Кронов и ее дочь Лена, вступив в брак, не жили в ее доме. Такое «раздельное проживание исключает возможные трения». Здесь мать сослалась на пример очень разумной страны Швеции, где «просто-напросто существует закон, по которому в брак имеют право вступать только люди, обладающие собственным домом».

Кронов обладал только койкой в общежитии. Теперь, когда он ее провожал домой, они смотрели на освещенные окна. В каждом окне был собственный дом людей – счастливых людей, которые могли закрыть за собой дверь и быть друг с другом сколько душе угодно.

Ему даже приснился сон: с топором в руках он стоял посреди мостовой города Стокгольма и строил себе дом. Он мешал движению, гудели автомобили и автобусы, свистели полисмены и соседи по общежитию, а он все строил, строил и строил дом.

Никакой сон ему не приснился, он вообще спал без снов. Он соврал ей это, чтобы она знала – он переживает!

Весной умерла ее тетка, и они получили по завещанию комнату в 19,8 квадратного метра в коммунальной квартире на станции Лосиноостровская.

Они переезжали. Шли со станции. У него на плече громоздился горбом огромный узел: это была их постель, связанная ремнями. Другой конец узла придерживала она. В руке он нес чемодан невиданной тяжести с кастрюлями и книгами. Горб все время сползал. И тогда она говорила:

– Тебе очень тяжело… Давай остановимся.

– Порядок! – бодро выкрикивал он и подбрасывал горб удалым движением плеча, обливаясь потом.

Они пришли.

И сразу закрылись на «свой крючок». Они были вдвоем в своей комнате.

Все было так прекрасно, что старая теткина кровать не выдержала радости их тел и развалилась… Они спали на полу. Слава Богу, пол выдержал.

Утром он увидел в окне небо и деревья. В комнате все шелестело. Это был ветер, который принес какой-то прекрасный розовый запах. И ему стало так ровно и мудро. И он вспомнил то, что хотел вспомнить: то раннее утро в детстве и слова мамы. Да, это был запах с той самой земляничной поляны.

Как легко исчезают счастливые Адам и Ева! Почему вместо них оказывается пара сильных молодых боксеров, способных без устали лупить друг друга по 16 раундов подряд?

Брак сверстников опасен. Особенно брак однокурсников.

В нем нет тайны и слишком много детской простоты. Есть какой-нибудь Дима и какая-нибудь Леночка. Они абсолютно все знают друг о друге – в этом они совершенно уверены. И притом все время считаются, как положено сверстникам.

Больше всего они боятся ущемления собственных прав. Они наслышаны об этом. И часто все это больше похоже на совместный турпоход, чем на брак.

Борьба за равенство называлась у них «жизнь по Руссо». Это была вначале милая и любовная игра, а французский просветитель обозначал в этой игре «нетленную идею равноправия».

Например: «Согласно Руссо, кто сегодня должен чистить картошку, если вчера ее чистила я?» – спрашивала она.

И он чистил эту самую картошку, уважая нетленные идеи Руссо.

Но когда он попытался, согласно идее великого французского просветителя, мыть сам посуду, то на тарелках все время оказывались невидимые ему, но отчетливо зримые ей пятна. Он очень старался, но эти невидимые, проклятые пятна всегда оставались!

В результате посуду стала мыть только она. И обед стала готовить только она.

Вскоре ей стало ясно, что никакой Руссо не поможет. У нее всегда будет больше дел потому, что она женщина. И вот тогда ей начало казаться, что из-за хозяйства она не успевает заниматься наукой. Она всегда училась добротно, но средне, а он всегда считался корифеем. У него даже было почетное факультетское прозвище «мастуч». Маститый ученый – сокращенно. Но теперь она забыла это. Ей все чаще казалось, что она из-за него забросила любимую некогда науку и оттого учится добротно и средне, а он эксплуатирует ее и оттого добивается успехов.

Особенно часто эти горестные мысли посещали ее в процессе мытья посуды.

Пока она мыла, то успевала подумать и о загубленном научном даровании и о том, как иные женщины убивают над раковиной свои лучшие годы. И потом их бросают мерзавцы-мужчины, которым они «швырнули под ноги бесценные годы». И ей так становилось себя жалко, что на глазах у нее наворачивались слезы.

Иногда их навещала ее мать. Она садилась в сторонке, но не помогала ей мыть посуду. Она трезво ждала, пока дочь научится все делать самостоятельно. А пока она сидела в стороне и говорила «себе самой» (то есть вслух) загадочную фразу:

Вот так уничтожаются люди.

Она, видно, тоже думала о погибшей научной судьбе дочери.

На лице ее матери всегда было обиженное выражение, когда она разговаривала с Кроновым.

Оно появилось в первый же день, когда он посетил их дом.

Кронов всегда спешил. Он жил в общежитии, в торопливом мужском общежитии, где главный лозунг жизни – «по быстрому» И вот, когда он пришел в их дом в первый раз все готовились сесть за стол, ее мать отозвала Кронова в сторону. На ее лице было обиженное выражение. Она сказала:

Я вынуждена открыть вам, дружок, – вы не умеете мыть руки как следует. После вашего мытья на полотенце остались грязные следы. Я рада вам сделать это замечание, надеюсь, оно вам поможет: вы достаточно взрослый, чтобы следить за чистотой своих рук.

Кронов чуть не умер со стыда. Есть вещи, которые нельзя говорить людям. Он, например, не смог бы. Но ее мать сказала все это твердо и четко. Она всегда говорила «всю правду» и очень этим гордилась. Что делать, она была сторонником реалистического подхода к вещам – к любым вещам.

Есть такие мудрые педагоги, которые считают, что главное – это трезвый взгляд на мир. Например, ребятишкам надо побыстрее объяснить, как они появились на свет (чтобы они, не дай бог, не подумали насчет аиста), а девушкам как можно раньше рассказать о периоде полового созревания и презервативах.

Они называют все это – смотреть на вещи реалистически и бороться с дезинформацией улицы. Но вообще-то это – свинство.

Хотя, может быть, и не так. Может быть, это полезно. Например, Кронов после того разговора начал так тщательно мыть руки, что теперь не поймешь, нужно ли вытирать руки полотенцем или наоборот. Правда, с тех пор он редко приходил к ним в дом. Зато с тех пор ее мать стала приезжать к ним сама. За обедом она часто устраивала дискуссии о том, что мужчина в семье должен быть мужчиной, а не облаком в штанах. Это означало, что Кронов и был этим самым облаком. Потому что настоящий мужчина – он:

во-первых, сильный и великодушный (это означает, что, если тебя кроют последними словами, ты должен понимать и прощать);

во-вторых, заботливый (это означает все время находиться в постоянной боевой готовности сбегать в магазин или в «ремонт обуви» и т. д.);

в-третьих, сильный и мудрый, то есть умеющий делать так, чтобы женщине было с ним хорошо.

Но что такое «хорошо»? Это понятие у ее матери все время менялось в зависимости от температуры воздуха, климатических условий и времени суток.

Кронов не был «настоящим мужчиной». Но ей с ним было хорошо. Во всяком случае, вначале, когда у них была эта самая земляничная поляна.

Тогда она не говорила, что им тесно. Но теперь ей уже перестало хватать крючка на двери. Он всегда помнил их первую крупную ссору.

Его курсовую работу приняли к печати в «Вопросах физики». Это было грандиозно!

Она вернулась домой раньше его и мыла посуду. Когда он открыл дверь, она не обернулась: это означало высшую степень гнева по поводу посуды.

Он решил сразу исправить ей настроение. Он рассказал про «Вопросы физики» и все время кричал неестественно громко: «Это потрясающе! Это грандиозно!»

Она вдруг резко повернулась к нему и, швырнув сковородку в рукомойник, с лицом, перекошенным от бешенства, начала кричать. Она кричала, что ей неинтересно все это слушать, что ей надоело, что «она тоже хотела быть ученым, а не посудомойкой» и что «стыдно строить свою карьеру на костях других».

Он молчал. Замолчала и она.

Потом она искоса поглядела на него. Ей стало его очень жалко. Она подошла и обняла его.

Потом они начали ждать ребенка.

Он был полон нежности к ее новому положению, к нему, кто был внутри нее.

С квартирой все было в порядке. Подходило время распределения, он уже знал, где будет работать, и там ему обещали квартиру.

Она строила грандиозные планы оборудования этой будущей квартиры. Тогда квартира казалась ей мечтой, такой же мечтой, как когда-то крючок на двери.

Все было в порядке, но ссорились они теперь почему-то часто.

В этот день все началось с пустяка, как всегда, и кончилось скандалом. Тоже – как всегда.

Она пришла из консультации и была очень расстроена, потому что на лице у нее появились пятна. Он начал рассказывать про статью в американском журнале о его работе.

– Ага, расскажи, расскажи мне о своих великих достижениях! – крикнула она. – Милый, Эйнштейну в голову не пришло бы хвастать, что о нем напечатали в каком-то ничтожном журнале!

– Это знаменитый журнал.

Но она не слушала! Она кричала.

– Ты – посредственность! Ничтожная посредственность!

– Замолчи!

– Только посредственность может строить карьеру на труде других! (Это она о себе.) И хвастать этим!.. Ненавижу тебя! И жалею этого несчастного ребенка, который должен появиться на свет… от такого человека!..

Он выбежал из комнаты.

Он поклялся не возвращаться домой никогда.

Он сел в электричку и поехал в Москву.

В электричке ярость улеглась. Он даже почувствовал легкую жалость к ней, но по-прежнему решил не возвращаться домой… правда, уже не вообще, а только до утра.

Он приехал в Москву в девять вечера и позвонил с вокзала преподавателю Григулису.

Григулис был из тех физиков, которых в литературе 60‑х годов называли «шефами».

Это теперь «шефами» называют и таксистов, и швейцаров, и продавцов.

Григулис считал себя любимым преподавателем в университете.

В общем, так оно и было.

«Шеф» напоил Кронова чаем. Перед чаем Кронов пошел мыть руки. Он тер их по привычке долго, и когда вышел из ванной, на лице Григулиса был испуг. Потом они выпили бутылку «удивительного вина», которое Григулису посчастливилось открыть в магазине «Фрукты – овощи» напротив дома. Это было обычное крымское «Каберне», но Кронов не спорил.

Потом пришла жена «шефа». Жена была очень красивая, яркая, какая-то черная и красная, как рябина. Григулиса она, видно, страшно любила и при каждом его слове торжествующе глядела на Кронова, и на ее лице было написано: «Вы слыхали что-нибудь подобное?!»

Кронов пил «Каберне» и думал: «Везет же людям! Сидят два ласковых интеллигентных человека и не орут друг на друга».

Григулис обожал Пушкина, но что было ужасно – он любил читать стихи вслух…

Прочтя монотонно три стихотворения подряд под восторженным взглядом супруги, Григулис отметил потрясающее воображение Пушкина. Он порадовался, что оно не было чрезмерным, иначе Пушкин стал бы математиком.

Посмеявшись вместе с женой своей шутке, Григулис начал что-то рассказывать…

Но Кронов его не слушал. Он думал о ней, о том, что она там совсем одна и, наверное, плачет. Он точно знал, что она плачет, и ждет его, и умирает от страха за него. Она никогда не ночевала одна с тех пор, как они стали жить на Лосиноостровской.

Было поздно. Он собрался домой, но Григулис сказал, что не выпустит его.

И Кронов заставил себя остаться.

Перед сном Григулис прочел ему проповедь. Он сказал, что сразу про него все понял, что Кронов – типичный «подкаблучник». Так нельзя. Передовые люди уже давно заключают со своими женами «Пакт о ненападении». Он дозволяет обоим делать все, что им захочется. Это избавляет двоих от лжи и, следовательно, от ссор. Он еще что-то говорил, тоже очень передовое, но Кронов не слушал.

Потом он лежал на крахмальных простынях и все пытался вспомнить о ее оскорблениях, чтобы перестать ее жалеть. Но он не мог.

Григулисовские часы пробили полночь.

Теперь ему стало мерещиться черт знает что! Он вообразил, как какой-нибудь пьяный по ошибке забредет в их дом, перепутает дверь и постучит к ним (дверь выходила на лестницу). И она доверчиво откроет, потому что подумает, что это стучится Кронов, и тогда…

В ужасе он уселся на кровати. Потом оделся «по-быстрому», написал Григулису милую записку: «Внезапно вспомнил, что оставил дома невыключенный утюг. Благодарю вас за все».

Этот невыключенный утюг много раз выручал его в жизни.

Был второй час ночи, метро бездействовало, на такси денег не было.

Он бежал к вокзалу через весь город. Его остановил милиционер. Он показал ему студенческий билет, милиционер аккуратно списал данные со студенческого билета на случай, если случится какое-нибудь ограбление.

Потом он ехал в последней электричке и мучился, когда же пройдут эти 20 минут пути.

Он пытался смотреть в окно и сквозь безумное свое отражение различал луну за окном. Луна шла за поездом над темной землей…

Потом он бежал со станции к дому, проваливаясь в какие-то ямы и спотыкаясь о какие-то бутылки и банки.

Луна ушла, вокруг была тишина рассвета. Но светать не начинало – небо было в тучах. Их дом был темен, только горело одно окно. Умирая от предчувствий, он взбежал по лестнице и постучал. Она сразу открыла и, конечно, даже не спросила, кто стучит. Он вошел с косящими от ужаса глазами.

Она обняла его. Он чуть не заплакал.

На столе стоял ужин.

– Почему ты не спишь? – спросил он.

– Я ждала одного человека…

– Может быть, того самого человека, которого ты ненавидишь?

– Да, я ждала того глупого человека… Не ешь стоя…

– А сначала что ты делала?

– Сначала я плакала.

– А потом?

– Потом я жалела себя. Я очень долго жалела себя… А уж потом начала ждать тебя и бояться.

Он представил, как она сидит на кровати, поджав под себя худые девчачьи ноги и, жалея себя, боится за него. И, опять задыхаясь от нежности, он пошел к ней.

Все было опять, как раньше…

Потом они объяснили друг другу, какие они дураки, потому что у них есть самое главное – любовь, здоровье и молодость, и они должны жить хорошо, быть счастливыми и не гневить Господа. Они долго объясняли друг другу эти справедливые вещи.

…За окном ударил гром. Комната осветилась близкой молнией – и снова рядом тяжко ударило.

– Как вовремя ты успел… – шептала она. И, представив, как он попал бы в этот ливень, в эти жутко вспыхивающие молнии, она прижалась к нему.

Он снова и ясно понял, что она его женщина. Во всем необъятном мире у него есть одна его женщина. Раньше это была мать. Теперь она его новая мать.

«Вот родится у нас кроха, и все будет замечательно… Ты его ведь ждешь? Правда, ждешь нашего?»

Им было очень хорошо в ту ночь. Они только не знали, что ночь эта была всего лишь островом среди всех прошедших и грядущих ссор. Очень маленьким островом…

Здесь надо нарисовать прекрасный остров среди океана. И чтобы обязательно были пальмы… много пальм. С пальмами будет яснее, какой это был прекрасный остров.

На следующий день они поссорились опять. Почему они не боялись ссориться? Наверное, все дело в том, что они были молоды. Молодым инстинктивно кажется, что в их жизни, которая только начинается, наверняка еще будет что-то самое настоящее, самое главное. И оттого молодые так смелы: они не боятся разрушать…

И они тоже отважно разрушали ссорами. Это были многообразные ссоры. Например, ссоры из-за ничего. Обстановка: он сидит и работает. Она вернулась из университета и готовит обед, и, конечно, очень сердится, что ей надо готовить в то время, как он сидит и занимается «делом», и т. д.

Потом он всегда забывал покупать сыр. Он не знал, почему так случалось. Он никогда не испытывал пренебрежения к этому ласковому продукту. Но почему-то забывал его покупать. И, когда он возвращался домой без сыра, она кричала в восторге обиды: «У меня осталось одно удовольствие в жизни – сыр! И ты, конечно, забыл его купить!..»

По дороге в университет он «забрасывал» белье в прачечную. В прачечной нужно было заполнять какие-то голубые и белые листочки: один цвет листочка означал «крахмалить белье», а другой – «не крахмалить». Пока он стоял в очереди, на него обрушивались идеи (это было время диплома). И когда подходила пора заполнения цветных бланков, он светился идеями… Они гроздьями висели в мозгу, и он, конечно же, путал чертовы цвета. В результате вместо рубашек всегда крахмалили простыни и ночные сорочки. Когда он приносил белье и она разворачивала деревянные от крахмала простыни, она тотчас начинала кричать, что он занят только своими великими мыслями, что она не собиралась выходить замуж за Эйнштейна. Кроме того, этот великий ученый катал коляску и во время поучительного занятия по дому придумал теорию относительности! Потому что Эйнштейн был человек! И, следовательно, он не Эйнштейн, а просто обыкновенный самовлюбленный подлец!

Вот тогда он научился врать. Он объяснял неурядицы с крахмалом удивительной болтливостью и врожденной лживостью приемщиц в прачечных. Они только и думают, как бы поболтать со своими кавалерами. Именно в это время путают белье бедных клиентов.

Странно. Вспоминать об этом ему было теперь прекрасно и даже легко. Наверное, потому, что есть трогательная грусть в близко придвинутом прошлом. Или проще: сентиментальность. Все мы сентиментальны, когда дело касается воспоминаний.

Но он не так вспоминает. Слишком легко он вспоминает. Идиллии не было. Было жестоко и страшно – боксеры. Ее мать права. Он не был мужчиной. Он был только сверстником, нормально-эгоистичным сверстником.

Кстати, о ее матери.

Он почему-то никогда не мог понять простой вещи: она любила свою дочь, и оттого было все. Этого нельзя было не понимать, и за это ей надо было прощать, и уж никак нельзя было пользоваться ее опрометчивыми словами и поступками в «отношениях двоих». А он пользовался, умело ловил ее на каждом неудачном слове и помнил до сих пор все эти слова…

А про себя он не помнил. Точнее, помнил, но только то, в чем был хорош.

А ведь было другое.

Это случилось в самом начале, когда еще была земляничная поляна. Она тогда его очень любила. И чем дальше, тем привязчивей, требовательнее была ее любовь. Однажды он почувствовал, что немного устал, что ему уже надоедает эта настойчивая любовь. И тогда исподволь, каждый день он начал готовить ее к мысли о мужской своей независимости, как учил Григулис.

Однажды он сказал, будто в шутку, что все мужчины просто в силу исторически сложившихся причин испытывают постоянную тягу к свободе. Без этого они несчастны. И порой у них возникает непреодолимая потребность – побыть одному, которая не всегда понятна женщине.

Даже если он думал так, говорить с ней об этом было нельзя. Но он сказал, потому что хотел тогда законно получить право на мужскую свободу.

Она молча убрала руку с его шеи (она обнимала его, когда он все это ей говорил) и задумалась.

Он спросил, о чем она думает.

Она не ответила. Когда она начинала думать о чем-то важном, к ней лучше было не обращаться.

Он не понял тогда, что она думала о своем доме. У женщины, есть ли у нее дети или нет, существует это чувство «своего дома». И в тот раз она, наверное, с ужасом подумала, что иногда он хочет жить без нее и что, оказывается, бывает время, когда ему тягостен «ее дом».

Она испугалась. А он не мог понять тогда всего этого. И не мог с ней поговорить как нужно. Он только чувствовал, что она понапрасну сердится на него, и оттого сердился сам.

В то время он первый раз поехал в командировку.

В дороге он тосковал и снова любил ее восторженно и сильно. Он вернулся к ней с этой любовью. Но она уже никогда не забывала, с какой легкостью, почти радостно он от нее уезжал. Она стала подозрительной – она боялась за свой дом.

А потом она стала ходить с животом. Губы у нее вспухли и стали совсем детскими, и были обведены по краям тонкой коричневой полосочкой.

Когда она пришла оформляться на работу (ей повезло, ее распределили туда, куда она хотела), директор НИИ мрачно посмотрел на нее и сказал прямо: «Это у вас на год… А у нас сейчас важная тема, нам нужны работники, а не пустые кресла».

На семейном совете Кронов и ее мать решили, что ей лучше посидеть пока дома («Благо, есть такая материальная возможность» – Кронова распределили в знаменитый НИИ).

И она осталась сидеть дома.

…Она попросила Кронова никуда не уезжать. «Это может начаться в любой момент», – говорила она, и глаза у нее становились блестящими от ужаса.

Ему нужно снова было ехать в другой город – на установку. Но он остался и очень злился. Она чувствовала эту злость и тоже сердилась. И оттого они все больше ссорились. Однажды во время очередной ссоры она крикнула ему:

«Вот подожди немного! Во время родов я умру! Я это чувствую! И тогда ты освободишься… И обретешь «исторически сложившуюся свободу!»

Самое страшное: он не ужаснулся этих ее слов. Он устал от нее.

Брак – это соревнование эгоизмов. Необходимо, чтобы кто-нибудь один уступил. Тогда можно жить. Если уступят оба, наверное, тогда и случается счастье. Но никто не хотел уступать.

Он не смог быть взрослее. Он не смог понять ее тогдашнее состояние: тоску оттого, что она сидит дома, ее страх перед родами и то, что она казалась себе совсем одинокой – с будущим ребенком и с человеком, который, как ей теперь мерещилось, все время хочет от нее уйти.

Он действительно хотел уйти. Не от нее. От ее нервности и терзаний. Ему казалось, что тут нет ничего дурного: ведь он не уходит изменять ей. Просто посидеть с друзьями или совсем одному. Потому что находиться с ней стало очень трудно…

Он начал все чаще ей врать. Когда он врал, то говорил с ней каким-то новым, омерзительно ласковым голосом.

В тот день он позвонил ей с работы и сказал:

– Родненькая, я задержусь до вечера.

У меня тут неприятности (она его жалела, когда у него были неприятности, и тогда не сердилась на него).

– Хорошо, – сказала она (но он почувствовал, что все-таки сердится).

– Я куплю триста граммов сыру, – сказал он заискивающим голосом, чтобы разогнать остатки ее обиды и показать, как напряженно он трудится для дома.

– Хорошо, – сказала она мягче. – Только, пожалуйста, поосторожнее там… (Последняя фраза означала, что она уже не сердится.)

После работы он отправился на стадион. Он любил стадион. Для большинства женщин – это представление о стаде. Для мужчин – это братство. Там собирались десятки тысяч мужчин. На них кричали на работе, кричали дома, а здесь они сами кричали. На стадионе все эти мужчины возвращались в детство. Они беззаботно орали, пили пиво, ругались с соседями и, главное, забывали все свои взрослые неприятности.

После стадиона Кронов продолжил свои маленькие мужские развлечения – уселся с другом Генычем в «Стекляшке» – так называлось стандартное стеклянное кафе у стадиона.

В кафе можно было взять чешское пиво в высоких кружках.

Официантка принесла пиво, села за пустой столик и начала что-то записывать.

Геныч, конечно же, стал за ней ухлестывать.

Но ей было не до Геныча, она должна была заполнить анкету – ответы на вопрос «Почему пьют люди? Перечислить причины, как она их сама понимает».

– Отчего же они пьют? – особым «охмурительным голосом» спрашивал Геныч.

– Отчего не пьют, лучше спросите… От плохой погоды пьют? (Действительно, холод пронимает или жара).

– От жилищных условий пьют? (И вправду – тесно соловью в квартире или просторно).

Далее шли праздники, которые Геныч рекомендовал официантке подразделить на личные и общественные. Благодаря знаниям Геныча набралось 28 причин. Завершили они научно-исследовательскую работу мудростью «захотел человек и напился».

Это была лучшая теоретическая работа Геныча (которому Григулис еще в университете постоянно и нудно советовал покинуть наш факультет).

Григулис его не понимал – Геныч был Человек Жизни.

И пока Кронов занимался тайнами Вселенной, Геныч занимался жизнью.

И теперь ловко, как бы невзначай уже обнимал очень хорошенькую официантку.

Но тайны Вселенной потребовали новую кружку для Кронова.

Кронов неторопливо пил пиво и был счастлив.

За этим занятием его увидела ее мать, проходившая мимо «Стекляшки». Это был тот самый «один случай на тысячу».

Когда он вернулся домой и вынул 300 граммов сыра (он не забыл его в этот раз), она преувеличенно вежливо поблагодарила его за сыр и быстро ушла из комнаты.

Потом тотчас вернулась и спросила:

– Ну, какие же у тебя были неприятности?

Он почувствовал что-то неладное, смутился и оттого начал рассказывать какую-то чепуху об очереди, которую он выстоял, покупая сыр.

Она прервала его рассказ о семейном подвиге и снова спросила:

– Ну, а все-таки, какие же неприятности задержали тебя на работе?

Голос у нее прервался.

Он хотел что-то ответить, но она не выдержала и крикнула:

– Зачем врать?!

Потом показала на его щеку и сказала:

– Вытри… это… пожалуйста… – И заплакала.

Он подошел к зеркалу и посмотрел на «это» и, к своему ужасу и недоумению, увидел на своей щеке след красной краски.

Он потер пальцем – краска не оттиралась.

Он лихорадочно стал вспоминать, откуда у него «это». У них на работе экзальтированные сотрудницы имели порой обыкновение чмокать в щеку сотрудников мужского пола за удачно найденное решение – это считалось высшим выражением восторга. Но сегодня его никто не чмокал. Он хотел объяснить ей, но, когда он начал, она сразу закричала:

– Уйди! Куда-нибудь уйди! Ты мне противен! Ты отвратителен! Ты мерзок!..

Он снова посмотрел в зеркало, пытаясь вспомнить что-нибудь. И тут он увидел свою руку, держащую зеркало: на пальце был отчетливый след той же красной краски.

Он понял. Это был след от красной шариковой ручки.

Он с торжеством вынул авторучку.

– Смотри, – сказал он с восторгом. – Это же авторучка… – И он начал ею мазать лицо.

– Уйди от меня! Уйди! (Но все-таки она искоса взглянула на него и поняла.) Ради бога, уйди… сейчас же!

Она, видно, чуть-чуть успокоилась и все пыталась вызвать прежнюю злость. А потом снова взглянула на него и поспешно отвернулась, чтобы не засмеяться. Потому что в восторге открытия он выкрасил себе все щеки.

– Где ты был?! Как тебе не стыдно?

Тут его прорвало. Он сказал, что они жутко живут, что так нельзя, что они не уважают друг друга. Он рассказал, где он был, и сказал много благородных вещей о понимании в семье.

Глаза у нее стали спокойные и очень усталые. Потом она помолчала и сказала:

– Значит, ты даже не уходил к кому-то. Ты уходил просто, чтобы побыть без меня. Это ты, который не мог жить без меня. Ты убежал от меня на футбол.

В тот день в ней умерло что-то, так она говорила ему потом.

А может быть, она просто что-то решила.

И потом они уже никогда не ссорились. Да и ссоры их постепенно перестали быть яростными.

…Они оба уже отказали друг другу в возможности понять то тонкое, сложное, что было причиной их поступков и чего (как они оба для себя выяснили) абсолютно не мог понять другой.

Они перестали быть откровенны. Они хорошо помнили, как раньше, в начале их любви, они торопились все рассказать друг другу и как потом во время ссор оба пользовались этой прежней откровенностью и били безошибочно по самым больным местам.

Теперь они разговаривали иначе.

– Как дела на работе? – спрашивал он, думая о другом.

– Все в порядке, милый, – говорила она, тоже думая о другом.

– Чудесно, – машинально отвечал он и добавлял, чтобы как-то продолжить беседу: – Да, ты позвонила технику-смотрителю? Надо сказать, чтобы починили батареи…

– Как же ты не заметил? Батареи уже теплые, – отвечала она раздраженно, но только чуть-чуть раздраженно.

– A-а, да-да, милая… Ты слышала, Женька Левшина разводится с Генычем.

– Бедная Женька!

– Бедный Геныч…

…При этом они пили чай и читали.

Им было нетрудно читать, пить чай и одновременно разговаривать, потому что они говорили друг другу ерунду. Теперь они могли разговаривать друг с другом и делать при этом что угодно, даже петь могли.

Эго было бы вполне логично, если бы они пили чай, читали и при этом еще пели хором:

«Бедная Женька! Бедный Геныч! Они разводятся. А нам так хорошо, нам восхитительно! У нас батареи теплые».

А за стулом у каждого из них стояли бы огромные ларцы для складывания туда мыслей, тех настоящих мыслей, о которых они теперь уже не рассказывали друг другу.

«Святому месту пусту не быть». Человеку надо кому-то рассказывать свои главные мысли. Иначе человек одинок.

…Он был слишком занят в то время (пуск установки и все безумие, которое с этим связано), а она уже была свободна.

«Кроха», как они его звали между собой, родился и стал называться мальчиком Алешкой. Вначале мальчик Алешка благополучно жил у ее матери-педагога. А она поступала на работу. В том месте, куда она приходила по распределению, уже не было единицы. Но ей неожиданно повезло: создавался новый институт и она очень удачно туда устроилась.

Она стала ходить на работу. А потом у нее появились какие-то новые глаза. Мечтательные глаза. Она ожидала. Он увидел первый раз эти глаза, когда его привезли на два часа домой из Серпухова. Он быстро, как всегда, «срубал обед», а она, как всегда, успела опустить только ложку в суп… Он хотел, как всегда, извиниться за свою торопливость и посмотрел на нее, чтобы сделать это… и тогда он увидел ее новые глаза. И он испугался…

Потом мальчик Алеша переехал к ним.

Кронов досрочно защитил кандидатскую, им дали квартиру.

В общем, даже в Швеции были бы в восторге от такого оборота дела!

В тот год он бешено работал, и работа его радовала.

Настоящее исследование – это грязный, долгий, неромантический труд. Там много пота и тяжелых утренних часов, когда теряешь веру в себя и не можешь сбросить ноги с постели – так все постыло и скучно. Но если получается, тогда живешь лихорадочно и великолепны ночные часы: в голову приходят особенные мысли, любишь всех людей на свете за сладость труда своего, и тело становится сильным, и появляется чертовская уверенность во всем.

В это время мальчик Алеша учился ходить: на стуле лежали два смехотворных комочка – его теплые носки.

А сам он в «домашних ботинках» с пугающей быстротой перемещался из комнаты в комнату – он жил; при этом он нагибался, распрямлялся, подскакивал, садился на пол, опять поднимался и все время сопел. Иногда слышался тугой шлепок. Это его маленькое чудное тельце падало на пол. Тогда сопенье замирало, и в мире наступала тишина. Мальчик Алеша не плакал. Он ждал, пока Кронов в ужасе вбежит в комнату, где, недвижно распластавшись, Алеша лежал на полу. И уж тогда раздавался его облегченный плач. Он плакал Кронову. Никто не хочет плакать просто так, есть смысл только плакать для кого-то!

А ее в это время не было. Ее все чаще не бывало по вечерам.

Наступил тот день.

Он никогда не изменял ей. Им было хорошо вдвоем, и он точно знал: что, если он ей изменит, так хорошо им уже не будет. Он был ее, и только ее во всем мире, и она была его.

Все другое было неправильно, дикость. Она просыпалась рядом с ним утром, она говорила с ним. Это был ее голос. Голос его женщины. Его жены. Все другие голоса на этом месте были невероятны.

Кронов знал, когда это случилось.

В тот день она пришла домой какая-то странная. Она молча села в углу в кресло.

Он спросил у нее что-то, она не ответила. Она будто окаменела.

– Что с тобой?

– Ничего, – ответила она очень спокойно, – ни-че-го.

Он хотел спросить еще о чем-то, но зазвонил телефон.

Звонили из другого города. Там Григулис работал на установке и просил, чтобы Кронова немедленно вызвали.

Тут она вышла из своего ужасного молчания и истерически стала просить его не уезжать. Она, наверное, это читала – Островский, «Гроза», школьная программа по литературе: «Муж Тиша уезжать собрался, а жена Катерина собралась ему изменять и просит не уезжать мужа Тишу…»

Это очень удобно просить человека остаться, когда ты знаешь, что он не может остаться. Это сразу решает проблему. Ведь уехав, он становится нечутким, а это означает «вне закона». Итак, прощальное объятие, скупая женская слеза. Впрочем, женские слезы не бывают скупыми. Значит, обильная женская слеза, дверь захлопнулась, и наверняка последовала ее фраза, полная женской печали: «Как всегда, он ничего не понял». И теперь уже – никаких обязательств!

При встрече можно потом сказать изумленному болвану: «Я так просила тебя тогда не уезжать! Но ты уехал!»

…Он вернулся через неделю.

Квартира была какая-то пустая, нежилая, летняя. Мальчика Алешу без него увезли на дачу к ее маме. И она вся была какая-то странная и совсем чужая, как квартира…

– Ты хочешь есть?

– Нет, – ответил он почему-то, хотя хотел есть.

– А то я не ждала тебя… Я сейчас не готовлю…

Они помолчали.

– Да. Я хочу дать тебе адрес мамы… Если решишь повидать Алешу.

– Зачем мне адрес? Ведь мы поедем туда вместе? – спросил он. И вдруг понял, что она сейчас ответит.

– Нет, – сказала она, – мы не поедем вместе…

«Сейчас она скажет» – подумал он.

– Я люблю другого человека… – Она сказала эту жуткую глупую фразу.

Кронову стало странно. Ему даже не было горько тогда. Просто ему казалось, что он все это уже слышал, что все это уже было и она уже когда-то говорила ему все это.

Он встал и, засунув руки в карманы, каким-то странным шагом, прыгая с каблука на носок, начал ходить по комнате. Потом она заговорила. Она, видно, приготовила свою речь.

Она сказала, что все время у нее с ним было «чувство одиночества».

– Я всегда чувствовала…, что ты меня обижаешь, и, самое страшное, ты никогда не понимал, когда ты меня обижал. У нас разная кожа. Ты все время думал о себе… чтобы тебе быть свободным, чтобы тебе было хорошо, ты раздражался, когда было плохо тебе. Ты никогда не думал о нас двоих… и о нас троих. С тобой всегда было тяжело разговаривать. Я говорила и все время видела у тебя пустые глаза. Ты выключался… тотчас, как только тебя не интересовало то, что я говорю. Я стала сварливой. После каждой нашей ругани я вспоминала свои слова, и мне было жутко, что я их произносила…

И я думала, до чего же надо довести женщину, чтобы она стала грубой кухаркой… До чего надо довести женщину, чтобы она стала такой неинтересной… Я уже начала думать, что я такая и есть…

– С кем же ты узнала, что ты другая?

– Это неважно…

И вдруг сказала очень мягко:

– Зачем нам жить вместе?.. Любовь? Ее уже нет… Алеша? Но ведь все равно это случится. Не сейчас, так потом… А жить в такой безрадостной семье… И для Алеши это тоже не надо.

Кронов смотрел на нее. Она сидела очень красивая, ноги у нее были стройные, высокие и плотно и тяжело лежали в короткой юбке. Он ужасно хотел дотронуться до этих ног, но это все было теперь не его. Но он… он ее любил! Так любил, что сейчас готов унижаться.

Она заплакала.

– Что ты плачешь? – спросил он.

– Это неважно… это уже тебя не касается…

Она шмыгала носом, совсем как мальчик Алеша…

– Что ж ты плачешь, если ты меня не любишь?

– Мы жили вместе три года… Если даже просто жить с человеком три года… и то привыкаешь…

Она плакала и не вытирала слезы. Потом она еще говорила и опять плакала…

Она сказала, что перестала с ним чувствовать себя женщиной и что Кронов давно не говорил ей «слова». Сначала он попросту не понял, что такое эти самые «слова». Но потом выяснилось, что разговор шел о нежных словах, которые он перестал ей говорить.

Он тотчас представил, как он называет ее «моей рыбочкой» или «заинькой»…

– Что ты смеешься? – крикнула она.

