Дмитрий Вощинин

Время иллюзий (сборник)

Время иллюзий

Звенела музыка в саду

Таким невыразимым горем.

На блюде устрицы во льду

Свежо и остро пахли морем.

Анна Ахматова

Часть первая

1

Весенняя прохлада через приоткрытое окно со строгими слегка раздвинутыми шторами наполняет свежим воздухом просторный кабинет начальника отдела по работе с персоналом.

Николай Константинович с удовольствием смотрит на красивое молодое лицо и стройную фигуру очередного кандидата на вакантное место.

«Одет современно и даже модно, но слишком подчеркнуто… не свободно. Возможно, советы Карнеги пролистал, но в книге всего не найдешь…», – думает он про себя.

– Молодой человек, сколько вам лет?

– Тридцать два.

Николай Константинович переводит взгляд на резюме, которое лежит на столе:

– Да-да… Образование – физфак МГУ… Что ж, неплохо.

«А что? Пожалуй, он может понравиться на фирме… хотя немного странный и чем-то неприятный взгляд… какой-то отсутствующий и неуверенный», – размышляет Николай Константинович.

– Вы знаете наши требования? Необходимо ознакомиться с вашей трудовой деятельностью, – смотрит на кандидата кадровик.

– Я принес трудовую книжку.

– Хорошо, Всеволод Петрович.

Николай Константинович открывает документ.

– …Почему работали не по специальности, я догадываюсь, – после небольшой паузы произносит он.

– Что сегодня можно ждать от физики?

– Понимаю…

Кадровик продолжает листать книжку. После окончания вуза с большими перерывами там много разных записей: продавец магазина, страховой агент, работник бюро недвижимости. Он знает цену и неучтенным в документе перерывам, в которых работа, если она есть, еще более низкого разряда. Последнее место работы – продавец строительных материалов, торговый дом «Уникма».

«Главное – ни намека на желание повысить свои знания или использовать приобретенное образование… А может, это и к лучшему?» – молчит Николай Константинович.

Всеволод, немного волнуясь, старается не смотреть на собеседника.

– Приятно, что понимаете, – глядя, как кадровик закрывает трудовую книжку, сдержанно произносит молодой человек.

«Хорошая фраза… уважительная и объемная. Все-таки за плечами университет – оплот научных кадров», – опускает глаза кадровик.

Николай Константинович уважал науку, и даже когда-то сам был ею одержим.

Но точные знания требовали желания, поиска и напористого характера, которого он в глубине души побаивался.

– Всеволод Петрович, – поднимает глаза кадровик, – У нас производственная фирма.

– Я знаю.

– Хотелось бы, чтобы вы были знакомы с технологией нашего производства.

– В общих чертах… мне известно.

«Определенно хорошо, что в «общих чертах»… Важно, что не настырный», – сосредотачивается Николай Константинович.

«Пожалуй, знает, что может понравиться…», – продолжает он напрягать свою интуицию.

– Увлекаетесь спортом?

– Не так чтобы очень… бассейн, тренажеры.

«Опять не плохо… без фанатизма…».

– Женаты? Есть дети?

– Да. Сын, два года.

«Видно, что уже начинаешь погуливать на сторону…», – поднимает глаза Николай Константинович – «Да, можно попробовать в отдел к уже не юной и недавно разведенной Римме Леонидовне…»

Он уверен в себе и практически никогда не ошибается. Работа эта, кажущаяся рутинной, таит массу подвластных только ему тонкостей.

– Одну секундочку, Всеволод Петрович, – набирая номер селектора, произносит кадровик, – Римма Леонидовна, извините, чуть не забыл сообщить вам о совещании у директора во второй половине дня, – говорит он вслух.

– Спасибо, – слышит Всеволод приятный голос.

Это условный знак для включения видеокамеры на его кабинет.

Мимолетное соприкосновение с рабочей атмосферой фирмы несколько расковывает молодого человека. Он переводит взгляд на предметы кабинета, его строгую обстановку без патриотических излишеств и семейных фотографий, на кожаный диван и кресло в углу.

– Надеюсь, Всеволод Петрович, вы знакомы с основными принципами коммерческой работы?

– Да, приходилось работать.

– А с договорами?

– И с договорами тоже.

– Это хорошо. У нас дополнительно и международная специфика в этой области… Первое время придется набираться опыта.

– Буду стараться… освоить вашу специфику.

Николай Константинович специально не задает конкретных вопросов на предмет будущей работы и делает небольшую паузу. Он подобно артисту любит игру молчания и тем самым глубже проверяет характер собеседника.

Всеволода беспокоит эта пауза. Он чувствует возможность отказа и ощущает, что может выдать свою неуверенность. От волнения он напрягается, судорожно собираясь с мыслями.

– Всеволод Петрович, а как насчет хобби? – улыбается Николай Константинович.

– Даже не знаю, – неожиданный вопрос заставляет немного стушеваться молодого человека.

– Ну, а все-таки? Рыбалка, природа, шашлыки?

– Против шашлыков на природе ничего не имею, – начинает приходить в себя Всеволод.

«Любит шумные компании, рыбалка не для него», – ухмыляется Николай Константинович.

– А как вы, Всеволод Петрович, относитесь к искусству?

Всеволод опять не ожидал такого вопроса и на секунду задумывается. Николай Константинович поясняет:

– Ну, что вам ближе по душе: живопись, музыка, архитектура?

– Музыка.

– Какую предпочитаете? Классику или современную? – продолжает наступать кадровик.

– Современную… рок-музыку… Даже сам немного сочиняю, – после небольшой паузы добавляет Всеволод.

«Да, это прямо в точку!» – едва сдерживает себя Николай Константинович.

– Так вы творческий человек!

– В некотором роде…

– Это хорошо. Современная жизнь требует креативности… А почему решили работать именно у нас?

Всеволод ждал этого вопроса. Он переводит взгляд на Николая Константиновича.

– Мы с вашим директором учились на одном факультете в университете. У нас были общие педагоги.

Он говорил правду, но происходило это с разницей в десяток лет, и Всеволод не был знаком и даже не видел этого преуспевающего бизнесмена, почти олигарха и директора фирмы.

«Этот ответ, если даже и заготовка, достоин положительной оценки», – рождает заключение Николай Константинович.

Он опять берет паузу и мысленно пытается обобщить все плюсы.

Через десяток секунд на столе звонит телефон. Николай Константинович уверенно берет трубку и мягко соглашается с кем-то. Глаза его вновь обращены на Всеволода.

– Что ж! Попробуйте, Всеволод Петрович, дерзнуть, как ваш бывший сокурсник.

Всеволод недоуменно смотрит на кадровика.

– Да-да! Поздравляю вас. Вы приняты в наш коллектив.

Николай Константинович набирает на клавиатуре компьютера недостающие реквизиты. Всеволод, еще немного волнуясь, смотрит, как распечатанные листы ложатся на стол.

– Вот договор… посмотрите и, если согласны, подписывайте, – передает бумаги кадровик. Не без самодовольной усмешки он обращает внимание на то, что будущий сотрудник приятно удивлен величиной ежемесячного оклада.

«Не знает, что здесь на подобной должности получают вдвое, а то и на порядок больше»

– Обратили внимание, что договор рассчитан на три месяца? Это ваш испытательный срок. Так что по его истечению мы вернемся уже к новому, на более длительный период, если вы, конечно, покажете себя с положительной стороны.

– Я буду стараться, – сияет Всеволод.

– Надеюсь на это… Заполните также нашу анкету.

Николай Константинович выходит и теперь уже через специальное окно смотрит на нового сотрудника.

Всеволод заполнял бумаги, приятно улыбаясь.

«Видно, не ожидал такой быстрой победы… еще не раз придет ко мне…»

Решать судьбы людей Николаю Константиновичу нравилось. Он видел результаты довольно быстро, хорошо знал принципы и особенности сегодняшней системы продвижения по службе. И преуспевающие бизнесмены нуждались в людях. Кто-то по указанию сверху, по чьей-то прихоти или вовсе по пустяку быстро продвигался или беспричинно увольнялся. Несомненно, внутренняя политика фирмы определялась узким кругом лиц, особенности которого Николай Константинович изучил творчески и без малейшего проявления романтики, отдавая должное внимание особенностям характера «приближенных» персон. Он дорожил тем, что многое в работе по поиску и обновлению кадров было отдано в его руки, практически единственные, и уверенно полагался на свою интуицию.

За плечами – институт имени Баумана, академия внешней торговли и такая нехарактерная специальность – начальник отдела по работе с персоналом.

Командируя несколько лет назад специалистов за рубеж, он сразу почувствовал себя в своей тарелке. С людьми было просто, они умели благодарить. К тому же не было надобности возиться с железками, проектами, технологиями. Многие не понимали это поприще – работу со специалистами, а он через эту должность взял все, что было возможно: исколесил весь мир, инспектируя зарубежные коллективы, научился наставительно говорить о принципах морали, выступать на собраниях, быть «своим» на субботниках и общественных мероприятиях, узнавать первым кулуарные новости и сплетни.

И сегодня эта специальность осталась прибыльной. Уже скоплен небольшой капитал, вовсе не напрягаясь и не тратя попусту нервы и здоровье, как многие, среди которых большинство сводят концы с концами.

Надо отметить, что с некоторых пор на Николая Константиновича оказывало положительное воздействие общение с молодыми людьми.

Женщины как-то скоро перестали его интересовать, в том числе и с профессиональной точки зрения. Тонкость ума и культура слабого пола практически не встречали его понимания, а вот скупой рационализм, холодное желание любым путем добиться благополучия или чрезмерная распущенность улавливалась им незамедлительно.

И потому молодые начинающие мужчины были ему более интересны, даже странно интересны, но эта деликатная тема требует отдельной главы.

2

Выйдя на улицу из офисного здания, Всеволод не спешил домой.

Отправляя после очередного сокращения резюме в фирму, он не очень надеялся на положительный результат и решился на это после неоднократных упреков родственников, которые настаивали на поиске более серьезного места работы.

Получив приглашение на собеседование, он полагался на заготовки по стандартным рекомендациям «успеха», из которых сработала одна. Совершенно неожиданно и его увлечение музыкой сыграло в плюс. Победа далась не такими уж большими усилиями. Все это радовало и приятно щемило сердце от возникших возможностей на будущее.

Радужно ощущая себя в полной мере удовлетворенным в тщеславии, он наслаждался этим чувством. Такое сладостное состояние приходило не часто. Работа на известную фирму приносила не только возможность карьеры и приличного заработка, но и значительно повышала его престиж в глазах окружающих.

Всеволод уже радостно предвидел удивление и даже подавленность на лицах его недоброжелателей, а их уже развелось немало, особенно с тех пор, как он женился на Виктории. Женитьба была удачным событием в его жизни, тем более что позволила ему жить в отдельной квартире и пользоваться преимуществами обеспеченной и крепкой семьи, о которой, как он часто говорил своей жене, тайно мечтал. Здесь с молодой женой он чувствовал себя свободно и раскованно.

Порой он не понимал сущности едва заметного холода в глазах окружающих: ведь что могло мешать продолжать любить и восхищаться им, как это делали мама или бабушка в его семье.

Да и что, собственно, могла изменить женитьба? Рядом остались холостые друзья, с которыми он продолжал часто встречаться. Теперь их можно было пригласить в свою квартиру, но это было бы не совсем в студенческих традициях.

И в его свободной жизни, в общем-то, ничего не изменилось: он мог продолжать музыкальные тусовки и поиски успеха в рок-музыке.

Следует отметить, что это увлечение возникло в университете спонтанно и вовсе не по причине хорошего голоса или уникальных музыкальных способностей.

Не проявляя успехов в учебе, Всеволод, однажды прилично выпив на студенческой вечеринке и желая привлечь к себе всеобщее внимание, взял гитару и двумя аккордами начал вызывающе солировать, подражая современным рок музыкантам. Разгоряченная компания подхватила его «порыв» и за смелость даже одарила аплодисментами. Эти неожиданные аплодисменты и легли в основу его дальнейшего пристрастия. Роль минутного лидера запомнилась и увлекла его. Через некоторое время он предложил друзьям создать собственную студенческую музыкальную группу, руководителем которой, естественно, провозгласил себя. Поскольку он первый был готов потратиться, конечно, с участием друзей и администрации, на инструменты и реквизит, инициатива опять нашла отклик. После нескольких выступлений на вечерах в стенах альма-матер он настойчиво поверил в свой успех, и слава профессионального музыканта уже грезилась ему, как свершившийся факт.

Чувствуя непреодолимую тягу к успеху, Всеволод до конца не осознавал того, что именно в этом желании он оставался по-настоящему самим собой. Подобное он чувствовал еще в школьные годы, когда восхищался происходящими перестроечными переменами: ни тебе пионеров, ни комсомола, ни других нудных обязательств, когда от тебя постоянно что-то требуют и заставляют быть ответственным.

И, видимо, поэтому в развитие неуправляемого апофеоза свободы, получив диплом инженера-физика, он работает по специальности в НИИ неполных четыре месяца. И при удобном случае уже вдалеке от науки – живет мелкими заработками, и все свое свободное время использует на поиски музыкального успеха. Он пытается создать уже за свой счет импровизированную группу. Сначала в ней участвуют университетские друзья, для которых это всего лишь «хобби» или ностальгия по юности. Никто из них не относится к увлечению серьезно, и со временем под различными предлогами они покидают группу.

Всеволода же в глубине души удивляет непонимание друзей.

Он же постоянно ощущает «драйв», педантично продолжает занятия, тратит на них последние деньги, покупая дорогие инструменты, оплачивая услуги профессиональных музыкантов и выпуская за свой счет диски.

Желаемого успеха, к сожалению, все не было. Способности отмечали, но достичь выразительности и собственного стиля ему не удавалось.

Однажды достаточно известный музыкант, прослушав его очередной опус, обидно разочаровал:

– Твоя музыка не заводит, да и техника слабовата, скорее похожа на набор шумовых эффектов, а нужна… лирика души.

Эти неприятные слова занозой засели в памяти и часто угнетали Всеволода.

Его музыкальные пристрастия настораживали после женитьбы и новых близких.

И потому сегодняшний триумф ложился живительной влагой на его израненную душу.

Всеволод миновал переулок, ведущий к метро, и пошел по людному широкому проспекту. Снег уже сошел с тротуаров, но солнце еще не прогрело холодные стеклянные витрины фешенебельных магазинов и ресторанов.

Молодой человек зашел в дорогой магазин, осмотрел коллекцию рубашек и костюмов, покрасовался у зеркала. У выхода стоял новый серебристого цвета джип.

«Пожалуй, неплохо бы купить такой и ездить на работу. А то даже стыдно показаться там на маленькой и далеко не новой «Шкода Felicia».

В свое время Всеволод приложил немало усилий, чтобы ее купить, правда, на деньги отца Виктории, у своего друга, Владимира, которого после окончания университета отец пристроил в силовые структуры. Владимир, не в пример многим однокурсникам, хорошо зарабатывал, сменил уже не один автомобиль и теперь предпочитал только раскрученные модные марки.

Всеволод с улыбкой ощутил радость появившейся возможности не только с восхищением поглядывать на недавно приобретенный другом «Range Rover».

«Передо мной открываются новые возможности и перспектива сногсшибательной карьеры. Теперь можно утереть всем нос и, конечно, в первую очередь этим… учителям жизни», – усмехнулся он.

Всеволод зашел в кафе. Денег у него было немного, но он истратил почти все, с улыбкой заказывая официантке самые разные блюда. Было очень приятно многозначительно сидеть одному со своими радужными мыслями в объятиях будущих завоеваний.

Домой он ехал на машине, подчеркнуто и важно поддерживая разговор с веселым молодым «бомбилой».

3

Виктория смотрела в окно. Зима в этом году была затяжная, и весеннее солнце только в последних числах марта стало заявлять о себе. В тенистых местах двора еще лежали остатки темного снега.

Муж уже больше двух месяцев был без работы, и каждый раз, когда он ходил на собеседование, Вика мысленно ругала его, чтобы у него все было хорошо.

Провожая его, она видела и чувствовала, что он надевает на себя определенную маску и напускает лоск, но ей он даже нравился таким вдохновенным, вселяющим надежду на карьеру, на благосостояние семьи и свободу жизни.

Она мечтала об этом и сама, но на ее работе все было обыденно и неинтересно.

Вику всегда привлекали свежие краски творчества, а кругом была скука, лизоблюдство, притворство и подобное занудной рекламе самовосхваление. Было очевидно, что сегодня успеха добиваются нахальные и выгодно-расторопные. Себя же она считала натурой застенчивой, тонкой для понимания, скромной, даже немного «зажатой» и посему внутренне осознавала, что ей ничего не светит.

И в то же время всякий раз, когда муж пробовал себя на новом месте, она испытывала и необычную тревогу. Тревогу не за мужа, а совсем какую-то другую неуверенность в себе, своей семье, своей жизни. Вика до конца не понимала себя в этих мыслях, но эта необъяснимая неуверенность была.

Познакомилась она с Всеволодом случайно в ночном клубе, куда они поехали с подругой ради любопытства. Он сначала обратил внимание на подругу. Несмотря на внешнюю привлекательность молодого человека, подруга не была обрадована ярким интересом к себе, будучи по характеру немного несовременной в отношениях с противоположным полом. Возможно, она почувствовала что-то слишком неискреннее для неожиданной встречи при завязывании отношений.

Вика же, напротив, хотела казаться более свободной и раскованной. Естественно, Всеволод пошел провожать ее.

С самого первого дня знакомства Виктория обожала своего избранника. В ее восхищенных глазах он всегда был на высоте. Стройный, привлекательной внешности, с голубыми глазами, он был прямо из сказки ее грез.

Их роман развивался не так стремительно, но через полгода, после того, как она объявила ему о своей беременности, они подали заявление в ЗАГС.

До этого она познакомила его со своими родителями, он произвел неплохое впечатление. Несколько позже, правда, они жаловались на некоторую замкнутость в кратких разговорах с ними и обращали ее внимание на определенное расточительство в отношении собственных интересов. Но, в конечном счете, Вика понимала, что пожилые люди консервативно воспринимали современную молодежь, зная немного застенчивый характер своей единственной дочери. То, что поводом к свадьбе была беременность, тоже не очень обескуражило родителей, когда они видели в ее глазах искреннее чувство.

Для «самостоятельности» молодой семьи родители Вики отдали свободную квартиру и старались обеспечивать молодых, чем могли. Они также с радостью восприняли рождение ребенка.

Однако со временем Вика начала замечать, что родители стали настороженно, с сомнением относиться к искренности Всеволода даже по отношению к ней.

Подруги тоже порой обращали ее внимание на его отстраненность от семьи. Многих удивляло его необъяснимое увлечение музыкальными тусовками и резкий характер даже к маленькому ребенку.

Она же была всегда на стороне мужа, несмотря на сомнительные взгляды и высказывания окружающих.

Иногда, правда, в минуты одиночества и у нее вдруг, как в тумане, в памяти возникали равнодушные глаза и не дрогнувший ни один мускул на лице, когда она объявила ему о своей беременности.

Но, она всегда отгоняла от себя эти наваждения и продолжала преданно любить.

Она уже два года не работала – сидела дома «по уходу за ребенком», и все заботы о сыне полностью легли на ее неокрепшие плечи. И если бы не ее родители, которые с радостью окунулись в воспитание потомка, то трудности семейной жизни, которые нарастали, как снежный ком, могли бы уничтожить ее как личность.

Она не спрашивала и в то же время не могла объяснить его вечерние задержки допозна с друзьями. И всегда молчала, выслушивая оправдательные объяснения.

Она не говорила родителям, что Всеволод, будучи без работы, неоднократно просил ее взять на себя кредит, но инстинктивно противилась и продолжала при необходимости брать деньги у матери.

Общаясь в последнее время практически только с родителями и близкими институтскими подругами, она радовалась их успехам и постоянно думала о безысходности своего положения.

Вика из окна заметила, как у подъезда остановилась незнакомая недорогая иномарка. Она сразу узнала своего мужа, который гордо выходил из машины. По его лицу она поняла, что все в порядке и он в хорошем настроении.

С порога на вопросительные взгляды жены он с небольшой паузой сообщил:

– Все отлично! Собеседование прошел успешно. Приняли без запинок!

– Расскажи, как все прошло, – обрадовалась Вика.

– Да все как в лучших домах!

– Небось, замучили вопросами?

– Куча вопросов. где учился, кем работал, даже спросил про «хобби»…

– Ну, и ты?

– Все спокойно рассказал. Даже сказал про рок-музыку.

– Ну, это уж не обязательно.

– Почему? Наоборот. Это как раз понравилось.

– Интересно…

– Мужик клевый! Меня понял. Не место красит… Все без пузырей!

– Молодец! Как тебе удается?

– А ты что, сомневалась?

– А когда надо идти на новую работу? – после паузы поинтересовалась Вика.

– По контракту – послезавтра. Надо немного денег. На первое время, до зарплаты.

– Но у нас есть еще… Надеюсь, зарплата теперь позволит жить самостоятельно?

Всеволод замялся немного и назвал не всю сумму, указанную в контракте.

– Класс! – воспрянула Вика.

– Эти крохи, на которые мы жили, даже стыдно будет вспоминать! Теперь будет все по-другому! Не надо будет считать копейки.

– Будем надеяться… А сама работа тебе знакома?

– Конечно. Ничего сложного.

– Хорошо, что уверен…

– Ну, скажешь тоже, – не уверен! Что там необычного?

– Все-таки новое место… как сложится, – размышляла Вика.

– Все будет отлично! Только вот надо раздобыть немного денег.

– Возьми, сколько есть. Если ты хочешь, я попрошу еще у мамы.

– Просто не хочется выглядеть бомжом… Ты ведь знаешь, мне ничего не надо. Скоро у нас будет все! И эту убогую квартиру твоей мамы можно будет продать и купить новую в престижном районе.

– Хорошо бы.

Вика с восхищением смотрела на мужа: «Как я могла сомневаться в нем только несколько минут назад».

– Садись обедать, – сияла она.

Сын был у родителей, и они сидели, болтали о пустяках и каждый мечтал о своем.

Вика о скорой радостной жизни без постоянной нехватки денег и экономии на всем и о том, что даже странное, отнимающее массу времени и денег занятие мужа музыкой неожиданно помогло ему при устройстве на хорошую работу.

Всеволод же продолжал мечтать о головокружительной карьере и о том, как все его будут обожать и втайне завидовать успехам.

Зазвонил телефон и Вика начала беседу со своей подругой с радостной новости.

Всеволод тоже взял мобильник, чтобы позвонить друзьям.

Через час он начал одеваться для встречи с бывшими однокурсниками.

Перед его уходом Вика сказала:

– Завтра рано утром я должна поехать на свою работу. Думаю, это не более двух часов… Посиди с сыном.

– Хорошо, если это необходимо, – немного холодновато отреагировал Всеволод.

4

Сообщив о приятной новости, вечером Всеволод собрал «мальчишник» в недорогом застолбленном еще в студенческие годы кафе, которое теперь именовалось рестораном.

Все были единодушно во мнении, что надо «обмыть» назначение, естественно, за счет виновника.

Явились в назначенное время трое. Виталий запаздывал по уважительной причине – свидание с девушкой.

Компания, зная о его частых увлечениях и непременной мужской солидарности, была уверенна, что он не заставит себя долго ждать.

Настроение было отличное.

Приехавший раньше всех на своем джипе Владимир сидел напротив Всеволода и диктовал официанту закуски, небрежно облокотившись на спинку кресла. Было видно, что он уже немного навеселе.

– Вовик, не части, – заметил, сидевший справа Александр, – Денег-то у Севки не вагон.

– Санчо, не мельтеши! Ежели что, я добавлю, – снисходительно буркнул тот, озвучивая меню.

Всеволод одобрительно кивнул.

Когда с заказом было покончено, и официант ушел, Александр счастливо выпалил:

– Я рад за тебя, Севка!

– Все оказалось очень даже легко, – делая особое ударение на последнее слово, отозвался виновник.

– Я так и думал, с нашими возможностями у нас не должно быть проблем.

– Все это не так просто, как кажется, – осадил Владимир.

– Что ты имеешь в виду?

– Что имею, Саня, то и введу. Севка, небось, радуется будущей зарплате… А ведь ее всегда мало.

– Ну и что ты предлагаешь? – не унимался Александр.

– Я ничего не предлагаю, а располагаю…

– Ну, знаешь… Все-таки приятно работать там, где хочется.

– То-то ты работаешь с удовольствием в своем банке. Мы-то знаем, что ты всегда мечтал о ядерной физике, об исследованиях…

– Но банк… это временно, – обиделся Александр.

– Нет ничего постояннее, чем временное.

Молчание разрядил официант, принесший водку и закуску.

– Мужики! Пора налить, – засуетился Всеволод.

– Вот этот малый пусть и нальет, – указывая на официанта, тихо произнес Владимир.

– Ты уж слишком деловой, – заметил Александр.

– А то!

Когда официант наполнил рюмки и ушел, Александр восторженно произнес:

– За Севку! Чтобы все у него было отлично!

Дружно махнули по первой.

Александр продолжал радостно смотреть на Всеволода.

– Теперь, Сева, придется и тебе расстаться со своей музыкой.

– Это не факт.

Владимир, не возражая, заметил:

– Я тоже считаю, что серьезно добиваться успехов в работе сегодня просто неприлично. А вот если повезет в шоу-бизнесе – это совсем другая жизнь.

– Да! – вдохновенно поднял палец Всеволод.

– Что же ты-то сам оставил так быстро это занятие? – лукаво вставил Александр.

– Потому и оставил, что это не мое. В этом бизнесе все решает не желание и даже не талант, которого сейчас днем с огнем…

– Знаем твои принципы, что без денег никуда. Потому и я в банк двинул… Да и в общем не такая уж сложная работа.

– Вот-вот… Это раньше не искали легких путей. А теперь надо уметь «лизать», чтобы сладко кушать.

– Ну, и тебе доставляет удовольствие лизать?

– Пока отец помогает. А поднимусь повыше… чувствую, тогда без этого нельзя будет.

– Пожалуй, я не смогу, – съежился Александр.

– Сможешь! Ничего тут сложного нет. Особенно, если хочешь добиться повышения.

– Я согласен, что деньги нужны для своего дела, но… чтобы так!

– Именно так! Другого пути нет! И что это, свое дело? Свои мечты? И кому они нужны? Запомни: только тебе самому. И даже не мне и не Севке… Все это – блажь.

– Ты, наверно, будешь ждать официанта? Только я, пожалуй, налью без него, – насупился Александр.

– Давай, валяй.

Всеволод весело взял бутылку:

– Ну, чего завелись? Кончай, Саня, бурлить.

– Да я чего…

– Да не злись, Санчо. В конечном счете… Для чего проявлять себя? Чтобы получить в итоге массу бабла.

– Давайте – за нас! – поднял вторую Всеволод.

– Вот это конкретный тост! Давайте, мужики, – примирительно заключил Владимир.

Они сидели у окна. Несмотря на вечернее время, людей на улице было много. Они, словно чувствуя надвигающееся тепло, радостно вдыхали весенний воздух. Даже самые усидчивые уже выходили из офисов, иные просто не спешили домой.

– Что-то Виталий задерживается, – наливая по третьей, заметил Александр.

– Сказал, что будет. Он порядки знает… Небось, телку свою новую никак не спровадит, – отреагировал Всеволод.

– Да, сейчас не так просто отвязаться, – заметил Владимир, – Но я свою приучил: надо, значит надо.

– Она, видно, в таких случаях думает, что что-то срочное, по службе, – улыбнулся Александр.

– Пусть думает, что хочет… слушается – это главное.

– Уж ты больно суров, Влад… Я так не смогу.

– Тогда сядут на шею. Будешь смотреть в рот, всему угождать, все покупать, что взбредет им в голову.

– Я, кажется, уже попал…

– Что покупаем? – засмеялся ехидно Влад.

– Решил купить своей Ленке маленький автомобиль.

– Саня! Ты просто герой романа Достоевского, – возмутился он.

– …Уже обещал… Но вы видели бы ее глаза, когда я об этом сказал!

– После этого глаза ее загорятся на покупки еще больше. Саня, поверь, любовь ее совсем не взаимна. У меня глаз наметанный…

– …Но хочется именно взаимности…

– Ну, а деньги где возьмешь? – поинтересовался Всеволод.

– Деньги уже есть. Провернул одну внеплановую операцию…

– А то, что научился жизни – похвально! Все другое – мелко, – заключил Влад.

Сарказм и шутки в адрес Александра продолжали сыпаться в форме бородатых анекдотов. Друзья искренне недоумевали о заблуждении друга.

– Мужики! Не надо педагогики, – задумчиво подытожил Алекс. Он первый увидел заходящего в заведение Виталия и сообщил компании.

– Ну, вот теперь все на месте, – потер ладони Всеволод.

Когда Виталий сел за стол, официанта попросили нести второе.

– Неси, дорогой, и добавь порцию лангета и еще бутылочку.

– Нет вопросов, – услужливо кивнул официант.

– Что, так долго прощался? – вопросительно наигранно произнес Всеволод.

– Только обещание перед вами сюда и привело. Так не хотелось прощаться.

– Это почему? – удивился Влад.

– Не смейтесь, ребята, но я решил жениться.

– Да уж, остается только смеяться.

– Нет, я серьезно.

– Что так волнительно! Какие мы влюбленные? – продолжал Влад.

– А что вы на него набросились! Расскажи, что за девушка, – с неподдельным интересом вставил Алекс.

– Вот только… вот этого не надо… ради нас всех, – опять вспылил Влад, – Мы все это проходили!

– Хорошо! Ни слова о бабах! – Всеволод уже разливал принесенную бутылку.

– Но за них выпьем! – заметил Алекс.

– Ни в коем разе! Послушай, Виталий! – язык Владимира немного повело, – Скоро ты будешь счастлив до чертиков… будешь дискутировать с тестем «за жизнь», видеть негодующие взгляды тещи, молчаливую недовольную жену… и будешь счастлив, как… не знаю кто!

Владимир был, как и Всеволод, женат, но недавно развелся, оставив годовалую дочь. До развода он постоянно ссорился со своей супругой, о чем, не стесняясь, говорил своим друзьям.

Всеволод одобрительно молчал при разговорах на эту тему.

– Ну хоть в виде исключения выпьем за Виталия и его девушку! – настаивал Алекс.

Возражать резко не стали, так как распаленные души требовали снять напряжение.

За вторым махнули еще бутылку, и разговор стал более открытым.

– Вот ты говоришь, Алекс, о призвании, поиске себя… это все – блажь, – не унимался Влад.

– Ну почему?

– Почему? – язык его начал заплетаться, – Да всего этого… тебе просто не дадут.

– Ну, ты хватил! Мы – свободные люди.

– Свободные… От самих себя.

– У тебя предвзятое мнение, Влад.

– Мнение у меня проверенное. Потерянным временем.

Заиграла музыка. Появились танцующие пары около оркестра.

– Ну, ладно… кто танцевать, а мы пойдем покурить, – обратился Влад к Виталию.

– Я бросил.

– Это когда же ты успел? – напыжился Влад.

– Уже две недели… Нина попросила.

– Ах, Нина! – многозначительно беря сигарету, произнес Влад.

Они вместе с Всеволодом вышли в фойе.

Виталий и Александр невольно смотрели на танцующие пары.

– Виталь, все-таки скажи мне… у тебя было много знакомых… Почему именно Нина?

– Понимаешь… Она такая милая, непосредственная, открытая… и удивительный взгляд. Будто на тебя глядит кто-то сверху… трудно даже объяснить это.

– Понимаю, – отозвался Алекс, – И, конечно, красивая…

– Об этом я уж не говорю! Это – само собой!

Алекс задумчиво молчал. Оркестр вновь заиграл что-то медленное и проникновенное.

– Да это же «Маленький цветок»! Помню еще со школьных вечеров или когда собирались компаниями. Прекрасная мелодия!

– Мелодия нашего детства…

– Ты уже сказал Нине о том, что собираешься на ней жениться?

– В следующий раз скажу.

– Уверен, что она согласится?

– Пожалуй, да.

– Я думаю, что у вас все будет хорошо.

– А у тебя как с Леной?

– Пока никак.

Виталий сочувственно молчал.

Вернулись к столу Всеволод и Владимир. От них резко пахнуло куревом.

Шутки в адрес Виталия прекратились, но «сочувствие» еще витало в воздухе.

Владимир говорил о своих успехах с Всеволодом, а Александр и Виталий больше молчали.

Время близилось к полуночи. Разговор утратил интересность, и каждый думал о своем.

– Ну, что приуныли, мужики?! Еще по одной? – наливая в рюмки, привлек внимание Всеволод.

Звон рюмок прервала мелодия мобильного. Звонила беспокоящаяся Вика.

– Я уже в дороге, – резко ответил Всеволод, нажимая на кнопку отключения.

– Вот, пожалуйста! Мы это все проходили… Мы все в дороге к свободе!

– Не надо твоей патетики. Мы уже сыты, – парировал Алекс.

– Хорошо, что сыты. …Так что не надо мне про женитьбу, всякие там высокие мотивы… Мы это все проходили!

– Давайте еще выпьем за Севку! – продолжил Алекс.

– Вот это конкретный тост!

После того как спиртное закончилось, Владимир попытался заказать еще одну, но Александр и Виталий его остановили.

– Ребята, пора разъезжаться, – призвал Виталий.

– Я тоже пойду, – подхватил Александр.

После длительных упреков «за дружбу» Виталий и Александр покинули заведение.

Влад нарочито долго смотрел им вслед.

– Севка, поедем, я тебя отвезу к себе? Там еще выпьем.

– Нет. Оставь машину здесь, я тебя отвезу на такси, – подытожил Всеволод.

– Ну, это уж дудки, друг!

– Тогда отдашь мне руль.

– Согласен!

Владимир щедро одарил чаевыми улыбающегося официанта, который вызвался помочь друзьям одеться и пройти на выход.

Перед входной дверью друга Всеволод холодно ответил на второй звонок Вики:

– Я в машине. Скоро буду.

Они зашли к Владимиру и еще опрокинули по стопке, пока хозяин не отключился.

Домой Всеволод появился изрядно пьяным в третьем часу ночи. Жена не спала и, не глядя ему в глаза, молчала.

– Ну, выпил немного… – процедил он.

Всеволод плюхнулся в постель и моментально уснул.

Ему снился странный сон: он уважаемый в фирме человек, идет по красивому офису, служащие стоят толпой и восхищаются им, радостно улыбаются.

Он переходит из одного помещения в другое и смело открывает двери, а кадровик бежит за ним и кричит:

– Он учился вместе с нашим директором!

Все уступают Всеволоду дорогу, открывают перед ним все новые и новые двери.

Кадровик продолжает кричать: Он сочиняет рок-музыку!

Всеволод входит в огромное помещение в зеркалах и видит свое изображение в модном атласном костюме и приталенной рубашке с вензелем из магазина, в котором он был накануне. Приветствующая его толпа работников ведет его дальше вглубь залы, но выхода все нет и нет. Вдруг слышится звонок и все замирает.

Всеволод открывает глаза. Трезвонит будильник, жены рядом нет.

Всеволод недовольно произносит:

– Ты уже уходишь?

Она в ванной и не слышит.

Всеволод с удовольствием закрывает глаза и… уже опять в сверкающем офисе, но странно, все окружающие сотрудники становятся все больше и больше. Он же наоборот, уменьшается, как лилипут в стране великанов. Его уже никто не видит, не воспринимает и даже не замечает. Он пытается кричать, размахивать руками, но все безуспешно: толпа расходится.

Его кто-то толкает.

Всеволод тупо смотрит, перед ним едва говорящий сын:

– Па-па… па-па, – толкается он отца в грудь.

Всеволод приходит в себя. Вика уже ушла.

– Ну вот, сын, мамка наша сбежала…

5

Утром следующего дня Николай Константинович вместе с Всеволодом вошли в кабинет к Римме Леонидовне. Представив нового сотрудника начальнику отдела внешних связей, кадровик удалился.

Увидев воочию Всеволода, Римма Леонидовна довольно улыбнулась. Еще накануне он ей понравился внешностью и едва заметным неуверенным поведением. Его слабые стороны характера она сразу почувствовала из краткого разговора с кадровиком.

Сама же Римма Леонидовна по натуре была полной противоположностью и не любила власти над собой. Она была немного старше и, естественно, умнее, чтобы сразу взять покровительство над ним, если не сказать больше.

Она знала, как его приручить, чтобы он не мог ступить и шагу без нее, а потом и захотел того самого большего, но только настолько, сколько это было нужно ей.

Всеволод был просто сражен, увидев своего начальника в лице красивой цветущей женщины.

Римма Леонидовна, дружелюбно подчеркивая отсутствие руководящего тона, взяла его за руку, как учительница первоклашку:

– Всеволод Петрович, я надеюсь, что вам у нас будет работаться комфортно и… даже более. Я начальник отдела, зовут меня Римма …Леонидовна.

– Очень рад познакомиться, – едва промолвил Всеволод.

Он явно не ожидал такого открытого приема. И одновременно был сражен неординарной красотой и безукоризненными туалетами своей начальницы: здесь все было на высочайшем уровне и даже прозрачно нежная почти незаметная косынка на шее, слегка касающаяся соблазнительно притягивающей полуоткрытой груди. Обволакивающий взгляд проникновенных с легкой поволокой карих глаз был просто неповторим. Ярко привлекала сексапильная кожа, нежно-кремовая с ровным золотисто-матовым загаром.

Всеволод, конечно, не мог знать, что этот бегущий по всему телу без единого просветления на интимных местах загар приобретен на нудистских пляжах и является плодом тщательной подготовки и безжалостным капканом для мужской особи, также как и предметом вожделенной зависти женщин.

– Я не буду обрисовывать ваш круг обязанностей, думаю, вы их нашли в трудовом договоре. Скажу одно: у нас все просто и открыто, – сказала она, чуть поправив косынку.

– Да-да, …очень рад, – продолжал мямлить Всеволод.

Это как бы подзадорило Римму Леонидовну:

– Если что не понятно, вы можете обращаться лично ко мне… без стеснения.

– Спасибо, – слегка успокаиваясь, произнес молодой человек.

– Пойдемте, я вас представлю нашему коллективу.

В отделе его встретили несколько прозаичнее, но главное, что в их ответных взглядах он не увидел напряжения, правда, так же, как и большого интереса к себе. В отделе было еще несколько сотрудников, как потом оказалось, выполняющих подобную работу, и секретарь.

Первый рабочий день прошел довольно быстро и без суеты. В основном он знакомился со своим рабочим местом, где неожиданно для себя нашел высококлассный компьютер со множеством «прибамбасов», который, как и все остальные, был подключен к серверу фирмы. Руководство, финансовые, юридические, службы безопасности и системы управления качеством менеджмента были пока ограждены неизвестными для нового сотрудника паролями. Имелся прямой контакт с начальником отдела, причем в большей степени односторонний: сеть была настроена таким образом, что последний мог видеть любые действия своего подчиненного.

Вопросов у Всеволода практически не было, так как все было для него не сложно, внешне корректно и безукоризненно четко. Любая рабочая деятельность осуществлялась в электронном виде, причем все данные, как ему объяснили, передавались в соответствующие службы и незамедлительно оценивались или корректировались, то есть принимались или возвращались на доработку.

Система управления качеством менеджмента ограничивалась лишь кругом его обязанностей, не давая возможности знать, чем занимаются другие сотрудники, столы которых были рядом. На самом деле только казалось, что каждый сотрудник работал самостоятельно и без визуального контроля.

Внешнее отсутствие этого контроля сразу обрадовало Всеволода, придавая ему уверенности, и поэтому он легко перенес первые дни адаптации на рабочем месте.

Прошла неделя, и он свободно и незаметно для самого себя вошел в общую струю взаимодействия отдела. Его уже знали не только «коллеги по цеху». Многие узнавали его и кивали при встречах. Всеволоду импонировало, что он не ощущает напряжения ни в себе самом, ни в лицах окружающих.

Никаких «оперативок» или собраний на производственную тему в отделе не проводилось. Все его познавательные навыки применялись в области знакомства с типовыми договорами и контрактами фирмы, которые автоматически переносились в проекты будущих документов и проходили согласование. В электронном виде осуществлять это можно было достаточно просто, быстро, не утруждая себя даже погружением в суть заранее отработанных формулировок.

Все это устраивало Всеволода, и он быстро освоился. Более того, через полмесяца он чувствовал уже свою незаменимость и в глубине души очень раздражался, когда какая-то его «бумага» возвращалась на доработку.

К тому же у него наладился тесный контакт с «Риммой», которую так за глаза называли в отделе. Она иногда подходила к его столу.

Всеволода все восхищало в ней. То, что она была несколько старше и имела легкую склонность к полноте, совершенно ускользало от его завороженного внимания. И это было вполне естественно: выглядела она очень молодо, ходила легко и быстро, говорила мягко, в меру наставительно, всегда с легкой улыбкой.

Когда она наклонялась к нему, чтобы посмотреть документ, от нее исходил непередаваемый аромат свежести и женственности.

Духи каждый раз были очень похожи, но в тоже время с неповторимыми оттенками и вызывали острые желания.

Всеволод едва сдерживался и просто млел, чтобы не смотреть на соблазнительно открывающуюся грудь, которую «Римма» чуть обнажала, как бы случайно. К косынке на шее, которую она часто добавляла к своему туалету, он уже беспрестанно ревновал.

Почти каждый день она меняла наряды, которым позавидовали бы самые гламурные журналы. Надо сказать, что вкусы Риммы Леонидовны в этой части были отменны.

Необычного фасона дамские костюмы, темные со стразами и слегка отороченным разрезом юбки, Всеволод не видел ни у кого.

Ее белые кудри восхитительно сочетались с черным или другими яркими тонами трико, высокими сапогами или золотистыми необычной формы туфлями на невероятно высоком каблуке. Фигура становилась безупречной, едва уловимая полнота в этом сочетании работала на сексуальность. Она умела прекрасно сидеть и ходить, даже когда поворачивалась спиной, ярко обнажала удивительно притягивающий стан, облаченный в безукоризненно сочетающуюся одежду.

В мечтах Всеволоду постоянно являлись ее ноги, влекущая грудь и талия.

Даже кофе в нежной фарфоровой чашке в ее руке было приятным дополнением к улыбке и свободной позе львицы, будто бы готовой к безудержной любви и ласке.

Он тоже стал покупать дорогие рубашки, поменял костюм, на который она обратила внимание, заметив с мягкой улыбкой:

– Всеволод Петрович, строгие костюмы вас не портят.

Трудно было понять одобрение это или нет, но насмешки явно не было.

Всеволоду хотелось иметь и свободную одежду, которая нравилась бы ей, но это было не просто. Его сотрудники порой ходили совсем не в новых вещах, но держали себя независимо, будто носили фраки. Всеволод пока этого не мог себе позволить, но безудержно тянулся ко всей этой оболочке и в этом безмятежном желании уже чувствовал себя рожденным для гламура. Откуда это было у него, он не понимал, но испытывал непреодолимую тягу к этой обволакивающей красоте и таял в этих поисках, как весенний снег.

Почувствовав желаемую реакцию на свою персону, Римма Леонидовна стала чаще приглашать его в свой кабинет.

Сначала Всеволод входил робко, но скоро осмелел.

Когда ему казалось, что службы фирмы предвзято не понимают его предложения и проработки, он в порыве отстаивания своих доводов иногда заходил даже без предварительного звонка.

Вот и сегодня Всеволод не выдержал и постучал в заветный кабинет.

При его появлении Римма Леонидовна ласково улыбнулась:

– Входите, не стесняйтесь.

– Я хотел сказать… – неожиданно запнулся Всеволод.

– Ну, смелее, – продолжала она улыбаться.

– Просто возмутительно, Римма Леонидовна, эти финансисты заворачивают мой проект договора, – выпалил Всеволод.

– Не волнуйтесь. Перешлите мне бумаги. Я посмотрю и, если вы правы, поговорю с ними.

Все в фирме, а теперь уже и Всеволод, знали, что Римма Леонидовна входила «в узкий круг лиц». Причины этого обстоятельства никого не волновали: важен был сам факт.

– Спасибо, Римма Леонидовна, – удовлетворенно произнес Всеволод и направился к выходу.

Он сделал шаг к двери и услышал:

– Всеволод Петрович, подождите… не спешите… Я собираюсь послезавтра в командировку в Красноярск для оформления договора на поставку сырья и… прошу вас сопровождать меня и помогать мне при его согласовании и подписании.

– Я готов, Римма Леонидовна.

– Приятно… что вы готовы. И еще… Сделайте быстренько проект договора по закупке руды.

– Хорошо. Все будет исполнено.

Римма Леонидовна, увидев рвение своего подчиненного, мягко улыбнулась:

– Я рада…

«Проверим, достаточна ли эта готовность», – подумала она про себя.

Всеволод обрадовано возбужденный вышел из кабинета.

В глубине души его даже нисколько не удивило неожиданное известие о командировке. Он еще раз убеждался, что сбывались его надежды, и расценивал это предложение, как признак большого доверия и признания.

В этот день Всеволод, готовя документы, задержался на работе и не поехал, как обычно, прогуляться или к друзьям. Домой он поехал на метро, благо пересаживаться было не надо и, выйдя на улицу, к дому пошел пешком. Набирающий тепло свежий ветерок будоражил легкие.

Весь следующий день он уже мечтал о том, как скорое подписание договора позволит ему быть ближе к начальнице и утвердиться в фирме.

6

Успехи фирмы, в которую попал Всеволод, были стремительными, как поговаривали, благодаря экономическому таланту ее руководителя, Альберта Иосифовича Либермана. Правда, все, кто знали Альберта Иосифовича, при общении с ним удивлялись закрытости, скорее даже замкнутости его характера, немногословности и при более детальной оценке определенной скрытности. Он не устраивал открытых оперативок и уж тем более собраний коллектива, а только молча передавал «узкому кругу» или секретарю свои решения, из которых рождались конкретные планы и приказы.

Кадровую политику верхнего звена он определял сам в зависимости от прошлых заслуг претендентов и старых наработанных связей. В случае предоставления кому-либо большой значимой должности он считал необходимым получить немалую компенсацию либо в денежном выражении, либо перспективу участия в сооружении крупного проекта с бюджетным финансированием. В случае, когда результаты не оправдывали его ожидания, он смело менял людей.

И посему среди руководящего персонала фирмы были известные люди: и бывшие госчиновники, и, конечно, множество родственников вышеназванных лиц.

Правда, надо отдать должное то ли его консервативности, то ли врожденной осторожности: все-таки новых лиц в фирме появлялось сравнительно не много.

Руководящий производственный персонал контролировался по результатам выпуска продукции и состоял из опытных производственных кадров, сформированных еще в бытность советской государственной системы. На новые неосвоенные направления развития производства приглашались иностранные специалисты. Средств на этот участок он не жалел.

Исполнительный и вспомогательный персонал низшего звена был в руках Николая Константиновича и руководителей отделов.

И этот разношерстный коллектив, как и на любом предприятии, имел свои законы становления, самоутверждения и, как говориться, варился в своем собственном соку.

Появление нового сотрудника волей неволей вызывало определенную оценку, разговоры и повышенное внимание.

Внешность Всеволода и его сдержанность на людях оставляли приятное впечатление, но надо было точно знать, что можно было ждать от него. Его сотрудники не без интереса размышляли о возможном покровителе, чтобы понять и правильно поставить его в рамки имеющейся местной иерархии.

Завистники обращали внимание не только на новичков и часто ждали любой ошибки сослуживцев, чтобы заявить о своей более высокой квалификации и преданности. И посему самые мельчайшие ошибки старались тотчас донести до руководства.

Альберт Иосифович ежедневно пребывал на фирме обычно не более 2–3 часов, смотрел сводки, общался выборочно с руководителями отделов. При этом собственного мнения никому не выказывал и отчетов никому не предоставлял.

Вот и сегодня он вызвал начальника планового отдела и смотрел специально для него подготовленные укрупненные финансовые отчеты по результатам прошедшего квартала.

Не заметив больших изменений, Альберт Иосифович хотел уже, было, отпустить плановика, но он сам напомнил о себе:

– Альберт Иосифович, хочу обратить ваше внимание на снижение доходности в этом месяце.

– Да? А я и не заметил.

– Вот эта цифра.

– В сравнении с прошлым периодом не большая разница.

– Да, но все-таки составляющая прибыли уменьшилась.

– По крайней мере, меньше будем платить налогов на прибыль. Насколько я помню, немалый процент, – попытался отшутиться руководитель.

– Альберт Иосифович, вы считаете меня кретином? Если мы и платим, то, естественно, не более четырех процентов через оффшоры.

– Хорошо.

– Альберт Иосифович! Конечно, приятно, что потери порядка 10 миллионов рублей существенно не влияют на наши доходы… Но все-таки, мне кажется, даже небольшие сделки должны быть рентабельными.

– А в чем дело?

– В этом месяце мы снизили качество продукции и понесли потери. Причем из-за прокола отдела внешних связей, который впопыхах заключил сырой субподрядный контракт.

– Поясните подробнее.

– Вы знаете, что в прошлом квартале у нас была нехватка сырья, и вы поручили срочно закупить его, и сделать все как можно быстрее…

– Ну?

– Договор, естественно, заключили, но вот уже два месяца контрагент продолжает поставлять сырье низкого качества.

– Так надо выставить претензию! И отбить деньги!

– Как раз в договоре была упущена статья по качеству. Я говорил об этом Римме Леонидовне. Она обещала подписать дополнение к договору, но… вопрос пока не решен.

– Так это Римма… Я вспомнил. Было ей такое поручение. Леночка, пожалуйста, вызовите Римму Леонидовну ко мне, – нажал он на кнопку громкой связи.

– Альберт Иосифович, я пойду, – засуетился плановик, – А то как-то… неудобно.

– Да-да, хорошо! Я разберусь.

Альберт Иосифович не любил прямых разговоров, но Римма стояла у истоков создания фирмы, одна из его «приближенных» и давняя знакомая. Их отцы были друзьями. Были у него с ней более близкие отношения, но это было давно. Он ее уважал за цельный характер, уверенность в себе и как просто красивую женщину, но с возрастом переключился на более молодых.

Не в правилах Альберта Иосифовича было наказывать Римму. Наоборот, как джентльмен, он уделял ей должное внимание, хотел предупредить и уберечь от нападок сослуживцев.

Римма Леонидовна появилась на пороге и своей легкой походкой быстро подошла к столу. Альберт Иосифович сразу почувствовал дыхание знакомых духов.

– Риммочка, рад тебя видеть.

– Добрый день, Альберт Иосифович.

Она вела с ним всегда строго и вообще никогда не допускала фамильярности на работе.

Альберт Иосифович тоже принял строгую позу.

– Я просматривал сводки и захотел узнать причины спада рентабельности сделок. Твой последний договор с регионом тянет нас вниз.

– Я знаю, этот договор я подписала срочно, в командировке, в отсутствие нашего юриста. Сейчас пытаемся уладить и подписать дополнение, но контрагент напористый.

– Я не сомневаюсь, что ты его добьешь… А кто готовил договор?

– Наш новый сотрудник… он был со мной в этой командировке.

– Понимаю… – многозначительно произнес Альберт Иосифович, – Но я вынужден его уволить.

– Ну, зачем так радикально.

– …Или в лучшем случае… наказать, – он слегка повысил голос.

– Смотрите, Альберт Иосифович, – обиженно восклицает Римма Леонидовна.

– А что прикажешь с ним делать?

– Какое-нибудь административное… Ведь он совсем неопытен.

– Почему мы принимаем неопытных? По чьей рекомендации его взяли к нам?

– Не знаю… Николай Константинович мне его передал. Посоветовался, конечно, но решение принимал он.

– Что ж… Я поговорю с ним.

– Только не надо скоропалительных мер. Я прошу, Альберт Иосифович.

– Я надеюсь на прозорливость Николая Константиновича… у него было не много подобных проколов.

– У этого старого пердуна?

– Ну, зачем так, Римма!

– А вы думаете, я не вижу?! Он же педик! И презирает всех.

– Я не замечал…

– С вами он, конечно, подобострастен, но стоит посмотреть на его походку… и этот выговор, и прищур глаз…

– Он странноват, но дело свое знает.

– Какое дело он знает?

– Ты ведь просила, наверняка, молодого сотрудника. И он определил в отдел именно к тебе.

– Вот это и противно! Лезет в личную жизнь. Скоро и к вам в постель залезет.

– Возможно, ты и права… слишком проворных надо обламывать.

– И я об этом.

– Ладно, я подумаю… А этот… новый сотрудник очень тебе нужен?

– Нужен.

– Хорошо… На первых порах я могу лишить его премии.

– Вот это правильно, тем более, что тут и моя вина.

Альберт Иосифович улыбался про себя: – «Что ж мне, назначить его твоим заместителем?»

– Ты будешь его продвигать?

– Нет. Пока рано.

– Разумно.

– Ты же знаешь, Римма, твое мнение очень важно для меня.

– Спасибо, Альберт Иосифович.

Он прислушивался к мнению «узкого круга», но привык решать все по-своему.

– Мне можно идти? – произнесла она после паузы.

– Да-да, конечно.

Когда Римма Леонидовна ушла, Алберт Иосифович остался в небольшом раздумье. Хотя он вовсе не ревновал к какому-то сопливому мальчишке, все-таки неприятное ощущение осталось.

«Такое нельзя оставить безнаказанно! Какой-то выскочка будет сорить моими деньгами».

Он нажал кнопку связи с секретарем.

– Леночка, вызови мне Николая Константиновича, – он посмотрел на часы, – На 15.00.

Время было ехать к Лере.

Он помнил свой разговор с урологом после недавнего медицинского обследования:

– Вам надо бережней относиться к своей предстательной железе.

– Вы нашли какие-то отклонения?

– Пока нет. Наблюдается увеличение, но почти в пределах нормы… Должен вам заметить, что ваш возраст требует аккуратности в этом вопросе.

– Доктор, говорите прямо.

– Видите ли, самое лучшее средство – это нагружать любой орган в рассвете сил, чтобы он функционировал хорошо и в последующие годы. Например, для сердца, что-то вроде модного в свое время бега трусцой, – улыбался врач.

– Вы хотите предложить какие-то новые лекарства?

– Самое лучшее лекарства в данном случае – молодая женская плоть.

– Но я женат…

Доктор, видимо, знал, что его супруга с дочерью уже долгое время жила в Лондоне.

– И… у меня молодая любовница, – добавил Альберт Иосифович.

– Вот это прекрасно! А то я хотел вам порекомендовать своего профессионала… вернее, молодую профессионалку. На приеме вы всегда можете обратиться ко мне по этому вопросу. Еще раз напоминаю: главное – регулярность.

