Ирина Галинская

Дж. С. Сэлинджер и М. Булгаков в современных толкованиях

© С.Я. Левит, составление серии, 2015

© И.Л. Галинская, 2015

© Центр гуманитарных инициатив, 2015

© Университетская книга, 2015

Судьба романа Дж. Д. Сэлинджера «Ловец во ржи»

Александру Пиперскому

Введение

Американский писатель Джером Дэвид Сэлинджер (1919–2010) выпустил свой роман «Ловец во ржи» в Бостоне в 1951 г. (77). Роман «The Catcher in the Rye» переводился на русский язык трижды. В 1960 г. его перевела Р. Райт-Ковалева и назвала перевод «Над пропастью во ржи» (21). В 1998 г. под названием «Обрыв на краю ржаного поля детства» роман перевел Сергей Махов (22). В 2008 г. в переводе Максима Немцова роман «Ловец во ржи» получил название «Ловец на хлебном поле» (23).

Дж. Д. Сэлинджер создавал свое произведение «Ловец во ржи» на протяжении десяти лет. В 1946 г. в журнале «Нью-Йоркер» был опубликован рассказ Сэлинджера «Слабый бунт неподалеку от Мэдисон-авеню» («Slight rebellion off Madison»), который является вариантом четырех глав «Ловца во ржи» (гл. 15, 17, 19, 20). Этот рассказ был приобретен журналом еще в 1941 г., но его тогда не напечатали в связи со вступлением США во Вторую мировую войну. Рассказ же «Слабый бунт неподалеку от Мэдисон-авеню» отличается резкой антивоенной настроенностью. В 1945 г. американский журнал «Кольерс» опубликовал новеллу Сэлинджера «С ума сойти» («I am Crazy»). Ее отрывки вошли в три главы романа «Ловец во ржи» (гл. 1, 2, 22).

В 1948 г. одно из американских издательств приняло к публикации «Ловца во ржи», но Сэлинджер неожиданно забрал роман для доработки и трудился над ним еще несколько лет. Когда роман наконец вышел в свет, он имел грандиозный успех, оказал влияние на школьную и студенческую молодежь США в 50-е и 60-е годы ХХ в. И сегодня, спустя более шести десятилетий после публикации романа, читатели восхищаются абсолютно безупречным описанием юности и мятущимся героем Холденом Колфилдом.

Роман «Ловец во ржи» постоянно переиздается во многих странах. В 1974 г. критики писали, что роман продается в количестве 250 тысяч экземпляров в год, а в 1998 г. эта цифра достигла 400 тысяч экземпляров ежегодных продаж. В 2011 г. журнал «Американская литература» сообщил, что количество проданных экземпляров романа «Ловец во ржи» превышает несколько десятков миллионов.

Один американский критик назвал в своей статье Сэлинджера таким же провидцем, какими были Ралф Уолдо Эмерсон и Уолт Уитмен, и таким же законченным мастером, как поэт Томас Элиот и писатель Уильям Фолкнер.

Идейным содержанием романа «Ловец во ржи» критики считают требование «любви ко всем». Ведь «спасение человека» Сэлинджер несомненно видит в урегулировании вопросов духа, этики и морали, в стремлении к совершенствованию людской натуры и в вере в гомоцентрический гуманизм. Одно из многочисленных исследований творчества знаменитого американского писателя называется «Любовная песнь Дж. Д. Сэлинджера» (69). Автор статьи, американский литературовед Артур Майзенер, называет роман «Ловец во ржи» лирическим монологом, в котором решаются не социальные, а эмоциональные проблемы бытия.

Американский литературовед Дейн Уэйкфилд в статье «Поиск любви» (86) пишет, что концепция любви в романе столь велика, что отсутствие таковой или явное притворство в любви погружают читателя в раздумье о бессмысленности человеческого существования. Сотрудник журнала «Сатердей Ревю» и преподаватель литературы Грэнвилл Хикс в статье «В поисках мудрости» (55) утверждает, что основная тема романа «Ловец во ржи» – это сострадание, т. е. жалость ко всем тем людям, кто сам не умеет любить и кого никто не любит. А мудрость состоит в том, что нужно жалеть и любить и тех людей, которые тебя обижают, т. е. даже врагов.

В свое время Э. Хэмингуэй сказал, что вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, которая называется «Гекльберри Финн»[1]. Вот и роман «Ловец во ржи» критики часто соотносят с «Приключениями Гекльберри Финна».

Эдгар Бренч в статье «Марк Твен и Дж. Д. Сэлинджер. Исследование литературной преемственности» уверяет читателя в том, что «Ловец во ржи» фактически «является разновидностью «Гекльберри Финна» в современном одеянии» (32, с. 206). Текст Сэлинджера, по мнению критика, характеризуется вполне знакомой ему ритмичностью и твеновскими художественными приемами. Творческое воображение этих двух писателей, которые превращают отдельный факт и частное мальчишеское сознание «в экспрессивное, драматическое повествование, потрясающе аналогично» (32, с. 206). Автор статьи вовсе не предлагает искать какое-нибудь прямое, непосредственное влияние текста Марка Твена на роман Сэлинджера, но считает, что литературное родство этих двух произведений несомненно свидетельствует о культурной преемственности в прозе Соединенных Штатов. И Марк Твен, и Сэлинджер, убеждает нас автор статьи, создают параллельные мифы об американском юноше, который оказывается лицом к лицу со взрослым миром, причем Гек Финн бродит по стране много месяцев, а Холден Колфилд – всего три дня.

Артур Хейзерман и Джеймс Миллер-младший полагают, что Сэлинджер переносит известную старую традицию в современную жизнь. Холден Колфилд нуждается в стабильности и любви, а вместо этого он видит вокруг себя похоть, лицемерие, обман и страх, т. е. те же пороки, которые ожидают Гека Финна на берегах Миссисипи (54). Трагедия Холдена состоит в том, что ему уже исполнилось 16 лет, но и Гекльберри Финну было лет 14. Они оба оплакивают навеки потерянное детство, его никак невозможно вернуть. Холден и Гек Финн рассказывают свои истории собственным языком, но именно в их языке в обеих книгах содержится значительная доля юмора. Холден Колфилд, двойник Гека Финна, в ХХ в. выражается и резче, и живее, чем предшественник, но его отношение к враждебному и жестокому миру, в котором он чувствует себя временным жильцом, аналогично ощущениям твеновского героя (54). Лесли Фидлер пишет о непременном культе ребенка и постоянной мечте о невинности в англо-саксонской и американской литературах. Именно эти черты он находит и у Марка Твена, и у Сэлинджера, и у Джека Керуака. Ге к Финн невинен, невежествен и презирает авторитеты; Холден Колфилд в своем неэффективном юношеском бунте против всех попадает в конце концов в руки психиатра. Герои романа Джека Керуака «На дороге» никак не могут приспособиться к требованиям взрослого общества. Трактовка юношества в американской прозе ХХ в., как видим, зачастую представляет собой «просто современную адаптацию сентименталистских прототипов», полагает Лесли Фидлер (39, с. 233).

И Гек Финн, и Холден Колфилд оказываются «Хорошими Плохими Мальчиками» американской литературы, по мнению Фидлера. Они мечтают удалиться от цивилизации и вернуться назад в естественную природу. Как и Геку, Холдену не нужна общечеловеческая мораль, оба они обладают собственным чувством справедливости и оба – судьи своей собственной морали и этики.

Альфред Кейзин, говоря о том, что Гекльберри Финна то и дело называют параллелью героя «Ловца во ржи», отмечает частичное несовпадение этих двух образов. Гек Финн, будучи на два года моложе Холдена Колфилда, «не боится мира взрослых людей» и даже в какой-то мере его уважает, а Холден никому и ничему не доверяет, у него свои представления об окружающей его жизни (63, с. 51).

Американские критики говорят и о влиянии на творчество Сэлинджера русских классиков Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Альфред Кейзин напоминает, что Сэлинджер в одном из рассказов цитирует слова Достоевского о том, что ад – это невозможность любить. Об этом пишут и другие американские исследователи. «Война и мир» и «Анна Каренина» Толстого, полагают критики, подсказали Сэлинджеру, что описание простоты и ясности душевных движений должно стать основной характеристикой героя «Ловца во ржи».

Наконец, о жанровой структуре «Ловца во ржи». Двое из переводчиков этого произведения на русский язык (Р. Райт-Ковалева и С. Махов) называют «Ловца во ржи» повестью. Для американцев «The Catcher in the Rye» – роман, т. е. «novel» (49, с. 261; 83, с. 39). Как известно, повесть в мировой литературе «чаще всего четко не вычленяется», ибо это промежуточный жанр между рассказом и романом[2]. А поскольку роман обычно изображает человека в различных аспектах жизненного процесса, причем в прозаической форме, то «Ловец во ржи», несомненно, является романом.

Писатель-затворник Дж. Д. Сэлинджер

Джером Дэвид Сэлинджер (1919–2010) родился в Нью-Йорке. Он был сыном Сола Сэлинджера, успешного оптового торговца копченостями и сырами, еврея по национальности. Его мать Мэри Джиллик, шотландско-ирландского происхождения, выйдя замуж за Сола Сэлинджера, сменила имя на Мириам. У Джерома Дэвида братьев не было, а сестра Дорис была на восемь лет старше его (1911–2001). Дома мальчика называли Санни и отдали учиться в государственную школу нью-йоркского района Манхэттен, где жила семья.

Когда Санни исполнилось 13 лет, его перевели в школу Мак-Берни, также в Манхэттене, откуда спустя год он был исключен за неуспеваемость. В 1934 г. 15-летнего Санни оправляют учиться в военную школу Вэлли-Фордж (штат Пенсильвания), где соученики уже называли его Джерри, школу он окончил в 1936 г. Там Сэлинджер написал стихотворение об этой школе, в котором говорится: «Наши тела ушли из Вэлли-Форджа. Наши сердца остались там» (85, с. 12). Будущий писатель сочиняет свои первые рассказы также в Вэлли-Фордже. Он пишет по ночам, спрятавшись под одеялом при свете ручного фонарика, ведь ночью в школе все лампы выключали (58).

Сэлинджер помещал свои рассказы в ученическом литературном журнале, а будучи уже старшеклассником, редактировал школьный ежегодник, пел в хоре и активно участвовал в драматических представлениях. В 1938 г. он поступает в Урсинус-колледж, опять-таки в Пенсильвании, где возобновляет свое литературное творчество, ведет юмористическую колонку в еженедельной студенческой газете. Правда, он проучился в этом колледже всего один семестр, ибо не выносил формальных требований академического образования.

В 1939 г. Сэлинджер поступил на вечернее отделение в Колумбийский университет, чтобы прослушать курс лекций о коротком рассказе редактора журнала «Стори» Уита Бернетта (1899–1973). Весной 1940 г. Сэлинджер опубликовал в журнале «Стори» свой первый рассказ «Молодые люди» («The Young Folks»).

В 1942 г. Сэлинджер был призван в армию и служил до конца Второй мировой войны. Будучи в армии, писатель возил с собой портативную пишущую машинку и продолжал писать рассказы. После 1945 г. он работал в контрразведке пехотного полка, где допрашивал пленных офицеров из нацистской армии. Вернувшись после войны в Нью-Йорк, Сэлинджер поселился с родителями и продолжал литературную работу. Рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» («A Perfect Day for Bananafi sh») был напечатан в журнале «Нью-Йоркер» в 1948 г.

В 1940–1948 гг. Сэлинджер опубликовал в журналах «Стори», «Космополитен», «Эсквайр», «Кольерс» и др. 20 рассказов, не вошедших затем в его сборник (49, с. 259). В 1951 г. вышел в свет знаменитый роман «Ловец во ржи», над которым писатель работал десять лет. Сборник «Девять рассказов» напечатан в 1953 г., сборник «Фрэнни и Зуи» – в 1961 г., сборник «Выше стропила, плотники. Симор: знакомство» – в 1963 г., повесть «Хэпворт 16, 1924» – в 1965 г. Таково литературное наследие американского писателя Джерома Дэвида Сэлинджера (76, 77, 78, 79, 80).

В 1953 г. Сэлинджер, который до этого жил на Восточной 57-ой улице района Манхэттен в Нью-Йорке, «вообще убежал от мира литераторов и переехал на территорию, размером 90 акров[3], на лесистой возвышенности в Корнише» (68, с. 2). Это отдаленный деревенский поселок в штате Нью-Гэмпшир на востоке США. Дом, который приобрел Сэлинджер, стоит на отвесном берегу реки Коннектикут за высокой стеной, заслоненный деревьями. К дому ведет каменистая тропа, которая извивается на несколько миль вверх по холму.

Первое время писатель наведывался в Нью-Йорк, где на одной из вечеринок он познакомился с 18-летней студенткой Клэр Дуглас. В 1955 г., когда Клэр было около 20 лет, а Сэлинджеру 36, они поженились, и она переехала жить в его дом. Поскольку желание одиночества у Сэлинджера возросло, он потребовал, чтобы Клэр прекратила всякие контакты с подругами и с семьей. Вскоре он соорудил небольшую хижину на расстоянии мили от дома в лесу и проводил там бо́льшую часть дня за работой.