– Я не знал, что это так важно, – ответил Кронов. – Я выучил бы все эти слова. Я бы называл тебя «дорогая, милочка, пташка…». Я бы называл тебя «лапочка, золотце»…

Он говорил все это с милой несерьезностью, как прежде.

– Не надо превращать это в балаган. Мне двадцать три года… Двадцать три года для женщины…

– Да, это старость… – сказал он, улыбаясь.

И наклонился, чтобы дотронуться щекой до ее заплаканного лица. Как раньше…

Но она вздрогнула и поспешно отодвинулась, почти отпрянула.

Он почувствовал ужас и отвращение всего ее тела. Наверное, потому что ее руки, ее щеки и все эти проклятые нервные окончания – все то, что осязает и любит, уже осязало и любило не его.

В передней раздался звонок – пришла ее мать. Мать очень торопилась. Она вошла и все никак не могла отдышаться. Она спешила – она пришла на подмогу. Они, видно, договорились и даже приблизительно прикинули, сколько времени займет это объяснение. И вот мать пришла на случай, если Кронов станет буянить. В конце концов, от человека, который не умел как следует мыть руки, можно ожидать всего. Она была права.

Мать села. Она сидела на стуле и с торжеством смотрела на Кронова. Она выглядела так победно, что можно было подумать, что это она бросила Кронова.

Так они сидели и молчали.

Мать тяжело дышала и искала по карманам платок.

Наконец дочь заметила это и дала ей платок. Мать стала аккуратно и тщательно вытирать лоб, чтобы он не блестел. Потом вытерла щеки. Кронов не досмотрел до конца этого поучительного вытирания. Он встал и ушел из квартиры.

На следующий день она переехала к матери.

Но так все не кончилось.

Ей было тяжело, она плохо спала: ей казалось, что она его обидела и что он умирает.

Ему действительно было плохо – хуже некуда.

Он не знал, что так бывает. Он не мог никого дослушать до конца, он не мог ни с кем разговаривать, все люди его раздражали. Он не мог просто сидеть на стуле потому, что ему все время хотелось бежать к телефону и звонить ей. Он звонил ей и молчал в трубку. Она не хотела его узнавать и поэтому все спрашивала: «Алло, алло…» и делала вид, что не понимает, кто это молчит в трубку.

Потом он решил уехать в другой город насовсем и там работать. Но не смог «подальше от нее».

В это время у него вошло в привычку звонить ей каждую ночь и слушать ее голос и молчать… Он без этого спать не ложился. И он боялся, что однажды позвонит и ее не будет дома ночью…

Однажды он встретил ее. Она очень ему обрадовалась. Она, видно, тоже скучала.

Он узнал у нее об Алеше, который очень вырос. Они договорились, что Кронов придет его навестить… Потом они пошли в ресторан – просто пообедать…

Она сказала потом, что пожалела его тогда… Увидела исхудавшее лицо, повисший, как на вешалке, костюм и тонкую, цыплячью шею… и как он прятался за колонной в метро, когда она шла с работы… и пожалела его.

Наверное, так и было. И еще, наверное, она тогда не знала, будет ли ей хорошо с тем, с другим.

Они попытались снова жить вместе. Вернее, существовать вместе. Считалось, что это нужно ради мальчика Алеши.

Она металась по квартире, и все ее раздражало. …И она «уходила к сестре», а он делал вид, что не понимает, куда она уходит. А она делала вид, будто верит, что он не понимает.

Он презирал себя, обзывал себя, клялся себе, что прекратит этот ужас завтра же. Но когда понимал, что будет жить без нее, у него начинало болеть в животе, как будто ему всадили туда пулю.

Однажды она вернулась домой очень поздно, ночью. На улице лил дождь, она была в черном мокром плаще. Она неслышно хотела пройти по коридору… Но он открыл дверь из своей комнаты. И он увидел ее в черном, сверкающем плаще, поднявшуюся на цыпочки, чтобы прошмыгнуть по коридору в свою комнату… этакая сука… кошка после гуляний.

Она посмотрела на него, и что-то страшное – от его глаз к ее глазам…И она поняла, о чем он думает. Она заплакала. Она плакала и говорила, задыхаясь:

– Я не хотела… Я не хотела говорить с тобой по телефону… Но ты звонил, ты проверял, где я сплю ночью… А я ведь специально возвращалась для тебя… Потому что мне тебя жалко… было… Как же ты смеешь… так… смотреть на меня… Я ненавижу тебя… Зачем ты допустил эту жизнь… Я не хотела… Я не хотела…

Она выбежала из квартиры – в ночь, в дождь.

В комнате еще пахло ее духами… И висело ее платье.

Он сидел на стуле и тупо повторял любимую фразу преподавателя Григулиса:

– Смейтесь, всегда смейтесь, чтобы не заплакать.

Это и был конец.

Все на продажу (Монолог о браке)

Ему удалось посмеяться, но позже.

К тому времени Кронов начал писать пьесы… В этом – нечто безумное. Молодым людям надо писать стихи. Но зануда Кронов упорно писал пьесы.

И бедняга был потерян для науки. Он так и не стал Нобелевским лауреатом, как обещал ей когда-то…

Однажды, разбирая архив, он нашел сентиментальнейший рассказ о разводе и, выполняя просьбу нобелевского лауреата Григулиса, написал веселую пьеску.

Он так и назвал ее – «Веселенькая пьеска о разводе». По жанру комедия и мюзикл, должно быть…

На сцене – поставленный стоймя гроб. Действующие лица время от времени пытаются его открыть, но безуспешно…

Ибо там находится убиенное тело их брака…

И все действие по сцене ходит Печалька – задумчивый субъект, – который всех спрашивает: «Скажите, мюзикл скоро будет?»

Вообще, в минуты тревожнейших размышлений о судьбах нашего хренового человечества не забывайте спрашивать: «А мюзикл скоро будет?»

Итак, на сцене – кафе «Вареники» времен многажды героя Советского Союза, Героя Социалистического Труда, Маршала Советского Союза Брежнева, который много лет, находясь в полном маразме, успешно руководил самой большой державой мира. И, согласно опросам благодарного населения, признан сегодня самым успешным правителем XX века.

Появляется ОН – герой пьесы.

Он еще молод (25 лет), а на вид – очень молод.

Он усаживается за один из столиков. Мимо его проходит ОФИЦИАНТКА. Он окликает ее, но ОФИЦИАНТКА, не обращая на него никакого внимания, величественно удаляется. Еще не настала эра мобильников. И потому ОН достает мелочь – он ищет две копейки, чтобы позвонить.

Опять появляется ОФИЦИАНТКА.

ОН. Девушка, а девушка!

Но ОФИЦИАНТКА так же молча, так же картинно раскачивая попой, проходит. Тогда ОН поднимается, подходит к телефону-автомату, висящему на стене, и набирает номер. Раздается звонок телефона – и тотчас в глубине сцены появляется женщина средних лет – ЕЕ МАТЬ.

ЕЕ МАТЬ. Алло!

ОН. Как жестко и определенно: «Алло». Не какое-нибудь там мягонькое: «Але».

ЕЕ МАТЬ (снова). Алло!

ОН. Попросите Лену.

ЕЕ МАТЬ (с сарказмом). Ну, во-первых, следует употреблять слово «пожалуйста». К примеру, «Попросите, пожалуйста, Лену». (Молчание.) А кто же спрашивает Лену?

ОН. Вашу дочь Лену спрашивает друг ее юности Ферапонт. Он звонит ей прямо из кафе «Вареники»…

ЕЕ МАТЬ. Вам бы надо знать, остроумный друг ее юности Ферапонт, что Лена разговаривать с вами не хочет и просила ее более не тревожить. (Вешает трубку).

ОН. «Более…» Ха-ха! У нее такой торжествующий голос, как будто она меня бросила, а не ее дочь Лена. (Снова набирает номер телефона.) Серова Геннадия можно?

За столик усаживается МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (настороженно). Это я…

ОН. Геныч! Ха-ха! Это я, Кронов, который Вадим.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (спокойно). Узнал.

ОН. Ха-ха-ха… Узнал, а чего не радуешься, друг ситный? Это я тебе нанес астральный звонок прямо из юности… точнее из кафе «Вареники», где я пребываю сей момент. Может, появишься и проведем время в приятной беседе?

ГЕНЫЧ (важно). Ну что ж, я зайду. (Вынимает календарь). Я зайду на 15 минут.

ОН. Нет. Ты уж зайди на шестнадцать. Заходи на шестнадцать минут – и никаких гвоздей.

Вешает трубку и вновь усаживается за свой столик, сразу засыпает.

ОН (в зал). Их никого нет. (Жест на сидящих за столиками). Они мираж, плод моей фантазии… Я, видите ли, фантазер… Ах, как облегчает это жизнь… Например, закончил работу позднехонько – магазины, как положено, закрыты, рестораны тоже… А ты шагаешь себе в ночи и преспокойненько в фантазиях поглощаешь какой-нибудь шашлычок по-карски. И ведь наедаешься! Ах, фантазии! Началось у меня это в детстве. Однажды на уроке пару схватил. Возвратился я в детской горести за свою парту. И тотчас – стал мечтать! И уже намечтал я, что получаю совсем не двойку, а высший балл… И расцветился я улыбкой по поводу такой приятности – но вдруг слышу: «Что ж это ты, Кронов, хамишь? Мало того, что двойку схватил, ты еще и смеешься над нами!» Это «учительница первая моя» вознегодовала… Да, трудно порой приходится! Но фантазии, фантазии! И до чего я дохожу порой в этих самых фантазиях! Просто беда! Допустим, сообщают мне, что сослуживец мой Тяпкин-Ляпкин заболел. А я тотчас улыбаюсь. Люди думают, что я бессердечный или идиот. А я просто тотчас вообразил, что мой сослуживец Тяпкин-Ляпкин уже выздоровел и, восстав с одра болезни, радует коллектив своим присутствием… Так что не удивляйтесь, если порой в моменты самые неподходящие я вдруг подарю вам улыбку. Фантазеры – мы все такие!

Значит… (жест в сторону ее матери) это моя теща… Теща, привет! Ха-ха! Презирает… (Появляется пожилой мужчина, усаживается на стул рядом с матерью и сразу закрывается газетой – читает.) Мой тесть… Говорят, ценный работник… Дома всегда погружен в чтение газеты, сокрыт за нею. Так что за годы супружеской жизни я так и не повидал лица тестя. А жаль – повидать лицо ценного работника всегда полезно.

ЕЕ МАТЬ (мужу). Я хочу с тобой посоветоваться: покупать ли Леночке на зиму новую шубу? (Шевеление газеты.) Я тоже так думаю, совсем ни к чему… Мода опять скоро переменится, и тогда…

(Ее мать, жестикулируя, о чем-то говорит мужу, но мы уже не слышим их разговора.)

ОН. Это они так всегда разговаривают: она его о чем-то спрашивает и сама же за него себе отвечает. Тоже, видать, фантазерка.

И тогда появляется ОНА.

ОН. Моя жена… точнее, экс-жена.

ОНА. А это мало кому интересно.

ОН. А уж это я сам решу.

ОНА. А мне наплевать…

ОН. Боже, мы ругаемся с нею даже в мечтах. Бесплотное видение… А я с ней даже в эфемерном виде – ругаюсь… Привычка (элегически). Но теперь для меня и в этом есть очарование. Так сказать, «тени минувшего – счастья уснувшего».

Появляется ОФИЦИАНТКА.

ОН. А вот это – реальность… Я сижу в кафе «Вареники», жду друга Геныча, и мимо меня в десятый раз проходит официантка… (Официантке.) Девушка, а девушка!

ОФИЦИАНТКА остановливается.

ОФИЦИАНТКА (с некоторым презрением). Дальше.

ОН. Вы свободны?

ОФИЦИАНТКА. Нет, замужем.

ОН. Ха-ха, остроумно!

ОФИЦИАНТКА. Вы что, слепой, не видите – стол не убран… Чего зубы скалите?

ОН. Ха-ха! А это я представил, что вы его уже убрали… Значит, «вареники ленивые».

ОФИЦИАНТКА. У нас плита не работает. Только холодные закуски…

ОН. Можно жалостливую книгу?

ОФИЦИАНТКА. А ее нет.

ОН. А где же она?

ОФИЦИАНТКА. А у директора.

ОН. Айда к нему.

ОФИЦИАНТКА. А его нет. Он – выходной! Да ну вас… Ну, что кушать будете?

ОН. Ну ладно! Вареники я как-нибудь воображу… А за это принесите…

ОФИЦИАНТКА. У нас только коктейли.

ОН. Их.

ОФИЦИАНТКА (милостиво). Салат еще могу принести. Один есть. Что рано-то пришли? Жена, что ли, завтраком не кормит?

ОН. Нету жены… Молодой-холостой.

ОФИЦИАНТКА. Остроумничаете все. За что жена-то бросила?

ОН. За что всех бросают? За доброту.

ОФИЦИАНТКА. Значит, коктейль – один? Салат – один… Что, по правде холостой?

ОН. Ха-ха-ха! Понарошку, по правде.

ОФИЦИАНТКА уходит.

ЖЕНА. Хорошо беседуешь. Ничего не скажешь! (С великолепным презрением.) Официантка!

ОН. Ну-ну-ну! Очень хорошенькая официантка, очень современная официантка.

ОФИЦИАНТКА возвращается с коктейлями, ставит их на стол. Сама усаживается в стороне, надевает очки и что-то начинает писать.

ОФИЦИАНТКА (строго). Вот, придумали: листочки заполняем… Выясняют, отчего пьют люди… Причины перечислить, как я их сама понимаю…

ОН. А действительно, отчего же они пьют?

ОФИЦИАНТКА. Отчего не пьют, лучше спросите. От плохой погоды пьют?

ОН. Действительно, предположим, холод или там сырость пронимает или, наоборот, жара…

ОФИЦИАНТКА. А от расстройства всякого? С горя… или с женой там поссорился.

ОН. Или помирился…

ОФИЦИАНТКА. А из-за жилищных условий – разве не пьют?

ОН. А как же… Допустим, тесно соловью в квартире, или, наоборот, слишком просторно.

ОФИЦИАНТКА. Дальше идут праздники… Я думаю их подразделить на личные и общественные…

ОН. Мудрая девушка.

ОФИЦИАНТКА (усмехнувшись). А дальше в голову ничего пока не идет… Я думаю, все остальное надо объединить в один пункт – «захотел человек – и напился».

Он не успел ответить, так как его друг ГЕНЫЧ, выкрикнув во сне «Серов – двадцать первый», просыпается, встает и подходит к его столику.

ОН. Геныч! Пришел!

ГЕНЫЧ (важно). Привет. (Садится.) Ну как ты?

ОН. А ты?

ГЕНЫЧ. Хорошо.

ОН. А вообще?

ГЕНЫЧ. Тоже хорошо.

ОН. Женат?

ГЕНЫЧ. Почему ты так решил?

ОН. На часы смотришь. Только уселся и сразу приник к часам. Вы, женатики, всегда торопитесь. Ну куда ты так торопишься? Ну что там тебя ждет такое развеселое? Поделись… (Официантке.) Может, прервете свою научно-исследовательскую работу и принесете товарищу?

ОФИЦИАНТКА (поднимаясь). Научно-исследовательскую… Ха-ха! Скажете же… Ха-ха! Исследовательскую! Ха-ха! (Уходит).

ОН. Сколько мы с тобой не виделись?

ГЕНЫЧ. Ты учти только, я ведь…

ОН. Я знаю, ты не пьешь. Да ты не бойся, плачу-то я: ведь у вас, женатиков, копейка всегда лишний рубль бережет – тот самый, который…

ГЕНЫЧ (солидно). А ты чего-то все говоришь-говоришь, а я не понимаю. Шутки шутишь, а мне не смешно… Прости, но, по-моему, какие-то плоские у тебя шутки выходят, тебе не кажется?

ОН (насмешливо). Кажется… Кажется. Тсс… Не мешай – я вспоминаю. (В зал.) Сверстник – он был круглым отличником… Он был сладостной мечтой родителей в нашем южном городе-курорте. После школы мы оба поехали поступать в университет, в столицу. И оба поступили.

Входит ОФИЦИАНТКА с коктейлями.

ОФИЦИАНТКА. Мало пунктов получилось… Может, их еще на какие-нибудь подпункты разбить?

ОН. Не порть… «Захотел – и напился» – это классика. (Продолжает, глядя на Геныча.) Но в университете его ожидала метаморфоза… Вы поглядите сейчас на его степенный вид! А всего восемь лет назад в университете он был худ, строен, красив, он открыл, что похож на…

ГЕНЫЧ (торопливо). Алена Делона!

ОН. И все девицы штабелями…

ГЕНЫЧ. Штабелями…

ОН. И его так потрясло открытие собственной привлекательности, что он уже был потерян для знания. Он забросил занятия, он предался удовольствиям, он сошел с ума, он смотрелся во все полированные поверхности. А как он умел разговаривать с девушками!..

ГЕНЫЧ. С любой девушкой…

Появляется ОФИЦИАНТКА с распущенными волосами.

ОН (в зал). Это уже не официантка. Это – моя очередная фантазия.

ГЕНЫЧ (молодцевато). Девушка, а я вас где-то видел – в смысле хочу с вами познакомиться.

ОФИЦИАНТКА смеется.

ОН. Какое начало!

ГЕНЫЧ. Откуда путь держите и куда?

ОФИЦИАНТКА. Кино вчера смотрела.

ОН. Течет-течет беседа!

ГЕНЫЧ (девушке, весело). Кино хорошее?

ОФИЦИАНТКА (хохочет). Хорошее. И конец хороший. Я люблю, когда с хорошим концом.

ОН (в зал). Вы только обратите внимание! Она помирает от смеха, будто он сообщил ей какие-то потрясающие вещи.

ГЕНЫЧ. Главное – не останавливаться. (Девушке.) Смотри, парень длинный идет.

ОФИЦИАНТКА (смеясь). У меня брат тоже длинный.

ГЕНЫЧ. Но покороче меня.

ОФИЦИАНТКА. А у нас на работе есть длинная девица – Комарова ее фамилия, – она в баскет играет.

ГЕНЫЧ. А я знал одного длинного – так он ходить не мог, такой был длинный. Да, я забыл, я ведь участник переписи населения. Так что попрошу… имя… фамилия… телефончик – рабочий и домашний.

(Девушка в восторге хохочет, уходит.) А ты не умел…

ОН. А я не умел… О, застенчивое мое отрочество! О, чувствительность! О, примитивно-греховно-возрастные мысли, которые посещали меня в родном городе-курорте, когда натыкался я глазами на щедро обнаженные тела жительниц нашей необъятной родины. Но нет, вы не имели никакого отношения к мечте о ней… Ее лицо плыло в вышине, в мечтаниях – оно было похоже на лицо Беляевой Люси из четвертого класса родной школы. (ГЕНЫЧ хохочет.) Да, конечно, и она была влюблена в тебя… Ты всегда был обаяшка… В десять лет ты подходил на улице к любой представительнице женского пола, просил пять копеек… и получал в ответ пригоршню монет и ворох восторгов типа: «Ну зачем тебе такие ресницы – отдай их мне!» И когда я, уязвленный твоим успехом, принципиально обращался с подобной же просьбой, то мой облик почему-то порождал у них только недоуменные вопросы: «Сколько тебе лет? А где сейчас твоя мама? А зачем тебе такие деньги?»

ГЕНЫЧ. Регламент старый.

ОН. И уже в десять лет я сказал себе, как Чехов: «Меня не любили женщины!» И я завидовал тебе… И поэтому я так испугался тогда в этом кафе… Ты хоть помнишь, что случилось тогда в этом кафе?

ГЕНЫЧ. А что?

ОН. Серьезно не помнишь? В этом кафе ты познакомил меня…

ГЕНЫЧ. С кем?

ОН. С моей женой, кретин! (В зал, указывая на столик, за которым сидит ОНА.) Она сидела за тем же столиком с некрасивой подругой.

ОНА. Ну почему уж такой некрасивой?

ОН. А вот это загадка: любимой подруге красивой девушки положено быть некрасивой.

ОНА смеется.

ОН. Она хороша!

ЕЕ МАТЬ. Ах, как она хороша!

ОН. На физфаке – на трагически бедном красивыми девушками – многие были в этом уверены.

ЕЕ МАТЬ. Она – красавица!

ОН. Правда, после окончания университета только трое по-прежнему разделяли эту уверенность: ее мать, я и она сама.

ГЕНЫЧ. Хай-класс! (Поднимается.)

ОН. Может, не надо?

Но ГЕНЫЧ уже подходит к ее столику, что-то говорит, и она смеется.

Он еще что-то говорит – и она заливается смехом. Тогда он вынимает записную книжку и о чем-то ее спрашивает.

ОН. Сейчас он запишет ее телефончик. А потом начнет возвращаться в общежитие очень поздно, а потом однажды я спрошу его дрожащим голосом: «Как дела?»

ГЕНЫЧ (оборачиваясь). Гол в ворота Спар така… Счет в эту неделю три ноль. Селявив ка, или «все путем», как говорят трудящиеся. Ты же знаешь – я… «все что шевелится».

Возвращается.

ОНА (вслед). Но все случилось иначе. К несчастью.

ГЕНЫЧ (возвращается, искренне удивлен). Ты знаешь, старый, какая ерунда… Она хочет, чтобы ты подошел.

ОН тотчас вскакивает.

ОНА. Ты сидел такой смешной, растерянный, мне тебя просто стало жалко.

ОН. Так ты сказала потом. И в дальнейшем ты почему-то очень любила меня жалеть.

ГЕНЫЧ (подводя его к столику). Ну, знакомьтесь. «Отец Онуфрий, основатель Онежской обители»…

ОН. Это он так всегда шутил. Почему-то после этой идиотской шутки все девицы умирали со смеху. Но ты не засмеялась. Ты сбросила со лба невидимую прядь и сказала мне… Мне!..

ОНА. Меня зовут Леночка…

ОН (тупо). Очень приятно.

ОНА (со смехом). А я тоже учусь в университете, на биофаке. Вот так… (Продолжая смеяться.) Димка!

ОН. Как ты поразительно меня назвала – «Димка…» Все окружающие звали меня Вадим или совсем нестерпимо – Вадимчик.

Или еще ужаснее – Вадюша! А Димой меня называла только мама. И ты.

ОН и ОНА поднимаются и выходят на середину сцены.

ОН. Мы познакомились…

ОНА. Да…

ОН (в зал). Счастье. Юность. Порывы!.. И в моем дневнике – я вел тогда дневник – появилась запись: «Лена – о.п.», что означало «Лена – очень понравилась». Правда, до этого там было записано «Вера – о.п.» и «Зина – о.п.», и «Галя – о.п.»! Но на этот раз – все серьезно! И на этот раз – взаимность. О! О! О! Я иду, и рядом – она! Счастье! За что?! Нет, я вас спрашиваю: за что такое счастье?! (Целует свою руку, в восторге прикрыв глаза.) Пройдет три года – только три года!..

ОНА. Милый, три года с тобой и не тому научат…

ОН (помолчав). Прости! Не надо! Ведь мы с тобой только познакомились.

Расходятся на свои места.

ГЕНЫЧ (встает). Ну, лады! Посидели, повспоминали – хорошее и дурное…

Хорошее – чтобы сохранить, развить… Дурное – чтобы выявить, исправить. Но пора и честь знать.

ОН (прервал). Послушай, ты сочинял стихи, да?

ГЕНЫЧ. Были! И стихи были, и песни. «Дубинушку» помнишь? (Запел, оживляясь.)

На физфак поступал,

Все экзамены сдал,

На физфаке не жизнь, а малина.

Только физика – соль,

Остальное все – ноль.

А геолог, филолог – дубина!

Ну насчет того, что филолог, геолог – дубина, это, конечно, был перебор…

ОН. Нет, другие стихи. У тебя были стихи про поколение «Поколение…» Ну как там?

ГЕНЫЧ. А, все мы сочиняли стихи в свое время… Так сказать, есть время сочинять стихи… и шалить и есть время… Вот так, старый, перед последним курсом собрал все свои стихи, марки, джинсы и отослал в город-курорт младшему брату! Как мы острили в третьем классе: «Хорошенького понемножку, как сказала бабушка, вылезая из-под троллейбуса».

Это ты у нас всегда воспарял… А я еще в университете понял: в нашем с тобой деле, чтобы стать кем-то, нужно вкалывать по двадцать четыре часа в сутки… как ты… или вовремя сказать о себе: я не Оппенгеймер, я не Курчатов – я рядовой работник научного фронта, обладающий хорошим здоровьем и настроением… Значит, звони. Учти – по воскресеньям мы играем в карты у меня… И нам порой очень нужен третий для игры в преферанс, так что хватай бутылочки три пивка – и милости прошу! Слушай, старый, но я все-таки не понял, зачем ты меня позвал сюда?

ОН. Понимаешь… Я хотел тебе все рассказать. Это мне необходимо сейчас… как третий для игры в преферанс! Но когда ты вошел, я сразу понял, что все зря. Я не смогу тебе рассказать, как я хочу!.. Для этого мы слишком хорошо знаем друг друга.

ГЕНЫЧ уходит в глубь сцены и садится за свой столик и тотчас засыпает.

А в это время официантка обходит столики и, не обращая внимания на сидящих, будто не видя их, сервирует столики.

ОН. Зачем так много рюмок?

ОФИЦИАНТКА. Вечером сервируют в три стекла: фужер, винно-водочная и коньячная рюмки… Вы что, со мной познакомиться хотите?

ОН. А я уже был с вами знаком. Вот только вспомню…

ОФИЦИАНТКА. Это все так говорят. У меня фигура красивая, а лицо не очень. И пристают ко мне все на этом основании… Красавцы, потому, что фигура у меня красивая… И некрасавцы – тоже не церемонятся, потому что физиономия у меня не блеск… Вам «Южную ночь» или «Космос»?

ОН. «Космос» – вечный порядок. Лицом в космос, лицом к порядку…

ОФИЦИАНТКА. Они все одинаковые. Ну и болтун вы! (Ставит коктейль.)

ОН (кивнув на коктейль). Может, за компанию?

ОФИЦИАНТКА. Нельзя, у меня кислотность… Так устала… А вы не вспомнили, откуда вы меня знаете?

ОН. Вспомню… Вспомню… Я сегодня буду вспоминать массу нужных вещей и эту заодно.

ОФИЦИАНТКА отходит, садится на свой стул, надевает очки и продолжает писать.

ОН (жене, шепотом). Я тебя жду. Я пришел. Это наше первое свидание.

ОН встает. Она тоже поднимается и медленно движется к нему по сцене, отсчитывая шаги.

Часть первая

Рай

ОН. Это – рай. (Она останавливается.) (В зал.) Она всегда считала шаги… Она верила, что, если выйдет определенное число шагов – будет удача…

ОНА (считая). Двадцать восемь… Двадцать девять… (Делая крохотные последние шажки.) Тридцать… Слава богу, тридцать!.. Я не опоздала?

ОН. Нет… (В зал.) Потрясающе! Она опоздала всего на двадцать семь минут.

ОНА. Только не бери меня так сильно под руку, а то останутся синяки – у меня руки какие-то ненормальные…

ОН (в зал). О, как хорошо! В этом – признание моей силы и ее девичьей слабости и в этом понимание, как прелестна и женственна эта ее слабость. Рай! Рай!

ОН (в зал, почти поет). Это – эра прикосновений! Нам всюду с нею слишком просторно. Нам всюду слишком много места… Мы…

ОН и ОНА садятся на один стул, читают невидимую книгу.

ОН (придвигаясь к ней). Тебе не тесно?

ОНА. Ну что ты! А тебе?

ОН. Нет, нет! (Придвинувшись.) Я переворачиваю страницу, если ты прочла?

ОНА. Да, переворачивай.

ОН (вдавливается плечом в ее плечо). Ты прочла?

ОНА (вздрогнув). Да.

ОН (еще придвинувшись). Тебе не тесно?

ОНА Ну что ты! А тебе?

ОН. Нет, нет! Ты прочла?

ОНА (не слыша). Да-да…

ОН. Тогда я переворачиваю страницу.

Стук часов. Время.

ОН (прекрасно). А вот он – первый поцелуй…

Они целуются.

Стук часов. Время.

Они целуются.

ОН. Это – уже тысяча первый… (Ей.) До свидания!

ОНА. До свидания. (Целуются.) Ну хватит, хватит! (Целуются.) До свидания. (Смех.)

ОН. До свидания. (Целуются.)

ОНА. Во сколько завтра ты позвонишь? (Целуются.)

ОН. Я позвоню тебе завтра в семь. (Целуются.)

ОНА. Да, в семь я уже буду дома. (Целуются.)

ОН. Я знаю. В семь я тебе и позвоню. (Целуются.)

ОНА. Ну все… все… в семь… (Целуются.) В семь. (Целуются.)

ОН. В семь. (Целуются.) Ты запомнила – в семь?

ОНА. Все, все запомнила – в семь. (Целуются.)

ОН. И не опаздывай – в семь! (Целуются.)

ОНА. Ага, не опоздаю – в семь. (Целуются.) (Счастливо.) Мой подбородок горит, как семафор, ты его совсем уничтожил… (Целуются.)

ОН (гордо). В семь, да? (Целуются.)

ОНА. В семь! В семь! (Целуются.)

ЕЕ МАТЬ. Поразительно! Два студента! Хоть бы слово разумное сказали!

Стук часов. Время.

Он (в зал). Я уже привык к ней. Мне уже казалось естественным, что эта красивая девушка почему-то из всех окружающих предпочитает меня. И теперь…

ОНА. Не смей об этом! Не надо!

ОН. Ты права… Прости.

Стук часов. Время.

ОН (шепотом). Ты меня любишь?

ОНА. Ты знаешь…

ОН (шепотом). Тогда почему же…

ОНА. Я не хочу об этом! Перестань! Перестань! (И тут же после паузы почти испуганно целует.)

ОН. Нет! Нет! Так нельзя! Получается так печально… Видимо, когда-то я еще недово-образил! (Задумчиво оглядывая.) Теща… тут… И тесть на месте… «Тени минувшего, счастья уснувшего». Геныч – под боком… Нет, нужно что-то повеселее… Ну конечно же, Нептуна! Он! Он всегда улыбался! (Призывно кричит Нептуна.)

И тотчас, расталкивая нашу лирическую пару, на сцену врывается новое действующее лицо. Официантка тотчас срывается со своего стула навстречу ему с криком «Нету мест, гражданин», но появившееся столь внезапно лицо с ответными криками «Почему нет, я, может, диссертацию защитил – и справляю! Я, может, в министерство опаздываю и поужинать пришел!» убегает от официантки. Внезапно он останавливается и с криком «А я материально тебя заинтересую!» хватает стул официантки и с этим стулом, победно восклицая «А мне заняли! А меня здесь ждут!» устремляется к нашему герою.

ЛИЦО (плюхаясь на стул). Кто это? Как фамилия? Уж не Жареный ли это?

ОН. Нептун?! (В восторге. Хохочет.) В столице?

НЕПТУН. Обижаешь!

ОН. Вообразился?!

НЕПТУН. Обижаешь!

ОН (официантке). Это Нептун… Мы с ним сидели за одной партой в 4‑м классе. (Растроганно.) Здорово, Нептун!

НЕПТУН. Здорово, Жареный! (Целуются.)

ОН (официантке). «Жареный» – это потому что я – Кронов. А Нептун…

НЕПТУН. Обижаешь, я сам речь тяпну. (Официантке.) А Нептун, потому что я в четвертом классе выпил на спор чернила за три рубля шестьдесят две копейки.

ЕЕ МАТЬ. Какой милый молодой человек!

ОН. Нептуша, ты совсем не изменился. И как ты вовремя! Мне надо обязательно кому-то все рассказать. (На официантку.) Я вон к девушке приставал…

НЕПТУН. Ах ты Мопассан!

ОН. Дон Жуан.

НЕПТУН. Ну да, Мопассана у меня в четвертом классе Троллейбус отобрала… Ты помнишь, старый, нашу классную руководительницу Троллейбус? Еще ее звали «Ампиратырь» – за толщину.

ОН. Нет, как хорошо, что я тебя вообразил! Я вон девушке все надоедал своими «лирическими» воспоминаниями… Я боялся, что просто недотяну тут один. Нет, как ты вовремя! Нептуша, ты пришел ко мне на помощь из детства.

НЕПТУН. Прямиком оттуда! (Элегически.) И даже пораньше: мы ведь ходили с тобой в один детсадик.

ОН. Да, мы оба были в продленке…

НЕПТУН. А ты помнишь – город-курорт, детсадик номер три. Вечер. Лунный свет. Нас всех высадили на горшочки, и я сижу на своем и придумываю считалочку: «Как дам по башке, так уедешь на горшке…» И тут же проверяю ее на тебе, сидящем рядом…

ОН. Игры детства! Женат?

НЕПТУН. Был комендант.

ОН. Значит, тоже развелся?

НЕПТУН (хохочет). Ну! И Фирсов из «Б» тоже… И Коляныч Грязнов тоже. Разведенка какая-то! Високосный год… Но многие женились!.. Вот братья Двоскины – они ледчиками теперь работают, лед возят на мотороллере… Так братья Двоскины, наоборот, женились…

ОН. Братья Двоскины?!

НЕПТУН. Ну! И завели себе говорящих попугаев на халтуру – «Для дома, для семьи». Ходили себе с попугаями в выходные по школам, по яслям, концерты давали… Ну а потом братьям Двоскиным дали новую квартиру, напротив судового профсоюза, а окна не закрываются – город-курорт. И повело: раньше попугаи все советовали детишкам: «Лена, учись на пятерку»… Такие хорошие были попугаи… А как судовой профсоюз въехал, про пятерки и про Лену скажут и прибавят… Ну детки мрут от смеха… РОНО вмешался…

ОН (хохочет). Ну, Нептуша… Ну какой судовой профсоюз?! Ну какие попугаи?! Ну почему ты такой врун?

НЕПТУН. Обижаешь… Как говорит мой дружок шофер первого класса Ромашко:

«В городе-курорте врунов нет, в нем – фантазеры». Но на одном настаиваю: братья Двоскины женились!

ОНА выражает явные признаки нетерпения, демонстративно громко отодвигает стул, нервно передвигает столик.

ОН (ест). Сейчас… (воркующе.) Ау!

НЕПТУН. Кто такая?

ОН (нежно). Она.

НЕПТУН. Кобра?

ОН. Кто?

НЕПТУН. Это я так свою называл… Сначала – комендант, потом – кобра урод-ли…

ОН (негодующе). Замолчи!

НЕПТУН. Ну это было просто кодовое название… Детки-то у тебя есть?

ОН. Есть. А у тебя?

НЕПТУН. Обижаешь: дочка. Сделал ее фотку. Я ведь в фотоателье работаю… И под стекло к себе на стол положил…

ОН. И я – тоже!

НЕПТУН. Разные чебурашки иногда ко мне приходят – дочку под стеклом увидят, нет претензиев… Живешь-то как в бытовом отношении?

ОН. Раздельно.

НЕПТУН. А мы сначала жили вместе. Дочь звала меня «любимый папочка Федя». А нового – «любимый папочка Ваня»… Но я терпел! Я три месяца терпел – не разменивался. Все ждал – думал, пройдет у нее эта фаза!

ОН. И я – тоже ждал!

НЕПТУН. А теперь все – разменялся!

ОН. И я тоже!

НЕПТУН. Начал новую жизнь. Уделяю много внимания физкультуре, занимаюсь изотермической гимнастикой – руками стены двигаю. В институт готовлюсь. Пора! Ничего – выдержим, я оптимист!

ОН. А я… какой я оптимист, Нептун!

НЕПТУН. Ха-ха, Дима!