Альберт Иосифович кивнул, но про себя подумал: – «Вот прохвост! И здесь бизнес! Хотя кто знает… профессионализм – это всегда интересно…»

Он открыл дверь кабинета.

– Леночка, я буду к трем… Если будет что-то срочное, направь SMS.

Альберт Иосифович своеобразно воспринимал свое окружение.

Он всегда так говорил, покидая офис. Но за всю свою деятельность не получил ни одного информационного сообщения.

Леночка сама знала, к кому надо было адресовать ту или иную проблему.

Шофер, сорокадвухлетний Артем, молча без напоминаний, поехал по известному адресу.

Он был не просто шофером и телохранителем Альберта Иосифовича, этот парень только казался молчаливым, а на самом деле всем своим существом был как бы частью его самого. Преданность Артема вовсе не исходила из внутреннего холуйства. По своей сути он был искренен и воспринимал своего начальника как родного старшего брата.

До того, как Артем попал к Алберту Иосифовичу, он работал в милиции. И так получилось, что парня подставили «за превышение полномочий» в случайном убийстве. Ему грозил приличный срок. Понимая это и дав небольшую взятку, Альберт Иосифович вытащил его из беды. Это не было чистым благородством с его стороны, просто освобождение снимало и с него определенные подозрения, не говоря уже об избавлении от мелочных разборок.

При разрушении страны и всех устоев общества, включая патриотизм, Артем после своего спасения все впитанные прошлой системой правоохранительные принципы как бы перенес на своего благодетеля, который заменил ему и ушедшую в небытие страну и потерянные положительные приоритеты.

Альберт Иосифович поначалу не понял, что малоприметная случайность позволила ему приобрести бесценное преданное существо. Со временем он привык к этой преданности и воспринимал ее как должное, хотя более доверенного и порядочного человека из обслуги у Альберта Иосифовича не было.

Артем же, имеющий представление об уголовном мире, ощущал, что был «повязан» со своим хозяином хотя и не кровью, но крепкими и понятными только мужчинам узами.

Альберт Иосифович умел ценить внимание к себе, привык к своей власти над людьми, но с Артемом всегда чувствовал, что для него лучше оставаться лишь старшим.

Он понимал, что дающие преимущества деньги, конечно, выделяют человека из серой массы, но даже и они не могут заменить ответственных взаимоотношений, которые при необходимости могут гарантировать не только личную, но и вообще жизнь.

Лера, яркая блондинка с крупными васильковыми глазами, ждала любовника, глядя из окна комфортабельной квартиры в центре Москвы.

Она появилась в жизни Альберта Иосифовича не совсем обычным образом. До этого он, как правило, ухаживая за понравившейся ему женщиной, проявлял незаурядную настойчивость. Результаты не заставляли себя долго ждать, но бывали и переживания, правда, это было чаще в молодости.

Лера, тогда он еще не знал ее имя, появилась в доме в качестве прислуги, и он практически ее не замечал.

Придя однажды в неважном настроении домой, он снял пиджак, сел у камина и смотрел на огонь. Время было послеполуденное и в доме практически никого не было. И в этот момент появилась необыкновенно стройная русалка с проникновенными голубыми глазами, которая подала его любимый джин с тоником. Он едва узнал девушку: она была одета вовсе не как прислуга, а очень элегантно: в необычно открытую блузку и короткую кожаную юбку. Альберт Иосифович с удовольствием взял бокал и внимательно посмотрел на необычное явление. Она же, как бы поправляя дрова в камине, высоко обнажила свои мраморные ноги, а потом повернулась, наклоняясь к нему грудью. Джин был необычно сладко-терпким и приятно возбуждал. Альберт Иосифович ощутил внутри себя натяжение взыгравшей струны, которая, словно тугая тетива лука была готова выпустить нетерпеливую стрелу. Сам не понимая своего состояния, он вдруг потянулся к ней и неожиданно поймал молодое тело. Лера, почувствовав его взгляд, сама бросилась навстречу и не хотела стесняться своего порыва. Почти пустой бокал упал на пол и усилил оцепенение любовного накала. Белокурая русалка расстегнула рубашку, коснулась пальчиками волосатой груди и начала его порывисто раздевать.

Альберт Иосифович сначала неловко прильнул к упругой груди, но ее ласковые руки, а потом и нежные губы на всех частях тела заставили его пылать и почувствовать нечто из ряда вон выходящее.

Он закрыл глаза и ощущал блаженство, потом замер и слышал только ровный стук своего сердца. Открыв глаза, он увидел васильки лета на фоне солнечного нежно касающегося его лица подсолнуха: она улыбалась проникновенно задиристо, словно шкодливая Лолита. Эффект воздействия усиливался тем, что все было предельно естественно и радость девушки была явно не поддельна. Лера была действительно очень довольна – все произошло именно так, как она и хотела.

Немного погодя она покинула кресло, подняла бокал и медленной кошачьей походкой пошла к выходу из гостиной, всем видом показывая, что она не собирается навязываться.

Альберт Иосифович, провожая ее своим томным довольным взглядом, тоже не нашелся сразу что сказать и отделался коротким вопросом:

– Как вас зовут, красавица?

– Лера, – мягко улыбнулась она.

– Спасибо…за джин. Он был изумителен! – сейчас ему уже трудно было представить, что до ее появления он испытывал только грусть.

Их связь не осталась незамеченной соответствующими службами, отвечавшими за охрану дома.

Жена укоризненно выказала свое неудовольствие и при удобном случае выставила Леру за ворота. Альберт Иосифович не имел привычки перечить супруге и еще задолго до этого купил своей любовнице айфон, а потому мог без затруднений разговаривать с ней по скайпу. Для встреч он заказывал дорогую гостиницу, но со временем купил Лере квартиру, где продолжал наслаждаться ее ласками.

За полтора года жизни в столице в свои двадцать четыре Лера уже успела сделать многое: стала москвичкой и организовала небольшой бизнес – ателье по пошиву легкой одежды. На нее уже работали подруги-землячки из родного города, которые тоже обосновались в Москве и жили все вместе на съемной квартире. Она им прощала их привычку звать свою хозяйку, как в детстве, – Нюра.

Лера была очень романтична и звала Альберта Иосифовича – Алик, как своего первого не очень состоятельного друга. Она перенесла былую первую любовь на своего покровителя. И все говорило о том, что она была искренна.

И Альберт Иосифович тоже привязался к Лере. Это была игра в молодость. Она влечет всегда и просто необходима, когда впереди мало чего осталось от реального восприятия начала жизни.

Ему всегда хотелось быть с ней немного ребенком. Их встречи вносили определенную живительную нить в его однообразную жизнь. Когда огонь первых ласк проходил, ему хотелось поиграть и поласкать ее, как это обычно происходит с неожиданно увиденной у кого-то на руках ласковой собачкой или кошечкой.

Во взаимоотношениях с женой все было совсем не так. Для нее он был добытчик, отец ребенка, и она, напротив, старалась полностью подавить это воображаемое ребячество.

Сегодня Альберт Иосифович, как обычно, расслабился по полной программе. Весна давала себя знать.

Но назойливо засевшие в голове слова уролога, заставляли его время от времени думать о том, как же это может делать профессионалка.

7

Николай Константинович любил уединение и даже на работе часто, закрывая свой кабинет, передвигал кресло так, дабы оно выходило за рамки действия видеокамеры, и оставался наедине со своими мыслями.

Очень часто посещали его мысли о сущности человеческих отношений. Он соглашался с мнением о беспредельной наглости «Гомо Сапиенса» в самооценке, и хотя сомнения постоянно терзали его, в глубине души надеялся на оптимистическое продолжение деятельности человека.

Еще в конце 70-ых, будучи за границей, что на время освобождало от идеологических запретов, он начал знакомиться с библией и обратил внимание, что суть этой книги – понимание взаимоотношений людей, причем не в большой зависимости от их экономического положения. И вовсе не технические достижения и успехи в решении насущных проблем, а путь преодоления себя и является главным для определения личности. Это было так ему близко «по профессии», и он начал это глубоко ощущать, сначала интуитивно, а потом на частных примерах радовался, что ухватил суть от глубокого понимания самой истины.

Ему не казалось странным, что в Евангелие говорилось все больше о мужчинах: Бог отец, Бог сын и Святой дух. Современная трактовка католической церкви уже смело олицетворяет богов с пришельцами иных планет. Но, что странно, и невольно бросается в глаза, – все они однополы или бесполы.

Значит, они и не нуждаются в размножении.

Тогда и бессмертие отвечало на многие вопросы бытия.

К тому же из библии Николаю Константиновичу было известно, что Всевышний лишил Адама бессмертия за то что, он не отказался от Евы, когда она ослушалась и вкусила запретный плод.

И теперь, когда его тянуло к мужчинам, он знал, как все это объяснить.

Николай Константинович понимал, что определенным шагом к бессмертию было продление жизни, к которому вело много факторов, но в социальном плане, конечно, это – осторожность, приспособляемость, которые увеличивали и благосостояние.

Мудрый Лао-Цзы был с ним единодушен:

«Моря и реки потому способны царствовать над горными потоками, что умеют быть внизу».

Из собственной практики Николай Константинович знал, что далеко не творческий порыв делают человека мудрым.

Он резонно считал, что большие деньги слишком волнуют, а вот небольшой или скорее немалый их запас дает колоссальную защиту от всех возможных катаклизмов бытия.

Вызов к директору вовсе не удивил Николая Константиновича. Хотя многое не произносилось вслух, сарафанное радио доходило до него через службу безопасности, да и профессия обязывала знать причину.

Он взял еще очень тонкое личное дело Всеволода, и пролистал его. Странная улыбка пронзила его.

Он даже не хотел развивать свое сопоставление, так оно было сейчас «в точку».

В назначенное время он сидел в приемной директора.

Уже около 20-ти минут они обсуждали с Леночкой текущие проблемы московской жизни и последние политические события, которыми обволакивают нас пресса и всевозможные телеканалы.

Неожиданно появился «сам» и молча, быстро прошел в кабинет. Леночка проводила его восхищенно-раболепным взглядом, зашла в кабинет и тут же вышла, приглашая кадровика.

Николай Константинович с напряженным лицом и как бы непонимающим причины своего вызова видом появился в кабинете:

– Добрый день, Альберт Иосифович. Готов выслушать ваши распоряжения.

– Я немного задержался. Сплошные пробки на дорогах… Ничего не успеваешь…

– Я стараюсь ездить на метро, Альберт Иосифович, – улыбнулся кадровик.

– Вы всегда все правильно делаете, Николай Константинович.

– Вы шутите.

– Вовсе нет, – улыбнулся начальник, – Я пригласил вас не ради шуток. Хотелось бы поподробней узнать о нашем новом сотруднике, который работает в отделе внешних связей. Дело в том, что с его приходом появились финансовые промахи. Вы, наверное, в курсе?

– Да, я в курсе, но он набирается опыта под руководством Риммы Леонидовны, – попытался смягчить напряжение кадровик.

– Но вы его брали на работу, и, следовательно, тоже несете ответственность.

– Что я могу сказать… молодой человек с университетским образованием, кстати закончил, как и вы – физфак. Но, конечно, без опыта нашей работы.

– Физфак… интересно… Но там были всякие, – он немного задумался, – Я не собираюсь глубоко вникать в эту проблему. Вы понимаете… незначительный случай… подберите соответствующую формулировку для наказания, чтобы он внимательно относился к деньгам… тем более – чужим.

– Альберт Иосифович, у него на днях кончается испытательный срок.

– Я тоже хотел его уволить, но Римма Леонидовна так не считает. Подумайте, Николай Константинович, как нам лучше поступить. Я не хочу еще раз возвращаться к этой теме.

– Альберт Иосифович, мне все-таки хотелось бы знать ваше принципиальное отношение к этому…

– Зачем вам мое отношение? Считайте это моим поручением.

– Вы меня неправильно поняли. Мне хотелось бы поближе понять вас.

– Поближе? – Альберт Иосифович неожиданно вспомнил слова Риммы, – Не забывайте! Кто здесь вы! И кто я!

– Я, в отличие от некоторых, никогда этого не забываю.

– Вот и хорошо.

Николай Константинович хотел было что-то сказать, но, увидев обращенные в окно глаза начальника, только потупился.

– Больше указаний не будет?

– Нет. Можете не докладывать мне о результатах. Я надеюсь на ваш опыт.

– Я все понял! – сделав едва уловимый кивок головой, Николай Константинович направился к двери.

Вдруг, как наяву, он вспомнил точно такой же взгляд Всеволода, который показался ему непонятно неприятным при приеме на работу, а сейчас он вдруг ощутил его всем нутром.

Он именно сейчас окончательно понял ассоциацию этого взгляда или скорее позы.

Николая Константиновича никто, конечно, не знакомил с подробной биографией своего начальника, и он не требовал от него никаких справок и анкет, но в силу своей профессии порой из случайных разговоров урывками у него складывалась определенная картина собирательного и далеко не идеального образа своего начальника.

Сейчас как-то все сложилось, и он не был удивлен этим обстоятельством.

Николай Константинович пошел к выходу и неожиданно резко открыл дверь кабинета.

Леночка заметила изменение настроения кадровика и автоматически с характерной для нее легкостью задала вопрос:

– Ну, как? Все в порядке?

Николай Константинович ничего не ответил и быстро вышел из приемной.

8

Альберт Иосифович в детстве был спокойным послушным мальчиком и, как многие, немного ленивым в юности. Ничто его особенно не интересовало, не увлекало, хотя учился он неплохо. Одно только желание быть наверху положения и в центре внимания всегда присутствовало в его характере. Со временем он уяснил для себя, что именно деньги порой без особого труда могут предоставить эти возможности.

И он приторговывал и фарцевал, давая заказы выезжающим заграницу многочисленным друзьям отца, которые в детстве ласково называли его «Альбик».

Отец его в свое время закончил экономическое отделение МГУ и, используя прошлые товарищеские связи, выбрал для сына и помог ему поступить в университет, но на физический факультет, который в силу модности профессии выбрал сам Альбик. Учиться было трудно, о чем юноша не подозревал, поэтому бывали срывы. Он, не проявляя большого интереса к физическим наукам, все же закончил учебное заведение, хотя и не без помощи средств и морального давления своего отца, который часто ему говорил:

– Ты должен понимать, что твоя посредственная учеба позорит, прежде всего, меня.

Понимая, что физика не для сына, отец, используя связи и минуя «распределение», пристроил его к себе в финансовые структуры.

Молодость и зрелость Альберта пришлась на счастливое преддверие и саму незабываемую «перестройку».

И время это – пропуска в сладкую и понятную только избранным свободу, удачно и плодотворно связало его взгляды на жизнь и тщеславный характер. Хотя многое было спонтанно, он твердо чувствовал, что это новое веяние пришло не случайно и исключительно для него.

Он словно предвосхитил эти разрушительные перемены и уже мог проявить себя в действии без какого либо серьезного контроля, занудных должностных требований и обязанностей перед обществом. Видел он здесь только себя любимого, талантливого и счастливого. Да что вспоминать! Тогда даже рядовой русский с совковыми мыслями мечтал о миллионе. Правда, эти совки и лохи не понимали глубокого смысла наживы.

А Альбик сразу понял, что честным и справедливым путем здесь ничего не добьешься.

В лучшем случае про тебя будут говорить: «Вот – честный и талантливый парень».

На пороге заманчивого капитализма это казалось просто смешным.

Попав еще в 16 лет за фарцовку в милицию, он просидел несколько часов с урками в КПЗ. Вел он там себя достойно: стоял на своем до определенного предела. Когда чувствовал, что на него давят и напряжение назревает, сдавался и принимал позу доверчивого пса.

Ему сказали:

– Ты – правильный малый и не дурак. Жаль, что у тебя нет родственников или знакомых в воровском мире.

После этого Альберт усвоил, что надо быть рядом с этими смелыми свободными от предрассудков людьми.

Получив первые навыки в бизнесе, он искренне был изумлен истине, прозвучавшей из уст одного незадачливого иностранца, с которым они сидели за бутылкой виски. Тогда иностранцы полчищами наводнили страну и доверительно учили нас жизни. Альберт был внимателен к советам, не пропуская ни полслова.

Рекомендация для дальнейшего бизнеса была проста, как Божий день:

– Дорогой мой Альберт Иосифович, – кстати, его тогда первый раз назвали по отчеству, – Умейте разрушать… и у вас будет все, что захочется.

– Как это? – не понял сразу Альберт.

– Накапливать трудно и обременительно, а быстро разрушить – всегда легко. При этом можно быстро нажить большие капиталы, – с трудом произнося каждое слово, вразумлял начинающий хмелеть собеседник.

И именно в «перестройку» и последующие годы он, вооруженный этим опытом, начал добывать денежные знаки с искренней любовью, сначала маленькими порциями, потом его радовали объемы все больше и больше.

К тому же он быстро усвоил правила игры беспредела, активно привлекал криминал для расширения капитала, применяя примитивные силовые способы подавления конкурентов.

Ему помогали и государственные лица, чтобы не выпячиваться и не пятнать себя. Они не просчитались, получая неплохие комиссионные. Но, правда, тогда они не могли себе представить, что именно он со временем лишит их рычагов влияния.

В конце 80-тых он оказался в нужной обойме влиятельных лиц, с которыми активно работал его отец, известный тогда в советских финансовых кругах чиновник. Потом ему помогли средствами, как бы случайно.

Бытовало мнение, что на пороге российского капитализма все были в равных условиях: кто-то успел, а у кого-то – не получилось. Но все это происходило далеко не так. Скорее давали большую возможность тем, кто был выгоден основной идее разрушения страны.

Правда, так до конца для него осталось непонятным, кто поставил на его карту. Имелись родственники в Израиле, доселе он о них не знал. Появился в его окружении дальний приближенный семьи, некто Вениамин или Веня, который имел неограниченную финансовую поддержку из заграницы. Он приобщил его к участию в толлинговых операциях, то есть к беспошлинному вывозу ресурсов при мизерных инвестициях, приносящих громадные прибыли. Он же помог скупить большое количество ваучеров рентабельного по тем временам металлургического комбината, которые в силу ликвидности также дали возможность молниеносно в разы увеличить доходы по дивидендам. С помощью фиктивных залогов и подкупа чиновников был выигран ряд аукционов, и Альберт Иосифович стал сначала крупным совладельцем, а затем и единственным владельцем предприятия.

Поняв российские правила бизнеса, Веня уяснил, что лучше что-то, чем пуля в лоб, и удалился на обетованную родину предков, получив солидную компенсацию за свои услуги. Правда, это не мешало Вениамину работать и дальше с Альбертом Иосифовичем в оффшорных дочерних компаниях.

После того как Альберт Иосифович стал крупным производителем, он купил еще ряд профильных заводов и даже прибрал к рукам проектно-технологический институт. Получив огромные производственные ресурсы, он продолжал преследовать свои интересы обогащения, вовсе не заботясь о дальнейшем стратегическом расширении необходимого для страны металлургического производства.

На своих предприятиях Альберт Иосифович больших капвложений, естественно, не делал, хотя пришлось в течение нескольких лет обеспечить косметическую автоматизацию производства, но это были копейки по сравнению с ограничением фонда зарплаты рабочих, которые были поставлены государственной экономической политикой страны на колени. Дальнейшие инвестиции в основном, если и проводились, то в иностранные проекты, которые давали более эффективные результаты накопления средств.

Государственная экономика того времени практически сошла с рельс и была отдана на откуп подобным денежным мешкам с местническим мышлением и безответственностью по отношению к стране.

Власть сама продолжала способствовать разрушению экономики страны, уравняв всех в подоходном налоге. При этом она разрешала неограниченно повышать зарплаты узкого круга приближенных к богатству и значительно снижать социальную защиту и уровень оплаты труда непосредственных производителей материальных ценностей. Это обстоятельство вконец перекосило экономику, обеспечив Альберту Иосифовичу и подобным ему иметь в своем распоряжении лет на 10–15 бессловесных и упавших духом рабов-исполнителей.

Альберт Иосифович быстро поверил в свою неповторимость.

Больше его уже ничего не интересовало, кроме постоянно прибывающих денег, которые теперь надо было грамотно скрывать от налогообложения.

Наивными по сравнению с ним были тогда смело устремившиеся к вершинам Клондайка простые бизнесмены-энтузиасты. Они были похожи на наивных слепых котят, которых по счастливой случайности не утопили или не свернули им шею настоящие «воротилы» бизнеса. Потому как путь к обогащению через государственные коммерческие аферы оказался для них закрыт. После первой же законодательной встряски молодых бросающихся безоглядно в атаку реформаторов все порядочные коммерсанты моментально обанкротились. Выжили только привычное к жесткости жулье и наплевательски относившиеся к закону бандиты.

Молодых неопытных гончих всегда охватывает азарт, но мало кто из них понимает, что добыча всегда достается не псам, а хозяевам.

Опьяненные запахом легких денег простые люди тоже сразу попали в капканы многочисленных мошенников типа МММ, которых обложило флажками беднеющее с каждым днем правительство. Многие из этих пирамидальных структур живы и по сей день и неплохо живут, но без дивидендов, на которые делали ставку вкладчики. Этих безжалостных пиратов российской действительности сегодняшнее правительство не тревожит, ссылаясь на свободную коммерцию, и сохраняет в качестве возможной наживки при будущей игре.

Со временем Альберт Иосифович решил обновить кровь и действовать уже руками молодых более настырных и наглых хищников.

В результате он оброс буйными ребятами, которые почувствовали запах больших денег.

Одного из них он сделал руководителем «забойной», как он говорил, «Базовой фирмы».

Это был один из приятелей юности, который имел близких друзей в криминальных кругах – некто Александр Михайлович с вполне оправдывающей себя фамилией Волков, внешне похожий на простого деревенского мужика, а по характеру – на фанатически безудержного наглеца.

Он совершенно официально скупал предприятия с государственным участием и фирмы, имеющие проблемы с налоговой службой, выжимал из них все до копейки, не забывая своего учредителя, а потом сдавал криминалу. Те, получив эти трупы, доедали их уже, как муравьи. Причем наиболее квалифицированных людей быстро адаптировали под свои нужды. Александр Михайлович относился к типу так называемых «подъедал» распадающихся предприятий страны. Подробное повествование его деятельности могло быть предметом интереснейшего криминального романа. Возле Александра Михайловича остальным коммерческим структурам просто не имело смысла существовать легально и честно.

При всей привилегированности своего положения Альберт Иосифович теперь уже сам зависел от созданной им империи. И, надо заметить, все больше замыкался в себе, не имел полноценных друзей, жил вдалеке от семьи, в душе презирал людей и женщин, которым была определена цена. Все это он оценивал без малейших ошибок.

И освобождения от всего этого уже не могло быть. Критический путь разворота он миновал безвозвратно.

«Теория избранности народа не нова, так почему же не может быть избранным один человек?» – иногда задавался он вопросом.

Говорят, что бизнес сродни творчеству. Когда деньги рождают новые технологии, инженерные решения, воплощаемые в реальные проекты, это всегда прогресс. Но результатом большого богатства Альберта Иосифовича было уже созданное прошлым поколением производство, которое он не собирался существенно обновлять.

Он утратил основу понимания того, что достаток лишает человека самого важного природного стимула – борьбы за выживание.

И даже если бы ему захотелось изменить свою жизнь – увлечься тишиной, забыть про деньги и удариться в раздумья по осмыслению жизни, то уже впитанные его душой навыки и приобретенный характер не позволили бы это сделать.

Для благотворительности или меценатства Альберт Иосифович не имел необходимых струн души, поскольку для него было противоестественно сочувствие к жертве, и он даже скорее презирал ее.

Да и характер его не позволял быть жалостливым. По натуре он был игроком, а таких людей захватывает неудержимая страсть, из которой нет выхода.

Это может объяснить только понятие блатного мира: «Вход – рубль, выход – два».

Авантюра часто является составляющей двигателя прогресса, но душа, пораженная сомнительными помыслами, погибает на пути к нему.

Альберт Иосифович стал считать себя выше других, потом вообще отвлекся от человеческих душ и не замечал собственную. Он всегда считал себя выходцем из интеллигентной семьи. Интересно, что понятие «интеллигент» существует только в русском языке, а произошло оно от французского – intelligence, которое имеет определенное смысловое значение умственного развития человека, сродни творчеству. Странно, но в России все звучит по-иному. Вот и Альберт Иосифович то ли с усмешкой, то ли с удовлетворением вспоминал всегда современный анекдот на эту тему:

«Интеллигентные люди деньги имеют, а не интеллигентные постоянно о них говорят».

9

Звонок Николая Константиновича немного встревожил Римму Леонидовну. Она уже совсем забыла разговор с директором, а этот дотошный гомосек назойливо предлагал встретиться и обсудить обнаруженную ситуацию с новым сотрудником.

– Нет-нет, Николай Константинович, уж пожалуйста, решите сами… Директор же сказал, что можно лишить квартальной премии… или какие-нибудь наставления по вашей части… Да-да, я согласна.

Ей было на руку, что разговор с директором не дошел до конкретных разбирательств. Дело в том, что именно она и никто другой знала причину исключения из договора статьи о качестве и почти дословно помнила слова этого оригинального ухажера, представляющего контрагента.

Арсений Львович, приятной наружности пятидесятилетний брюнет, сраженный ее красотой, при каждом удобном случае подчеркивал это, естественно, не скупясь на необычные подарки и комплименты.

Римма Леонидовна сама не знала, почему ему искренне поверила, когда он, вручая ей шикарный букет цветов, сказал:

– Дорогая Римма Леонидовна, исключительно ради вас, я готов на все! Даже снизить цену договора, чтобы вы получили заслуженное одобрение своего руководства.

– Вы настоящий джентльмен, Арсений Львович. Но я уже вышла из возраста, в котором ждут подачки от руководства.

– Это прекрасно! И если выразиться глубже, нам бы надо выстроить более доверительные отношения… Что касается меня, я бы вообще сделал этот договор максимально прозрачным и значительно короче.

– Например?

– Вот статья о качестве глинозема… Она занимает, по меньшей мере, две страницы… всякие там ненужные сравнения… лабораторные исследования… Кто этим будет заниматься? Вы же знаете нашу фирму… Пока мы вас никогда не подводили.

Римма Леонидовна знала, что с этим контрагентом уже более двух лет у нее не было сделок, но, приятно улыбнувшись, промолчала.

– Мы можем рассмотреть ваши предложения, Арсений Львович, на этот счет, – добавила она.

– Прекрасно, Римма Леонидовна! Разрешите еще преподнести вам лично от меня скромный подарок…

– Мы же не на новогодней елке, Арсений Львович, – парировала Римма Леонидовна.

– Поймите меня правильно… Это – знак моей безумной и безнадежной любви к вам, – продолжал Арсений Львович, нежно беря ее руку и легко надевая на пальчик удивительно оригинальное кольцо с бриллиантом в полтора карата.

– Это уж ни к чему, – заулыбалась Римма Леонидовна, – Откуда вы узнали мой размер, Арсений Львович?

– Ну, эта тайна не самая сложная… Главное – завладеть вашим вниманием, несравненная Римма Леонидовна.

Кольцо явно пришлось по вкусу и даже подходило к нежному перламутровому маникюру. Римма Леонидовна не смогла отказать Арсению Львовичу в проявлении, как он сказал, маленькой своей слабости.

Договор подписали быстро во время ужина в одном из местных ресторанов, окна которого выходили на Енисей. Здесь в своем разливе он напоминал безбрежное море. Огни города томно отражались на воде. Нежная вечерняя прохлада растворяла тепло приближающегося знойного лета. Ярко выделялся широкий и величественный железнодорожный мост через реку.

Настроение у принимавших участие в переговорах было прекрасное.

Всеволод, обрадованный быстрым согласованием и подписанием договора, даже не заметил внесенных изменений со стороны контрагента, и Римма Леонидовна не стала специально обращать его внимание на это. Она подчеркнуто относилась к нему как своему равному помощнику и даже заставила завизировать каждый лист договора. В то же время в неформальном подчеркнуто демократичном общении с ним Римма Леонидовна вела себя как королева с любимым пажом.

Сразу после подписания, Всеволод заворожено смотрел на нее:

– Вы так многому меня научили, дорогая Римма Ле…

– Можно без отчества, – ласково перебила она.

– Одно то, что я нахожусь с вами рядом… меня очень воодушевляет…

– Так, поподробнее о душе.

– Я все время… думаю о вас!

– Но вы же на работе, Всеволод! Подумайте о своей жене.

– Я не могу ни о чем больше сейчас думать.

– Это плохо, что вы не понимаете.

– Что я не понимаю?

– Мужчина изменяет только одним органом, а в душе всегда остается холодным, я-то знаю.

– Я готов отдать сейчас и душу!

– Я же женщина, а не Мефистофель! – улыбнулась Римма.

– Какая разница, женщина или мужчина.

– Нет, женщина глубоко отличается в этом вопросе.

– Чем? – удивился Всеволод.

– Женщина, когда принимает мужчину, она меняет весь свой окружающий мир.

– Не понял.

– Опять плохо, Всеволод Петрович, – она опустила глаза.

Всеволод сразу почувствовал тоску.

После ужина поехали в гостиницу. Арсений Львович вызвался провожать.

Всеволод загорелся побыть с ней наедине и по поведению начальницы почувствовал, что может добиться успеха. Правда, при этом Арсений Львович продолжал имитировать подобное рвение.

Римма вела себя раскованно, но в номер не пустила ни того, ни другого.

«Пожалуй, слишком паж… и не более того…» – вспоминая Всеволода и такие же не очень яркие ухаживания Арсения Львовича, подумала она.

Всеволод до последней минуты надеялся, что она пригласит его в номер, и был раздражен порядком надоевшим, но настырным провинциальным ухажером. В душе он ощущал, что в сравнении со своим соперником с яркими подарками не произвел необходимого впечатления на предмет вожделений и, пожалуй, даже не имел права пока себе позволить это.

Мысленно сравнивая их, Римма Леонидовна еще раз убеждалась в несостоятельности мужчин, которые «не тянули» на достойное восприятие. Хотелось изящности, оригинальности и силы духа.

Всеволод же утвердился в окончательной зависимости от этой женщины, совершенно не понимая и даже не ведая и малой доли всего того коварства, которым она обладала.

Он страдал, может быть впервые в своей жизни.

Римма Леонидовна сама была разочарована. Она видела себя в роли Царевны-лягушки и надеялась, что он будет Иваном-царевичем. Но она хотела непременно видеть настоящие стрелы в форме яркого проявления, где даже сверкающее бриллиантом кольцо кажется не таким уж важным предтечей. К сожалению, у Всеволода она не увидела ничего подобного: ни лука, ни опасных стрел.

Если смотреть на молодую ярко-зеленую лягушку с устремленными на вас крупными томными глазами да еще на кувшинке рядом с завораживающим цветком, очарование красотой неизбежно. Но стоит резко протянуть к изумрудной блуднице руку, и она уже тут как тут – в студеной воде. Остаются только обдающие холодом темно-синие разводы, которые сами собой остужают желания и уже не заставят вас лезть за ней в темную воду.

Римма Леонидовна имела право оценивать мужчин и иногда подвергать их унизительным сравнениям. Она имела возможность и презирать мужской пол, потому как знала его слабости. Существует мнение, что в женщине должна быть скрыта определенная загадка, которая является стержнем романтических исканий мужчин. На самом же деле такого рода загадка мужского пола значительно притягательней для самих женщин. Вот почему накаченные скуластые или совсем неказистые и обязательно немногословные мужчины возбуждают их больше.

Порой они настолько увлечены собой, что в погоне за сладкими словами о своей неповторимости вовсе не обращают внимания на мужскую внешность.

Для женщины достаточно пожить с мужчиной полгода, и она уже знает о нем все: и о его возможностях и о конце его жизни практически со скрупулезной точностью. Часто женщина жалеет ставшие ей близкими мужские слабости. Интересно, что раньше в простонародье слово «жалеть» было синонимом «любить». Однако очень часто скука прозрения непередаваемо тяготит. Сугубо ошибочным является и желание каким-то образом изменить или настроить по-иному мужской характер. Если он не проявит независимого желания, никаких подвижек не будете: такова уж природа. К тому же именно непобедимая лень сильного пола является истинным двигателем прогресса.

Римма Леонидовна с детства была привлекательной, в юности – красивой девушкой и уже потом – всегда необычно очаровательной женщиной. Как любая женская плоть, утомленная вниманием сильной половиной человечества, она ощущала себя выше мелочных комплиментов, правда, как и все женщины, иногда увлекалась и, слава Богу, не была в этом вопросе постоянно настороже.

От отца ей достался живой практический ум и расчетливая наблюдательность, женская же красота и обаяние досталась от природы. Мама, которая ушла из жизни очень рано, внесла южную кровь в ее нежное тело и не лишенную шарма привлекательную раскосинку карих глаз.

Как и все девушки, с юности она мечтала о яркой любви, но именно судьба волею случая или ненароком настойчиво отодвигала ее от желаемого семейного счастья.

Первая любовь в ней вспыхнула еще на пороге окончания школы с молодым человеком из семьи потомственных художников.

Звали его Иваном, но все вокруг, включая семью, в данном случае очень символично величали его «Ваном». Дед его в свое время был известным живописцем, отец – тоже неплохим художником, но посвятил себя модному авангарду. Сам же Ван только пробовал себя и много рассуждал об основах живописи и вообще искусства. Чтобы не сливаться с серой массой художественного студенчества он отказался поступать в «Строгановку», как он говорил Римме, из принципа. Ван много раз начинал писать портрет Риммы, о чем она узнавала из набросков исключительно по деталям своей одежды. Семья его жила безбедно в шикарной оставшейся от деда сталинской квартире, заваленной кроме эскизов и картин разного рода антиквариатом. Глаза Риммы часто останавливались на оригинальных изящных статуэтках или старых китайских вазах, но домочадцы настолько свыклись и не замечали эти окружающие предметы, что вполне могли бы при необходимости использовать многочисленные вазы в качестве ночных горшков.

Ван ко всему этому был равнодушен и проявлял даже черты большого оригинала. Он позволял себе с удовольствием носить рваные носки, нечищеную обувь или безвкусные нательные вещи. Он мог с удовольствием «раздавить» бутылку дешевого портвейна в забегаловке, смачно закусив квашеной капустой.

Римма всегда была рядом и не позволяла себе ему перечить. Она не обращала внимания на еще одну его слабость – носить почти круглый год потертое покроя гражданской войны кожаное пальто с оторванным хлястиком.

Душа Риммы жаждала благородства. Это было прекрасно: стать музой гения, положить свою жизнь на алтарь искусства. Они уже жили с Ваном открыто, и свадьба казалась неминуемой. Но язык Вана обычно как-то всегда замолкал при упоминании о супружестве, даже после его длительных разговоров с отцом о всепоглощающей ценности искусства. А Римма терпеливо ждала. Ждала красивых слов и путешествий к лазурным берегам, которые прославят молодого пейзажиста.

Но всему этому пришел неожиданный момент перехода творческого восприятия в иное измерение, которое и определило дальнейшее совершенствование незаурядного характера невесты.

Слабостью Вана кроме искусства были мотоциклы, а Римма полюбила заднее сидение. Надо сказать, освоение этого положения рядом с водителем однажды увенчалось травмой, следствием которой был едва заметный шрам на ее шее: он-то впоследствии не поддавался загару и тщательно скрывался косметикой, косынкой, высоким воротником или воздушным шарфиком.

Остановившись однажды на широком перекрестке, Ван с Риммой оказались рядом с шикарной для того времени иномаркой, из которой глядел на девушку наглыми любопытными глазами кавказец.

– Слушай, дорогой, – прокричал он мотоциклисту, – Какой красивый девушк, прямо зависть берет…

– А то, – процедил Ван.

– Давай меняться, друг,…ты бери мою машину, а мне девушк? Идет? – просунул он в окно не в меру волосатую руку.

Ван посмотрел внимательно на ярко-бирюзовый капот, прошелся по кабине и остановился на трепещущей выхлопной трубе.

– Надо подумать, – величественно заключил Ван.

Тут включился зеленый свет светофора, и красивая машина осталась далеко позади, но с этого момента Римма как будто прозрела и легко отпустила свое сердце на свободу.

Потом был красавец-иностранец. Породистый индус с ярко-черными, как смоль, глазами и оригинальной роскошной чалмой. Полковник, кажется, или даже генерал. Он прекрасно танцевал и ей рассказывал, как учился в молодости в Англии в военном корпусе. Остался у нее и снимок в танце с ним на дипломатическом приеме. Он благородно ухаживал и уже нравился Римме. Она была покорена его стройностью, галантностью и уже готовилась к сближению, в мыслях представляя жаркую, непонятную для нее и романтично восточную разноликую страну. К тому же черная вьющаяся борода ее необычно возбуждала и странным образом навевала эротические образы. Но вдруг неожиданный поступок пассии повернул все ее мысли вспять. Накануне женского праздника она получила от него подарок – небольшую тщательно упакованную коробку с удивительно раздражающими предмерами внутри: пачкой бледного цвета мыла, странной присыпкой, шампунем, зубной пастой и еще чем-то в этом роде. Это было неожиданно обидно и казалось на редкость унизительно. Это было слишком – ей предлагали заняться своим туалетом! Раздражение вызывало глубокое чувство мести и она глубоко ощутила известную истину: «От любви до ненависти – один шаг».

Следующим кавалером был Альберт. Это время было пропитано запахом будущего богатства, так как уже многие были поглощены бизнесом, который стал частью личной и общественной жизни.

Отец познакомил ее с Альбертом. Он показался ей неординарным, но немного отталкивала еврейская кровь. Хотя Римма не была антисемиткой, все-таки предыдущее необычное увлечение немного настораживало. Отцы хотели их поженить.

И она увлеклась им, но то ли случай, то ли еще какая-то сила заставила ее обратить внимание на то, как сильно он одержим страстью обогащения. Она тоже научилась и уже умела делать бизнес, но это было что-то совсем другое.

Любовь ее всегда стояла в окружении достатка и благополучия, и она не гнушалась богатства, но деньги для нее являлись лишь средством красиво и достойно себя ощущать.

Тогда все занимались бизнесом, и вокруг было много молодых людей, ходивших с кейсами и предлагавших свои услуги в торговле всем, чем только возможно.

Первое, что привлекало Римму – у Альберта всегда были свободные руки, то есть кейса или сумки в его руках никогда не было. И даже люди, которые его окружали, были очень деловые, молчаливые и исполнительные. Второе притягательное обстоятельство – он чувствовал уровень риска в своих действиях. И главное он не был мелочно-жадным и, конечно, денег на нее никогда не жалел. С ним было спокойно, но что-то отталкивало. Замечать она это стала не сразу. Для него она была куклой, а не дорогим человеком, как ей хотелось. Она ощущала, что он вообще людей воспринимал отстраненно от своей жизни. Казалось, ничего не существует более святого для него кроме нарастающего богатства.

Они поссорились из-за пустяка, и не хотели сближения. Альберт не был рад размолвке, но, в то же самое время, хотел свободы и чего-то нового.

Римма, чувствуя непреодолимую преграду в характере любовника, тоже не сделала шаг к продолжению отношений.

Наконец, появился муж, о котором она всегда мечтала.

Сближение и бракосочетание произошли как-то неожиданно и необычным образом. Ей раньше не приходило в голову, как можно представить своим мужем человека с не очень привлекательной внешностью и такой прозаической фамилией, как Мешков.

Она встречалась с ним без малого лет пять в компаниях, сидя, как правило, на разных концах стола, совершенно не обращая внимания. Он был старше в своих мыслях и раньше казался человеком из другого непонятного ей поколения.

Всему виной был праздничный день, в который Мешков был приглашен на девичник в качестве единственного мужчины близкой подругой. Она уже долгое время была одна, и для нее сделали исключение. Но подруга «переборщила» в желании привлечь Мешкова своей страстью и просто напугала своей откровенностью. Инстинктивно желая найти избавление от своего испуга, он обрушил свое внимание на Римму.

– У нас очень созвучные имена, – сказал он загадочно.

– В чем же это созвучие? – сочувственно отозвалась Римма.

– Две согласные в окончании и рядом стоят по алфавиту.

– Я никогда не задумывалась о согласных в моем имени.

– И зря.

Кирилл Петрович продолжил информировать об именах, потом перешел на нумерологию и плавно заинтересовал ее как очень начитанный человек. Сама того не понимая, она начала проникаться к нему. Видимо, виной всему был определенный настрой или – пришло время, думала она об этой первой встрече по истечении времени.

Профессор, доктор физических наук, на ее первый взгляд неординарный человек оказался не приспособленным к адекватному восприятию современной жизни. Он совершенно не понимал и не хотел воспринимать жену, как равную себе личность. Единственно, что мог предложить он своей супруге – это наполненную тишиной домашнюю клетку.

Его поиски благосостояния семьи в новых условиях заставили ее задуматься и трезво пересмотреть многие простые вещи. При всей эрудиции мужа именно его бизнес выдавал сущность супруга. Его участие в сделках с недвижимостью или скорее обман на этом рынке некомпетентных слабых стариков или доверчивых людей, полагающихся на его честное профессорское звание, вызвало первый негатив. Резко бросалось в глаза тот факт, что его сподвижники в бизнесе, как правило, были шарлатаны, мошенники или просто необразованные люди. В сравнении с уровнем знаний мужа они были просто убогими. Своими поступками они приносили множество неприятностей, если не сказать горя не только ему, но и ей. Причем муж, каждый раз переживая свои промахи, не замечал переживаний супруги. Римма не могла понять внутреннюю сущность этого теперь уже близкого для нее человека. Она, конечно, как верная жена, была свидетелем или оказывалась случайно посвященной в эти странные события его бизнеса, которые порой не знала или не понимала сразу. К тому же супруг отодвигал ее на второй план при принятии решения, что тоже очень раздражало. Она не бедствовала, но ее свободный и живой и прагматический интеллект начал не сразу, но постепенно вырабатывать противоядие. Однажды эти мошеннические, хоть на вид – приятные и доверчивые глаза такого «знакомого» даже заставили ее отдать для проживания свою квартиру, и она серьезно рисковала ее лишиться. К счастью, обман был быстро обнаружен.

Каждый раз после очередного предприятия мужа оставалось неприятное послевкусие. Она часто задавала себе вопрос «Почему это дешевое мошенничество в отношении окружающих людей так близко касалось ее личной жизни?»

Порой внутреннему ее возмущению не было предела.

После случайной встречи с Альбертом Иосифовичем и его предложения возвратиться на работу Римма Леонидовна неожиданно согласилась и получила материальную независимость. И вот после очередного скандала с мужем она решила окончательно разорвать семейные узы.

Первое время ей было необычно неуютно, но со временем свобода от постоянного мужского участия вылечила ее строптивый, вольный и креативный характер.

Потом она полюбила себя, трепетно и самозабвенно. Она любовалась своим телом, своими движениями, осанкой. Своей улыбкой, своей притягивающей грудью, талией и облачала все это в прекрасные одежды от самых модных кутюрье.

К счастью, она оставалась еще в возрасте романтического поиска, когда любовь к противоположному полу осталась необходимой жизненной потребностью, но этот порыв уже миновал первый чувственный перевал и укрепил ее в решении быть более тщательной в выборе.

И тогда она решила вовсе не связывать себя серьезными отношениями и переключиться на молодых менее искушенных мужчин. Причем немалый интерес ее был связан с началом или завязыванием отношений. Как правило, этот период более ярок и красив, и она перестала спешить страстно отдаваться чувству.

10

Виктория продолжала надеяться на успехи своего мужа на новом месте работы, хотя с каждым днем ситуация в семье не становилась лучше, а скорее наоборот – ухудшалась. Он постоянно не бывал дома, продолжая устоявшийся для него свободный образ жизни, а она, оставшись одна, вынуждена была заниматься домом и ребенком, совершенно забывая о себе.

Последнее посещение своей прежней работы выдалось по случаю юбилея предприятия. Она приехала на своеобразный корпоратив, когда все уже сидели за столом. Все были очень обрадованы ее появлением, встретили тепло и по-родственному не только подруги, но и руководство. Характер у Вики был доброжелательный и отзывчивый, она всегда была центром всеобщего позитивного внимания.

Вика работала здесь после геолого-разведочного института, который она окончила с красным дипломом. Она никогда не кичилась своим образованием, хотя многие здесь его не имели. Приобретенная специальность геммолога ей нравилась, но на производстве, основу которого составляла сортировка и подготовка камней к продаже, Вика чувствовала себя не очень уютно. Тяготило однообразие.

Ее настоятельно просили выходить на работу и обещали помочь с детским садом для ребенка.

– Подумай. Создается новая интересная структура, – говорил начальник отдела.

– Это интересно… Я посоветуюсь с мужем, – реагировала Вика.

– Обязательно приходи! Твоя штатная единица зарезервирована.

Зная ее обязательность, для подработки ей предложили определенный объем некондиционных алмазов для свободной продажи.

Она рассказала об этом мужу.

Всеволод очень холодно отнесся к ее возможным заработкам.

– Не бери в голову. Все это для того, чтобы найти еще одну малооплачиваемую жертву.

– Ну, уж прям – жертву. Моя зарплата меньше, но она реальная. А у тебя – ничего определенного.

– Почему – не определенная?

– Скажи, сколько ты принес в прошлый месяц?

Всеволод вспомнил, но тут же возразил:

– Просто мне пришлось отдать небольшие долги… и – отменили квартальную премию.

Вика все же попробовала распространять некондиционный товар завода и заработала неплохие деньги, благодаря чему смогла поверить в себя, а сверх того – купить кое-что для семьи.

После этого ей уже не хотелось постоянно жалеть себя.

Однажды она решила съездить к своей подруге Ирине, которая звонила накануне и настойчиво приглашала в гости в загородный дом. Ирина также сидела дома с ребенком, но уже пятый год и по настоянию мужа собиралась завести следующего отпрыска.

Вика перезвонила ей, быстро собралась, завезла сына маме и поехала, предвкушая радостную встречу.

И вот через час небольшим она у красивых ворот участка, огороженного кирпичным забором.

Ирина вышла к воротам сама, так была обрадована появлению подруги.

Вика с удовольствием отметила, что загородный дом был просторный и удобный для проживания, особенно радовала гостеприимная кухня.

– У тебя здорово, – улыбалась Вика.

Поднялись на второй этаж, там было уютно: две спальни, детская и небольшая гостиная.

– Круто! – продолжала восхищаться гостья.

Из детской выскочила девочка лет пяти, симпатичная и кудрявая:

– Как тебя зовут, милая девочка? – не удержалась Вика.

– Гита, – внимательно смотря на гостью, произнесла девочка.

– Ритуля! Иди в комнату к тете Лизе. Это тетя Вика, моя подруга, – ласково потрепала дочь по головке.

Девочка побежала в свою комнату.

– Она немного картавит и сейчас занимается с логопедом, – пояснила она, – А мы с тобой пойдем ко мне, – продолжала Ирина.

Они вошли в гостиную с широким окном. На столе были бокалы, бутылка вина и фрукты.

– Я налью? – вопросительно посмотрела на Вику подруга.

– Я же за рулем, Ир… А вообще, ты здорово все приготовила.

– У нас в доме этим занимается Ксюша, наша прислуга, – заметила Ирина.

– У тебя еще и прислуга! – чуть не вскрикнула Вика, – Это класс!

Ирине стало немного стыдно за свое хвастовство. Она скромно и тихо произнесла:

– Я уже ничего не могу сама…

– Да брось ты, Ира! Ты же всегда была такой заводилой… и, мне кажется, бралась за все. И как прекрасно у тебя все получалось.

– Да, были счастливые времена…

– Я всегда тебе завидовала.

– А сейчас я – как в тисках. Муж постоянно в делах. Меня он в них не посвящает…

– Так займись собой!

– Я пыталась, но для чего все это? Конечно, ребенок… Это святое и прекрасное, то что я произвела на свет, и мы планируем второго… Но я боюсь.

– Чего ты боишься?

– Я, как наседка, никому не нужна.

– Почему?

– У меня и няня…

– Да, ты всегда была активная натура.

– А сейчас я не смогу работать. Даже секретарем. И уже страх…

– Я тебя понимаю.

– Этот страх преследует, и я никак не могу от него отделаться. Муж порой не скажет мне ласкового слово за неделю. Общаюсь только с няней, прислугой… и все больше молчу, ничего не делаю и пристрастилась к хорошему вину… или отдыхать лежа.

– Да, ты даже немного располнела.

– Но ты не думай! У меня все хорошо с Максом!

– А я и не думаю ничего.

– И он очень хочет второго ребенка.

– А ты?

– Я тоже хочу… но это еще как минимум на три года… а может – и совсем закабалюсь.

– Почему? Он же твой муж, будет любить детей.

– Детей-то наверно будет, – Ирина посмотрела в сторону.

– А тебя?

– Ты не будешь, а я выпью…

– Я с удовольствием поем фруктов.

Они сели. Ирина задумчиво продолжала:

– Ты знаешь, только тебе скажу: у Макса была любовница.

– Да ты что?!

– Вот-вот, и мне казалось – ерунда.

– Действительно, на него не похоже.

– Узнала я случайно… Потом он признался…

– И ты?

– Самое страшное – простила. Не знаю, Вика, смогла бы я это сделать года три назад…

– А при чем тут годы?

– Мужики все одинаковые.

– Наверно, – также задумчиво произнесла Вика.

Они сменили тему и продолжали болтать о детях, о своих новых заботах.

Ирина все чаще себе наливала и скоро захмелела, выпив почти полбутылки.

– Ты не думай! У меня с Максом все хорошо, – повторяла она неоднократно.

Когда Вика ехала домой, она все время вспоминала эти слова. Да и все последующее время она была под большим впечатлением встречи с подругой. Она чувствовала, что это практически ее зеркальное отражение в будущем только без излишеств достатка, которое она наблюдала у нее в доме.

Последние слова подсказывали ей каким-то шестым чувством возможность присутствия другой женщины во взаимоотношениях с мужем. Чем больше она думала об этом, тем больше находилось признаков всего этого.

Она вспомнила, как не сразу Всеволод сделал ей предложение. Она чувствовала, что он не новичок в амурных делах, у него достаточный опыт отношений с девушками.

Теперь ей пришла в голову банальная мысль:

«Многие романы быстро заканчивались из-за женских претензий по ограничению его личной свободы. А я, дура, все ему позволяю…»

Она вспомнила, как спокойно он воспринимает и семейные дрязги.

«А что, собственно, ему беспокоиться с такой, как я?»

Теперь она обращала внимание, что, будучи дома, он все время был замкнут, будто думал о ком-то, и даже взрослеющий сын был для него игрушкой.

Перед глазами вставали семейные разговоры на высоких тонах.

Эти незаметные занозы были для нее самые болезненные и разрушали климат внутреннего спокойствия.

Виктория многого не знала о своем муже, так как он никогда никому не говорил о своих промахах, а наоборот, всегда подчеркивал свою непогрешимость и непременный успех во всем.

Первую получку он отдал жене не в полном объеме, ссылаясь на произведенные покупки для улучшения своих туалетов. Потом вынужден был рассказать о своих прежних долгах, которые необходимо было быстро погасить, чтобы «начать новую жизнь».

Всегда касаясь темы денег в семье, он обязательно применял испытанный апробированный вариант, говоря жене:

– Ты же знаешь, мне самому ничего не нужно.

Виктория именно сейчас стала сомневаться в его словах, по иному осмысливая постоянные задержки на работе. Ожидания улучшения семейной жизни становились менее радужными.

Скоро должен был закончиться двухлетний период отпуска по уходу за сыном.

И теперь она твердо решила идти на работу.

11

В роду Всеволода по линии матери не так уж далеко присутствовала кровь работящего, сильного и самодостаточного человека, твердо стоящего на ногах, который владел собственным просторным домом и был настоящим семьянином.

И потому, видимо, чувствуя наследственные гены, Всеволод вовсе не случайно говорил своей жене о желании иметь семью и полную чашу связанного с ней благополучия.

Новое время старалось привлечь каждого человека к собственности, и Всеволод часто думал о своих возможностях на этот счет.

Несмотря на то, что к женитьбе подталкивает любовь, но волей-неволей он всегда задумывался и понимал, что немаловажную роль в браке играет определенная обеспеченность. И важным подтверждением тому, конечно, явилось то, что вторая его половина имела состоятельных родителей и жила одна в своей квартире.

Его дед был старшим армейским офицером, прошел войну и, выйдя в отставку, стал заслуженным инженером, востребованным своим временем.

Дед всегда хотел быть самостоятельным и на предложение получить квартиру в Москве выбрал для себя строительство собственного дома. Строиться в те времена можно было только за городом. Ему помогли материалами, и он построил по собственному проекту немного необычный, но очень удобный дом с усадьбой в 20 соток. Жил он там до конца своих дней с женой и дочерью, будущей матерью Всеволода. Первая его жена погибла в войну, и он женился во второй раз. Разница в возрасте с новой супругой около тридцати лет его вовсе не пугала. От первого брака у него остался сын, Тимофей, который был старше его новой жены. Сын тоже был очень самостоятельным, общался с отцом и лишь изредка – с новыми родственниками. Когда деда не стало, бабушка, продала половину дома и купила кооперативную квартиру в Москве. Вторая половина досталась Тимофею, который из-за памяти к родителю продавать свою часть дома не стал, но жить там не захотел, сначала из-за отсутствия времени, а потом и сил. И лишь его двое детей с внуками впоследствии отдыхали там иногда летом.

Старый крепкий дом, потерявший хозяина, наполнился ненужным хламом, свезенным сюда за ненадобностью в городе. На окнах, подоконниках и когда-то ярких занавесках намертво осела пыль, подчеркивая пренебрежительное отношение временных посетителей к жилищу.

Участок, на котором никто уже не сажал и не выращивал зелень, наглухо зарос бурьяном, яблони большей частью засохли, и лишь новая поросль вишни давала радость цветения весной и вкусные сочные плоды летом.

Когда Всеволод узнал о былой собственности, он проявил интерес и даже через бабушку получил от дальних родственников разрешение ею пользоваться.

По просьбе бабушки ему выделили даже около шести соток свободной от деревьев земли.

Всеволод сначала загорелся, поехал с женой на участок, но когда увидел полутораметровый бурьян, оголенные сухие пни от яблонь и запустение жилища, пыл его резко остыл. Он был не против собственности, но то, что ее нужно было восстанавливать, он явно не предполагал и в тайне испугался. Даже Вика отметила страх на его лице, когда они начали прикидывать затраты, чтобы мало-мальски осуществить задуманное.

Всеволод продолжал говорить близким о возможностях построения летней дачи, чем вызывал надежду окружающих на самостоятельную жизнь, но в глубине своей иждивенческой души давно решил, что эти усилия ему вовсе не нужны.

Так что генеалогическое древо в части самостоятельности и уверенности в своих силах явно подсохло. Это было велением времени и элементом определенного предательства перед своим прошлым и неизвестным будущим.