В 1955 г. у Сэлинджеров родилась дочь Маргарет, а в 1960 г. появился сын Мэтью, который ныне работает актером и продюсером в Калифорнии (58). К 1966 г. жизнь в изоляции от мира, родных и друзей так повлияла на жену Сэлинджера Клэр, что она предложила мужу развестись. Развод был оформлен в 1967 г.

Чем больше писатель искал уединенности, тем более знаменитым он становился, особенно после того, как на обложке журнала «Тайм» в 1961 г. появилась его фотография. Журналистским «спортом» стала для журналов и газет посылка репортеров в штат Нью-Гэмпшир, чтобы они увиделись и поговорили с Сэлинджером. А он тратил все больше времени и энергии на то, чтобы избежать «встречи с миром», по его же словам. «И эта неуловимость только добавляла мифов о его жизни» (68, с. 3). Достаточно сказать, что даже автор двух монографий о Сэлинджере (в 1963 и 1988 гг.), американский литературовед и критик Уоррен Френч так и не был знаком с писателем (43; 44).

В статье «Дж. Д. Сэлинджер говорит о своем молчании», опубликованной в газете «Нью-Йорк Таймс», Лейси Фосбург пишет, что ей в 1974 г. удалось поговорить с ним. Сэлинджер прервал свое 20-летнее молчание в связи с тем, что некто неизвестный выпустил два тома пиратского издания под названием «Полное собрание неизданных коротких рассказов Дж. Д. Сэлинджера»[4]. Писатель подал в суд на таинственного публикатора и на 17 книжных магазинов, продававших двухтомник. Книжным лавкам продажа была запрещена, но таинственного издателя и его помощников выявить не смогли (42, с. 3).

В связи с этой ситуацией Сэлинджер заявил журналистке, что публикация двухтомника явилась ужасным вторжением в его частную жизнь, что он любит писать и пишет теперь «для самого себя, для своего собственного удовольствия» (42, с. 1). На вопрос, станет ли он публиковать свои новые произведения, Сэлинджер ответил, что у него нет контракта на издание новой книги, что он и не хочет, чтобы ее публиковали посмертно, но что он работает очень много и ежедневно, поскольку ему нравится писать для себя. И заключил: «Я расплачиваюсь за такую позицию. Меня считают странным, отчужденным человеком. Но все, что я делаю, это не что иное как попытка защитить себя и свою работу» (42, с. 4).

В конце 80-х годов Сэлинджер снова женился, его женой стала Колин О’Нил, медсестра, которая была младше писателя на несколько десятков лет.

В 1984 г. к Сэлинджеру обратился английский литературный критик Ян Гамильтон с предложением написать его биографию. Писатель, конечно, это запретил, объяснив, что он и так переживает все приставания и потерю уединенности, какие только могут быть в жизни человека (68, с. 3). Однако Ян Гамильтон не отказался от своего намерения, и в 1986 г. Сэлинджер подал на него в суд, чтобы предотвратить использование цитат из его неопубликованных писем, которые тот нашел в трех американских университетских библиотеках. Их сдали туда адресаты писем, т. е. друзья, знакомые и женщины, за которыми Сэлинджер в молодости ухаживал.

Дело против Яна Гамильтона в конце концов попало в Верховный суд. В результате книга была напечатана в 1988 г., но со всеми изменениями, которых потребовали писатель и Верховный суд (51). Начиная с 60-х годов, в мире издано много работ о биографии и творчестве Сэлинджера, но писатель против этого не протестовал. Так, в Лос-Анджелесе вышла книга Поля Александера «Сэлинджер. Биография» (30). Она была опубликована 15 июля 1999 г. Это первая подробная биография писателя после книги Я. Гамильтона. Хотя Александер описывает и случаи ухаживания Сэлинджера за девушками, писатель не судился с ним и не предпринимал никаких попыток запретить продажу книги, как это было с биографией, написанной Яном Гамильтоном.

В 2000 г. дочь Сэлинджера Маргарет приехала из Бостона, где она живет, в Нью-Йорк и остановилась в отеле «Плаза» под вымышленным именем. Дело в том, сказала она, что так называемые «Сэлинджеровские психи» пишут угрожающие письма ее семье. И еще она боялась, что затворник-отец может помешать публикации ее мемуаров о нем (82, с. 1).

Книга Маргарет Сэлинджер «Ловец мечты. Мемуары»[5] рассказывает не только о ее собственной жизни в качестве дочери Дж. Д. Сэлинджера, но и открывает прежде неизвестные и глубоко личные факты биографии своего знаменитого отца (81). М. Сэлинджер пишет, что, издавая книгу, она подвергает себя риску, что отец может перестать с ней разговаривать, а все читатели могут подумать, что это попытка заработать на его имени. Отец не разговаривал с дочерью после публикации книги всего год, а критики книгу весьма хвалили.

Маргарет написала «Ловца мечты», желая поведать читателям о своих необычных детских годах, опубликовать фотографии своего молодого красивого отца, наблюдающего с сияющей улыбкой за тем, как она учится ходить и играть на пианино. Она также вспоминает, что в отеле «Плаза» они с отцом навещали ее крестного Уильяма Шона, тогдашнего редактора журнала «Нью-Йоркер».

Маргарет Сэлинджер считает, что отец любил ее, но при этом был патологически эгоцентричным, поскольку ничто не могло отвлечь его от работы. Он также часто ругал ее мать, т. е. свою тогдашнюю жену Клэр, которую не выпускал из дому в Корнише почти как пленницу. Он знал иностранные языки, зачастую постился, уделял много времени изучению индийской мистики. Маргарет подробно рассказывает об участии Сэлинджера во Второй мировой войне и многократно рассматривает его роман «Ловец во ржи», повести и рассказы, в том числе и те, которые он не захотел издавать отдельной книгой. О себе она пишет, что училась в двух университетах, замужем за оперным певцом и имеет сына.

В 2009 г. Сэлинджер подал в суд на шведского писателя Фредрика Колтинга, который написал роман «60 years later: Coming through the rye» под псевдонимом Джон Дэвид Калифорния. Роман является продолжением «Ловца во ржи», и в нем Холдену Колфилду, герою сэлинджеровского произведения, уже 76 лет (34). Сэлинджер требовал запрета этого романа, но после многомесячной судебной тяжбы было запрещено распространять продолжение «Ловца во ржи» только в США, но не в Европе и не в переводе (8).

Джером Дэвид Сэлинджер скончался в своем доме в Корнише 27 января 2010 г. в возрасте 91 года. У него остались жена Колин, дочь Маргарет, сын Мэтью и трое внуков (59).

Холден колфилд – незаменимый герой

27 января 2010 г. в своем доме в поселке Корниш скончался знаменитый писатель Джером Дэвид Сэлинджер, а уже 28 января американская газета «Нью-Йорк Таймс» опубликовала в рубрике «Высокая оценка» две статьи – «Дж. Д. Сэлинджер, литературный отшельник, умирает в возрасте 91-го года» (68) и «О беспокойстве подростков и об отчуждении автора» (62). Вторую статью написала Митико Какутани (род. 1955 г.), американка японского происхождения, ведущий критик газеты «Нью-Йорк Таймс». М. Какутани была удостоена Пулитцеровской премии за литературную критику. Ее статья о Холдене Колфилде начинается с утверждения о том, что Сэлинджер обладал безошибочным умением описывать беспокойство, уязвимость и ранимость американских подростков, а также «их мысли, тревоги и крушения надежд» (62). Не удивительно, пишет она, что «Ловец во ржи» – это любимая книга юношества на протяжении шести десятков лет. Ведь книга ясно показывает, что такое юношеская чувствительность и что такое раннее понимание сложнейших проблем человеческого существования.

Холден Колфилд, как и другие молодые люди в творчестве Сэлинджера, – аутсайдер абсолютно вульгарного материалистического мира. Он не приспособлен к преодолению юношеского отчуждения и отчаянно стремится полностью сохранить детское простодушие. Ведь недаром же Холден мечтает стать ловцом во ржи, который будет спасать детей от падения в глубокий овраг.

Холден Колфилд и подобные ему юнцы жаждут подлинной правды жизни, а мир взрослых они подразделяют на две категории – настоящих людей и фальшивых обманщиков, шарлатанов. Иными словами, это те мудрые люди, которые понимают, какая поэзия свойственна окружающим вещам, и те грубые, слабоумные идиоты, они-то такой поэзии никогда не поймут. К ним относятся многие: напыщенные студенты колледжей, жирные театралы, самодовольные хвастуны и сплетники, «разодетые в клетчатые сюртуки» (62).

Поклонники романа «Ловец во ржи» продолжают любить его спустя почти шесть десятков лет после публикации «за абсолютно безупречный портрет юности с ее незаменимым героем», – заключает М. Какутани (62).

Еще в 1977 г. Митико Какутани опубликовала в газете «Нью-Йорк Таймс» статью о выходе в свет отдельной книгой повести Сэлинджера «Хэпворт 16, 1924», которая впервые была напечатана в журнале «Нью-Йоркер» в 1965 г. (80). Повесть критику не понравилась, но она в этой статье попутно назвала Холдена Колфилда «воплощением юношеского беспокойства», а позицию Сэлинджера по отношению к окружающему миру объявила отчуждением (61).

Статья «Дж. Д. Сэлинджер, литературный отшельник, умирает в возрасте 91-го года» была написана сотрудником «Нью-Йорк Таймс» Чарльзом Мак-Гратом, и в ней подробно изложена биография Дж. Д. Сэлинджера. Автор называет Холдена Колфилда самым известным американским литературным прогульщиком уроков после Гекльберри Финна. Он подчеркнул, что притягательная сила романа «Ловец во ржи» сохраняется по сей день. Ведь роман стал культовым после выхода в свет (68).

Английский критик Мартин Грин в статье «Создатель образа» (47) указывает, что Сэлинджер фактически воспевает своего героя, описывая все превосходные качества Холдена Колфилда. Он не только интеллигентен, но и красив, и высок ростом, и честен. Словом, писатель хочет, чтобы читатель романа искренне восхищался его героем. Еще в самом начале романа Холден, стоя на горке над школой, из которой его выгоняют, думает, что, расставаясь с каким-либо местом, нужно это особо прочувствовать. Такое представление о жизни в 16 лет кажется критику социально обусловленным.

Далее в разговоре со Спенсером, своим старым преподавателем, Холден хорошо понимает, о чем тот думает и что чувствует, тогда как сам подросток непонятен ни старику, ни его жене. По ходу книги все качества Холдена Колфилда – его прекрасное умение играть в гольф, танцевать и сочинять, его щедрость при необходимости тратить деньги, его способность разговаривать с детьми – все это определяет превосходство юноши над другими персонажами романа (47, с. 252).

В 1962 г. американский студент философского факультета Кристофер Паркер полагал, что многие молодые американцы могли бы отождествлять себя с героем «Ловца во ржи». Но Паркер не думал, что Сэлинджер считает своего героя идеальным примером для всего юношества. Конечно, Холден ищет подлинной, чистой, невинной дружбы, но реальных идеалов, чтобы заменить фальшивые идеалы общества, у него нет (70).

Статья К. Паркера была напечатана в сборнике «Сэлинджер. Критический и персональный портрет», составленном Г. А. Гренвальдом (48). Сборник содержит более 20 статей, перепечатанных из 17 знаменитых журналов («Чикаго Ревю», «Тайм», «Вашингтон Пост», «Нью-Йорк Таймс Бук Ревю», «Сатердей Ревю» и др.) и взятых из пяти книг о творчестве Сэлинджера.

Во введении Генри Анатоль Гренвальд пишет, что цель составленного им сборника заключается в том, чтобы проиллюстрировать отношение критиков к творчеству магического писателя-рыцаря Сэлинджера и к образу святого юноши Холдена Колфилда. Ведь «мы очень нуждаемся и в святых, и в рыцарях», – полагает он (48, с. XXVII).

Холден мечтает удалиться от цивилизации, вернуться назад в невинную природу. Он страдает в мире, где недостаточно любви. Он бежит от так называемой респектабельности и обладает особой чувствительностью, особым протестом против мира взрослых людей, особым пониманием справедливости и особой моралью (48, с. 5). Поэтому Дэвид Стивенсон писал (в 1957 г.) в журнале «Нейшн», что Холден Колфилд слишком чувствителен, слишком восприимчив, чтобы легко относиться к окружающему его миру. Так, он с отвращением отказывается от услуг присланной к нему в номер лифтером Морисом проститутки (83).

По мнению американского автора Альфреда Кейзина, Холден Колфилд умен, сообразителен и находчив. В романе «Ловец во ржи» все эти качества Холдена проявляются и в его мыслях, и в его монологе, и в его юношеской невинности, и в его любви к членам своей семьи, которых не любить невозможно. Он тоскует по своему умершему братику Алли и нежно относится к сестричке Фиби. При этом Холден полностью не приемлет несправедливость, безобразие, эгоманию и отсутствие любви в окружающей жизни (63).