ОН. Ха-ха, Федя!

ОН. Нет, как мы с тобой похожи! И как хорошо, что ты пришел вовремя!

НЕПТУН. Обижаешь!

ОН. Старый, сейчас нам надо держаться вместе!

НЕПТУН. Будем кучковаться, Димьян!.. За кучку, за нее. (Пьют.)

ОН (жене, нежно-нежно). Ау!

НЕПТУН. А я думал, ты меня не признаешь! Большой ученый, творческий парень, в министерства, небось, разные – как к себе домой.

ОН. Да, Нептуша, творец я… Творю все время. Просыпаюсь посреди ночи – плохо с сердцем – и первая мысль: утром не смогу творить. Засыпаю – и снова под утро вскакиваю в холодном поту: боже мой, не выспался, значит, не смогу творить! С женой поругаюсь – опять боюсь: выбьюсь из творческого состояния. И так все время: смогу творить – не смогу творить! Смогу – не смогу! Творить – не творить! А когда жить-то, Федя?

НЕПТУН (о своем). Ну… Я ей не изменял! Потому что мне было хорошо с моей коброй… И я боялся встретить женщину получше ее и все испортить!

ОН. И я тоже.

ОНА (смеется). Ап!

ОН (ей). Рай! Перестань! Ты понимаешь – у нас рай!

ОНА смеется.

НЕПТУН (продолжает упоенный). А вот вечерами… Я не знаю, чем сейчас заниматься вечерами… Вечерами я ведь прежде воспитывал дочку…

ОН. И я тоже…

НЕПТУН. А теперь как ее воспитывать – она теперь путает меня с дядей Ваней… Но когда я увидел его, я удовлетворился: во-первых, он ниже меня ростом, во-вторых, у меня техникум, а у него – «десять классов с братом на двоих», в-третьих, делает торшеры для халтуры, и я для смеха заказал ему торшер – и он взялся!

ОН. И у меня – тоже.

НЕПТУН. Как было хорошо вечерами, Димьян! Вечерами… я смотрел на свою кобру и законно желал ее в пределах Гражданского кодекса, вечерами я воспитывал свою дочку, читал научную фантастику, играл в домино с соседями, не выходя из дома… У нас хороший дом – такая слышимость, что запросто играли, не выходя из квартир, – всей лестницей… И футбол так же слушали: один телевизор включит… И дома мир – кобра не ругается, никуда не ухожу…

ОН. Держись, Нептун… (Ей.) Ау!

НЕПТУН. Что это ты – «ау» да «ау»?

ОН. «Ау» – это крик людей, ищущих друг друга… «Ау» – подай голосочек через темный лесочек… То, Нептун, то… (Ей. Совсем по-голубиному.) «Ау»… Я приехал с картошки… я стою на вокзале… и звоню тебе… Рай! Эдем! Лилеи! И уже качается на ветке то самое яблоко…

Стук часов. Время.

Телефонный звонок.

ОНА (поднимает трубку). Алло!

ОН. Я приехал.

ОНА. Димка! Димка! Димка!

ОН. Очень скучала?

ОНА. А ты? А ты?

ОН. Да! Да!

ОНА. Тогда я тоже… А где ты сейчас?

ОН. На вокзале. У меня отросла борода.

ОНА. Я знала! Ты должен был сделать эту глупость.

ОН. А ты хочешь повидать мою бороду?

ОНА (поспешно). Ну так я и знала… (Серьезно-разумно.) Уже поздно, Дима…

ОН. Они тебя не выпустят?

ЕЕ МАТЬ (ее отцу). Они – это мы…

ОНА. При чем тут они? Их нет… (Остановилась.) То есть они есть… Они… на даче. А я… спать ложусь… (Торопливо.) Ты мне позвонишь завтра?

ОН. Сейчас… сейчас… Я соскучился. Я…

ОНА (растроганно). Очень?

ОН. Да, да! Если не придешь, я сам приду.

ОНА (счастливо). Ну. Сумасшедший… Ты пойми – я страшная, голова черт знает в каком виде… Ты меня любишь?

ОН. Да, да! Ну ты придешь?

Молчание.

ОНА. Ну… на минутку… Погляжу на бороду и… Но учти, к 12‑ти я должна быть дома… а то они…

ЕЕ МАТЬ (отцу). Это мы.

ОНА… позвонят с дачи и будут волноваться… Уговор?

ОН. Уговор!

ОНА. Ты скучал?

ОН. Да, да!

ОНА. Нет, скажи словами.

ОН. Скучал!

ОНА. А ты меня любишь?

ОН. Да! Да!

ОНА. Нет, ты скажи словами.

ОН. Я тебя люблю.

ЕЕ МАТЬ. Пошли-поехали…

ОНА. Что это ты там…

ОН. Это я тебя в трубку целую.

ОНА. Звонишь – с вокзала?! Там бог знает кто брал эту трубку… Сумасшедший! (Он целует трубку.) Не смей! Не смей больше! А ты сейчас тоже скучаешь?

ОН. Тоже. Приходи! Приходи!

ОНА. А может, не надо, а?

ОН. Ой! Ну тогда я…

ОНА. Ну хорошо! Жди, я быстро… Где всегда… Ты меня любишь?

ОН. Да! Да!

ОНА. Словами…

ОН. Люблю! Люблю!

Стук часов.

ОН. Я жду ее… Она быстро.

Стук часов.

ОН. Она – быстро… Она – очень быстро…

Стук часов.

ОНА (надевая косынку перед невидимым зеркалом). Ну что делать, я не умею торопиться… Наверное, потому, что у меня с детства пониженное давление…

ОН. Да. Так она говорила всегда… Наверное, поэтому она всегда собиралась загадочно долго… А у меня, видимо, повышенное давление, поэтому я все делал очень быстро… Когда мы потом поженимся и будем вместе завтракать, я все буду съедать мигом, а потом испуганно глядеть, как она там копается.

Стук часов. Время.

ОНА. Ради бога, прости… я немного задержалась… Боже, какая борода! (Целуются.) Все… Теперь-то конец моему злосчастному подбородку! (Целует его, нежно.) А нос-то какой холодный, как…

ОН. Если бы ты еще задержалась…

ОНА. Ой-ой-ой! Немножко подождал и…

ОН. Ну, иди под крыло! (Обнимает ее за плечи. Мужественно.) Это кто у меня такой маленький?

ОНА (изо всех сил инфантильно). Это я… (Целуются.)

ОН. Это кто у меня такой красивенький?

ОНА. Это я…

ЕЕ МАТЬ. Поэзия: Тютчев.

ОН. Это кто у меня такой… симпатюльеп?

ОНА. Это я.

ЕЕ МАТЬ. И фантазия – ну прямо «Я помню чудное мгновенье».

Стук часов. Время.

ОН. Я провожу тебя до парадного… А то во дворе наверняка хулиганы… (Идут.)

ОНА. Спасибо… Ну… до завтра.

ОН. Нет уж… я доведу тебя до квартиры. А то, может, где-нибудь на лестничной клетке они затаились…

ОНА (в тон) …хулиганы.

Оба в восторге от шутки – целуются.

ОН. Черт, темное парадное!

ОНА. Да, всегда с этой лампочкой… «Надо лампочку повесить…»

ОН. Тебе не противно одной входить в пустую квартиру? А вдруг там тоже…

ОНА. Хулиганы?

Целуются и хохочут.

МАТЬ. Главное – разнообразие…

Они целуются.

ОНА. Ну зачем так? Ну зачем все это? (Нежно-нежно.) Иди домой. (Целуются.) Ну, иди домой… Ты пойдешь домой, да?

ОН. А если я окоченел? А если я страшно ждал тебя…

ОНА. Ври, ври, но все равно хорошо!

ОН. А если я не спал…

ОНА. Спал, спал!.. (Пауза.) Ну хорошо: выпьем чаю, согреешься – и шагом марш! Уговор?

ОН. Уговор!

ОНА (ее голос дрожит). Никак не могу попасть ключом…

Щелканье замка.

ОНА (возвращаясь за свой столик). Боже, какая я была тогда идиотка!

ЕЕ МАТЬ. Все-таки сообразила.

ОНА. Ты ведь не любил меня совсем. Как же тогда не поняла… И как же я тогда не поняла… И как все это ничтожно, если послушаешь со стороны.

ОН. Я любил тебя тогда. И ты тоже. (Ее матери.) Это нельзя слушать со стороны.

ЕЕ МАТЬ. Красиво сказано.

ОН. Да, удалось.

НЕПТУН (лирически). Как трогательно, Димьян… Нет, как грандиозно, как нежно!..

ОН (желая продолжать воспоминания). Ты прости меня, Нептуша…

НЕПТУН (ищет платок). Не могу! Не могу – вспомнил Улиту!

ОН. Кого?

НЕПТУН. Жену! Кобру-то мою по паспорту Улитой звали… Ведь и у меня все то же… Такая же история!

ОН. Нептун, у меня тут был коктейль «Космос»…

НЕПТУН. Шваркнул! С горя, с отчаяния – так все похоже… так все нахлынуло, Димьян: и первая встреча, и так далее… (Кричит.) Нет, как все одинаково! Улита! Только вот один нюанс: у нас чуть побыстрее все протекало.

Вышел ГЕНЫЧ и сел.

ОН. Видишь ли, Нептуша…

НЕПТУН (не обращая внимания). Я ведь как с ней познакомился? Играем мы в городе-курорте в преферанс – я, Цыбулькин, который барменом в «Сове» работал, и ГЕНЫЧ – мы его тогда за благородство «Виконтом де Бражелоном» звали… (ГЕНЫЧу.) Здорово, Геныч, здорово, де Бражелон, я к тебе прямиком из детства!

ГЕНЫЧ (сквозь сон). Потом, потом…

НЕПТУН. Важный, будто из министерства пришел. (Продолжает.) Играем! Глядь – моя очередь за пивком бежать. Бегу, а во дворе Улита стоит с сеструхой – мать моя веранду им сдала на лето. «Зайдем к нам, – говорю я Улите, – альбомы посмотришь, чаек попьем, книжку интересную вслух почитаем».

ОН. Зашла?

НЕПТУН. Ну! Де Бражелон на нее взгляд – и, конечно, начинает делать свои пассы… У, Мопассан!

ОН. И у меня – тоже! Но видишь ли, Нептун…

НЕПТУН. Обижаешь! Значит, делает он пассы, а я – креплюсь, играю и вдруг понимаю – не идет ко мне карта! Не идет! И тут Цыбулькин, который бармен, прозорливый такой мужик, и говорит мне: «Не везет тебе в картах, Федя, повезет в любви…» Кладу я на Улиту взгляд, а она горит!

ОН (увлекшись). И у меня – тоже!

НЕПТУН. Ну горит Улита! Опять играю – не идет карта! И тут Цыбулькин, бармен, он до «Совы» в «Интуристе» работал, – интеллигент – и поясняет мне: «Ее, говорит, зовут-то – Улита… Это то же, что Юлия. А Юлия по-итальянски – это то же, что Джульетта… А Федя, говорит, я думаю, по-итальянски – это Ромео… И тут до меня доходит: «Прогонять надо девушку, не то в дым проиграюсь!» А не могу! (Шарит в поисках платка. Не находит. Тогда берет со стола салфетку и вытирает ею глаза.)

ОН. Нептун, крепись! (Уводя разговор.) И когда же… это произошло?

НЕПТУН. Тогда, двадцать пятого…

ОН. Что двадцать пятого?

НЕПТУН. Все двадцать пятого, и женился на ней тоже двадцать пятого. Как положено – Ромео – Джульетта!

ОН. Нептун, ты не мог бы… на время…

НЕПТУН (вытирая глаза салфеткой). Понял. Личное. Удаляюсь.

ОН. Но ты…

НЕПТУН. Обижаешь – конечно, вернусь… Только по телефону позвоню… пока у тебя – личное… Протечет перед глазами… А то вечер-то крадется… А я не могу один быть вечером… (Подходит к телефону, ему) Я ушел…

ОН (ей). Ау… Та ночь…

Стук часов. Время.

ОНА. Ты спишь? Не спи, не спи… Если ты заснешь, я недотяну до утра… Пить хочется… Тебе не хочется пить? (Пауза, вдруг испуганно.) Димка!

ОН (так же). Что?!

ОНА. Ой, мне показалось, что ты не дышишь… и умер… Только не смотри на меня, отвернись, а то стыдно… (Тихо-тихо.) Димка… (повторяя.) Димка… Димка…

Пауза.

(Сегодняшним голосом.) Боже, как я плакала тогда!

ОН. А потом наступило утро… Утро в раю… Воздух был светел… и я удивился, как громко-громко поют птицы… И я подумал, что днем они, наверное, тоже не молчат… Просто днем их не слышно из-за шума на улицах. И я провожал тебя до метро… но ты молчала.

ОНА. Ты заметил?

ОН. Но ты ведь нарочно молчала, чтобы я заметил.

ОНА (засмеялась). Ты знал, что нужно тогда было мне сказать. Но ты не сказал…

ОН. Понимаешь, я еще не был готов тогда… Тогда…

ОНА. Я никогда не забывала этого…

ОН (почти кричит). Но Чехов сказал: «Кто много думает о счастье своих близких, тот должен отказаться от идейной жизни!» И я считал, что рано женятся только…

ОН. Мы дошли до метро. (Ей.) Я позвоню тебе в семь.

ОНА. Пока не звони…

ОН. Почему?

ОНА (усмехнулась). Ты знаешь… Нет, нет… Все хорошо! Все хорошо! Прощай!

ОН. И ты побежала тогда, нелепо задирая ноги… У тебя была потрясающая манера разговаривать молча сама с собой… Я представил, как ты там бежишь и на бегу молча разговариваешь с собой, перебирая губами. Я стоял и повторял: «Я люблю… я люблю…»

ОНА (тихо). Замолчи!

ОН. Удивительно: ну бежит человек… Ну и что? А я смотрел тебе вслед и задыхался от восторга. Я любил тебя… понимаешь?!

ОНА. Замолчи…

ОН. Мне все в тебе было прекрасно: как ты говоришь… как ты ходишь… как ты сбрасываешь со лба невидимую прядь! Как будто это я тебя родил!.. (Читает стихи.) «Приливы… и отливы рук…», «Как будто бы железом обмакнутым в сурьму тебя вели нарезом по сердцу моему…» И я понял, что не смогу без тебя! И через два дня я сделал все! (Торжественно.) Я купил на рынке «гвоздики» сумасшедшей красоты и отправился просить твоей руки. Кажется, это так называлось раньше.

ЕЕ МАТЬ. Это так называлось раньше… Только раньше обычно сначала просили руки, а уж потом…

ОНА (ему кричит). Я никогда не забывала этих двух дней! Ты не звонил мне два дня! Целых два дня я чувствовала себя…

ОН. Ну ты же сама просила!..

ОНА. Да, конечно, это я сама просила! А ты выполнил мою просьбу… (Молчание.)

ОН. Что ж, ты никогда не умела прощать…

ОФИЦИАНТКА подходит, убирает со стола.

В это время НЕПТУН набрал номер, и раздается звонок телефона на столике у ЕЕ МАТЕРИ.

ЕЕ МАТЬ. Алло!

НЕПТУН. Галю можно к телефону?

ЕЕ МАТЬ. Какую Галю? Вы не сюда…

Кладет трубку на рычаг. НЕПТУН повторяет звонок.

ОФИЦИАНТКА (торопливо). Это меня, наверное! (Бросается к столику, выхватывая трубку). Алло!

НЕПТУН. Галя, привет!

ОФИЦИАНТКА. А кто это?

НЕПТУН. Федя.

ОФИЦИАНТКА. Какой Федя?

НЕПТУН. Ну с которым на пляже познакомилась.

ОФИЦИАНТКА. В Кунцево?

НЕПТУН. Ну!

ОФИЦИАНТКА (смеясь, не без кокетства). Хоть опишите себя… а то, может, и вспоминать-то не стоит…

НЕПТУН. Молодой.

ОФИЦИАНТКА. А сколько лет?

НЕПТУН. Обижаешь.

ОФИЦИАНТКА. Не лысый?

НЕПТУН. Обижаешь.

ОФИЦИАНТКА. А то я в парикмахерской «Локон» раньше работала. Теперь даже молодые мужчины…

НЕПТУН (прерывая). Я тебе еще тогда сказал: «Девушка, я вас где-то видел», а ты мне ответила: «Наверное, в зоопарке».

ОФИЦИАНТКА. Я! Точно, мои слова. (Ее матери.) Мои слова!

ЕЕ МАТЬ (раздраженно). Может быть, девушка…

ОФИЦИАНТКА. А сейчас, между прочим, гражданка, сколько угодно говорить можно!

НЕПТУН. Кто это?

ОФИЦИАНТКА. Да тут одно – «антиквариат». Спать давно надо, а они по кафе разгуливают!.. Скажи, а я тогда не в «Книгах» работала?

НЕПТУН. «Короче – мы из Сочи»: голубь, когда встретимся?

ОФИЦИАНТКА. Ты что ж думаешь: только позвонил – и я сразу тебе до востребования?!

НЕПТУН. Обижаешь!

ОФИЦИАНТКА. За мной, знаешь, сколько ребят ухаживает? Скажи, а я тогда в бархатном платье ходила?

НЕПТУН. Ну!

ООФИЦИАНКА. Тогда откуда мой телефон знаешь? Если я тогда в бархатном платье ходила – значит, я тогда в «Книгах» работала! А в «Книгах» – то совсем другой был телефон! (ЕЕ МАТЕРИ, торжествующе.) В «Книгах» – там совсем другой был телефон!

НЕПТУН. Обижаешь!.. Галя! Галя!..

ОФИЦИАНТКА. Я с незнакомыми не встречаюсь, вот что! Женат, наверное?

НЕПТУН. Обижаешь.

ОФЦИАНТКА. Смотри, я с женатыми тоже не встречаюсь. (Засмеялась.) Юмор понял? Ну ладно, давай твои координаты на всякий пожарный. У меня сейчас одна подруга есть – у нее жизнь как раз дала трещину… Симпатичная, тоже Галя зовут.

НЕПТУН. Медведково. 127-й квартал, дом 1236, подъезд 162, квартира 1.

ОФИЦИАНТКА. Ха-ха! А как я вас узнаю-то?

НЕПТУН. А я хохотать буду. Как открою тебе дверь – сразу захохочу. Приходи, голубь… Ты тоже смешная… А смешные должны быть вместе. Будем «кучковаться»!

ОФИЦИАНТКА (вешает трубку, ЕЕ МАТЕРИ). Надо же! Не знает, с кем разговаривает, – и приглашает… Боже ж ты мой! Ну надо же, вот пошли ребята! (Остановилась, задумалась и вдруг серьезно-серьезно.) А так хочется… (Постояла, помолчала, подошла к его столику.) Значит, у вас был один «Космос»… Запишем. Я люблю, чтобы все было аккуратно и красиво. Я в школе, когда нужно было писать слова с красной строки, всегда их подчеркивала красным карандашом. (Кокетливо.) Так где ж вы меня видели, молодой человек? А вы в 17‑ю больницу не приходили случайно? Я гриппом болела, у меня осложнение на ноги было, и меня туда направили…

ОН (задумчиво). А может, 17‑я больница!.. Нет, 17‑я больница…

ОФИЦИАНТКА. А в больнице даже неплохо… Там режим, и вообще все спокойно – без этих нервов, и мать не пилит. (Засмеялась.) К нам в больницу как-то привезли маленького ребенка. У него после гриппа ножки не очень ходили. Так я с ним так возилась… И после этого твердо решила своего заиметь, пусть даже замуж не выйду. Вы знаете, я чего к вам подошла. Если вы очень долго собираетесь сидеть…

ОН. Расплатиться, да? Боишься, что…

ОФИЦИАНТКА. Да вы что?! Я боюсь? Я, знаешь… Я просто к восьми хочу освободиться.

ОН (перебивая). Лапа-растяпа.

ОФИЦИАНТКА. А чего это выражаетесь?

ОН. Что ты! Это очень хорошо. Это такая порода… добрых людей. Вот ты какую породу собак больше всех любишь?

ОФИЦИАНТКА. Сторожевую. (Уходя.) Ляпа-растяпа… Взрослый человек, а даже не верится…

Стук часов. Время.

ЕЕ МАТЬ. Наконец-то успокоилась! (Ее отцу.) Давай обсудим без паники, но глядя правде в глаза! Ну, во-первых, от этого не умирают. Да собственно, мы ничего не можем сделать. Я думаю, ты со мной согласен. Она упряма… в тебя… и если ей что-то взбрело в голову… ты ведь ее знаешь… Но я тоже думаю, как и ты, что сходить с ума от этого не надо… Ну, во-вторых, он не есть самое худшее… Даже более того, оглядывая все браки вокруг… сейчас, знаешь, какие бывают случаи… Конечно, жаль! Я согласна с тобой – при ее данных… Да, ты прав, в общем, как она хочет. Ты знаешь, я вчера сказала себе… Я сказала себе: она уже взрослая, и, в конце концов, ей с ним жить, а не нам. Да и вообще, все это обсуждать поздно, потому что, мой милый, пока ты читал газету, вместо того чтобы хотя бы немного уделять ей внимания, они, попросту говоря… (Звонок.) Это они. Я нашла в себе силы пригласить его к нам.

ОН. Здрассы… Здрассы… (В зал.) Это я так от волнения всегда произношу.

ЕЕ МАТЬ. Садитесь… Итак, вы уже люди семейные, без пяти минут… У нас с Николаем Ивановичем сначала была к вам просьба – обождать с браком и проверить свои чувства. (Торопливо.) Но мы с ним уверены, что вы нас не послушаетесь…

ОН. Я отчего-то сейчас думаю, что она не очень обрадовалась, если бы мы ее послушали.

ЕЕ МАТЬ. Так что ладно, записывайтесь. Теперь о вопросах скучного быта. В Швеции, я слышала, есть закон, по которому люди имеют право вступать в брак, лишь обладая собственным домом. Вы, по-моему, обладаете только койкой в общежитии.

ОНА. Мама…

ЕЕ МАТЬ. Это жизнь, дорогая Леночка, и ее не надо стыдиться. Так что, говоря попросту, где вы собираетесь жить? У нас? Это – тесно, неудобно, и мы не настолько знаем друг друга, и у всех есть свои привычки… Снять комнату?.. Это очень дорого, а вы пока не зарабатываете… К счастью, тетя Вера, которая живет теперь у тети Ани и дяди Сережи, сама предложила отдать вам свою комнату… Это небольшая комната, рядом с Химками… Пятьдесят минут на автобусе. Она небольшая… но вам большую и не надо.

Он (в зал). Нам и не надо было большую… Нам…

ЕЕ МАТЬ. Так, с этим мы уладили… А теперь давайте обедать. Только сначала надо мыть руки, молодой человек… Так это заведено… (Отходит с ним в сторону.) Я хочу открыть вам, что вы совершенно не умеете мыть руки. После вашего мытья на полотенце остались грязные следы… Я рада вам сделать это замечание как будущему родственнику: вы уже достаточно взрослый, чтобы уметь мыть руки.

ОН. Простите. Ради бога… простите. (Ей.) Я чуть не умер от стыда. Есть вещи. Которые нельзя говорить… (В зал.) Но что делать – она работала педагогом, и у нее, видимо, были свои взгляды на воспитание: она считалась сторонником реалистического подхода к вещам – к любым вещам. Наверное, все это полезно… (Ей.) Я, например, после ее прямого и честного разговора так тщательно мою руки, что теперь не поймешь – нужно ли руки вытирать полотенцем или наоборот. Правда, в доме у вас я старался больше не бывать.

ОНА. Милый. Ты никогда не мог понять. Она была моя мать! Она меня любила! Страшно любила и оттого было все! Это надо было понять, а не пользоваться ее опрометчивыми словами и поступками! Впрочем, все эти рассуждения о несовершенстве моей матери появились потом… А тогда ты уставился на меня и просидел весь обед с блаженной улыбкой…

ОН. Тогда был рай. И мы получили от щедрот твоей матери тот самый шалаш, в котором так хорошо с той самой милой. И я не мог представить, как мы потом выберемся из этой комнаты.

НЕПТУН (плюхаясь на стул). Димьян! (Берет салфетку, вытирает глаза.) И у меня тоже… была теща… Хорошая такая… Взаимопонимание… Ни одного грубого слова! Только и слышал от нее «зятек» да «зятек»! Теща, где ты?

ЕЕ МАТЬ. Действительно, почему не видно среди нас этой положительной дамы? Отчего вы ее не вообразили, гражданин Ферапонт?

НЕПТУН (горестно). Ее нельзя вообразить, мамаша. Она десятого фаршем случайно отравилась – теперь на больничном…

ОН. Ау… Мы пришли в нашу первую комнату.

ОНА. Неужели в ней всего девять метров? Она кажется намного больше. (Он целует ее.) Кто-то ходит в коридоре… А здесь нет даже крючка.

ОН. В ней девять и шесть десятых метра.

ОНА. Давай сначала сделаем крючок. (Целует его.) Сколько ты раз меня поцеловал… Жить без обыкновенного крючка… как так можно? (Он целует ее.)

ОНА (с ужасом). Боже мой… как я тебя люблю…

ЕЕ МАТЬ (печально и прекрасно). Они – дети… Попросту дети…

НЕПТУН (стонет). И у меня – тоже! (Почти рыдает.) Правда, нюанс: сначала мы жили в комнате вместе с тещей, которая десятого фаршем отравилась… Как нам было хорошо! Как мы ждали с Улитой, когда теща заснет! С тех пор для меня храп, как музыка… как популярная песня. Сон тещи, где ты? (Вытирает глаза салфеткой.)

ОН. Перестань сейчас же! Он все испортит… Мы повторим еще раз.

НЕПТУН. Да, да – на бис! И простите меня…

НЕПТУН и ГЕНЫЧ уходят.

ОН. Ау! Леночка! Мы пришли в нашу первую комнату. Смертельный номер!

ОНА (почти кричит). Перестань шутить! Я не могу больше над этим смеяться! Я же люблю тебя!

Часть вторая

Выходят НЕПТУН и ОН.

ОН (в зал). Это значит – прошло больше года. Я закончил университет, я начал работать в НИИ. Нептуша, пора вспомнить про первый год моей работы.

НЕПТУН. Обижаешь. Я, конечно, уважаю интеллигентные занятия: я вон сам в фотографии работаю, я, если хочешь знать, когда без очереди куда лезу – всегда кричу для интеллигентности «Атас! В министерство опаздываю». Я вон фильм «Тени забытых предков» по телевизору до конца досмотрел. Но сегодня суббота, день отдыха. (С негодованием.) И если ты хочешь в мой выходной день повспоминать про свои протоны-электроны…

ОН. А что ты кричишь?

НЕПТУН. А сам закрой коробочку! Я к тебе пришел прямиком из детства или ты ко мне? Чем гостя из детства занимаешь? Где домино? Где футбол? Где телевизионная игра «А ну-ка, парни!»? А теперь про работу решил наладить?

ОН. Нептуша!

НЕПТУН. Обиделся я! (Молчание.)

ОН. Нептуша, а Нептуша… А у нас мюзикл зато скоро будет…

НЕПТУН. Чего?

ОН. Мюзикл! Это значит: когда все весело! Поем напропалую и при этом трезвые и не психи. Вообще, мюзикл – это выход. Вот, допустим, я тебе оскорбление говорю. Обидно. А вот если я спою его тебе? (Поет.) «Дурак». Вроде даже приятно, так? Мюзикл, Нептуша, это – хорошо.

НЕПТУН. Мюзикл, Дима!

ОН. Мюзикл, Федя!

НЕПТУН. Мюзикл, Дима, – это хорошо! (Целуются.) (Рукопожатие.)

ОН. Ау! Мы живем уже год в нашей комнате… И у нас еще рай!.. (Обращаясь к ней.) Заинькин… (В зал.) Заинькин – это ее тогдашнее прозвище.

ОНА. Да, Барбарисин.

ОН (в зал). Барбарисин – это я. Почему «Барбарисин» – уже не помню, так сложилось.

ОНА (нежно). Барбарисин!

ОН (тоже нежно). Да, Кысин… (В зал.) Кысин – это второе ее прозвище. (ЕЙ.) Да, Кысин-Заинькин.

ОНА (в высшей степени нежно). Поцелуй меня, Барбарисин. (Он целует ее, томно.) Нет, ты сделал это формально. (Снова целует.) Ты очень сильно скучал без меня сегодня, Барбарисин?

ОН (восторженно). Я очень сильно скучал без тебя, Кысин-Заинькин!

НЕПТУН (элегически). То же! Все то же! И меня моя звала ласково Котик… Леночка… Заинька… Только когда расстраивалась – называла «змей вонючий».

Стук часов. Время.

ОН (ей). Мы будем жить согласно идеям Руссо. Дело в том, что великий просветитель проповедовал полное равенство. Отсюда вытекает: кто должен сегодня чистить картошку, если вчера ее чистила ты? Я… Я должен чистить картошку, Заинькин.

ОНА (чуть менее любовно). Знаешь, не надо… Потому что после твоей чистки совсем не остается картошки.

ОН. Тогда я буду мыть посуду согласно идеям Руссо.

ОНА (еще менее любовно). Это, конечно, похвально, но после твоего мытья остаются почему-то жирные пятна…

ЕЕ МАТЬ (входя). Ты не заметила, что тебе все приходится делать самой? (Берет ее руки.) Ох, какие у тебя стали руки… (Молчание.) Вот так уничтожаются люди.

ОН. Это она сказала себе самой.

ЕЕ МАТЬ (ему). А Вадим, конечно, все учится. Молодец! Говорят, вашу статью напечатали в журнале… А почему бы вам, Вадим, среди ваших научных достижений не помочь жене вымыть посуду?

ОНА. Мама…

ЕЕ МАТЬ. Может, и Лена тогда в науке продвинется.

ОН. Во-первых, я помогаю Лене: я покупаю продукты, хожу в прачечную…

ОНА. Прекратим этот разговор… Мама, идемте обедать!

ОН. Я с ужасом смотрел, как ее мать поглощает обед. Не потому, что мне было жалко. А потому, что знал – завтра ей придется опять готовить и она будет опять сердиться!

ОН. В конце концов, можно обедать в столовой.

ЕЕ МАТЬ. В столовой можно только отравиться и попасть в больницу.

ОН. Не знаю, я, например, раньше всегда…

ЕЕ МАТЬ. То, что делаете вы, пусть беспокоит ваших родителей.

ОНА. Мама…

ЕЕ МАТЬ. Настоящий мужчина теперь…

ОНА. Мама!..

ОН. Почему-то я всегда мечтал узнать, что это такое – настоящий мужчина.

ЕЕ МАТЬ. С удовольствием выполню просьбу Вадима. Настоящий мужчина должен быть, во-первых, сильным и великодушным.

ОН (в зал). То есть молчать, когда тебя кроют последними словами.

ЕЕ МАТЬ. Потом – заботливый.

ОН (в зал). Это значит все время находиться в постоянной боевой готовности сигануть в «Гастроном» или в «Ремонт обуви»…

ЕЕ МАТЬ. И вообще поступать так, чтобы женщине было с ним хорошо.

ОН. Это несколько всеобъемлюще. Поэтому я хотел бы снова уточнить…

ЕЕ МАТЬ. Не надо уточнять. Надо уметь это делать. (Удаляется за свой столик.)

ОНА. Как ты разговаривал с моей матерью!

ОН. У твоей матери несколько повышенные требования…

ОНА. Оставь в покое мою мать. Она не живет второй год в девятиметровом крольчатнике.

ОН. Раньше…

ОНА. Включи радио!

ОН. Я работаю… (Продолжая.) И ты отлично…

ОНА. Прости, ты занимаешься великим творчеством, а я должна в это время… мыть…

ОН. И кстати, ты отлично знаешь, что в конце года мы получим квартиру!

ЕЕ МАТЬ. Но до этого надо дожить!

ОНА. А я не знаю, что со мной будет после стольких лет жизни с тобой.

ОН (в зал). Свершилось! У нее появился этот голос.

ОНА. Мы живем ужасно… Ужасно!

ОН. И лицо у нее совсем изменилось. Я не знал, что у нее может быть такое лицо.

ОНА. И не смей оскорблять мою мать!

ОН. Почему-то во время ссор у нее всегда вспыхивала острая любовь к своей матери.

(Ей.) Кстати, о матери. Если мне не изменяет память…

ОНА. Оставь в покое свою глупую память!

ОН. Отчего же она такая глупая? Например, если бы она была глупая… и 350 рублей.

ОНА. Ах, ты опять – о своих великих достижениях… Милый, Эйнштейну бы в голову не пришло хвастаться, что его напечатали в каком-то ничтожном журнале!

ЕЕ МАТЬ (подсказывая). Посредственность!

ОНА (как эхо). Ты – посредственность. Ничтожная посредственность!

ОН. Замолчи сейчас же!

ОНА (рыдая). Уходи! Уходи!.. (Она постепенно успокаивается, но, еще всхлипывая, подходит и молча обнимает его.)

ОН. Что же это?

ОНА. Молчи… Поцелуй меня… Еще… (Нежно.) Ты почему на меня кричал?

ОН. Это ты кричала на меня.

ОНА. Мне можно, я женщина. Поцелуй меня… еще… Ты никогда не будешь на меня кричать так гадко? Ну еще… Ты меня любишь?

Стук часов. Время.

ОН. И поссорились снова.

ОНА. И помирились.

ОН и ОНА. И поссорились снова. И помирились.

НЕПТУН (стонет). И у меня – то же! Только был нюанс… Нравоучительный такой нюанс первой ссоры… (Весь его рассказ идет на фоне голосов ЕГО и ЕЕ. «Поссорились снова… и помирились…») Как-то теща моя, которая фаршем-то… и теперь на больничном… устроила майские… И туда пришел кто-то с чьей-то работы и все спрашивал, зачем его пригласили. А все уже к тому времени забыли, зачем… Мы ему говорим – ты подожди, посиди спокойно, мы вспомним… А он за Улитой начни ухаживать… А я как раз в гастроном побежал – дверь отталкивать… Так как закрывался он, а у нас – кончилось… И когда я вернулся, то заревновал… по причине опьянения… И Улиту свою впервые тронул… И тогда ушел я на кухню от расстройства… И, помню, пришла ко мне какая-то… и стала меня утешать…

Ну я ее попросил вежливо, чтобы на колени ко мне не садилась… Поругался я и с нею… И тогда я уже, Димьян, со всеми разругался, вынесли меня на лестницу и положили… А там уже стояла моя бедная жена и рыдала! Вот до чего алкоголь проклятый в семейной жизни доводит! Улита, жена моя! (Вытирает глаза салфеткой.)

ОН и ОНА (не слыша рассказа, в экстазе ссоры). И поссорились… И помирились… И опять поссорились…

ОНА. Включи, пожалуйста, радио.

ОН. Пожалуйста.

ОНА. Если будешь делать это с таким недовольным лицом, можешь вообще не делать. Я хочу послушать радио, я устала. (Включает радио.)

РАДИОДИКТОР (передает матч по боксу). «Чернышев наносит удар правой…»

(Рев стадиона. ГЕНЫЧ и НЕПТУН, сильно реагируя, слушают репортаж.)

«Крюк! Еще Крюк! Удар слева. Еще удар правой…»

(Рев стадиона.)

«Удар слева. Еще удар…»

ОН. Ты довольна?

ОНА. Очень!

ОН и ОНА (почти шепотом). И поссорились. И помирились. И поссорились. И помирились.

ОН. О, многообразие ссор!

ОНА. Музыку! Давай музыку!

ОН. Пожалуйста.

ЕЕ МАТЬ (подсказывая ей). Про мясо… про мясо – скажи!