Он, конечно, хотел жить в достатке и старался на себе не экономить, но не умел ответственно трудиться, чтобы реально обеспечить свои потребности.

Для решения своих дел Всеволод часто и неоднократно брал кредиты. Он знал и то, что во второй кредит получить можно было только если погасишь первый. И потому в критические от безденежья дни он советовал жене делать то же самое. Друзья, зная его неоправданное транжирство и неумение заработать, тоже старались отказывать ему в займе.

Он не понимал зависимости от незаработанных денег. И в тайне от самого себя он полюбил их, – эти всесильные, такие привлекательные, красивые бумажки с водяными знаками.

Слух о том, что он оказался под усиленным вниманием руководства фирмы, нисколько не насторожил Всеволода. Наоборот, он решил, что кто-то просто нарушает его планы на предвкушаемые успехи. Последнее поведение Риммы говорило о явных успехах. Под ее руководством он готовил теперь дополнение к договору, тщательно прорабатывал его с юристами, набирался опыта, пытался развивать успех и повысить свою репутацию в глазах сослуживцев.

Он не чувствовал свои слабые профессиональные и моральные качества, а в неудачах привык осуждать окружающих коллег или начальников. Всеволод был в недоумении от того, как обидно не складывается то, что в принципе уже сложено в мыслях.

Тем не менее, подходил срок окончания испытательного срока, и он надеялся на повышение зарплаты.

В разговорах дома с женой он постоянно строил планы повышения имущественного положения семьи, чем вызывал восторг второй половины.

– Эти кретины ничего не понимают в бизнесе, а только бравируют своими папами и мамами, а я все это прошел… по жизни, – постоянно повторял он.

Когда Всеволод услышал в трубке голос начальника отдела по работе с персоналом, он обрадовался, полагая, что речь пойдет о новом контракте, поскольку предыдущий заканчивался уже через две недели. По его просьбе он спокойно направился в кабинет, заранее предвкушая положительные результаты.

– Заходите-заходите, Всеволод Петрович, присаживайтесь, – поднимаясь из кресла и проходя к столу, дружелюбно начал издалека кадровик.

– Я помню нашу встречу три месяца назад и рад вновь увидеть вас, Николай Константинович.

– Почти три месяца, – уточнил кадровик.

– Осталось совсем немного, – продолжал, улыбаясь, Всеволод.

– К сожалению, время еще осталось…

– А мне казалось, уже пришло новое…

– Всеволод Петрович, вынужден довести до вашего сведения, что вы допустили административное нарушение. Мы квалифицировали его как «по неосторожности», то есть, вы его сделали, не имея достаточного опыта.

– Да? Я и не думал.

– Вот именно поэтому. Я прошу расписаться в приказе по этому вопросу.

Всеволод взял приказ.

– Я думал, лишения меня премии – вполне достаточно.

– Всеволод Петрович, в приказе вам объявляется предупреждение с целью не повторения подобного случая в дальнейшем. Вам понятно существо этого документа?

– Понятно.

– Хорошо… Вы, надеюсь, поняли, за что вам объявлено предупреждение?

– Откровенно, не совсем.

– Вы допустили грубейшую ошибку при подписания договора.

– Я знаю, но это не совсем моя вина. После подготовки договора, которым я занимался, мне кажется, не по моей вине был исключена статья о качестве.

– Руководство не интересует подробности, а факт налицо. Главное, что – в подписанном договоре на каждом листе стоит ваша виза.

Николай Константинович прекрасно понял, что его «протеже» не очень виноват. И даже догадывался о причине допущенного срыва отдела внешних связей.

– Хотите совет, Всеволод Петрович?

– Конечно, хочу.

– Будьте внимательней и с людьми, и с документами. Вас вообще могли уволить. Слава богу, Римма Леонидовна была против этого.

«Вот Риммочка, молодец! Она за меня», – отлегло от сердца у Всеволода.

– Но ведь Римма Леонидовна все знает. Мы сейчас работаем над дополнением к договору. Я договорился с заказчиком о внесении соответствующих изменений, – продолжал Всеволод.

– Это хорошо.

Николай Константинович еще более утвердился в своем мнении. Он уже теперь как наяву видел, что должно последовать в качестве следующего шага.

– Мы посоветовались с Риммой Леонидовной и приняли решение продолжить трудовой договор с вами еще на три месяца без увеличения зарплаты. Надо отдать должное Римме Леонидовне, которая отстояла вас перед руководством, но последствия могут быть…

– Какие последствия?

– Дело в том, что в этот период вы должны быть предельно внимательным и прилежным в работе, потому как «засветились».

– Что вы можете посоветовать? – неожиданно почувствовав доброжелательный тон кадровика, устремил свой взгляд на кадровика Всеволод.

– Я могу вам посоветовать перейти в другой отдел, например – в производственный. Там вы можете вырасти, как специалист. Не сразу, конечно, всему свое время…

– Нет, это исключено. Римма Леонидовна никогда не откажется от меня.

– Вы думайте больше о себе, о своей карьере.

– Нет-нет, Николай Константинович. Это исключено. Работа в отделе Риммы Леонидовны мне нравиться.

– Это хорошо, – улыбнулся кадровик, – Но я могу посоветовать вам и других не менее влиятельных лиц из узкого круга.

Николай Константинович, как-то необычно подмигнул и налился румянцем.

– Например, Семен Маркович – начальник планового отдела, Юрий Самуилович – руководитель предпроектных разработок, – глаза Николая Константиновича засветились.

– Не знаю. Я надеюсь, что случай с договором – это недоразумение, которое можно легко исправить.

– Поверьте, Всеволод Петрович, я искренне желаю вам добра, – продолжал вкрадчиво кадровик, – Поймите, я брал вас на работу и лучше вас знаю внутреннюю структуру, взаимодействие и возможности роста в фирме.

– Я понимаю.

– Сейчас близкие отношения очень редки в нашей жизни, но именно они помогают нам.

– Что значит – близкие?

– Вы же понимаете… Сначала дружеские… потом – близкие…

– То есть?

– Сначала покровительство… Потом – повышение… карьера.

– А-а…

– Но я еще раз повторяю: надо принять решение.

– Какое решение?

– Перейти в другое подразделение.

– Нет-нет, Николай Константинович, от Риммы Леонидовны я не уйду.

«Странный молодой человек, не понимает… да он еще и глуп! или – что это? Может, феномен времени?» – рассуждал про себя кадровик.

– Смотрите, Всеволод Петрович, как вам будет угодно.

– Да-да… пусть будет так, как было. Все наладится.

– Дай Бог! Я вас предупредил.

– Так я свободен?

– Конечно.

Всеволод вышел из кабинета в плохом настроении.

Он не придал большого значения глубине этого разговора, единственное, что его тяготило – возникшие трудности с повышением зарплаты.

Николай Константинович же остался в недоумении. Он уже давно размышлял о возможностях молодежи.

И как это ни странно звучит в наше время, он не любил кумовства и блатных «кандидатов» на вакансию. Иногда, конечно, приходилось использовать и этот материал, но он предпочитал живую кровь. Профессиональный опыт подсказывал, что как минимум на следующем поколении проявление способностей отдыхает.

Его, как и многих, удивляло и раздражало, что сегодня десятая часть активного мужского населения страны работает в охране.

Знал он, что многие работодатели с большим удовольствием используют дешевый труд приезжих, особенно из стран СНГ, так как они менее требовательны к условиям работы и, естественно, зарплаты. Посему Москву заполонили толпы далеко не высоко интеллектуальных людей, и в метро после 20 часов слышны громкие разговоры совсем не на русском языке. Сначала эти люди вели себя осторожно, но теперь обнаглели и не обращают вообще никакого внимания на москвичей, не скрывая к ним своего отвращения и считая их зажравшимися богачами. Понятно, что из всего этого обычно, словно страшная змея, возникает угроза – такими людьми легче управлять и манипулировать.

Николай Константинович работал с людьми и хорошо знал, что раньше ценились охотники, потом воины, врачи, педагоги, инженеры, квалифицированные рабочие, а теперь на первый план со сногсшибательными доходами вышли шоумены, эстрадные дивы, ди-джеи, мастера инсталляций и перформансов, фигляры всех мастей. Незаслуженно востребованные сегодня финансисты все это оплачивают сполна, совершенно не понимая того, кто на самом деле создает материальные ценности, и не замечая, что все это всего лишь радужный мыльный пузырь.

Досуг из второстепенной сферы превратился в самоцель. Наслаждение стало единственной стоящей вещью на свете.

Николай Константинович тоже иногда бывал на тусовках и в ночных клубах, наполненных людьми, ищущих резких подъемов и приключений.

«Там постоянно окружают какие-то странные люди с вызывающе-наглыми взглядами…» – думал про себя Николай Константинович.

Он особенно презирал обворожительно – невинных проституток и больше обращал внимание на сентиментально-привлекательных педерастов.

Но, по правде говоря, ему не очень нравилось быть там таким обнаженным и напряженным.

Николай Константинович знал, что творческий человек более интересен не только для работодателя. Он имел свою шкалу оценки каждого, считая, что при восприятии искусства он был весь, как на ладони.

Бытует мнение, что человек должен найти свою единственную волнующую его профессию, ориентир или точку. Но жизнь и человек меняются каждый день, и эта точка волей неволей должна смещаться. А если она стоит на месте – значит, человек успокоился, разочаровался в поиске, в своих пристрастиях. А если у него нет этого в душе, то он духовно слаб, подвержен любой идеологии и не желает думать и дерзать.

Настроение Николая Константиновича испортилось после встречи со своим подопечным: он ожидал от него большего; какие-то штрихи биографии Всеволода производили впечатление возможности проявления творчества, но теперь на лице кадровика осталось только разочарование.

12

Вечером Всеволоду неожиданно позвонил Виталий. Друзья встречались месяца полтора назад на его свадьбе. Всеволод присутствовал на ней с женой, ребята были со своими девушками.

Свадьба была немного несовременной с множеством родственников со стороны невесты и соответствующими шумными традициями. Невеста Нина запомнилась своей нежной красотой и необычайной непосредственностью. Друзей своего мужа она называла не иначе как «братья», их девушек и Вику «сестрами». Из ее уст это звучало так поэтично и естественно, что было воспринято, как само собой разумеющееся.

– Я много слышала о вас от своего суженого, – ласково говорила она.

Владимир попытался сострить:

– Старший умный был детина, – показывая, он на себя, – Средний был – ни так, ни сяк, а меньшой…

Все дружно смеялись и больше всего Нина.

Виталий казался самым счастливым человеком на земле, он много говорил о достоинствах жены, целовал своих многочисленных родственников, чем несказанно покорял не только последних.

Обстановка свадебного веселья действовала расслабляюще, и оставила у всех в памяти незабываемые впечатления.

В этот раз Виталий приглашал к себе домой, и сообщал о выезде за границу.

Сначала Всеволод не понял и подумал, что речь идет о выезде на курорт, но прозвучала без подробностей северная страна – Канада.

Владимир и Александр, которые тоже были оповещены о встрече, уточнили, что Виталий с женой собирается выезжать в Канаду через несколько дней на постоянное место работы.

Шикарного домашнего приема в связи с этим не предвиделось, так как вещи для отъезда были уже почти собраны. Друзья пришли без женщин, после работы, прихватив с собой спиртное.

Небольшая квартира с высокими потолками, расположенная в центре Москвы – на Пречистенке, доставшаяся Виталию по наследству от покойной бабушки, была им хорошо знакома.

Войдя, они даже немного опешили, удивленные необычайной чистотой и налаженным семейным уютом теперешнего жилища, которое еще несколько лет назад являлось местом студенческих холостяцких сходок. Чувствовался добротный дизайнерский стиль хозяйки, напрочь отвергающий блеклые прошлые почти дореволюционные обои и занавески. Паркет прошлого века блестел, будто положен был неделю назад. Особое внимание было уделено свету, который как бы выделял просторные и укромные места квартиры, ярко подчеркивая индивидуальную принадлежность каждого ее квадратного метра. Небольшая кухня, обставленная оригинальным, но удобным гарнитуром, стала необычно просторной.

– Мы приехали в ИКЕЮ и сами спроектировали эту нашу кухню, – не без удовольствия пояснила хозяйка, – А потом – обставили всем необходимым.

– Здорово получилось! – не удержался Всеволод, – Надо бы показать Вике.

Нина была немного обижена отсутствием женской половины.

– Настоящие вы свинтусы, что не взяли с собой моих сестер… Я наготовила кучу оригинальных салатов.

На столе, где они расположились, действительно, было много всякой снеди.

– Мы думали зайти ненадолго… Ведь вы уже все собрали в дорогу, – парировал Александр.

– Вот и неправильно, братцы! Вышли вы уже из холостяцкого возраста и не надо это забывать, – наставительно отчитала их Нина.

Виталий одобрительно молчал. Фраза эта сначала насторожила друзей, а потом заставила задуматься. Обычно возмущавшийся этой темой Владимир, поглядев на хозяйку, опустил глаза.

Но, несмотря ни на что, настроение ребят было необычно напряженное. Им еще не верилось, что возможно, долгое время они не увидят Виталия.

Когда была выпито несколько рюмок за хозяйку и благополучный отъезд, друзья разговорились.

– Как же вы все-таки решились на отъезд? – улыбнулся Алекс.

– Как-то пришло само собой… Виталик совсем не востребован здесь, – Нина задумчиво посмотрела на ребят.

– Ну, а как вышли на конкретное предложение?

– Нас пока рассматривают как молодых специалистов… и мы нашли рекомендации, – продолжил Виталий.

– Откуда?

– Один из родственников Нины работает там уже около 4 лет и имеет свой дом, правда не собственный, но… участвует в хорошем бизнесе.

– Это мой двоюродный брат. Уехал он по случаю: у него редкая специальность – дизайнер и даже архитектор. А до отъезда имел только квартиру-однушку, работу не по специальности и кучу долгов, – Нина немного запнулась, – Я полагаю, мог бы… даже спиться здесь. А сейчас – уверенно стоит на ногах. Собирается жениться…

– На канадке? – вставил Владимир.

– Пока не знаю… там и наших много.

– А не боитесь, что и ваши дети могут быть канадцами?

– Вопрос это не простой, – Нина посмотрела на Виталия, – Но страшного я ничего в этом пока не вижу… родиться можно везде.

– А какие требования для приглашения? – продолжал интересоваться Александр.

– Требуется не более пяти лет работы по специальности, – ответил Виталий, – Мы подали документы… Ждали не долго. Положительно то, что я неплохо знаю программирование и проектирование в компьютерной графике.

– Там это ценят, и обещали неплохую работу, – пояснила жена.

– Откровенно, ребята, Нина меня убедила… не будет у нас проку здесь, время идет, а… ведь мы имели неплохие перспективы.

– Не знаю, – тихо сказал Владимир.

Всеволод промолчал.

– А что тут знать! – откликнулся Александр, – Виталий прав. Проживем еще лет пять так – полностью забудем то, чему нас учили в университете.

– Мне лично не хочется быть гастарбайтером, – отпарировал Влад.

– Это должен решить каждый. По большому счету я согласен с Алексом, – Виталий одобрительно посмотрел на жену.

– Вы уж не забывайте, пишите почаще… Интересно, как там будет, – откликнулся Всеволод, – Обязательно присылайте фотографии.

Нина почувствовала, что ребята противоречиво относятся к их решению, и поддержала тему:

– Нам нужно будет общение, так что ждем и ваших семейных фото. Они нам помогут пережить первые трудности… будут и языковые проблемы… Но мы сейчас ходим с Виталием занимаемся языком… Виталий неплохо знает и французский.

– Привыкнете… Главное язык будет вокруг вас. Это проще для освоения. Вдвоем проще и не так скучно. Да и будете приезжать в отпуск… Давайте закроем тему трудностей и выпьем за будущие успехи, – Алекс поднял рюмку.

Сидели недолго, и к десяти ребята стали прощаться.

Виталий крепко обнимался с друзьями:

– До свидания, мужики!

У Нины на глазах появились слезы.

Чтобы не нагнетать обстановку и уныние, друзья быстро вышли на улицу.

Поскольку время было не очень позднее, решили зайти в кафе выпить пивка.

Уже за столиком друзья молчаливо «тянули» напиток.

– Не ожидал я от Виталия… Но он по-своему прав, – тихо произнес Александр.

– Да уж сказал! Прав… – возмутился Владимир, – Так, ни с того ни с сего, уехать в чужую страну…

«Когда в доме бардак, трудно говорить о патриотизме», – подумал Александр.

– А по правде, поживем еще несколько лет здесь так… и будем, в лучшем случае, Собакевичами.

– Почему Собакевичами? – удивился Всеволод.

– Мне кажется, Виталий больше похож на Манилова, – засопел Влад, – А Нина – на Коробочку.

– О ней не надо плохо… Она молодец! – продолжал Алекс, – А что мы здесь сможем… Я, откровенно говоря, уже засомневался.

– В чем ты засомневался? – не унимался Влад.

– Мы сами не замечаем, что живем в полукриминальной стране. Я думал, что детективы только по телеку…

– Вот это зря, – Влад встрепенулся, – Надо всегда быть начеку, и в этом проза жизни.

– Вот-вот, – задумчиво продолжал Александр, – Я ведь все-таки купил Ленке маленький «Ford festa»…

– Наслышаны о твоей щедрости, – улыбался Влад, – Об этой ошибке молодости мы тебя предупреждали.

– Так слушайте. Может, правильно предупреждали. Через две недели ее угнали…

– Да ты что?

– …Угнали эту красивую машину. Лена мне рассказала эту детективную историю.

– Что за история, – насторожился Всеволод.

– Как только она заявила об угоне в полицию и сообщила свой телефон, начались звонки. Причем в машине никаких документов, удостоверяющих личность не было, а звонили на мобильный, который покупал ей я, и оформлен он на меня.

– И что?

– А то, что я предполагаю: именно кто-то из полиции просигналил мошенникам… которые сначала предлагали выкуп, а потом, не дождавшись денег, угрожали.

– Надо было не отвечать на звонки, – вставил Владимир.

– Посмотрел бы я на тебя, когда у тебя украли уже любимую машину… а полиция дипломатично молчит.

– Ну, и потом?

– Потом все стихло. Никто ничего не делал в полиции, все ждали. Только неизвестно чего.

– Наверно, искали, – вставил Всеволод.

– В том-то вся и фишка… Для того, чтобы завести дело об угоне, они потребовали оригиналы документов и два комплекта ключей.

– Ну и что?

– А то, что потом через месяц следователь не мог найти в полиции ни оригиналов документов, ни ключей. Так что, я думаю, мошенники получили новую машину с документами и с парой ключей. Красивая афера, не правда ли?

– Возможно, ты преувеличиваешь, – вступился Всеволод.

– Неужели ты не видишь, что кругом процветают мошенники… начиная даже с банка, где я работаю?

– Саня, не заводись. Почему не сказал про угон автомобиля?

– Чтобы вы меня жалели, как пацана…

– А Ленка как? – насторожился Всеволод.

– Во всяком случае, ко мне относиться лучше…

– Вот видишь!

– Нет худа без добра.

– Пожалуй… но, как говориться, за державу обидно, – Александр поднял глаза, – Если бы сейчас поступать в институт… Я полагаю, многие бы выбрали университет мошенничества. Особенно нынешняя молодежь… и была бы права.

– Не неси чуши, – посмотрел на него сурово Влад.

– А что, в этом есть своя сермяжная правда. Тогда бы всегда была интересная работа и деньги. И звучит красиво – институт мошенничества – ГИМО, почти как МГИМО. Народ повалил бы толпами!

– Кончай, Санчо, дурить, – Влад обиделся, – Надо работать… иметь нормальный бизнес.

– Это не бизнес, Влад! Только с твоим характером можно здесь жить…

– А чем, собственно, тебя не устраивает мой характер?

– Просто мне не хочется работать на этих… толстосумов… Думаю, они все имеют двойное гражданство.

– Заведи и ты, – не унимался Владимир.

– Нет, Влад, на Чичикова я явно не потяну. Да и ты, по правде говоря, тоже.

– Ты преувеличиваешь, что они имеют больше возможностей, – вступился Всеволод.

– У них-то как раз все средства и вся перспектива. Ты можешь сколько угодно выступать со своим малым бизнесом… а его просто нет.

– Думаю, что все будет нормально… Работать надо.

– Только не тебе это говорить, Влад. И вообще, мне кажется, скоро будут сажать, если не воруешь…

– А что ты имеешь против? – обиделся Владимир, – Там, в твоей Канаде, – все так же, как и здесь.

– Не совсем так. Там нет вызывающей финансовой наглости. В какой еще стране кредиты под 20 %? Ты же понимаешь, что это значит.

– Откровенно, не задумывался.

– На западе не считают каждого честного человека… быдлом. Думаю, что там более порядочное общество. Практически – там социализм, который строили наши отцы.

– Ну и у нас тоже демократия, – не соглашался Всеволод.

– У нас – корпоративная партократия и разжиревшая власть.

За соседним столом сидел уже немолодой человек и внимательно слушал разговор молодых людей.

– А кто же все-таки, по-твоему, у нас Чичиков? – уставился он на Александра.

– Ну вот, Санчо, и мы заодно с тобой, уже попали под колпак, – насторожился Влад.

– Не волнуйтесь, ребята, я полностью согласен с вашим другом.

– В чем согласен? – удивился Всеволод.

– И даже сам отвечу на свой вопрос… Чичиков – это Горбачев, потом Ельцин и теперь… наш главный политический руководитель.

– Ну, знаете, господин хороший, – заволновался Влад, – Знаем мы вас, Павликов Морозовых.

– Тут ты прав, мил человек. Каждое новое поколение проявляет больше слабости и потихонечку предает свое прошлое и даже родителей… Ладно, я пошел. Не хочу вас смущать и дискутировать, но друг твой прав – ловить здесь нечего.

Мужчина бросил на стол деньги и пошел к выходу.

Когда он вышел, Влад заключил:

– Да, Санчо, тебе пора начинать молчать. С твоим критическим взглядом, не ровен час – залетишь на 1,5 миллиона штрафа или пойдешь в тюрягу.

Часть вторая

1

Русская природа изменчива и на переломе сезона всегда немного коварна. В конце августа вдруг ласковое тихое лето сменяется неожиданной прохладой. За окном уже шумит ветер, раскачивая верхушки деревьев, а то и зарядит ненастье, и льют беспрерывные дожди. Становиться сумрачно и тоскливо.

Как ни странно, но, несмотря на кажущееся забвение радости тепла, в этом есть свой неотъемлемый русский шарм пробуждения в душе печали, мыслей о несовершенстве жизни и смысле существования.

В такие дни хочется покоя и одиночества.

Жизнь Всеволода катилась по заданному маршруту, дни бежали быстро и скучно, а желаемого позитива все не было. Дома, по-прежнему, оставалась напряженная атмосфера, и положительных сдвигов в сторону повышения благосостояния не происходило. Имея теперь чуть больше средств, он продолжал время от времени свои занятия музыкой. Домой приходил также поздно, ссылаясь на работу, а Вика все больше молчала и уже чаще выказывала недовольство, что он не уделяет должного внимания ей и сыну.

На работе также все было размеренно и без прогресса. Римма держала его «на крюке» и одновременно сохраняла дистанцию. После совместной командировки она приблизила его к себе и сделала своим доверенным лицом, и он теперь готов был не только к служебным подвигам, а, как преданный пес, к выполнению всех ее прихотей.

Именно в это время Всеволод по поручению Риммы вез документы в дочернюю производственную фирму, которую Альберт Иосифович через «Базовую фирму» Александра Михайловича в свое время выкупил, перепрофилировал для своих нужд и использовал, как он полагал, более эффективно.

Приняли его в этой фирме, будто посыльного, документы взяли на проходной и даже не пригласили к руководству.

В неважном настроении он поехал обратно в головной офис.

Для доставки документов Римма дала ему ключи от своей великолепной служебной «Ауди». От шофера Всеволод отказался и теперь с удовольствием расположился за рулем сильной машины.

В окно стучал дождь, щетки быстро смывали набегающие капли. Скорость движения и ощущение власти над мощным мотором теперь расслабляли его. Он съехал с магистрального шоссе, пересек несколько кварталов, и дождь внезапно прекратился, тучи расползлись, и выглянуло солнце.

Всеволод заметил, что проезжает мимо района, где он жил в юности. Увидев забор школы, сбросил скорость и стал оглядываться вокруг.

Знакомые места неожиданно навеяли ностальгию по родным чертогам юности, которые так незаметно и быстро ушли в прошлое.

Он остановил машину около школы и решил немного пройтись. Цвет ее здания не изменился и оно, как изъеденный слизняками гриб-боровик, стояло слегка помрачневшее, обрамленное прозрачным школьным забором. Учебный год еще не начался, вокруг было необычно пустынно и тихо. Всеволод вошел на территорию.

Там, где раньше «на кортах» играли в футбол, стоял сверкающий краской, как розовая сыроежка, новый школьный корпус. Заросшая ранее множеством кустов акации и липами, внешняя территория за счет этого здания заметно сузилась. Не было того знакомого уюта утопающего в зелени двора с асфальтовыми дорожками для прогулок.

Выйдя на улицу, Всеволод огляделся.

А вон там, на ближайшей улице жил его бывший школьный приятель – Игорь. После окончания школы их дороги круто разошлись.

Как странно, но тогда казалось, что их закадычная привязанность не умолкнет никогда.

Он интуитивно пошел к знакомому дому. По улице беззаботно и равнодушно шли спешащие куда-то люди. Из известного ему подъезда вышла красивая девушка. Ему что-то показалось, но он не придал этому значения и прошел мимо, приближаясь к двери.

– Сева! Неужто это ты? – неожиданно вскрикнул девичий голос.

Всеволод повернулся и по каким-то едва уловимым чертам догадался:

– Света! Да тебя не узнать!

– А сам-то такой важный… и красивый…

– Ну, уж если последнее, так это – только о тебе…

– Спасибо… Что же тебя привело сюда?

– Именно, что привело… Ехал на машине, вдруг увидел школу – ноги сами и привели, – смущаясь собственной искренности, тихо произнес Всеволод.

– Хочешь зайти? Игорь будет рад.

– А он дома?

– Да. Идем!

– Но ты же куда-то шла?

– Да… ерунда! Это так неожиданно!

– А вы по-прежнему живете здесь? – продолжал он удивляться встрече.

– А где же еще? Правда, обещают скоро сломать эти «хрущобы»…

– Ну что же… веди, – открывая дверь подъезда, согласился Всеволод.

Он помнил этот второй этаж, где пропадал после школы почти все свободное время. Но сейчас все это казалось – как в сказке – каким-то подземным царством.

Вот и эта дверь с огромной кнопкой звонка. Казалось, он стал на минутку тем самым беззаботным мальчишкой.

Света шла сзади и улыбалась. Перед дверью она забежала вперед и быстро открыла своим ключом.

Всеволод продолжал окунаться в прошлое. Интерьер прихожей, в которой раньше стоял огромный красный шкаф, был обновлен уже новой мебелью, но радовала глаз знакомая резная тумбочка.

– Светка, ты что так быстро? – услышал Всеволод знакомый голос из другой комнаты.

– Ты даже не представляешь, кто к нам пришел! – ответила Света.

Послышались шаги из комнаты, и появился почти сорокалетний мужчина.

В этом небритом, неважно одетом и уже начинающем стареть человеке Всеволод едва узнал своего приятеля по школе.

– Неужели… Севка?!

– Узнал?

– Привет! Какими судьбами?

– Да вот, случайно оказался в этом районе… Все так знакомо, и вдруг – голос Светы! Она и уговорила зайти…

– Светка часто тебя вспоминала…

Было видно, что Игорь искренне рад встрече, но натянутость присутствовала.

Всеволод рассматривал бывшего друга. Игорь тоже прищурил глаза:

– Весь ты такой из себя… упакованный. Так куда же ты пропал?

– Через год после школы наш дом попал под снос…

– Да, построили торговый центр, я знаю.

– Нас пересилили на Проспект мира, а сейчас живу на Ленинском.

– Все проспекты. А наш вот переулок остался невредим. И мы вот как жили, так и живем… хлеб жуем.

– Дело случая.

– Свет, – Игорь крикнул, чтобы сестра слышала в другой комнате, – Где у нас дежурная бутылка?

– Нет, я за рулем, – заволновался Всеволод.

– Значит, упакованный и за рулем… Светка! Он как всегда красиво выглядит! Так сколь ж мы не виделись?

– Да, уж многовато… лет 15.

– И каких лет! Хотя… в принципе, конечно, небольшой срок, – заходил по комнате Игорь.

Всеволод заметил, что Игорь прихрамывает.

– Ты же почти из школы «загремел» в армию.

– Да, в 94-том… Было дело…

– Ну и как наши доблестные вооруженные силы?

– Обосрались. По полной.

– Ну, насколько я знаю… все не так уж плохо.

– А что ты собственно знаешь? Из картинок по ящику?

– Наверное… А откуда еще?

– Вот-вот, там многое показывали… только все это были картинки, а в жизни…

– Так расскажи!

– Да не хочу я про это…

– Ну, вообще-то мне интересно.

– Сейчас успокоился, а когда только вернулся на «гражданку»… все время трясло от нервных срывов.

– Видно, досталось тебе…

– Не в этом дело… Просто кругом… как будто ничего не происходит… война для многих – картинки из боевиков… И все жируют… или презирают, что мол дурак… сам туда угодил…

Игорь подошел к окну:

– Так что тебе повезло… Вовремя тебя «отмазали»

– Бабушка… Сделала справку для военкомата.

– Помню, она же у тебя врачом работала… Молодец! За тебя всегда горой. А меня почему-то всегда недолюбливала.

– Я не замечал.

– Бабка у тебя – что надо!

– Я знаю. Она и сейчас… боевая, несмотря на свои восемьдесят. Правда, уехала жить в деревню.

– При случае передавай привет!

– Обязательно передам.

– А мне батя сказал: «Иди, сын. Я никогда не уклонялся от того, что требовала страна. Да и служба не во вред», – Запомнил я… но сейчас своему сыну такое бы не сказал…

– Понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! отец был прав…

– Так в чем же дело?

– Просто ту страну… захватили… проходимцы!

– Ну, уж прямо и проходимцы?

– А ты посмотри повнимательней вокруг: слабые стали попрошайками, более сильные – завистниками, желающими стать самостоятельными – лизоблюдами, а сильные стали наглецами и сразу забыли, кто рядом и кто создавал основные ценности.

– Мне интересно твое мнение. Но, я думаю, ты преувеличиваешь. А Кавказ – вообще какая-то загадка для многих.

– Никакая это не загадка… Они знали и знают, чего хотят… И будут жить лучше нас, несмотря на потери.

– Интересно, почему?

– Потому что сами и те, кто наверху… у них не такие продажные…

– Как мы, что ли?

– Правильно мыслишь. Не думаю, что все… Но большинство продали себя. И за что? За какие-то посулы! Не знаю, как объяснить… все равно ты не поймешь…

– Почему?

– Многие из таких, как я… вообще ничего не скажут никогда… Мне повезло… в первых боях… уцелел…

– А погибло много?

– Много. Потом научился… привык и к их восточным хитростям. Они же в принципе примитивные. И не такие они уж храбрые, скорее трусливые. Храбрые… когда их намного больше…

– Почему же несли потери?

– Но ты не представляешь, какое воровство было в армии! У нас-то ничего не было… ни хорошего оружия, ни обмундирования, а если добудешь в бою – отбирали. Этот бизнес российский достал, блин… и, главное… не гнушались людьми…

– Да, мы слышали.

– Именно, что слышали… кое-что… – Игорь явно разволновался, – Давай прекращать эту тему…

– Хорошо… А когда вернулся?

– Демобилизовали в конце 96-го… вот из-за нее, – Игорь показал на несгибаемую правую ногу, – Полгода потом еще в госпитале…

– Это как же тебя угораздило?

– Еще хорошо отделался. Может, и не вернулся бы…

– А где работаешь сейчас?

– В охране, в одной фирме.

– А как же завод?

– Токари и лекальщики сейчас никому не нужны: легче купить в Турции, в Китае. Так что моя специальность не в моде… да и теперь отвык я. Работал поначалу немного в заводской фирме, но со временем ее преобразовали в Торговый дом, а людей, занимающихся производством, уволили.

– Но это бизнес.

– Это воровство, а не бизнес. Просто никому до этого нет дела. Так что для меня теперь – только охрана… И, самое интересное, кого охранять?

– Кого же?

– Вот охраняю рыночных быдл.

– А почему не пошел учиться дальше?

– Видно, я свои университеты прошел в армии… А по большому счету… хотел в геологический… и даже пытался, но провалился… второй раз было боязно поступать… многое забыл… да ты знаешь, что и учился то я… не ахти как…

– Да… Тогда учеба не была в моде. Меня мать просто силком уговорила, она же физфак закончила… помогли ее друзья… подготовили.

– Ну, и закончил? Теперь, небось, кандидат наук?

– Диплом получил, но работать по специальности не было интереса.

– Так 5 лет – просто так? Все-таки МГУ… Это здорово… Не очень понимаю.

– А что тут понимать? На науке много не заработаешь.

– Дело же не в деньгах! Главное, что есть возможности с интересом работать.

– А как поживает Василий Семенович? – перевел разговор Всеволод.

– Не поживает уже. Не смог он смотреть спокойно на все это. Рак заработал. Сгорел за год.

– Да ты что? Искренне соболезную! Хороший был человек… и, главное, жизнерадостный такой, вселял оптимизм…

– За соболезнования спасибо. Я тоже вспоминаю о нем.

– Помню, говорил: «Вы счастливые ребята, нам досталась только работа, у вас будет уже творчество!»

– Многое он хорошего говорил… Только сегодня… обмана творческого хоть отбавляй…

– Мне кажется, у тебя совершенно отсутствует оптимизм.

– Кончился оптимизм… и у отца.

– А Марья Николаевна?

– Мать, слава Богу, жива. Скорого придет – в поликлинику ушла. А твоя?

– Моя тоже здравствует.

– Мне все-таки интересно… были друзьями и вот… не виделись столько лет, и такие разные…

– Да, многое пролетело.

– А может, не были мы одинаковыми? Я иногда там вспоминал о тебе.

– Да?

– Вспоминал… сравнивал с ребятами, которые были рядом…

– И как?

– И понял, что предавать никогда нельзя.

– Ты о чем?

– Да так… ни о чем… Проехали… Но я искренне рад нашей встрече… Думаю, ты найдешь себя… и все у тебя впереди.

– Да и у тебя немало впереди… не надо списывать себя раньше времени.

– Я не списываю, это так просто – накипело.

– С кем сейчас общаешься?

– Друзья остались со службы. Иногда собираемся…, – Игорь задумчиво отвел глаза.

– Да, ладно, ты слишком навалился на него своим пессимизмом, – отпарировала вошедшая в комнату Света.

– А вот Светка у нас герой: учится, работает… на ней мы все и держимся. Наша надежда, – Игорь с нескрываем удовольствием рассказывал о сестре.

Света, которая слушала разговор из другой комнаты, успела надеть новую блузку и вошла в комнату брату.

– Будто и не расставались никогда, – сказала она, глядя на Всеволода.

– Мы и не расставались… просто были в разных районах…, – сказал тихо Игорь.

– Какая же, Света, ты стала красивая! – с восхищением отметил Всеволод, – Не хочется уходить, но уже пора.

– Чай уже готов, сейчас приготовлю что-нибудь, – рванулась на кухню девушка.

– Нет-нет, ребята, правда, не могу. Пора!

– Давай, приходи еще, – миролюбиво отозвался Игорь.

– Спасибо, ребята, обязательно будем контактировать. Игорь, дай твой телефон… Правда, надо возвращаться на работу.

– Хорошо… Приходи послезавтра вечером… будут мои друганы.

– Обязательно приду, вот мой телефон.

– Светка тебя проводит… Вижу… не сводит с тебя глаз…

– Ладно тебе, – заулыбалась девушка.

Игорь демонстративно проводил обоих и вышел на лестничную площадку.

При расставании мужчины крепко пожали друг другу руки.

От дома Игоря до машины можно было пройти по улице или через небольшой парк.

Света пошла через парк, который теперь разросся красивыми липами и акацией, обрамляющей широкие дорожки. Всеволод вспомнил, как в детстве они сажали здесь эти молодые деревца и кусты.

Неожиданно заиграла приятная лирическая музыка. Светлана как будто ожила, ощущая рядом забытую любовь, сердце ее таяло от нахлынувших чувств.

– Прям будто в детстве идем в школу, – радостно взглянула на него Света.

– Да…

Всеволод немного по-другому воспринимал лирику песни, он уже давно разучился не только ее понимать, но и слушать такие мелодии.

– Хорошо, что вы пообщались с Игорем.

– Да, но все так неожиданно.

– Дело в том, что он сначала хотел этой встречи, а потом… уже нет, – робко объяснила девушка.

– Почему так?

– Он гордый…

– Мне было действительно интересно.

– Я думаю, что он понял это. Ты придешь еще?

– А почему ты спрашиваешь? Я же обещал.

– Ну, хорошо.

– Даже для того, чтобы еще раз увидеть тебя.

– Я случайно сегодня дома. Взяла отгул, нужно было поехать в центр, на Солянку.

– Ну, вот видишь, это судьба! Я сейчас тоже еду в центр. Давай, подвезу?

– Я не против.

Они сели в машину. Шикарный салон явно понравился Свете.

– Твоя? – спросила она.

– Да, – соврал Всеволод.

– Ты неплохо водишь.

Всеволод посмотрел на девушку.

– А хочешь, пообедаем вместе.

Света засияла от предложения, но потом смутилась.

– Нет, ты ведь и так уже опаздываешь.

– Хорошо, в другой раз… Может, завтра?

– Не возражаю. Только лучше послезавтра, а потом зайдем к нам домой.

– Можно.

– Просто Игорь стал какой-то одинокий…

– А сама как?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, как на личном фронте?

– Почти никак.

– Не может быть! такая интересная девушка… Пора бы и замуж.

– Так… есть друг… Но чтобы замуж – не знаю…

– И что же за друг?

– Друг Игоря… можем тебя познакомить, – засмущалась девушка.

– Тогда уж обязательно приду… Как звать?

– Степан.

– Сейчас редкое имя.

– Когда увидела тебя, все это показалось таким неинтересным и скучным.

Машин было немного, и Всеволод быстро доехал до Солянки. Перед выходом из машины он поцеловал ее в щечку:

– Света, я рад нашей встрече. Так было буднично, с утра да еще лил дождь… и ты, как солнышко! Сразу столько впечатлений… – сам того не ожидая, произнес Всеволод.

– До встречи, – ласково улыбнулась девушка.

2

Когда Света выпорхнула из машины, Всеволод махнул ей приветливо рукой и поехал в офис, который был не очень далеко. Но мысли еще оставались там, вблизи его детства и юности. В течение дня он надолго окунался в воспоминания: в свою прошлую школьную жизнь, дружбу с Игорем.

Своим воспитанием и заботой в детстве и в школьные годы Сева был, конечно, обязан бабушке, которая его обожала с ранних лет. Мальчик он был стройный, симпатичный, такой «складный», как она говорила, очень послушный, не хулиганил, как многие дети, друзей в дом часто не приводил и вообще не жаловал их большим вниманием.

Мать Севу тоже очень любила и многое прощала. Но ей постоянно не хватало времени на воспитание: то она пропадала на работе, то писала диссертацию.

Отец считал его слишком маленьким для серьезных разговоров. Он вообще к мужскому воспитанию в этом возрасте относился скептически. Как и жена, он был увлечен своими взрослыми делами, часто бывал в командировках и, глядя на сюсюканье тещи с сыном, – только отводил глаза и искренне возмущался. А когда Сева пошел в школу, отец вовсе неожиданно ушел из семьи. Мальчик изредка видел и слышал неприятные перепалки отца с матерью, но никаких особых сыновних чувств не испытывал, и потому развод родителей у него не вызвал особого негодования.

Он знал из рассказов старших, что отец приехал в Москву из провинции. Родители познакомились при поступлении в университет и поженились сразу на первом курсе. Мать всегда была активной и способной, она помогла отцу поступить в университет и положила немало усилий для того, чтобы он его закончил. Через три года после учебы она стала кандидатом наук и отдавала много времени своей работе. И только бабушка оставалась всегда рядом с внуком.

В школе Сева не проявлял ярких способностей, не являлся лидером или отличником, скорее – скромным середнячком, хотя учителя отмечали его способности.

Учеба давалась ему легко, но относился он к ней – как к необходимости, ни одному предмету серьезного внимания не уделял, однако создавал впечатление прилежного ученика. На самом же деле ему нравилось быть созерцателем своих учителей, сверстников, и даже родителей. Он как бы видел себя отстраненным от окружающего мира. Не то чтобы он считал себя выше других, вовсе нет, скорее ему нравилось быть незримым и видеть весь этот театр, как говорил Шекспир, со стороны. И именно этим он выделял себя среди других и даже в глубине души порой ощущал свою значимость в этом мире. Он рано заметил, что нравится девочкам, но также не спешил кинуться в объятья дружбы и осторожно относился к своим первым чувствам.

У него не сразу, но появился в школе закадычный друг. С этого времени Сева изменился в противоположную сторону: ему стало нравиться быть лидером в этой дружбе. Игорь, так звали его сверстника, – заядлый лентяй и троечник, до этого казался замкнутым и не проявлял способностей в школе. Ему особенно трудно давались гуманитарные предметы, в которых Сева чувствовал себя довольно уверенно.

А сблизило их то, что Игорь был очень податлив на фантазии Севы, в которых и сам проявлял определенные способности. Надо заметить, что фантазии и умение красиво врать у Севы развилось именно во взаимоотношениях с бабушкой, которая всему, что исходило от внука, самозабвенно верила и даже сама ждала этого при очередном оправдании некрасивого поступка. Сева с Игорем сидели за одной партой, постоянно отвлекая внимание учителей, и при каждом удобном случае шкодили.

В памяти осталось не так уж много таких случаев, но именно эти воспоминания были сейчас очень дороги. Благодаря этим шалостям дружба надолго сблизила их, и каждый по-своему находил в них определенное удовлетворение.

Однажды они сорвали урок пения, который проходил в пионерской комнате. Друзья спрятались за штору, ибо пожилая Юлия Абрамовна, учитель пения, имела хороший слух, но не зрение. Скоро им надоело сидеть за пыльной шторой, Севка дотянулся до пионерских инструментов и в разгар урока они вышли из засады под барабанный бой.

Мария Ивановна от ужаса ничего сначала не могла сказать, но потом удалила их в коридор, сама же очень расстроилась и едва закончила урок.

Естественно, эта выходка не прошла без наказания и осуждения со стороны учителей, и родителей, которых вызывали в школу. Дома Игоря за это лупил отец, а Севе все сошло с рук, так как на вызов явилась бабушка. Она не могла себе представить, что это сделал ее родной внук, и потому отнесла все эти проказы на второго зачинщика и «хулигана».

Когда в актовом зале проходил слет пионеров, друзья выпустили накануне пойманного воробья, который сначала метался под потолком зала, привлекая общее внимание, а потом полетел на сцену и, наконец, вовсе сел на древко знамени, чем вызвал неописуемый смех.

Виновников не обнаружили, и тем приятней была выходка.

После победы соседнего класса в соревнованиях по баскетболу они поспорили «на пирожки» с одним из лидеров этой команды, высокой девочкой Зиной, что та со штрафного броска не попадет в кольцо с пяти попыток. По условиям спора, Зина – отличница и «очкарик» – должна была выполнять броски на уличной площадке и обязательно с отскока от щита. Предварительно Игорь натянул на это самое кольцо тонкую проволоку из нержавейки. Беспроигрышный для друзей вариант продолжался несколько раз и был обнаружен однажды проходящей случайно подругой. Зина была возмущена, но друзья только посмеялись и пирожков, конечно, потерпевшей никто не вернул. А самое обидное для девочки было то, что Сева, который ей нравился, обозвал еще ее при этом чокнутой дурой.

Когда друзья стали постарше, уровень хохм немного изменился: подшучивали они уже над учителями.

В химическом кабинете заменили портрет Менделеева фотографией директора школы Ивана Ильича, ибо сходство немного просматривалось. Причем портрет висел достаточно долго, так как он был за головой Анны Андреевны, которая искренне радовалась улыбкам своих учеников, приписывая их желанию глубже охватить предмет.

Бывали случаи, когда друзья, совершая ту или иную выходку, были застигнуты учителями врасплох. При «разборе полетов» и вызове по одному в учительскую Сева иногда, как бы случайно, сваливал вину на Игоря, последний же стоял «намертво» за своего друга и даже, узнавая порой о предательстве, не верил измене.

Дружба с Севой давала Игорю некую уверенность в себе, он стал тянуться за ним в учебе, и она оказывала благотворное влияние на его развитие. От Севы он многое узнавал об истории, литературе и даже музыке, любовь к которым прививала бабушка друга. Родителям Игоря Сева очень нравился. В силу того, что они много работали, Игорь был больше предоставлен самому себе, а окружали его не только школа, где он не чувствовал себя уверенно, но и дворовые компании, скандальные соседи. И посему применяемые родителями общепринятые тогда методы воспитания включали в себя отцовские порки или наставительные угрозы. Интуитивно они понимали, что его школьный друг, возможно, оберегает их сына от более серьезных дурных поступков.

В семье была еще младшая дочь и ей, естественно, уделялось больше внимания и ласки. Она росла подобно дикому цветку, но была более послушной, впитывала только все положительное, попусту не капризничала, и, так же как и ее брат, часто становилась непреклонной и умела за себя постоять.

Сева часто бывал в доме своего друга, ему нравились его родители – с твердыми жизненными позициями и уверенные «по жизни». В этом была какая-то своя справедливость и своеобразная философия того времени. К Севе в этой семье относились – совершенно искренне – как к собственному сыну.

Светлана, сестра Игоря, не подавая вида, всегда радовалась, когда приходил Сева. Он вносил некую романтику в ее жизнь. Она слушала, о чем говорят мальчики, но в их играх и разговорах демонстративно не участвовала. Да и они на нее обыкновенно вообще не обращали внимание.

В старших классах накал общих выдумок несколько спал, скорее интересы друзей начали расходиться: Сева стал подумывать о поступлении в институт, а Игорь, не желая продолжать учебу, по инициативе своего отца планировал идти работать лекальщиком на завод.

Подобно родителям Игорь становился более уверенным, самостоятельным и значительно взрослее Севы в своей жизненной позиции. Дружба продолжала существовать, хотя интересы на будущее каждый строил сам, и объединяющая их с детства нить признания друг друга укрепляла характеры обоих.

Однако после одного случая Игорь обиделся на своего друга и обиделся надолго.

Размолвка была возрастная и достаточно банальная: Игорь влюбился в свою одноклассницу, был при этом застенчив со своей пассией и молчалив даже с Севой.

Наташа – так звали возлюбленную – совершенно холодно воспринимала Игоря, но зато, напротив, симпатизировала Севе, который как раз не жаловал ее вниманием. После того, как Игорь случайно признался другу о своих чувствах, вместо поддержки Сева демонстративно начал насмехаться и даже уделять внимание Наташе.

Игорь замкнулся, перестал разговаривать и делиться своими переживаниями.

Надо отметить еще один случай, о котором Всеволод не хотел вспоминать. Однажды они играли в карты на улице, что было тогда нарушением закона. Компанию молодых людей «накрыл» милиционер. Все разбежались, но Всеволод не успел скрыться и попал в милицию. Там его быстро «раскололи» и он назвал всех участников игры. Когда их, и в том числе Игоря, поодиночке вызывали в милицию, «подозрение» о виновнике утечки информации было явным. Игорь своим авторитетом среди дворовой шпаны всячески защищал друга, которого хотели наказать. К счастью, наступили каникулы, многие разъехались, со временем все забылось и обошлось без последствий. После этого Сева уже чувствовал, что потерял некое лидерство в дружбе, и с некоторых пор оно даже стало его тяготить.

По окончании школы Сева решил несколько осмотреться и посвятить себя возможностям малого бизнеса, в котором мало что понимал. Но, как и многие, не подготовленные, а только воодушевленные мечтой того времени стать в одночасье миллионером, быстро разочаровался, потеряв скромные денежные накопления матери.

Когда встал вопрос службы в армии, Сева за счет связей работающей врачом бабушки легко уклонился от нее, получив справку о неблагополучии здоровья. Игорь же, напротив, «загремел» без сожаления и резко окунулся в суровую военную действительность.

По настоянию матери Всеволод все же поступил в университет. При этом мама проявила героические усилия для наведения мостов с профессорами, бывшими в свое время ее однокурсниками и друзьями в 70-тые годы.

Как и следовало ожидать, новые заботы – учеба и университетские друзья Севы окончательно предали забвению дружбу детства.

3

Через день Всеволод со Светой, весело разговаривая, вновь входили в ту самую квартиру детства. Они немного запаздывали на намеченную встречу. Друзья Игоря регулярно собирались именно в этот день. Света знала, что они общались довольно часто и встречи друзей стали для них необходимой потребностью, но именно в этот день произошло что-то остро незабываемое и очень важное для их душ.

Встретила их Марья Николаевна, искренне улыбаясь и радостно глядя на Всеволода:

– Наслышана… Рада, что ты снова у нас. Выглядишь хорошо.

– Ничего особенного, – немного смутился Всеволод.

Он заметил, что Марья Николаевна заметно постарела, но ее живой и ласковый взгляд остался прежним.

– Как мама?

– Спасибо, все нормально.

– Ну, не буду вас беспокоить, – пошла она на кухню.

Из комнаты вышел Игорь:

– Ну, наконец-то… проходите.

Молодые люди прошли в комнату. Двое друзей сидели за столом. Один, невысокий и коренастый стоял у окна. По накрытому столу было видно, что друзья выпили, но ели не много. Два места у стола пустовали в ожидании входящих.

– Мой школьный приятель, Всеволод, – представил гостя Игорь, – А это – мои побратимы. Иван, – продолжал он, показывая на сухопарого с редкими русыми волосами и голубыми глазами парня, – Вячеслав, – указал он на второго, плотного, расплывшегося в доброй улыбке.

Тот, что стоял у окна, подошел сам:

– Степан. Добрый день, Света, – кивнул он одновременно девушке.

Всеволод тоже представился и ощутил пожатие трех крепких рук.

Вошедшие заняли места за столом. Света весело оглядела всех и села между Всеволодом и Игорем:

– Что же вы ничего не едите? – лукаво заметила она.

– Ждали тебя, – отозвался Степан.

– Ах, вот так, – Света продолжала улыбаться.

О том, что они только что пообедали вместе с Всеволодом, она не стала говорить.

Игорь наполнил рюмки:

– Выпьем за встречу.

– И за знакомство, – добавила Света.

Всеволод чувствовал некоторую напряженность из-за своего присутствия:

– Я слышал от Игоря, что вам досталось …на войне.

– Досталось – это не то слово, – слегка потупился Степан.

– Про войну говорить сложно. Понять ее можно только на своей шкуре, – добавил Иван.

Игорь тоже задумался:

– Пожалуй, ты прав, Иван… о войне можно рассказывать много, но все равно получится что-то вроде кино.

– Просто это другой мир. Если и кино… то с дьявольским режиссером, – добавил Степан.

– Давайте не будем о трагичном, – вставила Светлана.

– Света права… мы уже пили за ребят, которые не вернулись, – поддержал Иван.

Игорь посмотрел укоризненно на сестру:

– Ты хочешь сказать, что нам не о чем больше говорить?

– Я вовсе об этом не говорю… Просто надо жить сегодняшним днем.

– Только ты можешь нас радовать в сегодняшнем дне, – весело подхватил Степан.

– Почему – только я?

– Ну, может твой сосед…

– Пока ничем не могу похвастаться. Но я надеюсь.

– Вот он надеется. А вы как будто еще там… – продолжала Светлана.

– На что же ты, Всеволод, надеешься? – поднял глаза Степан.

– На карьеру… Я работаю в солидной фирме.

– А кем ты работаешь? – продолжал Степан.

– Менеджером.

– Значит, не на производстве… Думаю, надежды твои не имеют больших перспектив.

– Ты научился красиво говорить, Степан, – возразила Света.

– Тут дело не в словах. Я не верю в карьеру на чужом предприятии в наше время.

– Почему? – удивился Всеволод.

– Потому что все равно поставят на высшую должность своего. Либо слабого и преданного их интересам, либо родственника, либо такого же богатого. На производстве – другое дело… Там надо по-настоящему работать. А в управлении свои законы. Твои качества их не интересуют. Выдвижение и продвижение по службе очень редко здесь соответствует профессиональным качествам человека.

– Немного непонятно. Я ведь предлагаю свои услуги…

– Услуги можно продавать по-разному. Либо гордо брать своими заслугами, либо согнувшись пресмыкаться.

– Не все же такие несгибаемые, как ты, – отрезала Светлана.

– Я это говорю для Севы. Ребята знают, что я вернулся позже, был офицером, надеялся послужить стране, но эти крысы не платили, что положено, и даже сидя в тылу, «гробовыми» спекулировали. И набил я морду такому лису, потом написал рапорт и ушел на «гражданку». А они только радовались: «Не надо платить», – усмехнулся Степан.

– Наверно, это обидно – потерять все, – заинтересованно посмотрел на него Всеволод.

– Потом нашел неплохую работу. Строительно-монтажная организация, которая имела ресурсы и работала и за рубежом, тогда еще государственная… Началась приватизация, генеральный директор и его дети стали хозяевами. С этого все и началось…

– Что именно? – удивился Всеволод.

– Дело в том, что корпоративные интересы – далеко не государственные. Началось с того, что генеральный поставил своего несведущего сына руководить строительством: начались промахи и ошибки. Потом, чтобы повысить финансовую составляющую, привлекли банк, который захотел быть акционером; ему продали акции, и началась борьба за власть на фирме. Упало качество, поползли сроки… потом и неудовлетворительные результаты строительства… в итоге – срыв контракта.

– Наверно, так бывает, – отозвался Всеволод.

– Бывает. Но если бы это была государственная фирма, развалить ее не дали бы… – Степан встал и подошел к окну, – Но главное даже не в этом. В этой ситуации подвели заказчика строительства, который потерял объект. И самое главное – как скот разогнали рабочих и служащих, из которых многие работали по 20–30 лет на этом предприятии.

– Так сразу и выгнали? – продолжал Всеволод.

– Не сразу, конечно… Продали фирму проходимцам, которые перегнали по подложному контракту средства производства, включая громадный объем техники, на Украину. Работающие ранее люди оказались просто лишними при этом раскладе.

– Но есть же у нас фирмы, которые работают, и не плохо, – опять вмешалась Света.

– Есть, не спорю, но если присмотреться… Это те же монопольные сырьевые организации, которые всегда кормили страну, а малый и средний бизнес упирается в нашу непродуманную непробиваемую систему, где процветают, как правило, только мошенники.