Английский критик Дэвид Лейтч, сотрудник журнала «Таймс», вспоминает о том, что он нисколько не удивлялся, когда в библиотеке Британского музея ему часто приносили заказанные им экземпляры журналов с рассказами Сэлинджера, в которых страницы с этими рассказами были вырваны. А среди них имелись и рассказы, которые потом вошли в роман «Ловец во ржи». Д. Лейтч пишет, что читатель романа больше узнает о Холдене Колфилде не из того, что он говорит и делает, а, скорее, из того, каким образом он излагает свои мысли. Сэлинджер использует идеоматические выражения американских подростков с такой виртуозностью, что к концу книги читатель легко воспринимает слэнг и запоминает его, понимая, например, что «старушка Фиби» – это просто «дорогая Фиби». Юноши, которые усматривают в описании образа Холдена Колфилда выражение их собственных основных принципов жизни, являются более сложными и менее уступчивыми, чем «склонны думать члены правительственных комиссий по работе с юношеством», – убежден автор статьи (64, с. 76).

Американский критик и эссеист Максуэлл Гейсмар пишет в статье, взятой из его книги «Современные американские писатели» («American Moderns», 1958), что журнал «Тайм» в свое время назвал самого Сэлинджера ловцом, поскольку он смог понять юношеский ум и изложить это свое понимание безо всякой показухи (46).

Герой «Ловца во ржи» исключен из закрытой средней школы Пэнси из-за своего юношеского протеста. На экзаменах Холден «завалил» четыре предмета из пяти. Хорошо сдал он только английский, отчего Гейсмар и называет его единственным творческим учеником во всей школе и считает, что Холдену присуще глубокое, если не абсолютное понимание литературных стандартов. Холден физически слаб, но он не побоялся броситься на атлетически сложенного Стрэдлейтера и «спровоцировать его на драку» (46, с. 89). Если первая часть романа описывает заурядность типичной американской подготовительной школы, то далее идет эпизодический рассказ о двухдневной поездке Холдена по Нью-Йорку. В романе, по мысли М. Гейсмара, имеется много противоречивых элементов в ходе рассказа Холдена. Так, например, не показаны родители Холдена и Фиби. Если Холден Колфилд «действительно является представителем нонконформистского бунта пятидесятых годов, то он бунтарь без прошлого и, очевидно, безо всякой на то причины», – пишет М. Гейсмар (46, с. 90).

Преподаватель английского языка Гарвардского университета Уильям Вигенд в статье «Благородство Дж. Д. Сэлинджера» (48, с. 116–122) не согласен с критиками, которые утверждают, что Холден восстает против общества. Он полагает, что всё дело в характере самого героя, а не общества. Герой не справляться с собственными эмоциями, он хронически гиперчувствителен. Сэлинджер абсолютно честен с читателями, он чувствует их сердцебиение, их удовольствие и неудовольствие. Именно в «Ловце во ржи» это внутреннее побуждение писателя, которое было связано в небольшой степени с его ранними работами, наконец, полностью стабилизировалось и окрепло. Вот почему Холден Колфилд – жертва отнюдь не общества, а своих собственных недостатков. Впрочем, умаление достоинства юношества в какой-то степени было свойственно творчеству многих писателей – от Гёте и до Хэмингуэя, уверен У. Вигенд (48, с. 117).

Американский теоретик литературы и писатель Ихаб Хассан полагает, что Сэлинджеру принадлежит самая лучшая художественная проза XX в., ибо в романе «Ловец во ржи» прекрасно описывается ранимость героя. Холден Колфилд только борется против лжи, он даже не ищет правду, но его чувствительность к порокам окружающего мира сочетается с полной непримиримостью по отношению к самому себе. Отсутствие своекорыстия и заботы о себе делают Холдена Колфилда едва ли не святым. Особенно поражает читателя умение героя «откалывать грубые шутки, когда жизнь его едва ли не висит на волоске», – отмечает Хассан (48, с. 149).

С того момента, когда Холден Колфилд покидает школу Пэнси, т. е. оставляет позади Стрэдлейтера, Экли, всех придурков, подлиз и врунов, когда он надевает свою красную охотничью шапку, герой вступает на путь искреннейшего самовыражения, даже самопознания. Через образ Холдена писателю удается показать, что мир сходит с ума, но это только «результат юношеской нестабильности героя», убежден Ихаб Хассан (48, с. 151).

Джон Романо, преподаватель английского языка Колумбийского университета, в статье «Сэлинджер исполнял нашу песню», напечатанной в 1979 г. в газете «Нью-Йорк Таймс», писал, что спустя почти 30 лет со времени опубликования романа «Ловец во ржи» все читатели очень хорошо помнят его содержание (75). Холден Колфилд для большинства читателей стал старым другом, их вторым «я». Он постоянный противник всего неискреннего, поддельного как в обществе, в науке, так и в сексуальных отношениях.

Учащиеся рассказывали Джону Романо, что Холден Колфилд все еще остается героем для многих студентов колледжей и университетов. Ведь лицемерие с 1951 г. за прошедшие более 25 лет нисколько не изменилось, а Холден Колфилд оказался героем, разоблачающим лицемеров. Однако автор считает, что Холден не всегда справедливо судит о мире: ведь и плохое, и хорошее в жизни равно угнетают его. Именно в этом упрекает Холдена сестричка Фиби, требуя назвать хоть какую-нибудь вещь, которая ему нравится. Но Холден не смог ей ответить, он сказал, что не может сконцентрировать свое внимание на этой теме. Вот почему Романо и считает текст Сэлинджера «честным и благородным художественным произведением» (75, с. 4).

Сотрудник «Школы журнализма» для выпускников Колумбийского университета Фред Брэйтмен писал в 1979 г. в газете «Нью-Йорк Таймс», что, по его мнению, Холдену Колфилду исполнилось уже 50 лет, поскольку самый первый рассказ о нем был напечатан в декабре 1945 г. в журнале «Кольерс» под названием «С ума сойти» («J am crazy»). В этом рассказе Холдену 16 лет, а в 1979 г. ему должно было бы исполниться уже 50 лет.

Фрэд Брэйтмен, которому в 1979 г. было только 23 года, пишет, что Холден «мог бы быть его отцом» (33, с. 1). Он называет Холдена Колфилда своим личным другом, поскольку оба они думают одинаково. Для него, признается Фрэд Брэйтмен, Холден всегда будет оставаться юнцом, видящим насквозь окружающий мир и подшучивающим над своими собственными проблемами (33).

Даниил Роумер из университета штата Кентукки (США) упоминает те две личности, которыми представляется Холден Колфилд. В вагоне поезда он беседует с дамой, увидевшей школьную наклейку на одном из его чемоданов. Он называет себя Рудольфом Шмидтом и говорит, что у него крохотная опухоль в мозгу, но что он скоро уезжает с бабушкой в Южную Америку. А перед Стрэйдлейтером Холд – герой валяет дурака, выдумывает, будто он сын губернатора, которому отец не позволяет стать танцором, а посылает учиться в Оксфорд (74). Холден сам комментирует эти свои поступки, говоря, что он очень любит выставляться, что ему нужна публика для этого. Вообще, жизнь Холдена в романе характеризуют воспоминания о прошлом, ностальгия, а не то, что существует в настоящем времени. Ему противны как старое больное тело мистера Спенсера, так и чемоданы Дика Слейтера, ногти и заплесневелые зубы Экли, улыбка монахини, гниющие головы мумий и т. д. При этом он тщательно избегает конфронтаций, хотя они и случаются. В результате читатель воспринимает Холдена Колфилда одновременно и как странную, и как симпатичную фигуру. В образе Холдена писатель «показывает фиктивность статуса личности», полагает Даниил Роумер (74, с. 10).

Преподаватель Калифорнийского университета в г. Санта-Барбара Д. Пекченино в статье в журнале «Американская литература» подробно анализирует исковое заявление Дж. Д. Сэлинджера и разбирательство в суде по поводу книги Яна Гамильтона о нем. Сэлинджер подал в суд в связи с ненадлежащим цитированием нескольких его писем. Но Ян Гамильтон получил доступ к этим письмам вовсе не нелегальным путем. Он пришел в три университетских библиотеки и попросил показать письма. Однако, согласно американскому законодательству, право на первую публикацию какого-либо текста имеет только автор этого текста. Сэлинджер подал в суд в 1986 г., а два года спустя книга Яна Гамильтона все-таки вышла из печати.

Д. Пекченино сообщает, что в первом черновике книги Я. Гамильтона «В поисках Дж. Д. Сэлинджера» (51) было много цитат из писем писателя, а в экземпляре черновика, показанном в суде, «содержалось значительно меньше прямых цитат» (71, с. 601).

Д. Пекченино полагает, что весь роман «Ловец во ржи» состоит из письма его главного персонажа Холдена Колфилда к читателю. Ведь текст романа – это исповедь Холдена, уже с самых первых слов герой видит в читателе своего собеседника, в первом же предложении он обращается к нему: «Если вы действительно хотите услышать об этом…» (77, с. 1), «Несмотря на то что Холден тратит почти всю первую страницу романа, чтобы объяснить нам, о чем он не будет далее рассказывать, в конце романа он предполагает, что вообще не должен был нам рассказывать ни о чем», – пишет критик (71, с. 613). По мнению Д. Пекченино, Холден в ходе рассказа ничего не добился, но и ничего не потерял. Он начинает и заканчивает свою повесть в санатории, куда его отправили отдыхать и лечиться.

Высказывали свое мнение о романе «Ловец во ржи» и о его главном персонаже Холдене Колфилде и русскоязычные литературоведы и критики.

Рита Райт-Ковалева(1898–1988), которая перевела роман «Ловец во ржи» (правда, она дала ему собственное название – «Над пропастью во ржи»), предварила свой перевод предисловием «К читателям» (18). Она считает, что Холден Колфилд не похож на других молодых героев писателя. Переводчица пишет, что Холден мечтает о конкретных делах. «Ему хочется жить у ручья, делать все своими руками, растить детей по-своему, самому учить их каким-то вещам» (18, с. 7). Кроме того, Холден любит, когда человек хорошо выполняет свою работу, но сам учиться он не хочет, а только уговаривает сестренку Фиби учиться.

Сэлинджер с необыкновенным мастерством сумел показать все противоречия в характере Холдена Колфилда, его собственную неустроенность и неумение приспособиться к жизни, полагает Р. Райт-Ковалева и добавляет, что о ценности жизни писатель говорит каждой строкой во всех своих произведениях.

М. Л. Тугушева в предисловии к советскому изданию романа Дж. Д. Сэлинджера «The Catcher in the Rye» на английском языке в 1968 г. пишет, что вскоре после опубликования романа в Америке стал циркулировать памфлет, выпущенный «Комитетом противодействия канонизации Карла Маркса», в котором утверждалось, что Сэлинджер промывает мозги американским детям при помощи образа Холдена Колфилда, благодаря которому дети «станут восприимчивыми к марксистской пропаганде» (25, с. 8). В связи с этим роман «Ловец во ржи» попал в ряде американских колледжей в список запрещенных книг.

Бунтаря Холдена не устраивает отсутствие взаимопонимания между людьми, отсутствие самой элементарной человечности. Он обладает обостренной чувствительностью на «фальшь», «липу» (по-английски – «phony»). В закрытой школе Пэнси, где он учится, всё – «липа», притворство, лицемерие, обман. Кино, согласно роману Сэлинджера, представляет собой самую страшную «липу», т. е. средоточие утешительных иллюзий, предназначенных для неудачников. Поэтому Холден презрительно отзывается о кино, да заодно – и о театре, и о литературе. Правда, некоторые писатели ему нравятся.

Миру взрослых Холден противопоставляет мир детей, хотя и понимает, что уберечь детей от взросления невозможно. Во время его почти совершенно одинокого странствия по Нью-Йорку Холдена «особенно обескураживала безучастность людей друг к другу», отмечает М. Л. Тугушева (25, с. 14). Холден одинок, и он страдает от одиночества, причем его одиночество усугубляется тем, что он оказался в Нью-Йорке накануне Рождества, когда всюду вокруг предпраздничное оживление и суета.

М. Л. Тулгушева напоминает, что тема «взрослые – дети» идет в литературе США от Марка Твена и содержится в творчестве других американских писателей – Трумена Капоте, Харпер Ли, Карсон Мак-Каллерс, Юдоры Уэлти. В таких произведениях, как «Лесная арфа» Т. Капоте, «Убить пересмешника» Х. Ли, «Сердце – одинокий охотник» и «Часы без стрелок» К. Мак-Каллерс, «дети – носители добра, бескорыстия и романтизма» (25, с. 15). Вот и Холден Колфилд совсем, как ребенок, бескомпромиссно относится к окружающему миру, он наивен, резко разграничивает добро и зло, обуян страстью задавать вопросы. Словом, «автор держит своего героя в кругу детскости» (25, с. 17).