ОНА (подхватывая). Да! Почему ты купил заветренное мясо?

ОН. Прости, я не знаю, что это такое – заветренное мясо! (В зал.) Это идет важная тематическая ссора под названием «бытовая».

Веселая музыка по радио.

ОНА (танцуя). Это то самое мясо, которое продают только тебе… Как тебя увидят – сразу вынимают его из-под прилавка и продают тебе!

ОН. Интересно, почему же они это делают?

ОНА (поет). Потому что все – люди! И глядят на то, что они покупают! Но ты ведь занят великими мыслями… Ты ведь у нас Эйнштейн. Но я не собиралась выходить замуж за Эйнштейна.

НЕПТУН. Мюзикл! У нас – мюзикл!

ОНА (поет). И не надо все сваливать на Эйнштейна. Эйнштейн, видишь ли, катал коляску и во время этого занятия…

ОН (поет). По дому.

ОНА (поет). Да, по дому… Открыл теорию относительности! И следовательно, ты не Эйнштейн.

ЕЕ МАТЬ (находчиво). А обыкновенный подлец!

ОНА. Да! Обыкновенный подлец!

ОН. Это был постоянный венец рассуждений.

ОН. И поссорились снова.

ОНА. И помирились.

ОН. И поссорились.

ОНА. И мне жаль этого несчастного ребенка, который должен родиться от такого человека, как ты…

МАТЬ (подсказывая). Насчет белья ты забыла!

ОНА (подхватывая, трагически). Да… Почему опять подкрахмалили простыни, вместо того чтобы подкрахмалить рубашки?!

ОН (в зал). Черт побери! По дороге в университет я забрасывал белье в прачечную. Там нужно было заполнять какие-то голубые и белые листочки – один цвет на листочке означал, что нужно было крахмалить, а другой – нет. Пока я стоял в очереди, на меня обрушивались идеи. Это было время диплома. И идеи, как виноград, гроздьями поспевали в моем мозгу… И я путал эти чертовы бланки!

ОНА. Что ты молчишь? Почему накрахмалили?

ОН. Я сам удивляюсь… Это все, наверное, приемщицы… Они болтают по телефону со своими ребятами-кавалерами и в это время путают белье клиента.

ОНА. А по-моему, все проще. Они просто видят, кто ты такой!

ОН. Далее идет рассуждение о том, что я не Эйнштейн, а обыкновенный подлец!

ОНА. И опять гора посуды. Ты только ешь…

ОН (надрывно). Ты хочешь, чтобы я не ел?

ОНА. Хочу.

ОН. Я могу не есть. Я могу… вообще уйти.

ОНА. Уходи.

ОН. Ухожу-у!

ОНА (горько). Ты все запомнил! И… И ничего не понял: что было за словами…

ОН (прерывает ее). А я не слышу тебя! Я ушел из дома в первый раз. (Подпрыгивая от счастья.) Ребята! Ребята! Боже, как давно я не ходил по улицам! Чтобы никуда не спешить! К черту прачечные! К дьяволу заветренное мясо! О, вечерний город! О! О! Грандиозно! У меня было 316 друзей раньше… 316… За эти два года я почти ни с кем не встречался! Ни с кем!

ОНА. Ничего, наверстаешь! У тебя теперь масса времени!

ОН. О, прекрасная ночь! О порывы! Ах, как пылают молодые головы! Загляните в глаза пробегающей молодежи… В них сплошные огни! Сполохи! И все – ночь. Ночь! О! (Танцуя.) Нет, ну как хорошо одному! Как великолепно! Оказывается, человеку очень мало нужно… Это как другая планета! Есть ли жизнь на других планетах? (Танцуя.) Наверное, сейчас она плачет. Ничего… ничего… Ничего, приду домой утром… или на худой конец в двенадцать… В двенадцать – рано! До утра! Буду гулять до утра! Все.

НЕПТУН. Танцуешь?

ОН. Нептуша, а куда же ты звонил все это время?

НЕПТУН. Ловлю! Антракт в работе! «Вечер отдыха, который я ему обещал». (Включает магнитофон. Музыка.) Это моя квартира. Тут я поселился после развода. Милости прошу, окурки бросай прямо на пол. Не убираю принципиально – все равно дом встанет на капитальный ремонт и пусть меняют полы.

Звонок. Входит ГЕНЫЧ.

ГЕНЫЧ. Мужики, вам нужен третий для игры в преферанс.

Звонок. Появляется ОФИЦИАНТКА.

ОФИЦИАНТКА. А я подумала – дай заеду… Просто так… (Ему.) Можно с вами потанцевать?

ОН (чуть испуганно). Я ведь ненадолго сюда. И вы, наверное, на минутку заехали, девушка? Спешите?

ОФИЦИАНТКА. Да не очень.

ОН (испуганно). Но почему же вы не спешите? Ведь поздно…

ОФИЦИАНТКА. А мне некуда спешить…

ОН (уговаривая). А домой? Домой?

ОФИЦИАНТКА. А там меня не ждут… Я одна живу, в Кунцево… А вы симпатичный… и застенчивый… У меня один знакомый был – тоже застенчивый. Музыкант был… На «Мосфильме» работал… Честное слово… Всех актеров знал… И артиста Филиппова… И как его… ну, в общем, забыла – тоже знал… Умный такой – все мне о Скрябине… композитор такой, слыхали, рассказывал. Я люблю, когда мне рассказывают. Ну а потом он меня бросил… То есть это я его бросила… Нет, он меня… Я даже решила в его память сегодня в выходной в музей Скрябина пойти… А вы…

ОН (торопливо). Ну и как – музей?

ОФИЦИАНТКА (танцуя). Не повидала… Да… пришла в музей, а там гардеробщица на бюллетене! И меня одна посетительница упросила: пока они музей будут осматривать, чтобы я их пальто постерегла. «Вы здесь, – говорит, – самая из нас молодая». Ну я и согласилась немного постоять. А она все не приходила. Я уже хотела бросить, но все-таки жалко – дубленки… Но я там зато книжку почитала. Название не помню… Но хорошая книжка. Я вам могу принести в следующий раз. Так я вас хочу спросить…

ОН. Послушай, ты зря со мной разговариваешь. Ведь черт знает, кто я такой… Я, может быть, хулиган! Или…

ОФИЦИАНТКА (захохотала). Вы? Вы знаете, на кого вы похожи? На лапу-растяпу и еще на Олега Попова!

ОН. Перестань! Я все равно… не смогу о тебе заботиться… Я…

ОФИЦИАНТКА. Ну и что? А мне ничего от вас не надо! Пусть вы женаты… Это даже хорошо. Я смогу вас жалеть больше… А то, я кого полюблю, мне обязательно надо жалеть… Да вы не бойтесь. Я буду любить вас просто так… Мы будем идти с вами под руку… Хотите, в ресторан сходим, чтобы было что вспомнить… Или купите мне цветочек… Я их очень люблю… Душа нежная.

ОН (обрадованно). У меня нет с собой денег. Я, знаете, внезапно вышел из дому…

ОФИЦИАНТКА. Жена отобрала? И хорошо! И правильно! Не отнимешь – на выпивку потратите или еще куда похуже. Вас, мужчин, надо держать ого-го – в ежовых!.. Да вы не расстраивайтесь. Я сама могу отлично себе купить цветочек. Я даже люблю это… Как вас зовут? Или не надо пока… Пока останемся на местоимениях – он и она. Сим-па-тичный вы…

Появляется высокая девица, обвешанная многочисленными свертками.

ДЕВИЦА (раскатисто). Ну, тихо! Тихо! (НЕПТУНУ.) Сеструха не приходила?

НЕПТУН (восторженно). Ее голос!!! Улита!

ДЕВИЦА (грозно). Ты что, оглох, что ль?

При звуках ее голоса ГЕНЫЧ с криком «Двенадцатый – Серов!» просыпается и ошалело глядит на вошедшую. Он явно поражен, как и НЕПТУН.

ДЕВИЦА (ОФИЦИАНТКЕ, милостиво). С сеструхой договорились тут встретиться. (НЕПТУНУ.) Ну что, турок, смотришь? Телевизор лучше включи – «Кабачок» сегодня.

НЕПТУН. Она! Ну просто кобра! (Вытирает глаза салфеткой.)

ДЕВИЦА. Молодая я еще такие слова слушать! (ОФИЦИАНТКЕ.) Положь в холодильник. (Передает сверток.)

ОФИЦИАНТКА (принимая). Это туфли?

ДЕВИЦА. Ничего, в холодильнике сохраннее будут… (Словоохотливо, ОФИЦИАНТКЕ.) А то мы с сестрой приехали, все накупили, зашли в автомат, смотрим – написано «Галя, приходи по адресу…» И вот этот адрес… А сестра моя тоже Галя… Я ей говорю: «Галь, давай там и встретимся». А то мы в ГУМе в прошлый приезд заблудились… (ОФИЦИАНТКЕ.) Сама-то не с Можайского района?

ОФИЦИАНТКА. Я из Кунцева… Галя зовут.

ДЕВИЦА (представляясь). Тамара, очень приятно… (Грозно, НЕПТУНУ.) Ты почему телевизор не включаешь?

НЕПТУН (сладко). Ну точно ее… ее голос. (Подобострастно.) Тут… ко мне иногда заваливаются знакомые… И если… (осторожно) развеселятся, всегда телевизор разбирают… Творческие ребята…

Тамара (бьет по телевизору – телевизор включается). Так и живешь – сама баба в доме, сама себе мужик!

НЕПТУН. Ее… ее слова!

ТАМАРА. Ты чего расселся-то? Чай ставь, гостей угощай! (ОФИЦИАНТКЕ.) Меня мать так учила: «Гостю – место! Гость – хоть скатерть сжуй, все ему дозволено!»

НЕПТУН (шепотом). Вот так я живу теперь… Приходят кому не лень. Иногда придет, я ее тыщу лет не видел, как звать забыл. А она… Я, говорит, к тебе музыку пришла послушать. Только ты сиди на расстоянии, не подходи. Это означает – разладилась семейная жизнь. Посидит так вечерок и уйдет. «Позвоню», – говорит. Жду! Черта с два: это значит жизнь наладилась. Так и живу, Димьян, как громоотвод… Зато на работе хорошо… Все с тобой ласковы – жених!

ТАМАРА (девушкам). Правильно говорит, враг! Придешь на танцы в ДК, подходит к тебе – плюнуть не на что: шибзик, вот как этот (указывает на НЕПТУНА.) Образование 7 классов – ну турок! А у меня – техникум. Так он подходит ко мне, будто одолжение делает! (ОФИЦИАНТКЕ.) Замужем?

ОФИЦИАНТКА. Была.

ТАМАРА. Пьющий?

ОФИЦИАНТКА. Да нет, лунатик. Поженились… Я его прописала… Чуть ночь – сразу к окну, на крышу хочет уйти – лунатик. Пришлось разменяться…

В Кунцево теперь кукую.

ТАМАРА. А ты в организацию к нему сообщи! Они там живо проверят, какой он лунатик! Мамаша мне всегда говорит: «Не верь им, врагам!» Я вон с одним студентом встречалась, так мамаша сразу сказала: «Ты, – говорит, – в общежитие к нему ходила, ты проверяла, какой он студент?»

ОФИЦИАНТКА. И не студент оказался?

ТАМАРА. Студент. В том-то и дело! Так что ты думаешь? Я проверяю, а он мне грубое слово! Какой из него муж выйдет?

Настоящий муж – ты его оскорбляй, не оскорбляй, – он молчит. Ты его опять оскорбляй – он зубами скрипнул и опять молчит! (ГЕНЫЧУ.) Ну что ты все время на меня смотришь, враг?

ГЕНЫЧ. Я… Я так… (Шепчет.) До чего похожа, а? (НЕПТУНУ, словоохотливо, не спуская глаз с Тамары.) Я ведь давно покончил со всеми сердечными привязанностями, чтобы не было ненужной болтовни… Оставил одну – в «Книгах» она работает, так сказать, жениться на ней не собирался. Ну, на этой почве у нас ссоры были сначала, потом приутихли. Она вроде поняла, кто я, я – кто она… Но вот недавно встретил… Ну копия! (Глядит на Тамару, шепчет себе.) Ну… копия! Ну… одно лицо! Только моя в макси… (Разглядывает Тамару.) Видение! Наяву!

НЕПТУН (стонет). Улита! Она! Снится, небось. (Рыдает, вытирает глаза салфеткой.) Закроем глаза, Димьянушка, чтобы сон не исчез. Может, и тебе твоя пригрезится… Ведь и у тебя – все то же.

ОН (рыдая). Поссорился я с ней… негодяй, мерзавец… Мерзавец.

НЕПТУН и ОН, обнявшись, засыпают.

ГЕНЫЧ. А я что – рыжий… И у меня – то же. (Мгновенно засыпает рядом.)

НЕПТУН (сквозь сон, шепчет). Будем «кучковаться»…

ГЕНЫЧ (бормочет во сне). Серов – девятый!

Они спят…

Музыка. Тихонько танцуют девушки.

ОФИЦИАНТКА (танцуя с Тамарой). Устали парнишки. Такая жалость меня почему-то к ним охватывает… Вот люблю я их жалеть… Всех их жалею… И этих жалею… И супружника – лунатика… (Помолчав.) А так счастья хочется…

ТАМАРА (мягко). Спят, турки, спят! Убрать за ними надо, девчата. Все-таки тоже люди, елки зеленые! (На цыпочках разводят спящих на свои места.) Плохонькие какие… А иногда думаешь… ну что поделаешь: хоть плохонький, да свой. (Уходит.)

Стук часов. Время.

ОНА. Вот и кончились милые фантазии… Дождались.

ОН. Обычные фантазии не очень счастливых мужчин. Где-то там за семью морями живет простодушная, не очень умная, но обязательно очень миловидная… даже красивая Она. И однажды она меня встретит и тотчас в простодушии своем полюбит и станет моей простодушной… но очень миловидной и почти красивой подругой. Она не будет ежедневно сообщать мне о моем несовершенстве в надежде убедить меня, наконец, что я не Эйнштейн, а обыкновенный подлец. Она… (Замолкает.) Да… Но таковой вот в реальности не оказалось…

ОНА. Ай-ай-ай, не оказалось… И где ж ты шлялся в этот вечер… в реальности…

ОН. В скучной реальности… я попросту отправился к своему бывшему преподавателю профессору Григулису.

НЕПТУН (просыпаясь). А мюзикл опять скоро будет?

ОН. Тсс, Нептуша! (Ей.) Мы увлеченно говорили с ним, как всегда, про умные вещи: про греческих поэтов Антипатра Сидонского и еще Антипатра Фессалонинского, про тайного советника Гете и его друга Эккермана… Гете мысль скажет, а Эккерман ее раз – и запишет… Про медика Ганса Селье и биолога Дельгадо, склонного к излишней сенсационности, и про композиторов – Вивальди, Иоганна Себастьяна Баха, Николая Римского-Корсакова, его друга Модеста Мусоргского, а также про сонату си-бемоль-мажор опус 22324… Да, мне казалось, что я в жабо и держу цилиндр на отлете… Такие у нас всегда были с ним интеллигентные беседы…

НЕПТУН. А у меня – то же… Как встречусь с Цыбулькиным – знаешь, который бармен-то, – всегда что-нибудь ценное от него услышишь… Цыбулькин все ценные мысли на бумажку записывал – и в коробку из-под зефира их складывал, хранил. Иногда такую мысль из «зефира» скажет – закачаешься. Идем мы втроем: я, шофер 1‑го класса Ромашко и Цыбулькин, а Цыбулькин вдруг останавливается и спрашивает: «Скажи, а правда, Черчилль пил?» Ну что, кажется, ему до Черчилля – ан нет, интересуется. А какие истории про любовь у него в «зефире» лежат! Например: в давние времена жила-была девушка небывалой красоты, и полюбила она простого парня по имени Петр. Но злой хан воспрепятствовал. Тогда девушка взошла на высокую гору и с криком: «Ай, Петря!», что по-древнетатарски значит «Где ж ты, Петя, приходи быстрее», бросилась со скалы. С тех пор эта гора называется «Ай-Петри».

ОН. Подремли, Нептуша. (Ей.) Итак, мы разговаривали с профессором Григулисом, пили чай. Я смотрел на его жену, пребывавшую в восторге после греческих стихов то ли Антипатра Фессалонинского, то ли Антипатра Сидонского… и думал, как замечательно: сидят два любящих интеллигентных человека… и при этом совсем не похожи на боксеров, готовых лупить друг дружку без передышки, сто раундов подряд… И тут я, естественно, подумал…

ОНА (насмешливо). Обо мне! Ты ведь меня любил!

ОН. Да! И поэтому – дикая, бредовая, комическая мысль вдруг пришла ко мне! А если вдруг какой-нибудь пьяный по ошибке забредет в наш дом, перепутает дверь и постучит, а она доверчиво откроет, потому что подумает, что это я… И я в ужасе вскочил посреди беседы о тайном советнике Гете и его лучшем друге Николае Римском-Корсакове…

ОН (ей). Ау!.. Я вернулся посреди ночи.

ОНА поворачивается и обнимает его.

ОН. Почему ты не спишь?

ОНА. Я ждала одного человека…

ОН. Может быть, того самого человека, которого ты оскорбила?

ОНА. Да, я ждала того самого человека… Не ешь стоя…

ОН. А сначала что ты делала?

ОНА. Сначала я плакала.

ОН. А потом?

ОНА. Потом я жалела себя. Я очень долго жалела себя. А уж потом начала ждать тебя и бояться.

Стук часов. Время.

Удары грома.

ОНА. Боже, какая гроза! (Шепотом.) Как хорошо, что ты успел…

ОН. Ты плачешь?

ОНА. Я представила сейчас, как ты попал в этот ливень… И мне стало жутко.

ОН. Ты – моя женщина. Я сейчас ясно понял: во всем мире у меня есть одна моя женщина.

ОНА. Я мучаю тебя… Я знаю… Я совсем измучила тебя… Я не виновата… Я не знаю, почему так… Ну и ты тоже дурак…

ОН. Я дурак… Я, конечно, дурак. Я люблю тебя.

ОНА. Я тоже люблю тебя. Почему ты перестал говорить мне, как ты меня любишь?

ОН. Ну ты ведь знаешь это…

ОНА. А ты говори… все равно говори. Удивительно, как все трогательно у тебя получается, какой прелестный рассказ. Немного, правда, сентиментальный, но в главном… ты прекрасен. «Ты меня любил, а я все портила…»

ОНА усмехнулась и вздохнула.

ОН. Этот вздох, кажется, всегда означал: «Если бы ты хоть что-нибудь и когда-нибудь понимал!»

ОНА. Да, милый, кто же виноват… что ты иногда – дурак!

ОН. Обычно в этом случае ты… добавляла «глупый и бесчувственный дурак»…

ОНА. А я права. Ты действительно ничего не понял. До такой степени! Как ты отвратительно рассказал… про ту ночь. Неужели ты мог подумать, что я могла опоздать к тебе тогда… когда ты звонил с вокзала. Я пришла за полчаса… и ты, кстати, тоже… И когда я тебя увидела у метро, мне стало страшно… мне вдруг показалось, что я тебя вовсе не люблю! Представляешь, ты стоял замерзший, ждал меня, а я глядела на тебя, и мне казалось, что так, как я хотела бы, я тебя не люблю. И мне стало страшно. И я ушла… А потом я ходила по улицам и мучилась, что я тебя обманула… Ты ведь был совсем не виноват в том, что на меня это накатило. И я от раскаяния, от жалости к тебе… от этой почти материнской жалости – все и случилось в ту ночь. А потом я тебя полюбила… Как я тебя потом полюбила! И наступило то, что ты называешь «раем»… И вот в том раю был один вечер… Ты позволишь его мне вспомнить?

Стук часов. Время.

ОНА (тогдашним, нежным голоском). Обними меня, пожалуйста.

ОН. Сейчас, сейчас.

ОНА. Ты прелестно мне ответил тогда.

ОН. Ну, это было естественно…

ОНА. Да, да… Это моя глупая постоянная ненасытная нежность… Теперь я это понимаю – она надоела… Но тогда-то я тоже думала, что у нас рай… (Повторяет, нежно.) Обними меня, пожалуйста… И ты обнял, взглянул на часы и куда-то заторопился… В то время я уже ждала ребенка, сидела дома со своим смешным животом и все время чувствовала, как ты постоянно хочешь уйти из нашего дома. И от ярости я ругалась с тобою… и говорила тебе всю эту чепуху про тарелки, по мясо и про прачечные. И единственный, кто мне тогда сочувствовал, – это мама!

ОН. Я не хотел уйти из нашего дома. Я хотел уйти от твоей нервности… Кроме того, иногда нужно просто побыть одному!

ОНА (в порыве). И я поняла, что ты, который так любил меня, теперь готов сбежать от меня куда угодно – на стадион, к черту в ступе… только бы не сидеть дома… У каждой женщины есть чувство дома… и жажда построить этот свой дом. И тут я уразумела, что тебе не нужен мой дом. И тогда я впервые почувствовала, что совсем не знаю тебя… что у тебя есть свои тайны… И что ты чужой… и что я с тобой… и я – одна. И я опять вспомнила утро… после нашей первой ночи… и как ты ничего не сказал мне… (Молчание.) Но это все… психологические изыски… А ведь было еще проще, не так ли?

ОН. Ты…

ОНА. Однажды ты поздно-поздно вернулся… Ты совсем забыл об этом в своих милых сентиментальных воспоминаниях.

Появляется официантка, по другому одетая и причесанная.

ОФИЦИАНТКА. У тебя что-то происходит, Димушка? (Подходит к нему, гладит его по волосам.) Ничего… ничего.

ОНА (со своего столика, насмешливо). Идиллия…

(И так же, издеваясь, читает стихи).

Засыпает снег дороги,

Завалит скаты крыш,

Пойду размять я ноги –

За дверью ты стоишь.

ОФИЦИАНТКА (ему). Все у тебя будет хорошо, славно… Я везучая, только не для себя, к сожалению. Знаешь, мне сегодня приснилось, что я тебя совсем не увижу… И такая грусть, будто с отчаяния нырнула головой в сугроб, и только торчат оттуда мои жалкие ноги…

ОНА (насмешливо).

Как будто бы железом,

Обмакнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

ОФИЦИАНТКА (ему). Я люблю тебя… Я люблю тебя…

ОНА (зло, прерывая). Опять врешь! Оставь фантазии! Что же было с тобой по правде, мой милый фантазер? Я ведь сразу почувствовала… так не хотела, но почувствовала… (Кричит.) Ну! Ну!..

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ну, миленький ты мой! Как же тебя звать? Вадимчик? Ха-ха-ха! Вадимчик. Ап! – как говорят циркачи. Я в цирке работала, а потому у меня заболевание брюшины получилось. Но я выжила… Это как выиграть сто тысяч по трамвайному билету… Мне теперь ничего не страшно. Ха-ха-ха! Вадимчик! Ап! А «это»… «Про это» – как сказано у классика. И вообще, не надо придавать этому никакого значения. И давай говорить о чем? О ра-бо-те. Ап! Ап! (Вдруг заплакала.) Дура несовременная! Привязываюсь, идиотка. И жалею всех… всех… всех. За что? Хоть бы меня кто пожалел… Нет, я жалею, жалею… И супружника, который меня бросил, и тебя, и негра в Африке… Ап! Ап!

Пауза.

ОН (ей). Я просто… чтобы… Я боялся, что мне с тобой не так хорошо… Я… Клянусь, все, что было, я забыл сразу же. Это было ужасно. Я потом…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ап!

ОНА. Ну… чего ж ты остановился? Что я пережила тогда! Чушь! Мы отнесемся к этому с юмором. Ведь, в конце концов, мы еще не так стары! Еще кое-что впереди! Ну, попробуем.

ОН (хрипло). С юмором…

ОНА. С юмором. Ты ведь это умеешь так хорошо. Ну – с юмором! Ну! Начинай!..

ОН (глухо). И вот оно лежит, убиенное тело нашего брака…

ОНА. Ха-ха-ха! Молодец! А теперь произнесем над ним парочку поминальных речей. С юмором.

ОН (в тон). Дорогой брак, что ты есть такое? Как сказал кто-то кому-то… Брак – это соревнование двух эгоистов, и один кто-то должен уступить… Но если не уступит никто… И вот оно горит, убиенное тело нашего брака… Ты плачешь?

ОНА (плача). Ну что ты! Я пью чай! Однажды вечером после смерти нашего брака…

ОН. Мирное вечернее чаепитие… почти поминки…

ОНА (сквозь слезы). «Тебе с сахаром?» – говорила я.

ОН. Говорила она, думая о другом…

ОНА. Да, мы уже все поняли и все решили друг о друге.

ОН. Мы уже отказали друг другу в возможности понять тонкое, то сложное, что есть у каждого из нас, и чего, как мы точно выяснили, абсолютно не может постигнуть другой.

ОНА. И оттого мы теперь не торопимся все рассказывать друг другу. Зачем? Все равно не поймет! И теперь мы только делаем вид, что разговариваем, а на самом деле, разговаривая, мы молчим.

ОНА. Чай надо купить.

ОН. Говорит она, думая о другом. Твоя мама звонила.

ОНА. Говорит он, думая о другом.

ОНА. Ну, продолжай… милый, нашу летопись.

ОН. Много событий… Мы получили квартиру… В 24 года я «остепенился» – то есть защитил кандидатскую… и родился мальчик Алеша…

ОНА плачет.

ОН (повторяет). Родился мальчик Алеша… Я его любил… В воскресенье я гулял с ним в парке… Гулять по парку и слушать ребенка – это и есть счастье в воскресенье…

НЕПТУН. И у меня тоже… прибавление семейства… Только один нюанс. Теща-то наша, которая фаршем… была против прибавления, так и сказала: «Пока свою квартиру не заимеете, в ногах у вас по ночам буду сидеть, а не допущу…» (Нежно.) Сиди не сиди, а дочурка появилась. И что ты думаешь – квартиру дали. Счастливый конец! Ха-ха, Димьян. Развеселил? Нет… Намек понял: «Двое дерутся, третий не лезь». Атас, я тактичный. (Уходит.)

ОН (ее матери). В общем, все устроилось, и даже в Швеции были бы в восторге от такого оборота дела.

ОНА (ему). Ты забыл еще одну новость – я поступила на работу, я уже неделю туда хожу… Впрочем…

ОН. Да, я думаю только о себе… (Объявляя). 1263‑е вечернее чаепитие.

ОН. Как дела на работе?

ОНА. Спросил он, думая о другом… Да, надо подписаться на газету.

ОН. Ответила она, думая о другом.

ЕЕ МАТЬ (хрипло, отцу). Жалко их… Ах, как жалко!

Он (объявляя). «После чистилища». После чистилища наступает… (Замолчал.)

ОНА (помолчала). Нам надо поговорить. Ты понимаешь… Ты понимаешь… Я ненавижу все эти объяснения, но… (Опять замолчала.)

ОН (в зал). Я подумал: сейчас она скажет «Я люблю другого человека».

ОНА молчит.

ОН. Ты все-таки не сказала эту пошлость! Спасибо!

ОНА. Замолчи! Сколько раз я готовила эту речь… Сколько раз… У меня все время было с тобой чувство одиночества. Ты меня постоянно обижал, и самое страшное… ты никогда не понимал, когда ты меня обижал. У нас разная кожа. И ты все время думал о себе… чтобы тебе быть свободным, чтобы тебе было хорошо, ты раздражался, когда было плохо тебе. Ты никогда не думал о нас двоих… и о нас троих… С тобой всегда было тяжело разговаривать. Я говорила и все время видела у тебя пустые глаза… Ты выключался… тотчас, как только тебя не интересовало то, что я говорю. Я стала с тобой сварливой. После каждой нашей ругани я вспоминала свои слова и мне было жутко… что я их произнесла… И я думала: до чего же надо довести женщину, чтобы она стала грубой кухаркой… До чего надо довести женщину, чтобы она стала такой неинтересной… Я уже начала думать, что я такая и есть…

ОН. С кем же ты узнала, что ты другая?

ОНА. Это не важно… Ну зачем нам жить вместе?.. Любовь? Любви уже нет… Алеша? Но ведь все равно это случится. Не сейчас, так потом… А жить в безрадостной семье… И для Алеши это тоже не надо.

ОН (ей). Ты плачешь?

ОНА. Это неважно… Это уже тебя не касается… Мы жили вместе три года… Если просто жить с человеком три года… и то привыкаешь… Я перестала чувствовать себя женщиной. Я забыла, когда ты говорил мне слова.

ОН. Какие слова?

ОНА. Те слова! Которые ты перестал мне говорить… Что ты смеешься?

ОН. Я не знал, что это так важно. Я бы говорил их тебе. Я бы двадцать раз на день называл тебя милочка, пташка… рыбочка, заинька… Я бы называл тебя ласточка, золотце… Солнце нашей планеты.

ОНА. Не надо превращать это в шутку. Мне двадцать три года… Двадцать три года для женщины…

ОН. Да, это старость… (Ей.) Я наклонился, чтобы дотронуться щекой до твоего заплаканного лица. Но ты вздрогнула всем телом и поспешно отодвинулась, почти отпрянула. Мне показалось, что я почувствовал ужас и отвращение всего твоего тела. Мне показалось тогда, что твои руки, щеки и все эти проклятые нервные окончания, все то, что осязает и любит, уже осязало и любило кого-то… (Кричит.) Ты!.. Ты!..

ЕЕ МАТЬ подходит к ним.

ОН (ее матери). А, здрассы… Здрассы… Вы пришли!.. Вы успели! Вы приблизительно прикинули, сколько времени займет наше объяснение.

ОНА. Уходи! Уходи! Я прошу тебя!

ЕЕ МАТЬ. Мы вас не боимся… мы вызовем милицию.

ОН. Прекрасно! Чтобы вам было легче вызывать…

ЕЕ МАТЬ. Я иду к телефону.

ОНА. Я умоляю… Я прошу! Уходи! Уходи!

Стук часов. Время.

ОН (ей). И я ушел! И началось: я не знал, что так бывает, я не мог никого дослушать до конца, я не мог ни с кем разговаривать… Я не мог просто сидеть на стуле, потому что все время хотелось снять трубку телефона и позвонить тебе. Я звонил и молчал в трубку. Я знал, что ты не хотела меня узнавать и поэтому все говорила «Алло» и делала вид, что не понимаешь, кто это молчит в трубку. У меня вошло в привычку звонить так каждую ночь и слушать твой голос и молчать… Я без этого спать не ложился. Я жутко боялся, что однажды позвоню и тебя не будет дома ночью… (Ей.) Не плачь!

ОНА. Я так жалела тебя… когда увидела твое похудевшее лицо… костюм, как на вешалке… И как ты прятался каждый день за колонной у метро… когда я шла с работы. Ах, как я тебя жалела!

ОН. А может быть, все проще… Ты еще не знала, будет ли тебе хорошо без меня!

ОНА. Замолчи!

ОН. Я ненавижу тебя!

ОНА (кричит). Я не хотела! Я не хотела говорить с тобой по телефону… но ты звонил, ты проверял, где я сплю ночью… А я ведь специально возвращалась для тебя… Потому что мне тебя жалко… было… Как же ты смеешь… так… говорить со мной. Сейчас… И… и зачем ты допустил все это?.. Я не хотела! Я не хотела!

Входят НЕПТУН и ГЕНЫЧ.

НЕПТУН. Держись, Димьян! Ну ушла жена! Делов-то!.. Ведь на работе у тебя все окончилось победой!

ГЕНЫЧ. Серов – четвертый! Мы ведь с женой Тамарой… Женился я… А Тамара у меня молодец – умеет копейку отложить. Так мы с ней на машину записались на очередь… Теперь все отмечаюсь на «Жигули»: ночью – наяву, а днем – во сне…

НЕПТУН. Грустит наш друг, Геныч! Развеселись! Будем кучковаться! Грустишь? Может, стих тебе какой прочитать, а? Для утешения! У Цыбулькина… в коробке из-под зефира такие хорошие стихи лежали… Сейчас вспомню. (Читает.) «Прибежали в избу дети…» Нет, не то. (Вдруг одухотворенно, читает.) «На дворе метель кружится, несутся снежные раи, с Новым годом вас приветствует… (Упавшим голосом.) – отдел милиции ГАИ. (Глядит на него.) Да не тот стих ему! (Читает.) «У меня взаимность с товарищем по работе! Я тебе давно намекала, Федя! Я даже дочку к маме в Мневники перевела в садик, собачку Полкана, которую ты любил, на усыпление сдала – все намекала. Но ведь ты толстокожий! Ты только о себе думаешь!» Развеселил? Опять страдает. Ну если тебе так нужна жена, ну давай я тебе свою отдам! У меня, правда, сейчас нету – но бери!

ГЕНЫЧ. Да, держи его жену! У него – нету, но если другу надо! (Кричит.) Заверните жену!

Входит ОФИЦИАНТКА.

ОФИЦИАНТКА. Будем расплачиваться?

ОН. Ах да… ты ведь в реальности. Вы не хотите улететь?

ОФИЦИАНТКА. Идите отдыхать, гражданин. Вон люди столика не дождутся. Съели на копейку, а куражу на тысячу. (Взяла деньги, ушла.)

ОН. А на самом деле было бы просто. (Ей.) Я сидел в этом кафе в нашу годовщину и ждал. Тебя.

НЕПТУН. Как гениально! Как грандиозно! Конец счастливый. Он думает о ней, и эта сама дума его наверняка поет… Мюзикл, Дима!

ГЕНЫЧ. Мюзикл, Федя!

НЕПТУН. Мюзикл, Геныч! Нормалек!

Музыка, танцуют НЕПТУН и ГЕНЫЧ.

ОН (кричит). Перестаньте! Я не могу больше над этим смеяться. (Ей.) Я же люблю тебя! Я же люблю тебя! Я же люблю тебя!

Приятная женщина с цветком и окнами на север

Часть первая

ОНА в комнате – безумно хохочет, в дверь бешено колотят.

МУЖСКОЙ ГОЛОС (из-за двери). Открой дверь! Дверь открой!

ОНА (заливаясь нарочитым смехом). Ха-ха-ха! Ну подохнуть! Ей – двадцать два, а рядом – ты! Апокин, я умираю! (Хохочет.)

ГОЛОС. Царапай меня! Царапай!

ОНА. Ты – с плешивой рожей, и рядом двадцатидвухлетняя куропатка! Смертельный номер! Люди на улицах будут валяться от смеха… Ой, держите меня, надорву животик.

ГОЛОС. Царапай, царапай! (Стучит в дверь.) Открой дверь!

ОНА. Прямо разбежалась! Меня не каждый день бросают. Перед таким объяснением надо щечки подкрасить, глазки подвести. Мне ведь не двадцать два года, как твоей вертлявой сучке. Мне приукраситься надо! Я вон вельветовые брюки новые надеть хотела. (Покатываясь со смеха.) А влезть не могу! Они мне только-только. Надо завтра на работе меня на стол положить и нажать.

ГОЛОС. Дверь! Дверь открой!

ОНА. Зачем?

ГОЛОС. То есть, как – зачем? Я принес личные вещи! Цветок твой любимый – герань! И еще там кое-что…

ОНА (вновь припадок смеха). Ха-ха-ха! Апокин, у тебя ведь печень! Тебе диетический обед готовить надо! Ой, держите меня! Хорошо, что брюки не надела, – в них смеяться нельзя!.. Хо-хо-хо! Апокин, я когда к тебе иду на свидание, за мной бегут собаки со всего района. Потому что я иду к любимому – с судками с диетическим обедом. Твоя тетерка в двадцать два года тоже к тебе с судками потопает?

ГОЛОС. Царапай, царапай меня.

ОНА. Хи-хи-хи! Хо-хо-хо.