– И я должен тратить свою жизнь, чтобы охранять этих мошенников! – насупился Игорь.

– Ну, ты сразу в крайности, – отозвалась Света.

– Я же дежурю и ночью. Смотрю иногда на них… изнутри.

– Уходи с работы этой.

– Куда? Вот ничего не могу. Из-за нее, – показывая на ногу, продолжал Игорь.

– Неужели нет другого способа заработать?

– Почему? Есть. Ходить по вагонам с шапкой. Сейчас уже приезжие из СНГ рабочие низкой квалификации наводнили город. И они объединились в кланы …а теперешнему государству это даже на руку.

– Все это отчасти верно… но что же ты предлагаешь? – не выдержал Всеволод.

– Мы-то с ребятами знаем, что никто уже не отдаст захваченных благ и, как говориться, место под солнцем.

– И что же теперь?

– За все надо бороться… и не предавать друг друга в этой борьбе.

– Ох! Как патетически звучит! – опять вступилась Света.

– Борьба это незаметный каждодневный труд. И убежденность в своей правоте.

– Ну, а конкретно?

– Нам осталось только голосовать за новых людей в руководстве страны, но… мы знаем, что власть любит подтасовки. Да и не все понимают в каком они тупике… А государственные люди не хотят признать неправильность своих действий.

– А как выйти из этого тупика?

– Прежде всего – говорить правду, а не играть в словоблудие. Что это за реформаторы, которые постоянно разрушают? Необходимо официально признать ошибки, перестроиться и пойти своим путем, который пробивали нам отцы и деды… А то, что унижено все предыдущее поколение, – это вообще трусость. Ведь правда все равно выйдет наружу…

Степан продолжал:

– Зарплата не соответствует вложенному всем обществом труду… Тем более, кто непосредственно производит – далеки от денежных потоков… Банковский сектор так разросся, а реальных кредитов обеспечить не могут.

– Потому что воруют, – вставил Иван.

– Вот именно, – Степан посмотрел в сторону, – Расслоение невообразимое. Они заняли все ключевые посты, разница в оплате… А там, где на порядок выше зарплата – в основном мошенничество…

– Но это не совсем так, – возражал Всеволод.

Степан его не слушал.

– Играем в красивые слова, а на самом деле – никакой экономической мысли, одни капиталистические повторялки, которые выгодны только западу. Такой рынок рабов получили…

– С рабами-то ты слишком, – вставила Света.

– А значит, я всегда буду второй сорт… если не третий, – вставил Игорь.

Потом Степан добавил:

– Может, и неправильно было все и раньше… и перегибали, но было главное – не были люди врагами!

Степан многозначительно замолчал.

– Но союз развалился! – настаивал Всеволод.

– Ты глубоко неправ! Союз не развалился, а его развали, – убежденно заключил Степан.

– Что же вы предлагаете? – Всеволод посмотрел опять на Степана.

– Мы пойдем на демонстрацию «Марш миллионов», вот, в сентябре. Мы ходили и в декабре… было много народа… протестное движение шириться, – добавил Иван.

– Какое-то непонятное это протестное движение, – отреагировал Всеволод.

– А ты приходи тоже, посмотришь.

– А что? Мне интересно…

– Хотя бы ради удовлетворения своего интереса.

– Вот у вас появился еще один …друг, – улыбнулась Света.

– Друзья – это всегда хорошо! – добавил Вячеслав, – Давайте выпьем за это!

Все дружно наполнили бокалы. Игорь встал:

– Я рад, что наша дружба имеет продолжение… А так – просто сплошная тоска и безысходность.

Все выпили. Игорь в раздумье продолжал:

– Все-таки странно, все те же люди, а страна совсем другая… Особенно непонятно было, когда вернулись.

– Всегда возникал вопрос – как это могло так быстро случиться? – добавил Виталий.

Степан подытожил:

– Конечно, перемены назревали… Но почему-то погнались за легким богатством и предали так быстро старое, в котором было и много хорошего.

– Это верно, – Иван взглянул на Свету, – Предашь друга – его не будет… потом и тебя уж не вернуть.

Молчание разрядила Света:

– Вячеслав, лучше спой что-нибудь.

Вячеслав взял гитару. Она, казалось, не подходила к его рукам, но когда он заиграл и запел, преображение было неописуемо: его сочный голос на это время возвысил его среди друзей, слова и разговоры ушли куда-то вдаль, зато проникновенно обострились музыкальные образы, обнажавшие чувства. Все сразу смолкли, и даже Всеволод, который уже давно отвык от такой лирики, внимательно и одобрительно слушал, невольно окунувшись в волну романтизма.

Рядом оказались тревожные горы, наполненное солнцем бездонное небо, сумрачная загадочная луна, дающий полнокровно дышать сочный воздух. Проникновенно звучали слова об опасности и незащищенности жизни, безответной любви и печали о погибших.

Именно сейчас стало ясно, как было трудно там без этих песен, которые помогали ребятам выразить свои чувства и спасти свою душу.

– Спой, Вячеслав, любимую Василия и Ильи, – произнес Степан.

Только те, кто был там, помнили, что эти ребята спасли их взвод ценою своей жизни. Они возвращались с разведки и случайно заметили, что подразделение наглухо окружают. Ребята начали стрелять с тыла, обнаружив себя и давая возможность объявить тревогу, подготовиться и сорвать атаку врага. Василий и Илья погибли, не сомневаясь в правильности принятого решения.

Песня оказалась наивной и дурашливой, но для оставшихся в этой жизни ребят она была любима и грела душу.

И сегодняшний день был памятен тем, что четверо сидящих за столом ребят уцелели, как и еще пятеро из Самары. Спасение пришло с пришедшим на подмогу взводом, которым командовал Степан.

Самарские звонили несколько часов назад: они тоже сегодня сидели вместе.

После песен еще выпивали за дружбу, и каждый из друзей Игоря воспринимал это, как необходимое общение ради тех, кто не вернулся домой.

Около одиннадцати ребята стали собираться домой. У Ивана и Вячеслава дома ждали жены и маленькие дети. Всеволод тоже направился к выходу. Света заметила, что Степан хотел подойти к ней, и тихо сказала Всеволоду:

– Зайдем в мою комнату. Я тебе что-то покажу.

Комната Светы раньше была отдана для их ребячьих игр, и Всеволод с благоговением отметил, что она теперь стала просторней и уютней. Опять он окунулся в детство, и глаза Светланы такие же чистые и непосредственные завораживали его.

– Подожди немного. Сейчас ребята уйдут. Посиди со мной.

– Я заметил, что Степан неравнодушен к тебе.

– Именно поэтому я не хочу индивидуальных прощаний.

– Так он тебе не нравиться?

– По правде говоря, Сева, я устала от его пессимизма.

– Я тоже думаю, что это все это наивно и даже немного наиграно.

– Может и не наиграно… Но ты прав… Пригласи меня на выходные покататься на твоей машине.

– Как раз в выходные я хотел отдать ее в сервис на профилактику, – напряженно придумывал Всеволод причину отказа.

– Жаль… Ну да ладно.

– Если хочешь, поедем на неделе… Я отпрошусь.

– Давай… У меня тоже есть отгулы.

Глаза Светланы светились, и Всеволод не удержался и нежно поцеловал ее в лоб.

Света приняла поцелуй и быстро побежала к шкафу, вынула альбом и радостно его раскрыла. Старые фотографии его просто поразили: он и не помнил, чтобы так часто фотографировался.

– Я совсем и не помню… Кто это фотографировал?

– Нетрудно догадаться. Это я.

– Ты? Ты же была совсем маленькая.

– Маленькая и не маленькая… Я попросила отца купить мне «Смену». Он же помогал мне проявлять снимки.

– Ты всегда была тихоней.

Они весело смотрели семейный альбом.

– Тебе нравятся снимки?

– Очень. Особенно – вот сидим с Игорем за столом… А твоих фоток с нами нет.

– А ты не догадываешься, почему? Я ведь снимала.

– Ты, оказывается, была не только тихоней, но и молодцом.

– Хорошо, что ты так считаешь… Ну, ладно… Теперь можешь идти.

Всеволод вышел в парадное.

На лестничной клетке, прощаясь, Игорь взял за рукав Всеволода:

– Знаешь, Севка… не надо тебе часто встречаться со Светкой.

– Почему?

– Потому что ты ее не знаешь… Это с виду кажется, что она маленькая малышка.

– Я так и не думаю.

– Но ты не знаешь, что она очень чистая… и не для тебя.

– Ну, вот этого я уж… не пойму.

– И не поймешь. И если не хочешь серьезных отношений…

– Я не пойму… Что ты имеешь… под серьезными отношениями?

– Прошу тебя… Я ведь чувствую. И вижу, как она на тебя смотрит.

– Может, тебе неприятно, что я становлюсь на пути твоего фронтового друга?

– Смотри, Севка… Не буду тебе ничего говорить.

4

Появление Всеволода в размеренной жизни Светланы ждало своего часа. Оно, подобно встрече Татьяны с Онегиным, было запрограммировано судьбой. Это как весна, которая обязательно должна появиться после затяжной холодной и заснеженной зимы.

При всей консервативности домашнего воспитания Света росла одиноким «гадким утенком», переполненная собственными мыслями и чувствами.

Характер Светы, в меру строптивый и настойчивый, трудолюбивый и ищущий, отвергающий разноликую мишуру соблазнов, искал жизнеутверждающего выхода и позитива в труднопонимаемой окружающей действительности.

Она хорошо училась в школе, была прилежна и аккуратна, чем привлекала к себе взгляды учителей, которые старались всевозможными способами усилить ее внимание к учебе, добру и просветительской культуре. Многие из них даже видели в ее лице будущего педагога.

После школы, которую Света закончила очень хорошо и только совсем немного не дотянула до серебряной медали, она, получившая воспитание в трудовой, рабочей семье, хотела жить самостоятельно, зарабатывать собственным трудом и чувствовать себя уверенно. Бывшие тогда в моде специальности юриста, экономиста и финансиста не очень увлекали ее. Но именно случай решил ее судьбу в выборе профессии.

Подруга решила поступать в финансовый институт и попросила сначала помочь, а потом и составить ей компанию при поступлении. И Света из солидарности подала документы и пошла с ней на экзамены, которые, в отличие от подруги, успешно сдала и была зачислена на первый курс. Начав учебу, для обретения самостоятельности она искала подработку. Ей предложили работу оператором в банке, и она перешла на вечернее отделение института.

Работа в банке ей понравилась. В офисе было приятно чисто, уютно. Клиенты были довольны ее внимательностью и врожденной чуткостью. Руководство банка и коллектив к ней относился тоже доброжелательно. Учеба по специальности способствовала ее финансовому росту и повышению по службе.

И сегодня в свои двадцать шесть Светлана – заместитель начальника отдела весьма представительного и успешного банка. Не было у нее ни завистливых подруг, ни подталкивающих к близким отношениям начальников. Она, как и в детстве, была независима и предпочитала гордое одиночество.

Несмотря на непонимание ее устремлений окружающими, она была рада своим мечтам и грезам. Но до сегодняшнего дня единственно, что не сходилось в ее жизни – это ее личное.

Нельзя сказать, что на нее не обращали внимания молодые мужчины банковской среды, но по ее меркам они были слишком развращены либо недостаточно серьезны.

Друзья Игоря, несомненно, нравились девушке и были ближе ей по духу, но она не понимала до конца глубины их переживаний, а их социальный негатив исходил как бы из другого мира и непонятной ей среды. Ведь она проводила большую часть своей жизни теперь вдалеке от их чаяний и забот. Поэтому и друзья брата не находили должного внимания ее души. Степан, который ухаживал за ней, был достоин, конечно, настоящей любви, но пока она не видела себя рядом с ним.

Ухаживания Степана она принимала и даже допускала, что возможно со временем могла бы найти с ним свое счастье. Сама она пока этого не хотела, что-то мешало сближению, звало ее дальше.

И вот неожиданно появился Всеволод. Он сразу придал всем ее мечтам яркую романтическую окраску. Девичьи чувства юности заиграли с новой силой, она почувствовала в себе двойной прилив сил.

К тому же Всеволод был из успешного мира. Его голубые глаза были для нее неповторимы и впитали все то небо таинственной неизвестности и надежды, которое бывает только в детстве и юности. Все это не оставляло сомнений, что это он, для кого она себя готовила и жила все это время.

Всеволод, общаясь со Светой, тоже попадал в мир детских безмятежных грез, которые отстраняли его от неуютной и надоедающей действительности. С ней он был, как в юности, весь в надеждах на положительный исход, который был где-то вдалеке от сегодняшнего дня. Ему не хотелось говорить с ней о своих проблемах, о своей жене, о сложностях на работе.

Она так естественно улыбалась, глядя на него, что Всеволод ощущал только тепло юной девушки. В самой юности из-за своей излишней осторожности, холодности или определенного страха быть не понятым он упустил этот необыкновенный момент юношеского влечения. А теперь все это было так просто; ответ он читал в открытых глазах девушки. И он окунулся, как в теплую воду лазурного чистого моря, и грелся на песке золотого пляжа.

Она растворила все трудности будничных сложностей его жизни, где из светлого для него была раньше только, возможно, одна рок-музыка. Сейчас он забыл и о ней.

Он пытался ей говорить о музыке, которая его захватывала. Но странно, что сейчас он сам находил противоречия в своих музыкальных сочинениях. Тогда он закрывал глаза и замолкал.

Она слушала и не очень понимала. Но то, что исходило от него, казалось ей теперь увлекательно-таинственным. Он приносил ей свои диски, она слушала их иногда наедине с собой. Доверие и желание ощутить радость вызывали в ней фантастические образы. Эту музыку она не знала, но теперь доверяла ей.

Она приняла его, совершенно не сопротивляясь и не сопоставляя своего избранника с кем-либо другим. Она приняла его как саму жизнь.

Она ни о чем его не спрашивала, и Всеволод на первых порах молчал о своей личной жизни. Когда он видел ее, радостно идущую навстречу, ему казалось, что кто-то сверху послал ему эту данность в виде чистого ангела любви.

Она так естественно сама поцеловала его на первом свидании, и он уже не сомневался, что судьба сама сделала выбор, и покорился ей в сладостном порыве.

Он чувствовал свое превосходство и хотел любыми способами его закрепить. И тогда он решил отвлечь Свету от бывших друзей, семьи и поразить ее своим современным восприятием жизни и необычным достатком. Он взял кредит и бросал деньги направо и налево, как бы играя в беззаботное детство и юность. Он видел, как это приятно ей, как и любой женщине, ощущающей покровительство. И хотя она к этому не очень привыкла, он добился своего, угождая любой ее прихоти, и с удовольствием чувствовал свою значимость.

Они часто ездили на машине в рабочее время и бывали дома у нее, когда квартира была пуста. Света сама не хотела показывать своей связи. Она знала, что Игорь был бы не очень доволен этим. Брата она очень любила, и до появления Всеволода он был частью ее личной жизни.

Всеволод был доволен, что вернулся в юность душой и телом. Даже Римма со своей гламурностью ушла далеко на второй план. Он держался с ней теперь более сдержано, но брал ее машину довольно регулярно.

Влюбленные говорили между собой не так много: их души понимали друг друга без слов.

– Ты стал молчаливый, – тихо говорила она.

– Мне с тобой хорошо и без слов, – отвечал он и видел, что она ждала этого ответа.

Однажды они поехали купаться на малолюдное место Москвы-реки. У воды вдруг накатила туча, и пошел дождь. Они молча глядели на стекающие по стеклам капли и уже хотели уезжать, но дождь также неожиданно прекратился. Деревья у реки стояли, окутанные тонким запахом листвы и свежей капели. Вокруг не было ни души.

– Хочу купаться, – смело первой побежала к воде Света.

Она, весело плещась, входила в воду. Всеволод шел медленно, любуясь ее красивым станом.

Насладившись прохладой, они выходили из воды. Она игриво обрызгала его, и он увидел в ее глазах разноликую синеву водной ряби. Они побежали к машине и в поцелуе забыли обо всем. На их ресницах, как алмазы, заискрились едва заметные капли. Когда вновь пошли к теплой ласкающей воде, Всеволод нечаянно задел ветку березы и ее глаза и волосы вновь засветились от бисера осыпающейся влаги.

Они сидели долго на берегу и радовались пурпурному солнцу и прохладе воды.

Всеволод был в эйфории любовной гармонии. Влияние бескорыстной ответной любви могло иметь определенный поворот в его жизни и мировоззрении. Нужно было только решиться, но слишком много было проблем вокруг. Они кружили вокруг него как назойливые мухи, когда он оставался один сам с собой. Рядом же со Светой ему было хорошо и не надо было глубоко задумываться.

5

Виктория неожиданно ощутила себя одной. Она сразу почувствовала, и это было чисто женское ощущение.

Как это приходит в голову одному Богу известно, но Вика вдруг поняла присутствие другой женщины во взаимоотношениях с мужем.

Это бывает незримо: неожиданный неизвестный запах духов, другой цвет волос на одежде, задумчивый безразлично чужой взгляд при разговоре с ней – все это вдруг выстроилось в одну линию, как парад планет.

Она уже знала характер мужа. Знала, что у него нет понятия ответственности за семью, скорее он презирал ограничение своей свободы. Оба они по Зодиакальному знаку были Весами, но она по восточному календарю преданная Собака, а он независимый и надменный Дракон.

«Почему мне это никогда не приходило в голову раньше?» – вдруг всплыло в ее голове.

Она знала, что для Весов очень важным объектом являются друзья – вот это прямая линия для понимания. Она и сама была дружелюбная, общительная и доверяла людям.

«Но в отрыве от семьи… это всего лишь завистливые разговоры, шумные компании и ничего более…», – продолжала размышлять она.

Первый раз Вика почувствовала это отторжение, когда ехала домой после посещения своей подруги. Она остро почувствовала клетку, в которой она оказалась и, к сожалению, отметила, что эта клетка была далеко не золотой, как у подруги.

Порой, после долгого молчания с мужем она неожиданно с тревогой ощущала, что и ребенок был определенным фетишем, символом престижа для многочисленных друзей и знакомых мужа. Ей и раньше приходили страшные мысли, что Всеволод просто самовлюбленный эгоист, своеобразно использующий ее в качестве красивой куклы. Мысли эти она сразу же отгоняла, но теперь прозрение пришло, и своей ясностью отрезвило окончательно.

Вика отчетливо поняла, что опираться в жизни на мужа бесполезно.

Он в свое время приучил ее пользоваться кредитными карточками.

– Откуда эти карточки? Где ты их берешь? – однажды обратилась она к нему.

– По ним выгодней расплачиваться. Они без процентов на месяц, – отреагировал он.

– А если не успеешь возвратить долг?

Всеволод молчал.

– Взял кредит! Тоже мне, крутой… А расплачиваться будут жена и сын?

Всеволод оторопел, он не видел раньше подобных реакций.

– Забери свои карточки! Я пойду на работу… Или, в крайнем случае, возьму в долг у родителей, – разгадав денежную западню, резко бросила она.

С этого дня она смотрела на все через свое пробуждение и отрешенно начинала заниматься собой. Ребенка она передала на время родителям и сама восстановилась на работе. У нее уже был четкий план наперед: ясли, потом садик для сына, через год она твердо должна стоять на ногах.

Через два месяца она перешла в новый отдел и стала экспертом по оценке драгоценных камней. Теперь она участвовала в конкурсах повышения квалификации, ее окружали интересные люди, жизнь становилась интереснее и более значимой.

Теперь уже прошлая жизнь с мужем казалась скучной и однообразной, бывшая любовь – случайным увлечением.

Она сама инициировала развод, чем вызвала удивление и даже негодование мужа, который сделал вид, что сопротивляется этому.

С момента получения свидетельства о разводе она даже с каким-то ожесточением наверстывала потери времени своего самосовершенствования. Работа направила ее на курсы английского языка, по результатам тестирования она заняла неплохое место в рейтинге на повышение по службе.

Несмотря на возможные успехи, на душе не было легко, так как реальные продвижения сотрудников наблюдались очень редко.

Многие сослуживцы даже удивлялись ее желанию повысить свои знания и добиться в жизни чего-то нового. Ее учеба на курсах языка, которая давалась немалым трудом, отнимала уйму времени, которое, конечно, хотелось использовать на отдых и развлечения.

– Все равно это бестолку. Вряд ли будут продвигать по службе без блата и заинтересованности, – говорили ей все наперебой.

Но Вика с непонятным даже для нее упорством продолжала надеяться на лучшее.

В жизни вокруг нее было мало, а скорее не было примеров настоящей самоотдачи и самореализации. Многие подруги добились чего-то, но благодаря замужеству или родственным связям.

От своего мужа она уже ничего не ждала и настороженно относилась к мужской особи вообще.

И все же она каким-то внутренним чувством ощущала надежду и понимала, что выход есть, и все зависит от нее. И впереди еще может быть много нового. Прежде всего – она молода и любовь может еще коснуться ее не раз. Она понимала, что даже зацикливаться на возможных успехах тоже не разумно и бесперспективно.

«Надо не оглядываться и жить своей молодой независимой жизнью, и главное – у меня есть любимый взрослеющий сын, заботы о котором наполняют смыслом эту непонятную окружающую действительность», – была уверена она.

6

Наступающая осень всегда обостряет чувства. Все чаще небо заволакивают неожиданно надвигающиеся темные тучи, довольно редкими становятся теплые дни. Чувствующие уходящее лето, собираются в стаи перелетные птицы. Первые опадавшие листья разлетаются от ветра, засоряя улицы и переулки своими хаотичными неопрятными кучами.

Всеволод забыл, что дал обещание сходить с ребятами на «Марш миллионов», но после напоминания Светы ему уже было неудобно отказываться. А ей было интересно посмотреть необычное шествие и она заранее радовалась, что будет рядом со Всеволодом.

Марш от Пушкинской площади был запланирован на 14 часов.

Еще в метро, ожидая Светлану, Всеволод чувствовал внутреннее напряжение. Оно ощущалось из-за волнения заполнивших станцию таких же ожидающих встречи людей. Народ собирался самый разный, но у каждого в глазах читалось общее радостное ожидание необычной и позитивной разрядки протеста. У некоторых в руках были тубусы с флагами. Многие – с небольшими плакатами. Видно было, что среди них были и приезжие. Но в основном это были москвичи, которые оказались по разным причинам недовольными сегодняшней действительностью. Многие стояли группами и ожидали «своих», устремив все внимание на выходящих из вагонов людей.

Света появилась внезапно из распахнутой двери вагона, приветливо улыбнулась, взяла его за руку и повела наверх.

Вышли на переполненную людьми Пушкинскую. Народу было много. Все разбиты по кучкам, у большинства из которых была своя печатная продукция с разными политическими позициями, которую распространяли и при необходимости разъясняли. Особое место среди них заняли два оппозиционера, которые давали интервью журналистам. Народ буквально облепил их, и подойти ближе было практически невозможно.

Бросался в глаза громадный плакат «Долой президентское самодержавие».

Всеволод со Светой походили по площади: здесь было много людей с плакатами, призывами, знаменами, которые также раздавали печатные издания:

– «Свободная речь» партии «Демократический выбор» с ее спокойной оценкой сегодняшнего момента вышеназванного президентского самодержавия и призывом активно работать на выборах в регионах и муниципалитетах,

– «Левый фронт» с его призывом «Власть миллионам, а не миллионерам!»,

– движение «Светлые силы» с его предложением передачи власти народному референдуму,

– движение «Набат против технотронной диктатуры и Единой Универсальной электронной карты»,

– движение «Сопротивление» с ее ответственной гражданской позицией против произвола созданных властью кланов, противоречащих интересам граждан,

– разъясняющие свою, как оказалось, отнюдь не экстремистскую программу националисты,

– и, наконец, открыто выступающие против созданного тоталитарного капитализма социалистические движения, в том числе КПРФ с ее конкретной программой выхода из создавшегося тупика.

Особое место занимали группы военных, тут были и люди под военно-морским Андреевским флагом и с символами ВДВ и просто отрядов, прошедших Афган и Чечню.

На площади присутствовала и полиция, но вели они себя как-то отрешенно и безразлично к людям.

– Наши наверняка уже строятся в колоны, – весело объявила Света, уводя Всеволода к бульвару.

Перед Страстным стояли ряды пропускных ворот с металлоискателями.

После проверки народ разбился на две колонны – по левой и правой сторонам бульвара.

Построение колонн демонстрантов практически растянулось до конца Страстного бульвара. Всеволод со Светой зашли почти до середины, но «своих» не нашли.

Здесь было много студентов и молодежи из всех слоев общества. Все с пытливыми и раскованными взглядами. Пришедшие люди определялись в группы и стройные колоны.

Среди них выделялись активисты, которые больше передвигались, заботились о стройности колонн и равномерном распределении людей. Было заметно, что многие пришли парами, как и Всеволод со Светой «посмотреть», но в основном подготовленная к митингам публика со своей символьной атрибутикой, флагами и транспарантами.

Небольшой ветерок весело трепал бело-зеленые, красные, голубые знамена и плакаты.

Неожиданно в небе над бульваром появился вертолет.

Были непонятны причины его появления. Он долго висел, замирая на несколько минут над бульваром, как бы рассматривая собравшихся.

Люди подымали голову, глядя с удивлением на непонятные маневры воздушного судна.

Но через 10 минут все весело начали смеяться.

– Летай, летай… белый журавль, – покрикивали стоящие люди, имея ввиду последнюю телепередачу с полетом Путина на дельтаплане, сопровождающего белых редких журавлей.

Время уже давно перевалило за 14 часов, но колонны еще стояли наготове к движению.

И вот они двинулись, зашевелились плакаты, транспаранты и люди с приятным чувством первого движения после долгого стояния. Процессия устремилась вперед. Тут же появились видеокамеры корреспондентов и просто стоящих на тротуарах «зевак», которые снимали атрибутику или отдельные лица в колоннах.

Всеволод и Света пошли сначала по правой части, пристроившись к красивой колонне с черно-желто-белым полотнищем российско-имперского флага. Впереди были знамена зелено-белых «Яблочников», а также необычного желтоколесного «Коловрата».

На Покровке перешли на левую часть марша, увидев друзей, и примкнули к колонне военных. Игорь, Иван и Вячеслав были в форме. Степан, который шел с ними в колонне, был в гражданском. Среди них были и десантники, и моряки.

Военные группы шли в колоннах свободно, но чувствовалось, что они могут легко сомкнуться в монолитный строй.

Фоторепортеры с камерами – наши и иностранные – внимательно снимали движение.

На протяжении всего Петровского бульвара именно к этой части марша были приковано внимание.

Военные с удовольствием приняли красивую девушку в свой строй, и Света улыбалась ребятам и своему брату. Ей было приятно быть рядом. Всеволод же, напротив, чувствовал определенную скованность и немного приотстал. Она поворачивалась и махала ему изредка рукой.

Всеволод делал вид, что продвигается к ней.

Он шел в толпе, впереди кричали:

– Лучше журавль в небе, чем дятел в кремле!

– Путин, улетай!

– Тля, вон из кремля!

И в завершении, резко.

– Путин – вор!

Неожиданно для себя Всеволод тоже начал произносить эти слова, но внутренне был далек от понимания их смысла. Ему объяснили, что из-за административного ресурса, которым были пропитаны выборы, было украдено множество голосов избирателей на предыдущих выборах.

Всеволод, выкрикивая лозунги вместе с толпой, как-то странно ощутил себя ее неотъемлемой частью. И это теперь был вовсе не обычный человек приятной наружности, немного робкий и неуверенный. Теперь он был готов на многое вместе с этой образовавшей рядом с ним массой людей.

Многие в толпе рассказывали, что прошлая, декабрьская демонстрация была более многочисленной, но из-за боязни репрессий и безысходности поменять власть демократическим путем, многие остались дома.

Сам же Всеволод никогда на выборы не ходил, считая это бесполезным занятием, но теперь понял, что тем самым он принес свой голос именно за партию власти и ее лидера.

На Трубной площади колонны объединились и тут же опять разошлись на подъеме вверх на Рождественский бульвар. Снизу Трубной была видна мощь демонстрации.

«Левый фронт» проходил по площади под крики ниженазванных лозунгов.

Опять над колоннами появился все тот же вертолет и продолжал кружить.

Перед Сретенкой движение замедлилось из-за периодического пропуска рядов автомобилей по улице. Колонна военных ушла намного дальше вперед.

Зато на Сретенском бульваре все были опять объединены единым порывом и смело кричали «заготовки» антиправительственных лозунгов.

На повороте с бульвара на проспект Сахарова образовался небольшой затор, который выдавил немногочисленную партию людей за оцепление полиции.

Всеволод попал в число этих выброшенных скоростью движения и оказался за пределами шествия демонстрантов.

Он выделялся своим спокойствием из недовольных от этого маневра людей. К нему подошел офицер полиции:

– Молодой человек, что вас связывает с этой грубой толпой?

– Почему грубой? – спокойно произнес Всеволод, – Я вовсе не считаю ее таковой.

Полицейский внимательно посмотрел на него.

– Вы, наверно, безработный? – задумчиво произнес офицер.

Всеволод не без удовольствия назвал свою фирму и должность.

– А можно вашу фамилию? – полицейский вынул блокнот.

Всеволод смело и даже надменно назвался.

«Этот офицеришка строит тут из себя», – с усмешкой подумал он.

Офицер записал.

– Странно… Что вам надо здесь… с этими?

– Это не мои, это – так…

– А вы можете назвать, как вы выразились, этих… «так»?

– Да, легко. Могу, – смело отозвался Всеволод.

Он назвал Игоря и Степана.

– Идите, гражданин… метро – вот, почти рядом.

Немного опомнившись, он понял, что благодаря своим эмоциям и надменному бахвальству погорячился дать интересующие полицию комментарии.

Он, конечно, не пошел к метро, а с усилием пробрался через оцепление опять в строй демонстрантов и начал продвигаться вперед, чтобы догнать Светлану.

На проспекте Сахарова обе колонны выступали уже единым фронтом.

Руководители колонн ровняли людей в соответствии с направляющими плакатами.

Здесь уже вдоль движения были расставлены полицейские, особенно они выделялись в месте пересечения с Садово-Спасской: военные в черных касках, построившиеся в несколько рядов.

Все это время продолжал летать один и тот же вертолет. Теперь уж было ясно, что он отслеживает движение и считает демонстрантов.

Вдалеке показалась трибуна. Всеволод пошел быстрее, опережая все подходящие колонны. Скоро он ее увидел впереди в метрах двадцати от себя знакомую колонну военных. Света стояла рядом с Игорем и Степаном и вглядывалась назад, ища глазами Всеволода. Он видел ее, продолжал протискиваться через толпу и скоро уже был рядом.

Колонны останавливались у трибуны. Последующие колонны все прибывали. Всеволод посмотрел назад. От бульвара до трибуны была монолитная толпа демонстрантов.

Лидеры – вышедшие из колонн и приехавшие – долго собирались и через минут двадцать начались выступления. Все они ярко критиковали настоящую власть, призвали к объединению всех демократических сил. Многие отмечали, что сегодняшнее молчание усугубит положение в будущем и встанет необходимость резких перемен, которые опять, как и в который раз, приведут к тяжелым последствиям. Среди выступающих были не только молодые политики. Всеволод узнал, что около 20-ти человек сидят в тюрьме после предыдущего митинга протеста. И все эти рядовые граждане являлись пострадавшими от репрессий власти.

Почти все выступающие выражали солидарность с этими пострадавшими гражданами, арестованными за участие в митинге «на Болотной».

Когда назвались конкретные фамилии арестованных, Всеволод не без опасения вспомнил о своем разговоре с полицейским. Ребятам он ничего не сказал.

Были выступления посвященные Pussy Riot. Всеволод к этой группе относился как к надуманной проблеме, но здесь он узнал, что само выступление было адресовано против главы государства. И то, что оно произошло в Храме Христа Спасителя, было для того, чтобы привлечь больше внимания к сути этого протеста.

Перерывы между выступлениями лидеров занимали музыкальные группы.

Впечатление от многочисленных выступлений осталось необычно познавательным для Всеволода. И главное – в них было то, что наше общество постепенно просыпается от безнадежности перестроечного забвения и застоя. Движение это, немного шершавое и даже грубое, но необходимое для появления ростков совершенства сегодняшней власти.

Часа через два Всеволод со Светой решили покинуть собрание. Они пошли через вокзал в метро. Ребята еще остались.

– Как тебе демонстрация? – спросила Света.

– Интересно. Я многое узнал.

– Ну, вот, значит не зря пошли?

– Конечно, – улыбнулся Всеволод, – Зайдем к тебе?

– Да, – согласилась она.

Они знали, что Игорь с ребятами еще долго будет около трибун.

7

Римма Леонидовна своими активными действиями не сразу, но добилась внесения необходимых изменений в условия того злосчастного договора, минимизировала потери фирмы и даже добилась небольшой компенсации за предыдущие некачественные поставки. Через три месяца поставки в части качества стали безупречными.

Всеволод, понимая, что от положительного решения этого вопроса зависит его дальнейшая судьба, и активно ей помогал, ездил в Красноярск и, как говориться, «рыл землю» под контрагентом. Он же и выяснил причины неприятного инцидента: у поставщика скопилось определенное количество некачественной продукции, которую он хотел незаметно реализовать, зная о непредвиденных потребностях заказчика. Под давлением возможности разрыва договора Римма Леонидовна нашла способ исправления своего промаха и компромиссное решение для всех.

Сначала она пыталась найти контакт с приложившим немало усилий к подписанию договора Арсением Львовичем. И каково было ее изумление, когда она узнала, что он, этот холеный холостяк, только казался провинциальным ловеласом, а на самом деле был обычным мошенником, сполна востребованным нашим временем. Его биография и формирование характера были результатом постоянного поиска продажи себя в нашем потерянном мире.

Римма Леонидовна сейчас с презрением вспоминала о встрече с ним, как о странном и неприятном сне.

Она даже не знала, что он не имел настоящей специальности. Начинал наш герой с того, что увлекся театральной жизнью, даже проучился полтора года в театральной школе, не брезгующим дешевыми пьесками и водевилями, но в связи с перестроечными переменами быстро охладел к этому занятию и проникся желанием срубить в легкую побольше денег. Потом заразился этим желанием настолько, что свернуть с этого пути не представлялось возможным из-за полного отсутствия моральных и профессиональных навыков. Тогда он прирабатывал в редакции небольшими статейками или стишками на угодные власти темы. В период рассвета горбачевских соплей его нашла и сделала своим представителем малоизвестная бельгийская фирма, которая собирала информацию о состоянии бизнеса в России и приторговывала дешевым ширпотребом. Арсений Львович стал красиво одеваться, следить за своими ногтями. Он стал приметен на людях. Быстро входил в доверие, так как артистические навыки всегда были сродни изобретательному предательству и шпионажу.

Примечательно, что умение врать и лукавить всегда было редким для русского, но последнее время подобные качества распространяются подобно непобедимому вирусу. Когда фирма развалилась, Арсений Львович, искушенный в мошенничестве, немного пообтрепался, но приобретенные навыки время от времени оказывались востребованы.

В нужный момент он предлагал свои услуги, и «срывов» было не так уж много. Случайно оказавшись на сырьевой фирме, он смело за небольшое вознаграждение предложил свои услуги по снижению цены.

Как это странно ни звучит, но непотопляемые способности Арсения Львовича давали ему достаточно обеспеченную жизнь, респектабельность и положительное отношение окружающих.

Римма Леонидовна при всей своей женственности была продуктом своего времени и человеком далеко не посредственным, смелым и даже жестким в отношениях с людьми. По большому счету она доверяла людям, но при потере доверия резко начинала презирать и старалась ограничить себя в общении с ними.

Отношения Риммы Леонидовны с Всеволодом развивались доброжелательно, и она постепенно привыкала к нему. Она ему доверяла, ездила вместе с ним на переговоры, но реальный бизнес он перенимал слабо, не был еще внимательным к мелочам, которые очень важны в стратегии и, к сожалению, большой поддержки в делах от его участия она пока не ощущала, но продолжала надеяться на лучшее. Она часто давала ему свою машину в рабочее время для мелких поручений, как по работе, так и по личной надобности.

Она поощряла его инициативные предложения, старалась откликаться на просьбы, прощала его личные слабости, хотя порой и чувствовала возможность мелкого злоупотребления. Она нисколько не удивилась его просьбам и помнила, что они появились, когда она сама первая предложила ему свою машину.

– Римма Леонидовна, я звонил в фирму, куда я отвозил документы, они просили заехать… там какие-то вопросы.

– Ну, и какие предложения?

– С вашего разрешения, я съезжу после обеда… возьму вашу машину.

– Хорошо… Если будут сложности, звоните… Но к шести машина должна быть у входа.

– Спасибо, Римма Леонидовна.

Однажды она обратила внимание на темный волос на сидении и небольшую пуговку явно от женской одежды. Она спросила об этом Всеволода, как бы случайно. Реакция ее насторожила:

– Да подвозил одну девушку.

– Извоз при вашем статусе не приемлем, – не очень жестко отреагировала она.

– Она очень спешила… стало жалко.

«А мальчик-то не простой… но лжет правдоподобно» – промолчала она.

Возвращаясь однажды вечером домой, Римма Леонидовна попала в пробку, взяла сумку, чтобы достать носовой платок, включила свет в салоне, и взгляд ее упал на недорогую сережку. Такую бижутерию не носили ее друзья, тем более она сама.

– А этот мальчик – не промах! А с виду кажется смирным ягненком, – вырвалось у Риммы Леонидовны.

«А нужно ли мне все это?» – подумала она про себя.

– Вот Всеволод Петрович, вы сами подписали себе приговор. И не случайно меня что-то все время сдерживало. Пожалуй, разбираться подробно я не буду, – раздумывала вслух Римма Леонидовна.

Она вдруг вспомнила прочитанную когда-то мысль, что серо-голубые глаза признак определенной скрытности и даже ущербности генетического однообразия.

Она, так же как Альберт Иосифович, никогда не опускалась до мелочей.

Придя домой в несколько расстроенных чувствах, она с особой лаской гладила своего любимого кота. Ему была отдана вся ее нерастраченная любовь.

Кот воспринимал внимание хозяйки как должное, был горд таким отношением, но мечтал только о вкусном вечернем ужине. И причиной его равнодушия к ласке была та же хозяйка, которая ради собственного спокойствия кастрировала его еще в раннем возрасте.

Утром Римма Леонидовна, чтобы лишний раз не напоминать руководству, позвонила Николаю Константиновичу и, напирая на отсутствие должной квалификации и нежелание ее повышать, попросила кадровика начать компанию по увольнению Всеволода.

– Хорошо, Римма Леонидовна. Я понял… Тем более Альберт Иосифович просил решить этот вопрос самостоятельно… И я его не буду ставить в известность.

– Вот и прекрасно, – была рада Римма Леонидовна.

Николай Константинович еще задолго до этого чувствовал и почти с полной уверенностью знал, что такой сигнал обязательно поступит.

Подготовить обоснование для увольнения не составляло для Николая Константиновича большого труда. Обычно такого рода информация собиралась достаточно быстро и выявлялась по четко отработанной схеме через постоянное видеонаблюдение и службу слежения. Для сбора компромата использовались опоздания, необоснованный уход с места работы, несоблюдение режима и даже косвенно высказывания против руководства. С учетом имеющегося предупреждения необходимо было еще одно замечание и максимум две недели чтобы «по собственному желанию» больше не видеть сотрудника в стенах фирмы.

Но неожиданное обстоятельство значительно ускорило этот процесс.

В службу безопасности пришла информация из полиции о том, что сотрудник фирмы посещает «Марши протеста» против власти. Там же была директива о проведении соответствующей профилактической работы среди персонала и требования исключить подобные случаи впредь.

Каково же было изумление Николая Константиновича, когда этим сотрудником оказался его «крестник» – Всеволод.

Это упрощало дело с увольнением, но по инструкции надо было доложить об этом Альберту Иосифовичу, что было очень неприятно, так как косвенно опасная тень падала и на него самого.

Николай Константинович был сильно обеспокоен этим обстоятельством, которое сильно дискредитировало его перед директором. Он был не в силах понять, как он мог совсем не заметить в характере Всеволода возможности протеста.

И он, этот протест, настораживал и даже вызывал страх.

«Чего-то я еще не понимаю в этой, казалось бы, незамысловатой жизни», – думал он.

Николай Константинович не мог отделаться телефонным звонком, так как это была строго закрытая информация.

К его радости, Альберт Иосифович воспринял сообщение из полиции без последствий для кадровика и довольно спокойно:

– Странная молодежь… Непонятная… Какая глупость и безрассудство – Марш протеста! Не понимают молодые люди смысла денег… Все хотят сразу…

– Вы совершенно правы… Мне тоже непонятны эти действия…

– Ну вот, видите, и вы такого же мнения.

– Я должен сказать, что Римма Леонидовна еще неделю назад просила готовить документы для его увольнения.

Альберт Иосифович про себя улыбнулся:

«Все-таки не подошел ей…», – в глубине души он испытывал удовлетворение.

– Надеюсь, что вы знаете, что надо делать?

– Конечно, Альберт Иосифович. Максимум – через две недели его не будет в стенах нашей фирмы.

Николай Константинович быстро вышел, радуясь, что мысли начальника не вышли за пределы полученной информации.

8

Николай Константинович утром отдал руководству подготовленный приказ на увольнение Всеволода, и уже к обеду получил его обратно с подписью Альберта Иосифовича.

Он оформил увольнение Всеволода не по «собственному», а с дисциплинарным взысканием за нарушения трудовой дисциплины и знал о последствиях этого, хотя и сочувствовал молодому человеку. Но таков был результат всех событий, связанных с его «крестником». Тем не менее, при всей жесткости этого решения он испытывал какую-то неприятную безысходность.

«Не завидую я современной молодежи», – думал он про себя, – «Раньше стремились к знаниям, они открывали перспективы… Ведь у молодых должны быть идеалы… иначе – все пустое…»

Николай Константинович мысленно представил всех влиятельных лиц фирмы, и на лице неудержимо возникла ухмылка.

«Идеалы, действительно, найти трудно…»

Он хорошо знал, что амбициозные высокообразованные специалисты сегодня не очень востребованы: они быстро становятся конкурентами. И потому их вытесняют удобные бессловесные исполнители.

«А что дальше?» – размышлял он.

Николай Константинович чувствовал свою ответственность за несостоявшегося работника и, к тому же, не мог забыть резкие слова Альберта Иосифовича в свой адрес. Внутри скребли кошки, будто сам он получил «от ворот поворот».

«А что, полагаю, что это тоже возможно…» – подумал спокойно он.

Он прекрасно знал непреложное правило: если ты необходим, то и востребован.

«Но остается очень важный вопрос: кому ты нужен и зачем? Как это ни прискорбно, но ведь именно для этого я и работаю здесь, зная, что нужно им… значит, работаю, в сущности, как бессловесный раб…»

Николай Константинович получил в свое время неплохое техническое образование, мысли его были часто рядом с передовыми идеями науки. Например, теория большого взрыва, объясняющая расширение вселенского космического пространства, наполненного галактической материей и реликтовым светом.

Непревзойденное по гениальности уравнение Эйнштейна подтверждает факт, что дающая нам жизнь энергия зависит от массы и скорости света, причем последняя находится в квадратичной зависимости. Являющееся частью пространства время здесь косвенно связано лишь со скоростью света.

До большого взрыва пространство было заключено в нечто, что физики определили и назвали всепоглощающей черной дырой. Трудно представить эту самую черную дыру, которая уничтожает все, в том числе и время. Все замирает, никакого движения.

Даже идея божественного создания вселенной при этом напрочь разрушается, ибо у Бога не было ни капли времени, чтобы произнести хотя бы: «Да будет свет!»

Загадка зарождения и смерти человека очень близка к этому научному описанию мироздания. Рождение и взросление человека или расширение и размножение клеток организма, накопление энергии, старение и вплоть до смерти, казалось бы, обязательно должны сопровождаться свечением или, как говорит нам религия, святым духом.

Так вот это свечение и интересовало Николая Константиновича.

«Может быть, вся суть жизни, о причинах зарождения которой так долго не могут договориться философы, лежит в простой истине, что материя и дух или свет души, по существу, не могут существовать друг без друга», – думал он, – «Вот Эйнштейн… Тоже Альберт… С виду шкодник и проказник, с усмешкой относящийся к серьезным вещам, а по восприятию жизни – гений. И Альберт Иосифович, невеселый, молчаливый, резкий в оценках, хотя, в общем, тоже не лишен достоинств, но жизни не чувствует, плодит рабов для своего обогащения. А богатства-то эти накоплены предыдущими поколениями…»

Николай Константинович позвонил Всеволоду, сообщил, что подписан приказ о его увольнении и просил зайти.

Всеволод был предупрежден задолго до этого, но надеялся, что все образуется и в глубине души считал это недоразумением. Он говорил об этом со своей начальницей. После того, как Римма Леонидовна спокойно и почти ласково объяснила, что она не в курсе и это решение руководства, связанное с выявленными нарушениями режима службой безопасности, он даже успокоился.

Но после звонка кадровика Всеволод был необычно растерян. Он, еще не понимая до конца, что произошло, спустился на второй этаж и зашел в кабинет.

Почувствовав его волнение, Николай Константинович был немногословен.

– Проходите, Всеволод Петрович.

Всеволод безропотно сел, с надеждой глядя на кадровика.

– Николай Константинович, для меня все-таки осталось непонятным решение об увольнении.

Кадровик попытался еще раз объяснить:

– Пожалуй, надо было вам согласиться со мной… и перейти в производственный отдел.

– Но я думал, что Римма Леонидовна сможет меня защитить.

– Странный вы человек, Всеволод Петрович. Работаете у нас совсем немного, советы не слушаете, людей совсем не знаете… здешних взаимоотношений не понимаете.

Всеволод поднял глаза.

– Что же вы посоветуете мне теперь делать?

Николай Константинович проникся сочувствием – так много в них было наивного разочарования.

– Но вы же не хотели меня слушать. А сейчас уже советы не помогут…

«Что же мне ему посоветовать? Быть осторожней? Но это в мои пятьдесят с хвостиком будет понятно. А в тридцать? …А ведь он слабый и… не самостоятельный».

Николай Константинович сухо произнес:

– Вот, распишитесь в приказе.

Всеволод расписался, не глядя.

– Вы даже не читаете, по каким причинам вас увольняют.

– А какая разница?

– Просто надо быть внимательней к себе, к своей жизни…

– А что можно изменить, если приказ подписан?

– Вы правы… сейчас ничего уже сделать нельзя. Хочу вам объяснить. В течение испытательного срока вы получили предупреждение, потом – нарушали дисциплину: не раз отсутствовали на работе более 4х часов.

Всеволод вспомнил о поездках в рабочее время.

– Но это же с согласия Риммы Леонидовны, – тихо произнес он.

«Совсем как маленький», – подумал кадровик.

– Вы знаете, Всеволод Петрович… Меня интересует один вопрос: зачем вы посещали митинги протеста?

– Откуда вам известно? – спросил он и тут же вспомнил прищуренные глаза полицейского офицера.

– Зачем вам все это? – продолжал Николай Николаевич.

– Да это просто так…

– Просто?

«До чего же он не серьезен… Как же я просмотрел», – кадровик отвернулся к окну.

«Хотя можно было заметить… амбициозный, умеренный в поиске, слабой воли и не способный реально оценивать ситуацию. И вовсе не случайно его музыкальное пристрастие к року».

Кадровик знал, что лирическая музыка воспитывает романтизм и реальную самооценку, а любовь к классике ведет к широкомасштабному мышлению, усиливает глубину мысли и силу характера. И логика его была предельно проста: во времена классики, в которой осталось лучшее, люди были чище, честнее, сильней. Со временем появился джаз, рок и, наконец, попса.

Не менее интересна была его своеобразная оценка человека по пристрастиям к живописи и архитектуре. Помимо эмансипации, тут важно разграничить чувственные ассоциации в понимании света и разноликой тени или тепла и тонкой прохлады.

В свое время он проникся сочувствием к молодому человеку, но после сегодняшнего разговора он стал ему совершенно безразличен.

– Всеволод Петрович, мне очень жаль, я искренне сочувствую вам.

– Спасибо.

– Трудовую книжку получите через час и… расчет в любое время в бухгалтерии, – посмотрел на Всеволода кадровик, – А пока вы свободны.

– Хорошо.

Всеволод вышел из кабинета.

Через пару часов он навсегда покинул офис. В кармане были последние после расчета деньги.

Всеволод зашел в бар. И сидел там уже не меньше часа. Настроение было прескверное. Жизнь повернулась тыльной стороной. Он еще и не ощутил до конца весь трагизм своего положения.

«Что делать с кредитом? Коллекторы всегда настороже», – вдруг всплыло в его голове.

Зазвонил телефон.

– Да, Света… Почему? Я помню… Давай встретимся.

9

Женщины любят цветы. Ежедневно миллионы этих растений срезают, чтобы украсить жизнь прекрасной половины человечества и доставить им удовольствие. Особенно красивы срезанные почти под корень с длинными стеблями розы или белые каллы, стоящие в высоких оригинальных вазах. Цветы эти самозабвенно радуются восторженным женским взглядам, не забывая издавать сладкие запахи ожидания любви.

Но через два-три дня они начинают увядать, не чувствуя корней, и только тогда начинают понимать, как жестоко с ними поступили люди.

Света была счастлива, она будто родилась заново. Живя почти всю свою жизнь в одиночестве, она теперь не представляла себя одну, без Всеволода. Она не только восхищалась, она верила в него. Света неожиданно спокойно восприняла известие, что ее любимый женат. Всеволод при этом старался поверхностно касаться этой темы в разговорах. Да и сама эта информация появилась как-то незаметно, случайно, объясняя невозможность быть вместе много времени. Всеволод этим как бы оставлял дистанцию, но не очень большую, так как Света еще не отвыкла часто быть одна. Он, конечно, говорил ей, что никогда до этого не любил и не хотел жениться. Просто обстоятельства, связанные с рождением ребенка, заставили его сделать это, что было отчасти и правдой.

Всеволод не делал ей много подарков, впрочем, она их не требовала и даже не очень любила. После работы они почти всегда обедали в красивых кафе и ресторанах или шли в кино или театр, что очень нравилось Свете. Она уже не спешила, как всегда, домой, в свой спальный район, а с удовольствием прогуливалась вдоль красивых витрин. Как гласит китайская мудрость «Музыка и яства останавливают проходящих странников».

За ужином Всеволод любил подчеркнуть, что здесь он завсегдатай, рекомендовал разные незнакомые блюда. И эти новые необычные впечатления вызывали у нее восторг. Света мечтала, что будет готовить эти блюда, когда они будут жить вместе.

Поздно вечером Всеволод провожал ее и потом возвращался домой. То, о чем он говорил со своей женой, тоже как-то не очень волновало Свету, так как она была совершенно уверена, что любит он только ее.

Более того, когда речь заходила о будущем, Всеволод приучил ее к мысли, что когда они будут жить вместе, то обязательно возьмут его сына у жены. Это обстоятельство любящего и преданного отца очень возвышало Всеволода в ее глазах. Она уже незримо считала, что у нее маленький трехлетний сын и заранее его беззаветно любила.

Естественно, ослепленная любовью, она не замечала его слабостей, его непостоянство, непоследовательность и в некоторых случаях противоречивость. В этом был свой резон, так как уж слишком в своей жизни она привыкла к определенности, а Всеволод был мастак находить неожиданные решения по открывающимся противоречиям, выкручиваться и красиво говорить воображаемую «правду», да к тому же так удивительно романтично.

Жена уже давно забрала у него ключи от квартиры, и он ночевал у друзей или у мамы, но, тем не менее, не решался сказать об том Свете. Сказать для него значило принять окончательного решение и связать свою жизнь со Светланой.

Игорь, чувствуя характер своего друга, не мог не заметить бурно развивающегося романа своей сестры, видел ее глубоко скрытую влюбленность и пытался несколько раз серьезно разговаривать с ней, но Света принимала все это на свой счет с неподдельной обидой и только отдалялась в мыслях от брата.

Разговоры же влюбленных и не касались пока тем глубоких взаимоотношений. Света воспринимала его через свои детские ощущения, девичьи мысли о беззаветной любви, а Всеволод, как правило, все обращал в шутку и не придавал большого значениям размышлениям «Малыша», как он ее теперь звал.

Света же помнила знаменитый фильм «Зимняя вишня», и хотела очень походить на красивую актрису.

– А когда мы с тобой опять поедем на природу, – говорила задиристо она.

– Зачем, Малыш, лучше в Таиланд или на Мальдивы.

– А я хочу обязательно на нашу природу, с рекой и лесом.

– Вот построю собственную дачу, – отшучивался Всеволод.

– А где ты строишь дачу? – приставала она.

– На Вешняковских прудах.

– Поедем, посмотрим.

– Пока нечего смотреть, только думаю.

– Я могла бы помочь, у меня есть накопления.

– Спасибо… еще не пришло время.

Света не настаивала. Она знала, что пока он не один, вопрос их общей собственности сохраняет свою неопределенность.

Недели две назад она заметила необычное состояние в своем теле и решила зайти к врачу. Врач, приятная молодая женщина в рассвете сил, после осмотра и процедур посмотрела на нее одобрительным взглядом: она понимала взгляды девушек, которые любимы и сам влюблены.

– Можете обрадовать своего возлюбленного, скоро вас будет трое, – положила она свою мягкую руку на плечо девушке.

Новость, что у нее будет ребенок, неожиданно придала ей еще больше сил. Как-то странно пришла радость доселе неизведанная. Ей ужасно захотелось сообщить об этом своему любимому. В порыве этого необычного чувства она набрала его номер.

Не помня себя она бежала на встречу со Всеволодом. Еще издалека она увидела знакомую фигуру, но он стоял в задумчивой растерянности, смотря отрешенно в сторону.

«Вот сейчас он будет совсем другой», – подумала она.

Света быстро подбежала.

– Куда сегодня ты меня поведешь? – игриво она взяла его за рукав.

– Куда… пойдем, посидим в кафе, – медленно отозвался Всеволод.

Светлана заметила, что он, в каком-то необычном состоянии.

– Ты что выпил, Сева?

– Есть немного.

– У вас на работе был корпоратив?

– Да нет.

– У тебя неприятности?

– Нет, – соврал Всеволод.

– Тогда в чем же дело?

– Ни в чем… просто так… Куда ты хочешь пойти?

Света немного задумалась. Они были на Славянской площади и медленно шли вверх к Политехническому. Она увидела здание Детского мира.

– Хочу в Детский мир! – капризно воскликнула она.

– Почему Детский мир? – улыбнулся Всеволод.

– Ну вот, хорошо, ты уже улыбаешься… Пойдем, посмотрим какими игрушками балуют детей.