Л. С. Кустова, указывая, что «мир Сэлинджера – это мир детей», хотя роман рассказывает не только о школе, но и о взрослых людях и о жизни, подчеркивает, что в огромном людном городе Холден Колфилд очень одинок (10, с. 69). Он ненавидит романы Хемингуэя и Сомерсета Моэма, но любит поэзию, а также творчество Ринга Ларднера и Скотта Фицджеральда. Ему даже хотелось бы позвонить хорошему писателю и поговорить с ним. «Он может день и ночь читать детские заметки, с удовольствием помогает маленькой девочке укрепить конек; очень волнует его вопрос, куда деваются утки зимой, когда пруд в парке замерзает» (10, с. 70).

Холден стремится делать людям добро, мечтает найти хорошее в каждом человеке, он жаждет полезной деятельности. Холден испытывает отвращение при мысли о возможности войны и радуется, что изобретена атомная бомба. Он даже хотел бы сесть на эту бомбу, если начнется война. В желании героя взорваться вместе с атомной бомбой, считает автор статьи, заключается его трагедия, выражается его ненависть к подделке, фальши и лицемерию. При этом ненависть Холдена «относится скорее к его собственному бессилию», ибо протест его пассивен, полагает Л. С. Кустова (10, с. 71).

Ю. Я. Лидский в книге «Очерки об американских писателях ХХ века» (11), где рассматривается творчество десяти писателей (от Уиллы Кэсер до Трумена Капоте) посвящает главу Дж. Д. Сэлинджеру, блестящий роман которого принес автору мировую известность. Писатель, по мнению критика, избрал для «Ловца во ржи» исключительно трудную форму романа-монолога, устной исповеди подростка.

Холден Колфилд воспринимается читателем «как живой человек, а его исповедь – искренний рассказ, обращенный к заинтересованному и дружески настроенному лицу» (11, с. 189). Противопоставляя школу Пэнси, в которой он учится, ее рекламному проспекту, Холден определяет главный предмет своей ненависти: «Всё это вранье!» (77, с. 2). Он говорит на школьном жаргоне, но за его «внешней грубостью скрывается душевная чистота, деликатность и легкая ранимость» (11, с. 190). Больше всего Холден ненавидит всю фальшь окружающего его мира, т. е. «липу». Ю. Я. Лидский считает, что это анархический, стихийный бунт против всего того, что душит личность в мире индивидуализма. Одиночество Холдена совершенно невыносимо. Во всем огромном Нью-Йорке подростку даже некому позвонить по телефону, а он «жадно ищет хоть какую-нибудь отдушину, жаждет человеческого тепла, участия и понимания» (11, с. 195).

К концу романа, полагает Ю. Я. Лидский, читатель убеждается в том, что большому миру Холден противопоставляет только мир детей, которых следует охранять от взрослых. Однако утопичность этой мечты героя «Ловца во ржи» подчеркивается его же словами, что «наверно, и после его смерти на его могильном камне кто-нибудь обязательно напишет нецензурное слово» (11, с. 195).

Ю. Я. Лидский отмечает, что некоторые американские критики анализируя образ Холдена Колфилда, приходят к выводу о том, что в конце исповеди героя звучат какие-то примиренческие ноты, что Холден сдает свои бунтарские позиции. Лидский с этим не согласен, он уверен, что все содержание романа «Ловец во ржи» противоречит подобным утверждениям (11, с. 196).

Конечно, роман заканчивается несколько неожиданно, поскольку Холден говорит, что ему недостает («I sort of miss») всех тех, о ком он рассказывал, даже Стрэдлейтера и Экли, даже лифтера Мориса. Роман заканчивается словами: «Никогда не рассказывайте никому ничего. Если расскажете, то вам начнет не хватать всех» (77, с. 214). На взгляд Лидского, здесь намечается мысль о том, что ненависть, которая имеет «в своей основе принципиальные мотивы, не должна низводиться до личного плана» (11, с. 196). Такая трактовка окончания романа представляется критику наиболее правильной.

А. С. Мулярчик в предисловии к сборнику произведений Дж. Д. Сэлинджера, изданному в 1991 г. в Москве издательством «Правда», напоминает, что изложенные в романе «Ловец во ржи» события происходят в сочельник 1949 г. Главное обвинение, которое сэлинджеровский подросток бросает окружающему миру, – это обвинение в фальши, в сознательном, а потому особенно отвратительном притворстве, в показухе, в «липе», причем психологический портрет сэлинджеровского героя «исключительно противоречив и сложен» (15, с. 5). Дело в том, что Холден обидчив, стеснителен, иногда нелюбезен, а порой позволяет себе непростительные выходки: пускает дым сигареты в лицо симпатичной ему собеседницы или громким смехом оскорбляет любимую девушку.

Холден инфантилен не по возрасту, он сам признает, что иногда ведет себя так, будто ему не более тринадцати лет. Мулярчик отмечает, что нежелание Холдена Колфилда походить на взрослых все-таки скорее эмоционально, чем осознанно: «Чувство обгоняет у него мысль» (15, с. 6). При этом он проявляет ненасытную жажду справедливости и открытости в человеческих отношениях. Но более всего угнетает Холдена ощущение «безысходности, обреченности всех его попыток построить свою жизнь в соответствии с возвышенном гуманистическим идеалом» (15, с. 6).

В оценках массовой культуры герой романа Сэлинджера руководствуется этическим, а не эстетическим критерием, полагает Мулярчик. Холдену важна более всего искренность артиста или писателя. Так, он отвергает «Прощай, оружие» Хэмингуэя, «обвиняя его в неискренности и позерстве» (15, с. 8).

Концовку романа «Ловец во ржи» Мулярчик считает ироничной и парадоксальной. Холден и Фиби Колфилды не бегут на неведомый Дальний Запад, а остаются в Нью-Йорке, ведь они все еще дети, а также потому, что «бежать всегда проще, нежели, собравшись с духом, продолжать отстаивать гуманистический идеал – бесхитростный и очевидный, как и все романтические грезы юности» (15, с. 9). Со дня публикации романа «Ловец во ржи» прошли десятилетия, за эти годы «различные аспекты книги Сэлинджера по-разному воспринимались сменявшимися поколениями американской молодежи» (15, с. 10). Нынешние американские молодые идеалисты чтят в Холдене Колфилде «одного из своих литературных провозвестников» (15, с. 11). А все потому, что ореол, окружающий роман «Ловец во ржи», не меркнет с годами.

Произведения Дж. Д. Сэлинджера начали изучаться литературоведами и критиками вскоре после выхода в свет романа «Ловец во ржи» в 1951 г. В 1957 г. стал собирать библиографию критической литературы о творчестве Сэлинджера школьный учитель из города Луисвилля (штат Кентукки) Дональд Фини. К 1963 г. он собрал около полутора тысяч названий работ о творчестве Сэлинджера и опубликовал свою библиографию в журнале «Wisconsin Studies in Contemporary Literature». В эту библиографию входят работы о Сэлинджере, написанные на 20 языках (40).

Наибольшее внимание авторов работ о Сэлинджере привлекает, конечно, образ Холдена Колфилда, его называют бунтарем, мечтателем, борцом против лжи, противником неискренности, восстающим против мира взрослых людей. Словом, не одно поколение критиков относилось к Холдену Колфилду с сердечным умилением. Но можно найти и противоположное мнение. Так, в одной из монографий 80-х годов прошлого века автор характеризует Холдена Колфилда как истеричного, капризного юноши, который мучается смутной неудовлетворенностью от того, что общество не соглашается признать его идеи и выдумки гениальными и отказывается принять его с распростертыми объятьями в свое лоно (2).

Впрочем, каждый литературный критик имеет право на свое собственное суждение. Я считаю, что Сэлинджер видит «спасение человека» в урегулировании проблем духа, этики и морали – вне всякой связи с тем или иным современным обществом.

Лингвостилистический анализ романа «Ловец во ржи»

Философская основа романа «Ловец во ржи» – экзистенциализм, т. е. философия существования, получившая особое распространение в мире в 40–50-х годах ХХ в. По мнению американского критика С. Финкелстайна, Дж. Д. Сэлинджер нарисовал в своем романе мир отчуждения, причем писатель одним из первых американских художников испытал влияние экзистенциализма, нового типа психологии, сложившегося в ходе исторических событий ХХ в.

В американском литературоведении существовали различные подходы к творчеству Сэлинджера: социологический, структуралистский, лингвистический, фрейдистско-юнгианский, «мифологический» и проч., но экзистенциалистский подход, позволяющий изложить ряд модусов человеческого существования (заботы, страха, решимости, совести и др.), наиболее полно отражает описанный в романе «Ловец во ржи» мир (4, с. 15–16).

Писатель наделяет своего героя Холдена Колфилда бескомпромиссным отношением к окружающей действительности, представлением о резкой ограниченности добра и зла, наивностью, «страстью задавать вопросы» (25, с. 16).

Исключенный из школы подросток Холден Колфилд находится в «бегстве» и в «поисках», хотя бежать ему некуда, а поиски героя приводят его обратно домой. Критики считают Холдена «одним из самых одиноких героев во всей мировой литературе» (25, с. 14). Он одинок и беспрестанно жалуется на одиночество, стремится пробудить сочувствие к себе, чему соответствует и форма романа «Ловец во ржи», романа-монолога, романа-исповеди. Это протест против отчуждения, против обособленности индивида в обществе.

Стиль романа «Ловец во ржи» восходит, по мнению М. Тугушевой, к разговорной речи и к слэнгу в рассказах Марка Твена и американского писателя-сатирика Ринга Ларднера (Lardner R. W. 1885–1933), что позволяет автору дать существенную характеристику Холдена Колфилда. «Стилистическое мастерство Сэлинджера, однако, лишь одно из художественных достоинств романа и существует не само по себе, а в подчинении общему идейному замыслу» (25, с. 18). Решая вопрос о смысле жизни, Сэлинджер противопоставляет личность обществу, но только от нее и ждет спасения внешнего мира, ждет возможности утверждения подлинно гуманных отношений в обществе.

Бунтарь Холден Колфилд хорошо знает, что́ именно он любит и что́ ненавидит. М. Тугушева считает, что он самый привлекательный из всех героев Сэлинджера. Роман «Ловец во ржи», будучи романом протеста, обладает и положительным моральным зарядом. «Он даровал молодому американцу определенную «перспективу»: протест должен сочетаться с настоятельными поисками «достойной цели». Это – роман чувства, но чувства активного, готового к действию», – заключает М. Тугушева (25, с. 20).

Американский критик-лингвист Доналд П. Костелло пишет о лингвистической значимости прозы Сэлинджера. Ведь роман, предсказывает Костелло, будет изучаться не только как литературное произведение, но и как юношеский, подростковый жаргон 50-х годов ХХ в., ибо роман от первого до последнего слова написан как монолог Холдена Колфилда. Однако, хотя язык Холдена представляет собой аутентичный молодежный жаргон, это не было единственной целью писателя. Сэлинджер создает яркий индивидуальный характер героя. Хотя герой говорит на общем молодежном жаргоне, он в то же время яркая индивидуальность, с вполне определенными чертами характера. Холден одновременно и типичный подросток, и совершенно неординарная личность.

Так, если обычно американские подростки заканчивали мысль ненужным паразитическим словосочетанием «and all» (и всё такое прочее, и всякое такое), у Холдена «and all» и аналогичные выражения «or something», «or anything», имеющие то же значение, служат для того, чтобы показать, что он знает кое-что, но не хочет об этом говорить (36, с. 267).

Персональная особенность речи Холдена, конечно, соответствует общей характеристике просторечия американских подростков, она типично вульгарна и неприлична, но все же он избегает наиболее грубых словечек. Самое грубое американское ругательство «f… you» (…твою мать) он сам не употребляет, а только видит надписанным в школе на стене и возмущается этим (77, с. 201).

Вульгаризм «goddam» («god-damned»), т. е. проклятие, передает, по мнению Д. П. Костелло, эмоциональное отношение Холдена к тому или иному объекту (36, с. 269).

Такие грубые слова, как «ass» (задница, козел) и «hell» (пекло), часто употребляются Холденом в составе банальных выражений. М. Голденков пишет, что «все оскорбительные обзывалки великого русского языка» уложились в одно-единственное английское «ass» (6, с. 160). Слово «hell» наиболее многостороннее в словарном запасе Холдена Колфилда, причем чаще всего оно функционирует в качестве части сравнения и не имеет отношения к своему значению «пекло». Это и «hot as hell» (чертовски жарко), и «cold as hell» (чертовски холодно), «sad as hell» (чертовски печально), «pretty as hell» (чертовски привлекательно) и т. д. (36, с. 270).

Грубые выражения «bastard» (внебрачный, незаконнорожденный ребенок) и «sonuvabitch, son of a bitch» (сукин сын) в лексике Холдена никоим образом не касаются рождения. Он употребляет их только в состоянии сильного возмущения, негодования. Так, когда Холден сердится на Стрэдлейтера за то, что тот ухаживает за Джейн Галлахер, он в порыве гнева называет его «moron sonuvabitch», т. е. слабоумным сукиным сыном (77, с. 45).