ГОЛОС. Аэлита, ты пьяная, я чувствую!

ОНА (сухо). Есть из-за чего. Да мне плевать на тебя. Живи хоть с сенокосилкой. Мне просто обидно. Я пять лет валандалась с тобой. Кто ты мне был? Муж? Ты со мной не расписался. Любовник? Ага, раз в год по обещанию, после дождичка в четверг. У тебя ведь все время – печень. Родственник – вот ты кто! Мой родственник Апокин. (Крушит мебель.)

ГОЛОС. Аэлита! Истеричка, открой дверь! Мне передать надо!

ОНА. У двери положь.

Чашка летит в стену.

И мотай отсюда, родственник! Вали к своей цесарке!

ГОЛОС. Не могу! Я семьсот пятьдесят рублей принес, которые ты на телевизор «Рубин» собрала. Не могу я их оставить у двери.

ОНА (выкрикивая). Он не может! Родственник! Дядя! Он – честный дядя. «Мой дядя самых честных правил» – Пушкин так написал. И у Лермонтова, между прочим, тоже есть про дядю: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» Слушай, Апокин, почему у них сплошные дяди? Знаешь, Апокин, я сейчас поняла, что мне обидно. Я пять лет жила с человеком, который, в общем-то, не в моем вкусе… И он же меня бросил. (Молча открывает задвижку на двери.)

АПОКИН врывается – и с размаху падает на пол. Потом поднимается, в изумлении смотрит на нее.

ОНА. Что уставился?

АПОКИН. Какая у тебя прическа?

ОНА. Да, вот такая у меня прическа.

АПОКИН. Значит, и прическу себе соорудила… как у этой актрисы.

ОНА. Как у нее соорудила. Еще что спросишь, родственник, Пушкин-дядя?

АПОКИН. Лыжи твои у меня на балконе стоят. Когда захочешь – возьмешь. Семьсот пятьдесят рублей вот – кладу. (Пересчитывает.) И цветок я принес твой – герань. (Ставит горшок с цветком.)

ОНА. Руки прочь от цветка. (Хватает цветок, нежно прижимает к груди.) Геранька… цветик… цветонька любимая…

АПОКИН. Ишь, голосом нежным замурлыкала… Ну как эта актриса! Даже в голосе ей подражаешь… Даже брюки вельветовые купила, как у нее в фильме. Тьфу, дурища! Ну помешалась баба! Добро, молодая была бы! Пойми, эти брюки на ней – одно, а на твоей заднице…

ОНА. Ты что же нагличаешь, Апокин? Ты кто такой есть, чтобы меня учить? Что замолчал? Как твоя фамилия? Ты что не отвечаешь? (Истерически.) А ну – ты кто такой?

АПОКИН. То есть как?

ОНА. То есть так! Документ на стол! Живо!

АПОКИН. Ты пьяная?

ОНА. Документ предъяви! Рейд у нас! Сукиных детей выявляем! Тараканов морим! (Хватает Апокина за волосы.) Ты кто? Кто ты?

АПОКИН. С ума сошла??? Я… Апокин.

ОНА. Ты – Гитлер, который сделал пластическую операцию. (Тихо-тихо.) Уходи, ладно?

АПОКИН уходит, почти убегает. ОНА медленно расставляет стулья, подметает осколки.

Звонок телефона.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Герасимова, ты?

ОНА (устало). Я…

ГОЛОС. Шевчук Лида с завкома. Как самочувствие?

ОНА. Нормальное, не жалуюсь.

ГОЛОС. А вообще?

ОНА. Тоже хорошо.

ГОЛОС. Что звоню. Новый год – на носу. Мы списки новогодних бригад составляем – подшефных детей поздравлять. Ты – как, не против?

ОНА. Я, слава богу, пять лет езжу Снегуркой к подшефным – отказов вроде от меня не слыхали.

ГОЛОС. В этом году, Герасимова, нюанс: от посылки мужчин дедами морозами решено воздержаться. Не оправдала себя эта практика.

ОНА. А я всегда говорю: надо от них, врагов, совсем избавляться. В прошлом году, например, в нашей бригаде были:

Родионова, секретарша, – Зайцем ее послали, я – Снегуркой… И Локотко, грузчик, – Дедом Морозом. Ну все ведут себя как люди. А Локотко в первую квартиру зашел – и сразу шарит глазами: где хозяин? Ну хозяин тут как тут – такой же оказался нахалюга! Удалились они на кухню, пока мы детям подарки вручали. До третьей квартиры Локотко уже глаза налил: бабку-лифтершу за пионера принял и все подарок ей вручить хотел! Стыд-позор!

ГОЛОС. Все так, Герасимова! К большому сожалению! И решили мы на завкоме эксперимент: послать в этом году дедами морозами женщин. Поэтому все женщины, которые давно ездят в новогодних бригадах… это ты в первую очередь, потом Родионова, Гуслицер – вас назначаем дедами морозами. А вам уже придадим снегурочек, зайцев, волшебников-космонавтычей. Ты как на это смотришь?

ОНА. Положительно.

ГОЛОС. Только басом научись разговаривать. Ну ты в хоре поешь! Ты вон на эту актрису похожая – я думаю, бас освоишь!

А теперь скажу тебе новость, для тебя интересную: ты у нас пятый год ездишь в бригадах, слышишь меня?

ОНА. Не глухая.

ГОЛОС. И решили мы как-то тебя отметить: ты телевизор «Рубин» с сенсорным управлением достать хотела? (Зашептала.) Слышь меня? На подшефном есть лимиты, поняла? С ними уже договоренность есть: продадут тебе! «Огонек» новогодний будешь по «Рубину» глядеть. Лады? Учись басом разговаривать. До скорого.

ОНА (повесила трубку). Басом, ишь ты! (И вдруг запела тоненьким голоском частушку.)

Я девчонка косопуза, у меня косое пузо.

Но хоть пузо на боку, я любого завлеку!

(Пританцовывает.) Эх! Эх! (Остановилась.) Гитлер! Ну точно Адольф Гитлер!

Вагон скорого поезда. Купе на двоих. ОНА входит в купе, швыряет узел с шубой Деда Мороза на полку. Потом вынимает сумочку, пересчитывает деньги.

ОНА. Ничего… Вместо тебя, Апоша, я телевизор поставлю – пользы будет больше. Я сто таких родственников, Пушкиных-дядей, на один телевизор сменяю! Тыщу! Ух, Апокин! Адольф! (Грозит невидимому Апокину, кричит.) Сукин ты сын! Гитлер!

Дверь открывается, входит МУЖЧИНА – пожилой, элегантный, с легкой сединой.

(Захлопывая поспешно сумочку.) Ой, простите ради бога.

Это я не вам!

ОН. Ничего-ничего. (Глядит на сверток с шубой на своей полке, хочет переложить на верхнюю полку.)

ОНА (торопливо). Я сейчас сама уберу.

ОН. Что вы! Женщина ничего не должна делать сама в присутствии мужчины. (Поднимает сверток.) Не бьется?

ОНА. Да чего уж – все разбили. (Засмеялась.) Нет, это мой театральный костюм.

ОН элегантно забрасывает сверток на полку, а ОНА в это время быстро прячет сумочку с деньгами под подушку.

ОН. Позволите сесть?

ОНА. А чего вы спрашиваете? Это ведь ваша полка.

ОН. Просто положено спрашивать, когда мужчина хочет сесть в присутствии женщины… Я позволю задать нескромный вопрос: кого вы собираетесь представлять в этом костюме?

ОНА. Деда Мороза.

ОН. Вы не сочтете меня чересчур навязчивым, коли я еще задам вопрос: где вы снимаетесь? Я простой смертный, и мне, естественно, очень интересно.

ОНА (счастливо). Я вас не понимаю.

ОН. И я тоже не понимаю: неужели вам не могли дать отдельное купе? Такая актриса известная…

ОНА (даже задохнулась от восторга). Так вы подумали?.. Нет, вы это серьезно?!

ОН. (улыбаясь). Что вы! Вы всего лишь на нее похожи – ведь так?

ОНА. Да, я на нее немного похожа – так говорят.

ОН. И голос похож, и лицо, и прическа, да? (Мягко.) Я вас понимаю, как вы устали от всех этих автографов, все время на вас глазеют, будто в зоопарке… как вам хочется оградить свое право на обычную жизнь.

ОНА. Значит, вы серьезно?! (Даже задохнулась совсем счастливо.) Послушайте, вы не сумасшедший?

ОН. Учтите: все сумасшедшие – всегда сумасшедшие в свою пользу. У нас на Украине так говорят: «Нема сумасшедших, которые свои стекла бьют, – все чужие».

ОНА (потерявшись от счастья). Очки наденьте!.. Я – не она, правда!

ОН. Что такое правда? Строка Горация: «Быстро стареют в страданьях для смерти рожденные люди». Впрочем, мы с вами сейчас выясним эту самую правду – хотите?

ОНА. Я не поняла.

ОН. Это простого проще: сейчас я задам вам несколько вопросов. И вы на них ответите – за нее в воображении… Ведь вы не она?

ОНА. Не она я, не она!

ОН. И за себя в реальности. Идет?

ОНА. Послушайте, какой же вы веселый человек! Просто прелесть. Я сейчас была в таком подавленном настроении, жить не хотелось. А вы меня так развеселили.

ОН. Вопрос первый. Как по-вашему: вы… то есть она – счастливы?

ОНА. Знаете, я хожу в кино на все ее фильмы, и мне что нравится? Она играет веселые фильмы, а сразу видно, что человек она – грустный.

ОН. Значит, она – нет. Про вас я не спрашиваю. Итак, вы обе – нет.

ОНА. А почему вы про меня не спрашиваете? Это так заметно?

ОН. Вы хотите возразить или перейдем к следующему вопросу?

ОНА (вздохнув). Перейдем.

ОН. Вопрос второй. Вы замужем?

ОНА. Ну как бы это сказать: меня, одним словом, бросили… (Спохватившись.) Нет, это я его бросила… (Вздохнув.) Нет, пожалуй, он – меня… (Темпераментно.) Просто мне обидно, что меня бросил человек, который вообще-то был не в моем вкусе. (Вздохнув.) Нет, он был в моем вкусе… (Нежно.) Такой плохонький-плохонький.

ОН. Значит, вы – не замужем? А она?

ОНА (таинственно). Я слыхала, сейчас… тоже – нет!

ОН. Что ни ответ – совпадение. Что нам делать с этой правдой?

ОНА. Ну я не знаю! Ну я не она!.. (Счастливо.) Ну честное слово…

ОН. Ну конечно, конечно… Мы просто с вами дурачимся… Говорят, вы… то есть, простите, она… едет на кинофестиваль в Канны?

ОНА. Вот!.. Это – она! А я еду к подшефным – Дедом Морозом!

ОН. Ну мы с вами играем, не так ли… Так что давайте вообразим, что вы, то есть она, приехали вместо подшефных на этот самый Каннский фестиваль. Вообразили?

ОНА. Вообразила.

ОН. И в вас там безумно влюбился какой-нибудь знаменитый Сорди, допустим… Нет, Сорди – это комик. Бельмондо – вот кто в вас влюбился.

ОНА. Может, Сорди лучше? Бельмондо в меня не влюбится… А Сорди – он такой смешной, симпатичный, как малыш Карлсон.

ОН. Бельмондо! И никаких гвоздей.

ОНА. Какой же вы весельчак – ну просто прелесть.

ОН. И Бельмондо говорит: «Прошу вашу руку и сердце…» И что же вы… то есть, конечно, она… ему ответите?

ОНА. Я отвечу так: «Знаете, Бельмондо, это как-то даже неудобно, мы совсем не знаем друг дружку. А во-вторых, и это главное, вы, простите, мне не нравитесь… Вы, конечно, как говорится, «мужчина знойный», но немного, простите, нахальный… А я скромных люблю…»

ОН. Как?! Бельмондо вам не нравится?!

ОНА вздыхает.

А кто же тогда вам нравится?

ОНА (снова вздохнув). Апокин.

ОН. Кто?!

ОНА. Ну там был один тип, вы не знаете.

ОН. Но Бельмондо не уступает! «Послушайте, говорит, я вас люблю безумно! Я не привык к отказам. Я возьму вас приступом, как мушкетер! У меня шикарный дом в этих самых Каннах! С бассейном! Как говорится в сказках Андерсена: «Мы будем жить в нем долго-долго и умрем в один день».

ОНА (проникновенно). Я на это отвечу: «Бельмондо, поймите. Я вон Апокину это же говорила: если мне человек не нравится – ничего у меня не получится. Я или зачахну, или, хуже, напьюсь с горя и утону в вашем бассейне».

ОН. «Ну что ж, не судьба», – отвечает Бельмондо. Тогда разрешите попросить автограф… на память о нашей встрече. (Протягивает листок и авторучку.) Я буду показывать его на работе.

ОНА величественно подписывает.

ОН. Ах, какая царственность, какая женская томность.

ОНА. Да ну вас! Надоело! Глупость какая-то! (Раздраженно.) Не она – я! (Почти кричит.) Понятно?

ОН. Ну, конечно, вы – не она. Что я – идиот, что ли? Вам просто нравится походить на нее! Вы чуть с ума не сошли от счастья, да?

Долгое молчание.

ОНА. Зачем вы это сделали?

ОН. Чтобы вы поняли, как это просто – стать повелительницей, то есть женщиной. Я вошел в купе – вы сидели несчастная, жалкая… Все ваши движения были поспешны, суетливы… Если бы вы видели, как испуганно спрятали вы сумочку… Будь я вором, я сразу бы сообразил – там у вас деньги, и немалые. (Лукаво засмеялся.)

ОНА неловко, принужденно подхватила его смех.

ОН. Но вот я начал игру – и как скоро вы преобразились. Вы стали королевой! О, если бы вы видели царственную величавость, с которой вы подписали смятую бумажку… И это чудо сотворил не я. Нет! Мое восхищение вами. (Проникновенно.) Запомните: женщина всегда держит перед собой зеркало – это глаза мужчины. Если в этих глазах: как ты красива, как ты умна – она тотчас становится красивой и умной… А теперь рассказывайте мне все-все. (Добро, отечески.) Все-все-все.

ОНА. Какой вы положительный человек. Мне действительно хочется вам все рассказать. Глаза у вас – отзывчивые. Сегодня ровно пять лет, как я познакомилась с этим типом… ну, с Апокиным. Я тогда тоже в новогодней бригаде участвовала – только Снегурочкой. А Дедом Морозом у нас был Локотко, грузчик. А Апокин был Дедом Морозом в первой бригаде, а Снегурочкой у него Гуслицер была, из кадров. Ну, наш Дед Мороз – Локотко сразу глаза налил, и Апокин пришел к нему помогать бороду снимать. Так он мне сразу понравился. Скромный. И спрашивает меня застенчиво: «Как тебя зовут?» А я отвечаю: «Как мама назвала». А сама умираю – хочу познакомиться, но женская гордость, сами понимаете… А его Снегурочка – Гуслицер, вижу, суетится: волосы ему поправляет, то да се. А когда мне человек нравится, я ревнивая по-страшному, – ну просто войной иду! И говорю я Апокину сама: «Я сейчас шубу Снегуркину пойду сдавать в костюмерную, подождите меня – и вместе обратно поедем…» Ну Гуслицер просто померла от моей наглости. Но я свое везение знаю; если мне хочется, чтобы человек меня дождался, наверняка что-то произойдет – и не дождется… Теперь отгадайте, что я сделала, чтобы он дождался! Ну? Слабо?!

ОН. Слабо!

ОНА (хитро). Я ему сумочку свою с документами подержать дала, представляете? Ну не уйдет же он с моей сумочкой? Гуслицер просто в отпаде! А я переодеваюсь и говорю себе: «Все! Аэлита, ты потеряла лицо…» Знаете, я когда влюбляюсь – будто в облаке хожу. И все вижу, как из этого облака… Мне даже один человек, он хорошо ко мне относился… всегда говорил: «Аэлита, не приставай к мужчинам!» (Страстно.) Потому что, когда мне человек нравится – такая темпераментная становлюсь. Ужас! (Остановилась.) Кстати, Аэлитой меня мать назвала… Она, когда я появиться должна была, кино одно старо-старое посмотрела… И там героиню звали Аэлита. Она – марсианка была… Красивое имя?

ОН (проникновенно). Очень! Очень!

ОНА. Ну вот! Короче, Апокин с моей сумочкой дождался меня тогда… на мое несчастье… Что-то я все болтаю, болтаю, жалуюсь, жалуюсь. Просто глаза у вас положительные.

ОН. Вы позволите мне… только не сочтите, ради бога, за навязчивость – попросить вас принять мое почтительное приглашение отужинать со мной в вагоне-ресторане.

ОНА. Ой, как мне нравится, когда вы так говорите! Ну, вежливо – просто кино про прежнюю жизнь. Только я, к сожалению, – пас. Нельзя мне на ночь. И так в вельветовые брюки не влезаю. Загадка: ем мало, нервничаю много – и все равно толстею. Кость, видать, широкая.

ОН. И опять же: не сочтите за назойливость или настырность, но я вынужден повторить свое приглашение. (Лукаво.) Вы мне пожаловались, ведь так? А теперь мне хочется посидеть с вами за бокалом доброго вина – немного тоже… пожаловаться. (Чуть резко, по-мужски.) Ну, пойдете со мной в ресторан?

ОНА. Ну конечно, пойду, вы сами знаете.

ОН. Тогда я попрошу вас удалиться на время, я облачусь во фрак по сему торжественному случаю.

ОНА (хохочет). «Во фрак», ну вы скажете! Какой веселый. Просто… (Только махнула рукой и встала.)

ОН (лукаво). Сумочку из-под подушки не забудьте, а то пропадет… (Засмеялся.)

ОНА тоже засмеялась его шутке, погрозила ему и вышла из купе.

ОН быстро, бесшумно вынимает из-под подушки ее сумочку, раскрывает, ловко ощупывает содержимое, усмехнувшись, защелкивает и кладет обратно под подушку.

Потом раскрывает свой чемодан и вынимает оттуда форму генерала, переодевается.

ОН. (Кричит). Аэлита! Заходите!

ОНА входит. И, ахнув, в восторге глядит на него.

ОНА. Ну надо же! Я сразу поняла, что вы человек особенный. А погоны у вас какие… интересные…

ОН (с достоинством). Это – техническая служба. Генерал – это ведь звание… А по профессии я – ученый…

ОНА. Как? Вы еще и ученый! Ну дела! А меня только что за вас, товарищ генерал-ученый, проводница обхамила! Я стою в коридоре, а она подходит и говорит: «Гражданочка, у вас в купе – мужчина, я вас могу перевесть в купе к женщине…» «А зачем, отвечаю, я не просила, я могу и в своем ехать». А она будто про себя и говорит мне: «Я, например, с незнакомым мужчиной одна на ночь ни за что не осталась бы». Представляете? «Вот вы, говорю, и не оставайтесь. А я в себе уверена, мне бояться за себя нечего!»

ОН. По-моему, здорово ответили.

ОНА. Да, я, когда надо, такая хабалка, так пущу «вдоль по Питерской…». Вообще я в этом купе очутилась, потому что других билетов не было. Оно такое дорогое. Наших всех на автобусе повезли до места, а я по дороге мать в деревне навестить хочу. Купила я этот билет и, конечно, мучаюсь. Ну, думаю, – ехать ночью, а с моим везением наверняка какой-нибудь подонок, простите за выражение, попадется. Ко мне обычно такая шваль пристает! И вот надо же – генерал! Нет, сегодняшний день у меня со знаком «плюс».

ОН. Ну, двинулись?

ОНА. Пожалуй, шапку сниму… Нет, пожалуй, не буду. А то у меня волосы сегодня – полуфабрикат… Нет, пожалуй, сниму… Нет, не буду. Женщине, говорят, ведь можно в шапке?

ОН. Женщине все можно – запомните!

ОНА. Сейчас мы мимо проводницы пойдем – она просто скончается от зависти… Кстати, товарищ генерал-ученый, я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут. Хотя, конечно, можно остаться на местоимениях: он и она. (Округлив глаза.) Таинственно…

ОН. Ради бога, простите. Это моя вина. Старею. (Представляясь.) Андрей Андреевич.

ОНА. Очень приятно… А я, значит, Аэлита… Аэлита Ивановна.

В вагоне-ресторане. ГЕНЕРАЛ и АЭЛИТА. ОФИЦИАНТ, высокий, белокурый, молча накрывает на стол.

ОНА. Значит, вы генерал. А я самый что ни на есть обычной товарищ. Работаю на химкомбинате. Разочарованы?

ОН. Почему, это очень нужное дело.

ОНА. Дело-то, конечно, нужное. Только у меня работа там скромная. Я накладные оформляю… Мы спирт отпускаем предприятиям.

ОН. Спирт оформляете? (Усмехнулся, задумался.)

ОНА. Ну вот! Вы наверняка в душе улыбаетесь! Не работа – сплошной анекдот. Кому расскажешь – сразу шутки… А наши грузчики… (Хохочет, вдруг вспомнила.) Скажите, очень смешно, что я стараюсь быть похожей на эту актрису… Мне Апокин… ну этот тип…

ОН. Которого вы бросили.

ОНА. Который меня бросил… «Ты, говорит, обезьяна, над тобой все смеются». А если она мне нравится, я ее люблю. Разве можно над любовью смеяться?

ОН (негодующе). Никогда!

ОНА. Вы только не подумайте… Знаете, все девочки хотят стать актрисами – я не хотела. Я хотела стать дворником. Да, так мне нравилось наш сад подметать: листья шуршат шур-шур! А потом я как-то кино с ней посмотрела!.. Даже в самодеятельность из-за нее определилась, а потом в хор. А когда я еще была помоложе – я ей на все премьеры цветы таскала. И вот, представляете, однажды денег у меня нет, а у нее – премьера. И все равно – цветы достала. Страшно сказать, где взяла. Вовек не отгадаете! На спор.

ОН. Тоже мне бином Ньютона. Пошли на кладбище и забрали цветы с могилы.

ОНА. Потряска! Нет, как вы все понимаете! Но я их потом в получку положила обратно! Но что ж это я все болтаю. Я иногда такая активная становлюсь! Давайте лучше вы о себе расскажите.

ОН (скромно). Ну, я доктор технических наук.

ОНА (восторженно). Технических!

ОН (столь же скромно). Профессор.

ОНА. Профессор!!!

ОН. И еще…

ОНА. Как – еще?!

ОН (совсем скромно). Почетный доктор Кембриджского университета. Это в Англии – прелестный городок, не бывали?

ОНА. Не приходилось.

ОН. Если, конечно, вам интересно, я расскажу про церемонию посвящения в доктора в Кембридже.

ОНА. Ну конечно, интересно. Ну как же это может быть неинтересно – про церемонию…

ОН. Туда съезжаются все знаменитости. Со всей Англии. Даже королева приезжает.

ОНА. Вот на кого я хотела бы посмотреть – на королеву.

ОН. Ничего особенного, женщина как женщина. Только на голове – корона.

ОНА. Замужем?

ОН. Кто?

ОНА. Королева.

ОН. Да… За королем. (Поспешно.) И вот вручает она мне почетный диплом с серебряным тиснением, орлами. И мантию.

ОНА. «Мантия». Слово какое… благородное. А она из чего пошита? Ничего, что я любопытничаю?

ОН. Ради бога. Из шелка, а воротник – норка.

ОНА. А… Со вкусом. Интересная у вас жизнь.

ОН. Только кажется. (Устало.) Ну стал я доктором в Кембридже. Стану академиком. А дальше?

ОНА сочувственно кивает.

ОН. Самое страшное в жизни – это когда ты достиг, когда нечего искать, а это смерть.

ОНА горестно вздыхает.

ОН. В войну напряжение было какое, а инфаркты были редкость. Почему? Потому что инфаркты не от стресса, как считают, а от скуки!.. Поэтому я решил: начать все сначала…

ОНА (захлопала в ладоши). Потряска!

ОН. Да. Что я выносил с наших бесконечных заседаний, научных президиумов? Полный мочевой пузырь, простите за выражение! И я бросил свой академический НИИ, вот поступил в оборонную промышленность. Там и говорильни любимой нашей поменьше.

ОНА. Да-да… Ведь как? Собрание идет, а мы спим, спим…

ОФИЦИАНТ (подходит). Ресторан закрывается, товарищи. (Кладет счет.) Позвольте расплату.

ОНИ вернулись в купе.

ОН. Вы – прекрасная женщина. Как много занятий у прекрасной женщины! (Как стихи.) Она должна: родить ребенка, растить ребенка, встречать знакомых, болтать с ними, готовить еду, доставать еду, любить мужа, не любить мужа, плакать в свой день рождения, надеяться в пятницу, что в понедельник у нее начнется новая жизнь, и главное – слушать капли дождя и ждать, ждать чего-то и надеяться, привыкая ждать и надеяться каждый день, как привыкают чистить зубы по утрам…

ОНА. Как вы хорошо говорите, просто до слез. Жаль, знаете, что у меня нет ребенка… Теперь бездетные собак заводят… Я тоже хотела собаку… даже кошку хотела… потом на хомячка была согласна. Но условия не позволили: соседи возражают. Я ведь подселенец. Кроме меня в квартире – еще одна семья, молодожены. Отгадайте, что я сделала? Никогда вам не догадаться, на спор? (Проникновенно.) Цвет себе завела…

ОН изумлепно глядит на нее.

ОНА. Ну, цветок, герань… И повезло: совершенно живой оказался цветок!.. И умный такой… Только вот у меня комната на северную сторону. Выгуливать его приходится.

ОН. Чего?

ОНА. Ну на улицу цвет выношу – на лавочку. Чтобы он солнце видел… Выгуливаю.

Ох, опять заболталась… Ну ладно, я пойду, а вы тут укладывайтесь, час поздний. (Вышла из купе.)

ОН быстро вынимает из ее сумки газетный сверток с деньгами, ловко разворачивает и вместо денег засовывает в газету бумагу; этот новый сверток прячет обратно в ее сумочку, а деньги в свой чемодан.

Потом неторопливо раздевается, ложится и гасит свет; горит только ночник.

ОН (кричит). Входите!

ОНА (входит). Ночник оставить?

ОН. Лучше выключить. А то не засну… Для меня сон – это проблема. Вам не понять, у нас разные возрастные категории.

ОНА (вздохнув). Тоже плохо сплю. (Выключает ночник.)

ОН. Сядьте около меня.

ОНА (охрипнув). Не надо… Мне тогда утром будет совсем плохо. Я устала – мордой об стол.

ОН (благодарно). Есть мужчины, которые знакомятся с несчастными женщинами и умудряются сделать их еще несчастнее. Я к ним не принадлежу. Спокойной ночи.

ОНА. Вы действительно все-все понимаете. Спасибо вам. Когда ваша станция?

ОН. В пять тринадцать. Спать почти ничего не осталось.

ОНА. Вас будут встречать?

ОН. Вы хотите спросить, женат ли я? Да. Счастлив? Нет. Хотя здесь нет выхода. Был такой философ Сократ. Его спросили: «Что лучше: быть женатым или холостым?» Он ответил: «Что бы вы ни избрали – вам все равно придется раскаиваться».

ОНА (помолчав). У меня так никогда не было… В жизни… Знаете, если я вам адрес свой запишу… Вдруг у вас случится свободное время и вы мне черкнете: «Так и так – все в ажуре», как говорят у нас на химкомбинате, выписывая спирт… Знаете, я вам скажу сейчас одну вещь – только не обижайтесь. (С чувством.) Вы тоже не очень счастливый? Правда?

ОН. Ну а дальше?

ОНА. Нет, вы ответьте.

ОН. Допустим.

ОНА (восторженно). Если только можно, я так хотела бы вам помочь. Вы не представляете, что вы для меня сегодня сделали. Я и не думала, что такое в жизни бывает. Ну скажите… Ну я все равно не отстану. Ну что у вас случилось?

ОН. Мои трудности, Аэлита, чисто генеральские…

ОНА. Скажите! Скажите!

ОН. Аэлита, не приставай к мужчинам…

ОНА. Не отстану, не отстану…

ОН. Ну однажды я бы излишне доверчив. И один гражданин, попросту говоря, меня надул. Вышла некрасивая история. И сейчас я должен очень большую сумму. (Горько.) Но потерять деньги куда легче, чем их найти… (Замолчал.)

ОНА. Как?! Вам?! Такому заслуженному человеку не одолжили ваши друзья?

ОН (совсем горько). Вероятно, это слишком большая сумма, даже для друзей. Генеральско-кембриджская сумма. А все вместе это селяви, как говорят трудящиеся. Давайте спать. Спокойной ночи.

ОНА. Ну сколько? Сколько вы должны?

ОН (сухо, показывая, что разговор исчерпан). Вы очень милая. Возможно даже, что вы – «моя милая», которую я несколько поздно встретил. Спокойной ночи.

ОНА (после паузы). Вы не спите?

ОН. Сплю.

ОНА. Я больше не буду надоедать. Только дайте честное слово – разбудить меня утром. Хочу попрощаться с вами.

Рассвет. ОН лихорадочно, бесшумно собирается, укладывает в чемодан форму, надевает гражданский костюм.

ОНА (вскакивает на постели). Боже мой! Чуть не проспала! Сколько сейчас?!

ОН. Через десять минут станция.

ОНА. Какой вы странный… Я вас теперь без формы не представляю. (Лукаво.) А вы хотели уйти не попрощавшись – не вышло, товарищ генерал-ученый. (Торжественно.) Значит, так: я не спала полночи и решила вас попросить об одной вещи. Только не бойтесь, эта просьба вас не затруднит.

ОН. Я не боюсь.

ОНА. Понимаете, у меня с собой есть деньги на телевизор – семьсот семьдесят рублей. Я все равно не куплю этот телевизор.

Потому что с моим везением или телевизора не будет, или бракованный попадется. Я понимаю, что для вас мои деньги – капля в море, но…

ОН. Да вы что?!

ОНА. Но все-таки лучше, чем ничего. И вообще – я не смогу смотреть в этот телевизор! Я все время буду думать про вас! У вас был такой голос! С таким голосом жить нельзя! (И она решительно раскрывает сумку, вынимает газетный сверток.)

ОН. Вы… вы сошли с ума.

ОНА. А почему? Я даю вам взаймы на неопределенное время. Вы оставите мне свой адрес… (Протягивает ему сверток.) Сосчитайте!

ОН. Нет, нет… я не могу. (В замешательстве хватает сверток и пытается засунуть обратно в ее сумку.)

ОНИ борются.

ОНА. Я вас прошу!

ОН. Нет, ни за что!

ОНА. Я на вас обижусь!.. Сосчитайте.

ОН. Нет!

ОНА. Ну почему вы не хотите?

ОН. Не хочу – и все тут… Это мое право… (Пытается засунуть сверток обратно в ее сумку.)

ОНА. Тогда я сейчас вышвырну их в окно. (Начинает разворачивать сверток.)

ОН (торопливо вырывает сверток). Ну хорошо! (Поспешно.) Я возьму.

ОНА. Сосчитайте!

ОН (благородно). Как вам не стыдно, вы меня… обижаете! (Засовывает сверток в чемодан, отдышавшись и немного успокоившись.) Но это… это… дико…

ОНА. Почему? Люди должны помогать друг другу. (Пишет.) Вот вам мой адрес. (Лукаво.) Теперь вы мне просто обязаны написать… А может, даже приедете! Хитрая?

ОН. Можно вас поцеловать?

ОНА сама его целует. ОНИ бесконечно целуются…

ОНА (глухо). Хорошо, что вы… сходите…

ОН. Милая вы моя… Только можно вас попросить…

ОНА. Я знаю… Я не выйду из вагона. Но, когда проходить мимо окна будете – махните… Я буду знать, что вы обо мне подумали.

Стук колес затихает – поезд остановился.

ОН. До свидания.

ОНА. До свидания… До свидания… Может, и сбудется… свиданье.

В тишине стук в дверь.

ОН (тревожно). Кто?

ГОЛОС. Откройте, пожалуйста… Это из ресторана…

ОНА открывает. На пороге – ОФИЦИАНТ.

Комната в вокзале.

ОНА и ИНСПЕКТОР угрозыска (это – ОФИЦИАНТ из поезда).

ИНСПЕКТОР (Аэлите). Фамилия, имя, отчество.

ОНА. Герасимова Аэлита Ивановна.

ИНСПЕКТОР. Где работаете?

ОНА. На химкомбинате, диспетчером.

ИНСПЕКТОР. Вам знаком этот гражданин?

ОНА. Сами знаете, вместе ехали.

ИНСПЕКТОР. Как он с вами познакомился, как представился?

ОНА. Обычно… Сказал, что зовут Андрей Андреевич.

ИНСПЕКТОР. Я думаю, это он потом сказал. А вначале представился не совсем обычно: генерал-майор, доктор технических наук, профессор, почетный доктор, иногда Кембриджского… иногда Оксфордского университета… Кем он был в этот раз?

ОНА (тихо). Кембриджского, кажется.

ИНСПЕКТОР. Ну а теперь давайте я его вам представлю: этот гражданин, без определенных занятий, трижды судимый за мошенничество, обычно заводит знакомства с женщинами в самолетах, поездах, на курортах, в гостиницах – так сказать, на суше, на море и в воздухе – и вступает с ними в связи…

ОН (дотоле молчавший). Простите, гражданин инспектор, вынужден вас прервать, ибо хочу решительно вам возразить. (Интимным, но громким шепотом.) Ни в какие связи с женщинами в общеупотребительном понимании этого слова я не вступал и вступать не могу. По причине телесной травмы, которую перенес в детстве, о чем имею соответствующий медицинский документ. (Мощно, громко.) А вступал я с ними только в духовные связи. В то время как обычные мужчины предлагают женщине лишь поспешную и грубую физическую близость – я могу предложить своим знакомым… только… только мудрость, накопленную годами, только нежность, основанную на преклонении перед слабым полом, – то есть? То есть, повторяю, – связь духовную.

ИНСПЕКТОР. Закончил?

ОН. Именно. Простите.

ИНСПЕКТОР. Итак, этот гражданин, именуемый в просторечии брачный аферист…

ОН. В конце концов, и Дон Жуан – всего лишь брачный аферист, вновь простите.

ИНСПЕКТОР. А зовут этого нагловатого Дон Жуана – Скамейкин Василий Иванович, который при знакомстве себя именует – Андрей Андреевич.

ОН. Согласитесь, не может же Дон Жуан называться Васей! Андрей Андреевич – это, если хотите, мой псевдоним. Я имею право на псевдоним как все художники. А я к таковым себя причисляю, ибо имею дело с самым тонким, нежным на свете – с женской душой…

ИНСПЕКТОР. Результатом «художеств» этого гражданина являются внушительные суммы денег и драгоценностей, которые он вымогает у своих легкомысленных жертв, не брезгуя при этом самым обычным воровством… Вот глядите, гражданка Герасимова, какая толстая пачка заявлений… А это только часть потерпевших, только те, кто не постыдился к нам обратиться… Ищем мы этого «художника» давно… Сначала он ходил с бакенбардами, в форме полковника.

ОН. Видите ли, недавно я отпраздновал свое пятидесятилетие. Вот и решил побаловать себя следующим чином и заодно сбрил баки… Я не терплю однообразия.

ИНСПЕКТОР. Ну-ну-ну, пятидесятилетие вы отпраздновали шесть лет назад.

ОН. Это – по паспорту. Но я не всегда придерживаюсь общепринятых норм. И пятидесятилетие я отметил только тогда, когда почувствовал себя в этом полном надежд возрасте. Это случилось лишь в этом году – в привокзальном ресторане города Кимры.

ИНСПЕКТОР. Какой вы у нас балагур… А вот эту гражданку (кладет фотографию перед Скамейкиным), случайно, не узнаете, гражданин веселый?