– Пойдем, – взял ее под руку Всеволод.

Идя по бульвару, Светлана пыталась его развеселить, но Всеволод даже не отшучивался, как обычно. Они были очень удивлены, что знаменитый магазин уже два года находился на реконструкции.

– Я-то – понятно, но ты, видно, давно игрушек не покупал? – возмутилась Света.

Всеволод молчал. Света даже немного растерялась.

– Что бы ты сейчас купил своему сыну?

– Не знаю… Сейчас-то зачем?

– Просто сделать приятное ребенку…

– Я приду поздно, он будет спать, – сухо отозвался Всеволод.

Этот довод успокоил девушку.

– Никогда не забуду, что отец купил мне здесь фотоаппарат… А что бы ты купил своей дочери? – тихо игриво произнесла Света.

– Какой еще дочери?

– А вдруг бы у тебя родилась еще и дочь? – заглянула ему в глаза девушка.

– Не говори ерунды! – резко оборвал Всеволод.

– Ерунды? – заволновалась Света.

– Малыш, сегодня не время для шуток.

– Ты ведь прекрасно знаешь, что это вполне возможно, – напирала Света.

– Но, слава Богу, не пришло время. Сейчас это было бы просто ни к чему.

– А при чем тут время? Дети рождаются от любви, – ласково посмотрела она на него.

– Свет, перестать! Мне не нравиться твой язвительный тон.

– Он вовсе не язвительный. Мне сегодня сказали, что у меня будет… маленький.

Всеволод побледнел.

– Ты ничего не перепутала?

– А что ты так испугался? – глядя на него, вспыхнула она.

– Ты понимаешь, что сейчас это невозможно!

– Почему? У тебя будет повод быстрей развестись с женой, – попыталась она сгладить его возмущение.

– Только не сейчас…

– И что, мы будем ждать, когда мне стукнет тридцать? – раздраженно продолжала она.

Всеволод ничего не соображал. Все перемешалось в его голове, потеря работы, требующая на ребенка денег жена, почти бездомная жизнь и – теперь еще это.

Света заметила его замешательство, у нее, может быть в первый раз, росло возмущение.

– Выходит… вспышка любви закончилась, – неожиданно вырвалось у нее.

– Прекрати! – почти прокричал Всеволод.

– Я думала, что ты сегодня просто какой-то деревянный… А ты… – она не договорила и отвернувшись пошла он него.

Всеволод догнал ее.

– Скажи, Малыш, ты все это придумала?

– Да, придумала. Только не провожай меня.

– Почему?

– Мне надо побыть одной, – она твердо пошла к метро.

Всеволод остановился и в это момент понял, что Света говорила чистую правду. Он попытался догнать ее, но она повернулась и с ненавистью посмотрела на него. Ослепленный ее взглядом он стоял, как вкопанный, и видел, как она, не оборачиваясь, скрылась в переходе метро.

В это день он ночевал у Владимира, который, не придавая значения его беспокойству, с улыбкой передал ему адрес своего знакомого гинеколога.

– Кончай сопеть, Севка! Их еще таких будет… знаешь, сколько?

– Но она меня любит.

Всеволод все время видел обиженные глаза Светы.

– Слушай, ты хуже Виталия… Будь мужиком, – наливая виски, приговаривал друг.

Всеволод пил и потихоньку червь самооправдания овладевал его существом.

Весь следующий день он переживал разрыв, к обеду набрал номер Светы.

– Что ты хочешь мне сказать? – резко ответила она.

– Малыш, давай подумаем, что делать, – примирительно заговорил Всеволод.

Света никогда не могла себе представить, что окажется в такой ситуации. Сначала она, может в первый раз в жизни, готова была расплакаться, но собралась и надежда не покидала ее. Прошел день, и с каждым часом чувство, казавшееся ей ярким и непередаваемым, безвозвратно таяло от ее сухих слез и переживаний. Зная себя, она уже чувствовала: точка невозврата может наступить.

– Я тебе не Малыш… Пожалуйста, не звони мне больше, – отключила она телефон.

Всеволод опять пошел в бар и сидел там до вечера. Мир постепенно терял прочность и устойчивость.

Он понимал, что надо продолжать разговор, но только не по телефону.

Но ехать к ней домой, встречаться с Игорем, его друзьями, смотреть в глаза Степану было невозможно для его раздраженного самолюбия.

Из бара он вышел уже никакой и пошел в неопределенном направлении.

10

Как-то быстро ушли из нашей жизни лирические песни, которые будили романтику и заставляли обнажать чувства. Николаю Константиновичу неожиданно вспомнилось, как, будучи еще в молодости на заснеженном Крайнем Севере, он случайно услышал по радио песню о майских ландышах. Слова были примитивны, но выразительность свежести весны была неповторима, и на фоне метели и белых сугробов он почувствовал близость нежных цветов. Сейчас он вспомнил тот неповторимый миг.

Он ощущал, как жизненная энергия рождалась в нем с новой силой.

Николай Константинович лежал на столе общей терапии отделения тибетской медицины и ощущал расслабление и ласковые объятия приходящего здоровья. По всем членам разлилось тепло от теплых камней, которые лежали у него на груди и животе. Он практически не ощутил боли, когда ему вставили несколько игл уши.

Николай Константинович имел неплохое для своих лет здоровье и любил посещать необычные лечебницы, которые неожиданно открывали ответы на малозаметные в суете вопросы и побуждали к высоким мыслям.

Врач, пожилой монгол с короткими теплыми пальцами, начал процедуру по прогреву конечностей дымящимися сигарами. Тепло разливалось по всем его членам, сначала через каждый палец на ноге, потом через пятки, пальцы рук и ладони. Проникновение тепла было медленным и спокойным. Теперь он ощущал его и внутренними органами.

– Почему вы делаете это именно сигарами? – поинтересовался он.

Ответ сразил его своей простотой:

– Этот метод проверен веками, ему не менее 2000 лет.

Чтобы представить отделяющий период, ему достаточно было сравнить, что Петр Первый построил Санкт-Петербург всего 300 лет назад.

Врач-монгол вышел из кабинета, это было предусмотрено процедурой сеанса, когда пациент предавался высокими мыслями и напитывался энергией. Приятно было себя ощущать в глубоком понимании мироздания и природных сил.

Николай Константинович знал, что энергия человека пополняется через питание, дыхание и малозаметное космическое воздействие.

Теперь лежа на столе в чем мать родила, он чувствовал, что силы могут черпаться от чувства гармонии открытого для оздоровления тела и простирающегося из глубины веков понимания мира.

«Видимо, это как раз космическое воздействие. Оно одновременно и черпает информацию об изменяющемся мире через каждую личность», – думал он.

Он вспомнил, как в жарких странах неоднократно видел разнообразной формы термитники и удивлялся сложности и неповторимости этих сооружений. Было понятно, что сами муравьи представляют собой далеко не интеллектуальных существ, хотя каждый из них аккуратно строил это жилище по какой-то общей программе. Возможно, через воздействие необычной энергии каждое насекомое понимало свою конкретную задачу в общем проекте.

В основе жизни заложено здоровье и глубокая эволюция от простейших существ.

Но человек меняется, а изменения совпадают не со всеми космическими задачами. «Организмы отмирают, когда теряют свои опорные точки», – пришло ему в голову.

Николай Константинович вспомнил себя мальчиком, собирающим марки и застенчиво мечтавшим о дальних странах.

Как будто луч солнца ворвался в его душу. Перед глазами встала кроткая, преданная, ушедшая в небытие несколько лет назад мама с ее теплым ласковым взглядом. Как он любил и боготворил ее в детстве, потом уехал учиться и, увидев через несколько лет, не узнал ее, все понимающую маму. Она уже не пела с отцом и подругами задушевных поэтических песен, а все больше молчала и даже, как ему показалось, немного побаивалась его. Настороженно смотрели на него и близкие.

И все то время было пропитано запахом полыни, которого он давно уже не чувствовал вокруг.

А какие были песни детства! Только сейчас он вспомнил их неповторимый аромат; пели их в ходе праздничных застолий, во времена душевного подъема. Когда он приезжал позже, никто уже не пел за столом, стесняясь того былого единства. Почему-то все это так быстро и наглухо забылось.

Незримая тень тех времен постоянно присутствовала в его жизни, но видел он ее все реже и реже, почти не различая предметов, как через запотевшее стекло.

Но сейчас он чувствовал и ощущал своими органами эту тень или едва сохранившуюся волю почти уже ушедшего поколения.

Вспомнил он свою страстную любовь где-то в 35 лет. Она была яркая, с ответным чувством, будто сама природа или силы сверху участвовали в этом. Но Николай Николаевич не выдержал ее бурного напора, начал притормаживать, остерегаться, уходить от необычно нахлынувших эмоций и постепенно она затухла. Потом захотелось тепла, уюта, но это уже была другая любовь.

Вспомнил он размолвку и уход жены, начало своей холостой жизни, а потом, как следствие, и некоторое нежелание понимать женский пол. По существу, он привык к одиночеству, и это было теперь его смыслом жизни.

Сейчас трудно было понять, что он ждал от жизни.

Николай Константинович где-то читал, что человек очень похож на черный ящик с датчиками в виде своих ощущений. Улавливая определенные воздействия извне, он обрабатывает реакцию своих сенсоров и выстраивает для себя картину реального окружающего мира.

И эта картина реальности зависит от внутреннего восприятия, является весьма субъективной и зависит от определенных наработанных моделей. Поэтому каждое новое и необычное явление часто бывает просто незамеченным и неоцененным.

И не случайно говорят, что весь окружающий нас мир просто выстроенная иллюзия.

«Главное сохранять любопытство к жизни», – осенило его.

И это была живая и вполне здоровая мысль.

11

Всеволод шел «куда глаза глядят». Он помнил, что минут двадцать назад вышел с конечной станции метро, шел по светлой широкой улице, потом что-то его заставило свернуть в переулок, и теперь он впереди видел только свет, перемежающийся тенями. В голове была пустота и начинающаяся беспокоить боль.

При приближении свет оказался небольшим костром. Он подошел ближе. На ящике сидел заросший бородой с длинными руками и отсутствующим взглядом человек в облезлой куртке. Он казался колдуном на фоне этого огня, черных теней и свежего воздуха. Рядом стояли еще ящики, которые, видимо, были пищей для огня.

Всеволод сел на противоположный ящик, будто был знаком с этим странным существом и садился здесь каждый вечер.

Он также как неизвестный бородач молчал и смотрел на яркие языки пламени.

Место для костра было выбрано удачно, оно отгораживало двор невысокой стеной и создавало замкнутое пространство.

Только сейчас Всеволод увидел в огне что-то вроде шампура, на котором висел кусок мяса, формой похожей на общипанную птицу. Он также как и его сосед стал смотреть на этот предмет.

– Что? Тоже жрать будешь? – прохрипел бородач.

Всеволоду не хотелось отвечать.

– Впрочем, как хочешь, – колдун неожиданно проникся к пришельцу. Он давно уже сидел один, и компания явно ему импонировала.

Огонь объединял и вносил тепло общения.

– Кто вы? – неожиданно обратился Всеволод.

– Видимо, такой же, как и вы, – не сразу выдавил бородач.

Уверенным движением почерневших сильных рук он разломал близлежащий ящик и подбросил в костер.

– Я вас глубоко понимаю и сочувствую, – продолжал создатель очага.

Всеволод был удивлен: «Как этот получеловек мог его глубоко чувствовать и понимать?»

Он испытующе посмотрел на собеседника.

– А откуда вы-то сами взялись? – настойчиво продолжал интервьюировать пришелец.

– Да какая разница? А то, что обращаетесь на «вы»… Вовсе не обязательно.

– Почему?

– Как говорили раньше – по кочану.

– Зачем так грубо?

– У меня давно все грубо. И, кстати, это не всегда плохо.

– Ну, допустим.

– Ты пришел ко мне. Я не против компании. Но здесь мои законы.

– Твои законы?

– Ты пришел сюда и уже не уйдешь.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Я вижу кто ты и… что ты.

– И что я?

– Ты пришел правильно. Пришел к себе.

– Да брось дурить!

– Вижу я тебя насквозь. И здесь тебе тоже не будет хорошо.

– Почему?

– Я уже отвечал на подобный твой вопрос.

Всеволод уставился на бородача.

– Не смотри на меня так. Ты слаб для такой жизни.

– А ты сильный?

– Знаешь… Расскажу тебе притчу.

– Валяй!

– Однажды сильный медведь подружился с водяной крысой – нутрией. Жалея маленького зверька, он подкармливал ее.

– Этим что ли? – указал Всеволод на импровизированный шампур.

– Она, как и медведь, была всеядна.

– Ну-ну.

– Крыса стала игрива, благожелательна и с удовольствием воспринимала помощь и дружбу. Она доверялась силе и, как ей теперь казалось, понимала доброту. От природы она была очень живуча и пережила медведя. Когда его не стало, она удивилась тому, что ее некому кормить.

Волосатый бородач вынул поджаренную птицу и протянул приятелю:

– Попробуй.

– Не буду я есть твою гадость!

– Это пока ты брезгуешь.

Бородач оторвал кусок для Всеволода и положил на ящик. Другую половину с аппетитом стал поглощать:

– Слушай конец. Освободившись от дружбы, она стала неопрятна, шерсть ее поблекла и топорщилась. Она уже не хотела жить у воды и ушла в стаю к городским крысам. Крыса казалась добрее остальных. Но, как и вся стая, она жила рядом с человеческими отбросами и восхищалась отсутствием морали. Так что бери и ешь!

– Да ну тебя. Не хочу я твоих щедрот.

Всеволод встал и опять пошел, теперь уже от этого костра.

Он вышел на пустырь.

Бородач догнал его:

– Да не уходи. Ты мне нужен.

– Для чего? – недовольно буркнул Всеволод.

– Есть у меня идея.

– А при чем тут я?

– Просто мы поможем друг другу.

Бородач неожиданно продекламировал:

– Кто ты, усталый, злой,

Путник печальный?

Друг ли грядущий мой?

Враг ли мой дальний?

– Ты сам, что ли, написал? – удивился Всеволод.

– Не сам… но это не важно.

– Так ты меня считаешь другом? – насмешливо процедил Всеволод.

– Считаю, не считаю… Я же не спрашиваю, что тебя привело сюда.

– Что за чушь ты говоришь? Я и не скажу!

– Это не чушь. Я вижу.

– Что ты там… видишь?

– Тогда слушай план. Все очень просто. Здесь недалеко рынок. Идем!

– Так он разве не закрыт?

– Закрыт, конечно. Я знаю, где торгаши хранят деньги, которые не успели вывезти в банк.

Они пошли в сторону окраины. Рынок был между лесом и стройкой. Было уже темно. Миновали ворота и через закрытую доской дырку проникли на территорию рынка.

Бородач сделал знак, чтобы двигаться осторожно и тихо.

– Охрана есть. Правда, в это время она принимает на грудь, – шепнул с усмешкой Бородач.

Бородач нашел небольшой вагончик с железной дверью.

– Я давно присматриваюсь к этому месту, и неоднократно видел, как туда носят деньги, – тихо произнес он.

Стало совсем темно, и только узкий серп луны давал возможность видеть отражение стекла за железной решеткой.

– Вот, видишь верхнее небольшое окно не зарешечено, – указал наверх бородач, – оно одинарное и, удалив полоску уплотнения, можно выставить стекло.

Всеволод едва увидел стеклянный проем и мало что соображал.

– Все это можно проделать только вдвоем: сначала я заберусь на твои плечи и обработаю окно, – пояснил шепотом Бородач, – Потом передам тебе стекло и залезу во внутрь. Понял?

– А где же инструменты? – удивился Всеволод.

– Вот они, под вагончиком, – вынул он из под фундамента целлофановый пакет.

Всеволод понял, что его подельник подготовился и заточен давно этим продуманным планом. Бородач быстро встал на плечи его куртки, скоро они начали затекать от его обтрепанных грязных ботинок. Всеволод терпел, представляя, что без них грязные ноги напарника дали бы немыслимо омерзительный эффект.

– Ну, как там у тебя? – прошипел он.

– Почти снял стекло, сейчас спущу его тебе… Осторожно, держи! Потом поставлю его на место, – ответил едва слышимый голос.

Через секунду зазвенел резкий звонок. Бородач спрыгнул с плеч. Стекло упало и разбилось у его ног.

– Вот, суки, поставили сигнализацию! Бежим! – он рванулся к забору. Всеволод едва поспевал за ним, боясь потерять из виду. Спасительная дырка в заборе была уже близка, когда они заметили яркий фонарь, направленный в их сторону.

Бородач откинул доску и ловко проскочил забор, Всеволод от испуга немного не рассчитал и ударился о железный прут, но быстро собрался и тоже проскочил препятствие. Фонарь светил им вслед.

Они уже бежали от рынка, Бородач был впереди и вдруг крупный булыжник ударил Всеволода в ногу. Он на секунду остановился от сильной нестерпимой боли, но страх быть пойманным заставил его продолжать бежать почти с той же скоростью. Он уже достаточно отстал от Бородача. К счастью, преследователи, видимо, поостыли к импровизированному забегу. Крики стихли, фонарь потух.

Всеволод замедлил бег и чувствовал только сильную боль. Бородач, оценив ситуацию, вернулся к нему.

– Пойдем на стройку. Я знаю место, где можно переночевать, – успокаивал он, – Повезло, что обошлись без собак.

Всеволод, прихрамывая, молча пошел за ним. Идти пришлось недолго. На стройке едва просматривался первый этаж. Бородач быстро нашел небольшой закуток с наклонной стеной, она напоминала подобие крыши и защищала от ветра.

Всеволод понял, что его напарник бывал здесь раньше по тому, как он готовился к ночлегу.

Серп луны давал немного света. В углу просматривалось какие-то остатки одежды, рулоны теплоизоляции и даже что-то вроде тюфяка.

– Ляжешь здесь, указав на него, – посоветовал Бородач, глядя на его раненую ногу.

Сам он соорудил себе что-то подобное из имеющегося материала.

– Пойдем, опорожнимся, и спать, – сказал он, уводя его за угол.

Погода была теплой. Они постояли, отправляя по разные стороны две струи, и вернулись в свое импровизированное жилище.

Всеволод оценил заботу соседа:

«Благородный мужик», – подумал он, накрывая себя куском какого-то рулона.

– Слушай, как тебя звать?

– Зачем тебе это?

«Действительно», – подумал он.

– Если бы не эта сигнализация…, – сам заговорил Бородач.

– И что теперь? – поинтересовался Всеволод.

– Все нормально. Не кипишуй. Придумаем что-нибудь…

– И тебе нравиться такая жизнь?

– Кому она понравиться? Меня кинули по пьяни на собственную квартиру…

– И что впереди?

– Я думал, что ты ботаник, а ты… Не надо меня жалеть!

– Да я так.

– Пожалей лучше себя.

Всеволод тупо молчал.

– Знаешь, тебе надо найти богатую бабу. С квартирой, а лучше – с несколькими квартирами, чтобы сдавать, – засмеялся Бородач.

– Что ты обо мне знаешь?

Бородач не обиделся и продолжал смеяться.

– И поможешь родить этой богатой бабе дебила вроде тебя, чтобы она мучилась всю оставшуюся жизнь.

Бородач неожиданно замолк, испугавшись своих страшных слов.

– Да пошел ты в жопу… черная борода, – осадил его Всеволод.

– Каждая сосиска себя считает колбасой, – парировал Черная борода.

– Заткнись ты, козел вонючий!

– Ладно, спи, – примирительно произнес Бородач, – И прости меня, – добавил он через минуту.

Молодой человек успокоился, закрыл глаза и моментально заснул.

Всеволод с усилием открыл заспанные глаза. Сквозь слипшиеся ресницы он ощутил едва заметное сияние рассвета. Вдали просматривалось очертания дороги. Будто бы в забытьи он едва различил около себя остатки строительного мусора и торчащий из земли кусок арматуры. Неприятная ноющая боль в ноге напомнила о вчерашнем.

Он закрыл снова глаза и пролежал еще несколько минут. Сна не было.

Всеволод тяжело вздохнул и осторожно, опираясь рукой о пыльную землю, попытался встать.

Странно, но Бородача нигде не было.

Ноги едва слушались, и боль не утихала, однако желание встать все же пересилило.

Весь в пыли и испачканной одежде, волоча ногу, он медленно пошел в сторону дороги.

Когда Всеволод ступил на асфальтовое полотно, боль стала немного отпускать. Он огляделся и начал отряхивать одежду. Было немного грустно. Он чувствовал, что костюм и рубашка пропиталась чем-то неприятным и доселе ему неизвестным.

Неожиданно вдалеке появилась легковая машина.

Всеволод поднял руку. Машина приближалась. Водитель, видимо, заметил потенциального пассажира.

– Сегодня явно везет, – подумал Всеволод, заметив старые «Жигули».

Уже немолодой «бомбила» открыл дверь, и Всеволод радостно двинулся к машине.

– Сколько? – услышал он настойчивый голос.

Всеволод полез в карман, кошелька не было: он даже не задавал себе вопрос, кто его украл.

– Отец, довези до города, ограбили до нитки… – доверительно объяснял он.

– Не могу, командир…

– Видишь… еле живой, – настаивал проситель, показывая на едва сгибающуюся ногу.

– Денег нет – тогда пешком.

– Войди в положение, дружище!

– Жизнь – это движение. До метро – километра два, – оборвал «бомбила».

Машина резко двинулась, и Всеволод едва успел убрать руку с двери.

Она удалялась на глазах, оставляя пыль от порывов ветра.

Молодой человек, прихрамывая, медленно поплелся по дороге.

12

Однажды Николая Константиновича сразила удивительная мысль – миссия Иисуса Христа внесла определенный социалистический вектор в развитие человечества. Сама гуманистическая идея жертвенности возвышает духовное начало над материальным. Она же объединяет людей независимо от национальной принадлежности, отвергая смысл «избранности».

Библия четко ориентирует нас на присутствие Святого Духа при рождении Христа. Причем факты подтверждают, что мать его была не иудейского происхождения, Иосиф намного ее старше и не причастен к зачатию. Само имя Христос греческого происхождения.

«Но вот Иуда точно был иудеем», – ухмылялся Николай Константинович.

Известно, что мессия общался в основном с людьми из народа.

Его слова были хорошо понимаемы простолюдинами, минуя элиту. Сегодня подобный способ общения – Интернет – все шире используется в мире.

Казалось бы, и основы Нового Завета не несли принципиальных новшеств перед Ветхим, но самые главные слова, внесенные в обиход верования: «Да возлюбите друг друга!» отвергали суть насилия и агрессии. Эта истина явилась и следствием семи главных смертных грехов человечества, которые разрушают душу человека: гордыня, скупость, блуд, зависть, чревоугодье, лень, уныние.

Верования различных конфессий в прошлом сдерживали их разрушительный рост, но сегодня это уже греховный поток, прогрессирующий с молниеносной быстротой.

Николай Константинович был подвержен самоанализу и критическому восприятию действительности, но был грешен и вовсе не искал пути раскаяния. Оно только на первый взгляд кажется простым.

«А что бы я сказал на исповеди?» – все-таки задумывался он иногда.

Человеку свойственно прикрыть себя защитной скорлупой. После этого становится относительно спокойно, но в какой-то неожиданный момент эта защита оказывается тормозом или разрушителем.

Если Николаю Константиновичу был непонятен какой-нибудь поступок, он всегда приглядывался, как это происходит в природе, которая живет миллионы лет.

Природа мудра и жестока, требует постоянного труда и не допускает больших имущественных и физических накоплений и тем более излишеств, которые чреваты застоем и вымиранием.

В настоящее время церковью обозначены и, так называемые, социальные грехи, главнейшими из которых являются социальное неравенство, несправедливое обогащение меньшинства и обнищание большинства.

Известно, что полученные в одночасье чрезмерные богатства, произведенные прошлыми поколениями, не приносили счастья.

Примером может служить поднятый со дна моря знаменитым кладоискателем Фишером испанский галеон с полумиллиардом украденных конкистадорами у инков золотых драгоценностей. Несмотря на большие усилия и необычное упорство Фишера при поиске, ряд стран предъявило свои права на найденные сокровища. Борьба его по защите прав собственности найденного богатства закончилась смертельной болезнью кладоискателя.

Подобной была и участь большинства ученых, нашедших сокровища Тутанхамона.

Богатство, которое достается, как правило, меньшинству, окружено ореолом таинственности и всегда несет элементы несправедливости. Это меньшинство должно изощряться и применять далеко не добрые методы для сохранения накоплений. Среди меньшинства много и честных людей, но это большое искушение. Главное здесь – не потерять ощущение греха и искать пути социальных пожертвований.

К примеру, православные русские купцы жертвовали на это до 30 % своей прибыли.

Придуманные для обмена предметов труда деньги в настоящее время являются условным и даже виртуальным экономическим инструментом. Они вовсе не несут элементы прогресса. Совершенно очевидно, что движение денежных средств по схеме «товар-деньги-товар» должны превалировать в обществе над предпочитаемыми сегодня – «деньги-товар-деньги».

Поэтому-то денежная масса сегодня сродни мыльному пузырю, поскольку в ней заложены не только реальные ценности, но и много необеспеченных ресурсами условностей, включая и ростовщические кредиты, векселя, страховые бумаги и т. д.

«Деньги должны быть легкими и… честными», – думал Николай Константинович, – «А Иванушка Дурачок или Служивый Солдатик из сказки – самые мудрые люди на земле».

Последнее время Николай Константинович видел много очевидных стратегических ошибок в стране и глубоко сомневался в правильности выбранного курса.

«Вот мы предали прошлое поколение и ринулись назад в капитализм… А китайцы вобрали все лучшее… и пошли вперед…» – пытался осмыслить он события, припоминая поражавшую своей глубиной китайскую мудрость:

– нет красоты в правдивом слове, нет правды, в сказанном красиво.

Кто-то ему однажды сказал то ли в шутку, то ли с сарказмом, что Китай – единственная страна, где не прижились евреи.

Николай Константинович совсем недавно «по путевке» посетил остров Свободы и унес оттуда, как ни странно, чувство радости жизни. Он был поражен, что живущие там небогато, забытые нашим государством кубинцы очень спокойные и уверенные. Их главные приоритеты – дети, здоровье и любовь. Социальные гарантии в этой стране достаточно высокие, оттого и лица людей лишены гордыни, совершенно не завистливые и без малейшей капли уныния.

Неожиданный звонок из проходной заставил Николая Константиновича отвлечься от нахлынувших мыслей. В трубке он услышал уверенный молодой женский голос.

Прозвучавшая фамилия сразу заставила вспомнить своего недавнего подопечного.

Он не любил этих вечно просящих жен, но сейчас ему захотелось посмотреть на женщину, которая готова была связать свою жизнь с «героем» утраченных иллюзий.

«Скорее даже осколком разбросанных камней», – улыбнулся он, думая и о себе.

Заказав пропуск, он открыл дверь кабинета.

Через минуту вошла стройная красивая девушка с зелеными глазами и настойчивым взглядом.

– Проходите, Виктория Александровна. Меня зовут Николай Константинович. Я начальник отдела по работе с персоналом.

– Спасибо, Николай Константинович, что приняли меня.

– Не знаю цели вашего визита, – нарочито вкрадчиво произнес он.

– Мой бывший муж работает у вас… Я хотела бы получить справку для оформления алиментов на сына.

Николай Константинович дипломатично молчал.

«Пожалуй, такая добьется», – задумался на минуту кадровик, – «Слава Богу, что он бывший для тебя… девочка».

– К сожалению, Виктория Александровна, это вопрос не ко мне. Эти справки выдает бухгалтерия, и я с удовольствием бы туда вас проводил, – он опять замолчал, – Но должен вам сказать, что Всеволод Петрович уже более месяца у нас не работает.

Виктория не ожидала последней фразы, было заметно, как она напряглась, но промолчала.

– Тогда извините, – тихо произнесла она.

Кадровик оценил это молчание на фоне внутреннего возмущения.

«Держится прекрасно… не в пример своему…»

– Ничего. Всегда рад помочь.

– Еще раз извините за беспокойство.

– Такая уж у нас работа, – опустил глаза кадровик.

Николай Константинович расписался в пропуске и посмотрел вслед девушке.

«Немного сегодня ответственных мужиков…» – невольно промелькнуло в голове.

Он встал, прошелся по кабинету.

«А если бы мы его не уволили, можно было ждать и других посетительниц…» – усмешка вновь появилась на его лице.

Николай Константинович пошире раздвинул шторы и посмотрел в окно. На улице было пасмурно, после ночных заморозков шел первый едва заметный снег.

«Вот и подкралась зима…» – задумчиво рассматривал улицу кадровик.

Март 2013 год

Третий глаз (повесть)

Мы бродим в неконченом здании,

По шатким, дрожащим лесам

В каком-то тупом ожидании,

Не веря вечерним часам.

Валерий Брюсов

1

Идя к дому по разбитой весенней дороге, Егор решил сократить путь и пошел напрямик по лесу, который еще дышал влагой растаявшего снега.

Пройдя десяток шагов, он заметил, как трудно двигаться: казавшийся привлекательным со стороны лес еще не просох. Ноги ежеминутно разъезжались и увязали в сырой, покрытой прошлогодней травой почве. На подсохших участках пути неожиданно возникали плотные колючие кусты, переходящие в трудно проходимые заросли.

Возвращаться на дорогу было уже поздно и не разумно. Мысленно ругая себя за необдуманное решение, он продолжал идти вперед, не глядя под ноги, постоянно меняя направления, выбирая сухие места и проходимые тропки.

Выйдя из леса, немного усталый Егор присел на неказистый пень посреди опушки. Кругом прошлогодний дерн с едва пробивающейся молодой травой, остатки снега и талой воды у кустов и деревьев.

День прохладный и серый с едва уловимыми проявлениями весны.

Небо наполнено облаками с небольшими голубыми просветами.

Егор закрыл глаза и с удовольствием вытянул ноги. Вдруг он ощутил на лице приятное, ласковое тепло солнечного луча, неожиданно осветившего все вокруг.

Солнце на некоторое время выглянуло из-за огромной тучи. Тень от нее, сопротивляясь нахлынувшему свету, поползла в сторону, и весеннее тепло разлилось по поляне.

Идти не хотелось. Он решил еще немного понежиться, расстегнул телогрейку, огляделся.

Прилив солнечного света, как волной смыл краски пасмурного дня.

На сером фоне оттаявшей земли в глаза вдруг бросились вылезающие из прошлогодней листвы набухшие желтизной едва открывшиеся головки одуванчиков. Поляна сразу засветилась этими маленькими огоньками: лучи солнца безошибочно нашли своих собратьев.

Солнечный свет заиграл в отблесках талой воды. Стали невидимы заполненные водой рытвины и остатки снега. Засветились доселе незаметные зеленые листочки стоящего по соседству кустарника. Приветливо заиграли серебром молодые березки.

Тепло весны продержалось всего 2–3 минуты, и небо вновь заволокло облаками. Опять стало прохладно и серо.

Посидев еще немного, Егор вышел на дорогу.

Вечером на глаза Егора попался незаконченный этюд.

Вглядевшись, он понял, как не хватало в нем увиденного сегодня солнечного розлива весеннего тепла. Он взял светло желтый тюбик, выдавил его на палитру и легкими движениями кисти стал быстро подправлять картину. Запомнившиеся рвущиеся в мир головки одуванчиков и молодые березки под лучами солнца, словно сами собой ложились на холст. Когда все детали неожиданного проявления весны заняли свое место в пейзаже, Егор внимательно оглядел его.

Что-то неуловимое притягивало, манило к этому кусочку природы, и он с удовлетворением и легкой улыбкой положил кисть.

В этот момент Егор ощутил прикосновение и посмотрел вниз.

Собака, заискивающе глядя в глаза и осторожно виляя обрубком хвоста, еще не зная реакции хозяина на свое проявление, напоминала о своем существовании.

Хотя Егор не любил таких неожиданностей, и его реакция могла быть самая разная, он дружелюбно дотронулся до холки.

– Ну что, нравится? – потрепал он ее.

Глаза собаки засветились от внимания хозяина. Танец обрубка хвоста выдавал искреннюю радость.

– Знаю, знаю, что хочешь есть.

И это было действительно так, увлекшись любимым занятием, он забыл ее покормить.

Красивая сука-доберман, одобрительно облизнулась.

– Пошли на кухню.

Собака радостно побежала вниз, Егор следовал за ней.

Отношения Егора к собаке казались противоречивыми: нередко он ворчал на нее, иногда не пускал в комнату, выражал недовольство от дополнительных забот. Беспокоила и невозможность уехать из дому более чем на один день. Порой ему даже казалось, что из-за нее он потерял часть своей свободы.

Но в действительности собака являлась единственно близким живым существом, особенно здесь, в деревне. К тому же отвлекающие от суеты обязательные прогулки были полезны и даже необходимы для него самого.

Философское восприятие природного мышления животного, чуткое отношение и взаимопонимание незримо формировали и дополняли его собственные принципы, заставляя глубже понимать ценности жизни. Все это становились нечто большим, чем просто общение с животным и с лихвой окупало хлопоты.

Собаку он приобрел несколько лет назад после настойчивых просьб тогда еще малолетнего сына. Детей всегда искренне тянет к животным, но они воспринимают их как очередную игрушку и не могут понять глубокой ответственности физического и нравственного покровительства.

Естественно, все трудности, связанные с жизнью собаки в семье, со временем легли на Егора.

Когда он приехал за щенком, заводчик показал ему всех, играющих возле матери. Он сказал:

– Выберите среди них понравившегося и мысленно позовите.

Егор еще не успел понять глубины этих фраз, как самый маленький и слабый, а в помете было девять, уже удивительно настойчиво выбирался из кучи собратьев и так смешно и уверенно карабкался к нему…

Щенок в первые месяцы жизни требовал повышенного внимания и по-настоящему перевернул всю размеренную жизнь квартиры.

Через три месяца жена, на которую в большей степени неожиданно обрушились эти трудности, сказала:

– Знаешь, это выше моих сил! Отдай эту собаку кому-нибудь пока она еще маленькая.

Егор хоть и сопротивлялся, но после неоднократных напоминаний все-таки позвонил заводчику и сообщил о готовности безвозмездно отдать собаку в хорошие руки.

При появлении новых предполагаемых хозяев щенок, моментально понял суть происходящего. Маленькая хитроумная шалунья тут же превратилась в неподдельное кроткое и преданное существо. Поджав обрубок хвоста, она жалобно прижалась к жене и настороженно с беспокойством смотрела на все происходящее.

Как маленький ребенок рядом с матерью, она стала нежно привлекательна и божественно красива своей непосредственностью и беззащитностью.

Как бы объясняя всю нелепость происходящего, ее глаза жалобно взывали: «Неужели вы не понимаете! Я хорошая. Самая хорошая!.. А шалости?… Неужели нельзя простить?… Я не хочу никуда уходить из этого дома!»

Прижав ее к себе и едва сдерживая слезы, жена сдалась. После ее извинений за поспешность и необдуманность, все, включая гостей, остались довольны итогом спектакля.

Повзрослев, собака стала мудро – спокойной, степенной и очень чистоплотной.

Егор часто любовался ее красотой: определенной позой, неожиданной стойкой, взглядом или резкой реакцией на невежество и грубость. Удивительно чуткая, умная и ласковая, она прощала ему все его внешние недовольства, ворчания и даже шлепки и угрозы, внутренне понимая и соглашаясь со всем, что исходило от него.

Она всем своим нутром была искренне предана своему хозяину.

Предаваясь любимому делу, Егор как бы окунался в другой мир и чувствовал себя там уверенно, находил приятные минуты удовлетворения и радости своего бытия.

Через полчаса собака опять появилась в комнате.

– Конечно, пойдем на прогулку, – беря поводок, окликнул он ее.

Моментально оказавшийся у калитки трепещущий обрубок хвоста выдавал нетерпеливую радость ожидания живой природы.

Егор выходил, последовательно плотно затворяя двери, которые мастерски ударом лапы сверху по дверной ручке открывала собака.

«К сожалению, закрывать – дело барское», – скользнула по его лицу улыбка.

Он не стал пристегивать поводок, и собака весело побежала по знакомой дороге, ведущей в рощу.

Несмотря на довольно крупные размеры и внешний угрожающий вид сторожевой особи, она была наполнена добротой и доверием. Егор спокойно отпускал ее далеко от себя.

Мысли его, отвлеченные дневными заботами, вернулись назад в город, откуда он приехал и вот уже недели три жил здесь в дачном поселке один. Здесь было покойно среди забытой людьми природы и безлюдного поселка.

Соседей Егор практически не видел, лишь изредка общался с пожилым пенсионером – интеллигентом, физиком по профессии, который своей тонкой ненавязчивостью только подчеркивал глубокое понимание цены уединения.

Желание побыть одному хоть и появилось спонтанно, но было связано с неожиданной потерей работы и перепалкой с женой по этому поводу.

Она считала слишком безрассудным его уход и, как всегда, припомнив все его неудачи, совершенно необоснованно сетовала на слишком равнодушное отношение к происходящему.

Дело было не совсем так, но, действительно, ему не хотелось цепляться за это место.

В последнее время в руководстве стали появляться случайные люди или просто дилетанты, потом родственники этих людей и их взрослые дети. Все это было понятно с точки зрения семейного бизнеса, но в отношении дела или производства становилось просто невыносимо противным.

Прикрываясь решением совета директоров, откровенно перекачивались реальные активы в дочерние организации, по бросовым ценам распродавалась техника, перепродавались действующие контракты. Для Егора были понятны эти «стратегические» цели.

Хотя это с каждым годом тяготило все больше, но привычка к любимому делу, терпение, пришедшее с годами безразличие к карьерному росту, да и сносная зарплата не давали существенного основания к протесту.

К тому же он понимал, что критика в этих условиях хозяйствования практически приведет к скандалу и увольнению. Но когда начали вешать свои промахи, учить, наставлять, пугать сокращением…

Возмутило не отсутствие профессионализма, а беспардонная бестактность, наглость, грубость. Видимо, кому-то просто срочно понадобилась это место.

Имея все основания по законодательству задержаться на два месяца, Егор, не раздумывая, тут же написал заявление «По собственному желанию».

«Конечно, можно понять жену… Но, нет-нет. Все правильно: нельзя себя так унижать» – мысленно повторял он про себя.

Время, проведенное здесь, нисколько не изменило его отношение к происшедшему, однако оно неумолимо двигалось вперед.

Теперь он понимал, что уже настал срок искать новое место.

Он имел несколько предложений и твердо решил завтра же ехать в город для переговоров.

Утром, покормив собаку после короткой прогулки, он стал собираться в дорогу. Она сразу заметила его необычную строгую городскую одежду, в которой хорошо его помнила, и вышла из комнаты, грустно опустив глаза.

Понимая настроение хозяина, она не побежала, как обычно провожать к калитке, а легла на свое место, печально глядя в сторону.

– Ну-ну, я ненадолго, – уходя, потрепал он ее по холке.

День начинался прохладным туманом, предвещающим скорое тепло и яркое солнце.

Егор спортивным шагом быстро дошел до станции.

Тепло вагона электрички – шумное, шершавое, непредсказуемое сразу вдохнуло в него стремительность ритма жизни, отстранило от спокойных и глубоких мыслей временного затворничества.

Народу было много, но нашлось крайнее место на скамейке в глубине вагона.

Соседями Егора оказались солдаты, шумно обсуждавшие свои проблемы. Вспоминая себя несколько десятков лет назад в такой же роли, он обратил внимание на зажатость их высказываний, не свойственную этому возрасту. Он помнил, что его в то время больше привлекали открытые и честные диалоги. В них чувствовалась внутренняя закрытость и боязнь открыться перед товарищами.

Узость обсуждаемых тем еще больше подчеркивала замкнутость и ущербность взаимоотношений. Язык также был примитивным и изобиловал ненормативной лексикой.

В каждом из парней сквозила неуверенность, безразличие к службе и небрежное ношение формы, символами которой когда-то были молодцеватая выправка и опрятность. Иногда Егору даже казалось, что они похожи на разочаровавшихся и уставших от жизни стариков.

На соседа солдаты не обращали внимания, и он с интересом продолжал наблюдать.

Из разговора он понял, что ребята едут к своему приятелю, который демобилизовался раньше и живет в Подмосковье.

Егор машинально удалял специальными щипчиками складного перочинного ножа, появившиеся на пальцах заусенцы. Швейцарский красный нож со множеством удобных приспособлений привлек их внимание.

Когда он уже собирался убрать его в карман, один из ребят вытащил из пакета купленную на вокзале пиццу и попросил:

– Дядь, помоги разрезать ее на пять частей.

Их было пятеро, сама же пицца – диаметром 15 сантиметров, не более.

Егор открыл самое широкое лезвие и осторожным движением направил его в еще теплую мякоть и ухмыльнулся:

– Легче разрезать на четыре или шесть частей. Может, одного кинем или, наоборот, будем иметь лишнюю, и потом разыграем? – улыбнулся он.

Шутка понравилась.

– Пожалуй, лишнюю отдадим тебе, дядя.

Егор разрезал пиццу на шесть частей. Вежливость ему понравилась.

– Спасибо, я позавтракал и предлагаю лишний кусок в качестве приза за рассказ о последнем геройском поступке не простой солдатской службы.

– Досрочно завершили строительство веранды на даче начфина и отпущены на целый день в Москву, – сказал упитанный парень, сидевший у окна.

– Откровенность – не плохое качество, – протянул ему кусок Егор.

– Чтобы не вызвать подозрение, не хочу задавать вопросы по вашей воинской специальности… Давно ли вы стреляли и из какого оружия? – продолжал он.

– Вот этот салага, пожалуй, вообще не стрелял ни разу.

Виновник этой реплики, худой и молчаливый паренек, сидевший напротив Егора, смеялся вместе со всеми.

– Ну, тогда хотя бы последний армейский анекдот, – не унимался Егор.

Но никто не вспомнил. Егор хотел рассказать свой, но, посмотрев на их неготовые к юмору глаза, неожиданно умолк.

«Да, массовик-затейник из меня не важный, но то, что ими никто не занимается, это точно…» – подумал он Скоро ребята заторопились к выходу.

На следующей станции Егор тоже сошел с поезда. Окруженный многолюдьем через пять минут он спустился в метро и через две остановки вышел в город. Пройдя немного пешком, он скоро очутился у солидного красивого здания. Позвонил в отдел кадров и, получив разовый пропуск, поднялся на шестой этаж.

К нему вышел уже не молодой человек, проводил в офис, предложил присесть.

Егор назвался и напомнил о переданном три недели назад резюме.

Человек нашел нужные бумаги.

– Так… Распутин Георгий Алексеевич, выглядите вы не плохо, но год рождения уже критический.

– Да, но…

– Стаж работы у вас большой. Правда, сегодня каждый видит себя именно таким специалистом.

– Но вы видите, что и опыт зарубежной работы, два иностранных языка…

– Я довольно долго работаю в кадрах и вас понимаю. Оттого и откровенно говорю. Сейчас ничего не могу вам предложить. Нам нужны скорее исполнители, которые должны сделать, что прикажут без всяких фантазий.

– Опыт и профессионализм вы называете фантазиями.

– Вы меня не поняли. Самостоятельность – не в почете…

– Но эта позиция не имеет перспектив …

– Я – то это понимаю. Что касается языка, руководство предпочитает переводчиков.

– Отсутствие этих знаний подчеркивает ущербность образования и иностранцы, как правило, не могут представить себе хорошего специалиста без знания языка.

– Это – позиция нашего руководства… Сожалею, но в данный момент могу вам предложить сейчас только должность экспедитора. Понимаю, что она вас не устроит.

– Спасибо, я буду иметь в виду.

– Эту должность будет вакантна не более двух дней. У нас предложений много.

Выходя из кабинета, Егор чувствовал себя униженным этим «реальным» предложением, но не хотел признаваться в этом самому себе: «Просто невезение. Первый блин комом…»

После второго аналогичного визита с похожим предложением настроение его ухудшилось.

«Ничего, будем продолжать поиски» – настраивал он себя, идя по улице.

Егор поехал домой. Там никого не застал. Пустота квартиры как-то необычно тяготила.

Позвонил на работу жене: она обещала забежать днем во время обеда. Как она сказала, «для разговора».

«Приезжаешь раз в две недели к жене для разговоров», – с досадой подумал он.

Переговорил по телефону с несколькими знакомыми о содействии в трудоустройстве. Обещали помощь, но особенных надежд не прибавилось.

Егор вошел в комнату сына. Обычно небрежно раскиданные вещи и книги не бросались в глаза: относительный порядок, стол чистый…

Он вышел на кухню. Посмотрел в холодильник: пусто. Немного погодя, Егор решил взять часть припрятанных «на черный день» денег.

«Сбережения таяли, как лед на солнце», – усмехнулся он, – «Придется идти в экспедиторы!»

Слабый щелчок замка известил о приходе Елены.

Он радостно вышел навстречу, хотел ее поцеловать. Она как будто не заметила этого, отстраненно посмотрела, словно говоря: «Сумасшедший».

Егор заметил на ее лице несколько острых морщинок у глаз, взгляд необычно нервный. Эти изменения он отнес на свой счет: «Переживает за меня, дурака».

Но причина была другая.

– Ты знаешь, наш сын бросил институт?! – нарочито укоризненно выпалила она.

– Как?! – опешил Егор.

– А вот так! Надо знать, о чем думает твой сын, что собирается делать! А не рисовать в тиши свои картинки…

– Ну, причем тут это, Лена? А где он, кстати?

– Не знаю. Приходит поздно вечером, ничего не говорит. Только и выдавила из него, что бросил институт. И это не самое главное. Теперь надо думать, как спасти его от армии. Надо искать деньги, немалую сумму.

– Подожди …Ведь Сашка – разумный парень. Надо его выслушать, понять. Может, все не так страшно… Не стоит так убиваться?

– Ты вечно все упрощаешь. Надо было больше заниматься сыном!

– Но он – взрослый парень…Я в его годы, конечно, прислушивался к мнению родителей, но все решал сам…

– Так что через неделю бери собаку и домой, в Москву – заниматься им!

– Хорошо! А может, ты приедешь сама на выходные? – прижимая ее к себе, пытался успокоить жену Егор.

– Да пусти ты! Ты просто идиот какой-то!

– Сравнения у тебя очень выразительные.

– Мне на работу надо, – выскакивая из квартиры, отрезала она.

Он опять оказался в пустом доме.

Егор сам в молодости не очень-то хотел служить в армии, но время, проведенное там, теперь не считал потерянным. Слово «спасать» касалась глупым и неподходящим к этому ведомству, однако доводы жены его убедили – их Сашка действительно слишком впечатлителен и не достаточно силен духом, да и время сейчас тупое и непонятное.

Армию он искренне считал важным воспитательный инструментом в становлении мужчины. Но растерянное, слабое и разрушающееся государство позволило отдать себя на откуп посредственностям.

Военные оказались в еще большем кризисе, и им сейчас не до воспитания. Начало войны в Чечне говорило о том, что это ведомство было в агонии и не брезговало молодыми неопытными жизнями. Беспокойство жены было вполне оправданным.

Он написал записку сыну с просьбой найти время для разговора.

«Может, она все преувеличивает. Какой-то ненормальный день. Но распускать нюни тоже не время…» – успокаивал себя Егор, выходя на улицу.

Теплый ясный день радовал и освобождал Егора от нахлынувших тягостных мыслей. Полдень давно прошел. Солнце уже начинало свое медленное движение вниз.

Егор почувствовал легкий голод и решил забежать в пельменную. Он заказал любимые полторы порции со сметаной и для поднятия духа 150 грамм водочки.

«Действительно, почему бы и нет?»

Водка показалась ему странно неприятной, пил он ее без удовольствия и даже оставил немного в стакане. И пельмени были в этот раз не вкусны…

Он вышел из забегаловки и пошел к метро. Но уже после десятка шагов почувствовал себя плохо, кружилась голова, замутило:

«Да, водочка-то… паленая», – успел сообразить Егор.

Движения стали не координированные, он тяжело задышал и оперся на небольшой бульварный заборчик. После рвоты, стало немного легче. Егор решил, что кризис миновал, купил в ларьке минеральной воды и жадно выпил.

Когда же оказался на эскалаторе метро, вновь подкатило к горлу. Едва очутившись на платформе, он не сдержался: его снова вырвало. Тут же он услышал свисток дежурной по станции. Через минуту подошел милиционер.

– Мне плохо, – тихо пробормотал Егор.

– Я вижу. Пить надо меньше…

– Но мне действительно очень плохо.

– Не надо оправдываться, гражданин! По всем признакам ясна и понятна причина вашего плохого самочувствия. В метро вам находиться нельзя. Пройдемте наверх, в отделение. Потом – в вытрезвитель.

Егор последовал за милиционером. Он понимал всю безысходность ситуации. С ним даже говорили, как с человеком второго сорта.

Милиционер привел в небольшой изолятор, где сидели другие задержанные. Настроение вконец испортилось.

Оказаться за решеткой «обезьянника», которая разделяла людей на людей на порядочных, правильных, и задержанных – пьяных, опустившихся…

Эти, другие, в полутемной обшарпанной каморке, скорее похожей на хлев, представляли какой-то потусторонний диковатый мир.

Рядом с ним два бомжа пытаются играть в самодельные карты…

Егор почувствовал тяжелую усталость. Все было неприятно, даже омерзительно, неповторимо низко, как после падения в бездну. Немного кружилась голова.

А за перегородкой равнодушный ко всему сержант с безразличным взглядом серо-голубых глаз, темный старинный книжный шкаф, наверняка, наполненный никому не нужными инструкциями или наставлениями. Старое мутное зеркало, непонятного происхождения…

Наполненные тяжестью веки слипались. Короткие блики застилающей глаза темноты немного успокаивали.

Егор застыл и увидел, как… он сидел и смотрел. Отражался в зеркале. Как бы вскользь сбоку, но заполнил собой все.

Самый конкретный и, одновременно…непохожий ни на кого.

Серая матовая кожа, лунные кажущиеся безразличными бесцветные невыразимо энергичные глаза.

Черты человеческие, но не человек… Живой с кисточкой сильный хвост, похожий на удава. Очень напоминает какого-то зверька… Пожалуй, мышонок из детства…

Да-да! Именно, похожая на маленького мышонка – громадная мышь.

Маленькие бугорки рожек скрываются на фоне темно-серых ушей.

Не неприятная крыса – нет-нет, а готовая скрыться в любую минуту кроткая, мирная мышь. Шерстка мягкая, серебристая, ухоженная… Мышь, но не она…

Именно, Мыш – он. Да-да – он! Сидит, как перед камерой, позирует, любуется собой. Взгляд стеклянный, уверенный, мощный, с притягивающей мягкой улыбкой.

Егор собрался всем нутром, чтобы отвести глаза от этого жуткого, прямо насквозь, взгляда, но не мог. Необходимо для этого что-то в себе переломить. Сил для этого не было.

В руках Мыша – колода карт, и сверху пиковый туз…

Ух, как похож!..Именно на этого туза. Маковка на голове! И опорный хвост… Вот оно сходство! – Пиковый Мыш.

– Что смотришь? …Откуда появился? – говорил он тихо, почти шепотом. Но голос проникает внутрь, точно клевал душу.

Парализованный Егор молчал, вывернутый взглядом наизнанку.

– Вот из этого шкафа… Так сказать, из Древа Жизни…сомнений…добра и зла… Думаешь: «Зачем карты?»

Хотя Егор не проронил ни слова, пришелец прочитал его мысли.

– Помнишь, небось? «Пиковую даму», … «Игрока»…Где страсти, там они родимые… Даже тот, кто никогда не играл, душу для карточной игры держит открытой…

Да…Федор Михайлович понимал настоящие страсти,… в душе настоящий игрок… Надеялся быть независимым, свободным,… хоть и постоянно в долгах…

Мне было хорошо рядом… Люблю все живое, трепещущее.

Ведь: «Убить себя… и будешь Богом» – я ему нашептал.

Теперь усмешка не сходила с его лица:

– У тех, кто не играет, мрачные расчетливые глаза. А я люблю дерзких, способных на поступок… Кто не рискует – трус. И конец труса тупой и безысходный. Как можно без этих жестов, убегания рук, без взяток, ставок, …без козырей! И ликующая победа! Она лихорадит мозг… А осторожность – это страх! Хотя толстозадый трус рад и малому… Как это прекрасно, когда выигрыш бросают на кон! Это – настоящая жизнь!.. Многие думают, что знают жизнь.

Глупцы!.. Бог дал им заповеди… А остальное каждый решает сам… Никто знает это лучше меня.

Егор продолжал покорно молчать.

– Да ты даже молвить не можешь. Но скоро заговоришь. И в карты не играешь? Рисковать не любишь. Трусоват. Любишь покой?… Вроде бы пустяк – карты… Почему в каждой масти 13 карт? Вот видишь – не простая дюжина… На свете ничего случайного нет. Двойки, пятерки, десятки – низшие, смертные: всего их девять. Число смерти.

Потом три карты, похожие на людей: валет, дама, король – приближенные, проводники. И каждый несет число 10. Число посвящения в следующий уровень.

И только затем высшие – тузы… Число 11– это число бессмертия, а взято с самого низу, как бы от единицы.

Единица – основа. На ней все держится. Туз – та же единица, но высшего уровня.

И масти тоже не случайные: бубны – чистые и непосредственные, как дети, черви – увлеченные первой страстью, трефы – уверенные, вовлеченные в жизнь… И живущие рядом со смертью… мудрые, жгучие и безжалостные – пики… Четыре масти.

Число 4 – квадрат – опора жизни… Говоришь, не умеешь? Тогда в простые игры: до шестерок. Тут пять низших. А пятиконечная звезда – символ победы.

Тройка, семерка, туз. Эти три карты я нашептал еще до рождения Александра Сергеевича одному посвященному. И жил он, не поверишь, триста лет. Удивлял, как казалось многим, своими фокусами. Но это не фокусы, а глубокие познания и понимание мира.

Это ведь самые важные числа: особенно стройная – семерка: квадрат плюс треугольник… Но они играют тоже по случаю: для полной победы надо владеть не только числами…

Молчание Егора начинало его раздражать.

– Ну?… Акулина? или Дурак подкидной?… Вист? Три карты?… Это очень просто. Видишь: уже в каждой масти – девять. С этого числа все и начинается…

«Что начинается?» – мысленно произнес Егор.

– Все начинается с числа смерти… Сыграем?

В руках Егора уже были карты. Он молчал. Язык затвердел, но вдруг его неподвластный рот тихо выдавил: «Да!»

– Рад, что ты согласился. Люблю я, когда мне так говорят. Только тогда ты сможешь стать ближе к посвященным… Но, вижу, ты не готов. Сегодня мы играть не будем.

Волосатое подобие руки легло на плечо Егора, и коготки, минуя одежду, защекотали нервы.