Использование вульгарной лексики в «Ловце во ржи» появляется чаще всего тогда, когда Холден говорит о школе. Когда же он прямо обращается к читателю, эта лексика исчезает. Доналд Костелло насчитал более ста слов слэнга, причем такая разговорная речь у героя романа иногда красочна и богата. Слово «crap» (чепуха) употребляется в семи различных значениях. Оно довольно часто означает болтовню, как обычную, так и нечестную. Слово «crazy» (сумасшедший) в слэнге Холдена – это и банальный, и чем-то увлеченный. А одно из любимейших слэнговых выражений Колфилда указывает на высшую степень эмоции – «it nearly killed me» (я чуть не умер со смеху). Прилагательное «old» (старый) в большинстве случаев не относится к возрасту, а просто термин привязанности, поэтому «old Phoebe» означает «дорогая Фиби». Доналд Костелло заключает, что сленг Холдена – это типичный молодежный язык, «многосторонний, но ограниченный, выразительный, но не образный, неточный, часто грубый и всегда банальный» (36, с. 271).

Впрочем, банальная лексика Холдена весьма эффективна, она помогает писателю создать комический эффект. Так, думая о соученике, мать которого назвала сына «чувствительным», Холден определяет: «Чувствительный, наподобие стульчака в туалете» (77, с. 55). Интеллигентный, начитанный и образованный юноша из культурной семьи герой знает много научных терминов и употребляет их по мере необходимости: «подвергать остракизму», «эксгибиционист», «нещепетильный», «интересный собеседник» и т. п.

Язык «Ловца во ржи», по мысли Доналда П. Костелло, является аутентичным художественным воспроизведением неформальной, разговорной речи американской молодежи. Когда критики сравнивают язык Холдена Колфилда с языком Гека Финна в книге Марка Твена, они убеждены, что оба героя «заработали паспорта в литературное бессмертие» (36, с. 276).

При чтении романа «Ловец во ржи» замечаешь, что Холден чрезвычайно часто употребляет междометие «Boy!» или «Oh boy!», которое не имеет никакого отношения к слову «мальчик». М. Голденков пишет: «В моменты, когда мы удивляемся или восхищенно говорим: «Ничего себе! Вот это да!», американцы выкрикивают «Oh boy!», вне зависимости «бой» стоит рядом или «герл» (6, с. 16). Сам Холден объясняет эту свою привычку тем, что у него детская лексика, хотя ему уже почти 17 лет и рост около 190 см (77, с. 9).

В толковом английском словаре сказано, что междометие или восклицание «Oh boy!» употребляется, чтобы выразить интенсивность чего-либо, например, чувства. В англо-русских словарях это междометие переводится целым рядом выражений и восклицаний («здорово!», «да ну?», «правда?», «еще бы!», «ого!»).

Еще одно любимое словечко Холдена – это «phony», означающее обман или подделку. Холден употребляет его, если рассказывает о подлых жуликах и обманщиках. Да и школу, из которой его выгнали, он часто называет этим словом.

Стилю речи Холдена Колфилда свойственна та универсальность, которая дает возможность «составить представление о речевой характеристике всего поколения», считает Э. Медникова (12, с. 214). По ее мнению, для речи Холдена характерен ряд приемов. Это прежде всего постоянное употребление паразитических слов или словосочетаний типа «and all» и «sort of» (вроде, как бы). Многочисленные повторы и отклонения от грамматической нормы, а также нарушения синтаксических правил делают его речь непринужденно «разговорной».

Что касается сленговых выражений, отклоняющихся от фонетической нормы, то Э. Медникова перечисляет более 60 таких слов. Например, «Nope» и «Naa», вместо «No», или «Ya» вместо «You» (12, с. 248).

Употребление Холденом вульгаризмов делает его речь весьма эмоциональной («goddam», «hell», «bastard», «ass»). В этом Э. Медникова соглашается с трактовкой Д. П. Костелло. Комментируя неправильно переданные Холденом две строчки из знаменитой песенки шотландского поэта Роберта Бернса (Robert Burns, 1759–1796), Медникова приводит и текст поэта, и полный перевод песенки на русский язык С. Я. Маршака (12, с. 237–238)[6]. Собственно, этот эпизод и дал название роману, ибо вместо «встретить» Холден говорит «ловить».

Доналд Барр пишет, что немногие романы имеют такое количество идиоматических выражений как «Ловец во ржи». Юмор в романе вводится постепенно. Холден Колфилд озабочен, растерян, но обладает чувством собственного достоинства. Он осуждает и сострадает, обобщает и абстрагирует постоянно. Даже гневаясь на кого-либо, он ему сочувствует. Несправедливость по отношению к другим «он воспринимает как несправедливость к самому себе» (31, с. 172). Вот почему Холден хочет быть «ловцом во ржи», спасать детишек от падения в овраг. Да и сам стиль Сэлинджера, его манера выражения мыслей своего героя характеризует чувствительность Холдена Колфилда. Герой рассказывает свою историю с юмором, хотя этот юмор и трагичен. Ведь в начале романа Холден находится в больничной палате психоневрологического санатория, а заканчивает рассказ, все еще оставаясь там же.

Юмор Сэлинджера, считают Артур Хейзерман и Джеймс Миллер, усиливают бесчисленные ситуации повторения одних и тех же выражений, избитых метафор и банальных шуток (54, с. 203). Многие вещи в мире Холдена Колфилда то и дело ни с того, ни с сего падают и разбиваются, а автомобили «подпрыгивают». Бесконечные абсурдные ситуации заставляют героя романа повторять «it killed me», т. е. «это поразило меня, это рассмешило меня».

Значительная часть романа «Ловец во ржи» содержит множество историй, не относящихся к рассказу об отчаянном побеге Холдена из школы. Если в первых же строках романа Холден говорит, что он не собирается излагать свою биографию, то, заканчивая читать «Ловца во ржи», обнаруживаешь, что знаешь весь жизненный путь подростка едва ли не со дня его рождения (54, с. 204).

А. Хейзерман и Дж. Миллер пишут, что Холден вовсе не страдает от невозможности любить, но он в отчаянии от того, что ему некуда направить свою любовь. Впрочем, и настоящая ненависть не свойственна Холдену, ибо о тех, кто ему не нравится, т. е. о Стрэдлейтере или Экли, прыщеватом малом, чьи зубы были как бы «покрыты мхом», в конце романа он говорит с сожалением, ибо теперь ему их не хватает (77, с. 214). Ведь Холден, хоть и критикует Экли, но в глубине его осуждения спрятано сострадание, поскольку ни одна школьная группировка не принимает Экли в свой состав, отмечает Кристофер Паркер (70, с. 254).

Когда в 1946 г. умер от белокровия младший брат героя Алли, он в отчаянии разбил все окна в гараже, где в это время ночевал, и родители даже собирались показать его психоаналитику. К. Паркер считает такое поведение Холдена, которому тогда было 13 лет, вполне естественным, человеческим, и полагает, что именно так думал Сэлинджер, рассказывая об этом (70, с. 256).

Оценивая образ Холдена Колфилда в романе, К. Паркер подчеркивает, что Сэлинджеру удалось изобразить отчаянную попытку героя быть искренним в неискреннем мире. Сэлинджер не позволяет своему герою идти на компромиссы и относится к нему честно, давая читателю достаточно оснований самому определить характер Холдена Колфилда, приводя доводы «за» и «против» (70, с. 257).

Сэлинджер – абсолютный профессионал в литературном творчестве, он относится к своему искусству очень серьезно, отмечает Дэвид Л. Стивенсон (83, с. 36). Преданный высокому стилю в литературе, Сэлинджер блестяще использует иронию при разработке сюжета романа «Ловец во ржи». Он обращается к неоднородной по своему составу аудитории, т. е. к образованным читателям высшего и среднего класса, и амбициозно предлагает им различные аспекты современного отчуждения в обществе. Чувствительный и восприимчивый Холден Колфилд слишком хорошо осведомлен о разногласиях между явными намерениями и скрытыми мотивами как своих поступков, так и поведения знакомых людей, желая чувствовать себя свободным в любом окружении (83, с. 40).

Основная лингвостилистическая характеристика романа «Ловец во ржи», по мнению Д. Л. Стивенсона, – правдоподобие диалогов, а также соответствующих жестов и телодвижений персонажей. Диалоги всегда наполовину забавные и наполовину отчаянные, поэтому текст постоянно находится между комедией и трагедией. «Однако ни один из эпизодов романа не демонстрирует полностью особую наклонность Сэлинджера к стилю комедии, хотя почти каждый эпизод до какой-то степени комичен» (83, с. 40).

Преподаватель английского языка Гарвардского университета Уильям Вигенд убежден, что Холден Колфилд, как и другие персонажи прозы Сэлинджера, не является критиком общественной жизни. У него проблемы внутренние, собственные, а не общественные. Словом, «банановая лихорадка», как называет это состояние У. Вигенд, совершенно личное дело героя «Ловца во ржи». Холден Колфилд – жертва своего постоянного духовного несовершенства, а писатель во всех произведениях ищет конкретное спасение от этого недуга (88, с. 123).

«Банановая лихорадка» – это ощущение нехватки чего-то нужного, что и вызывает страдание. Холден Колфилд болен этой лихорадкой не потому, что он кого-то ненавидит или кого-то боится, а вследствие того, что он не может избавиться от своих воспоминаний обо всех тех, кого он встречал и знал в своей жизни. Именно их ему и не хватает.

Холден Колфилд огорчен не тем, как люди относятся к нему, а тем, как они относятся друг к другу. Дэн Вейкфилд начинает свою статью цитатой из Достоевского о том, что ад – это страдание от невозможности любить. Холден Колфилд в «Ловце во ржи» считает отвратительными ситуации отсутствия любви, а еще более мерзким – притворство под видом любви (86, с. 180).

Таким притворством он называет речь бывшего ученика школы Пэнси, некоего Оссенбергера, который стал предпринимателем и заработал кучу денег на дешевых похоронных бюро. Оссенбергер рассказывает ученикам о том, как он любит молиться за покойников Христу. Но Холден уверен, что он просто заталкивает покойников в мешок и швыряет в речку, а Христу молится, чтобы тот послал ему побольше покойников (77, с. 17).

Холден способен найти подлинную любовь в мире детей, которые еще не научились омерзительным ритуалам притворства. Мир любви Холден находит также и в своем воображении, в своей мечте о спасении детей от падения с обрыва на краю ржаного поля или в мечте о хижине, которую он построит далеко на Западе, на опушке леса, как уголок для любви и убежище от лжи (86, с. 182).

Творчество Сэлинджера возникло не на пустом месте. Если верить свидетельству его друга и редактора, сотрудника журнала «Нью-Йоркер» Уильяма Шона, которому посвящена книга «Фрэнни и Зуи», Сэлинджер об этом сказал так: «Когда писателя просят рассказать о своей профессии, он должен подняться и громко прокричать имена авторов, которых он любит. Я люблю Кафку, Флобера, Толстого, Чехова, Достоевского, Пруста, О’Кейси, Рильке, Лорку, Китса, Рембо, Бернса, Э. Бронте, Джейн Остин, Генри Джеймса, Блейка, Кольриджа. Я не называю имен ныне живущих писателей, ибо считаю это неэтичным» (48, с. 21).

О русских переводах «Ловца во ржи»

Роман Дж. Д. Сэлинджера переводили на русский язык Р. Я. Райт-Ковалева, С. А. Махов и М. Немцов. В 1960 г. Р. Райт-Ковалева, переводя роман, дала ему название «Над пропастью во ржи»[7]. Л. С. Кустова в 1964 г. отметила, что «все критики признали перевод прекрасным», а К. И. Чуковский в одной из своих последних статей даже поставил Р. Райт-Ковалеву «в первые ряды мастеров перевода» (10, с. 72).

Произведение Сэлинджера «Ловец во ржи» весьма трудно для перевода, поскольку в нем есть особая интонация, которую Л. С. Кустова называет лирически взволнованной и доверительной. Герой романа Холден Колфилд непосредственно обращается к читателю, и Р. Райт-Ковалевой удалось передать ритм этих обращений, который обычно создается «порядком слов, композицией целого отрывка текста, логическими ударениями, пунктуацией», а не только лексикой и синтаксисом (10, с. 72). Переводчица при этом строит короткие фразы с совершенно четкими логическими ударениями. А ритм перевода в соединении с интонацией как раз и воспроизводит особый сэлинджеровский стиль.

Колорит романа «Ловец во ржи» – то радостный, то грустный и мрачный и т. д. Р. Райт-Ковалева воссоздает колорит оригинала, но иногда добавляет и свой текст. У Сэлинджера сказано, что номер, в котором поселился Холден Колфилд, был «унылый» («crumby»), а Р. Райт-Ковалева добавляет еще, что «он тоску нагонял», чего в английском тексте нет (10, с. 73).