ОН. Ну как же… Римма… Риммуля. Ямочка на подбородке, глаза шалуньи.

ИНСПЕКТОР. В результате этих достоинств вы развеселили ее на кольцо с рубином и четыреста двадцать пять рублей облигациями трехпроцентного займа.

ОН. Ну это еще придется доказать. Но пусть даже так. Неужели жалкие четыреста двадцать пять рублей и кольцо могут возместить поруганную веру в женское постоянство, которую растоптала эта женщина? Ну сами представьте! (Негодующе.) При живом-то молодом муже, который тогда лежал в больнице… она собралась замуж – за меня! Ну зачем ей молодой муж, инженер, сто сорок рублей зарплаты, когда рядом здоровый, пусть немолодой, но генерал!!!

ИНСПЕКТОР. Нет, вы не Дон Жуан, вы просто Робин Гуд! Эх, Скамейкин, Скамейкин, вам пятьдесят шесть, а все никак не упрыгаетесь! Так всю жизнь и проживете, точнее, пробегаете да просидите. И что они в вас находят? Старый человек, мешки под глазами, повторяете все одно и то же: одну строчку из Сократа, другую из Горация.

ОН. А что тут плохого? Почему нельзя бесконечно повторять два умных афоризма? Ведь столько глупостей изо дня в день…

ИНСПЕКТОР. Ну ладно, я думаю, гражданка Герасимова, вы уже составили себя представление об облике этого гражданина. Теперь вопрос к вам: на сколько он вас наказал?

ОН. Эту гражданку я не наказывал, ибо она вызвала у меня только восхищение.

ИНСПЕКТОР. При задержании у гражданина Скамейкина обнаружены семьсот семьдесят рублей. Он утверждает, что это ваши деньги.

ОНА. Да, мои.

ИНСПЕКТОР. Он утверждает, что взял их у вас в поезде в долг на неопределенный срок.

ОН. Да! Да!

ИНСПЕКТОР. Я не вас спрашиваю, гражданин Скамейкин. (Аэлите.) Правда ли, что гражданин Скамейкин попросил у вас взаймы семьсот рублей и вы их ему дали на неопределенный срок в первый же день знакомства?

ОНА. Нет. Это не так, это неправда.

ОН (заорал). Как то есть «не так»?! Так! Так! (Потерявшись от испуга.) Вы же (бессвязно) еще говорили… Вы же… адрес еще свой дали…

ИНСПЕКТОР. Помолчите, пожалуйста! (Аэлите.) Значит, это неправда? А как же было по правде?

ОНА. Он не просил их взаймы. Я сама их ему дала. Он не хотел брать, а я настояла.

ИНСПЕКТОР. Я хочу, чтобы вы поняли, если он украл у вас деньги – вы их получите обратно немедленно. Но если вы утверждаете, что сами…

ОН (орет). Сама! Сама!

ИНСПЕКТОР (резко). Послушайте!

СКАМЕЙКИН тотчас испуганно замолчал.

Так как же, Аэлита Ивановна?

ОНА. К тому, что я сказала, мне добавить нечего. Я пойду, а то я устала очень.

Прошло три года.

Комната АЭЛИТЫ. ОНА одна. Звонок телефона.

ГОЛОС. Привет.

ОНА. Здравствуй, Апокин.

ГОЛОС. Поздравляю с наступающим. Так сказать, с Новым тебя годом.

ОНА (хохочет). С новым меня счастьем.

ГОЛОС. А ты – веселая.

ОНА. Еще бы. Сегодня – наша годовщина. Три года, как ты меня бросил. Восемь лет, как мы познакомились.

ГОЛОС. Неужели три года прошло?

ОНА. Ах, Апокин, как я тебя тогда ненавидела. Я желала тебе смерти. Кстати, как твоя печень?

ГОЛОС. Ты знаешь, в последнее время что-то…

ОНА. Побаливает, да? Ты всегда умел болеть. Я тебя за это даже любила. Только мужчины умеют так здорово, самозабвенно болеть.

ГОЛОС. Царапай меня, царапай! Я тебе что звоню: лыжи твои тебе не нужны? Они у меня на балконе…

ОНА. Ну что, Апоша, бросила тебя твоя двадцатидву… то есть прости… уже двадцатипятилетняя?

ГОЛОС. Почему ты так решила?

ОНА. А как только твоя тетерка тебя бросает, ты сразу о моих лыжах на балконе вспоминаешь… Конечно, они мне нужны. Я каждую зиму хочу начать ходить на лыжах, а летом бегать «ради жизни». Я тут прочла, одна женщина вступила в клуб любителей бега. Теперь у нее все время хорошее настроение. Поет все время. На бегу! Все думают, что она – того! А она – спортивная. А я пою, Апоша, только по пятницам – в хоре… Прости, у меня на кухне горит… (Убегает, возвращается.)

ГОЛОС. Ты где встречаешь Новый год?

ОНА. Понятно, дома. Когда женщина одинокая, ее в компанию не зовут. Замужние боятся… А кавалера свободного где найти – мужиков вон на дедов морозов не хватает.

ГОЛОС (помолчав). А может… вдвоем? Встретим, а?

ОНА. Видать, плохи дела с твоей куропаткой… Нет, Апокин, отвстречали мы с тобой новые года. Я другого человека сегодня жду.

ГОЛОС. Интересно, кого же?

ОНА. Никак, ревнуешь? А я тебя всегда ревную. Вот люди: сто лет назад разведутся, уже семьи другие – а все ревнуют. Потому что все люди – собственники… Апокин, я жду настоящего мужчину.

ГОЛОС. Интересно взглянуть. Всю жизнь хочу увидеть «настоящего мужчину».

ОНА. Покажу со временем… А сейчас… хочешь, Апокин-родственник, я тебе его письмо почитаю? Чтобы ты понял, как пишут настоящие мужчины. Прости, только герань с окна сниму, а то она у форточки стоит – простудится, боюсь. (Переставляет цветок.) Слушаешь?

ГОЛОС. Слушаю.

ОНА. Это его первое письмо. (Читает.) «Дорогая Аэлита Ивановна! Пишет вам из мест заключения недолгий ваш знакомый Скамейкин Василий Иванович. Представляю, как сейчас вы поморщились, прочитав мое имя. Но не написать вам не могу, совесть не позволяет, потому, Аэлита Ивановна, уважаемая, не идет из головы у меня наша встреча».

ГОЛОС. Да это же аферист твой! С ума сошла, да?

ОНА хохочет.

ОН. Совсем спятила, да?

ОНА. Тсс, Апоша-родственник. Не болтай о том, чего не понимаешь. Продолжаю. (Читает.) «Век буду жить – не забуду вашей доброты. Век вас за нее благодарить буду. Если вас интересует, как я живу, – отвечу стихами:

А мы живем с подъема до отбоя,

Смеемся, плачем и грустим.

Пусть нас за то не любят люди,

Мы это им простим.

Говорит народ:

«Не страшна тюрьма – страшны в ней люди».

Так было, есть и будет.

Но есть, конечно,

Исключенье из этой мудрости людской.

Ведь в нашей келье маленькой и тесной

Живем мы дружной крепкой семьей».

ГОЛОС. Ты дура, да? Ты… ты… идиотка, да?

ОНА. Не мешай читать! (Читает.) «Дорогая Аэлита! Я мечтаю вступить с вами во взаимно-дружескую переписку. После всего это может показаться наглостью с моей стороны, но я думаю, ваша добрая душа все поймет и простит. Если решитесь мне написать – вышлите, пожалуйста, ваше фото. Пусть оно помогает и ободряет меня в нелегком моем пути к честной и новой жизни…

Опять хочу сказать стихами:

Живем и верим в будущее наше,

И дружим мы на зависть людям,

Которые забыли нас давно.

Что же касается ваших денег, не тревожьтесь, выйду – верну. Нет, деньги отдать, Аэлита, уважаемая, просто, а вот как отдать высокие душевные качества – чуткость и благородство?»

ГОЛОС. И ты ответила, дура помешанная?

ОНА. Ты что обзываешься, что я, собственная, что ли? Народ что говорит: оступился человек – протяни ему руку… Вот так! Три года переписывались, сто четыре письма получила и одну телеграмму сегодня.

ГОЛОС. Да он же старик. Ему пятьдесят лет, наверное!

ОНА. Пятьдесят девять, Апокин. Но мне это нравится. Да, я хочу почувствовать себя… молоденькой женщиной… Да! Чтобы у него, наконец, не было мамы, которая будет мне объяснять с утра до вечера, как должна заботиться о его печени и почему недостойна ее любимого сына.

ГОЛОС. Он же аферист! Он тебя обманул!

ОНА. Неужели? А ты разве меня не обманул?.. Знаешь, меня сколько обманывали? Так что лучше не будем… И главное, я ему нужна… Недаром между нами сразу возникла «несказанность»… Но это слово ты не поймешь… Короче, поздравляй меня…

ГОЛОС. Да ты что?

ОНА. Ты уже все понял. Он приезжает! Под Новый год – принц желанный! Представляешь, дал телеграмму: «Не встречай. Буду в одиннадцать вечера». Эх, Апоша, если бы ты приезжал «оттуда» – тебя, наверное, встречали бы: мама с теплым пальто, я с лекарствами от печени. Мы встречали бы тебя, как самолет, который идет на аварийную посадку.

ГОЛОС. Царапай, царапай!

ОНА. Да, пусть ему пятьдесят девять, он – Жан Габен! Ясно? Настоящий мужчина может начинать жизнь в любом возрасте, и его можно полюбить в любом возрасте.

Звонок.

ОНА. Слышишь? Слышишь?

ГОЛОС. Слышу, слышу.

ОНА. Ну прощай! Прости, что называла тебя Адольфом Гитлером. Я желаю тебе счастья в семейной жизни и вновь обрести твою двадцати – сколько-то – летнюю курицу.

Звонки.

ОНА. Слышишь, как настойчиво звонит? По-мужски! Жан Габен звонит, сразу ясно! А что ты мне пожелаешь?

ГОЛОС. Ума обрести, хоть немного.

ОНА (вздохнув). У кого бы занять – все было бы жить полегче… Ну прощай.

Вешает трубку, еще раз глядит на себя в зеркало. Открывает дверь.

На пороге – плюгавый смешной человек.

ОН. Здравствуйте.

ОНА. Здравствуйте.

ОН. А вы, стало быть, Аэлита.

ОНА. А в чем дело?

ОН. А я, стало быть, Федя… Зовут меня так… Тапочки дадите? А то наслежу, боюсь.

ОНА оторопело глядит.

ОН. (Снимает туфли и в носках проходит в комнату.) А это, значит, цветок ваш, герань, про который вы писали… С удобрением растите или без?

ОНА. Я что-то не понимаю. Кто вы такой?

ОН. Не признали… А я вас сразу признал. Очень вы на фоту свою похожи. Это редко кто свою фоту посылает. Я с одной переписывался – так она вместо себя Галину Польских мне выслала. А вы хоть на актрису эту… похожая… Запросто и не глядя… могли ее фоту послать… Ан нет, послали – свою… Недаром Василий, уважаемый, всегда говорит: честная!

ОНА. А где же сам… Василий Иванович?

ОН. Да «там» пока. Но скоро выйти должен. Под амнистию он попал.

ОНА. Но он же писал…

ОН. Неужели еще не поняли? Ничего он вам не писал. Ни строчки…

Молчание.

ОНА (тихо). А кто же мне писал?

ОН. Я… А Василий, уважаемый, только адресок мне ваш передал.

ОНА. Как, то есть, передал?

ОН. Точнее, продал. Вместе с фотой вашей… Так что это я все три года слал вам письма.

Часть вторая

В антракте.

Гримерная актрисы. АКТРИСА и ГРИМЕРША.

ГРИМЕРША. Так все вас хвалят. Буквально все говорят: «Наконец-то вы играете свою роль».

АКТРИСА. То есть, что ничего, кроме этой идиотки, я играть не должна?

ГРИМЕРША. Правда, там был один критик – фамилия у него такая нерусская… Говорят, он швед. (Замолчала.)

АКТРИСА (не без ярости). Ну и что же швед?

ГРИМЕРША. Он говорит, что вам эту роль вообще играть нельзя. Что все равно никто не поверит, что вас все бросают… и что надо было взять какую-нибудь некрасивую, несчастную актрису. А вы, дескать, только притворяетесь.

АКТРИСА. Неужели эти шведы не могут понять, что ее надо играть красивой? Потому что когда бросают уродину – это, пардон, ежу понятно! Но когда никому не нужна добрая женщина… ну, скажем… с приятным лицом… когда рядом не находится ни одного стоящего мужчины, который оценил бы все это… то появляется страстное желание сделать то, что давно пора: взять всех этих мужиков и передушить их к чертовой бабушке!

ГРИМЕРША. И правильно!..

АКТРИСА (не слушая). Нет, надо стать феминисткой. Все стоящие западные бабы давно феминистки. Они чудно живут общественной жизнью! И находят в этом кайф! Но русской женщине – ей же любовь подавай. Хоть в каком виде. «Любила одного – жила с другим», по анекдоту. Мы без роковухи никак не можем! И вообще: скажи этому шведу, что они давно проиграли Полтавскую битву – и пусть заткнется!

Осторожный стук в дверь.

ГРИМЕРША. Автор.

АКТРИСА (громко). Не надо открывать автору. Он так влюблен в свое дефективное творение, что это… просто неприлично в его возрасте.

Стук громче.

И ему мало, что я играю эту дурищу: «Аэлита, уважаемая»… «Геранька»… Я еще обязана в антракте выслушивать, как я несовершенно это делаю.

Стук еще громче.

А может, автор придумал, наконец, другой финал пьесы? Может, ему что-то пришло в голову вместо этого сентиментального монолога?

Стук тотчас затихает.

А может, в конце мне попросту взять гитару и спеть вместо всех этих дурацких слов?

Тотчас возобновляется стук.

Застучал! (Орет.) Дятел!

ГРИМЕРША. Мне как-то неудобно говорить, выходит, что я сплетница… Но автор очень хвалил нашего режиссера за то, что не дал вам петь в спектакле. Он сказал: «Сил нет: все актеры поют без голосов».

АКТРИСА. Ничего: они пишут без таланта, а мы поем без голоса. И вообще, что тут плохого, если актриса любит петь. Я не люблю воровать, я не люблю унижаться перед главрежем (громко), как некоторые! Я не хочу урвать квартиру или звание вне очереди – я хочу петь. Что тут плохого?

Осторожный стук в дверь.

ГРИМЕРША. Он еще сказал – автор… что вы… простите, Нина Антоновна, это его слова… играете чуточку жалостливо.

АКТРИСА (грозно и громко). Недаром они у нас дружат с режиссером. Они – просто близнецы. Однояйцевые близнецы. (Громко.) Постарайтесь понять: людям приятно видеть на сцене грустное – про других.

Тогда им кажется, что у них у самих не все так плохо. (Почти кричит.) И вообще мне надоело играть эти современные пьесы!

Стук тотчас замолкает.

Боже, как я хотела сыграть леди Макбет. Все знали. И, конечно, не дали… Знаешь, я видела в Софии спектакль. Там актриса сидит в гримерной и учит роль леди Макбет… И, чтобы точнее представить себе состояние убийцы, – она воображает перед собой… (громко) автора и режиссера… И только тогда она берет со стола нож… (Сладострастно.) Идет к ним, воображаемым… Смотри, стук затих… И без жалости, с наслаждением бьет! (Показывает.) Вот так! Вот так!.. Вот так! А потом берет гитару – и поет, поет, поет всласть. (Берет гитару и поет.)

Стук в дверь и голос: «Третий звонок!» АКТРИСА встает и идет к выходу.

ГРИМЕРША (вслед). Ни пуха.

АКТРИСА. К черту! К черту! (Выходит на сцену.)

На сцене: ФЕДЯ и ОНА продолжают разговор.

ОНА. То есть как – продал? Что вы молчите?.. (Яростно.) Кто продал?! Что вы стоите как истукан?

ОН (с готовностью). А я сяду.

ОНА. Нет уж, не надо вам садиться.

ОН только вздыхает, неотрывно глядя на еду.

ОНА. Зачем вы это сделали?

ОН. Значится так, Аэлита Ивановна, уважаемая. Я, как бы сказать, – мечтатель.

ОНА. Аферист ты проклятый, а не мечтатель!

ОН. Только вы не плачьте, уважаемая. Я, может, неказистый, я отдаю себе отчет, я всегда говорю: «Ну и рожа у тебя, Сидоров, – Сидоров это моя фамилия, – кирпича просит». Но зато у меня есть другие качества.

ОНА (всхлипывая). Да провалитесь вы со своими качествами. Сначала один аферист, потом – другой. Ну что за дела!

ОН (не выдержал). А если я, Аэлита, уважаемая, кусочек сырку ухвачу?

ОНА. Не сметь ничего хватать. На место положите немедленно!

ОН. Как вам совесть подскажет… Я ведь – невезучий. (Пожирая глазами еду.) Я все свои деньги… что там заработал… Василию уважаемому за адресок ваш и фоту отдал… Да… Так что очутился я тут без копейки. А аппетит разгулялся… Думаю, дам с голодухи «упаковочку», умру в смысле. Глядь – на столбе объявление висит: «Пропал пудель» – и описание пуделька… «Кто найдет – получает четвертачок». Думаю – «годидзе». И давай за всеми собаками гоняться… Хоть какую принесу – ведь рубль за труды дадут? И что вы думаете: ни одной собаки не поймал. А три часа бегал! Только тяпнули меня шесть разов… Невезучий! Василий уважаемый, кстати, говорил, что вы тоже – невезучая.

ОНА. Да, невезучая… И вы – невезучий… Так какого же черта…

ОН. А я объясню все чин чином… А если я кусочек колбаски…

АЭЛИТА начинаег хохотать. Задыхается от смеха, это почти истерика.

ОНА. Садитесь, жрите.

ФЕДЯ волком набрасывается на еду.

Сел – аферист!.. Ни стыда ни совести.

ОН (давясь, ожесточенно жует). Значится так: влюблялся я часто, но безответно. Я даже там…

ОНА. Где это «там», разрешите спросить?

ОН. Ну – там.

ОНА. В санатории для аферистов, да?

ОН (уклончиво). В учительшу влюбился… она у нас там в школе преподавала. А у меня образование небольшое.

ОНА. Шесть классов с братом на двоих.

ОН. И пошел, значит, я там в школу. И сразу влюбился в эту учительшу. И чтобы ее чаще видеть, в одном классе все три года просидел, представляете? И вот это подметил Василий уважаемый. И говорит: «Сидоров, а ты у нас – мечтатель». И чтобы с мечтаний меня сбить, начал он рассказывать мне истории разные из своей прежней жизни. Скажу – циничные истории. Слушал я, слушал – чувствую: протестует все во мне! Говорю ему: «Василий, уважаемый, неужели за цельную жизнь ни одной женщины ты не встретил?» «Как же, как же, говорит, была такая встреча». И рассказывает мне про вас, как вы семьсот семьдесят дали, – все подробнейшим образом. И так меня это проняло! А Василий подметил: «Чую, говорит, хочешь вступить с нею во взаимно-дружескую переписку…» И адресок ваш мне передает…

ОНА. Продает.

ОН. А иначе нельзя было. Вы про калым слыхали, конечно. Вот Василий мне и поясняет: чабан за черкешенку платит отцу до пяти тысяч!.. Неужели ты, русский человек, за свои мечтания… за свою любовь… Но тут я разволновался! Я, Аэлита, уважаемая, шик люблю. Федя – шикарный парень, он умеет сорить деньгами!

И все мои деньги, трудом заработанные, за адресок ваш отдал… А долг за телевизор – семьсот семьдесят рублей – на себя принял. Вы не бойтесь, за Федей Сидоровым не пропадет! Как на работу устроюсь – в год отдам! Ну а писать к вам от его имени – это Василий, уважаемый, сам придумал. Пиши ей, говорит, а потом лично приедешь, сердце у нее доброе.

ОНА (яростно). Мало того, что к тебе является аферист и урод…

ОН. Аэлита Ивановна…

ОНА. Мало того, что он облапошивал тебя три года…

ОН. Уважаемая!

ОНА. Мало того, что он сожрал все, что было у тебя к Новому году… Оказывается, он же за тебя пострадал! Ты ему еще и должна!

ОН. Я не говорил!

ОНА. И при этом он верит, что эта дура не выгонит его к чертям! Убирайся вон!

ОН. Ухожу! Я предупреждал! Невезучий я!

ОНА. Аферист! Турок! Чтоб ноги твоей…

ОН. Как совесть подскажет!

ОНА замолчала.

ОН. Только просьбица у меня к вам… Сейчас без пятнадцати… Новый год – через пятнадцать минут…

ОНА (c новыми силами). Ничего не знаю! Уходи! Уходи… пока цел! А то… а то… а то… (Бессильно.) А то…

ОН. Милицию позовете? Да ради бога! Все как совесть подсказывает!

ОНА бессильно плачет.

ОН. Значится, так: я только Новый год с вами встречу – и все. Есть примета такая: чтобы по-людски жить дальше… чтобы жизнь наладить… надо Новый год с добрым человеком в тепле встретить. Можно? А как часы пробьют двенадцать – все! Исчезаю!

ОНА молчит.

Так я разливаю? (И он поспешно разливает шампанское.) Нолито.

ОНА (бессильно). И не прогнала… Ну что за дела!

Бьют часы.

ОН (торжественно). С Новым годом, Аэлита Ивановна, уважаемая, с новым счастьицем… Как говорится, «отвяжись, худая жизнь, – привяжись хорошая». (Пьет.)

И ОНА тоже, вздохнув, пьет. Звонок телефона.

ГОЛОС. Хочу поздравить тебя с наступившим.

ОНА. И тебя тоже… Апокин.

ГОЛОС. Ну как твой Жан Габен?

ОНА. Спасибо, пьем и веселимся.

ГОЛОС. Я рад.

ОНА. Я рада, что ты рад.

ГОЛОС. Я рад, что ты рада, что я рад.

Гудки в трубке. ОНА смотрит на ФЕДЮ, тот посапывает у стола.

ОНА. Жулик треклятый, заснул?!

ОН (с трудом открывая глаза). Разморило, уважаемая. Столько на холоду к вам ехал.

ОНА. Не говори таким жалостливым голосом… Все равно сейчас уберешься отсюда! Ну… я не знаю… Ну почему ты к своим родителям не поехал?

ОН. Нету у меня родителей…

ОНА. Опять на жалость? Опять?

ОН. Ни отца нет, ни матери…

ОНА. Не смей!

ОН (выкрикивая). Сирота я! Детдомовский!

ОНА. А мне все равно: мне хоть от пыли дворовой родись – все равно уберешься!

ОН (степенно). Я не от пыли родился, уважаемая, а от благородного отца и честной матери. И оскорблять меня не надо… Просто бросили они меня. Невезучий я… А в детдоме хорошо было… В сольный ходил, в хоре пел.

ОНА. Это ты-то в хоре?

ОН. Голос у меня был тенор… Но – невезучий… И с годами поломался голос.

ОНА. Только про хор не заливай… Я сама в хоре пою.

ОН. А я сразу понял, что вы в хоре. Вон у вас фото стоит – все со ртами разинутыми. Это – ваш хор. И у меня такая же фота была… (вздохнул) когда-то. Мы все стоим со ртами разинутыми. Это – наш хор… Знаете, Аэлита, уважаемая, я хочу поднять тост за то, чтобы мы пели в одном хоре…

ОНА. Таких аферистов в хор не принимают.

ОН. Был я в хоре! Был! На спор!.. Ну давайте: вы пойте, а я что угодно подхвачу… Идет?

ОНА (становится в позу, поет). «Однозвучно гремит колокольчик…»

ОН (изображая колокольчик). Дон!

ОНА. «И дорога пылится слегка…»

ОН (с чувством). Донн!

ОНА. «И уныло по ровному полю…»

ОН. Донн!

ОНА (остановилась, смущенно). Действительно, пел в хоре, видно.

ОН. Было в моей жизни не только дурное, Аэлита, уважаемая… А у вас альт, скажу, редкой красоты. Такой – тембристый! (Замолчал.)

Ей стало его жалко.

ОНА. Ну что там… молчите?

ОН. Не знаю, о чем и говорить…

ОНА. Я тоже не знаю, о чем беседуют с ворами да бандитами. Опыта мало. Всего во второй раз довелось… Ну хорошо, ну расскажи, как «там» очутился. Только нормальным голосом, не жалостливо, как голубь!

ОН. Значится, я из города-курорта Сочи. Воспитывался в детдоме. А вокруг – шик-блеск, гульба всякая. Официантам в ресторанах за воротник четвертные суют… А я – дитя малое…

ОНА. Опять, да?

ОН. «Короче – мы из Сочи»… Сбился с пути: стал я шулером. Находил на пляжу партнеров и обыгрывал их на деньги. Я, Аэлита, уважаемая, в карты любого в любую игру обыграть могу.

ОНА. Ну уж – в любую?

ОН. Ну!

ОНА. И в дурака?

ОН. Ну!

ОНА. Меня, между прочим, в дурака в жизни никто не обыгрывал!

ОН. Значится, сейчас сделаем.

ОНА приносит колоду карт, молча сдает карты. В тишине становится отчетливо слышен «Новогодний огонек», который передают за стеной по телевизору.

ОН (очень оживился). Слышите, слышите…

ОНА. «Огонек» новогодний у соседей за стеной. Большое спасибо вашему другу аферисту… Только так теперь телевизор смотрю – через стенку… Спасибо, у нас в доме слышимость…

ОН (уклончиво). Хазанов… Ой, так я люблю, когда он студента кулинарного техникума показывает… (Хохочет.) Помните: «Бабки синенькие»… Тот думал, что это бабки… ну – бабки… А это были бабки – ну, деньги… И вот он говорит: дай мне бабки… (Хохочет.)

ОНА (тоже хохочет). Только вы – дурак, по-моему…

ОН. Да? Отвык немного… Ничего, мы сейчас по новой. (Сдает.) Слышите, слышите – Райкин… Вот кого уважаю: остро выступает. (Изображает.) «Как твое фамилие». (Хохочет.) У него там, значит, зверей в зоопарке кормят… И вот один тип… – жмот, ну он им корма жалеет – «хыщники» их называет… Говорит, «хыщники»…

ОНА. Только карту сбрасывать не надо.

ОН. Простите… (Извиняясь.) Ну, три года без практики…

ОНА. А вы, кажется…

ОН. Да?

ОНА. Да! Дурак!

ОН. Ну что ж… (Сурово.) Будем по-серьезному.

ОНА (сдает вновь карты). «Козыри крести – дураки на месте».

ОН. Слышите, слышите. Пугачева запела… Так я ее люблю…

ОНА (подпевает Пугачевой). «Все могут короли…»

ОН (подпевает). «Все могут короли…». (Хохочет.)

ОНА (играя). Вот у кого голос по правде тембристый… Так она поет – просто загораюсь вся… Такая темпераментная. (Сурово.) Карту положьте на место – вы уже две лишних забрали.

ОН. Черт! (Печально.) А раньше мог…

ОНА. Просто глаза надо иметь зоркие, когда с аферистом садишься…

Играют.

Слушайте, неудобно… вы в третий раз…

ОН. Да?

ОНА. Да! Дурак.

ОН (молча встал, походил по комнате, совсем сурово). Ну все! Давайте по-настоящему. (Сдает карты.)

ОНА. Это вы хотите сказать, что до этого не по-настоящему?

ОН. Я ничего не хочу сказать. (Играет.)

ОНА. Если ничего сказать не хотите – не говорите. А за словами следить надо – не маленький… (Подпевает песне за стеной.) «На тебе сошелся клином белый свет…».

ОН. Песня хорошая, старинная. (Подпевает.) «Но пропал за поворотом санный след…».

Оба поют хором.

ОНА. Послушай… но, по-моему…

ОН. Да?

ОНА. Да! Ду-рак. (Бросая карты.) «Я, говорит, шулер, профессионал». Но хоть один раз выиграть можешь?

ОН. Если хотите знать – я бы выиграл у вас сто раз! Тыщу!

ОНА. Да?

ОН. Да!

ОНА. Ну что же не выиграешь?

ОН. Не могу!

ОНА. Это почему же?

ОН. А потому что… Потому что… Потому что я поддаюсь вам!

ОНА. Ох, умру! Держите меня! Поддаетесь! Это почему же?

ОН. А потому что, когда мне человек нравится… Когда я влюбился…

ОНА. Словами-то не бросайтесь!

ОН. А я не бросаюсь! (Орет.) Когда я влюбился – я не могу выигрывать! Я с ходу голову теряю! (Орет.) Я мечтатель! Я вам, что ли, зря про учительшу рассказывал? Я, может, из-за своей любви десятилетку не кончил! Люблю вас, Аэлита Ивановна, уважаемая, с первого про вас рассказа! Вот так!

ОНА. Вы… вы… дурак в пятый раз! Все! (Бросая карты.) И играть не умеешь… И «Огонек» кончился…

ОН. Ну что ж… как обещался… (Встает.) Ухожу. (Не двигаясь с места.) Из тепла да в холод.

ОНА молчит.

Свернусь на лавке вокзальной. (Не двигается.) Дыханием согреюсь… перетерплю до утра…

ОНА (пытаясь распалиться). Аферист!.. Бандюга!..

ОН. Трое суток к вам ехал…

ОНА. Опять! Опять! (Чуть не плача.) Уходи… Я тебе деньги дам…

ОН. А я не возьму.

ОНА. Ну что ты от меня хочешь?.. Вконец измучил…

ОН (скромно). Ничего я не хочу… Поступайте, Аэлита, уважаемая, как совесть подскажет.

Прошел месяц.

Комната Аэлиты. АЭЛИТА и ФЕДЯ с цветами.

ОН. Позвольте, Аэлита, уважаемая, букетец вручить.

ОНА. Вы не обидитесь, если я ваши гвоздики на кухню выставлю… А то геранька ревнует к другим цветам и вянет… В меня, видать, я тоже ревнивая.

ОН. Позвольте, я попою гераньку вашу. (Поливает.)

ОНА. Вон, как лепестки к вам тянет… Ну до чего кокетливая – ужас!

ОН. Очень я благодарный за то, что вы не выгнали меня тогда – в Новый год.

ОНА. Не надо об этом…

ОН. А говорят, не верь приметам! А вот как же не верить?.. Жизнь будто по волшебству поменялась. Смотрите: я работаю в отличном месте – механик на станции техобслуживания «Жигули». Директор «Гастронома», инспектор ГАИ, и генерал, и ученый – будь он хоть трижды разученный – на чем ездят? На «Жигулях»! Значится, к кому на поклон пойдут? К Феде. Их, как говорится, много. А Федя – один… Нет, Аэлита, уважаемая, я за ту ночь всю жизнь вас вспоминать буду.

ОНА. Я прошу вас, не надо больше об этом, Федя…

ОН. Как же не надо? Я утром от вас шел – будто летел… С тех пор и везуха пошла. Сердце, уважаемая, оказалось у вас такое большое… как… как…

ОНА. Как у коровы… Только у нее, говорят, сердце больше, чем бабье сердце. (Разливает чай.)

ОН (строго). Не надо корить себя!.. Не надо!.. Кстати, я премию получил первую и хочу пригласить вас, Аэлита, уважаемая, в ресторан. (Пьет чай.)

ОНА. С удовольствием… Я очень давно не была в ресторанах, у Апокина моего была больная печень, и он всегда говорил, что в ресторанах есть вредно.

ОН. Видать, просто жадный был.

ОНА. Не надо так, Федя… Все мужчины бережливые. У нас на работе Роза всегда говорит: «Если хочешь, чтобы мужчина тебя бросил, попроси у него взаймы»… А за что ж вы премию получили, Федя?

ОН. Рацпредложение сделал… Я к технике очень способный. Меня даже один человек… Наливайкин фамилия… феноменом называл, честное слово…

ОНА. Федя, я люблю людей скромных.

ОН. Да какое тут хвастовство, если я за эту свою техническую смекалку, можно сказать, «там» очутился.

Взрывы смеха за стеной.

Слышите, слышите, это «Вокруг смеха», точно, да?

ОНА. Иванов ведет… Так он мне нравится… Длинненький такой, симпатичненький. У нас на работе все так его любят. Даже наша сотрудница Розочка… Она тоже со мной спирт оформляет… Так про него сказала: «Вот кому сколько хочешь есть можно. И сладкое… и пирожное – хоть три корзиночки!» Я прервала вас, Федя?

ОН. Просто я хочу, чтобы мы все друг о дружке знали. Вы – обо мне сначала… А я о вас… Значится, дело было так. Был я, как вы знаете, шулером… И вот, решил сам с этим делом завязать. Раз и навсегда. И начал я тогда новую жизнь. Пошел работать в ЦПКиО на аттракционы. И вот там-то, Аэлита, уважаемая, талант и подвел меня. Аттракционы эти самые сделаны были в ФРГ. Классные машины. Один назывался «Летающие над горами»… Вагончики несутся в воздухе над горами и переворачиваются… А я слежу, значится, за их технической исправностью и заодно клиентов в кабинки подсаживаю и высаживаю – посадчик, называется… Вот тут-то… (Замолчал.)

Хохот, аплодисменты за стеной.

ОНА. Сын Райкина танцует… Так он мне нравится. В отца талант. Вам, наверное, неприятно это рассказывать, Федя? Так? Я ведь неплохой психолог, я чувствую.

ОН. А что ж тут может быть приятного? (Горько.) И вот объявился у нас на аттракционах директор новый – Наливайкин, злой до денег мужик. Вроде вертятся кабины в воздухе, и все дела? Так он додумался грести деньги прямо из воздуха… Билеты у нас были длинные, как этот ведущий «Вокруг смеха». И Наливайкин догадался: билеты разрывал на три части и продавал трем посетителям. Выручка у нас в три раза больше, государство получает ему положенное, а мы две трети кладем в карман.

ОНА. Ну артист! Ужас-то какой! Какие хитрющие люди есть на белом свете!

ОН. Но ведь чтобы так было – аттракционы должны пропускать в три раза больше посетителей, то есть вертеться в три раза быстрее. Понятно, да? И тогда Наливайкин ко мне обратился и меня вовлек. А мне, Аэлита, уважаемая, просто эта задача показалась технически интересной. Думаю: держись, немчура, – и задачу решил! Вот так! И завертелись у нас аттракционы! Такие скорости я выдал – просто хоккей! Мы, посадчики, в поте лица трудимся, только клиент заходит – за шиворот его и в кабину. И понеслось! Потом обратно вынимаешь – клиент в полуобмороке, «ни петь, ни рисовать». Еще бы – такие скорости: тройка, птица-тройка! А кто придумал? Федя… умелец! Но, как говорит Высоцкий: «Сколько веревочке ни виться, а совьешься ты в петлю». Ах, Аэлита, уважаемая, представляю, как противно слушать вам паскудный мой рассказ. Вы – человек высокой честности.

ОНА. Федя!

ОН. Не могу молчать! И теплоту, и сердечность вашу в ту ночь…

ОНА. Сейчас же замолчите!

ОН (перекрикивая). Я всю жизнь мечтал человека встретить! Чтобы судьбу соединить! Да, неказист я, уважаемая. Но мечтатель. И с первого взгляда, точнее – с первого рассказа… полюбил я вас! А в ту ночь новогоднюю…

ОНА. Значит, все-таки бывает: любовь с первого взгляда, да?

ОН. Да! Да! И с первого рассказа – тоже бывает!

ОНА очень долго молчит.

ОНА (после паузы). А что, если, Федя, я попрошу вас сделать для меня одну вещь…

ОН (пылко). Говорите, уважаемая, я хоть звезду с неба для вас достану.