Егор с трудом перевел взгляд на свои карты. В глаза бросились три дамы: треф, червей и бубен.

Он вернул глаза на прежнее место: никого. Пусто!

Будто никого и не было. Только на плече осталась тяжесть.

– Черт возьми! – вырвалось у Егора.

Он очнулся. Плечо его тряс майор, громогласно наводивший порядок в отделении. Рядом сержант с пристыженными серо-голубыми глазами.

– Еще чертыхается! – глядя на Егора, раздраженно кричал старший офицер с напряженным брезгливым лицом.

Егор, оправившись от дремоты, сидел на грязной лавке.

Майор продолжал развивать свою грозную тираду, обращаясь к подчиненному и одновременно негодуя над самим собой:

– Стыдно, сержант! Что, нам нечем заняться? Подбираем какую-то шваль и отчитываемся о проделанной работе!

Он внимательно оглядел содержимое «обезьянника». Безразличные взгляды из его глубины усилили его раздражение.

– Марш отсюда! Как я устал от этих алкоголиков. К черту всех!

Очутившись на улице после целительного сна, Егор с удовольствием вдохнул свежий воздух и почувствовал прилив сил.

Он шагнул на тротуар.

2

Было уже около семи вечера. Надо бы купить кое-что из продуктов.

Крупных купюр в кошельке не оказалось. Егор догадался, что скудость наличности была вовсе не случайной:

«Слизнули, похоже, бомжи, а может и родная милиция», – сожалея, подумал он без особого возмущения.

Остатки денег позволили купить только ливерной колбасы собаке.

Пора уже было ехать на вокзал.

Когда он вошел в электричку, за окном уже начинало смеркаться.

В вагоне было мало людей, Егор прошел немного вперед и сел у окна, напротив молодого парня.

Электричка двинулась, платформа плавно, с небольшим ускорением начала уходить назад. Вскоре замелькали серые пригородные строения, а через некоторое время стали появляться редкие пейзажи.

Скоро лесные массивы прочно заняли все место за окном.

Неприятные мысли от пережитых событий дня стали покидать его сознание. Иногда он невольно переводил взгляд на сидящего рядом молодого человека. Поведение этого худощавого лет 20-ти парня, все больше стало привлекать его внимание. Совершенно не воспринимая окружающее, глядя в окно, парень с волнением шевелил губами. Резкие движения его тонких пальцев расставляли ударения в неслышимых фразах.

Иногда он вынимал из кармана куртки небольшую книжку и около минуты внимательно читал.

Егору явно импонировал завороженный взгляд соседа. Ему хотелось побольше узнать о нем, но ничто не могло отвлечь парня от своего занятия.

Неожиданно он сам обратился к Егору:

– Извините, какую станцию мы только что проехали?

– «Храпуново» была перед этой. Ваша отрешенность, похоже, ассоциируется с этим названием, – попытался сострить Егор.

– Да, пожалуй, можно проспать. Моя еще далеко…

– Я давно слежу за вами… Эта ваша увлеченность ролью, по правде сказать, меня заинтриговала и даже покорила…

– Ну, покорить не так-то просто, особенно Москву. Хотя я чувствую в себе… талант.

– Но талант ведь штука тонкая, каждый человек по-своему талантлив. Видимо, речь идет о признании?

– Да, конечно, именно так.

– Признание. Скорее успех?

– Пожалуй.

– Слава? Деньги?

– Все: и слава и деньги!.. Как говорил Александр Сергеевич, вдохновение бесценно, но можно рукопись продать.

– А мне кажется, талант не любит пристального к себе внимания.

– Напротив. Тогда все лишено смысла.

– Значит надо сначала подумать о смысле?

– Главное не смысл, а то, что тебя воспринимают сообразно твоему таланту.

– А не боишься, что все это может оказаться фальшью? Когда незаметно живешь, больше видишь вокруг…

– Похоже, дядя, вы «самых честных правил», но я не понимаю, что вы называете фальшью.

– Иногда может показаться, что ты на острие выражения этого самого таланта. А на самом деле вокруг – просто слова, декорации, красивое освещение, бездарный режиссер…

– И как же понять,… где не просто слова?

– Главное быть наполненным для проявления таланта… И не стоит расстраиваться и падать духом, если, как ты говоришь, «не удастся покорить»…В твоем возрасте можно попасть под влияние и потерять себя… Особенно, когда низкий уровень потребления. В молодости все оригинальные кажутся учителями, но главного учителя различить трудно, даже со временем…

– Мудрено и не совсем понятно.

– Мало кто живет искусством по-настоящему. В основном там работают такие же, как и все, и с той же целью – чтобы жить.

Некоторые неплохо живут. Нередко и за счет других.

– Ну, об этом у меня есть еще время подумать позже.

– Мне кажется, главное, что искру таланта получаешь именно ты…

Вдохновение – как пронизывающий тебя луч, божья искра…

Вопрос признания или первенства – это скорее бизнес, который вторичен в этом процессе. Было много художников особенно в двадцатом веке, которые, отбросив все традиции, парадоксально раскрутили себя из ничего. Вот, Дали, своими фантазиями напоминает барона Мюнхгаузена…Конечно, в нем есть своеобразный «шарм», но художник – сомнительный…

– Талантливых людей мало…

– Это – вершина айсберга мыслей всего человечества.

Вот, к примеру, колесо. Даже не знаем, кто изобрел. Может и хорошо, что не знаем. Ведь ботаники до сих пор не могут найти дикого прообраза пшеницы. Многие имена – просто легенды и даже загадки. Одно из них Шекспир… Видимо, не всем нужна была яркость и своеобразное рабство признания. Возможно, это человек или группа людей, которые обладали более широкими взглядами на талант и искусство…

Егор сам удивился тому, что выразил свои сомнения так ясно и просто.

«У каждого свой путь» – с удовлетворением отметил он, выходя на платформу, когда его сосед в светящемся окне продолжал заворожено смотреть в книжку.

Уже у калитки он услышал из дома знакомый радостный лай.

Ливерная колбаса сгладила собачьи обиды на его долгое отсутствие.

Егор быстро переоделся, и вот они опять на знакомой тропинке: собака впереди, а он со своими мыслями сзади.

Завтра опять надо ехать в город: поговорить с сыном, заехать в коммерческую фирму по вопросу трудоустройства и попытаться продать несколько картин.

«Надо прицениться в художественном салоне», – подумал он.

Опыта продажи своих картин он не имел и вовсе не знал этого рынка.

Писал он для себя, но от многих слышал, что сюжеты его картин и своеобразная манера исполнения нравились публике.

Это первое, что приходило в голову, чтобы не остаться совсем без средств.

Утро выдалось пасмурным. Егор плохо выспался и, неся неудобный пакет с пейзажем, едва успел на раннюю электричку.

Картина занимала место, которого и так не хватало, но он стойко выдержал все волнения вагонной сутолоки и недовольные осуждающие взгляды.

На вокзале из телефона-автомата он позвонил сыну, но его уже не было дома. До художественного салона было недалеко, и он решил прогуляться пешком.

Серое небо, затянутое надолго облаками, подчеркивало неустроенность, разноликость теперешних московских улиц, потерявших былую ухоженность.

Егор шел по старому кварталу центра столицы.

Неуверенность линий погрустневших домов дополняли черные дыры старых подъездов, многочисленные разноликие изгороди огромных, еще не обозначенных своей архитектурой, новостроек. Все это оставляло осадок несвоевременного, поспешного разрушения.

Старые дома Егор видел и раньше, но они казались ему всегда, словно грибы боровики, из прочного канувшего прошлого и стояли красиво и надменно на фоне хрущевских карточных домиков и одиноких сталинских небоскребов.

Войдя в салон, Егор с интересом и удовольствием начал рассматривать экспозицию. Авангардом с его вызывающим разнообразием форм, он интересовался мало. Больше привлекали пейзажи. Особенно понравились зимние, в пастельных тонах неизвестного провинциального художника.

Он прошел в дирекцию, но нужного ему оценщика на месте не оказалось. Егор вернулся в зал и опять увлекся осмотром.

Неожиданно кто-то взял его за локоть:

– Гера, неужели это ты?!

Он оглянулся:

– Вика!.. Очень рад тебя видеть!

Перед ним была его знакомая. Они познакомились несколько лет назад на вернисаже, где Егор по настоянию друзей выставил три своих полотна. Вика любила и понимала живопись, и он помнил ее ровный и уверенный взгляд во время шумных дружеских встреч художественного бомонда. Было приятно ее внимание к его живописи. Он часто беседовал с ней и даже посоветовал взять несколько уроков рисунка у своего друга. Само знакомство длилось не долго, но оставило приятное впечатление.

– Какая ты красивая,… элегантная, – не удержался от восхищения Егор.

– Да обычная, … просто ты никогда не замечал.

– Почему, не замечал?

– Не знаю.

– Но ты действительно, просто прелесть! Уверенность. А какие глаза!

– У тебя что-то стряслось?

– Вовсе нет, с чего ты взяла?

– Так. Мне показалось…Что это за картина у тебя?

– Моя. Принес оценить.

– Покажи.

Егор развернул холст.

– Какой интересный пейзаж… Я его у тебя куплю.

– Да брось ты, неудобно.

– Но ты же принес на оценку, чтобы продать? Я как раз хотела что-нибудь приобрести. А это прекрасный пейзаж, такой притягивающий. Чистая весна! Ты – настоящий талант… Вот две тысячи.

– Ты что? Такие большие деньги.

– Бери. Он стоит этих денег. Тем более, я вижу, у тебя проблемы…

– Все равно это много.

– Ничего не много… Что делаешь после салона?

– Да, хотел зайти в дирекцию, а потом свободен.

– Теперь в дирекции тебе делать нечего. Твоя картина пристроена.

Мне тоже не нужно никуда идти. Я уже здесь все посмотрела. Зимние пейзажи – самые лучшие.

– И мне понравились.

– Но лучше твоего здесь нет.

– Ну, ты захвалила.

– Пошли на выход. Неси свою картину до машины.

Недалеко от входа они подошли к красивой машине.

– Это «Пежо» твое? – удивился Егор.

– Мое! Дорогой Гера … Вообще у меня сейчас много чего есть… Только вот твоей непосредственности не хватает, и я очень рада вновь увидеть тебя, – улыбнулась она.

– Я рад за тебя, что у тебя все хорошо.

– Клади картину на заднее сидение. Садись, подвезу тебя домой.

– И ты помнишь?

– Конечно, я все помню…

– Как это все неожиданно…Ты – как фея из сказки.

– Только с виду сказка…Полгода назад развелась с мужем, уже вторым… Воспитываю дочь, держу свое дело. Одни заботы…

– Выглядишь просто, как актриса.

– Вот именно актриса…Что-то свое потеряла… Только одна публичность… Какой-то не нужный шик… А внутри, порой, кошки скребут.

Егор не был готов поддержать эти откровения. Поэтому ехали молча, хотя многим хотелось поделиться. Наполненное множеством автомобилей уличное движение привлекало их взгляды, усиливая внутреннюю сдержанность. Впечатления неожиданной встречи растворялись в потоке машин, беспрерывном скрипе тормозов, в стремительно приближающихся светофорах и указателях.

– Это тебе не на метро с газетой ездить, – усмехнулась Вика.

Они довольно быстро доехали до его дома.

– А ты все по-прежнему… Домосед?

– Нет. Живу на даче, уволился с работы. Сейчас кручусь в поиске новой.

– Хочешь, помогу с работой?

– Нет! – твердо сказал Егор.

– На, дарю тебе телефон, позвоню тебе сама. Знаю, от тебя не дождешься.

– Ну, это уж совсем…

– Ты на даче совсем оторвался от жизни. Бери и не спорь! Потом рассчитаемся твоими пейзажами. Все хорошо… Не обижайся моему напору. Я, правда, искренне рада тебя видеть.

Егор взял мобильник, поцеловал ее в щеку: – Я тоже очень рад твоему появлению, и хотел бы увидеться еще.

– Тогда – до свидания, – улыбнулась она.

Он вошел в свою квартиру. И вдруг почувствовал что-то не родное, какую-то незримо ускользающую нить домашнего единства, которую всегда ощущал здесь раньше.

Все было как-то не так… После одиночества что-то мешало домашнему расслаблению.

Он включил телевизор и сел в кресло.

Программы, наполненные дешевым суррогатом и самовлюбленными казенными лицами, были похожи одна на другую. Паутина примитивизма и современной бездарности сменялась длительной рекламой. «Последние известия» возносили новых лидеров и ничтожные положительные изменения, которые были вовсе не заслугой руководства страны, а скорее созданной прошлым поколением инерцией сопротивления разрухе. Ему давно уж стали ясны все эти «достижения», которые убили основную идею демократии, создали экономические условия для современного рабства людей и расплодили коррупцию.

«Одни и те же физиономии …Такое впечатление, что телевидение существует для рекламы, обмана и формирования дурного вкуса», – подумал он.

Выключив экран, он взял альбом Шишкина. С удовольствием начал рассматривать репродукции. У него была не плохая альбомная коллекция, собранная еще в юности. Вот настоящая красота природы: «Сосны, освещенные солнцем»…или «Лесные дали». А на «Сныть-траву» вот-вот … сядет бабочка или божья коровка…»

Егор увлекся, снимал с полки альбомы Нестерова, Серова, Маковского, Васнецова, Верещагина…

«Какие сильные одухотворенные лица!», – подумал он с восхищением.

Встреча в коммерческой фирме по поводу работы была назначена на четыре – время позволяло. Телефонный звонок нарушил тишину: сын сообщил, что скоро будет дома.

Он положил книги на место.

«Что же мне ему сказать? Увлечь живописью так и не удалось, хотя способности были», – обеспокоено подумал он.

Пришлось довольно долго ждать, и Егор чувствовал какое-то внутреннее волнение.

Наконец, открылась дверь, и он услышал знакомые шаги.

– Отец, извини, что заставил тебя ждать, но дел – невпроворот.

– Какие дела? Мать говорит, что ты оставил институт.

– Ну, оставил… Отец, какой из меня химик?

– Но ты же поступал туда учиться? И не плохо с этим справлялся.

– Именно справлялся… Не мое это.

– Теперь ты знаешь, что твое?

– Знаю.

– Ну и что же?

– Бизнес отец. Сначала бизнес, а потом все остальное…

– А мне казалось,…наоборот. Видишь ли, деньги рождают только деньги. Если не знаешь, для чего тебе деньги, они принесут только временный успех, а скорее – вред.

– Я не согласен… Когда у меня будет много денег, станет легче найти себя. Буду заниматься тем, к чему лежит душа.

– В этом есть логика, но почему ты думаешь, что именно так раскроется твоя душа?…

– Сейчас время активных перемен.

– Активных? – усмехнулся Егор.

– А ты не смейся. Вот взять тебя.

– Интересно.

– Тебе же нравится живопись. А ты ей занимаешься только изредка.

– Мне нравится не только живопись. Но я никогда не хотел быть профессиональным художником. Это тоже своеобразная зависимость. Я люблю свою работу.

– Почему же со своим опытом ты лишился ее?

– Это зависит не от меня.

– А я хочу, чтобы все зависело от меня.

– Смелость – позиция не плохая, но бизнес требует чутья, профессионализма, большой силы воли, и даже жестокости. Я тебя знаю,… мне кажется, ты не очень готов к этому.

– Ты ко мне относишься, как к малышу. А я уже далеко не ребенок.

– Я не хочу принизить твои возможности. Кому, как не тебе самому знать себя… Но когда у тебя будут свои дети, ты меня поймешь.

– Я не обижаюсь. И я тебе хочу помочь.

– Неужели я произвожу впечатления неудачника?

– Нет, конечно, не это! Но согласись, обидно оказаться у разбитого корыта в пятьдесят лет?

– Ну, с корытом ты явно перебрал.

– Я бы не стал тебе говорить. Но раз уж зашел разговор, скажу честно… Мне кажется, ты не видишь, но наша мама недооценивает тебя. Я это заметил давно.…Но сейчас как-то еще больше подчеркивает твои трудности. И это не самое главное… Когда тебя не было, я узнал: у нее есть другой мужчина… Мне стало неприятно с ней говорить…

После некоторой паузы Егор собрался:

– Спасибо за откровенность. Прямо ушат помоев на голову.

– Извини, отец. Мне это тоже больно… Потому я сейчас и не спешу домой…

Егор заходил по комнате. Теперь он понял, что, скорее, сын больше стремился поговорить с ним и также волновался.

– Отец, я очень тебя уважаю и люблю. Не обижайся, но ты достоин большего в жизни…

– Я думаю, что семейная жизнь очень не проста… Иногда она бывает, и такой. Видишь, мы с тобой первый раз разговариваем, как взрослые мужчины… А с мамой ты должен общаться… Она тебе мать, и никто ее тебе не заменит. Даже я… Прокурором быть заманчиво, но очень страшно.

– Отец, я сварю кофе.

– Пожалуй.

Они пошли на кухню, сидели молча.

«А все-таки он хороший парень. Еще бы ему успеха», – думал про себя Егор.

Уже на улице, спеша на встречу, Егор еще до конца не осознал сказанное сыном. Он насильно отгонял от себя эту мысль.

«Да, Егор Алексеевич, вот вам и следующее испытание…»

Он не заметил, как оказался у нужного здания.

Открывая дверь, он неожиданно столкнулся с директором фирмы, к которому шел на встречу.

Увидев Егора, директор очень взволнованный бросил на ходу:

– Господин Распутин, извините меня, но срочные обстоятельства заставили меня в назначенное время покинуть офис. Но мы можем побеседовать по дороге, если вы не возражаете?

– Не возражаю. Охотно поговорим.

– Я вас немного знаю, и ознакомился с вашим резюме. Мне нужен именно такой сотрудник. Тем более, что наша фирма работает с иностранцами. Ваш опыт внушает доверие.

Фирма занимается продажей иностранной техники из-за рубежа, это консалтинговые услуги для иностранных компаний. Я работаю в России один и мне нужен помощник. Зовут меня Герберт Клаус.

Клаус беспокойно поглядывать по сторонам. Он то и дело нервно перекладывал кейс из одной руки в другую.

– Господин Клаус, я вижу, вы обеспокоены чем-то?

– Да, неожиданно позвонили… Я даже забыл сигареты. У меня нет с собой российских денег…

– Я не курю. Сейчас я возьму в ларьке…

– «Мальборо», пожалуйста.

Егор буквально на минуту отошел от него и вдруг услышал выстрелы. Обернувшись, он увидел окровавленное лицо и молящий взгляд Клауса, который протягивал ему кейс.

– Господин Распутин!.. Сохраните кейс! Вызовите срочно амбюланс!

– А «скорую»?… Сейчас… Я мигом. Он схватил кейс и побежал к телефону-автомату. К счастью, тот был не далеко и даже работал. Он сообщил адрес происшествия.

После окончания разговора и частых гудков Егор вдруг явственно услышал твердый голос в трубке: «Быстро уходи. Кейс никому не давай!»

Инстинктивно повинуясь, он пошел… Потом, опомнившись, остановился, поспешил обратно. На месте стрельбы было уже много народа. Приехала милиция. Клаус был без сознания.

Врачи «скорой» занимались им, но признаков жизни он не подавал.

Егор вспомнил о просьбе. Не осознавая причин происшедшего, он понял, что сейчас идти в свидетели было бы просто глупо.

Отойдя, он тупо двинулся в сторону метро, потом растворился в толпе. Он шел, куда глаза глядят…

Было уже темно, когда Егор сел в электричку. Людей было не много.

И он расположился на свободной лавке, спокойно вытянул ноги и расслабился.

Пережитое не могло до конца вывести его из напряжения.

Голова немного побаливала, нервам требовался отдых. Он посмотрел в окно, которое отражало его лицо.

– Ну вот, теперь есть на что сыграть?

Егор явственно увидел в окне рядом с собой Мыша. Все тот же настойчивый и сильный взгляд!

– Сыграем в «Три карты». Ты помнишь те, что были у тебя в прошлый раз?

– Нет, – выдавил из себя Егор.

А в окне в своих руках увидел… три дамы.

– Надо помнить – хорошая тройка. А вот – и моя… Три… девятки. Поздравляю! Ты выиграл!

Громкие голоса заставили очнуться Егора:

– Гражданин! Это ваш портфель? Уберите его, пожалуйста, мальчик хочет сесть.

Муж с женой и ребенок сели напротив.

Как только Егор увидел, что кейс лежит на противоположной лавке, он с испугом быстрым движением схватил и прижал его к себе.

Семья с удивлением посмотрела на него.

Егор, молча, двумя руками крепко держал портфель, как свою добычу. Потом перенапряжение вновь начало сковывать глаза.

Он опять услышал знакомый голос:

– В кейсе довольно много денег. На фирму не ходи. Клауса нет в живых… И деньги – твои…

После убаюкивающей сладкой тишины Егор снова услышал:

– За свой проигрыш я должен рассказать тебе о вещах, кажущихся простыми. Понять окружающее можно только, познав это простое.

Понимая его, поймешь все!

Сначала попробуем понять числа. Они тоже, как карты…

Самое главное число – 1, обозначает сущность личности, остальные все, тоже важные…

Число 2 – менее гармоничное, но его можно представить, как 1 и 1 или сближение. Но двуликость этого числа всегда настораживает…

А вот – 3, уже сакральное. На самом деле это первое духовное число, олицетворяющее бесконечность жизни с божественной силой… Это духовное и физическое начало человека или треугольник, через который человек видит мир… Я это число… не люблю… Оно не мое… Я люблю больше живую материю.

Число – 4 – основа существования. На нем держится жизнь на земле, и в нем своя душа… Это квадрат. Оно связано с четырьмя самыми важными стихиями: огнем, землей, воздухом и водой.

– Так вот почему многих восхищает «Черный квадрат»? – вырвалось у Егора.

– Черный квадрат это ничто…Полное поглощение…

Тот, кому это нравится, не имеет будущего… Защита от черного квадрата – есть! Квадрат должен быть – белым, который, как Божество, без искажения отражает полный свет …

В нем надежда, тишина созерцания и, самое главное, новое начало…

Квадрат может быть ярко-желтым, как солнце, или красным, когда стихии не уравновешены…

Именно он – сама жизнь. Это как белая зима: одновременно финал и начало… И вовсе не весна, как многим кажется.

Не случайно и новый год считают с января…

Снег покрывает черную землю, и все начинается снова…

А там, где нет снега, земля покрывается рыжей травой и часто сама загорается, обновляя жизнь. Солнце расслабляет ее перед новым рождением, хочется закрыть глаза от духоты и миражей…

– Понять число 5 на земле – еще не пришло время… В нем также Божественный Дух…Оно похоже на звезду. В нем много фантазии… Это движение к победе!

Священное 7 – это число жизни. Чтобы понять его, надо представить себя внутри пирамиды. Смотреть только в одну сторону и, значит, видеть один треугольник, стоя на квадрате…

Это живительное число. С ним связано многое во Вселенной. Например, у человека пять физических или материальных чувств восприятия жизни: запах, вкус, цвет, звук, осязание. И два – высших, духовных: разум и интуиция. Понимание окружающего рождается из материальных чувств и духовных ощущений. С этим числом многое связано на Земле и в Солнечной системе.

– А почему ты пропустил 6?

– Это число меня всегда влечет, но оно – вредное заблуждение… Два треугольника. Это, как «за двумя зайцами». Нельзя иметь сразу два духовных числа: непрочное состояние или тупик, когда незаслуженно видишь себя выше других… Или двуличие: нет опоры, квадрата…

Иногда ограничивают восприятие шестым чувством. Но это неполная картина… Разум, как мелкая хитрость, без глубокого осмысления, может быть большим разрушителем…

Два треугольника имеют силу только с точкой внутри, а это уже другая цифра.

Число 8 – понять могут избранные. Это радость жизни. Скорее, понимание долгожительства… Здесь предела нет. Это можно представить, когда повернешь его перпендикулярно. Получится знак бесконечности. Можно пояснить проще… До семерки доживает каждый: она у каждого своя и разная… А вот до восьмерки доживут не все.

А – 9 – последнее, итоговое число. Это – смерть. Про нее ничего тебе не могу сказать. Это тайна для всего живого… Ее можно только испытать…

Девятку можно представить, как три треугольника. Это – пирамида без дна. Не за что держаться, и падаешь вниз. Если сложить три треугольника в плоскость, получится квадрат и треугольник. Это как бы плоская семерка, похожая на созвездие Большой медведицы.

Самое интересное число – это 0. Оно похоже на яйцо, которое по праву символизирует Вселенную. Надо иметь богатое воображения, чтобы обозначить «ничто». Первый, понявший это число, был не только сообразительный, но и талантливый художник…

Может, тебе непонятно, но «Все есть Единое число, происшедшее из Не-Числа»

Все числа живут своей жизнью независимо от Вселенной…

И могут описать последнюю, и даже то, что незримо и непонятно.

– Например?

– Как тебе физически представляется единица с минусом?

– Не представляю…

– Это астральное тело, а есть еще и мнимая единица… Тут тоже все просто.

– Что просто?

– Ну, например, ты видел русалку? Или домового?

– Русалок видел на картине у Крамского.

– Ха-ха! А в жизни? Но голову этим сейчас не забивай.

Это – не главное.

Я повторю, что главное число – 1. Человек приходит в мир один. Один и уходит. В этом глубокая истина. В одиночестве есть свое наслаждение. Это полная свобода, самоотречение, растворяющееся в природе.

Если единицу вставить в круг и попробовать измерить одно через другое, получится некое число «Пи» – число иррациональное…

Понимание окружающего на основе созерцания, подсознательного взгляда, подаренного человеку Всевышним, связано с этим числом.

Оно является стержнем многих загадок для человека.

Форма круга определяет фазу развития жизни. Если представить внутри круга человека, упирающегося конечностями в окружность, мы увидим крест или при определенном воображении свастику, которая имеет прямое отношение к магическому. Соотношения между кругом, диаметром, квадратом и треугольником отражают реальную жизнь.

С числа 10 начинается новая ступень, толчок вверх, новый виток… Это совершенное число…Десять еще можно рассматривать, как 9 + 1, число смерти плюс «Я» каждого индивидуума.

Странно, не правда ли? Десять: всего лишь «один» и «ничего», дают импульс. Если 0 или «ничего» не материально, то значит, оно от Вселенского духа… Тебе оно должно быть ближе, потому, что я не терплю духовного…

Еще одно важное число 12. Это десять, рожденное от двух невидимых семян, мужского и женского…

Понимаешь теперь? Все просто и не просто…

– А число 11?… Ты опять пропустил.

– Это мое число…Тебе его не понять. Это последнее число перед новым витком прохождения Богов по небу или зодиакальным периодом. В конце предыдущего витка закладываются основы нового пути…Пути или поиска самовыражения, радости увлечений, предвкушения победы над сухим совершенством истины…

Не менее интересное число 21…

Громкий голос заставил очнуться:

– Гражданин, ваш портфель упал на пол, – толкая его в плечо, говорила соседка по лавке.

Егор быстрым движением рук поднял и прижал кейс к себе.

До своей станции он уже не смыкал глаз.

При подходе к калитке он не услышал обычного радостного собачьего лая. Собака сидела на своем месте и не смотрела на него. Есть не стала. Гулять не просилась.

Егор поднялся наверх. Положил кейс на стол. Потом попытался открыть, но замок не поддавался. А когда вскрыл его при помощи перочинного ножа, обомлел: в нем лежали тщательно упакованные пачки долларов по 10 тысяч в каждой.

Он прикинул по рядам – штук шестьдесят…

Егор едва перевел дух. Внизу залаяла собака.

Вместо неожиданной радости он вдруг ощутил жуткое беспокойство.

«Ну-ну. Спокойно. Разве это плохо?», – подумал он.

Егор спустился вниз. Собака продолжала лаять как-то надрывно, безнадежно… С пасти уже капала слюна, но она все не унималась.

– Что с тобой, милая? – пытаясь успокоить, гладил он ее.

Постепенно она затихла, видимо, от внутренней усталости.

Он долго не мог уснуть. Полная луна давила своим светом, не давая покоя глазам.

«Надо дать Сашке денег для его бизнеса… С работой теперь можно не спешить», – подумал он.

– Это хорошо, что думаешь о деньгах без зависти, – зашептал знакомый вкрадчивый голос.

– Одному Богу известно,…Как это понимать? Эти свалившиеся на голову деньги?

– Ему, конечно, будет известно все… Только не сразу. А пока ты сам решил, что плохого тут ничего нет.

– Почему не сразу?…

– Всевышний сам мне это позволил.

– Как это… позволил?

– Я здесь, на Земле, несколько десятков тысяч лет.

А Вселенная живет миллионы. Всевышний, естественно, был всегда. Он творил… Земля была газом, потом водой, появилась твердь, затем растительность, животные… Разум и дух тоже были во все времена… Когда появился человек, Всевышний зная, что совершенство только в Нем самом, послал меня посредником и поручил наблюдать за «своим подобием», помогать Ему.

Опыта у меня почти не было, но я старался.

– И в чем эта помощь?

– У первого человека Адама было два сына: Каин занимался земледелием, а Авель пас овец.

Однажды Всевышний мне говорит: «Были у меня Авель и Каин, приносили свои дары, говорили о своих благих делах… Авель – праведный…»

– А что Каин? – говорю.

Молчит Он задумчиво… Понимаю, что-то заставляет Его переживать за Каина, и Он считает обоих своими детьми.

Решил я пойти к Каину.

– Давай, – говорю, – подумаем, как привлечь внимание добрыми делами. Даже выпросил у Всевышнего и принес ему семена плодовитой пшеницы. А Каин только злиться.

– Зачем мне эти семена! Они вырастут и нальются зерном только через месяцы моего труда!.. Говорил Бог со мной, и я понял, что приглянулся ему только Авель, а я – нет.

– Вы оба Его дети, – говорю.

– Нет! Знаю, как сделать, чтобы быть ближе к Нему.

Почувствовал я недоброе, но не думал, что так трагично все кончится. Все втолковывал Каину, что не прав он.

А злость его и желание понравится Богу родила в нем алчную зависть. И убил он Авеля…

Так глупо получилось… Трудно с людьми, особенно на первых порах… Вообще обижаться ни на кого нельзя, кроме как на себя…Я это и Каину говорил. И чувствовал, что Всевышний, хоть и не показывал, но гневался на меня.

Простил Всевышний Каина, но вывод сделал: лишил Каина земли… Печаль все-таки Его коснулась… Он мне потом сказал: «Ты поставлен Мной к людям. Так помогай им! Скоро их будет больше… Я их вижу всех, но не могу отвлекаться и творить для каждого – времени не хватит…».

Я молча согласился, не посмел сказать: «Я же не умею творить!».

Всевышний твердо добавил: «Мое прямое участие слишком сильно действует на человека…Скоро я напрямую людям говорить ничего не буду – только незаметные подсказки, если уж совсем необходимо… Пусть познают Меня и истину постепенно.

А ты, – говорит мне, – давай сам поактивней работай с ними. Я потом подправлю…»

Так вот я получил прямое поручение и стараюсь ограждать Его от мелочей.

– Ты восхищаешься Всевышним, но я замечаю в твоих глазах зависть…

– Ты наблюдательный…Дело не в этом. Я преклоняюсь перед Ним! Бог мудрый, что поставил на это место именно меня…

Я стараюсь быть первым между Ним и человеком. Ведь это я был тогда, у Древа жизни рядом со змием, шептал ему. А змий мои слова Еве передал, и яблоко она взяла…

– Но ты ведь обманул и змия и Еву?

– Почему, обманул? Змий мог меня не слушать, а Ева могла не согласиться… Мне было забавно. Я впервые увлекся сам. Не представляешь, какую доставляет радость налитое спелое яблочко сожрать все, с семечками и даже с веточкой… Все и до конца, чтобы не осталось и следа… Ха-ха!

– А что Всевышний, не видел этого?

– Видел, строго смотрел на меня, но молчал. Он знал, как и я, истину добра и зла…Я всего лишь искушал, а Он был выше жалости…

Безмятежный сон сковал мысли Егора.

Прозрачную тишину изредка нарушал неистовый лай снизу… Незнакомый и неприятный… Жуть.

Утром Егор забеспокоился о здоровье собаки. На прогулке она едва шла, движения были скованы.

Аппетит ее покинул, кажется, надолго.

На следующий день он обратился к ветеринару, который жил у станции. Там же он купил любимую собакой печенку, но она даже не притронулась к ней.

Ветеринар пришел, посмотрел ее, обратил внимание, что она отвергла любимое лакомство.

– Сердечные нарушения, – сказал он, – Эта порода подвержена подобным заболеваниям. Тем более, она не молода. Прошу ее излишне не дергать. Пусть лежит там, где хочет и сколько хочет.

Прошло несколько дней. Егора, подобно собаке, все эти дни не покидала хандра: все не ладилось, и он слонялся из угла в угол.

Хотел порисовать, даже ходил на этюды, но ничего не получалось…

Неожиданно он услышал непривычный звонок. Долго перебирал карманы куртки, прежде чем нашел красивую трубку.

– Гера! Ну, как ты, мастер пейзажа! – услышал он приятный голос.

– Ты все смеешься.

– Вовсе нет. Слушай, меня приглашают на презентацию на теплоходе, на целый день. Тебе надо развеяться!

Давай бросай все и утром подъезжай на Речной вокзал. К 10-ти…

У входа тебя встретят…

– Хорошо, – неуверенно произнес Егор.

– Не слышу настроения! Жду!

– Буду.

3

Утро выдалось прекрасным. Теплоход плавно скользил по спокойной воде.

Егор задумчиво вглядывался в незамысловатые прибрежные пейзажи: лесные массивы, серые мрачные поля, одинокие деревья, сиротливые избушки, как будто случайные на их фоне одиноко двигающиеся безликие люди…

Вика, закончив свои организационные дела, заметила его на палубе. Она не удивлялась его уединению, казавшемуся со стороны странному длительному молчанию. Не спеша, подошла, стояла рядом и не мешала его одиночеству.

Он увидел ее:

– Ты знаешь, Виктория, мы плывем по тем же местам, как тридцать лет назад…

– Тридцать?… И почему вдруг, Виктория?

– У тебя красивое имя… Потому что та необычная поездка на теплоходе, после окончания школы, врезалась в память на всю жизнь.

– Юность – это прекрасно! Но оттуда и многие наши ошибки.

– Ничего случайного нет, особенно если оно запало в душу. Только в зрелые годы нам дано понять глубину романтических взаимоотношений. Вот сейчас с воды любой участок земли может казаться волшебным: выжженные поля – золотыми, лесные массивы – непроходимыми и дремучими, а одинокие избушки – укрывающими домовых и леших…

– Пожалуй…

– Романтика… Это важный этап. Почему так бывает, что в юности все мальчики влюбляются в одну самую красивую девушку в классе?

– А девочки в самого необычного, умного и смелого мальчика? – весело вторила Вика.

Егор улыбнулся:

– Вот-вот. Также и я. Всегда она стоит передо мной. Девочка Таня с необыкновенно красивыми глазами. Она всегда была строго и опрятно одета и как-то особенно ходила с высоко поднятой головой. И, конечно, отличница. Сам – то я никогда отличником не был, хотя и не лишен способностей. Я с завистью смотрел на нее. Казалось, учеба ей нравилась, и она расцветала при любом ответе учителю. Для меня тогда школа была скорее определенным насилием, многие предметы вообще казались ненужными и надуманными. Нравилась математика, физика, но больше всего привлекало общение после занятий.

– Я понимаю и помню себя. Девочки, в отличие от мальчиков, более ответственны.

– А еще я стеснялся своего имени, все тогда были Володями, Сережами, Сашами, ну уж, в крайнем случае, Игорями. А тут… Егор. Или еще обиднее, Егорка.

– Так значит, комплексы были?

– Еще какие!.. В пятом и шестом классах мне казалось, что в нее влюблены все. В старших классах многие девочки становились красивыми и интересными. Взаимоотношения противоположных молодых полов стали более свободными, многие меняли парты, пересаживались друг к другу.

В 10-ом классе наши парты оказались рядом, причем я сидел впереди. Как я не старался сдержаться, мне казалось, что Таня видит меня насквозь и в первую очередь все мои страхи и прочие недостатки. Часто во время урока я поворачивал голову, чем вызывал недовольство учителей, но зато получал улыбку Тани, что было значительно важнее и приятнее. При этом мои обращения несли какую-то несуразную и очередную немыслимую чушь. Такое своеобразное общение, казалось, нравилось и Тане. Но ее внутренняя сдержанность всегда создавала красивую дистанцию. Ее соседка по парте была более открыта к общению, и даже чаще реагировала на эту мою чушь. Не понимаю, но что-то мешало мне предпринять попытку к сближению, хотя юношеская скованность и робость давно ушли.

– Наверно, многие другие девочки казались проще для общения и сближения?

– Ты, видимо, права. Скорее, я понимал, что с Таней нельзя быть неискренним, и она выберет раз и навсегда. Внутренние сомнения в самом себе не давали сил замахнуться на ее мечту или отнестись к ней как к обычному существу. Внутренне я осознавал, что до полноценного «героя ее романа» мне еще далеко.

– А может, она интересовалась кем-то другим?

– Может, но я его не видел. Своей строгостью она отпугивала всех.

– Почему именно в школе?…Возможно, был человек вне твоего внимания.

– Наверно… Но в молодости надежды разрушаются значительно реже. Молодому человеку свойственно жить в созданных им образах.

– А ты, Георгий, безнадежный романтик.

– Я тогда не знал, что тот уровень возможной близости, который та девочка нарисовала своим поведением, останется со мной всю жизнь, и к этой планке всегда буду стремиться и вряд ли преодолею…

Я все это тебе рассказал под впечатлением вот этих пейзажей. Если бы их не было, возможно, это осталось по-прежнему во мне…

– Ты уже жалеешь о своей откровенности. Но я не покушаюсь на твое одиночество.

– Мне хочется понимания. Моего одиночество у меня никто не отнимет.

– Тогда рассказывай дальше.

– У женщин буйная фантазия в этих вопросах. А дальше ничего не было… Когда мы закончили школу и поехали на таком же речном трамвайчике по водохранилищу отмечать это событие, у меня было острое желание быть рядом с Таней, и я все искал момента остаться с ней наедине. Казалось, она была чем-то сильно опечалена.

Но как-то все это не сложилось, не получилось: мы с ребятами шумели, веселились, в итоге напились, и все было стерто. Осталось ощущение предательства, слабости. Трогательное настроение прощания ушло куда-то…

– И все?

– Были встречи вне школы. Порой мне казалось, что я видел ответный отклик, но не решался и не проявлял даже намека на близость.

– Но если человек хочет, он найдет способ к сближению.

– Я был одновременно и наивен и высок в мыслях, мне оставалось только верить и надеяться.

– Тебя больше привлекала платоническая любовь? Но в те годы это противоестественно. А может, ты все это придумал для себя, чтобы оправдаться в своем предательстве?

– Было обстоятельство, которое разрушило все планы: я не попал в институт и оказался в армии. А она поступила в тот самый институт, куда поступал и я. Тогда это было моим поражением перед самим собой.

Я еще тогда не знал, что именно мое поражение было испытанием, которое впоследствии сделало меня сильным и уверенным. Более того, потом я имел больше возможностей по сравнению с моими сверстниками. В жизни сложилось все проще и интересней. Я окончил совсем другой институт и поехал работать за границу.

Видел много… Как говорят, имел возможностей больше, чем другие. И деньги были, и кооперативная квартира и машина…

И сегодня я безразличен к деньгам… Я просто переболел… Это мало интересно… И не главное.

– Так что же главное?

– Вот эта девочка, сейчас – один из моих главных ориентиров.

– И став старше, ты хотел бы назвать этим именем свою дочь, глядя на которую тебе хотелось бы видеть ту маленькую гордую девочку?

– Пожалуй, назвал бы…

Вика задумалась:

– Не хочу тебя разочаровывать, но все может быть значительно проще.

– Конечно, может, но это не свойственно молодости с его честолюбием.

– А у меня не было такой романтики… Мне тоже хочется говорить только правду.

– Говорить правду проще, чище. В конце концов, неправда требует напряжения ума, чтобы сложить ее в правдоподобие.

– Ты что-нибудь знаешь о ее дальнейшей судьбе?

– Да какое это имеет значение?! Ты меня не поняла.

Странные бывают пары… Например, Пушкин и Гончарова. Гений и красавица. Испытывая сильные боли и зная о своей смертельной ране, он боялся испугать жену своими стонами. Перед смертью он ей сказал: «Носи по мне траур два года, потом выходи замуж, но не за пустозвона». Невольно вспоминаешь: «Она с величием, он с разумом в очах…Творец тебя мне ниспослал, тебя, моя мадонна, чистейшей прелести, чистейший образец»… Так можно сказать только от большой любви. Он знал многих женщин, а она казалась всем холодной юной красавицей. Мне кажется, она была кем-то большим для него… Он ведь, сам искал смерти. Впрочем, может, и не так. Все осталось только в них. Гончарова раздарила посмертные пушкинские реликвии: Нащокину – архалук, часы, бумажник, которые были на нем в момент дуэли, Далю – талисманный его знаменитый перстень с изумрудом и черный сюртук с небольшой дырочкой у правого паха. Она не хотела помнить его мертвым… Наталья Николаевна через пять лет вышла замуж за генерала Ланского, и была счастлива в этом браке… Ну, прям, как Татьяна Ларина. Странно, Ланской и Ленский?… Пушкин был провидцем. Его образ истинной юношеской восторженной любви – в Ленском. А в спокойной, уверенной, прочной любви ему было не дано долго прожить. Гончарова же нашла его – в Ланском. Всего одна буковка…

– Откуда ты это взял? Ты считаешь, что Гончарова продолжала любить Пушкина в Ланском? Неисправимый фантазер. Тебе не понять женскую душу!

– Это не я… Одну талантливую поэтессу очень привлекала эта пара… Хотя она видела все по-иному. Но эта мысль не пришла ей в голову только потому, что она женщина и поэт. А, может, Гончарова была большим, чем просто жена?…Пушкин ею очень дорожил. Меня же, прагматика, сразу сразила эта мысль.

– Но ты на прагматика не похож. Скорее чудак. А ведь уж засеребрились виски…

– Серебро – самый умеренный драгоценный металл и, кстати, самый полезный для человека. Единственный очищающий металл, благотворно влияющий на человека.

– А седина тебе к лицу.

– В России серебро всегда почиталось более, чем золото. Серебряный век… Он – то и породил революцию. Многие мечтали о ней… Чтобы почувствовать начало двадцатого века, надо понять живших тогда людей. Один из тех поэтов, Хлебников, писал: «Млечный путь мечтателей разделился на млечный путь изобретателей и млечный путь приобретателей»… Звали его Велимир, и он бросал вызов: «В моем мизинце весь земной шар!». И заметь, это написано за год до революции. Старые благородные образы, уходящие в Древнюю Грецию, не давали и тогда покоя, плодили сомнения.

После всех революций, как после шока, люди с тоской вспоминали старые тихие времена. И при этом задумывались: туда ли мы идем с этой цивилизацией…

– Ну, тебя понесло…

– Именно понесло. Мы давно уже в потоке. К сожалению, другой дороги нет.

– Может, только тебе кажется, что нет?

– Осталось лишь посторониться или уйти.

– Почему такой пессимизм? Сейчас наступило время свободы.

– Когда никто не хочет слышать, и кричит только свое. Настоящая демократия свободных и сильных людей была только в Древнем Риме. Потом она стала цивилизованной… Тут нужно что-то вроде инквизиции… И сейчас у меня складывается мнение, что вляпались мы в нее надолго. А может, и навсегда …

– Ты оправдываешь инквизицию?!

– Полностью. Мы клеймим инквизицию, но именно оттуда происходит мысль о том зле, которое несет знание. Добро расслабляет, а зло должно настораживать. Просто человек не понимает свое место в природе, и любое достижение использует, в конечном счете, для разрушения. Он не может остановиться! Это действительно реальная вещь. А все реальное имеет свое возмездие. Конечно, инквизиторы кажутся примитивными: они хотели остановить время… Хотя само понятие времени так эфемерно и непонятно. Человек его так до конца и не понял.

– А инквизиторы поняли?

– То, что инквизиторы стали уничтожать все новое, было тогда единственно правильной защитной реакцией от надвигающегося зла.

– А ты, оказывается деспот! И своим занудством нагнал только аппетит… Пойдем завтракать.

– Как ты воспринимаешь компьютеры, вычислительные машины? Знаешь, в чем заключается техническая основа и принципы кибернетики всех этих премудростей? Это вечные «Да», «Нет» и сомнения – «Или». И все. Ничего более простого в мире нет! Все остальное – надстройка, фантазии… Мы попали в искаженное время кривого зеркала… Отсюда повышенные нервные нагрузки, страхи за будущее…

– Слушай! Мне приятно быть с тобой, но я не хочу думать об этом твоем искаженном времени.

– Мне тоже сегодня хорошо. Хорошо с тобой. Извини. Я тоже устал. Особенно в последние дни…

Егор помолчал и улыбнулся:

– Между прочим, мы друг другу сказали простое и ясное слово – «Да».

Вика задумалась.

Егор почувствовал, что она вспомнила что-то свое.

Этот день навсегда остался в ее памяти.

При входе в метро, Вика расстегнула висевшую на плече сумочку и лихорадочно шарила в кошельке, но так и не смогла найти искомого пятачка.

Вздохнув, она дождалась своей очереди у автомата, прошла через турникет и затем, в окружении множества людей, после спокойного, словно в назидание торопливой толпе, эскалатора, оказалась на платформе.

Теперь надо было напрячь все силы, чтобы втиснуться в первый появившийся поезд. Она знала, что надо спешить.

Это повторялось изо дня в день почти каждое будничное утро. Как она не старалась, но выйти из дома на несколько минут раньше не могла в силу какого-то непонятного патологического сопротивления этой строгой обязательной минуте, которой необходимо было неукоснительно подчиняться.

Когда двери вагона захлопнулись, Вика, поглядев на часы, с тревогой заметила, что опять опаздывает к началу рабочего дня.

Она представила нахмуренные брови и назидательный тон Ваньки – начальника отдела, который непременно скажет что-нибудь неприятное, противное и глупое или совсем ничего не скажет, а только укоризненно посмотрит и обязательно украсит этим фактом опоздания свое выступление на очередном собрании.

При этих мыслях губы ее дрогнули в усмешке, но неожиданно она стала равнодушной к этой утренней гонке и пошла по переходу спокойно, как будто в толпе демонстрантов. Так с ней бывало часто, когда в подобные неприятные минуты, вдруг она забывалась, сердце ее замирало на неопределенное время и все вокруг казалось ничтожным, ненужным и неинтересным.

К счастью, при ее появлении в отделе Ваньки не было на месте, по-видимому, вызвали к начальству.

Опоздание не привлекло особого внимания ни одного сотрудника, все занимались обычными делами начала рабочего дня: женщины макияжем и прической, мужчины, большинство из которых были уже в курилке, обсуждали итоги прошедших накануне спортивных баталий.

Ванька с озабоченным лицом знающего человека, что каждому нужно делать, появился неожиданно.

Поскольку все были слишком увлечены своими делами, взгляд его остановился на Вике. Он направился к ней.

Вика как будто прочитала в его взгляде себя: яркие, слегка возбужденные глаза, нежно растрепанные каштановые волосы и свежее и вдохновенное молодое лицо…

«Вот и хорошо! Это ему вызов и протест!» – с удовлетворением подумала она.

Совершенно необычно вместо очередного указания у него вырвалось:

– Здравствуйте, Вика.

– Добрый день, Иван Карпович, – спокойно и невозмутимо ответила Вика.

– Прошу вас, зайдите ко мне в кабинет.

Вика, не медля, пошла за ним и, войдя, села сбоку у широкого стола.

Ванька продолжал вести себя необычно: войдя, не направился к своему креслу напротив стола, а стоял около нее, потом сел рядом.

– Вика, мне хочется поручить вам очень ответственное задание, которое, я уверен, вы выполните хорошо… Будете мне помогать.

Вика внимательно смотрела на начальника.

– Как бы вам это правильно объяснить, мне хочется воспитать в вас своего заместителя… Конечно, это произойдет не сразу, нужно время. Но главное, чтобы вы были ближе ко мне, – сказал он мягко и положил руку на ее колено.

«Ну и гад!», – возмущенно почти вскрикнула Вика, но поднявшееся неожиданное негодование привело только к внутреннему шоку: как во сне, она была только созерцателем и не могла ничего сказать.

Сил смахнуть руку с колена тоже не было.

Через некоторое время рука сама исчезла с колена. Голос начальника стал увереннее и мягче, лицо его засияло легкой улыбкой:

– Очень хорошо, что вы поняли меня. Мне хотелось бы знать ваше мнение и предложения по повышению дисциплины в отделе. Скажем, кто чаще опаздывает или уходит раньше времени.

Я не требую срочности. Подумайте. Поразмышляйте.

– Я могу идти? – еле промолвила Вика.

– Конечно, конечно…

Вика, как ошпаренная, выскочила из кабинета. Хотя щеки ее после исчезновения в кабинете были необычно красны, никто не обратил на это никакого внимания.

В отделе в это время во всю шло обсуждение местных сплетен, которые всплывали вперемежку с бюрократическими новостями управления.

Вера Павловна, вдруг неожиданно для Вики, произнесла:

– Я слышала, что утвердили новое штатное расписание, и у нас скоро будет заместитель начальника.

«Значит, не врет», – каким-то затаенным чувством отметила начинающая оправляться от шока Вика.

Моложавый для своих сорока Иван Карпович Гриб попал на глаза руководителю управления лет пять назад на выездной конференции в небольшом провинциальном городе.

Потом при отчете в Москве он привлек внимание руководства своей заискивающей обязательностью, пристрастной пунктуальностью и неординарной преданностью. Особенно преданно смотрели его голубые глаза на начальника управления и томно сужались при передаче сувениров, оригинальных и достаточно дорогих для старинного, маленького российского городка.

Начальнику управления Николаю Карповичу Сидорову понравилось, что Иван Карпович, как и он сам, имеет довольно редкое отчество, и эта своеобразная деталь по отечески привлекала его и, видимо, окончательно решила дальнейшую судьбу провинциального чиновника. При освобождении штатной единицы начальника отдела информации, о нем вспомнили и после очередного пополнения сувенирной коллекции начальника, Ивана Карповича пригласили в Москву на освободившуюся должность.

К информационным технологиям в то время относились не очень серьезно, но отдавали дань моде. Налаженная бюрократическая система чувствовала надвигающуюся угрозу и возможную разрушительную силу ожидаемого нововведения.

Вступив в должность, Иван Карпович глубоко не вникал в корневую систему своего ведомства, тем более, что он не имел определенной подготовки и образования в этой области, но за дело взялся с энтузиазмом и свойственной ему ответственностью.

Основной упор на первых порах был сделан на дисциплину своевременного получения информации.

При этом он даже добился требуемых успехов, которые выражались в предоставлении руководству управления запрашиваемых сплетен и частных мнений. Информация эта предоставлялась исключительно дозировано и всегда во время.

Авторитет Ивана Карповича у руководства при этом неуклонно рос. По-своему укрепился он и внутри отдела своей требовательностью к подчиненным. Иван Карпович любил не лишенные показухи шумные встряски сотрудников отдела: назидательные собрания по пустяковым дисциплинарным промахам подчиненных, и ни кому не нужные обсуждения «важных стратегических» планов руководства управления, основу которых составляли его собственные близорукие мысли. В его действиях всегда чувствовалось отсутствие необходимого образования и воспитания.

Как человек из глубинки, он стремился быстро освоить столичные привычки. Поэтому за ним закрепилась стойкая кличка «Ванька», которая выдавала просматривающиеся невооруженным глазом примитивные стороны характера – «не упустить своего».

Егор взял окунувшуюся в воспоминания Вику за руку. Она, очнувшись, увидела его рядом и радостно улыбнулась.

– Ты совсем ничего мне не рассказала о своей жизни.

– Да говорить собственно нечего…

– Мне интересно.

– Первый муж был просто ничтожеством. Поняла я это, когда была уже беременна. Но, ничего, отделалась. Стала самостоятельной.

Потом…просто увлечение. Я стала жертвой собственного успеха… Когда застала его с молодой, что-то оборвалось. Конечно, простить можно, но иногда нечего и прощать. Ты прав, нужно нечто сверху…

– У тебя, ты говорила, дочь?

– Да. Замечательная девочка! И она, только она – стержень моей жизни.

– А у меня сын… Несколько дней назад я понял, что он стал взрослым.

– Моей только одиннадцать… Помню, когда ей было около пяти, она заболела тяжело, была вся в жару… Я так перепугалась! Не отходила от нее, забыла про работу, про… тогда еще любовника … И вот, через несколько дней этого напряжения, после кризиса ей стало лучше. Она посмотрела на меня по-взрослому и сказала: «Мама! Ты красивая. Страх тебе не идет…».

Я, едва сдерживая слезы, положила руку на ее все еще пылающий лоб. И в этот миг поняла, для чего, и для кого я буду жить.

– Ты, действительно, очень красивая! – обнимая ее, и целуя в шею, нежно, шепотом произнес Егор.

– И я тоже хочу тебя, – вторила она, увлекая его вниз.

В каюте нежно пахло свежестью и ее распущенными волосами. Ярко-красные колечки кудрей, упавшие на ослепительно влекущую грудь взорвали его застоявшуюся кровь. Спящая юность проснулась в нем, и он целовал ее всю ненасытно и жадно. Губы ее горели. Ветер нахлынувших чувств, как в лихорадке, дрожью ласкал ожидавшее тело.

Они растворились друг в друге. Казалось, этому упоению не будет конца…

…Остывая, молча лежали с открытыми душами и закрытыми глазами, обнявшись, словно дети, боясь пошевелиться, чтоб не нарушить это мимолетное счастье.

Егор снова начинал целовать ее красивый нос, нежные губы, шею…Сжимал в объятиях, теряя рассудок.

В каюту не раз стучали, и даже звали ее, и они каждый раз на миг замирали, как нашкодившие шалуны. И она так нежно и игриво прижимала пальчик к губам.

Очнулись за полдень.

– А не плохая презентация, – улыбнулась Вика, навалившись на него.

Она прыгнула в душевую.

– Я сейчас надену самое лучшее свое платье! – радостно воскликнула она. – А ты выйдешь позже и будешь все время смотреть только на меня!

Когда Егор вышел в зал, он, как ребенок, искренне любовался ей.

Вика с искрящимися глазами весело разговаривала сразу со многими гостями. Казалось, все были увлечены ее красотой, игривостью, остроумием.

Он даже ревновал к бутербродам, которые она так ловко истребляла. Иногда в ее взоре он улавливал, что она жалеет, что его нет рядом.

Молча, он продолжал наслаждаться, смотря на нее, изредка ловя ее нежный, едва заметный взгляд.