Л. С. Кустова очень ценит литературный вкус переводчицы. Так, она замечает, что английское выражение «на каждого» («apiece») Райт-Ковалева переводит по-разному: «с носа», «на брата», т. е. передает не только смысл, но и эмоциональное состояние рассказчика Холдена.

Английские идиомы, фразеологизмы и образные выражения Р. Райт-Ковалева переводит при помощи разговорных русских оборотов, которые, конечно, не соответствуют американской жизни. Это и «как паровоз», и «собаку съел», и «ума палата», и «пьян как стелька», и «хлебом не корми», и «в глаза не видел», и «завел волынку» и проч.

Автор статьи о переводе «Ловца во ржи» на русский язык Кустова считает, что такие выражения до какой-то степени нарушают сэлинджеровский стиль. Правда, она полагает, что если вместо «shake hands», т. е. «пожимать руки», написано «протягивать два пальца», то это «точно характеризует персонаж и ситуацию» (10, с. 74).

Р. Райт-Ковалева любит русские презрительно-уменьшительные слова и суффиксы – ишк-, -ашк-, -яч-к– и часто употребляет их: «старикашка», «чемоданишко», «толстячки». Выражения с числительными даются в русском клишированном варианте. Если в оригинале «в девяностый раз», то в переводе это звучит как «в сотый раз», английское «прошла вечность» превращается в «сто лет не виделись», а «миллион причин» – в «по тысяче причин» и т. д. Английское «three cartons that day» («три пачки в тот день») в романе точно указывает, сколько именно папирос в день было выкурено, а в переводе получилось некорректное «сто пачек в день».

Особое внимание автор статьи о переводе Райт-Ковалевой «Ловца во ржи» уделяет «живописному жаргону», на котором изъясняется Холден Колфилд. Жаргонных словечек у него не столь уж много, не более десятка. А «творческая палитра» переводчицы значительно шире, пишет Кустова. Так, слово «terrific», имеющее значение «ужасающий, страшный» в переводе получило 14 вариантов (10, с. 75). Вульгарное проклятие «goddam» либо вообще не переводится, либо передается подбором других слов. Кустова приводит около 20 вариантов такого «перевода» (10, с. 75–76).

Слова «crazy» («сумасшедший») и «phony» («подлый, притворство, лицемерие»), выражения «it killed me, it knocked me» («с ума сойти») в переводе имеют также множество вариантов. Кустовой не нравится употребление переводчицей слова «свинство», аналогичного которому в лексиконе Холдена в английском тексте нет. Для слова «bastard» («ублюдок») переводчица нашла более 20 различных вариантов. То же касается и ругательства «ass» («зад»), перевод которого во многих случаях Кустова считает редактированием.

Подробный анализ лексики героя романа «Ловец во ржи» показывает, что в его речи не столь уж много слэнговых словечек, замечает Кустова. Она добавляет, что, судя по переводу, их должно было бы быть гораздо больше. В связи с этим манера сэлинджеровского письма в переводе несколько изменилась, причем еще и потому, что в русский текст то и дело вкраплены небольшие добавления. И, напротив, в эпизоде с мистером Антолини, когда тот гладит по голове спящего Холдена, не переведена та часть фразы, в которой говорится, что Холдену то и дело приходилось встречать гомосексуалистов.

Вообще, собственная манера письма Райт-Ковалевой очень сильно ощущается в переводе, считает Кустова, отчего Сэлинджер порой перестает быть Сэлинджером. Переводчица внесла в перевод много своего, но, так как она – мастер талантливый и искусный, обнаружить это не так просто (10, с. 79). Порой она употребляет более сильное слово, чем в оригинале, вставляет в предложение слово, которого вообще нет у Сэлинджера. Речь, в частности, идет о слове «пропасть» из эпизода с ловлей детей во ржи. Оно появилось и в названии русского перевода романа – «Над пропастью во ржи». Автор статьи Кустова считает, что у Райт-Ковалевой абсолютно не было никакого основания вставлять слово «пропасть» там, где писатель имеет в виду лишь «страшный овраг», да еще выносить это слово в название произведения (10, с. 81).

Каламбур «Бизоны из Барбизона» (21, с. 160) придуман Райт-Ковалевой, у Сэлинджера его нет. В эпизоде с мистером и миссис Антолини говорится о «Buffalo friends of Mrs. Antolini’s… Some buffaloes» (77, c. 182). Имеются в виду жители американского города Буффало, а не французского города Барбизон, местечка под Парижем. А в США города Барбизон нет. Можно найти в переводе и другие мелкие неточности, но в целом Кустова считает, что перевод талантливый и выполнен на высоком художественном уровне. Переводчица сумела донести до читателя эмоциональность и поэтичность романа Сэлинджера (10, с. 81).

Спустя десять лет после кончины Р. Я. Райт-Ковалевой (1898–1988) в 1998 г. в московском издательстве «Аякс Лтд.» вышел новый перевод произведений Сэлинджера (переведен не только роман «Ловец во ржи», но и сборник «Девять рассказов») (22). В этом издании привычная фамилия Сэлинджер изменена: «Салинджер». В аннотации сказано, что книга выпущена в оригинальной редакции переводчика С. А. Махова. В предисловии Сергей Махов замечает, что многогранность произведения американского писателя (Махов называет роман «повестью») отражена в названии, которое он дал роману «Ловец во ржи»: «Обрыв на краю ржаного поля детства». Переводчик Махов считает положительным фактом то, что он «напичкал языковой поток словечками и выраженьицами ученическими, тусовочными и даже блатными и матерными» (22, с. 4). При этом он объясняет, что стремился, чтобы воздействие его перевода на современное российское юношество совпало с тем, какое в начале 50-х годов прошлого века производил на американскую молодежь подлинник романа «Ловец во ржи».

Текст Риты Райт-Ковалевой переводчик Сергей Махов оценивает отрицательно, именует его «женским», «совковым», «поднадзорным», называет этот текст вовсе не той книгой, «которую написал Салинджер» (22, с. 4). Как видим, изменение буквы в фамилии американского писателя в русском издании отнюдь не является у переводчика С. А. Махова случайным.

Известная советская переводчица и литературный критик Нора Галь (1912–1991), которая читала перевод в рукописи, полагала, что само название, которое дал роману С. Махов, вопиет о совершенном его непрофессионализме. Такое тяжеловесное разжевывание образа Холдена Колфилда, считала Н. Галь, уместно лишь в комментариях, но не в переводе названия художественного произведения. Помимо всего, в придуманном С. Маховым названии «Обрыв на краю ржаного поля детства» встречается недопустимое нагромождение родительных падежей.

Александра Борисенко тоже называет перевод Махова неудачным. Это была первая попытка заново перевести роман. По словам А. Борисенко, реакция на этот перевод «оказалась необычайно бурной» (3, с. 1). Когда вышла статья А. Борисенко (2009 г.), в Ставрополе уже была опубликована книга Дениса Петренко о переводах на русский язык знаменитого романа Сэлинджера. В монографии анализируются не только переводы Райт-Ковалевой и Махова, но и особенности повествования в романе Сэлинджера «The Catcher in the Rye». Петренко считает, что язык романа обусловлен эпистемологической ситуацией середины XX в., т. е. ситуацией в теории познания.

В тексте романа отражаются основные идеи науки, философии и литературы середины прошлого века. Во-первых, это теория относительности и принцип дополнительности. Когда А. Эйнштейн создал теорию относительности, он «разрушил существовавшие в картине мира Нового времени представления об абсолютном пространстве и времени» (17, с. 21). Принцип дополнительности, сформулированный Нильсом Бором, требовал описания физического объекта во взаимоисключающих, дополнительных характеристиках, т. е. дополнительного способа описания в самых различных сферах познания.

Во-вторых, это экзистенциализм, который пришел на смену позитивизму. Ж.-П. Сартр считал, что экзистенциализм главным образом оперировал такими понятиями, как «тревога», «заброшенность» и «отчаяние». Наконец, в художественной литературе (причем особенно в американской прозе) «возникает образ изолированного от общества человека», идея отчуждения (17, с. 22). Холден Колфилд у Сэлинджера напоминает экзистенциального «постороннего человека», который испытывает «желание одновременно и отделиться, уйти от людей, и найти понимание среди окружающих» (17, с. 23). Холден Колфилд, наподобие «абсурдного человека у экзистенциалистов», обретает силы жить не столько без надежды, сколько с поисками духовной и нравственной опоры (17, с. 33).

Говоря о переводе на русский язык романа Сэлинджера Р. Я. Райт-Ковалевой, Петренко прежде всего отмечает, что текст романа передан на нормативном русском языке. Американский текст перегружен ругательствами, и переводчица стала искать «русские слова» на замену (17, с. 50). Так, для вульгарнейшего американского выражения, означающего совокупление, Райт-Ковалева отыскала русское просторечное слово «похабщина». Английское выражение «to give someone the time», связанное с представлениями о половом акте, Р. Райт-Ковалева переводит словом «спутаться», которое, согласно «Словарю русского языка», только в четвертом словарном значении содержит намек на интимную связь (17, с. 51).

В русской интерпретации Холден Колфилд «обладает нравственной чистотой, проявляющейся в том, что в описании тем, касающихся отношений между полами и отклонений в сексуальном поведении, он уходит от подробностей, способных смутить читателя» (17, с. 53).

К. И. Чуковский писал, определяя творческий метод переводчицы Р. Райт-Ковалевой, что точности перевода она добивается не путем воспроизведения слов, а посредством воспроизведения «психологической сущности каждой фразы» (цит. по: 17, с. 177).

В главе 15 Холден Колфилд говорит о своей подруге Салли, что она хорошо начитанна, что много знает о театре, пьесах, литературе и «all that stuff», т. е. дряни, чепухе. Р. Райт-Ковалевой эту часть предложения не переводит. Фраза звучит: «Она ужасно много знала про театры, про пьесы, вообще про всякую литературу» (21, с. 101). Петренко замечает, что слово «всякий» обычно имеет в русском языке нейтральный характер. Лишь только в выражении «ходят тут всякие» оно приобретает неодобрительный смысл. А слово «всякий» как местоимение не может быть использовано с «окраской неодобрения» (17, с. 177).

В главе 18 Холден говорит о романе Хемингуэя «Прощай, оружие!», что это «a phony book», т. е. «фальшивая книга». Но в переводе Райт-Ковалевой Холден говорит не о книге Хемингуэя, а о герое книги лейтенанте Генри. При этом ценность произведения «Прощай, оружие!» в целом сомнению не подвергается.

По мнению Петренко, переводчица весьма часто сокращает сниженную лексику, редуцирует её, пересказывает. Так в главе 19 репетитор-старшеклассник Холдена задает неприличный вопрос, Райт-Ковалева не переводит его, а просто говорит: «трепался бог знает о чем» (17, с. 181).

В тексте перевода есть много преобразований и добавлений. Петренко также приводит главные из этих добавлений, прежде всего речь идет о слове «пропасть», которое определило название романа «Над пропастью во ржи». Петренко полагает: «Давая роману такое название, повторяя слово «пропасть» в тексте перевода, Р. Я. Райт-Ковалева углубляет трагизм романа, подчеркивает романтические черты героя» (17, с. 182).

Петренко называет ряд преобразований в переводе Райт-Ковалевой: пропуск лексемы, использование эвфемизмов, замена сниженных лексем словами более широкой семантики (хоть и сниженного стиля), замена сниженной лексемы нейтральной, замена разговорной формы грамматически правильной, редукция предложения или части предложения, изменения в системе диалога и др.

В романе сказано «goddam hint», в переводе Райт-Ковалевой остается только слово «намек». Во фразе «David Copperfield kind of “crap”» «crap» значит «дерьмо», а в переводе стоит слово «муть». Глагол «puke», имеющий значение «рвать, тошнить», также переводится более изысканно – «мутить».

Вульгарные слова переводчица, как правило, заменяет эвфемизмами, стилистически сниженное выражение «get your lousy knees off my chest» («убери свои мерзкие колени с моей груди») переводится всего лишь как «Пусти, дурак». Словосочетание «a lousy vocabulary» («мерзкая лексика») заменяется аккуратным «не хватает слов». Ругательство «my ass» получает вид «тоже сравнили». А предмет «jock strap», представляющий собой мешочек для защиты мужских гениталий при занятиях спортом, в переводе оказывается «шнурками от ботинок».

Разговорные выражения переводятся литературно. Например, «Ya like it» – «Нравится?». Часто выбрасывается, т. е. редуцируется либо целое предложение, либо часть сложного синтаксического целого. Так в главе 10 Холден рассказывает, что оркестр Бадди Сингера исполнял песню, и добавляет: «It’s a swell song» («Это шикарная песня»), а в переводе это предложение опущено. (17, с. 183–192).

Оценивая перевод Райт-Ковалевой романа Сэлинджера, Петренко приходит к выводу о том, что переводчица преобразовывала текст, дабы гармонизировать его, что она «трансформировала языковой статус текста романа сообразно со своими языковыми предпочтениями, а также под влиянием цензуры, царившей в СССР в тот период» (17, с. 215).