ОНА. А может, действительно вы и есть принц… (Засмеялась.) Это не очень трудная вещь. Просто мне будет приятно, если вы… ее сделаете. (Уходит в другую комнату, возвращается с деньгами.) Мне надоело, Федя, слушать телевизор сквозь стенку. А я очень люблю телевизор… Я все эти три года на него копила. Но зарплата у меня, сами понимаете… И скопила всего четыреста семьдесят рублей. Я и подумала: на цветной собирать еще долго, куплю пока черно-белый.

ОН. Но я ведь…

ОНА. Я знаю, я верю: вы отдадите. Вот тогда я цветной и куплю: «Рубин» с сенсорным управлением… А этот продам… Логично? Я права?

ОН (неуверенно). Логично.

ОНА. Вы – товарищ с техническими способностями… И вам легко будет выбрать мне хороший телевизор… Ходить недалеко. Они у нас прямо в доме внизу продаются – там магазин «Культтовары»… (Отдает ему деньги.)

ОН (неуверенно). Так, может, мы вдвоем…

ОНА. Нет, Федя, телевизор в дом должен покупать мужчина. Вы согласны?

ОН (держа деньги). Согласный, конечно… Но… но… Аэлита, уважаемая, вы меня еще не так хорошо знаете…

ОНА. Ну почему же? Я все о вас знаю: вы были аферистом. Вы хотите исправиться. Вы мечтатель. Вы новогоднюю ночь провели со мной в моем доме. И вы влюблены в меня с первого рассказа… В общем, я жду вас с нетерпением, Федя…

И ОН уходит. ОНА одна. Молча расхаживает по комнате. Бьют часы: двенадцать.

(Напевает):

Я девчонка косопуза…

Эх, у меня косое пузо…

(Пританцовывая.)

Но хоть пузо на боку –

я любого завлеку.

Эх! Эх! (Танцует.)

Часы бьют два. ОНА молча сидит.

Часы бьют три. ОНА молча сидит.

Часы бьют четыре.

И тогда ОНА начинает рыдать.

Потом вдруг подходит к цветку и, зажмурившись, швыряет его в окно. И тотчас – крик за окном. ОНА в ужасе подбегает к окну и выбегает из комнаты. Входит ФЕДЯ.

ОН весь обсыпан землей, в руках у него кусок земли с трочащей геранью, за ним – ОНА с черепками от цветочного горшка.

ОН. Я предупреждал, я невезучий. Если что-нибудь из окна бросить – точно в меня попадешь. Спасибо – по плечу садануло. Всего сантиметр от головы.

ОНА (хватая герань). Милая… Милая… Как я могла! Родная, жива?

ОН. Жива… Только горшок новый прикупить надо…

ОНА (прижимает цветок к сердцу). Дорогая моя… Прости меня… Прости, если сможешь. (Феде.) А вы… как?

ОН. Тоже живой… Хотя не худо прикупить новое плечо. Но как сказал вчера один клиент: «Бог создал нас, но не создал к нам запасных частей». Говорят, новозеландцы… нация есть такая… поговорку придумали.

ОНА. Где ж вас носило – пять часов подряд?

ОН. В милиции, Аэлита, уважаемая… Я предупреждал: невезучий! Вы что думали, я шучу? Пришел я в «Культтовары». Спрашиваю телевизор. Они говорят: у нас сроду телевизоры не продавались. Но вы же сказали! И я давай права качать! А я хоть неказистый, но грозный! Тут они позвали милиционера. (Тихо.) Аэлита Ивановна, зачем вы это все сделали?

ОНА (нежно). Что, Феденька?

ОН. Вы же знали, что там нет телевизоров?

ОНА. Знала, Федя…

ОН. Вы думали, что я убегу с вашими деньгами, да?

ОНА. Просто, Федя, меня много обманывали. И я подумала: если вы пришли меня… ну как бы сказать…

ОН. Обчистить.

ОНА. Так лучше я вам сама все отдам… Потому что если меня еще раз обмануть – я просто не выдержу… Ну давайте я вам пиджак почищу. (Глядит на него, нежно.) Плохонький-то какой…

Ресторан. Играет музыка, за столиком – АЭЛИТА и ФЕДЯ.

ОНА… А герань теперь, с тех пор как упала, – все болеет. И как я могла… Просто, знаете, когда я подумала, что вы… ну…

ОН. Убег с деньгами.

ОНА. Вся комната вдруг почернела. Она одна, пятном красным… И тут… Лучше не вспоминать… Как хорошо певица поет…

Пожилая женщина, а песни современные… Я эту песню очень люблю – у меня в тетрадке все слова записаны. (Подпевает.) А может, надо было ее в ресторан взять…

ОН. Кого?

ОНА. Герань. Может, отвлеклась бы от болезни. Я даже думаю в кино с ней сходить… Смотрите, все места заняты и на улице еще очередь. Это где ж люди берут столько денег?

ОН. Просто есть разные люди. Одни – с достатком, другие – нет. Вот мой сменщик, красильщик – его, кстати, тоже Федя зовут… Да, я ж вам не сказал: я теперь на покрасе машин работаю…

ОНА. Что вы говорите.

ОН. Это самое выгодное дело… «Жигули», сами понимаете, кто покупает: ученые разные, официанты, артисты, директора магазинов – одним словом, интеллигенция. А руки у них, извиняюсь, как крюки. И бьют они свои тачки нещадно! Как бабочки на свет летят – раз в год непременно стукнется. А где удар – там покрас. И вот мой сменщик – тоже Федя – рассказывает такую историю. Было их два брата – один университет закончил, кандидат наук… А Федя…

ОНА. Сменщик ваш…

ОН. Да, непутевый, неказистый – как я. Пил да гулял, пока за ум не взялся. Куда идтить? Делать он ничего не умел – пошел на станцию в красильщики, учеником… И вот теперь у него (загибает палец) жена-красавица, из ВГИКа, говорят, взял – раз. Где какой театр или концерт – Федя, сменщик, на первом ряду – артисты ведь тоже бьются – два. Где в магазине какой дефицит – все у Феди. Директора магазинов сами знаете, как бьются – в голове-то ревизия… О медицинском обслуживании и говорить нечего – едет хирург, взволнованный после операции, чего ему не удариться – это уже четыре. (Загибает пальцы.) Короче, все давай покрас, Федя, – пальцев на руке не хватит! На майские Федя в Сочах, а брат его удачливый, ученый-разученый, только глазами хлопает, завидует да дубленку достать просит, да начальству своему покрас вне очереди организовать. Мысль ясна, Аэлита, уважаемая?

ОНА. Федя, вы целый месяц говорите, что полюбили меня. Я правильно вас поняла?

ОН. Обижаете!

ОНА. Значит, вы сможете ради меня… (Остановилась.)

ОН (неуверенно). Ну!

ОНА. Легкие деньги, Федя, легко тратятся и людей развращают. Вы должны с покраса обратно в техники уйти. Это моя просьба. Ведь вы – феномен были. А иначе… иначе…

ОН. Договаривайте, Аэлита, уважаемая.

ОНА. Видеть мне вас неприятно будет.

ОН. А так – приятно?

ОНА молчит.

Это что ж за счастье мне, дураку!

ОНА. Больше не надо об этом, Федя. Потанцуем.

ОН. Ну конечно, Аэлита, уважаемая, потанцуем… Я когда «там» был, все представлял: музыка, я с вами танцую.

Танцуют.

Все хочу спросить: какие новости у вас на работе?

ОНА. Да никаких. Премию профсоюзную в четверг получили – и на нее тортик купили, потом пили чай – всем коллективом.

ОН. Вот и про коллектив расскажите. Мне все, все про вас интересно…

ОНА. Ну на выдаче продукции у нас сидят три девочки…

ОН. А какие девочки? Мне все, все интересно!

Танцуют.

ОНА. Валя – ей двадцать два, Роза – ей сорок, и я. И так вышло, что все мы очень похожие. Блондинки… Только у Вали, я извиняюсь (показывает на грудь), тут побольше… А у Розы, я извиняюсь, ноги длиннее.

ОН. Ну а какие они?

ОНА. То есть как? Обыкновенные… Валя всегда всех зовет «Ландыш мой». Ее за это на работе Ландышем зовут… На язык она острая. Я ее спрашиваю: «Ты чего нашего начальника тараканом зовешь?» А она отвечает: «Что заслужил, так и зову».

ОН. А вторая девочка, которой сорок?

ОНА. Эту девочку зовут Роза. Она у нас ленивая. У нее даже поговорка есть: «Что-то я сегодня странная пришла – не покурила и сразу за работу». И еще у нее есть присказка: «Не спится юному ковбою»… Юный ковбой – это она… Она у нас в три часа всегда спит… Прямо сидит на работе и спит. Муж ее бросил. Но она к нему добро относится… Мы недавно сочиняли письмо ему на работу, что, дескать, хоть он развелся, – активно участвует в семейной жизни: помогает материально и детей воспитывает по телефону – задачки им решает. Такое письмо хорошее вышло, его у них даже на собрании зачитывали и оклад ему повысили.

ОН. А мужчины у вас на работе есть?

ОНА. Это наши грузчики. Веселые! В кино ходить не надо! Правда, шутки у них одни и те же, ну все про нашу продукцию – про спирт. Один стрижется часто. Я его спрашиваю: зачем? А он говорит: «Жену радую: прихожу домой пьяный, но подстриженный». А другой руки вытянет – они у него трясутся… Он их «Святослав Рихтер» называет. Ну это пианист такой, вы, конечно, знаете.

ОН. Знаю, а как же… Рихтера Святослава все знают.

ОНА (вздохнула). Со спиртом трудно работать. Текучесть большая… Но зато они ребята дружные. Помогают во всем. Вот у нас пятнадцатого субботник готовится…

ОН. Субботник? И что ж вы там делать будете, уважаемая?

ОНА. Ну что все на субботнике делают: бумажки лишние выбрасывать, помещение мыть да убирать…

ОН. Аэлита, уважаемая, как я хотел бы вам помочь вместо ваших пьяниц-грузчиков. Как я хотел бы с девочками вашими хорошими познакомиться.

ОНА (смеется). Ну кто ж вас на территорию пустит?

ОН. Ничего. Чтоб вам помочь – человеком-невидимкой стану. Вот увидите.

ОНА. А что? Я хотела бы вас Ландышу показать и Розе. Особенно Ландышу, такая она молодая и такая грустная. Я ей говорю: «Ты что? Ты – молодая, у тебя все должно быть хорошо. Вот стукнет тебе сколько мне – тогда и будет: то нехорошо и это нехорошо».

Они танцуют.

ОН (указывает на невидимых нам танцующих). Вы заметили, уважаемая, как нахально глазеет на вас вот тот парень?

ОНА. Да пусть глазеет, не убудет.

ОН. То есть, как это – пусть? Я ревнивый, уважаемая, как ваша герань.

ОНА. Да что вы, Федя!

ОН (распаляясь). Я, когда ревнивый, – значится, очень грозный. (Кричит.) А ну-ка, паренек, топай сюда. Подходи!

ПАРЕНЬ, огромный, рыжий, он очень похож на ОФИЦИАНТА-ИНСПЕКТОРА из поезда, только с усами. ПАРЕНЬ молча глядит на ФЕДЮ.

И тогда ФЕДЯ ему чуть подмигивает. В ответ ПАРЕНЬ тоже подмигивает.

ФЕДЯ (хватает его за рукав). Ты почему на мою даму уставился, змей вонючий?

ОНА. Федя, не надо!

ФЕДЯ опять заметно чуть подмигнул ПАРНЮ, и ПАРЕНЬ в ответ тоже чуть подмигнул.

ОН (повысил голос). Извиняться будешь? Учти, я ведь бью только один раз – второй раз бью по трупу.

ПАРЕНЬ молчит.

ОНА. Не надо, Федя!

ОН (парню). Все! Сейчас я тебя в бассейн опущу с золотыми рыбками! (Шепчет парню.) Наклонись, я ж не достану.

И, подпрыгнув, ФЕДЯ пытается ударить ПАРНЯ, но тот молча и коротко бьет ФЕДЮ. ФЕДЯ падает как подкошенный. А ОФИЦИАНТ-ИНСПЕКТОР молча уходит.

ОНА (бросается к Феде). Федя… Федор… Феденька… Живой?

ОН (скорбно стонет). Да… (Стонет.) Уважаемая…

ОНА. Ведь говорила – не хвастай… (Гладит его нежно-нежно.) Плохонький-то какой… А как подумаешь… Ну и что? Хоть плохонький – да свой.

Гримерная актрисы.

Пока на сцене разыгрывается следующая картина пьесы между СКАМЕЙКИНЫМ и ФЕДЕЙ, АКТРИСА сидит в своей гримерной и тихонечко поет. Она поет начало одной песни, потом бросает и начинает петь другую, потом останавливается… Будто поняв прелесть игры – поет странное попурри из разных куплетов самых популярных песен 60–70‑х годов… О, ретро! А меж тем по радиотрансляции продолжается разговор между СКАМЕЙКИНЫМ и ФЕДЕЙ.

ФЕДЯ. Ты что со мной сделал?

СКАМЕЙКИН хохочет.

Ты же сказал, что он поддается?

СКАМЕЙКИН покатывается.

Ты же сам придумал: иди с ней в ресторан и швырни кого-нибудь для шика в бассейн – и она тебя полюбит. (Чуть не плача.) Ты же сам, падла, взялся мужика нанять на это дело… Ну что ржешь?

СКАМЕЙКИН. Какой же ты болван, Федор. Ты встречаешься с нею второй месяц и подумал, что она сможет полюбить человека, который бьет людей в ресторанах? Тупица! Ей чтобы полюбить – сначала пожалеть надо! У нее с жалости все и начинается. Она – истинная женщина: она любит не за то счастье, которое испытывает, а за то, которое приносит. Я ведь тебя к ней и подослал, потому что ты – жалкий… И для жалости ее к тебе я придумал, чтобы тебя в ресторане избили.

ФЕДЯ. Как придумал? Значит… ты никакого мужика не нанимал?

СКАМЕЙКИН хохочет.

Значит, тот… к которому я придрался…

СКАМЕЙКИН заливается.

Но подожди ржать. Василий, уважаемый, ты же сам сказал: подойдет высокий, белобрысый – и подошел!

СКАМЕЙКИН. Я все гениально придумал: белобрысых в ресторане до черта. А высоких… Ты шибздик, для тебя любой – высокий. И вот пристанешь ты к такому – и он тебя так вздует, что не полюбить ей тебя абсолютно невозможно будет! Ну, сработало?

ФЕДЯ (в отчаянии). А что же он мне моргал?

СКАМЕЙКИН. «А кто его знает, чего он моргает». (Горько.) Ну как – после того как тебя избили, был ли ты вознагражден, а? Осчастливлен? Тебя оставили в доме? Допустили на ложе? И сейчас ты без пяти минут муж? Не так ли?

ФЕДЯ важно кивает.

СКАМЕЙКИН. И ты смог без подозрений проникнуть на субботник? Так было?

ФЕДЯ вновь важно кивает.

И сейчас ты принес мне в клюве все, зачем я тебя к ней подослал? (Яростно.) Где?!

ФЕДЯ молча кладет ворох бумаг.

Боже, как я конгениален! Придумать такой точный план! О, как я вас знаю, человеки. (Просматривает бумаги, отданные Федором.)

ФЕДЯ (поясняя). Здесь, Василий, уважаемый, расписание дежурств…

СКАМЕЙКИН. И мы теперь точно знаем, когда оформляет спирт сонная Роза или печальный Ландыш. Когда отгулы у нашей возлюбленной Аэлиты… И дежурят только эти цветочные девицы. (Перебирает бумаги.)

ФЕДЯ. А это образцы накладных…

СКАМЕЙКИН. Дай-ка. (Шелестит накладными.)

В гримерной.

АКТРИСА вдруг резко обрывает песню… Потом встала, потом подошла к стене, несколько раз безжалостно и страшно бьет кого-то воображаемым ножом.

А потом садится и плачет. И вдруг обрывает плач. Смеется. Потом смеется и плачет, плачет и смеется, будто нашла новую «игру».

АКТРИСА. Сколько я хотела сыграть… И сколько я сыграла? В конце концов – это формула судьбы: сколько я хотела… И сколько я… (Начинает читать странный монолог – это соединенные куски самых разных монологов из ролей, которые она не сыграла. Вдруг оборвала чтение.) Величие… Чувство… Обреченность величия и чувства? Трагедия ума? Горе уму. Нет, горе от ума… Тогда как? Жить. То есть «подходить»… Подходить, то есть приближаться… Приближаться, то есть становиться… Становиться – это уже на колени… Цепочка далеких символов. И все-таки: «Побеждающий других силен. Побеждающий себя могуществен. Но отстоявший себя – велик…» И все-таки: «Жизнь дана для радости. И если радость кончается – ищи, в чем ты виноват…» Это Толстой: «Если радость кончается – ищи, в чем ты виноват!»

Долгая пауза.

И результат? Результат: все, что я передумала, все, что перестрадала, не доиграла… Для чего? Чтобы играть эту дурищу! Самое смешное – я хочу ее играть. Не потому, что хочу ее играть. А потому, что хочу – играть! Играть! Играть!

Входит ГРИМЕРША. Поправляет прическу и грим АКТРИСЫ.

Возобновляется трансляция сцены СКАМЕЙКИНА и ФЕДИ.

СКАМЕЙКИН. Вот оно – главное богатство! Нет, я – Наполеон накануне Аустерлица, я – шикарный парень! Звездный час… (Торжественно.) И сейчас, наконец-то, я раскрою тебе, Федор, всю грандиозность задуманного дела! Внимай!

ФЕДЯ. Не раскрывайте! Знать ничего не хочу! Я невезучий. И вообще, Василий, уважаемый, ты сказал: познакомься с нею, войди в доверие, достань образцы накладных… Я тебе все сделал… Отчего ж для друга не сделать… И больше знать ничего не хочу. А теперь: покеда!

СКАМЕЙКИН. Федя, ты вводишь в заблуждение общественность… Создается впечатление, что ты все это сделал из доброты…

ФЕДЯ. Да, вы платили. Ну и что? Вы же знаете, я пока не устроился… А деньги кому не нужны – в метро, как говорится, босиком не пускают!

СКАМЕЙКИН (нежно). Федя. (Обнимает.)

ФЕДЯ. Не обнимайтесь! Наливайкин, директор… тоже обнимался и тоже про Наполеона говорил – а чем кончилось? Я пошел! Все!.. Я невезучий!

СКАМЕЙКИН (не отпуская из объятий). Скажи, Федор, можешь ли ты представить: бутылка спирта – и вся твоя? Не «на троих», а целиком, вся?

ФЕДЯ. Могу! Все? (Вырывается.)

СКАМЕЙКИН. Ну а две… даже три бутылки… и все твои?

ФЕДЯ (храбро). Не беспокойтесь, могу!

СКАМЕЙКИН. Ну а канистра спирта… и твоя?

ФЕДЯ (шепчет). Могу.

СКАМЕЙКИН. Ну а цистерна?.. Цистерна спирта – и… и… твоя?!

ФЕДЯ (ошалело). Боюсь…

СКАМЕЙКИН. Короче, по твоим накладным изготовят, Федя, фальшивые… Это сделают старые мастера, а не какие-нибудь молодые халтурщики. Накладные будут прелесть! Сезанн! Один к одному!.. Это, считай, будет у нас к понедельнику.

ФЕДЯ (жалко). Отпустите меня.

СКАМЕЙКИН. А к четвергу подвезут цистерну… Она вся ржавая, течет… Но я нашел один левый гараж, где орудуют некие Самоделкины… Правда, дерут они по-страшному… Но ты с ними поторгуйся… Ты ведь сам с ними будешь расплачиваться… Впоследствии, конечно, я все верну в десятикратном размере.

ФЕДЯ. Интересно, а из каких таких денег? Вы же отлично знаете… я еще не устроился.

СКАМЕЙКИН. Не надо, ты уже догадался… У нее возьмешь деньги… которые на телевизор оставлены… Раскроешь ее шкатулочку… и…

ФЕДЯ. Это что же вы надумали? Я возьму деньги, которые она трудом-потом копила?

СКАМЕЙКИН. Возьмешь. Как пить дать!.. Короче, цистерну я поручаю тебе. Проследи за качеством ремонта, Федя, чтобы все было сделано в ажуре…

ФЕДЯ. Нет! Не хочу! Не хочу! (Замолчал).

СКАМЕЙКИН. Я знаю, о чем ты молчишь, нешикарный ты парень.

ФЕДЯ. Да, я тоже человек!.. Я – привязался! Я… я… я, это самое, сами знаете что… И вообще я воровать не согласный!

СКАМЕЙКИН (помолчав). Видишь ли, Федор, в девятнадцатом веке был такой писатель – Карамзин. И его как-то попросили дать самое краткое определение Российской империи. И он ответил одним словом: «Воруют». Карамзин – так считал! А ты, Федя, – иначе? Может, ты против Карамзина? (Резко бьет его.) За Карамзина!

ФЕДОР падает.

За интеллигенцию. (Избивает.) Ишь, «привязался»! (Бьет.) Это я – Дон Жуан – могу привязаться… А ты – быдло! Лепорелло! Слуга!

ФЕДЯ. Не бейте! (Стонет.) Ну что за жизнь: в ресторане – бьют… на дому – бьют.

СКАМЕЙКИН (отдышавшись). Теперь уточняю операцию: отремонтируешь цистерну к следующей среде, в среду у твоей Аэлиты – отгул. В среду, в пять утра, за тобой приедет шофер с грузовиком. Возьмете цистерну и к девяти будете на химкомбинате. Там по фальшивым накладным шофер получит спирт, а ты за воротами обождешь… Далее поедешь с ним; на девяностом километре вас будут ждать… С тобой рассчитаются. Получишь бабки: полторы чистыми – и мотай на юг, в родной город-курорт. С концами!

ФЕДЯ. А потом что? Я убегу. Спирт украдут. И все поймут, что это – я? И цап-царап меня в Сочах!

СКАМЕЙКИН. Я и это продумал, Федя… (Раздельно.) Ты должен исчезнуть – за неделю – до похищения спирта.

ФЕДЯ. То есть как – исчезнуть?

СКАМЕЙКИН. Ну – погибнуть!

ФЕДЯ. Да вы что?

СКАМЕЙКИН. Другого варианта нет. Да и зачем тебе жить? Что ты можешь хорошего сделать в жизни?

ФЕДЯ. Нет, вы серьезно?

СКАМЕЙКИН молчит.

Я… я… я жить хочу! (Безумно.) Я телевизор смотреть хочу! Я семью строить буду!

СКАМЕЙКИН. Ну, Федя, ну разве это жизнь? Разве умные люди могут все это хотеть?

ФЕДЯ (орет). Жить хочу! Умирать – не согласный!

СКАМЕЙКИН. Сократ, значит, хотел умирать, Есенин Сергей тоже хотел, а Федя, видишь ли, не хочет?

ФЕДЯ. Не надо! Не убивайте!

СКАМЕЙКИН (обняв дрожащего Федю). Ну что ты! Совсем спятил сегодня, друг мой, шуток не понимаешь?.. Вот что значит всю жизнь водиться с хамьем и не читать художественную литературу.

ФЕДЯ с надеждой глядит на СКАМЕЙКИНА.

Я не спрашиваю: читал ли ты «Живой труп»… Смотрел ли в театре… Но ведь кино даже было такое.

ФЕДЯ (совсем с надеждой). А чего?

СКАМЕЙКИН. А того! Жил-был на свете тезка твой, Федя, Протасов – фамилия. Не знаком был, случаем?

СКАМЕЙКИН и ФЕДЯ уходят со сцены. Играет музыка.

АКТРИСА выходит из гримерной на сцену.

На сцене – комната Аэлиты. ОНА и АПОКИН.

АПОКИН. Не смог навестить тебя, Герасимова, в такие дни. Я тебе ножки для телевизора принес в подарок. Дефицит.

ОНА. Не напоминай про телевизор! Он ведь за телевизором с утра отправился в тот день проклятущий!

АПОКИН. Только не убивайся! Посерела да похудела!.. И цветок неполитый! (Хочет полить герань).

ОНА. Не смей! Он всегда сам ее поливал. Вот говорят, цветы не чувствуют! Очень даже чувствуют: за три дня… до его ухода… герань слезы пролила… Представляешь, Федор полить ее хотел – и вдруг кричит: «Смотри, плачет». Представляешь, подхожу: все листы у нее мокрые! Видать, привязалась к нему – и потому и почувствовала…

АПОКИН. Тебе скажи – ты снежного человека увидишь!

ОНА. Замолчи, родственник… Федя! Федя! Он был – добрый! Цветы только добрых любят!.. Ну почему добрые на свете не заживаются! А вот злые…

АПОКИН (уклончиво). И что ты разоряешься: труп не нашли…

ОНА. И находить не надо! Когда любишь – все чувствуешь. (Вздохнув.) В тот час… Когда с ним случилось, у меня вдруг сердце остановилось. Стоит сердце! А герань – вздрогнула и возбужденная встала. И когда потом пиджак его привезли с запиской. Я не удивилась. Я уже все знала. Какую записку он оставил. (Читает наизусть записку Феди.) «Аэлита, уважаемая! Ухожу из этой жизни… В скобках: из-за полной моей никчемности. Деньги за телик выслал тебе почтовым переводом. Купишь сама…» Это я все его пилила, дура, чтобы он с покраса ушел!.. А он, видать, сам был к себе требовательный! Ну откуда я знала? Ты скажи, Апокин, почему требовательные не живут долго, а разная шушера… А какой заботливый он был… Представляешь, с собой кончить решил, а о деньгах проклятых…

АПОКИН. Еще бы, четыреста семьдесят рублей! Хоть при жизни, хоть после смерти – а выбрасывать жалко… Нет, хорошо, что он тебе их почтовым переводом послал… Кстати, ты перевод-то получила?

ОНА. Замолчи немедленно!.. Ты скажи лучше, почему заботливые на свете не заживаются, а такие вот, как мы…

АПОКИН. Царапай, царапай!

ОНА. А чуткий какой был… Сидим мы как-то… Через стенку Маврикиевну слушаем и смеемся, как птицы в раю… А он, кенарь мой распрекрасный, колоколец звонкий, вдруг и говорит ни с того ни с сего: «Нет, не может быть людям так хорошо!» А какой мужественный был, бесстрашный! Помню, в ресторане – как он за меня вступился, как на обидчика бросился. Тигр! Атлет он был!..

АПОКИН (не выдержал). Дерьмо он был, а не атлет! Шибздик! От горшка два вершка!

ОНА. Замолчи немедленно! (Вздохнув.) Пусть! Пусть не атлет! Пусть плохонький – да свой! А ты… ты…

Звонок телефона.

ГОЛОС В ТРУБКЕ. Герасимова, это Шевчук с завкома тебя беспокоит… Как самочувствие?

ОНА. Ничего, спасибо.

ГОЛОС. Отвлекаться нужно, Герасимова. Надеюсь, не забыла: ты, как всегда, у нас в новогодней бригаде участвуешь – Дедом Морозом.

ОНА. Я все понимаю, Шевчук.

ГОЛОС. Значит, Зайцем у тебя Савраскина с заводоуправления, а Снегуркой Колобаш кина с кадров. Я их тебе сейчас подошлю… Они шубу Деда Мороза привезут. Тексток новогодний заодно с ними порепетируй… Тексток составили очень выразительный…

ОНА. Спасибо за заботу, Шевчук. (Вешает трубку.)

АПОКИН (после паузы). Знаешь… Съедемся, Герасимова.

ОНА. Ты в своем уме?

АПОКИН. Трудно тебе сейчас, я понимаю. Но пройдет у тебя эта фаза…

ОНА. Да что ж ты такое, бесстыжий, несешь? Что я тебе, кролик? Я его люблю! Понятно? Федя! Федя! Вот вы все, все, все меня обманули! А он – шулер, аферист – нет. (Взывая.) Федя! (Отчаянно.) Федя! Федя! Федя!

Стук двери, звук шагов.

ГОЛОС ФЕДИ. Аэлита, уважаемая!

ОНА (испуганно). Федя?! (Кричит.) Федя!

Вбегает ФЕДЯ. ОН очень пьян.

ОНА. Федя!

ОН. Ну!

ОНА. Феденька, живой!

ОН. Обижаешь. (Апокину.) Это кто такой будет?

ОНА. Это муж мой… то есть, не муж… он мужем и не был… Родственник мой… (Кричит.) Федор! Живой!.. Да где ж ты был?.. Я все очи проплакала, глаза проглядела!

Объятия.

АПОКИН. Ну дают, ну психи!

ОН. Я все сейчас объясню, Аэлита, уважаемая… (Апокину.) Гражданин, может, оставите нас вдвоем?.. Я ведь всерьез намекаю… Учтите: мы бьем один раз, второй уже бьем – по трупу.

ОНА (испуганно). Апоша, уходи! Он – атлет! Федя, не трогай его! Он уйдет… И не ревнуй… У него – двадцати… то есть уже почти тридцатилетняя…

АПОКИН. Прощай, Герасимова. Счастливо оставаться в твоем сумасшедшем доме. Рад, что у тебя все хорошо.

ОНА. Прощай, Апокин. (Нежно-проникновенно.) Верю, что когда-нибудь и ты поймешь, что такое настоящая любовь.

АПОКИН уходит. ФЕДЯ не в силах стоять – садится на пол.

ОН. Аэлита, уважаемая… Я ненадолго… Так сказать, проездом. Сейчас за мной товарищ один зайдет…

ОНА. Ты что? Какой такой товарищ? Ты только что вошел!

ОН. Не то чтобы очень хороший товарищ, но неплохой… Ответственный товарищ… За ним сейчас «отец» направился.

ОНА. Какой отец?.. Федя! Никак, ты выпимши?

ОН (уклончиво). Значится, так: должен повиниться, деньги за твой телевизор мне отправить не удалось… и купить его тебе тоже.

ОНА. Причем тут деньги? Какие могут быть деньги, когда ты живой! Федя! Федор! (Обнимает.)

ОН. А, значится, те деньги, которые я за цистерну заплатил… Я их получить, уважаемая, обратно был должен, и тогда тебе их хотел почтой отправить… Не удалось! Невезучий! У, цистерна ненавистная!

ОНА. Какая цистерна! Да что с тобой, Федя?

ОН. На которой мы спирт сегодня утром вывезли… С твоего комбинату…

ОНА в ужасе глядит на ФЕДЮ.

Но ты не бойся. Его обратно сейчас туда везут! У, спирт ненавистный!

ОНА (еле слышно). Что ж ты такое несешь, Федя?

ОН. Выпил я, Аэлита, уважаемая! (Кричит.) И нам не страшно! Не боись! Как я тебе позвонить сегодня хотел! Качу утречком по шоссе… А шосса широкая – а я все о тебе думаю. Но как позвонишь – я ведь умер… И вдруг встречные машины: гуд-гуд! Думаю, что-то случилось! Вылезаю с грузовика: матушки родимые – течет моя цистерна. И спирт прямо на дорогу струйкой тоненькой. Государственная влага – в пыль дорожную! Ну, думаю: предупреждал тебя, Василий, невезучий я! Но тут как раз мимо кран подъемный ехал… Я – находчивый. Как заору: «Гибнет государственное имущество!» И перевернули мы этим краном цистерну наоборот… Снова еду… И опять…

ОНА. Про меня думаешь?.. (Усмехнулась.)

ОН. Да! Да! Да! И запел я «Однозвучно гремит колокольчик». И – слезы прямо стоят на глазах «Донн!» – говорю, а сам навзрыд… И тут встречные машины опять: гуд-гуд! Вылезает поглядеть мой напарник: уже с другой стороны течет цистерна. Схалтурили, гады Самоделкины! Но тут, на наше счастье, – пионерлагерь! Вертаем туда, я опять ору: «Гибнет государственное имущество!» И все мы, и сторож, его тоже зовут Федя, начали разливать спирт. Такие сознательные – в тару пустую стеклянную льем, в сковородки, в горны разные… И так мне тут стало обидно: чувствую, заберут меня – и тебе позвонить не успею… И тогда я огорчился и говорю сторожу, тоже Феде: «Ну, отец, тяпнем по граммульке с горя – с холода». И как тяпнули мы, гуси-лебеди, – уж такая тоска по тебе нашла!.. Тогда еще выпили! И тут стал я как конь – свободный! Скачу куда хочу! Спели мы с отцом Федей: «Однозвучно гремит колокольчик»… И все я ему сказал про любовь нашу! И про все сказал. Ну тут они начали вязать моего напарника… Кстати, тоже Федю… А отец – сторож тоже Федя… пошел на меня заявлять… Тебе, говорит, без милиции сейчас нельзя – ты к добру открытый… А я его уговорил: прощусь, говорю, с любимой, а ты Скамейкина Василия пока бери!

ОНА. Он! Он! Так и знала!.. Черт! Дьявол!

ОН. Все он придумал! Он! Все он, злодей! За то и берут его сейчас на квартире. Руки ему белые вяжут! На «воронок» черный сажают!

ОНА (тихо). А ты… выходит… с самого начала…

ОН. С самого начала!.. (Орет.) А потом – нет! Потом – по правде! Браком сочетаться хотел! Семью строить хотел! Все тебе открыл! И все отцу открыл! Милицию давай! Милицию мне! Я теперь – как конь свободный! По холмам! Конь – тоже человек!

Звонок в дверь.

ОН (торжественно). За мной.

ОНА идет открывать. Вбегают две ДЕВУШКИ.

Одна – в костюме ЗАЙЦА, другая одета СНЕГУРОЧКОЙ.

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. Здравствуй, Герасимова! Мы тебе шубу Деда Мороза привезли… (На Федю.) А это – кто?

ОНА. А это… (бессвязно). Это – Чебурашка… Чебурашка он…

ДЕВУШКА-СНЕГУРОЧКА (оживившись). Значит, мужчины с нами тоже едут?..

А мне говорили: одни женщины… По-моему, так неинтересно, когда одни женщины.

ОН. Сейчас к нам еще один мужчина подвалит, ответственный – Дядя Степа – милиционер. Только я не Чебурашка! Я – конь! Конь – тоже человек!

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. Значит, вы Конек-Горбунок, да? И еще будет с нами Дядя Степа? Хорошая бригада подбирается! Ну, давай, Герасимова, репетировать. Читаю текст, обращаясь в зал к детям:

Оттоптал себе я ножки,

Ну-ка сяду – посижу.

Загадайте мне загадки –

Кто смышленей, погляжу:

Шевелит усами,

Скачет под кустами

Серенький трусишка…

Звать его?.. Как, дети?

СНЕГУРОЧКА И ЗАЯЦ (хором). Зайчишка! Скок! Скок! Скок! (Скачут.)

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. Скок! Скок! (Феде.) Товарищ… как вас там зовут… У Конька-Горбунка есть какой-нибудь текст? Или тоже скакать будете?

ФЕДЯ. «Однозвучно гремит колокольчик. Донн! И дорога пылится слегка…»

ОН глядит на нее. ОНА молча, медленно надевает шубу Деда Мороза, приклеивает бороду.

ДЕВУШКА-СНЕГУРОЧКА (в зал).

…Возле елки

В каждом доме

Дети водят хоровод.

Как зовется этот праздник…

Догадайтесь, дети?

ЗАЯЦ И СНЕГУРОЧКА (хором). Новый год!

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. Теперь твой текст пошел, Герасимова.

ОНА (в шубе Деда Мороза). Дорогой Федя! Как ты там живешь? У нас уже март. Цветок я поливаю… И вчера начала снова копить деньги на телевизор…

ДЕВУШКА-СНЕГУРОЧКА. Что ты такое городишь, Герасимова?