Через полчала она сама подошла.

– Хочешь, я тебя представлю как лучшего друга?

– Мне кажется, тонкая таинственная ниточка между нами превратится в толстую веревку… Мне, правда, приятней видеть тебя так, издалека.

– Пожалуй, ты прав… Мне тоже хочется вот так дурачить всех! – звонко засмеялась она.

– Почему ты ничего не ешь? Ты что, влюбился?

– Да.

Она налила ему шампанского в бокал и звонко чокнулась своим.

– Сейчас я повезу тебя домой, и буду кормить сама!

Она опять отошла, и Егор остался в ревнивом одиночестве.

Теплоход давно развернулся и шел в обратную сторону.

Все те же берега. Чувствовалось приближение вечера. Глаза Егора невольно провожали неяркую прибрежную природу.

Вика неожиданно опять оказалась рядом.

– Сейчас ты похож на одинокое, страшное чудовище, жадно вбирающее глазами все вокруг… И я не вижу себя рядом с тобой, – беспокойно и капризно прошептала она.

– Ты ревнуешь меня к берегам?

– Да! Они отнимают тебя у меня.

– Страшного, говоришь? Я всегда удивлялся Пушкину: он такой необычный! Кажется каким-то черным, неприятным, но удивительно проникновенные, уводящие в бездну глаза очень притягивают. Многие художники писали его, но жизненного сходства было мало. Ближе всего схвачено его вдохновение у Тропинина, но, мне кажется, не до конца… Лучше он понятен после…В посмертной маске – глубокая печаль видения таинства мира. Один из стариков, видевших его живым, вспоминал: «Бывало, сидит он на балконе в красном доме, а мы, дети, кругом бегаем… Черный такой, конопатый, страшный из себя…» Примечательно, что старик этот был из крепостных художников. Один из современников говорил: «Бытовало мнение, что Пушкин ведается с нечистой силою, оттого писал он так хорошо, и писал он ногтем…». Красный дом действительно существовал. Это – деревянный флигель в имении Гончаровых, где он останавливался и много писал. Говорят, что стены дома были исписаны стихами…

– Интересно, почему ты вдруг вспомнил это?

– Я не поэт, а лишь преданный созерцатель.

– Мне хочется, чтобы ты созерцал только меня, хотя бы сегодня.

На причале было шумно из-за общего возбуждения, излишне громких разговоров. Все, кроме Вики и Егора, разгоряченные алкоголем расходились медленно и неохотно.

Егор поехал к ней. По дороге заехали в супермаркет, и она набрала кучу всяких вкусностей.

– Они такие привлекательные и так ароматно пахнут, что я не дотерплю до твоего дома.

– Надо было есть вовремя, когда столы ломились, там, на теплоходе. Мужчины всегда так неожиданно становятся голодными, и все им мало…Мне хочется накормить хищника сегодня до отвала, – улыбнулась она.

Вика жила в современном доме в новом районе. Пока преодолели ворота, зашифрованный мощный подъезд, сигнализацию, охрану и добрались до квартиры, прошло немало времени.

Их встретила домработница, потом из-за двери показалась светловолосая девочка с крупными глазами. Что-то было у нее от Вики, но сквозило особенно во взгляде скорее больше противоположного…

– Таня, – представилась она.

Егор обомлел и долго не мог ничего сказать.

– Мама, твой друг немой?

– Глухонемой! Да еще и голодный, как волк.

Егор скоро нашелся:

– Своим поведением походит больше на крокодила.

Квартира была шикарно обставлена, современный дизайн столовой был разбавлен весенним пейзажем Егора.

Домработница быстро собралась и вскоре ушла.

Вика начала накрывать на стол.

Таня помогала и изредка внимательно смотрела на Егора.

Когда Вика вышла за приборами, она тихо произнесла:

– Я давно не видела маму такой радостной …Она мне не рассказывала о вас.

– А ты хотела бы видеть на моем месте другого?

– Вы читаете мои мысли.

– Я тебе не понравился?

– Скорее, что – да…Если по правде, то в вас есть что-то для меня не понятное…

– Я постараюсь тебе понравиться.

– Мне понравиться очень трудно.

– Зачем же так категорично? Может, я голодный такой неприятный?

– Может…

Вошла Вика, положила столовые приборы.

– Ну, быстро налетай!

Было действительно вкусно, и Егор растаял вновь, но уже через желудок.

– Мама, твой друг будет жить у нас? – продолжая с любопытством смотреть на Егора, спросила Таня.

Вопрос был неожиданный. Егора, как молнией пронзило:

«Дома – больная собака».

Уже было поздно. Он как-то неожиданно замкнулся, стал косноязычным, заторопился домой. Настроение изменилось.

Таня все презрительнее смотрела на него.

Вика довезла его до вокзала.

– Меня поразила твоя дочь, – признался Егор.

– Это моя жизнь и мой крест. Я всегда чувствую ошибку, свою вину только с ней…

– Какая чушь! В чем же твоя вина?

– Не знаю … Это всего лишь чувство.

Он спешил домой. Тревога усилилась, когда он открыл калитку.

Какая-то зловещая тишина. Он вошел в кухню и обомлел: собака лежала, неестественно распластавшись, по ней спокойно ползали две крупные мухи…

Щемящая боль утраты сжала сердце. Егор, обессиленный, накрыл ее, затворил дверь и пошел наверх.

Ночь опять была тяжелой. Он подошел к окну.

«Ну что ты разволновался? Это просто смерть…»

Знакомый голос и серый лик Пикового Мыша опять явился неожиданно. Он ласково успокаивал.

– Спасти от нее может только желание жить… К смерти надо привыкнуть и научиться правильно понимать.

Егор молчал.

– Вот сегодня тебе понравилась девочка… Она понимает одиночество, сильная и непосредственная. Согласись, в ней многое… Потому, что еще не чувствует глубоко своего пола… А, когда почувствует, ослабнет и погибнет. Растворится в плоти.

– Как это?…

– Вот скажи, что ты нашел в этой Вике? Она же, как все.

– Почему, как все?

– Чтобы понять это, надо понимать Всевышнего. А тебе открыть Библию: «Создал Бог из ребра человека – жену,… прилепился он к жене своей, и были они – одна плоть…». Заметь, не сказано, что он создал некое женское начало. А создал с помощью жены общую плоть. Вот Всевышний – один. Ему никто не нужен. Он, как и я, бессмертен. Он хотел дать человеку частицу творчества и, главное, бессмертие.

– Что ты имеешь против женщин?

– Женское начало намного древней мужского. Мир был до этого однополый, то есть размножался, как простейшие организмы…

И плодился: клетка давала две, четыре и так далее. Кстати, земные боги, ангелы были бесполыми или, точнее, двуполыми или гермафродитами, то есть были одновременно и мужчинами и женщинами.

– Так откуда же взялись мужчины?

Когда Всевышний захотел большего разнообразия и участия человека в продолжении жизни, он сотворил мужчину, дал ему силу, духовность и даже попытался дать ему бессмертие.

– Но человек же не бессмертен.

– Он и потерял свое бессмертие, когда его нетерпеливая подруга Ева вкусила запретное яблочко на Древе жизни.

– Бессмертие…как трудно это представить!

– Ты уверен в этом?

– Но ни одному человеку достичь его не удалось.

– Не отвечай за всех. Я тебе говорил: главная цифра 1.

Ты – единственный и неповторимый. Это, как точка, потом круг, потом шар …Говорю тебе: у тебя есть возможность!

– Какая возможность?

– Это трудно, быть ничем не похожим на других и думать, как я… Радоваться только своему могуществу и одиночеству…И не очень любить плоть, а с ней и тех, кто к ней ближе.

– Разве мужчина от нее далеко?

– Всевышний допускает только двойной союз: мужчины и женщины. Причем, если они не подчиняются друг другу и не изменяются под влиянием друг друга, союз этот не прочен.

Женщина должна преклоняться и доверяться мужчине, а он дорожить ею, подобно тому, как она хранит и пестует ребенка.

Всевышний наказал женщин этим чувством преклонения пред мужчиной после запретного поступка Евы в саду Эдема.

– Так почему всему этому мешает женская плоть?

– Душа человека беспола. Всевышний дает пол человеку вместе с его телом. Это определенное испытание душе.

Женщине трудно представить себя без тела. Мужчину тоже больше привлекает в ней именно оно, а Всевышний хочет, чтобы человек больше чувствовал свою душу. И вовсе Он не хочет обидеть женщину. Просто в ней плоть заложена намного глубже, с момента рождения жизни на земле. Женщина несет в себе всеобщее начало клеточного размножения. А мужчина в плоти скорее эксперимент.

– Это трудно понять…

– А как ты понимаешь, требование Всевышнего к обрезанию крайней плоти?

– Для меня это странно…

– Всевышний сказал: «у необрезанного…истребиться душа…». И не случаен гнев его над городами Содом и Гоморра. Только бессмертному духу дана власть над плотью. Посвященный или близкий к нему не должен доверять свою душу женщине…

– Почему?

– Потому, как ты сразу отвергаешь свое собственное «Я»… Слушай меня!.. Не спеши к Вике. Отдохни, развейся… Да и смерть надо забывать, как можно быстрее…

Утренний свет прервал разговор. Егор долго лежал с открытыми глазами.

Вспомнив, что его ждет внизу, он резко встал, оделся, спустился по лестнице. Взял старый плащ, завернул в него холодный труп собаки, положил в тачку и, взяв лопату, повез ее в дальний лес.

Всю дорогу Егор думал о безысходности жизни, вспоминая, как вот также он несколько лет назад нес на груди домой теплый комочек.

А сейчас ему приходится везти уже холодное тело в никуда…

День был пасмурным, вдалеке наплывала туча. Чтобы не попасть под дождь, он прибавил шагу.

Пройдя немного в глубину леса, в начале оврага он выкопал яму, положил в нее собачьи останки и начал закапывать.

Все было так прозаично. Немного постояв у холмика, он молча попросил прощения у ставшего ему родным животного.

Выходя обратно из леса, он вдруг заметил, что оказался на том же месте, где несколько дней назад увидел весенний пейзаж.

Да, действительно, вот и широкий пень, но он едва заметен за ветвистым кустом с густыми бледно-розовыми листами. Вот и зеленые березы, молодой узорчатый клен и уже сочная трава.

Середина неба еще светилась, а кругом стремительно темнело…

Свет устремлялся в бездну. Мрак стремительно приближался.

Молния блеснула треугольником. Егор быстрым шагом заспешил к дому. Мелкий, едва заметный дождь все усиливался. Скоро уже казалось, что ему не будет конца.

Придя в дом разгоряченным, он открыл окно и дышал полной грудью, широко раскрыв рот. Губы ловили прохладу.

Капли, как мелкая дробь, звонко стучали по дорожке и глухо вторили на широких листьях ревеня.

«Завтра в любую погоду поеду в Москву».

Утром он вынул из чемодана семь пачек банкнот. Когда он их клал в карман, одна пачка упала на ногу и отлетела под кровать. Егор попытался ее достать, но не смог: надо было отодвигать громоздкую мебель.

«Не судьба», – махнул он рукой.

Шесть пачек и так оттягивали и топорщили карманы, и он их постоянно одергивал, чтобы не привлекать излишнее внимание.

Оказавшись в городе, он заехал домой и, к своему удивлению и радости, застал сына.

– Вот, Александр, тебе пятьдесят тысяч. Можешь попробовать себя в этом своем бизнесе…

– Спасибо, отец! Откуда у тебя такие деньги?!

– Так. … Взял кредит, – нашелся Егор.

– Отец! Я заработаю!..Обязательно отдам! – радостно бормотал сын.

– Можешь не отдавать. Это тебе подарок.

Когда сын ушел, Егор вдруг с усмешкой подумал:

«Чудак, да кто сейчас возвращает кредиты?…»

Позвонил на работу жене.

– Ты куда пропал? – кричала она в трубку.

– Собаки у нас уже нет…

– Что с ней?…

– Болела два дня. Ветеринар сказал – сердце не выдержало.

Егор услышал слезы.

– Я знала, что ты ее доведешь до смерти!

– О чем ты говоришь?!

– Не о чем я не говорю!..Ты переехал в Москву?

– Нет, я буду жить на даче.

– Ну и живи там!

– Что ты еще скажешь?… – почувствовав полную безнадежность понимания, вызывающе произнес он.

– Как у тебя с работой?

– Никак.

– Вечно у тебя никак… Какой-то ты…

– Какой?…

– Да ну тебя к… лешему!

Егор положил трубку.

«Вот и жена посылает…»

Он вышел на улицу. В обменном пункте разменял несколько зеленых бумажек. Зашел в бар, выпил хорошего пива.

Напротив светилась яркая реклама казино.

«Почему бы ни зайти? Просто посмотреть?»

Он заходил в казино только по случаю за границей, из любопытства.

Ему показалось странным, что в этот раз здесь было довольно много людей. Он взял несколько дорогих фишек.

У рулетки играло человек шесть. Радостных от выигрыша лиц не было. Многие ставили на край таблицы: чет-нечет. Егор поставил две фишки в центр…и выиграл!

Крупье со спокойным лицом подвинул к нему выигранные фишки.

Егор еще раз положил их на то же место. Рулетка остановилась, и опять красивые кружки двигались к нему.

Крупье уже настороженно взглянул в его сторону. Егор отошел к карточному столу.

Девушка сдала карты. Он открыл свои …Флешь!

Карты вновь полетели в его сторону. И опять успех.

Радости особой не было, только азарт. Окружающие завистливо перешептывались:

– Вот везет, так везет!

Эти глаза разжигали в нем что-то, что он не испытывал ранее никогда…

Подошли двое парней. Снова карты перед ним… И опять… каре! Не веря глазам, он положил их, не открывая, на стол.

Один из парней хлопнул его по плечу. Он на миг отвлекся и оглянулся.

Егор посмотрел на странных, строго одетых парней и восторженно открыл карты, бросив их на стол… Но на столе были совсем не те карты: шестерки, восьмерки разных мастей…

Егор вздрогнул от неожиданности.

Один из парней сказал ему:

– Ваш первый выигрыш получите в кассе. Пройдите вон туда.

Он указал пальцем куда-то в угол…

– Но подождите, у меня же было каре, я только что видел…

– Посмотрите у себя в кармане.

Егор из кармана вынул четыре валета.

– Да ты, братец, шулер… Пройдем-ка в дирекцию!

Окружающие злобно зашептались:

– Кругом обманщики…

– Вы не верите, что я выиграл!? – почти закричал Егор.

– Знаем мы вас, теперешних бизнесменов, норовите все за счет других…

Он обратился к соседу, что сидел рядом:

– Может, кто-нибудь видел?

Сосед не отозвался. Егор увидел недоверчивые, завистливые глаза.

Он закусил губу. Пошел за парнями.

– У тебя, дорогой, только один вариант: отдать все фишки плюс штуку или…

– Вы – то мне и подсунули этих валетов!

– Слушай! Чтобы мы тебя здесь больше не видели…

– Ничего я вам не дам! Вы сами шулеры!

Сильный удар в челюсть первого свалил его на пол. Второй уже рассматривал бумажник Егора.

– А он не только у нас побывал… И ершистый не по годам… Так вот, дядя, заметь, мы не берем все… Возьми свои триста баксов и проваливай.

Егор попытался сопротивляться, но еще удар уже в глаз, затуманил сознание…

Униженный, со свежим синяком под глазом, Егор оказался на улице.

Придя в себя, он поплелся на вокзал.

В электричке с облегчением закрыл начинающий отекать глаз.

– С таким глазом не скоро поедешь к Вике, – зашептал, хихикая, Мыш.

– Послушал, тебя, вот развеялся…

– Зато забыл свою печаль.

– А сколько унижения?!

– Я просто хотел тебе показать, что людям до тебя нет никакого дела, и они жадные, корыстные и завистливые…Человек, когда потерял бессмертие, живет не осмыслением окружающего, а спешит скорее удовлетворить свои потребности. Конечно, иногда он слышит подсказки сверху, но истинное всегда тихо и незаметно. Глухие к истине часто незаслуженно просят у Всевышнего… Просят и просят,…а результата нет.

– Просят слабые.

– Верно! Сильным нечего просить. Они возьмут сами, либо им принесут.

– Ты знаешь, что я достаточно безразличен к деньгам…

– Знаю… Но ты испытал искру завистливого поклонения подобно власти. А власть – серьезное испытание. Сам по себе азарт человек испытывает намного раньше, чем начинает понимать его.

Деньги придумали слабые люди. Сильным они не нужны.

А слабым зачастую даже нравится, когда их бьют.

– Особого удовольствия я не испытал после ударов по физиономии…Вот гориллы!

– Пожалей их, и забудь обиды. Если научишься этому, будешь на порядок сильней.

– Надо было позвать милицию.

– Не советую. Я уже один раз вытащил тебя из милиции. Если ты научишься слушать меня, у тебя будут и деньги, и власть. Деньги – определенное испытание, они дают возможности, но опираются на внутреннюю сущность. Человек до конца не знает, что он хочет. Хорошо, если он формирует себя сам…

– У кого же в руках власть?

– Настоящая власть у сильных и умных. Они смотрят на мир как бы со стороны и вовсе не хотят публичности. И все эти красивые слова: свобода, демократия – придумали именно они.

Когда люди развенчают эти понятия, они придумают другие. Они всегда впереди.

– Так что остальные дураки?

– Я этого не сказал… Истина нужна человеку, но не обществу. Просто кто-то впереди, и творит общее мнение. И этих «кто-то» очень мало, но именно они правят обществом… Самая сильная власть – это Высшее Знание…Власть не могла всегда держать людей в страхе. В любом обществе рождалась идеология совместного проживания.

– А как же свобода?

– Свобода говоришь. Ты представляешь, что это такое? Человек не может это понять…Приближение свободы – это топор палача, опускающийся к твоей шее… Через секунду – вот и она! Ха-ха!

– Власть всегда говорит о свободе.

– Обрати внимание, после ухода со сцены монархов, пытавшихся применить к жизни небесное совершенство, власть заговорила об этой самой свободе, которая противоречит смыслу существования власти… Всевышний определил, что главное в преодолении, страданиях и стремлении к духовному.

– Выходит власть лукавит?

– …Разве вождь племени, простой человек? Но тот, кто стремиться к пониманию истины, должен сторониться власти. Шаман всегда жил вдалеке от племени. А вождь первым прислушивался к нему, тем самым преумножая свою власть.

Жить незаметно – великая мудрость!

– Те, кто у власти, наверно, счастливы?

– Какое странное слово. Скорее, они удовлетворены своим желанием.

Одному нужна любовь, другому деньги, третьему слава. Но ни то, ни другое, ни третье не освобождает человека от суеты. И даже любовь, о которой все так много говорят. Она только расслабляет, дурманит своей безудержностью. У природы отведено для нее определенное время, а человек этого не понимает.

– Так какой должна быть власть?

– Власть может быть только от Бога, и в нее нужно верить. Другой власти я не признаю и не понимаю. Остальная власть ложна.

И все властители на земле, которые не верили глубоко во Всевышнего, – великие обманщики!

Правитель должен быть в едином лице и глубоко чувствовать ответственность перед Ним, иначе все не имеет смысла и ведет к разрушению. А уж коллективное правление, всякие там парламенты, советы – это в полной мере словоблудие.

– Неужели?

– Представь, если бы у меня был вместо Бога совет архангелов, я бы ходил к тому, с кем легче решать мои проблемы. Тем более, что я вовсе не считаю их умнее и сильнее себя…

Всевышний – другое дело… Он создает и жизнь, и ее совершенные законы. Он хочет блага. Его законы реализуются легко и свободно с пользой для каждого. Согласись, что неразумно, когда один создает законы, другой требует их исполнения, а третий страдает от их несовершенства… И надо не забывать, что человек во власти ближе к искушению…

– Я знаю как можно быстро все разрушить, когда власть берут неуверенные в себе люди – слабые, недалекие, случайные…

– Вот видишь!.. Власть должна быть сильной и справедливой. Это подвластно только Всевышнему. Он знает Высшую справедливость, и даже я рад подчиниться ему.

– Мне кажется, что ты радоваться такому подчинению не можешь?

– Это я говорю, чтобы тебе было понятно… Хотя ты прав, мне подчиняться Ему не просто… А человеку нужна радость подчиняться или доверяться справедливости.

– И ты часто общаешься с властью?

– Желая помочь правителям, когда мне интересно или Всевышний просит, являюсь к ним. Или направляю своих посвященных. Но часто, получая Высшие Знания, они, многого не понимая, становятся гордецами и творят столько ненужного, если не сказать, вредного. Надо задолго до момента власти готовить человека к ней.

– Многие наши русские цари проходили такую подготовку и считались помазанниками божьими?

– Вот именно! Многие и были неплохими правителями. Некоторым помогали, если власть приходила неожиданно, или даже грубо…

– Кому же?

– Вот, например, Екатерина Великая. Навещал ее один мой посвященный… Звали его Сен-Жермен, но имен он имел множество.

– Так Екатерина пользовалась твоими советами?

– Моего посвященного… Знаешь, женщины во власти намного мудрее. Они более умеренны и уравновешенны. В них больше настоящего добра…

– Да, это не мало… Она, по праву – Великая! Одна из умнейших людей того времени. Старый Вольтер ей в подметки не годился, сидел на одних клизмах, сочинял свои пьесы и хвалебные стишки, да и Бога не всегда вспоминал.

– Тут ты прав!.. Власть пришлась впору: и разум, и желание справедливости, и Бог… Только, как я тебе уже говорил, женщина рождена для плоти.

– На картинах она выглядит красивой.

– Да! И любила плоть всей душой. Все молодилась. Каждый день щеки льдом терла, увлекалась кровопусканием. От неправильного кровопускания и погибла. А могла бы еще пожить, сделать больше…

Женщины любят прихорашиваться, смотреть в зеркало. А оно ведь обманчиво. Там видишь не себя, а совсем другое…Берешься за правое ухо, а в зеркале-то оно – левое. Когда не смотришь в него, всегда кажешься себе моложе. Потому и не дано человеку смотреть на себя со стороны…

– Так вот почему человек иногда не узнает себя на фотографиях…

– Правильно. Зеркало – это всегда потерянное время и кривизна. Там теряешь свою индивидуальность: ты похож на других. А если видишь изъяны по сравнению с иными, просто гибнешь.

– А как же быть?

– Попробуй не смотреть в зеркало несколько лет. Будешь намного моложе, по крайней мере, таким, каким себя видел последний раз. Тормозить время надо научиться…Человек должен себя видеть и слышать изнутри, через свое «Я»!

В эту ночь Егор спал, как убитый. Посмотрев утром на свой глаз, он решил повременить денек с визитом в Москву.

Прогулялся до магазина. Купил продуктов и взял бутылку водки.

На обратном пути встретил соседа – физика, который пребывал в хорошем расположении духа.

– Что-то давно вас не вижу, Георгий Алексеевич?…Собаку вашу не слышно.

– Похоронил я собаку …

– Да неужели?… Прекрасное было животное! Да, все смертно…

– А вот вы, как физик, можете это объяснить? – вздохнул Егор.

Борис Абрамович внимательно посмотрел на него.

– Физика – естественная наука, а не философия.

– Вы, небось, отвергаете и сверхъестественные, потусторонние силы?

– Душа, мне кажется, есть, но она – необъяснимая штука.

– Меня с некоторых пор это тоже занимает.

– Иногда мне кажется, что я начал понимать ее материю. Меня всегда привлекала физика микромира. Каждая частица имеет свой спин или вращение, причем вращения эти часто противоположны, так же, как и электрон, и позитрон, разного знака. Это напоминает разнополость существования.

– Похоже…

– Есть очень интересное явление, когда электрон, переходит с одного уровня на другой, появляется новая частица – фотон света.

– Это очень интересно!

– Странно, но физически это практически необъяснимо, как и понятие – душа. И мне представляется душа такой же светлой.

– Но это же не физика, а ваше субъективное представление.

– Возможно… Имея душу, человек как минимум четырехмерен.

– И физически можно это объяснить?

– Попытаться всегда можно.

– Борис Абрамович, а как вы относитесь к картам?

– Карты очень близки русскому характеру и, пожалуй, это гимнастика ума, почти как шахматы, но… не шахматы. В них что-то увлекающее, азарт… Помню бессонные ночи за преферансом… Но сейчас большого интереса к этому не испытываю.

– Мне кажется, Борис Абрамович, карты очень схожи с бизнесом. Увлекают, всегда оставляют надежду, если не теряешь голову. Правда, излишняя осторожность не позволяет увеличивать ставку. Потеря внимания и переоценка возможностей приводит к краху. Зато это всегда борьба за жизненное пространство и поэтому очень близка к природе.

– Бизнес меня никогда не увлекал по-настоящему.

– Борис Абрамович, зайдемте ко мне. Так одиноко сейчас… – показывая на бутылку в сумке, предложил Егор.

– Отчего не зайти, тем более волнующая тема, которую вы затронули, без пол-литра не разрешима…

– А с полулитром?

– С ним, братец вы мой, разрешимо практически все!

Они зашли в дом.

После второй рюмки прерванный у калитки разговор продолжился.

– Я, любезный Георгий Алексеевич, скажу, что душа бывает разной, как и сам человек, но никогда не бывает черной. Может быть не совсем белой, скорее серой – да. Мы, в общем, своей массе серы…

– А каково у вас отношение к вере? Я не говорю о конкретной конфессии. Вообще, к Богу?

– Странное отношение, особенно с годами, когда становишься старше… Вообще я не верующий человек. Мне не дано, да и смысла не вижу. Как это измерить? Но Эйнштейн, говорят, стал глубоко верующим. И ведь создал необъяснимое, немыслимое, и по тем временам просто не постижимое! Менделееву тоже во сне явилась «Периодическая система»…

– Наверно, дело в самом понятии веры. Он был не мелочен, ничего не просил, а просто доверился и стал сильным… Понял, что-то очень важное!

– Ну, вы и забурдяхали, Георгий Алексеевич! – пропуская четвертую, восторженно бухнул Борис Абрамович кулаком по столу.

– Забурдяхать? – засмеялся Егор, – Ну и словечко!

– У нас, у физиков, все начинается со словечек.

– Значит, все-таки согласны?

– А почему нет? – наливая пятую, тихо и вдумчиво произнес физик, – А ведь Менделеев начал, как ученый с чего?

– С водки?

– Вот именно, Георгий Алексеевич! – икнул Борис Абрамович.

Утром Егор услышал стук в калитку:

– Георгий Алексеевич, пожалуйте ко мне, – кричал добрый физик.

Только на следующий день после обеда, едва освободившись от головной боли, Егор шел на станцию. В кармане была очередная нераспечатанная пачка долларов.

В Москве, выпив хорошего бочкового пива, он позвонил Вике.

– А я думала, что я тебя напугала, и ты пропал навсегда.

– Нет. При встрече расскажу.

– Ты где?

– На Курском.

– Подъезжай в офис. На Покровку. Нет, лучше пообедаем поближе к тебе. Сейчас я подъеду.

…Егор с радостью увидел знакомое желтое «Пежо».

– А ты мне казался таким трезвенником, – заметила Вика, когда он сел в машину.

– Есть повод: собака моя сдохла.

– Твой доберман?!

Они вошли в кафе и сели за располагающий к интимной беседе столик.

Егор посмотрел Вике в глаза.

– Собака вдруг заболела… И я, как чувствовал в прошлый раз, – продолжил начатый разговор Егор.

– А я подумала, чего он побежал, сломя голову…

– Именно в тот день пришел… А она – холодная…

– А нам в тот день было так хорошо! Странно…

– Тут не в том дело. Она заболела после того, как я встретил одно существо…

– Какое еще существо?

– Как бы тебе объяснить? Я даже не знаю, как его назвать.

Оно пытается навязать мне свои мысли и, кажется, ему это постепенно удается. А собаке это не понравилось, скорее она не могла перенести это давление на меня, даже пыталась защитить, но силы были слишком не равные…

– Так!.. Еще раз с начала.

– Мне трудно говорить, что-то мешает. Мне постоянно кажется, что оно рядом.

– Ты знаешь, что это такое, милый мой?

– Что?

– Белая горячка! Хорошо, если это начало. Тебя не было три дня. Признайся! Пил все время?

– Да нет, не все… Хочешь конкретных доказательств?

И он вынул пачку в 10 тысяч долларов.

– Ну, нашел чем хвастаться?…

Поняв всю нелепость этого разговора, Егор заторопился домой.

– Нет, домой я тебя не пущу. Сейчас поедешь ко мне, и будешь ждать. Я постараюсь сегодня не задерживаться.

Егор с безразличием в глазах не противился.

4

В квартире Вики Егор не мог найти себе места. Казалось, везде было красиво, уютно, но свободы он не чувствовал. Он сидел в гостиной и смотрел на свой пейзаж.

Вспоминая грозу, он подумал: «Надо попробовать написать на этом же месте зиму или осень».

Домработница, появившаяся неизвестно откуда, заглянула к нему.

– Если вы не возражаете, протру пыль?

– Конечно! Трудно приходиться с этими хозяевами?

– Нисколько. Виктория Владимировна – прекрасный, добрый человек.

– А ее дочь?

– Совершенная противоположность. Это какой-то чертенок в юбке!

– Да? Интересно, в чем же это выражается?

– Не любит, не уважает, не понимает… Смотрит свысока. Странно…В детстве мы были совсем другие.

– Ваши наблюдения, возможно, предвзяты?

– Нет-нет, у меня много было хозяев. Со стороны видней. Я тут всегда спешу побыстрей убраться, приготовить обед. Иногда успеваю до прихода Тани.

– Вы что же, ее боитесь?

– Сама не пойму, но всегда спешу закончить до ее прихода.

Вскоре она попрощалась, и щелкнул замок входной двери.

Егор включил телевизор. Попал на футбол, который всегда привлекал его своей изобретательностью и непредсказуемостью. Но игра была вялой, однообразной. Комментатор расхваливал его любимую команду, уповая на дорогих недавно приобретенных игроков.

Она вела в счете, но Егору почему-то от этого не было приятно.

«А те воспитанные в клубе мальчики, теперь пойдут в другие команды или сразу в тренеры?»

Он выключил приемник. «Из детства, где спортивные игры были радостью победы – чем-то божественным, сделали большой бизнес для толпы», – безнадежно подумал он.

Неожиданно в комнату вошла Таня.

Нисколько не смутившись его присутствием в доме, она, как бы продолжая разговор, заметила:

– А я думала, вы больше не придете…

– Это почему?

– Меня испугались.

– Чего это вдруг?

– Я знаю, не надо мне ничего говорить…

– Я не приходил, потому что у меня погибла собака, и я ее хоронил.

– Собака? Она была умная? Красивая?

– И умная, и красивая.

– Она вас понимала?

– Наверно, больше всех.

– Да, тогда это для вас тяжело.

– Почему только для меня?

– А я не хочу, чтобы меня понимали…до конца.

– Значит, хочешь быть скрытной?

– Вот еще! Скрытной. Хочу быть сильной!

– Тогда тебе надо было родиться мальчиком.

– А какая разница?

– Ты не видишь разницы?

– Не вижу.

– Посмотри на природу… Ты любишь животных?

– Люблю.

– Хочешь, расскажу тебе о животных моего детства?

– Хочу.

– У нас дома в старой квартире водились мыши, и все их не любили и даже травили. Я, хотя и видел их только убегающими, как и все их остерегался. И вот однажды играл один в комнате, у батареи. Смотрю, на верху этой самой батареи, сидит мышонок, такой тихий, маленький, беззащитный и одновременно смелый и… ты знаешь – даже красивый. Он был совсем не страшным. Я долго смотрел на него, а он на меня… Потом я протянул руку к нему, и он, как мне показалось, на секунду дал себя погладить и молниеносно убежал.

– С таким мышонком я тоже бы могла подружиться.

– А еще папа мне рассказывал про страшных хобиасов.

– Хобиасы? Я никогда не слышала о них.

– Отец так странно описывал их, что я до конца сам не понял этих зверьков, но для меня это было что-то страшное, неописуемо неприятное, алчное. В его рассказах они являлись, чтобы кого-то украсть, уничтожить, съесть…

И вот, когда я заболел, у меня была высокая температура, я бредил, они явились ко мне, похожие на летучих мышей: ушастые, страшные, с ужасными гримасами. Они бежали за мной, а я вцепился в мамины руки и весь дрожал от страха. Потом все прошло, и они скрылись… А утром мама мне говорит:

«Вчера ты был в бреду, и я испугалась за тебя. Со страхом держала твою руку, боясь отойти. И вдруг по одеялу пробежал мышонок, и тебе сразу стало легче».

– Так он тебя спас?

– Может быть, просто сберег для другого.

– Значит, он к тебе приходил еще?

– Как ты догадалась?

– Расскажи про него!

Егор посмотрел в ее вспыхнувшие глаза.

– Почему ты меня все спрашиваешь? И даже не хочешь угостить меня чаем?

– Извините, дядя Георгий.

Они пошли на кухню.

Как только чай был разлит в красивые чашки, Таня призналась:

– У меня тоже бывают страхи, но после них всегда легче…

– Значит, страх рождает что-то новое?

– А вы не такой простой, как мне показалось…

– Что, уже, не противен?

– Напротив…Просто я люблю быть одной. Бабушка научила меня раскладывать пасьянсы и мне это нравится.

– Тебе нравятся карты?

– Да, их очень интересно рассматривать.

– Карты всегда привлекают молодые души…

Егор вспомнил свое увлечение картами в юности. Как они молниеносно стали почти повседневными играми и оставили свой яркий след азарта и выжидательного терпения на всю жизнь.

Играли самозабвенно, допоздна, во дворе, в полутемных подъездах, в скверах и на пляже… И, конечно, на деньги. В игре все уравнивалось: не было авторитетов, ранее завоеванных позиций, происходило как бы решение сиюминутных проблем в «раскладе».

И все ради мига удачи или разочарования. Очень важна была сила воли, как в самой игре, так и при проигрыше. При выигрыше излишнее самодовольство тоже воспринималось очень чутко и болезненно. Человек в игре прозрачен. Он начинает лучше понимать себя, ценить и уважать других.

Перед глазами всплыл один случай. Как обычно, группой ребят с азартом и шумом играли в сквере. Неожиданно появился милиционер: игра в карты в общественных местах была запрещена. Он вышел из-за спины Егора.

Увидев стража порядка, все бросились врассыпную. Егор заметил милиционера, когда тот уже схватил его за плечо. Тогда Егор занимался борьбой. Он быстро встал в защитную стойку и приемом через бедро бросил милиционера на землю. И сам испугался своей дерзости. Не ожидал такой реакции и страж порядка. Егор побежал и, к счастью, сумел скрыться. Если бы поймали, срок был бы обеспечен. Но, как говорят, повезло. Этот поступок сразу поднял его в глазах сверстников…

– Вы меня научите играть в карты? – вывела его из воспоминаний Таня.

Хлопнула дверь.

– Кажется, мама пришла, – с некоторым сожалением сказала девочка.

Через минуту Вика появилась на кухне.

– Мама, дядя Георгий, рассказал мне про серого мышонка и еще одно странное существо.

Вика строго посмотрела на Егора.

– А домашние уроки уже отменили? Давай до ужина, чтобы было все готово.

– Да ладно, я и так успею.

– Дядя Гера останется сегодня у нас, успеете поговорить за ужином.

– Ну, хорошо, – выходя, выдавила Таня.

– Гера, ты неисправим со своими существами! Надо тебя направить к невропатологу…

– Ты, мой доктор! – прижимая ее к себе, прошептал Егор.

– Ну, слава Богу! А то я уж не знаю, что и думать.

– Ты серьезно? Ничего не случилось. Я по-прежнему твой и жду с нетерпением сегодняшней ночи…

– Можешь не ждать. Пойдем ко мне в комнату…

– С тобой мне всегда легко. А удобно ли? Вдруг дочь войдет?

– Она никогда не войдет.

С Викой Егор чувствовал себя помолодевшим, он искренне отдавался любви и забывал все вокруг. Но в этот раз ему было не по себе, он как будто видел перед собой Таню.

За ужином говорили по-семейному. Вика наслаждалась его аппетитом.

– Дядя Георгий, а вы расскажите мне о хобиасах?

– Конечно! Только я сам точно не знаю, что они из себя представляют. Один только раз видел во сне.

– Поэтому это вдвойне интересно.

– Ну, вы совсем обалдели! – засмеялась Вика, выходя из кухни.

– Это вовсе не смешно, – в ответ буркнула Таня.

Егор начал напрягать всю свою фантазию, невольно сам удивляясь ее необузданности.

Таня была в восторге.

– Ну, а теперь ты мне сама расскажи о хобиасах, – улыбнулся Егор, когда Вика вернулась.

– Мама, а твой друг мне определенно нравится!

– Мне тоже.

– Таня, а что ты думаешь о птицах?

– Птицы – самые свободные в мире существа.

– И свобода их настоящая и неподдельная, – подхватил Егор, – А смотрят они на нас сверху, будто с небес…

Он помнил, как все ребята в его дворе были увлечены ловлей птиц, особенно зимой, когда кругом снег. Птицы привлекали молодые души своими символами проявления жизни: они видят и чувствуют окружающее значительно острее. Поймав пернатую птичку, в руке ощущаешь какой-то иной ритм природы. Их удивительно горделивые движения при ходьбе или необычно резкие повороты головы просто завораживают.

Интересен был не только процесс ловли, но и сооружение различного рода ловушек на земле и на ветках. Самая надежная и простая – коробка или сетка, поставленная на палочку с длинной веревкой.

Азарт ловли увлекал настолько, что при виде подлетающей птицы все мысли уходили далеко-далеко и, казалось, растворялись в небе…

– Вот снегирь, очень красивый на белом фоне, важный, рассудительный, – продолжал Егор. – Зря его считают глупой птицей, что-то в нем уверенное, жизнеутверждающее. Когда вижу эту птицу, невольно вспоминаю детство.

Увидев однажды несколько снегирей на ветке, я осторожно поставил свою сетчатую коробку, выбрал подходящую дистанцию и стал с замиранием сердца ждать. Стайка невозмутимо продолжала оклевывать затвердевшие остатки листвы. Кошачьим взглядом я неотрывно следил за ними. Через минуту стайка улетела с ветки, и только один снегирь продолжал невозмутимо сидеть, проявляя интерес к моей коробке. Отсутствие собратьев дало ему возможность самостоятельно принимать решение. Он долго собирался, поглядывая вокруг, и вдруг, решившись, подлетел прямо к ловушке. Сначала съел одинокое зернышко случайно не попавшее под коробку, потом прыгнул к ловушке и стал клевать уже под коробкой. Находясь в напряжении подобно натянутой струне, я почувствовал, как онемела рука. Очень хотелось дернуть за нитку, но рука не двигалась, как заколдованная. С большим трудом я двинул рукой и почувствовал что-то твердое… Это была решетка моей кровати. Проснувшись, я долго не мог прийти в себя от всего пережитого, такого близкого и понятного душе.

– Истребитель бедных птичек! – с улыбкой заметила вновь вошедшая Вика.

– Мне это так понятно. Вы… охотник… и художник.

Егор почувствовал, что с Таней ему легко, как в безмятежном детстве, и она понимала его практически с полуслова.

Утром Егор поехал на дачу и позвонил Вике, что останется.

– Гера, только, пожалуйста, без алкоголя.

– Обещаю.

Без собаки дом был молчаливым и печальным. И в то же время Егору показалось, что он стал шире, просторнее. Все-таки его внутренняя пустота давила на сознание.

Он немного прибрался, разложив по местам разбросанные вещи.

Услышав наверху тихий стук в окно, поднялся на второй этаж, но ничего не заметил. Отвлекшись другими делами, вновь услышал стук. Подошел к окну, внимательно прислушался.

И вдруг увидел, как маленькая серенькая птичка ударами своего тела билась в стекло, пытаясь попасть в застекленный балкон. Через некоторое время ее попытки возобновились. Егор стоял на балконе и внимательно смотрел.

Настойчиво и монотонно птичка продолжала биться о стекло.

На секунду она села на водослив и тут же улетела. Не прошло и минуты, как она начала штурмовать окно в комнате. Егор подошел ближе. После очередной попытки она посмотрела на него. Он видел ее внимательный взгляд, желтый клювик и черно-серое оперение. Она была похожа на темную синицу.

Смотрела настойчиво, крутила головкой, как бы удивляясь, что Егор не открывает окно. Но, чувствуя необычную тревогу, он окно не открыл.

– Что ты хочешь, птичка? – прошептал он.

Она также неожиданно улетела, как и появилась.

Егор еще долго смотрел в окно, ожидая новой попытки маленького существа. Но птичка больше не прилетела.

В книжном шкафу на глаза попался рассказ Жуковского «Нечто о привидениях». Егор высоко ценил этого поэта, писателя, философа, государственного деятеля. Благодаря Василию Андреевичу в подробностях известны последние часы Пушкина, который, почувствовав близкую смерть, первым позвал к себе именно его. И государь только ему доверил архив великого поэта.

Егор раскрыл книгу. Рассказывалось о нескольких историях. Автор упоминал о так называемых «снах наяву». Один его знакомый, неожиданно заглянув в столовую, вдруг увидел себя на столе в гробу, и через короткое время заболел и умер. Сомнения автора в том, что его знакомый был уже болен и до видения, упирались в отменное здоровье умершего. Признаков его болезни никто другой тоже не замечал.

С большим интересом Жуковский изложил историю о видении Карла ХI, которое описано и скреплено письменным актом самого шведского короля и трех свидетелей. Дворец короля был построен в виде подковы. Поздно вечером, находясь в одном конце здания, король неожиданно увидел на другой половине яркий свет в окнах. Свет не исходил от луны: небо было затянуто облаками.

Король со свидетелями и трепещущей от страха прислугой двинулся в освещенную половину. Войдя в зал, где горело множество свечей, он и все остальные увидели собрание людей, похожее на заседание государственного совета.

На троне лежал мертвец. У трона – плаха и топор. Рядом – юноша с короной на голове и скипетром в руках и еще один человек зрелых лет. В момент, когда вошел король, он дал знак.

Вошел палач и несколько благородных людей в богатых одеждах со связанными сзади руками. Под взглядом старшего из группы вошедшей знати, из раны трупа брызнула кровь. И будто обличенный в убийстве, он запрокинул свою голову на плаху. Тут же палач взмахнул топором, и отрубленная голова покатилась через всю палату к ногам вошедшего короля. Капля крови упала ему на туфлю.

И в этот момент он услышал голос: «Еще пять царствований – и горе твоему потомству!» Когда голос замолк, образы начали исчезать, свечи остались только в руках прислуги. Король вернулся в свой кабинет. Он не сомневался в реальности своего видения, о чем свидетельствовала оставшаяся на туфле капля крови. Он записал все в подробностях. Документ этот остался в государственном архиве Швеции. Пять царствований прошли, и его потомство лишилось короны. Пророчество свершилось, оставшись непостижимым для человеческого разума.

Подобное происходило и с Павлом Первым. Его видения и пророческие разговоры со своим дедом Петром были известны при дворе. Судьба же Павла похожа на шекспировского принца Датского.

Автор приводит множество случаев проявлений верности любви, которая сохранялась до конца жизни, и при приближении смерти болезненно обострялась.

«Что же такое смерть?» – говорит он, и тут же отвечает: «Свобода, положительная свобода, свобода души, ее полное самоузнавание с сохранением всего, что ей дала временная жизнь!..»

Егор почти целый день с интересом листал эту книгу.

Вечером стало тихо и тепло. В доме было душно. Егор открыл окно.

Неожиданно ему самому захотелось увидеть Мыша.

Он уже привык к странному общению с ним. Но с каждым новым разговором в нем появлялось желание быстрей его прекратить. Объяснить почему, он пока не мог, но какая-то внутренняя сила рождала в нем нарастающий протест.

Он подошел к зеркалу. Потом к окну. Никого…

Егор с удовольствием вспомнил о Вике, о ее дочери.

– Скоро эта девочка станет самым главным для тебя существом, – зашептал знакомый голос.

– Почему ты появляешься неожиданно и всегда сзади?

– Не все так просто, как тебе кажется. Твои глаза я и так вижу, а сзади – вовсе не потому, что хочу тебя пугать. Это привычка против Третьего глаза.

– Какого… Третьего глаза?

– Посредством его можно напрямую общаться с Богом.

– Каким образом?

– Видишь ли, когда появился человек, Всевышний никогда не говорил, с какой целью он создал его. По крайней мере, даже я не понял это. Если была бы конкретная цель, человек был бы ограничен ей. Я только знаю, что потенциал его большой… При Его желании он сможет многое.

– Почему же он не достиг своих высот?

– Это трудно объяснить, а человеку трудно понять. Очень верно сказано: «Сначала было слово». (Logos).

В нем все: прежде всего духовное тело мысли. Мысль вбирает в себя знание, понимание, творение. В ней материальное движение, начало, развитие, очертание финала, добро и зло, сама истина и вечность.

– Почему именно мысль?

– Начинается все с нее, с мысли. Она не имеет инерции, как материя, и не имеет границ. И в тоже время она и есть первоначальная материя движения. Можно даже сказать, что Logos – это сам Всевышний.

Человек не может до конца понять этого, он подменяет слово формой общения, но оно связано с мыслью, делом, силой, волей, страстью или покоем. Он не понимает смысла его бесконечного единства. Идет наугад и приходит всегда к одному и тому же и единственному – заблуждению! Разум – определенное наказание человеку: быть в собственном заблуждении. Ха-ха!

– Заблуждению?

– Человеку все кажется, что он многое изобрел, сотворил. Но все это он создал для своего блага, для удовлетворения своих желаний, а не для окружающего мира. Он грешник даже по одному этому. И кстати, в Библии ни слова не сказано о достижениях человека. Я думаю, теперь тебе ясно, почему?

– Не задумывался об этом.

– А зря!.. Я очень люблю людей, занимающихся наукой. Более того, мне приятно быть рядом с ними, шептать им свои подсказки, радоваться вместе с ними… Это безумно возбуждает! Но все они видят и исследуют только материю, только ее. Хотя в равной степени существуют второй путь – интуитивный. Только с ним можно ощутить и истину…И еще… Я посвященным не даю учеников.

– Почему?

– В познании много противоречий. Элементарные знания предполагают упрощения, унификацию для доступности.

А Всевышний создал каждого уникальным. И потому Высшее познание проходит через каждого человека индивидуально.

Это становится понятным, когда видишь вокруг разнообразие языков, культур, народов.

– Но наука формирует знания.

– Наука и знания это не совсем одинаковые вещи. Наука создает некую систему материальных оценок. И этим она похожа на бьющуюся на стекле бабочку. Дальше она не пролетит: я не пускаю. Ха-ха! И не пущу!

– Не пустишь?…Ты?

– Потому что не пришло время. Человек не осознает духовности мира. Тут можно накуролесить. Ой-ой-ой! …Спасает только хрупкая оболочка человека… И то, что он все больше усредняется, деградирует, отходит от индивидуальной цели Всевышнего.

А потом эти последние достижения в клонировании, применении трансгенных продуктов, поиске разрушения программы старения – не просто зло, а вызов Всевышнему…

– Неужели все так плохо?

– Конечно!.. Мне жалко простых, кротких людей, которые будут страдать…Изучать никто не запрещает, но все должно быть соизмеримо… Вот, Дарвин – наблюдательный человек. Но опять заблуждение: «Человек произошел от обезьяны». Это просто смешно до слез! А ведь может показаться… Действительно, похожесть есть, повадки и прочее… Потом «труд создал человека» и так далее… Здесь все значительно проще… Человек думает, что главное развитие во плоти. Ан нет!

– В чем тут ошибка?

– Почему никому не пришло в голову, что Всевышний создал обезьян, чтобы человек понимал и не забывал никогда, что рядом существуют похожие на него существа? Они же его братья, как и все другие!

– Какова же твоя роль во всем этом?

– Всевышний меня призвал для определенной цели. Мне нравится то, что Ему … не очень нравится.

– Значит, ты тоже – не просто Его творение?

– Конечно! Он создал все, но я вовсе не то, что Он хочет видеть в человеке… Для Него я скорее просто часть небесной жизни.

А небо – не для человека… И даже изучение космоса не даст ему сейчас ответа,… нет не пришло время.

– А Всевышний может тебя отстранить или заменить?

– Может, но не сделает этого. Он так лучше видит. Через меня он чувствует человека, потому, что я – впереди.

– Значит, под твоим контролем?

– Он мне доверяет, и не случайно. Меня нельзя бояться. Я его лучший ученик. Всем кажется, что я являюсь во тьме, в полнолуние, в трудные минуты жизни… Но это не так. Как раз ночью, во сне, в покое человек с Богом. Именно тогда Всевышний все уравновешивает и исправляет. Он в покое творит лучше. А в моменты ярких впечатлений, жизненных восприятий и сомнений человек – уже со мной…

Человеку только кажется, что он познал добро и зло. А я знаю и то, и другое. Странно, что он видит во мне только зло… Просто я вижу пределы каждого, который покушается на большее и может натворить не нужное…

– И ты знаешь что?

– Знаю, но не скажу, потому что ты разочаруешься. Смысл жизни человека достаточно примитивен, но вместе с тем, и велик в духовном… Он радуется рождению и скорбит о смерти. Если бы он понимал себя в жизни Вселенной, возможно, он все делал бы наоборот. Каждый человек – это маленькая частица Вселенной, через которую и Вселенский мир может дышать и ощущать себя, как живое существо…

– Почему же такая недобрая молва о тебе?

– Как тебе объяснить. В твоем вопросе слово «недобрая» говорит само за себя. Чтобы глубже понять жестокость и насилие, надо быть жестоким. Самое главное зло появляется не от знания, а от зависти и желания опередить другого. Вспомни Каина! Его погубили собственные фантазии,…которые возымели власть над ним… И все это – от слабости и трусости!.. Также как и деньги, оружие, власть,… получив которые человек забыл о созданном окружающем мире: других существах, растениях, даже тверди, жидкости и газов. Он считает их своей собственностью. А мир качественно функционирует только вместе и в согласии со всем этим.

– О экологии сегодня много говорят.

– Именно, что только говорят…И заметь, я сигнализирую, а Бог заставляет и внушает.

Ему некогда. А я не могу творить и работаю уже с Его готовыми плодами и, как у вас говорят, экспериментирую, играю…

– Играешь?

– Это очень интересно – размышлять, мечтать, что именно ты первый… Порой, шепну человеку что-то от Бога, и он весь трепещет, сияет и мне приятно быть с ним в эти минуты. Я отвлекаю его от обыденного мира, заставляю поверить в свою силу, что он создан все же не зря…

– Так ты пытаешься соревноваться со Всевышним?

– Пожалуй, ты немного прав. Но я понимаю, что Он всесилен. Если захочет, уничтожит человека и меня. Поэтому приходится лукавить.

А Ему врать нельзя. Надо быть очень умным, знающим, и все время быть готовым к прямому вопросу. Скажу по секрету: многое из-за меня Он еще не знает… Правда,…скоро узнает! Он чувствует и видит все!.. Поэтому стараюсь попасть к нему, когда Он увлечен творением… Вот и последний раз говорю Ему: «Нормально», а сам – то знаю, пора уже и Ему … подровнять.

Только злом все недостатки можно выжечь из человека, и Всевышний это сделает. И опять люди будут думать, что Он не милосерден. А Он – мудр и терпелив.

– Так ты жалеешь человека?

– Мне иногда кажется, Всевышний разочаровался в нем.

– Почему так?

– Все меньше внимания. И мне больше забот.

– И заботишься?

– Приходится. Я знаю, разочарование Его ведет к концу.

– То есть?

– Без Его помощи, человек может себя разрушить сам…

– И что тогда?

– А тогда и я не нужен… А мне нравиться человек на грани, на острие ножа, и я рад быть рядом с ним.

Большое заблуждение в том, что в человеке рождается Бог. Это, пожалуй, самое главное заблуждение. Человек только создан Богом, но рождаться в человеке пока может только мое подобие.

И оно уж не так плохо, потому что я знаю всю пользу зла и понимаю развращенность добра.

– Так как же можно понять добро и зло?

– Человек так увлекся точными науками, так уверен в себе, что не замечает ничего вокруг…Идет по одному этому пути и не видит других, параллельных…Это ведь тоже моя заслуга!

– Твоя?

– Человеку трудно представить, что существует прямая невидимая связь с Богом с помощью необычного органа – Третьего глаза, которым он всегда чувствует Всевышнего. Его имеют земные боги, ангелы, другие небесные существа. Был Третий глаз и у великанов, живших очень давно на земле. Имея громадную силу, они никогда не нарушали божественные законы.

– А человек?

– Человек давно утратил свойства Третьего глаза, но ощущения его иногда возможны. С ним любое существо всегда с Богом: днем и ночью.

– А теперь для этого осталась ночь?

– Молодец! Ведь пришел – то я к тебе, а не кому-нибудь другому. Если есть Третий глаз, я не нужен!

– Трудно представить существ с тремя глазами.

– Если помнишь, одного из них победил Одиссей. Не без моей помощи. Ха-ха! Бедный циклоп! У него был один объединенный глаз и смотрел вперед. Однако не сила, а хитрость победила! Заметь, Всевышний не помог ему, потому что Одиссей выжег ему этот глаз.

– Почему Всевышний должен был его защищать? Циклоп же – людоед?

– Вот тоже, правозащитник нашелся. А кто такой был Одиссей? Бросил жену, детей, свою землю… Ради странствий и приключений не раз подвергал свою жизнь опасности… Мало ему было добычи в Трое, потребовал он жертвы Поликсены дочери Приама. Конечно, мне было с ним интересно, и без моей помощи, вряд ли он вернулся бы домой. Сожрал бы его циклоп. И Всевышний не очень бы сожалел…

– Я думаю, Всевышний всегда – защитник человека.

– Это верно. Я не случайно упомянул бестолковое слово «правозащитник»! Всевышний, действительно, защитник в рамках Высшей справедливости добра и зла, а вовсе не права. Право – это категория закона, власти… Да, и нынешние правозащитники как-то уж рядом с этой властью.

– Сейчас это стало модной работой.

– Если заметил, никто из них ей не обижен.

– Так в ком же искать защиту?

– Чтобы тебе было понятно, скажу, что истинными защитниками от бесправия могут быть только пророки или мессии Его, как Иисус Христос, сын Божий. Это категория высшей духовной нравственности и самопожертвования. А у вас это только очередные красивые слова, которые несут больше вреда, чем добра. Не хочется говорить даже об этом.

– Значит, когда ушли земные боги, нашлась тебе работа?

– Вот именно.

– Но у меня нет этого глаза?

– Ты художник, потому остерегаюсь на всякий случай. Помнишь одуванчики на твоей картине? Это не каждому дано увидеть.

– Картина теперь в хороших руках.