По мнению Петренко С. А. Махов, у которого роман «Ловец во ржи» получил название «Обрыв на краю ржаного поля детства», широко использовал жаргон российских подростков, поэтому его текст перегружен ненормативной лексикой, дисгармоничен. В предисловии к своему переводу Махов сообщает, что он работал над ним почти десять лет. В процессе перевода Махов «постоянно спорит и состязается с Райт-Ковалевой» (17, с. 199). В тексте его перевода Петренко находит целые предложения, заимствованные из перевода Райт-Ковалевой, а также отдельные словосочетания. Но все личные имена и названия у Махова иные. Это не только «Салинджер», но и «Акли» вместо «Экли», «Страдлейтер» вместо «Стрэдлейтер», «Пенси» вместо «Пэнси» и проч.

В основе перевода Махова лежит «риторическая операция добавления» (17, с. 201). Это и избыточное применение ненормативной лексики (даже если ее нет в оригинале), а также синтаксические расширения фразы и ненужный пересказ оригинала. Петренко приводит целый ряд примеров. Так, используется жаргон московских подростков посттоталитарной России или то, что Махов считал таковым. Это «халдей», «сударь», «чудо-юдо», «бабки», «рыдван», «кореш», «разборки», «предки», «тачка», «рваный» (т. е. рубль) и т. д. Сленг, или сниженная лексика, как бы расширяет внутреннюю структуру текста. Если у Сэлинджера «you fall half in love with them», то Махов пишет «ты уже почти втюрился»; «girls» именуются «мочалками»; «let’s get out» звучит как «давай-ка сваливать», а «pick up» – это «хапнуть». Когда Холден забыл в метро экипировку команды фехтовальщиков, «equipment», Махов переводит, что он забыл «барахло». Выражения «kept telling» и «kept saying» (т. е. «повторял») обретают вид «талдычил» и «долдонил», а «it was cold» – «холодрыга».

Расширение фразы Петренко находит в эпизоде, когда Холден Колфилд говорит о своем брате Д.Б., что он проституирует в Голливуде. У Махова это – «продается, как девка, всяким жучилам» (22, с. 11). Выражение «it got on your nerves», т. е. «действовало на нервы», переводится как «охренительно давит на мозги», а «that’s a professional secret» становится оборотом «не твое собачье дело». Подобных примеров Петренко приводит много.

«Перевод С. А. Махова, – пишет Петренко, – демонстрирует приемы, как правило, противоположные тем, которые использовала Р. Я. Райт-Ковалева. «Обрыв на краю ржаного поля детства» можно рассматривать как эксперимент с текстом романа Дж. Д. Сэлинджера «The Catcher in the Rye» и переводом Р. Я. Райт-Ковалевой. В результате названных операций текст перевода Махова стал перегруженным, трудным для чтения. Он отображает новый постмодернистский подход к переводу, когда в одном тексте существуют различные типы текстов» (17, с. 213).

Новый перевод Максима Немцова «Ловец на хлебном поле» (2008) вызвал рецензии в средствах массовой информации, споры в Интернете, а также противоречивые высказывания читателей на сайтах книжных магазинов (23). Борисенко, например, указывает, что большинство авторов этих отзывов вовсе не читали перевода М. Немцова. Они обсуждали другую проблему: «Можно или нельзя переводить Сэлинджера после того, как это уже сделала великая переводчица Рита Райт-Ковалева» (3, с. 1). Многие склонялись к тому, что от М. Немцова ничего хорошего ждать не приходится, но были и такие, которые говорили: «Давно пора!».

А. Борисенко вспоминает, что в советское время зачастую имелось несколько переводов одного и того же произведения. Так, насчитывается более 20 русских переводов «Алисы в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла. Существует также множество переводов пьес У. Шекспира, но только два перевода «Гамлета», сделанных М. Лозинским и Б. Пастернаком, считаются каноническими, классическими.

А. Борисенко также пишет, что в свое время М. Гаспаров (1935–2005) утверждал, что разные эпохи и разные читатели требуют разных переводов. Да и в Европе такая практика вполне естественна. Так, существует более дюжины переводов на английский язык романа Л. Н. Толстого «Война и мир», причем только за последние несколько лет вышло три новых перевода.

На вопрос «Появился ли настоящий русский Сэлинджер?» Борисенко отвечает отрицательно. Она пишет: «Нет. Настоящий Сэлинджер по-прежнему написан по-английски. У старика невозможно выиграть. Как с наперсточником: и шансов нет, и уйти нельзя» (3, с. 13).

В 2008 г. в издательстве «Эксмо» вышло «Собрание сочинений» американского писателя, содержащее роман, повести о Глассах и рассказы в переводах Максима Немцова. В. Топоров написал статью, в которой четко определил свою позицию: «При полном отсутствии языкового чутья Немцов перепереводит классический перевод Риты Райт» (24, с. 1). Топоров подчеркивал, что перепереводы убивают литературную классику.

В России творчество Дж. Д. Сэлинджера составило целую эпоху. Вот почему выход произведений американского писателя в новом переводе был воспринят как сенсация, пишет критик и даже приводит большую цитату из немцовского переперевода, в которой использованы русские неприличные слова. Критик сравнивает этот текст с аналогичным текстом перевода Р. Райт-Ковалевой, в котором таких слов, конечно же, нет. Но с позицией В. Топорова не согласна А. Борисенко (3).

Топоров напоминает аналогичный случай, когда был получен грант на переперевод романа колумбийского писателя Габриеля Гарсиа Маркеса (1927–2014) «Сто лет одиночества» (1967), в котором реальная история Колумбии показана как сатирическая фантасмагория. Уже существовал безукоризненный перевод этого романа. Отрабатывая грани, новая переводчица заменила два неприличных слова, а «в силу собственно творческой косорукости – безнадежно испортила все остальное» (24, с. 4).

Топоров полагает, что Райт-Ковалева несколько гармонизировала сэлинджеровского Холдена Колфилда, «несколько смягчила на стилистическом уровне несомненно присущую герою-рассказчику неврастению на грани патологии» (24, с. 4). Однако критик считает, что именно благодаря этому Холден Колфилд стал «своим» для российской молодежи. Называя роман Сэлинджера «повестью», Топоров возмущен тем, что Немцов назвал произведение «Ловец на хлебном поле» (23). Видимо, Немцов не знает, что в русском языке нет никакого «хлебного» поля. «Есть ржаное и пшеничное; есть хлебный квас, есть хлебное вино – водка, а вот хлебного поля нет» (24, с. 5). Не нравится Топорову и слово «ловец» в названии перевода Немцова, он считает, что в русском языке есть только комические коннотации английского слова «catcher», а четких спортивных значений такого слова нет.

Мы не согласны с мнением критика, считаем, что перевод названия «The Catcher in the Rye», как «Ловец во ржи» имеет полное право на серьезное (а не «комическое», как думает Топоров) существование. В «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой говорится, что ловец – это «человек, который занимается ловлей, охотой». Далее приводится пословица «На ловца и зверь бежит». Ныряльщик за жемчужными раковинами также именуется в русском языке «ловцом жемчуга». В переносном смысле у нас популярно выражение «ловцы человеческих душ».

Вообще, глагол «ловить» (англ. to catch) употребляется в русском языке во множестве словосочетаний отнюдь не комических: «ловить кого-то в западню, ловить каждое слово, ловить удобный случай, ловить взгляд, ловить кого-то на слове, ловить рыбу в мутной воде, ловить себя на чем-то» и др. Выражение «ловчие птицы» также вполне серьезно. Это хищные птицы (беркут, сокол, ястреб), которых часто используют для промысловой охоты на зверя и птицу.

Следует сказать также, что Дж. Д. Сэлинджер вполне закономерно употребил слово «catcher» – «ловец» в названии своего романа. В США, как говорится, «и стар и млад» это слово знают и употребляют его, ведь в стране невероятной популярностью пользуется бейсбол. Первая в Соединенных Штатах (и в мире) профессиональная бейсбольная лига была создана еще в XIX в. А один из ключевых игроков бейсбольной команды называется «ловцом» («catcher»), причем в статьях о бейсболе на русском языке он так и именуется: «кэтчер». Это игрок защиты, принимающий подачи перчаткой-ловушкой.

Завершим главу словами из статьи Л. С. Кустовой: «В истории литературы известны случаи, когда перевод не только соперничал с оригиналом, но был лучше него. Такие произведения, в основном стихотворные, воспринимаются нами как самостоятельные, оригинальные. В переводных же произведениях, особенно прозаических, переводчик не должен быть навязчивым» (10, с. 79).

Спустя шестьдесят лет

В 2009 г. в Великобритании было опубликовано продолжение романа «Ловец во ржи» (34). Как только автор этого продолжения, шведский литератор и издатель Фредрик Колтинг, подал заявку на публикацию продолжения романа Дж. Д. Сэлинджера в США, американский писатель обратился в суд. После многомесячной судебной тяжбы продолжение знаменитого романа запретили издавать в Америке и Канаде, но не в Европе и не в переводах.

Роман «60 years later. Coming through the rye» вышел в Англии под псевдонимом Джон Дэвид Калифорния. Вторая часть его названия «60 лет спустя. Проходя через рожь» заимствована из стихотворения шотландского поэта XVIII в. Роберта Бернса, которое стало песней. Е. Петрова, переводчица романа Дж. Д. Калифорнии, позаимствовала часть названия из перевода этой песни С. Я. Маршаком: «Вечером во ржи. 60 лет спустя» (8).

Биография Фредрика Колтинга, т. е. Дж. Д. Калифорнии, изложена на суперобложке русского перевода романа. Он родился в Калифорнии, куда его родители, мать шведка, отец американец, заехали с бродячим цирком. Вначале в Швеции он работал могильщиком, а потом стал писать сценарии короткометражных фильмов и отчеты о своих путешествиях для нескольких международных журналов. Роман «Вечером во ржи. 60 лет спустя» – его первое художественное произведение. В романе имя персонажа уже не Холден Колфилд, а мистер К., и ему не семнадцатый год, а все 76 лет, он дряхлый старик. В английском тексте аннотация состоит всего из двух строчек: «Неправомочное вымышленное исследование отношений Дж. Д. Сэлинджера и его Самого Знаменитого Персонажа». В русском тексте эта аннотация вынесена на отдельную страницу и переведена так: «Несанкционированные вымышленные наблюдения за отношениями между Дж. Д. Сэлинджером и его Самым Знаменитым Героем». А в качестве аннотации предлагается краткая биография Сэлинджера и также краткое изложение содержания продолжения «Ловца во ржи».

На обложке английского продолжения романа «Ловец во ржи» рассказывается, что он будто бы написан самим Сэлинджером, т. е. писатель делает то, что он должен был сделать давным-давно: «Спустя шестьдесят лет после своего дебюта в качестве великого американского антигероя мистер К. возвращен на страницы своим создателем без дурацкого разъяснения, по какой причине это сделано» (34).

Труд Дж. Д. Калифорнии, как и роман «Ловец во ржи», – это роман-монолог, причем его будто бы пишет сам Джером Дэвид Сэлинджер, которому (опять-таки будто бы) принадлежат и напечатанные курсивом отрывки мыслей писателя о себе и о своем герое. Роман Ф. Колтинга начинается с серьезного посвящения настоящему Дж. Д. Сэлинджеру как «самому потрясающему выдумщику из всех, с кем вас только сводила жизнь» (8, с. 9; 34, с. 5).

Первая глава романа состоит из одной короткой фразы, принадлежащей его герою мистеру К. Он открывает глаза и просыпается. Вторая глава состоит из двух фраз, которые якобы принадлежат Сэлинджеру. Писатель думает, что наконец-то по прошествии многих лет он решился вернуть Холдена Колфилда.

В следующих главах романа мистер К. вспоминает свои сны, в которых ему привиделось, что он находится в чужой комнате, что родители будут о нем беспокоиться, что на письменном столе стоят фотографии людей, которых он видит впервые, и т. д., и т. п. При этом он ощущает постоянный старческий перестук в голове.

Мистер К. находится в доме для престарелых «Саннисайд». Это нечто среднее между гостиницей и больницей, по его определению. Проснувшись, мистер К. отправляется в столовую позавтракать, где оказывается в компании такого же старика. Здесь приводится вроде бы комментарий Сэлинджера, который сожалеет о том, что героя его романа постигла подобная участь, и считает себя виновным в этом.

Мистер К. принимает решение сбежать из дома для престарелых, т. е. точно такое же решение, какое он принял 60 лет тому назад, когда убежал из школы Пэнси, а она также, считает он, смахивала на богадельню. Рассуждения, с которых начинается шестая глава романа, вроде бы принадлежат Сэлинджеру. Он говорит, что голос «Ловца во ржи» долго его преследовал, как фоновый шум, а теперь он должен вернуть героя, чтобы его уничтожить. Тем временем мистер К. надел пиджак, набросил на шею шарф и навсегда покинул дом престарелых.