В раскрытую дверь молча входит ОФИЦИАНТ-ИНСПЕКТОР. Он в штатском.

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. А вот и Дядя Степа-милиционер пожаловал.

ИНСПЕКТОР. Здравствуйте! Ну что вы! Какой я Дядя Степа!..

ДЕВУШКА-СНЕГУРОЧКА (кокетливо). А кто вы? Кто вы? Кем вы будете?!

ИНСПЕКТОР. Я? Я просто пришел… Я? Я буду обычный пришелец…

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ. Космический пришелец? (Хлопает в ладоши.) Вы – Волшебник-Космонавтыч?..

ИНСПЕКТОР. Ну точно! Ну точно! Я – Волшебник-Космонавтыч! Как же я сразу не понял? Я прилетел с Марса!

ФЕДЯ глядит на ИНСПЕКТОРА, и тот ему чуть подмигивает.

И тогда ФЕДЯ покорно встает и идет к выходу.

ОНА (засуетилась). Федя… Федя… Ты куда? Федя! Федя!.. (Бежит за ним в шубе Деда Мороза.)

ИНСПЕКТОР (чуть удерживая ее). Все в порядке… Он придет. Он еще придет к вам. (Ласково берет ее под руку.) Не так ли? Вы мне верите?

ДЕВУШКА-СНЕГУРОЧКА. Это у вас уже текст, Космонавтыч?

ИНСПЕКТОР. Это у нас такой текст… (Аэлите.) А вы должны отвечать мне, что вы рады… И верите…

ОНА (глотая слезы). Я рада, пришелец… И я верю…

ИНСПЕКТОР. Как хорошо, что я вас увидел. Ведь я пришел посмотреть на вас, милая женщина…

ОНА. Не шутите? Какая я милая? Какая я женщина? Я Дед Мороз… Я толстый Дед Мороз с грубым басом.

ИНСПЕКТОР. Это ошибка… Вы – Снегурочка. Вы – Снегурочка, переодевшаяся сегодня Дедом Морозом.

ОНА. Да? Да? Неужели это вам ясно?

ИНСПЕКТОР. Да-да, это мне ясно.

ОНА (безумно). И вы меня так… сразу узнали?

ИНСПЕКТОР. И я вас сразу узнал.

ОНА. И вам никто не продал мой адрес?

ИНСПЕКТОР. И мне не продали ваш адрес… Я пришел с Марса, чтобы пригласить вас танцевать.

ДЕВУШКА-ЗАЯЦ (в зал). Танцуют все! Скок! Скок! Скок!

ОНА и ИНСПЕКТОР танцуют. А вокруг скачут ЗАЯЦ и СНЕГУРОЧКА…

ОН. Вы его любите по-прежнему – после всего?..

ОНА. Я его жалею. Я всегда жалею… А потом уже люблю… А потом люблю, пока люблю… Это счастье – любить.

ОН. Как же я не понял… Вам нужно любить…

ОНА. Как же вы не поняли. Мне всю жизнь нужно любить… Это даже как-то смешно… Это, если хотите, ненормальность, пришелец… Сначала я хотела взять собаку или кошку, чтобы их полюбить. Мне не дали соседи, я подселенец! Ха-ха-ха… И тогда я взяла цветок. И полюбила… И цветок меня… Тут бы мне заткнуться! Но я жадная… Мне, видите ли, мало цветка!.. Мне подавай еще человека. А это слишком большая роскошь – любить человека, пришелец. И за это меня наказали: я полюбила трех обманщиков… Но вы не подумайте… что я какая-то распущенная… Я просто хочу любить. Хочу любить, и все. У меня пересыхают губы от этой жажды любить, пришелец… (Безумно.) А вы вправду пришелец с Марса?

ОН. Я вправду пришелец.

ОНА. Как хорошо… Тогда я полюблю вас… Это не страшно… Ведь вы все равно скоро улетите на Марс. И не успеете меня обмануть!

ОН. Ну конечно, конечно… вы полюбите меня…

ОНА. Да! Да! Я полюблю! Как хорошо любить… Если у вас есть какие-то любимые вещи… или любимые люди… Вы только мне намекните, и я их тотчас – всех – немедленно полюблю. Меня хватит! Во мне горы любви! Я буду любить ваших сестер, братьев, вашу прабабушку, вашу шляпу… Если у вас в доме собака, крокодил, кролик, сенокосилка, хомячок, ручка от двери – я всех их полюблю… Только не бойтесь моей любви, ладно? Ладно?

ОН (танцует с ней, напевая старинное танго). Там-Там… Ти-ра-ра-ра… там-там… ти-ра-ра!

Выход на поклоны.

Выходят АКТРИСА, АВТОР и РЕЖИССЕР.

Кланяются, обнимаются, целуются. Снова кланяются.

АКТРИСА (кланяясь, шепчет режиссеру). Вполне можно было спеть Окуджаву…

РЕЖИССЕР (шепчет в поклоне). Это у другого режиссера… В другом спектакле.

АКТРИСА (кланяясь, нежно шепчет). Садист!

РЕЖИССЕР (кланяясь, страстно шепчет) Каботинка!

Кланяются, обнимаются, целуются.

Занавес

О том, как любовь убила Дон Жуана (Наш Декамерон)

Этот Дон Жуан был студент… Было ему девятнадцать лет, он учился в Москве, во Втором медицинском, а родом был из веселого города Одессы – думаю, этим многое сказано. Короче, стоило ему увидеть даму: юную, зрелую, совсем юную, совсем зрелую – и в сердце его немедленно вспыхивал пожар. Это прекрасно – жить в состоянии вечной страсти, но несколько неудобно, ибо яростный Амур добивал его в самых неподходящих местах. Однажды из окна троллейбуса он заметил высокую девушку в короткой юбке. И хотя лица девушки он так и не увидел, но двигающиеся женские ноги заставили его криком остановить троллейбус. Что делать, наш студент влюблялся не просто в девушек, о нет! Как и подобает истинному Дон Жуану, его приводили в экстаз даже отдельные части женского тела. Перечисляю важнейшие из них в алфавитном порядке: 1) грудь; 2) ноги; 3) таз. Не скрою, что остальные части тела, как-то: спина, щиколотка, плечо – тоже волновали его. И еще как волновали! Например, однажды Амур подстерег нашего героя на институтском вечере, где он влюбился в обнаженные полные плечи. Перепуганная его страстью полноплечая нимфа попросту от него убежала. Но он начал свое сафари. Кончилось тем, что она скрылась в женском туалете. Что сделал Дон Жуан? Вошел за ней следом в туалет, распугав с воплем выбежавших девиц, и запер за собой дверь! Естественно, через некоторое время у туалета выросла очередь жаждущих осуществить законное свое право (удары в дверь, крики!). Целых полчаса он держался в осажденном туалете, как три мушкетера в осажденной Ла-Рошели…

А теперь, собственно, история.

Однажды наш студент, бродя институтскими коридорами, столкнулся с Нею. В этот раз страсть явилась к нему в виде могучих ног студентки выпускного курса из города Вологды: это были ливанские кедры с округлыми солнцами-коленями, увенчанные остальным телом. Когда прекрасноколенная вологдчанка уселась на подоконник с книгой и ее полные колени замаячили перед глазами нашего несчастного студента, он был окончательно повержен! Он знал, как трудна любовь с периферийной студенткой. Но он бросился в пожар. Неделя прошла в тщетных ухаживаниях. В глубине души он надеялся, что привыкнет наконец к этим удивительным ногам, что страсть его поутихнет, но! Но когда они (эти ноги) шли по коридору, – клянусь, они фосфоресцировали! Что творилось тогда с несчастным: его глаза блуждали, рот был полуоткрыт, лицо сведено нежной судорогой! Короче – страсть! Страсть, которой так страшатся периферийные девушки!

Но судьба всегда благоприятствует влюбленным: несколько анекдотов, несколько решительных вылазок (с успехом отбитых противником), атмосфера общежития, бесконечные рассказы подруг о своих амурах и, наконец, отсутствие вологодской матери – и вот уже пошли свидания! И вот уже бешеная борьба то в пустой комнате общежития, то на траве лесопарка Сокольники и т. д., и т. п.! И вот уже знакомая беседа:

– Ну, поклянись: ничего не будет…

– А ты сними только это…

Ну, далее все известно! И вот студент уже вступил в обладание прекрасными вологодскими ногами.

Но ничто не длится вечно для Дон Жуана! Новая зарубка на никелированной кровати в общежитии уже была сделана (так он наивно считал свои победы). И тотчас вологодские ноги перестали фосфоресцировать. Толстые ноги – и все.

Потому что – появились две груди, две могучие груди студентки из города Костромы. Что делать: только на периферии и осталось здоровье. Только там, на прекрасной природе, возрастает обилие.

А далее идет история с новой пассией (см. историю с предыдущей). Надо сказать, что костромская любовь несколько оживила и его чувство к вологдчанке. И теперь наш студент начал «полеживать» с обеими великолепными провинциалками. Естественно, долго это продолжаться не могло, тем более что обе жили в одном общежитии. И однажды во время ночных бесед наши героини выяснили ситуацию. Провинциальность не позволила им насладиться выгодами своего положения (они не читали «Декамерона», что делать!). Более того, справедливому гневу юных (и, добавлю, чистых) дев не было предела.

Прекрасноногая вологдчанка простодушно предложила инсценировать изнасилование и засадить обидчика в тюрьму. Но прекрасногрудая костромичка была похитрее…

Короче, однажды наш студент решил провести очередную ночь рядом с прекрасной грудью костромички. А дело происходило, как всегда, в квартире ее подруги.

После того как страсть была удовлетворена и наш Дон Жуан отдыхал от любви, он внезапно почувствовал на лице платок с эфиром. Точнее, ему грубо сунули платок из темноты.

Когда он очнулся, в комнате никого не было. Горела лампа, а на столе лежала записка от костромской Юдифи: «Можешь оставаться здесь до утра. Уходя, захлопни дверь. С приветом». И шли подписи… обеих провинциалок.

Только когда студент спустил ноги с кровати – он почувствовал острую боль. От этой боли и ужаса он покрылся потом. Затем медленно опустил руку – и в темноте нащупал свежий шов.

Провинциалки всегда хорошо учатся, и та, из Костромы, готовилась стать отличным хирургом. Операция была сделана безукоризненно – его кастрировали по высшему классу.

Может ли пожарник быть без шланга, ключник без ключей?

Я привел только первые примеры, пришедшие в голову. Может ли Дон Жуан жить без…?

Он висел в ванной, лицом к зеркалу, прикусив язык. Он был из Одессы, из веселого южного города, где ценят шутку. Видимо, он понял весь комизм ситуации – и напоследок успел показать себе в зеркале – язык!

Васька Сталин

Однажды ночью, в конце пятидесятых, мы здорово выпили с другом. Естественно, надо было добавить, но рестораны в этот час уже закрыты. Куда ехать? Ясное дело, на вокзал к таксистам: у них всегда водка. И вот тогда-то мой друг сказал:

– На хрена нам на вокзал? Айда к Вальке! (Имена я, естественно, заменяю.)

Приехали в какой-то переулок, входим в какую-то квартиру. Вижу: идет типичная пирушка торговых работников. В центре – красивая дебелая бабища, справа от нее – аккордеонист, слева – юркая, худая, некрасивая, большеглазая. Но через пять минут я понял: некрасивая да большеглазая держит стол, она здесь главная.

Это и была Валька.

Ну, сначала поддали мы с другом, а потом я уже совсем осмотрелся, огляделся. Гляжу: на стенах развешана куча удивительнейших фотографий. На одной – сам Вождь и Учитель. Причем без кителя, в одной рубашке, с детьми, в самой неофициальной обстановке. На другой – опять Вождь и Учитель! И тоже чуть ли не в пижаме! Нигде никогда я не видел таких его фотографий.

Под утро выметаемся мы с другом ситным на улицу, а Галька, пардон, Валька… в дверях машет и орет моему корешу:

– Вот этого всегда приводи!

То есть меня: значит, понравился я ей.

Идем в весеннем рассвете. Спрашиваю корешка:

– Кто такая будет эта Валька?

А он только смеется:

– Это и есть главная Васькина женщина.

Все мы тогда знали, кто такой Васька.

Отец и Учитель у нас был один, и сын Васька у Отца и Учителя тоже был один.

Короче, узнаю я Валькин телефон у друга моего – и на следующий же день к Вальке снова. И опять – веселье, аккордеон. Ну-с, далее пропускаю…

Но одну историю, которую она мне тогда рассказала (правда или нет, уж не знаю – дело пьяное), короче, вот эту самую историю, как я слыхал, так и перескажу.

Значит, Вальке слово.

«Васька любил меня одну. Все эти его актерки, пловчихи, певицы – тьфу! (Она сказала другое слово.) И что б ни случилось, с кем бы он ни был – все равно ко мне возвращался. Стучит посереди ночи:

– Открой! Открой! Арестую! Открой! Убью! Открой, миленькая лапочка! Открой, сука!

И ведь открывала! Кто был – тех выгоняла, а ему открывала, черту рыжему.

И вот как-то, году в сорок пятом, как раз кончалась война, – стук в дверь. Открываю: стоит летчик знакомый – назовем его Иван Петров. Красавец, герой, полковник. Говорит:

– Велено доставить тебя в Германию к хозяину.

Я говорю:

– Когда собираться?

Он:

– Сейчас же.

И ведь вся заволновалась! Ах он, сволочь рыжая, а все ж таки муж. Потому что только его я мужем своим и считала. Но гляжу я на Петрова, а Петров – высокий, ладный, в орденах, и все при нем. Я и говорю Петрову:

– Хрен с ним, пусть подождет рыжий, мы ведь с тобой, Петров, сколько не виделись?

– Да ведь нельзя: хозяин!

– Ничего, придумаешь что-нибудь.

И провели мы с Петровым вот такую ночь!

Утром собираюсь – и летим мы к рыжему. Подлетаем, кажется, к Кенигсбергу. И говорю я Петрову:

– Вань, тут Жорик Семенов служит…

– Точно так, эскадрилья теперь у него.

– Вань, – говорю я, – тыщу лет я не видела Жорика. Христом-Богом прошу, посади самолет!

– Да как же?..

– А ты придумай что-нибудь, а, Вань? Ведь Жорик – свой парень.

И Ванька тоже был свой парень. Связались мы по рации, сели у Жорика. Ну, провела я у Жорика вот такую ночь!

А на прощание Жорик и спрашивает:

– Ты у своего часто бываешь?

– Ой, часто.

– Когда тебя твой назад отправляет, кто тебя сопровождает?

Я говорю:

– Звено.

– Ясно, – говорит Жорик. – Тогда я даю тебе два звена.

Поднялись мы в воздух – два звена самолетов меня сопровождают. Подлетаем к Ваське. Рыжий мой, пьяный мой, выскочил из землянки:

– Что такое? Два звена?!

Ну, был он, как всегда: пьяная рожа! И оттого затрясся от страха: вдруг отец пожаловал?

Весь личный состав был выстроен на летном поле, когда мы приземлились. Ну, я открываю дверь, смотрю: стоит моя сволочь! Пьяница моя, а все ж таки – муж! Хоть плохонький, да свой!

Выхожу я на трап, а там внизу уже команду кричат:

– Смирна-а-а! Направо – равняйсь!

Тут Васька видит меня да как заорет радостно:

– Отставить построение! Это ж моя б… приехала!»

О любви жены к мужу

Итак, жил-был художник Н. Не просто художник, а назовем его: ведущий художник Н., даже не так: руководящий художник Н.

Прославился он еще в тридцатые годы портретами славных стахановцев, изображениями наших великих строек.

Называл он себя тогда певцом рабочего класса, потомственным пролетарием, хотя злые языки утверждали, что происходил он из древнего дворянского рода и т. д., и т. п. На ушко даже рассказывали, что в двадцатых годах была у него некая тетка, чуть ли не бывшая фрейлина двора. Каковая воспитывала, одевала и обувала будущего пролетария. И рассказы сей тетки были исполнены интереснейших подробностей об амурных похождениях. Причем все с великими князьями, никак не меньше. К старости тетка пристрастилась к горячительным напиткам – и вот тогда язык ее окончательно развязался, и яркие подробности интимного быта кровавой династии вставали перед слушателями.

А к тому времени племянник уже сделал первые успехи на поприще. Но утихомирить тетку не было никакой возможности. И чтобы дело не приняло серьезного оборота, будущему певцу ударных строек пришлось принять меры.

Однажды к теткиному дому подкатила санитарная машина. Пьяненькую старушку вывели под белы руки и повезли в тот единственный дом, где даже в те годы можно было беспрепятственно рассказывать о своих амурах хоть с Александром Македонским.

В машине тетка вопила, проклинала племянника, доказывала, что она не сумасшедшая, призывала в свидетели многочисленных великих князей и Григория Распутина. А наш герой сидел рядом с психиатром и только молча и печально качал головой. Кстати, эта привычка молча, значительно, с некой печальной грустью покачивать головой осталась у него на всю жизнь. И в сложные годы, когда часто требовалось говорить «да» или «нет», он только грустно и значительно покачивал головой.

Вверх он двигался довольно быстро. В тридцатые годы, когда многие знаменитые художники покинули, так сказать, поприще (а в просторечии – сели), кто-то должен был прийти им на смену. Пришел он.

Именно тогда он открыл «правило жизни».

Каждую неделю он выдумывал нечто общественно полезное, точнее – совершенно бесполезное, но прикрытое полезными фразами. С этим он и направлялся в инстанции. И инстанции не смели не принять его ввиду полезных фраз. И он поднимался на «уровни», вступал в великие кабинеты, общался с глазу на глаз, устанавливал контакты. На любом мероприятии, отражавшемся в печати, была его фамилия. Он был всюду.

Так сформировалась его главная заповедь: «Всегда мелькать».

Он был остроумен и на высоких приемах всегда брал на себя роль шута. В этой роли ему прощались даже соленые шутки. Так, однажды, во время некоего просмотра заграничного фильма, когда в кадре были только ноги голой женщины, пляшущей на столе, он удачно выкрикнул:

– Рамку!

За что был награжден тихим смехом Главного зрителя.

Был у него и смертельный враг, художник П., который так же, как он, рисовал домны и стахановцев и тоже считал себя рабочим певцом. В шестидесятых годах уже старый П. женился на молодой девушке со смешной фамилией Копна. П. ненавидел нашего героя и однажды буквально в лицо назвал его гофманским котом, которого гладят при всех режимах. Наш же герой только усмехнулся и ответил, что фраза малограмотна, и коли Гофман, то при чем тут режимы и какие это режимы? В завершение он сказал так:

– Ты мужик, П. Простой и злой. С твоим характером долго не протянешь. И умрешь ты один, без друзей, без детей – где-нибудь на копне, как и положено мужику!

Самое жуткое, что так и случилось. Причем точь-в-точь случилось. Видимо, наш герой действительно был гофманский кот-провидец.

В годы, о которых пойдет рассказ, кот сильно постарел, ему было за шестьдесят. У него была старая жена-ровесница и сын.

Впрочем, о сыне потом. Жена его, происходившая из знаменитой семьи (фамильные бриллианты и проч.), была когда-то красива, а теперь стала просто мудра. Мудрая старая женщина, которая умеет прощать. Короче, вдвоем они составляли прекрасную и столь редкую в Союзе богатую буржуазную пару.

Под старость он стал влюбчив, и она ему абсолютно не мешала. И все стройные (несколько худосочные) манекенщицы Дома моделей, все вульгарные эстрадные певички, маленькие актриски и прочие мовешки испытали бремя его страстей. Возлюбленным своим он, естественно, помогал: пробивал им квартиры, машины, хорошие зарплаты, удачную работу и т. д. Только денег никогда не давал. К старости, как все богатые люди, он стал болезненно жаден. И когда очередная девица хотела от него избавиться, она попросту просила у него денег взаймы. Так все шло – скучно и гладко – до шестидесяти пяти лет. Наш герой все поднимался вверх, всюду мелькал, всюду выступал, поучал, руководил, и так как он был циник и пройдоха, то руководил весело, как бы мимоходом. В общем, руководство его было другим не в тягость, а ему на пользу.

И вот в это-то время наш герой и влюбился.

Жена, как обычно, приготовилась ничего не замечать. Но вскоре ей доложили, что новая пассия толста и некрасива, но преступно молода. Это настораживало.

Затем пришло новое пугающее сообщение. Все прежние красавицы из кордебалета и Дома моделей получили отставку: встречался он теперь, как это ни странно, только с толстой уродиной.

Жена села в машину и поехала по адресу.

Она изменилась в лице, когда из дома вышла молоденькая, хохочущая толстушка, действительно некрасивая, но – как бы это сказать? – пикантная. Толстушка засеменила маленькими короткими ножками к подъехавшей машине – его машине.

И тут жена вспомнила, как в воскресенье на даче… Жара была нестерпимая, она была в купальном костюме и поливала цветы… когда наткнулась на его взгляд. Сколько же там было ужаса, отвращения!

И вот поступило новое, потрясающее сообщение: он купил ей дачу. Это было уже невозможно. Жена одела свое жилистое тело в строгий английский костюм, чуть накрасилась и вошла к нему в кабинет. Был разгар дня, и он, как всегда, сидел с телефонной трубкой в руках. Он уже давно не писал: это было не нужно. Все, что он нарисовал прежде, – тиражировалось, копировалось, печаталось в бесконечных календарях, показывалось по телевидению, выставлялось в витринах. Ему же надо было только звонить по телефону, чтобы вся эта отлаженная годами машина работала.

И вот он сидел в своем кабинете среди дымящихся телефонов, нажимая на невидимые рычаги. В этот день утром он выбил две персональные выставки, три сборника репродукций своих работ плюс две поездки: во Францию и в Коста-Рику. Хотя никуда уезжать из Москвы он не мог, ибо назревал пленум творческого союза. Но он не мог не схватить. И, устроив себе эти две поездки, он сразу начал думать, как он будет выкручиваться, отказываться от них. В перерывах между звонками он набрасывал тезисы выступлений на семидесятилетии со дня рождения ненавистного П. Выступать на юбилее уже покойного П. было особенно приятно. Он придумал начало: «Речь, как платье женщины: чем короче, тем интереснее… Так что я буду краток, товарищи…» Это игривое начало на юбилее мертвеца, умершего на теле молодой жены, было прекрасно цинично. «Ничего, сожрут, – думал он с усмешкой. – Все сожрут…»

И в этот миг вошла жена.

Жена постаралась быть снисходительной и даже обняла его, а он задрожал от отвращения.

– Ты купил ей дачу?

Он молчал.

– Это делает тебя совсем смешным.

Он молчал.

– Говорят, она до неприличия некрасива. Он страдальчески поморщился, ибо жена мешала ему думать о ней. Он думал о ней, когда вспоминал донжуанскую смерть П. О ней, о ее толстых коленях… То, что с ним происходило, происходило впервые: потому что в первый раз любили его. Любили его старое тело, его лицо и, главное, не просили при этом денег. Даже не просили никуда никому звонить, что особенно его удивляло. Он постигал мудрость библейских стариков, клавших юную плоть в свои постели.

– Она спекулянтка! – вдруг закричала жена. – Ее мать торгует антиквариатом!

Он только засмеялся и вспомнил ее жадный яблочный рот.

Он уже серьезно обдумывал заявление в инстанции о разводе и даже знал первую фразу: «Меня посетила любовь…»

Через час он приехал на дачу. Толстуха смотрела передачу из Сопота. Телевизор разрывался – она обожала оглушительный звук (видимо, это был дух нового поколения). Она смотрела телевизор, ела клубнику, кормила с ложечки его и рыдала навзрыд, когда пели песню об убитом лебеде.

– «Ты прости меня, любимая, за людское зло», – подпевала она сквозь слезы, покачивая в такт своей детской толстой ножкой.

Потом они лежали в постели, и она все напевала мелодию песни.

Теперь он жил на ее даче по нескольку дней. И жена поняла: время действовать.

Она отправилась к ее матери.

Она начала сразу и жестко:

– Сколько, по-вашему, это будет продолжаться? Уверяю вас, недолго!

Мать молчала, но в ее глазах был опыт: если бы недолго, ты ко мне не приехала бы.

Жена вынула фотографии очень раздетых манекенщиц и не очень одетых балерин:

– Все эти пять красоток были до нее. И всех он бросил.

«Тогда что же вы волнуетесь?» – спросили старые еврейские глаза.

– Я волнуюсь, потому что это ему вредит; об этом уже говорят, над ним смеются! – Потом добавила совсем миролюбиво: – У вас красивая молодая дочь. Я обещаю найти ей мужа – нечего ей спать со стариком! У вас будут внуки. (Глаза матери вспыхнули – она хотела внуков, и жена отметила удачное попадание.) Дача остается, естественно, за вами, и еще я построю вашей дочери новую квартиру.

Мать провожала ее, как лучшая подруга:

– Жаль, что вы узнали меня только сейчас. Знаете, какая я была красивая раньше? Был такой фотограф – он даже Сталина снимал… Так вот, он мне сказал: «Ципора…»

Мать была такая же дура, как дочь.

Когда она ушла, мать позвала «толстую корову».

И сразу завопила:

– Я тебя задушу! Как я сейчас тебя задушу! Мамочка! (Так она звала мужа.) Держи мои руки!

Дочь слушала равнодушно. Мать так всегда кричала, с того самого раза, когда застукала ее с эстрадником из ЦПКиО. Тогда она завопила в первый раз, и дочь чуть не умерла от страха. Но с тех пор матери приходилось часто вопить – и дочь не обращала на это внимания.

Она просто вышла из комнаты.

Она спустилась во двор. Он ждал ее, как всегда, в машине. Он приехал с какого-то торжественного заседания, весь в орденах.

Она прижалась к его орденам, они царапали ей щеку, и она умирала от желания: она обожала славу.

А мать с гордостью смотрела на нее в окно и вздыхала:

– Она красавица, мамочка! Что делать, наша дочь настоящая красавица. И так похожа на меня в молодости.

После неудачи с матерью жена включила связи. Информацию добывали все его бывшие любовницы – они были «из этого мира». Через неделю она знала всю подноготную толстой дуры.

Оказалось, не так давно она мечтала стать певицей, поэтому толкалась во всех полупрофессиональных группах. Что там с ней происходило, представить было нетрудно. В это время она и переспала с каким-то джазистом из ЦПКиО. Джазист ее, естественно, бросил, а она долго караулила его у входа в парк.

О. – так звали джазиста – был сорокалетний мужик, «типичная проститутка», как кратко охарактеризовали его по телефону.

Вечером жена подъехала к ЦПКиО, где ее ждал О. Он был в узком джинсовом костюме, обтягивающем его круглое, сытое тело.

Сначала О. понял ее неправильно: он тут же прижал ее в машине. Но жена так посмотрела на него, что О. мгновенно отпрянул. Жена напомнила ему историю с толстухой, и О. с трудом вспомнил среди бесчисленного хоровода голых тел грушевидное полное тело.

– Короче, – сказала жена, – я хочу, чтобы она полюбила вас снова и чтобы вы полюбили ее. Более того, вам придется на ней жениться. Два года вы не будете отходить от нее, и она должна любить вас, как кошка.

– Сколько на это ассигнуете? – спросил О. – Речь, конечно, идет не о деньгах. Не в деньгах, как говорится, счастье. Мне нужна машина-иномарка и квартира.

– Я так и думала. К концу недели у вас будет «Форд». Начинайте.

– Вот тогда и начнем.

К вечеру она была в кабинете у нашего героя.

– Нужен «Форд».

– Кому нужен?

– Любовнику.

– Чьему? – засмеялся он.

– Твоей любовницы, – засмеялась она.

Он оценил эту шутку и понял всю бестактность своего вопроса. Он обрадовался возможности хоть как-то загладить свое нынешнее счастье и будущее письмецо о разводе и инстанциях.

И он тотчас включился в телефонное безумие и к вечеру выбил «Форд».

О. на «Форде» подъехал к ее дому. Когда толстуха вышла из парадного и увидела О., коленки у нее задрожали. Она вспомнила, как часами ждала его у парка и рядом с ней его ждали какие-то офигенные девицы.

О. сидел, великолепный, в роскошной машине. Он величественно поманил ее, и она со всех ног бросилась к нему. Молча и мужественно – рывком – О. втянул ее в автомобиль. И умчался.

В тот вечер наш герой тщетно дежурил у ее дома. На следующий день тоже. Теперь она от него убегала.

Наконец состоялось объяснение.

– Ты дед, – сказала она, с отвращением глядя ему в глаза. – Тебе сто лет в обед, у тебя вон изо рта пахнет…

Наш герой заболел. Он лежал на даче, печальный и старый. Он с завистью вспоминал прекрасную смерть П. рядом с любимой. Он готовился умереть. И, наверное, он умер бы, – если бы не очередной пленум в Латвии и маленькая конференция в Коста-Рике.

Но в Москву он вернулся вялый, целый день сидел дома и даже по телефону звонил как-то машинально, без прежней страсти. Жена, конечно, действовала: она его любила. Она знакомила его с какими-то манекенщицами – но пылкости не было. Не было пылкости! В тоске он решил поехать в Ленинград, потому что толстуха была родом из Ленинграда.

И надо же – самое смешное: в Ленинграде он познакомился с толстой некрасивой девушкой, у которой тоже была мать-еврейка и которая жила в маленькой квартире в ленинградских Черемушках, то есть черт знает как далеко. И дальше все повторилось.

Началась безумная любовь! Но истеричка мама не захотела переезжать в Москву. Проклятая мать лишила его прекрасных толстых коленок: еврейская дочь, естественно, обожала еврейскую маму – она осталась с ней. Теперь у него было только одно счастье – ежедневно слушать по телефону ее голос. Он не мог жить без ее голоса. Но треклятая судьба: у нее не было телефона. Этот чертов дом на окраине Ленинграда готовились телефонизировать через тысячу лет.

Но для него, с его связями, поставить телефон в любой точке Земли – что другому плюнуть.

И опять – беда, очередная беда! В Ленинграде на телефонах сидела старая большевичка. И ставила она телефоны только в порядке общей очереди. «Это наш парень… это наша девка…» – все эти магические московские слова в городе-колыбели не имели никакого значения из-за проклятой старухи!

А он должен был с ней разговаривать! Он умирал без ее голоса. И он, который все мог, он, который со своими звонками и связями мог получить квартиру в Зимнем дворце, мог посадить себя вместо памятника Петру, – не мог поставить дерьмовый телефон любимой женщине! Проклятая старуха!

И он метался между Москвой и Ленинградом, худел, болел. Жена в ужасе увидела, как ночью он выкрал из шкафчика ее кольцо, чтобы дать взятку на телефонном узле.

Неужели это была старость? Неужели надо было признать свое поражение и решить, что теперь так будет всегда, пока он не умрет? И ждать, пока умрет человек, которого ты любишь?

Нет, жена всегда была несгибаема. И она решила бороться до конца. «Все дело в очередной игрушке, – сказала она себе. – Найдем ему новую. Надо занять его сыном. Просто занять его сыном, и все!»

Наступал Новый год, и жена смертельно боялась, что он опять ускачет в Ленинград. И вот тогда-то она и начала историю с сыном.

Их сын был модный молодой поэт. Точнее, он начинал как молодой и модный поэт. Он тогда писал абстрактные стихи, и имя его было на устах, его ругали, его хвалили – но главное, о нем спорили.

Но постепенно гены брали свое, и сын начал писать стихи, столь же странные по форме, но уже совсем не странные по содержанию. Там были сибирские стройки, БАМы, пилорамы – весь набор, над которым сын потешался прежде. Теперь его свободомыслие стало выражаться несколько странно: сын постоянно женился на иностранках. Иностранки рожали ему детей, после чего отбывали обратно, к себе на родину. Но сын неутомимо продолжал жениться. И теперь иностранные дети самых разных национальностей: арабы, англичане, ирландцы и даже девочка из Зимбабве – бегали по их даче. Все это несколько напоминало Ноев ковчег. Но его сыну все было можно! Это особенно раздражало нашего героя. Его сыну было можно то, при одной только мысли о чем он сам бы умер от ужаса в каком-нибудь сороковом году.

Вот с этим сыном и его новой женой, шведкой почему-то из Сингапура, и с приехавшим из Ленинграда новым молодым руководителем союза и предложила ему жена встречать на даче Новый год.

В этом молодом руководителе и крылась западня. Жена пригласила его к ним, так сказать, ради сына. Молодого руководителя нужно было обольстить и обаять (а обольстить и обаять, естественно, должен был наш герой). Сыну теперь это было ой как нужно – сын начинал путь! Жена понимала: Н. невозможно будет отказаться от Нового года в кругу семьи. Но все же она волновалась.

К ее изумлению, Н. не стал отказываться – его глаза даже загорелись! Он захотел обаять, он был прежний!

И вот – Новый год: пьяный сын, пьяная шведка из Сингапура – здоровенная, белобрысая, страшно похожая на соседскую домработницу Машку, но ни слова не понимающая по-русски. В самый торжественный миг, когда часы били полночь, шведка почему-то ушла в сауну и там пропарилась все таинственные новогодние минуты. И наконец, сам молодой руководитель – в модном клетчатом пиджаке, черный, волосатый, страшный. На клетчатом фоне выступала огромная челюсть снежного человека.

Когда отзвенели куранты, шведка пришла из бани и легла на полу, без штанов, в какой-то длиннющей майке. Она мерзла на полу, пьяная и беспомощная, произнося только одно слово:

– Плехо. Ай, плехо…

Ну Манька, вылитая лахудра Манька! Сын сидел напротив снежного человека и обольщал его. Он говорил о коррупции в искусстве, о том, что им, двум талантам, надо держаться вместе. Но гость скучал. Он даже не притворялся. Тогда сын достал «Полароид», подаренный ему предыдущей женой – ирландкой, и щелкнул гостя. Снимок выскочил, но почему-то гость не получился, там была лишь черная бездна и светились голые ляжки шведки. Сын понял, что критического направления разговора гость не одобряет. И он перешел к романтике. Он прочел стихи о пришельцах, но гость зевал. Со злости сын напился, расчувствовался и, обняв отца, сказал:

– Папа, я тебя никогда не предам!

Старик поднял на него страшные, жестокие глаза и усмехнулся:

– Во всяком случае, я не предоставлю тебе такой возможности.

И он встал, прямой, великолепный, и вдруг обнял гостя за плечи. Он легко поднял гостя со стула и повлек (поволок) в свой кабинет.

Жена с облегчением вздохнула: жажда действовать победила. С восторгом она смотрела вослед: папа шел заключать союз с этим неандертальцем. Она выиграла: всегда надо действовать до конца!

Они поднимались по лестнице. В его объятиях снежный человек как-то сразу потерялся. Он был весь опутан его длинными хищными руками – все это напоминало скульптуру «Лаокоон».

Н. усадил гостя в своем роскошном кабинете, вперился в него стеклянными беспардонными глазами. Гость растерялся и вдруг стал совсем маленький.

– Ну что?.. Небось много можешь в Ленинграде? – как-то по-воровски, грубо спросил старик.

– Кое-что могу… – сказал гость чужим голосом, сатанея от того, что безнадежно попадает в чужой тон.

– А я здесь тоже кое-чего могу, – вдруг мягко сказал Н. А потом добавил, помолчав, почти растроганно: – Короче, телефон мне можешь поставить в Ленинграде?

Content

Эдвард Радзинский
Женившись – не забудьте развестись (сборник)

Женившись – не забудьте развестись

Все на продажу (Монолог о браке)

Часть первая Рай

Часть вторая

Приятная женщина с цветком и окнами на север

Часть первая

Часть вторая

О том, как любовь убила Дон Жуана (Наш Декамерон)

Васька Сталин

О любви жены к мужу