– Забудь ее вместе с твоей Викой! Будешь со мной разговаривать, а ее оставь! Одуванчики…Ха-ха!

Если бы ты был мудрым, понял бы, что искусство в людях всего лишь очередное заблуждение, наркотик, и вовсе не нужно для жизни.

– Почему же не нужно?

– Я – не творческое существо, знаю истину жизни и прекрасно себя ощущаю без этих никчемных фантазий… Вот, ты…стал чаще вспоминать обо мне. Тебе стало интересно, и… захотелось снова сыграть?

– Да нет, вовсе нет.

– Не хитри. Захотелось! Ну? Давай сыграем! Моя ставка – великая тайна бессмертия. Могу даже приоткрыть завесу…

– Какую завесу?

– Таинство одиночества – первый этап бессмертия и тайны смерти.

Когда уходит душа, на земле остается одна материя, время останавливается. Это, как говорили египтяне, – «выход из дня», то есть из света…

– Одна темнота?

– Только для умершего. Он становится землей, камнем. Время для него останавливается, его сущность становится вечным странником Вселенной. Дух там всегда присутствует.

– До какого времени?

– А представь, что его нет. Египтяне были мудрыми и почти догадались, когда смерть представляли в виде птицы или буквы «Т» (Тау). Она обозначает время. Крылья этой птицы они видели, как две висящие по разным сторонам тройки, а в середине единицу. «Гнездо Вечной Птицы, трепет крыльев которой порождает Жизнь, есть Пространство». Можешь понять?

– Нет, пока нет…

– Ты хочешь, чтобы я все тебе рассказал? Так, что? Берешь карту?

– А что потребуешь с моей стороны?

– А твоя ставка будет – значительно проще: твое увлечение – Виктория.

– Нет, так нельзя!

– Почему? Ведь я тебе хочу открыть истинную тайну. Она во сто крат дороже твоего увлечения…

– Нет, я не могу…

– Все ты можешь! А выиграешь, будет у тебя и то и другое. Может, боишься проиграть?

– Лучше уж моя жизнь.

– Это оставим на следующую ставку. Я ведь не знаю исхода. Или, ты думаешь, что я шулер? Нет, все по-честному. Тем более, у тебя будет, чем отыграться.

– Как? Нет! Я не могу.

– Ты мне напоминаешь одного неопытного человека.

– Кого?

– Был такой…Адам. Когда Ева скушала запретное яблочко, она ему все рассказала. И он мог попросить у Всевышнего другую жену и остаться бессмертным…

– И он этого не сделал.

– И что? От большого ума? Бессмертие – это понимание мира! Кесарю кесарево, а смертному, только одно…

– Может, он был прав? Ты же сам говорил, что важней понимание, а не сам разум.

– Прав, не прав!.. Ты понимаешь, что это чушь по сравнению с тем, что я тебе предлагаю?… Ты ведь Адама немного превзошел по части женщин.

– Как это?

– Мне неудобно тебе напоминать, но Вика – не твоя законная жена. Ты этим нарушил седьмую заповедь.

– Но, я ее полюбил…

– К любви надо относиться осторожно и не забываться. У тебя есть еще одна дама.

– Какая дама?

– Помнишь, свои карты при первой нашей игре – три дамы? Думаешь, все это случайно?

– Ты сам говорил – это карты.

– Нет, голубчик. Первая треф – твоя жена, вторая – червей.

– А третья? – вспыхнул Егор.

– Не догадываешься? Дама бубен…

– Но она же ребенок. Ты совсем с ума сошел!

– Не кипятись. Ты сам сказал и заметил, что она быстро взрослеющий ребенок.

– Что ты еще задумал?

– Я ведь не против женщин. Я против глупости – земной любви…

Женщина любит внимание к себе, и все время сбивает с мыслей о высоком. Да и любовь, в основном, категория плотская.

Редко кто любит не телом, а душой.

– Нет, я с тобой не буду играть!

– Это зря. Мы ведь уже начали. Как сказано в одном малопонятном романе, «Аннушка разлила уже подсолнечное масло»…

– Я что-то слышал об этом.

– Хорошо, что только слышал.

– Почему?

– Искажена роль посвященного. Какой-то иностранец – турист, публичные спектакли, примитивное окружение, противный кот. Фу! Только кота здесь не хватало! Да и Понтий Пилат не имел никогда никаких сомнений. Он выполнил волю народа. По закону!

Посвященный должен быть глубже. Ты будешь таким! Скоро ты узнаешь свою пиковую даму! Она меняется каждую минуту. Она фантастична! Играет временем. Может увлечь. С нею надо быть предельно осторожным. Она – настоящая богиня смерти. Я тебя научу.

– Ты все уже решил за меня?

– Это ты решил, когда сказал в прошлый раз, что будешь играть.

– Нет, уж уволь! Возьми обратно свои деньги, возьми все назад!..

– Человек слаб! Ему всегда хочется вернуться назад, что-то исправить. Я тебе сказал – деньги твои! Мне они не нужны. Они нужны были тебе, чтобы понять себя и то, что вокруг. Я хочу из тебя сделать посвященного! Ты это понимаешь?

– А я не хочу!

– Ты не кричи! Крик не прибавляет сил, а забирает. А теперь вспомни мои карты. Может, это тебя отрезвит.

– Три девятки.

– Я тебе говорил про число девять.

– Число смерти?

– И две карты уже сработали – твоя любимая собака и Клаус, может, не совсем тебе близкий, но тоже живая душа.

– Так вот оно что…Ты хочешь своей игрой отобрать у меня все и, главное, надежду на собственные мысли.

– Зато ты многое понял и узнал. Со мной твои мысли стали глубже, последовательней. За все в жизни нужно платить.

– Но это даже не цена. Это убийство! Прошу тебя, уходи и не приходи больше!

– Нет дорогой, часы уже запущены, стрелку остановить трудно, даже я бы сказал, невозможно.

Егор очнулся в холодном поту. Он долго не мог прийти в себя.

Его обуял смертельный страх.

«А ведь в следующий раз он меня заставит играть, я не выдержу…»

5

Эти мысли овладели им. Теперь он понял, в какой серьезный водоворот попал, и выхода практически не было.

«Третий глаз», – вдруг вспомнил он.

Утром взволнованный Егор пошел за советом к соседу.

Борис Абрамович был рад общению.

– Георгий Алексеевич, вы плохо выглядите. Что с вами? – озабоченно оглядывал он друга.

– Я хотел у вас спросить. Вы слышали когда-нибудь о третьем глазе человека?

Борис Абрамович внимательно с едва заметной искоркой в глазах посмотрел на него и пошел в свою домашнюю библиотеку.

– Это глубокая философия, скорее, теософия, – кричал он из другой комнаты. Он долго копался в старых книгах.

– Вам повезло. Вот нашел. Хотя и не совсем научно звучит.

Егор жадно читал:

«Шишковидная железа или тело указывает на астральную способность и духовную потребность живого существа. Она находится посреди черепной коробки между задней частью мозга – мозжечком, отвечающей за координацию и физиологию и интеллектуальной его частью – лобовыми полушариями и центральными извилинами. Это именно тот орган, который положил начало многим легендам и преданиям.

Физиологические потребности и психологические страсти человека заставили в настоящее время утратить внутреннюю мощь, так называемого Третьего Глаза. Понятие греха или падения связано с пониманием добра и зла и объективно справедливо только на уровне Божественной силы, которая остается неведомой и непонятной до конца. Поэтому Яблоко Раздора, Падение Ангелов и, в конечном счете, атеизм – есть следствие поведения самого человека.

Утрата Третьего глаза не было грехом или падением человека. Грех заключался не в пользовании этим органом, а в злоупотреблении человеком постоянного присутствия Божественной силы.

Человек до конца не понял, да и не мог понять сложности добра и зла. Он лишь только вкусил неоднородность их противоречия. И это было его первым духовным падением. Именно духовным, а не физическим, потому что тело вообще безответственный орган …».

– Приехали, откуда ехали, – прошептал Егор, – Откуда я его теперь найду?

– Это, Георгий Алексеевич, похоже на правду, но на уровне предположений. Из легенд следует, что Третий глаз присутствовал на ранних стадиях развития человека, а потом стал не нужен. Таков закон эволюции. Теософы утверждают, что мы находимся сейчас на четвертом круге развития, а всего их семь. Жизнь претерпит свои эволюционные этапы и не обязательно на Земле.

Одному Всевышнему ведомо, потребуется ли для развития этот орган в дальнейшем и будет ли он продолжать утрачивать свои прежние функции…

– Значит, выхода нет…, – соображал Егор. – Главное, не прикасаться больше к деньгам.

– Борис Абрамович, а как по-вашему, физически можно выразить удачу?

– Ну и вопросики у вас …

– Вы же сказали, что за полулитром можно решить все…

– Порешить, конечно, можно, – показывая на остатки бутылки с прошлого раза, отвечал Борис Абрамович. Но понять…

В принципе удача закономерна, если отбросить все неудачные варианты.

– Вы, Борис Абрамович, дипломат…

– Видите ли, Георгий Алексеевич, удача может казаться победой, а может быть только временной радостью или еще хуже, западней.

– Вот это уже ближе, а все-таки поконкретнее…

– Скорее удача это, когда желания совпадают с возможностями, но желания могут быть и низменными или вовсе не вашими.

– Вот это уже в точку. Удача не управляема.

– Да, совершенно правильно. К удаче нельзя привыкать, она обязательно накажет. Это уже чистая механика. Третий закон Ньютона.

– А если к удаче не стремиться?

– Это Первый закон…

– Насколько я помню, тело сохраняет равномерное движение…

– Да-да, именно. На самом деле, как это ни странно, понимание и соблюдение этого закона – самая большая удача.

– Это мне стало понятно.

– Георгий Алексеевич, может, для поднятия духа? А? – показывая на оставшуюся бутылку, улыбался физик.

– Нет, уважаемый Борис Абрамович! – твердо произнес Егор.

– А жаль! Тема – то интересная.

Придя к себе, он позвонил Вике. Молчание. Через некоторое время молчание повторилось.

Егор помчался на станцию. Потом к ней домой.

Дверь открыла Таня.

– Ой, дядя Георгий, как хорошо, что вы пришли. Мне только что позвонили и сказали, что мама попала в аварию и сейчас в больнице.

– Как! …Срочно едем в больницу!

– Сейчас приедет бабушка. За нами заедет машина. Я даже не знаю, какая больница…

– А почему не спросила?

– Сказали, заедут, чего спрашивать?

– Скажи рабочий телефон матери.

– Вот, – она подала материну визитку.

Егор позвонил.

– Институт Склифосовского… Меня убивает твоя холодность, – отрезал он.

– А меня твоя горячность.

Его ухо резанула эта фраза. Особенно обращение на «ты».

Егора пустили в палату. И он увидел бледную Вику.

– Ну, как ты?

– Теперь ничего…Думаю, все будет хорошо.

Она была смущена и не скрывала радости от его появления.

– Как же это тебя угораздило?

– Да я сама виновата: переволновалась.

– Но ты всегда такая уверенная, спокойная.

– После того, как ты ушел, мы поссорились с дочерью.

– Из-за какого-то пустяка?

– Да нет, из-за тебя.

Егор удивленно посмотрел ей в глаза.

– Я не могу тебе врать. Она стала мне объяснять твои общения с непонятными существами. Все это не просто. И даже опасно.

И еще. Эта сопля вчера мне сказала, что будет любить тебя сильнее.

– И ты приняла это всерьез?

– Ты ее не знаешь. Если она сказала. Она всегда была странная. Сначала я думала, что я плохая мать, а потом поняла: она из какого-то другого теста. Я всегда помню, что не любила человека, который мне ее подарил… Любовь пришла позже. Это похоже на кару, когда нарушаешь заповедь…

«Седьмую», – про себя подумал холодеющий от этой мысли Егор.

– Вот сейчас я полюбила и родила бы тебе ее, и она бы была моей и твоей.

Егор молчал, он, кажется, понимал глубину ее слов.

– Теперь я уже не могу вырвать дочь из моей жизни… После аварии мне показалось, что у меня не будет сил сопротивляться смерти, но вдруг поняла: ничего случайного нет… Увидела тебя, и мне захотелось жить.

– Дорогая, я сделаю все, чтобы было хорошо!

– Ты искренен. Я и люблю тебя за это. Пожалуйста, не приходи, пока, хотя бы сюда.

Егор молчал. Он понял, что она хотела стены,… которая, возможно, поможет обоим.

– Но я не могу.

– Я тоже, но необходимо время. Постарайся понять и решить эту проблему. Выход, наверно, есть, но он не простой.

Он вышел из палаты, как в темноту. Жизнь меркла с каждой минутой понимания, что произошло непоправимое.

Временами он стал заговариваться. Слух его притупился.

Скоро он вынужден был обратиться к врачам. Общение с ними привело к белой палате. Он оказался на больничной койке.

Окружающие больные его не раздражали: он их практически не замечал.

Его лечащий врач, Игорь Львович, любил разговаривать с ним. При этом всегда присутствовала сестра Зинаида Николаевна не по годам багровая и безмерная в ширину.

– Не знаю, но думаю, шансы на выздоровление есть, – говорил он, глядя на меланхолическую сотрудницу.

– Несомненно, он наш. Будем пробовать лечить, – покорно отвечала она, преданно глядя на Игоря Львовича.

– Значит, успокоительное, и опять же больше покоя. Время лечит все.

Егор жил здесь, как на необитаемом острове. И ему было покойно.

Редкие картины действительности неожиданно возвращали к реальной жизни.

Первое напоминание о ней вызвало появление в больнице сына.

– Рад тебя видеть! Я забеспокоился, когда ты неожиданно пропал, – возбужденно и искренне говорил Александр.

– Ничего, лечусь. Все будет нормально.

– Отец. Не знаю, как тебе объяснить. Ты пропал, и я поехал в поисках на дачу. Там нашел кейс с деньгами.

– И что?

– Ты сказал – это кредит. Время идет. Я решил положить их в коммерческий банк. Но не знаю, как сказать, что теперь делать. Мы погибли! Банк оказался фальшивкой, ловушкой для простаков.

Я, конечно, дурак! Так стыдно! Короче, теперь ни денег, ни банка.

– Слава Богу! Спасибо тебе, сын!

– Я тебя не понимаю. Твое спокойствие. Прости за все, – проникновенно говорил Александр, с сожалением думая про себя, что отцу придется пролежать здесь очень долго…

– Это ты меня прости! Ох, сынок! Понять меня сейчас вообще трудно.

Через день пришла жена. Она от сына узнала о болезни и местонахождении мужа.

– Знаешь, Егор, ты должен меня понять. Твое заболевание обязывает заглянуть немного вперед,…последнее время для тебя семья перестала что-либо значить. Твои поиски, желание быть одному дает мне основание самой планировать свою жизнь. И ты не должен держать на меня обиду.

– Я вовсе не обижаюсь. Был бы рад, если ты сказала об этом раньше.

– Хорошо, что ты меня понимаешь. Желаю тебе быстрого выздоровления. Если что-то нужно, ты можешь рассчитывать на мою заботу, помощь. Но пока я не вижу никакого выхода из наших семейных отношений.

– Я тебя понимаю… Ты можешь чувствовать себя… свободной от моих исканий и заморочек. Ты, наверно, права. Главное, что нет чего-то главного между нами…

– Я сейчас не готова к пониманию.

– Возможно, я в большей степени виноват в этом, и я прошу прощения, – Егор попытался заглянуть ей в глаза.

Слезы появились на ее лице.

– Я вовсе не хочу этим разжалобить тебя. Наоборот, я прошу прошения за все, что привело к этому. Прости меня, Лена!

– Егор, мне тяжело продолжать, я пойду. Прости и ты меня за все.

Она выскочила из палаты со слезами на глазах.

Уже значительно позднее, когда больничный двор зашелестел созревшими яркими листьями, Егору во сне предстала странная картина.

На фоне мерцающего света сновидения явилась необыкновенная женщина с распущенными волосами и проникновенным взглядом. Он видел похожий взгляд у мадонны Рафаэля. Чистый и твердый, страждущий, переходящий за границу земного, вселяющий таинство небес и видящий необъятное.

Пронзенный яркими лазурными лучами, ее лик увеличивался в размерах, будто приближался и смотрел на Егора доброжелательно с едва уловимой улыбкой. Черты ее вдруг начали меняться, и перед ним вдруг проявились другие… удивительно знакомые и родные…

– Вспомнил ты меня, внучек?

– Бабуля!.. Ты жива?

– Я с тобой, ты не помнишь, я ведь тебя окрестила.

Я чувствую твои тревоги. Что с тобой?

– Даже не знаю, как объяснить.

– Ты сказал, и я все поняла. Сходи в храм, помолись перед иконой Божьей Матери.

– Я даже креститься не умею.

– Тогда просто постой рядом с ней.

Егор открыл глаза окрыленный надеждой и неожиданным приливом сил и здоровья.

Белая узорчатая занавеска напряженно дрожала легким парусом, принося из окна осеннюю свежесть. Музыка разливалась в душе, сливаясь с утренним солнцем за окном.

Он прикрыл глаза и с удовольствием вдыхал прохладу нового дня.

А скрипка и виолончель раскатисто выдыхали это обновление природы. Неповторимо-светлыми казались эти проникновенно волнующие звуки: низкие, как из глубины пучины, мягко переходящие в высокие, увлекающие в синюю высь.

Миражи обоняния и слуха врывались в самые неизведанные уголки его души, как будто сама истина уравновешивала ее невольные сомнения.

Оркестр сопровождал соло мягко, как смиренный океан, подобно черной дыре вбирал в себя и выбрасывал наружу, как извержение вулкана, окружающее звуковое движение. Явственно притягивала взор белогривая волна. Игриво переливаясь и незаметно исчезая в черно-голубой стихии, она лукаво кралась к берегу и, выйдя на твердь, безмятежно ласкала прибрежный песок.

Эти слуховые и зрительные ассоциации были не известны ему ранее: какой-то синтез музыкальной фантазии Брамса, Бетховена, Баха Моцарта, Чайковского. Что-то высшее, непостижимое и близкое.

Вдруг он почувствовал на себе взгляд сзади. Нечто непонятное, невидимое… Все это казалось миражом, но сил повернуться не было. Странное чувство: не хотелось понимать, а только доверять…

Голос врача вывел его из оцепенения.

Игорь Львович появился один, без своей постоянной спутницы.

– Ну-с, Георгий Алексеевич, как мы себя чувствуем?

– Прекрасно!

– Вот это ответ! – выходя из палаты, одобряюще заключил доктор.

А в ординаторской он задумчиво говорил Зинаиде Николаевне:

– Знаете, странное мне почудилось накануне: сижу в кабинете, а на столе появляется серый мышонок и человеческим голосом говорит мне: «Пора выписывать!» Про себя спрашиваю: – Кого? А сам уже знаю, что Распутина.

– У вас слишком много работы, Игорь Львович, надо больше отдыхать.

– Это точно!

6

После выписки Егору нестерпимо захотелось на природу, и он, не задумываясь, поехал на дачу.

Его потянуло увидеть поляну, весенние впечатления которой дали жизнь висевшему в доме Вики пейзажу.

Он взял мольберт и пошел туда. На пути увидел едва заметный холмик над собачьими останками. Время уже почти стерло его под ковром выцветшей травы.

Вот и широкий пень. Он едва заметен за ветвистым кустом с густыми темно-розовыми листьями. Вот и ярко-желтые шапки берез и молодого узорчатого клена, похожие на налитые солнцем стога. Стволы деревьев спрятаны в листву и похожи на ножки не тронутых умудренных одиночеством грибов. Слегка порыжевшие нижние ветви сосны красуются новыми буйными побегами. Невидимая ранее бордовая осина сливалась красками с алыми ягодами одинокой рябины. Удивительно многоликий ковер травы с опавшими разноцветными листьями и остатками увядших цветений.

От реликтовой тишины этого уголка природы исходило тепло. Вроде все похоже, но сколько нового, увиденного впервые, как будто по мановению высшей воли.

Егор жадно переносил на холст нахлынувшие осенние краски природы: сочные, яркие, которые врезались в память, как мажорные аккорды первого концерта Петра Ильича.

Стало уже смеркаться, когда он закончил этюд.

Немного постояв и глядя вокруг, как будто вдыхая эту девственную красоту, Егор решительно быстрым шагом пошел домой.

Подходя к своей калитке, он увидел знакомый профиль соседа.

– Давненько вы не появлялись, Георгий Алексеевич. По правде сказать, думал, что увижу вас только в следующий сезон, – улыбался Борис Абрамович.

– Да вот, так получилось, немного приболел.

– А я много думал о нашем с вами разговоре и готов поделиться новыми соображениями.

– Это интересно. Заходите ко мне, – радушно пригласил Егор соседа.

Они прошли на кухню. Егор поставил на плиту чайник.

Борис Абрамович спешил поделиться с другом.

– У теософов я вычитал, что Обитель Зодиакальных Богов находилась на полюсах. Обширную выпуклость навсегда сокрытую он наших взоров у южного полюса, первые астрономы называли Бездною. Они заметили, что по направлению к Северному полюсу в небе постоянно двигалась некоторая окружность. Ее называли Горою. На нее периодически восходили и нисходили Боги Зодиака, которые символизировали вечное движение от полюса к полюсу. Появляющиеся из-за нее созвездия определенного лунного цикла олицетворяли шагающие по земле божественные существа. Сейчас их называют зодиакальными созвездиями.

Каждый такой божественный образ отражал состояние настоящей стихии и давал определенную силу духа рожденному в этот период.

Это явление повторяется ежегодно, и также через каждые семь лет олицетворяют линию жизни, а через девять – линию, ведущую к смерти. Сколько вам лет, Георгий Алексеевич?

– Сорок восемь.

– Только в пятьдесят начинается жизнь. Вы подходите к этому рубежу. По линии жизни вы сейчас находитесь в знаке Весов, то есть, как бы взвешиваете прожитое, а по линии смерти в знаке Девы, которая тянет вас к себе своими чарами. Интересно, не правда ли?

– А вам, Борис Абрамович, сколько?

– И здесь неописуемо интересно! Мне – 69. Это значит, что по жизни я в знаке Козерога. Как считают теософы, это состояние парения птицы… Вы знаете, порой я чувствую именно это парение в мыслях. А у вас, Георгий Алексеевич, после 49, то есть после Весов, наступит прозрение… Как просто!

– Это совпадает и с моими мыслями.

– Но это еще что! Выходит, если человек проживет 84 года или минует по жизни все знаки Зодиака, он как бы возвращается в исходное состояние новорожденного. И, знаете, существуют в реальной жизни случаи, когда у долгожителей начинали расти, например, новые зубы, пропадает седина, то есть обновление в принципе возможно.

– Мне кажется, речь может идти более об обновлении мыслей, восприятии окружающего или духовном возрождении.

– Возможно, вы правы, но…

– Вы хотите сказать – можно победить смерть? – опередил Борис Абрамовича Егор.

– Но тут не менее увлекательно. Линия смерти на два года больше линии жизни. И смерть, начиная с первого зодиакального знака: 2, 4, и так далее, как бы тянет человека назад, отнимает у него силы к возрождению и освобождает его лишь к 108 годам.

– Это как?… А, теперь понял: 12 умножить на 9.

– Так что, голубчик, надо обязательно доживать до этих лет, – радостно заключил Борис Абрамович.

Егор в этот момент увидел, как глаза собеседника расширились от удовольствия и сблизились к переносице, напоминая повернутую восьмерку.

– Это только начало, – продолжал увлеченный физик, – Значит, через каждые семь лет мы меняем свое мироощущение, а через 28 лет обновляем и пополняем свое мировоззрение.

– А почему 28?

– Это четыре созвездия, символизирующие стихии: огонь, землю, воздух, воду, которые за полный цикл трехкратно возобновляются, совершенствуя свои формы. Например, первые четыре стихии в 28 лет заканчиваются медленно ползучим Раком…

– Да…

– Самое главное, что я всю жизнь изучал физику, но не в одном учебнике не встречал этих простых вещей… А ведь это может прийти в голову любому ребенку. Надо просто наблюдать солнце и луну, видеть, как меняется месяц на небе. Вот, например, оборот Земли вокруг Солнца можно представить семью числами.

Обозначить, как сумму троек в степени от 5 до 0 и единицу

5 4 3 2 1 0

3+3+ 3+ 3+ 3+3+1 = 365.

Эти примитивные расчеты и другие рассуждения я вычитал у поэта Велимира Хлебникова… Он хотел найти закон… Вдумайтесь! Оправдания смерти. Каково? И числу три он отводил первостепенное значение.

– Действительно тройка – число необычное. Как мне говорили, оно духовно. А не находите здесь связи «физиков», которых всегда тянуло к «лирикам»?

– Пожалуй, вы правы. Одними сухими теориями невозможно добраться до истин совершенства.

– Удивительно, Борис Абрамович, но многие очевидные вещи начинают привлекать наше внимание только после того, как мы приходим к тупику.

– Прекрасно сказано, Георгий Алексеевич! Например, человек пользуется многими благами земли. Но, если сделать элементарные расчеты, степень истребления природы неимоверно, в сотни раз превышает уровень необходимого использования. Человека при этом можно считать безумным разрушителем.

– Мне однажды сказали, что человек живет не разумом, а лишь удовлетворением своих потребностей…

– Это гениальная мысль! Кто вам это сказал?

– Да так, один…

– Если провести сравнение, щедрых людей значительно больше, чем жадных. Да, и жадность можно объяснить, как стремление к выгоде, что по своей сути не противоречит продвижению дела. Но когда она становится чрезмерной, она ведет к катастрофе.

– Мне говорили, что жажда власти, чрезмерные личностные интересы исходят от слабости и деградации.

– Кстати теософия, которая включает в себя синтез науки, религии и философии, подтверждает, что происходит падение интереса современной цивилизации к истокам философии древних. Более того, эту философию на основе имеющих место реальных событий рассматривают как сказочные небылицы. Причем многие события искажены.

– Кто же их исказил?

– Есть мнение, Георгий Алексеевич, что она искажена намеренно, чтобы люди не сохранили тайну древнего восприятия жизни. Как ни странно, многие вопросы, кажущиеся нам второстепенными и незначительными, у них были возведены до культового восприятия.

– Какие же?

– Например, теория о некогда живших на земле богоподобных великанах, о чем свидетельствует многие гигантские сооружения, статуи, кажущиеся случайно разбросанные крупные камни.

Среди них Стоунхендж, Силберихил, камни и насыпи Эдбери, да и сами египетские пирамиды. Сфинкс, Карнак, гигантские скульптуры на острове Пасхи, линии Наска, громадные лабиринты и холмы…

– Но существует версия, что все эти сооружения построены людьми,…даже пирамиды возведены способом натаскивания огромного количества грунта.

– Уважаемый Георгий Алексеевич, не думаю, что это было так… Практически, все можно построить, даже если эту задачу поставить муравью. Нет. Я думаю, в этих легендах есть другой глубокий смысл.

– Какой же?

– Думаю, все эти экзотические сооружения созданы одной рукой, одним уровнем развития. Отсюда совершено очевидная цикличность жизни с периодом несколько десятков тысячелетий…

– Вы в это верите?

– А скажите мне, Георгий Алексеевич, почему стихии имеют определенную последовательность: огонь, земля, ветер и вода?

– Так сразу трудно сказать…

– Огонь может погасить земля, но не до конца, жар остается, и его может раздуть ветер. И только вода уничтожает его до конца… Вспомните Ноя, который пережил наводнение и сохранил остатки старой цивилизации.

– В этой версии есть доля разумного.

– Георгий Алексеевич, вокруг нас всегда четыре основных элемента: сжигающий все – водород, животворящий – кислород, стимулирующий разложение живого и превращающий его через растения в воздух – азот и, наконец, накапливающий жизненную энергию – углерод. Вода – слияние двух из этих элементов. Мы мечтаем об энергетических ресурсах и безвозвратно сжигаем углеводороды.

– Я не совсем понимаю, Борис Абрамович.

– Мне иногда кажется, что наша цивилизация движется и подползает к очередному знаку воды – Скорпиону…

– То есть второй потоп. А почему вам так кажется?

– Георгий Алексеевич, можно подойти к этому не только с физической точки зрения. История подсказывает нам, что многие образованные и культурные народы были неожиданно одолены нашествием варваров, как бы приведены в первоначальное состояние невежества и дикости. Но не находите ли вы, что тем самым они были возвращены в лоно Природы?

– Пожалуй… Я где-то читал, что древние египтяне всегда помнили о той благородной и прекрасной расе, которая, как говорили их жрецы «однажды населяла страну, хотя лишь малое число осталось ныне от этого великолепного народа».

– На этот счет я хотел бы вам сказать, Георгий Алексеевич, что вся наша древнегреческая цивилизация опиралась на божественные корни. И идеалы ее были живы много веков. Благодаря этому божественному влиянию человеческие пороки отступали. Первобытному человеку ничего не объясняли, но его психология была намного прочней, и он адекватно воспринимал природу.

– Да, Борис Абрамович. Для сопротивления пороку нужны силы, которые заложены нравственностью прошлых поколений. Героическая мифология была раньше основой жизни и человек, даже низкого воспитания, с трудом позволял изменить ее принципам.

– В этом что-то глубоко справедливое… Высшая мудрость жизни, пришедшая к нам из глубины веков. Начинаешь серьезно задумываться о значимости религии.

– Никто другой по-настоящему не воспитывал человека. Может искусство поможет этому?

– Мне кажется это очередным заблуждением.

– Очередным? – вздрогнул Егор.

– Сначала это было еще как-то близко к божественным идеалам: библейские сюжеты, классическая музыка. А потом все ниже и ниже спускается планка. Искусство оно не воспитывает, оно успокаивает, заменяет восприятие природы заблуждением, тупиком.

– Борис Абрамович, мне кажется, с приходом искусства, общество получило субъективное искажение реальной действительности в форме человеческих фантазий и страхов…

– Помните «Черный квадрат»? Деградация, усреднение, роботизация мышления…

– Как говорит один мой знакомый, исход уже предрешен. Дело только во времени…

– Где вы раздобыли таких мудрых знакомых? Георгий Алексеевич, а может того?…Я сбегаю.

– Борис Абрамович, мне нельзя…

– Вы знаете, я старше вас. Это очень плохо, когда чего-то нельзя. Нет, никогда не говорите так. Вас просто убедили в этом. А вы сопротивляйтесь и говорите: «Можно! Все можно!»

– Не обижайтесь, но…сегодня не могу.

– Это … другое дело! Тогда я пошел…

– Нет, Борис Абрамович, я вас так не отпущу. Я налью еще чайку. У меня прекрасный мед!

– Вы понимаете толк в чаепитии.

– Борис Абрамович, а почему вы все время один?

– Это вопрос вопросов. Вы знаете, с каждым годом мне все лучше и лучше от этого одиночества. Я не специально стал затворником. Сначала ушла жена. Дети живут своей жизнью, которую я, по правде сказать, не очень понимаю.

– Извините, что я задаю такие вопросы.

– Нет-нет, мне даже хочется поделиться с вами. Копаюсь в огороде. Здесь, как выясняется, все: земля, вода и воздух кругом. Иногда люблю посмотреть и на костерок, или, как говорят, на горящие дрова в печурке. И знаете, самая лучшая музыка – это тишина. А лучший голос – щебетание птиц, или скворца, кукушки. Радость глаз – сияние звезд. И мысли только мои. Понимание одиночества – особый дар ощущения глубины раздумий. Человеку публичность ни к чему…

– Это верно…Публичность стала товаром…

– Но и разврат… всегда был товаром.

– Вы удивительно чувствуете жизнь.

– По-моему, Георгий Алексеевич, самое интересное в жизни – мечтать, изобретать и путешествовать. Все это – двери для загадок и тайн. Познавать мир во всех измерениях – есть новое рождение, во всяком случае, обновление,…или долголетие…и даже бессмертие…

– Борис Абрамович, вы убежденный искатель истины!.. А слышали вы о неких посвященных в тайны жизни на Земле?…

– Были такие свободные каменщики или масоны, были розенкрейцеры и другие… Это тайные религиозные ордены, как правило, среди богатой знати. В основном они носили характер союза единомышленников против реальной власти, которая всегда несовершенна. Часто идеи этих братских союзов притягивали молодые неокрепшие души в качестве игры в справедливость и были очень модными. Они считали себя провидцами будущего.

– Мне говорили, что сама Екатерина Великая пользовалась услугами этих предсказателей?

– Я слышал, что она преследовала масонов и розенкрейцеров, все эти движения, понимая их опасность. Видимо, они сильно ее докучали. Ее слова: «Нет ничего на свете верного – слава и успехи ненадежны». Очень мудро и глубоко проникновенно.

– Вы не находите, Борис Абрамович, что в посвящениях, предсказаниях что-то есть?

– Когда к вам подходит цыганка с предложением погадать, вы попадаете под ее влияние. Она психологически часто сразу довлеет над вами, а потом само предсказание давит на вас всю оставшуюся жизнь. Вы становитесь ее рабом.

– Это убедительно.

– Существует поверье, Георгий Алексеевич, что сам Гитлер был большим поклонником всякого такого тайного и считал себя посвященным. Третий Рейх искал связи своей идеологии с древними учениями, организовывал экспедиции на Тибет, но ничего не нашел.

– А может, эта информация только для избранных?

– По мнению теософов, предвестниками арийской или пятой расы были конкретные люди: иберийцы, пеласги, лигурийцы, скифы, этруски… Говорили, что и Сталин тоже интересовался этими экспериментами…

– И Вольф Мессинг, великий маг и фокусник того времени многое ему предсказал достаточно точно.

– Мессинга я считаю выдающимся специалистом по глубокому анализу, который давало ему возможность предвидения.

Что касается Гитлера и Сталина, мы знаем об их ошибках.

Возможно, они были причиной именно этого увлечения.

А по большому счету убежден, что это – западня. Хоть я и не верующий, но выражение «Не сотвори себе кумира» здесь очень правильно…

– Действительно, это верно, но там есть продолжение: «кроме Бога своего» – улыбнулся Егор.

– Часто мне вдруг приходит мысль, что кто-то мешает, направляет нас по ложному пути, и эта борьба пока не равная. В то же время не порыв, а осторожность делает человека мудрым.

– Мне кажется, вы провидец, Борис Абрамович! А я даже знаю, кто все это делает.

– Вы шутите?

– Мне не до шуток.

– Видите ли, Георгий Алексеевич, с годами я прихожу к мысли, что жить просто – совсем не просто.

– Я это уже слышал.

– Главное – радоваться жизни и всему вокруг.

– Вы будете долгожителем, Борис Абрамович!

– Уже поздно, улыбаясь, произнес сосед, – Пойду в свою берлогу. Приходите ко мне завтра. Будем также пить чай.

– Обязательно приду.

Егор с хорошим настроением проводил его до калитки.

Перед сном он подумал: «Можно понять верующих людей. В вере главное, что ты не одинок, и кто-то тебя может понять… Пусть это даже будет только один Всевышний»

7

После размеренного больничного распорядка спалось на даче прекрасно! Ночи стали уже прохладными. Природа готовилась к замиранию.

Утром в хорошем настроении Егор посмотрел в окно. Кругом бело.

Трава и листочки деревьев покрылись лазурной белизной после ночных заморозков. Вся зелень, опавшая листва, крыша сарая и бани оказалась под белой простыней.

Белый квадрат… Эта строгая, умиротворяющая белизна удивительно привлекала и в то же время щемила сердце непонятной тревогой.

Хотелось побороть в себе страх замирания природы и скорее увидеть ее вновь в разноцветных красках жизни. Егор ощутил в этой короткой минуте затаенное желание начать все с чистого листа.

На столе раскрытый томик Жуковского. Он прочитал:

«Есть светлая сторона. Мы ее не знаем, но верим, что она есть. И сия вера подобно действию начинающегося утра на затворенные очи спящего юноши, когда еще играют над ним сновидения ночи.

В сей стороне обитают первенцы любви Божией»…

Размышления автора о судьбе человека, как пылинки в огромном бесконечном мире, завораживали.

Уже через час от утреннего белого покрывала на улице не осталось и следа.

Егор умылся, вышел на воздух. Прогулялся по саду. Утренняя свежесть успокаивала и омолаживала тело.

Спелые яблоки красиво выделялись на ветках. Собрав с земли несколько крупных и сочных плодов, он отнес их на кухню.

После завтрака Егор, не спеша, подошел к этюду.

Постоял, внимательно посмотрел, подправил едва видимые под листвой стволы деревьев. Сделал их темнее, выразительней. Вблизи добавил несколько падающих листьев под неуловимым движением воздуха.

В общей желтизне листвы эти детали придавали этюду глубину и пронзительность восприятия пойманного взглядом момента.

Вверху открыл больше неба, оно стало более размытое, серое, напряженное с очертанием едва видимого треугольника.

«Вот это уже можно везти», – с удовлетворением подумал он, – Надо купить красивый подрамник… И везти картину к одуванчикам».

Было уже около полудня, когда он начал собираться в дорогу. Взял небольшую дорожную сумку.

«Надо заехать домой, взять кое-какие вещи и денег из последних запасов», – подумал он про себя.

Одеваясь, он рассыпал на пол мелочь, которая раскатилась по всей комнате. Собирая монеты, он увидел под кроватью пачку долларов, упавшую туда еще весной. О ней он совсем забыл. Отодвинув кровать, он взял пачку в руки. Едва державшаяся на ней бумажная лента треснула, и деньги рассыпались в руках.

– Странно! Как будто сами просятся в руки, – прошептал он.

«Надо разменять и раздать нищим», – пришло ему в голову.

Выйдя из дома, в нескольких шагах от калитки он увидел своего соседа.

– Вы в Москву?

Егор утвердительно кивнул.

– Не в службу, а в дружбу. Если попадется садовый вар, возьмите пачку – надо подмазать растрескавшуюся яблоню к холодам.

– Постараюсь найти.

– И жду сегодня на чай.

В Москве Егор был около трех часов. Зашел на несколько минут домой, встретил сына. Встреча была радушной. Здоровье отца радовало Александра.

– Знаешь, отец тебе звонили со старой работы, просили зайти.

– Спасибо, зайду.

– Когда ты переберешься на квартиру?

– Пока еще поживу на даче, а там будет видно. Как твой бизнес? – поинтересовался отец.

– Потихоньку,…но я немного разочаровался в быстром успехе.

– Ну вот, ты взрослеешь на глазах. Советую восстановиться в институте.

– Я подумаю.

– Как мама?

– Ничего, вечерами сидит дома…

Егор взял некоторые вещи, немного денег и направился к двери.

– Я пошел!

– Заходи! Я всегда рад тебя видеть, – улыбался сын.

Он весело похлопал его по плечу и вышел.

Уже на улице, вспомнив о своем намерении раздать нуждавшимся оставшиеся случайные деньги, Егор недалеко от дома обменял зеленые бумажки и положил их в отдельный карман.

Проходя мимо знакомой пельменной, он решил посмотреть в глаза чуть не отравившей его продавщице. Народу было немного.

Егор подошел к прилавку.

– Хозяюшка, а водочка-то у тебя паленая, – пристыдил он.

– Какая есть. Не нравится, не бери.

– И не жалко травить народ?

– Какую мне принесут, той и торгую. Вот они вышли отсюда, и мне до них никакого дела нет. Понимаешь, ты? Лучше иди по добру …

А то позову хозяев, – тихо выдавила она.

– А кто у тебя хозяева? Небось, приезжие?

– Не чета вам, алкоголикам.

Егор безнадежно пошел к выходу. У окна сидел пожилой не очень опрятно одетый мужчина и смотрел в окно.

– Возьмите гражданин, – протянул он крупную купюру, – Только я прошу вас, уходите отсюда. Здесь могут отравить!

– Да-да, спасибо! – улыбаясь и не веря своим глазам, благодарил мужчина.

Проходя пельменную, в широкое окно он увидел, как мужчина уже шел к стойке. Егор с тяжелым сердцем пошел дальше.

Он подавал еще несколько раз в метро. Просящие люди часто стояли равнодушно с листками или плакатами: «Помогите ради Христа» или «Умерла мама». Как не кощунственно было думать об их проблемах, но Егор по-настоящему не видел в их глазах ни Христа, ни ушедшей ласковой заботливой мамы. Почти все просящие инвалиды были одеты в камуфляжную военную форму.

«Егор Алексеевич, каким же вы стали дерьмом со своими мыслями», – подумал он. У каждого своя философия и осмысление горя, потерь, унижения.

В памяти Егора остались на всю жизнь глаза просящей немолодой женщины. Им невозможно было не поверить.

Это было в начале перестройки, которая тупо и безжалостно разрушила судьбы некоторых доверчивых и чистых людей.

С высохшими слезами на потерянном лице от безысходности случившегося она стояла около Елисеевского магазина, посреди равнодушно спешащих людей.

Глаза, наполненные тревогой не за себя, а за близких.

Было видно, как ей нестерпимо стыдно стоять вот так.

Что совсем недавно она себя переломила, заставила выйти на подаяние. Вся ее душа протестовала против этого падения.

Но горе или утрата делала ее ответственной за других, может быть, меньших, совсем беззащитных…

На Петровке Егор зашел в художественный салон, выбрал красивый темный багет и попросил разрезать его на нужные размеры.

Потом в хозяйственном отделе бывшего ЦУМа купил нужный другу садовый вар. В кондитерском взял сухой торт «Чародейка».

Все это удобно уместилось в сумке.

После небольших раздумий он купил карточку и набрал знакомый номер. Телефон долго молчал, но как всегда неожиданно он услышал до боли знакомый голос:

– Слушаю.

– Это я, Вика.

– Гера! А я все время думаю о тебе. Куда ты пропал! Будто навсегда.

– Был в больнице. Твой красивый телефон, не знаю, куда-то пропал. Так что извини, сейчас звоню из автомата.

– Бог с ним телефоном. Главное ты нашелся! Я ужасно тоскую…

– Я тоже жду встречи.

– Хочешь, я сейчас подъеду и заберу тебя?

– Я приеду завтра утром, сам, – твердо сказал Егор.

– Хорошо. Знаешь, без тебя я опять почти потерялась. Твоя искренность просто мне необходима…

– Как ты жила все это время?

– Видимо, в ожидании твоего голоса, – звонко засмеялась она.

– Ну а все-таки?

– После моих переломов оправилась. Опять вся в работе. Заработала кучу денег, но настоящей радости от этого не ощущаю. Вот только сейчас!

– Мне тоже радостно слышать тебя.

– Таня сейчас учиться за границей. Говорят очень неплохо. Кстати, я думала, что это она звонит. Тоже всегда спрашивает: «Куда пропал твой друг?». Уверена, что ты появишься. Говорит: у тебя будет хороший муж, а у меня – папочка. Другого не хочу…

– Спасибо…Хорошо, что все так…

– Может, приедешь сейчас?

– Я написал новый пейзаж, хочу завтра им тебя порадовать.

– Мне приятно, что ты думаешь обо мне. Надо приготовить место для твоей картины. Ты приедешь утром?

– Да, постараюсь пораньше.

– На завтра возьму выходной.

– Ты, как всегда, вселяешь в меня радость жизни. Так легко! Никаких сомнений!

– Прочь сомненья!

– Целую! До завтра!

Егор положил трубку и ощутил в себе прилив уверенности.

Светлые улицы принимали потоки людей «часа пик».

Окружающие люди теперь ему казались не такими удрученными. Стремящийся неизвестно куда поток мало интересовал его, он теперь твердо знал цену своим сомнениям. Сейчас, как никогда, он чувствовал и понимал свою значимость в этом кажущемся хаотичном движении вокруг. Освободившееся к вечеру от облаков ленивое солнце отражалось в глазах спешащих домой людей.

Было уже около семи вечера: он, как всегда, торопился на поезд.

Когда платформа была уже рядом, он обратил внимание на ярко озаренные купола голубого собора вдалеке, на Андроньевской площади.

Они призывали его внимание. Не хотелось отрывать взгляда.

«Как же я забыл?…Надо завтра утром обязательно зайти», – вспомнил он.

Он почти вбежал на удобную по времени электричку. Прошел в вагон и сел по ходу поезда.

В голове все крутилась мысль: «Почему же так быстро вылетело из головы данное обещание – сходить в храм. Прошло ведь совсем немного времени».

Он закрыл глаза, чтобы не видеть шумную суету вагона.

– Хорошо, что ты не зашел в храм, – вкрадчиво вдруг заговорил молчаливый Мыш.

– Я думал, что ты успокоился. Я обязательно зайду!

– Я продолжаю наблюдать за тобой. В твоем желании что-то непонятное, нелогичное. Ты-то это понимаешь?

– Почему ты так думаешь?

– Мне приятно быть с тобой в раздумье. Тебе ведь интересна тайна жизни и смерти?

– Мне казалось, что тебе стало понятно, что я решил навеки освободиться от твоих посещений.

– Ты первый за последние двадцать лет отказываешь мне. Понимаешь? Меня даже это угнетает. Ты ведь разумен. Вообще-то мало кто хотел разрыва со мной…

– Ты во многом прав. Но не понимаешь, какое ты – чудовище!

– Неправда! Я же хочу тебе лучшего. Почему ты меня не понимаешь?

– Ты хочешь сделать из меня Кощея Бессмертного, а я человек!

– Ты странный… Кощей! Он же сказочно привлекательный, сколько в нем влекущего настоящего добра, он же видел все примитивные интриги Ивана. Это я пожалел этого влюбленного глупца. Мне было интересно побыть с ним. А Кащей на острие своей жизни тоже был необычно возбужден. Из-за неосторожности поплатился…

– Значит, по-твоему, ничего вечного нет? А может, за Иваном была сила, которая ему заслуженно помогла?

– Не было никакой силы… Игра, которая всегда влечет, сгубила его.

И твои увлечения – игры твоего воображения, поиски. Без меня ты не поймешь и никогда их не бросишь. Это творчество, которое ты так любишь, совсем не нужно для жизни.

– Неправда!

– Ищешь прямой связи с Ним, а не знаешь, что, если ее найдешь, надо будет отказаться от любимого тебе дела. Творец только Всевышний! Значит, идешь против Него, не понимаешь… Спустись на землю! Пока еще не поздно.

Я тебе говорил, что начать снова – нельзя.

– А может, я понял Его и перенял частицу творчества, которого ты не понимаешь?

– Много о себе возомнил!

– А ты, не понимая до конца творчества, превращал своих подопытных и приближенных в своих слуг. А потом издевался над ними в своих фантазиях и старался уничтожить… Но Всевышний все видел.

– Ну, не совсем так! Разве фантазии это плохо?

Бог – холодная истина, а я – жар! А жар всегда влечет!

– Я это понял! Мне не нужно твое влекущее!

– Ты заблуждаешься, что тебе поможет прямое общение с Ним. Зря надеешься!

– Мне нельзя не надеяться и довольствоваться только одним твоим знанием. Ты сам говорил, что радость познания слаще, чем конечный результат.

– Когда ты узнаешь один уровень, перед тобой откроется другой. Конечно, ты можешь остаться со своей короткой задачей, которую тебе подарил Он.

– Я боюсь не знания, а твоей зависимости. На самом деле ты просишь душу, которую я получил от Него.

– А ты не такой простой. Твоя душа останется при тебе, но души все разные… Ты сам захочешь ее изменить. Может, не сразу. А может, после следующего выигрыша… Ты будешь знать, что такое Время – это самый важный божественный инструмент.

– Я и так с тобой почти все потерял. Не доверяю твоим словам!

– Читаю твои мысли. Поверь, прямого контакта со Всевышним ты не найдешь. А так, с посредником, каким-нибудь ангелочком, или того хуже, каким-нибудь земным учителем… Для этого случая есть подходящая пословица: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти».

– Вот ты мне интересно все рассказываешь, а я слышу и понимаю, что именно из-за тебя злое меньшинство взяло верх над добрым большинством.

– Почему злое? Тебе пока это не дано понять. Те, кто слушается меня, взяли верх заслуженно.

– Нет! Я теперь тебя понял! Ты своей игрой отобрал у меня спокойствие, надежду на радость бытия, и хочешь отобрать любовь.

– Зато ты многое понял и узнал со мной. Я объяснял тебе – твою любовь. Ха-ха! Опомнись! Если не понял, поймешь позднее.

Да, мой милый, за все надо платить…

– Твое любимое словечко – платить! Я все прекрасно понял! Прошу тебя уходи и не приходи больше! Ты ведь все за меня давно решил! Когда я понял это, в меня вселился ужас!

– Ха-ха!.. Ужас отчасти и воспитывает.

– Да! Я сразу попался тебе в лапы. Еще немного, и я уничтожил бы себя и всех рядом. Я очень жалею, что у меня нет Третьего глаза! Хочу всегда чувствовать его.

– Ну, лап, как видишь, у меня нет. Третий глаз я не видел уже давно. Не понимаю, почему ты так нервничаешь?

– Ты перевернул все мои мысли. Это самое ужасное! Ты пытаешься сделать меня своей игрушкой!

– Сменив порядок аксиом, можно перевернуть представление об окружающей жизни. На самом деле у тебя, как и у всех, выхода нет. Дело только во времени.

– Так это все ты? Я сказал тебе и скажу снова – уходи! Я не буду больше играть и даже беседовать с тобой. Напоследок тебе скажу, что внимательно оценивал твои слова. Сам сказал, что время – божественный инструмент…

– Вот ты как заговорил! А каким был тихоней, даже слова из тебя не мог вытянуть…

– Ты хочешь дать мне конечное знание, увлекаешь новым уровнем, но я рожден Всевышним! И даже ты до конца не знаешь этой цели. Ведь это твои слова?

– Я понимаю, куда ты опять клонишь. Хочешь услышать Всевышнего. Это тебе не удастся! Ха-ха!

– А что ты так испугался? Ты сам Его боишься, и твой примитивный ум хочет уничтожить все божественное. Ты сам хочешь властвовать! И знаешь, что этого не будет.

– Каков наглец! Мне даже нравится твоя поза. Но не забывай, что ты лишь смертный червь! Ха-ха! Сам ты примитивный! Нашел, кого учить!..

Егор вздрогнул от резкого торможения поезда и чуть не упал с лавки. Лица окружающих пассажиров от резкого толчка также напряглись, но волнение тут же пропало.

«Слава Богу! Кажется, отстал», подумал про себя Егор.

Он успокоился не сразу.

Вагон шумел своим разнообразием многоликой жизни. Движение за окном сливалось с легкими дорожными разговорами соседей.

Его внутреннее волнение постепенно подавлялось молчаливым безразличием окружающих людей.

В вагон вошла группа одетых в военную форму молодых людей с гитарой и аккордеоном. Играли и пели о войне и любви.

Все были растроганы песнями и щедро подавали. Егор тоже достал последние деньги из кармана.

Настроение его поднималось. Он с удовлетворением вспоминал свое освобождение от навязчивых разговоров. Карточные миражи и серый лик уходили в разряд пережитого.

Вспоминая радостный голос Вики, он как будто сверху чувствовал на себе ее взгляд и приятно ощущал врывающееся тепло жизни.

В сумке был необходимый багет для картины, заживляющий яблони садовый вар. Его ждала дружеская беседа за чаем с любимым тортом.

Уже перед его станцией в вагон зашла стайка цыганят, играя на гармошке и трогательно декламируя, они настойчиво выпрашивали денег. Егор на всякий случай порылся сначала в одном, потом в другом кармане и нащупал бумажку. Каким-то чудом там оказалась неразмененная зеленая американская купюра.

«Видимо, не заметил и положил в другой карман», – подумал про себя он.

Он бросил ее в детскую шапку и стал смотреть в окно.

Когда поезд подъезжал к станции, Егор вышел в тамбур.

Неожиданно его окружили несколько мужчин.

– Командир! Детям дал доллары. Дай и нам.

Егор не ожидал такого оборота.

– Да вы что? Ну, дал детям. Больше нет.

– Врешь! Милостыню с последних не дают. Не ставь себя выше других!

– Ну, хватит! Пошутили, и будет. Дайте пройти! Сейчас моя станция.

– Давай деньги! И разойдемся миром.

В тамбуре никого не было. Егор знал эти взгляды – непреклонные, наглые. «Надо быстро выходить», – решил он.

Дверь резко открылась. Он ринулся на платформу. Подножка сбила его с ног: он упал на асфальт платформы. Когда поднялся, трое уже стояли рядом. Электричка двинулась вперед.

На станции никто другой не вышел. Кругом – никого.

– Мужики. Я же сказал, денег нет.

– Если нет здесь, веди домой.

«Эти не отстанут, надо бежать», – мгновенно подумал он.

Егор резко отстранил стоящего напротив и побежал. Напрягая все свои силы, он пробежал по платформе, потом по дороге, ноги понесли напрямую к лесу.

Казалось, все складывалось удачно, он был уже в лесу.

Замедлив бег, он услышал резко приближающиеся шаги и окрики.

Вдруг неожиданный и неуместный, как ему показалось, выстрел в лесной тиши. Сверкнув необычным блеском, лес вдруг стал меркнуть. Глаза не понимали происходящего.

Ноги стали непослушны, он чувствовал свое падение. Оно казалось мягким и убаюкивающим, как в теплую ласковую воду…

Грубые руки обыскивали его, выворачивая карманы. Только глухие звуки вокруг.

– Зря бежали. Почти пустой кошелек!

– Какие-то палки, воск. Только руки испачкал в этом говне.

– Хоть торт на закуску, – глухо сказал грубый голос.

– Ладно, пошли, не трогай его! Сам окочурится.

Шаги пропали. Тишина сковала все вокруг.

Егор лежал на холодной траве и чувствовал, как последние силы покидают его. Он с трудом открыть глаза. Они увидели вдалеке небольшой просвет от дороги в обрамлении широких стволов деревьев. Над головой начинающее темнеть серое небо.

Казалось, ничто не могло нарушить покоя молчаливой поляны.

Ноздри едва улавливали приятный запах травы. «Как привольно слиться с этой мягкой травой…», – сделал он последнее усилие мысли.

От слабости тяжелые веки слипали глаза.

Шнырявшая в листве синица скользнула с ветки. Ласковая колкая лапка заставила его снова приоткрыть глаза. Испуганная взглядом маленькая птичка на руке не тревожила Егора: он был спокоен.

Сил закрыть глаза уже не было.

Томный зовущий бледно-желтый круг луны все больше удалялся и скоро превратился в точку.

В тишине молчала кукушка.

Февраль. 2006 г.

©Все права автора охраняются законом об авторском праве.

Копирование, публикация и другое использование произведений и их частей без согласия автора преследуется по закону.

Skleněnэ můstek s.r.o. Vнtěznб 37/58, Karlovy Vary PSČ 360 09 IČO: 29123062 DIČ: CZ29123062

Content

Дмитрий Вощинин
Время иллюзий (сборник)

Время иллюзий

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Третий глаз (повесть)

1

2

3

4

5

6

7