Сэлинджер как персонаж романа по этому поводу замечает, что повествование рождается то ли само собой, то ли кто-то должен его создавать. Вот и мистер К., в прошлом Холден Колфилд, был создан и отлит из крови автора «Ловца во ржи», отчего в определенном смысле он есть сын Сэлинджера, его собственность. И писатель снова собирается вернуть К. на те же улицы, где он дал ему жизнь. На этот раз, полагает Сэлинджер у Дж. Д. Калифорнии, он будет действовать быстро и решительно.

Тем временем мистер К. приехал на автобусе в центр Нью-Йорка и сидит в кафе, пытаясь придумать, чем же теперь заняться. Он решает побродить по городским улицам и в конце концов приходит к дому, где жил в молодости. Новая хозяйка впускает его, и он благодарит ее за то, что может прикоснуться к прошлому. Но реплика, якобы вложенная в уста Сэлинджера, неоднозначна: «разгуливает себе в прошлом, которого нет и в помине, оглядывается на жизнь, которая даже никем не прожита» (8, с. 102).

Выйдя из своего бывшего дома, мистер К. продолжает бродить по Нью-Йорку, и после того как он едва не погиб от сорвавшейся с лесов железной болванки, дозванивается до своего прежнего знакомого по школе Пэнси Стрэдлейтера и встречается с ним. Бывший юнец Стрэдлейтер теперь седой как лунь старик, морщинистый, с обвисшей кожей. Спустя 60 лет разговаривать им не о чем, и вскоре Стрэдлейтер скрывается. Но комментарий романного Сэлинджера налицо. Он теперь полностью убежден в том, что пора уже закончить описание несуществующего персонажа.

А персонаж все еще продолжает бродить по Нью-Йорку и заходит в парк, где в это время года безлюдно. Правда, появляется какая-то женщина, которая садится на соседнюю скамейку. Эпизод заканчивается тем, что женщина бросает в мистера К. нож, но тот падает, не долетев до цели. Женщина промахнулась. Мистер К., который за один день дважды избежал смерти, берет такси и едет на Мэдисон-авеню, где поселяется в старом отеле «Рузвельт» и ложится спать. В завершение этой главы Сэлинджер рассказывает, как он пишет роман о мистере К. Стопка листов растет, но слова уже не служат ему, как служили прежде, отчего его герой становится неуправляемым.

Следующая глава романа является центральной. Мистер К. посещает кладбище, где похоронена его жена Мэри, где оставлено место и для него. Он решает, что ему следует воссоединиться с Мэри, и все его дальнейшие действия подчинены этому решению. Мистер К. покупает черный костюм в магазине смокингов, поскольку хочет быть похороненным рядом с женой в приличном виде. В отеле он переодевается в новый костюм и отправляется топиться туда, где река Гудзон впадает в залив Ист-Ривер. К. перебрасывает ноги через перила и падает в воду.

Мистер К. приходит в себя в каком-то подвале, и выясняется, что он был вытащен за волосы из воды бывшей его ученицей по имени Чарли (Charlie). Романный Сэлинджер думает, что в его произведение вмешался случай, и решает продолжать писать дальше (8, с. 170).

Мистера К. в подвале кормит бульоном бабушка Чарли. К. засыпает, а вскоре, проснувшись, просит принести его одежду. Девушка выполняет просьбу, они с Чарли уходят, хватают такси и приезжают в гостиницу «Рузвельт». Тут Дж. Д. Калифорния снова передает слово придуманному им Сэлинджеру. Тот принимает решение продолжать писать о мистере К. до тех пор, пока сам будет чувствовать такую необходимость.

Мистер К. и Чарли сидят в ресторане отеля «Рузвельт». Когда они решили пройтись после еды, Чарли признается, что видела, как он прыгнул в воду, желая утопиться. В следующей главе мистер К. продолжает общаться со своей ученицей Чарли, которая младше его на 50 лет. Она вспоминает, что была когда-то влюблена в этого своего преподавателя, а он хочет от нее отделаться, но это как-то у него не получается. Они заходят в магазин, где Чарли покупает меховую ушанку, а мистер К. – красную охотничью шапку с козырьком, какая была у него в романе «Ловец во ржи».

На следующее утро Чарли все еще находится в гостиничном номере мистера К. Они спускаются в лифте к завтраку, а затем берут такси и едут погулять в Центральный парк. Там мистер К. теряет сознание. Вскоре он приходит в себя, и они решают пойти в кино. После фильма возвращаются в отель, но утром, проснувшись, он Чарли в номере не обнаруживает, она ушла, оставив записку о том, где они встретятся вечером. На месте встречи мистер К. знакомится с уличным продавцом букинистических книг, старых виниловых пластинок и рисунков. Словом, «бомж при искусстве» (8, с. 207).

Наконец появляется Чарли. Мистер К. предлагает ей пойти поужинать в японский ресторан. Они возвращаются в отель, и тут мистер К. то ли засыпает, то ли снова теряет сознание. Когда он приходит в себя, в комнате находятся Чарли и ее юный приятель. Они занимаются сексом, а мистер К. вновь теряет сознание. Когда он очнулся, Чарли и юноши в комнате уже не было. Следует комментарий Сэлинджера о том, что герой крепко его держит и не собирается отпускать (8, с. 234).

Утром мистер К. снова направляется к реке и понимает, что ему нужен справочник для самоубийц, но таких справочников в библиотеках не держат. Тогда он идет в аптеку и покупает какие-то таблетки. В голове у него опять раздается перестук, как барабанная дробь. Он берет такси и едет в парк, хочет «подставить лицо предзакатному солнцу, чтобы с этим уйти» (8, с. 241). Размышляет о сыне, вспоминает родителей, Алли, брата Д.Б. и Фиби, а с супругой Мэри надеется скоро увидеться. Он воображает, что все они собрались вместе, в одной комнате. Мистер К. выплевывает горькие, уже пережеванные таблетки и отправляется в Музей естествознания, что рядом с парком.

Присоединившись к группе экскурсантов, среди которых и чета японцев, мистер К. вместе со всеми входит в морозильную камеру, куда помещают экспонаты животных во время смены экспозиции (8, с. 249). На подставках вдоль стен стоят чучела зверей, а к потолку поднимается облако бело-ледяного тумана. Когда все экскурсанты выходят из морозильной камеры, К. решает в ней остаться, но это заметила японка, которая смотрит на него с ужасом.

Все экскурсанты уходят, а мистер К. ложится на деревянный щит, на котором стоит на лапах огромное чучело медведя. Цель уже близка: «спина, ноги, лицо – все задубело, кроме головы» (8, с. 252). Итак, последнее пристанище – морозилка в центре Манхэттена. Тут его начинает кто-то тормошить. Это японка вернулась, расталкивает его и выводит на чистый воздух, на тротуар. Мистер К. не знает, «благодарить ее или проклинать» (8, с. 255).

Он снова в отеле «Рузвельт». То засыпает, то просыпается, то снова теряет сознание и видит сына, озаренного золотым сиянием. Сын еще маленький мальчик, они подбирают разные камешки и шишки в кемпинге и складывают в рюкзаки. Но мистера К. лихорадит, пот льет с него ручьями, дрожит все тело. Тут же предлагается якобы комментарий Сэлинджера: «Чтобы литературный персонаж расхворался? Это же абсурд» (8, с. 262).

Мистер К. спит. Ему снится, что он плывет на плоту с сестрой Фиби. Она прыгает в воду и дрейфует прочь от плота, ее длинные седые волосы стелются по воде, но вскоре намокают и тонут, а мистера К. вдруг затягивает в глубокую черную дыру. Когда он просыпается, чувствует, что лихорадка прошла, что он здоров. А тут снова комментарий Сэлинджера, который хочет, чтобы К. «убрался назад, в перо, из-под которого он вышел», и называет его «марионеткой на ниточках» (8, с. 267–268).

Следующая глава предваряет встречу героя и писателя, т. е. мистера К. и Сэлинджера. К. решает покинуть отель, но тут приходит горничная убирать в номере. Они беседуют, и женщина, которой уже перевалило за шестой десяток, вспоминает, что нашла в комнате старый блокнот для записей, и отдает его мистеру К. Блокнот потрепанный, с ветхими уголками, а в правом верхнем углу обложки имеются три буковки, выведенные от руки: J.D.S. (8, с. 274).

К. садится в автобус, который мчит его на север, в сторону местечка Корниш. Там он показывает инициалы на обложке блокнота почтальону в почтовом фургоне, и тот без малейшей заминки указывает, куда мистеру К. следует держать путь, т. е. к дому J.D.S. – Джерома Дэвида Сэлинджера. Он звонит в дверь и замирает. А за дверью стоит писатель и думает, что в течение долгих 60 лет его герой незримой тенью витал рядом с ним. Теперь он тут, за дверью, и писатель даже не представляет, как он выглядит (8, с. 282–283). В этой главе наряду с описанием того, что происходит в доме писателя, несколько раз излагаются мысли Сэлинджера, которые придумал Дж. Д. Калифорния.

Сэлинджер привел К. в свой кабинет, а сам сел за пишущую машинку. Пока К. рассматривает книги на полках, писатель берет тяжелое бронзовое пресс-папье в виде собаки и намеревается стукнуть им К. по голове, думая, что он слишком долго ждал его прихода. Они оба начинают плакать. Мистер К. в конце концов решает уйти и выходит за порог дома писателя.

Во время пребывания мистера К. в его кабинете Сэлинджер размышляет о том, что он-то настоящий, а К. – это плод его воображения, хотя и ставший стариком. Бронзовую собаку Сэлинджеру держать тяжело, и он боится ее выронить, полагая, что для К. собака будет последним, «что он увидит в своем родном выдуманном мире» (8, с. 291). Он покрепче сжимает собаку, чтобы ударить К., но тут соображает, что это его собственный сын, который «весь составлен из чернильных корпускул, пригнанных одна к другой», и великолепен, а он чуть было не взял грех на душу (8, с. 294). Он понимает, что отрекся от собственного сына, что заслуживает за это жестокой кары и говорит себе, что очень любит сына, что теперь он будет охранять каждый его шаг (8, с. 298).

Мистер К. между тем отправляется на автобусе из Нью-Йорка в Филадельфию. Там, в доме престарелых под названием «Земляничная поляна», живет теперь его сестра Фиби. Романный Сэлинджер по этому поводу размышляет о том, что К. и Фиби следует воссоединиться, ибо иначе К. «потеряет свою целостность» (8, с. 307). Мистера К. не пускают к Фиби, поскольку часы посещения закончены, и предлагают прийти завтра. К. возвращается на автовокзал, где, случайно взявшись рукой за журнальный стенд, падает вместе с журналами на пол и теряет сознание.

Наутро К. снова едет к сестре Фиби, от старости у неё голова плохо работает, и она спрашивает его, знают ли папа и мама, что он сбежал из дома для престарелых. Она не полностью отдает себе отчет в том, что происходит, но тоже убегает из своего дома для престарелых и едет с братом в Нью-Йорк. Там они поселяются в первом попавшемся отеле под названием «Мариотт», где К. то ли во сне, то ли в бреду видит всех своих родных и знакомых, а также – молодого человека за стойкой, который есть полная копия К. 60-летней давности. В предпоследнем комментарии Сэлинджер якобы признается в том, что былая сноровка ему изменила: он печатает одно, а выходит совсем другое, повторяется, путает действующих лиц, словом, полная неразбериха (8, с. 331).

Мистер К. и Фиби ночуют в гостинице «Мариотт», а утром отправляются в парк, туда, где карусель. «Лошадки те же самые, что и 60 лет назад» (8, с. 337). Они кружатся, и К. теряет сознание. Последний комментарий, приписываемый Сэлинджеру, таков: «Вот и конец. Остается буквально пара строчек, а я так и не знаю, как исправить то, что должно быть исправлено». Эти последние слова адресованы его сыну К. Он извиняется за все, напоминает К., что всегда его любил, что тот навсегда – в любом месте и при любых обстоятельствах – останется частицей его самого (8, с. 339).

Концовка романа представляет собой изложение многочисленных бредовых видений мистера К.

Критики и литературоведы уже начали рассматривать продолжение «Ловца во ржи», рассказывать о его авторе Фредрике Колтинге, о введении им в продолжение романа в качестве литературного персонажа писателя Сэлинджера и о судебном разбирательстве в связи с публикацией романа.

Судья района Манхэттен в Нью-Йорке Дебора Бэтс в своем заключении запретила как публикацию, так и рекламу и распространение книги Джона Дэвида Калифорнии (т. е. Фредрика Колтинга) на территории Соединенных Штатов Америки, пишет в газете «Нью-Йорк Таймс» С. Чан (35). Хотя имя Холдена Колфилда в этом продолжении «Ловца во ржи» ни разу не упоминается, у читателя книги не может быть абсолютно никакого сомнения в том, что мистер К. – это и есть Холден Колфилд, которому уже за 70, т. е. это ставший стариком один из самых известных литературных персонажей в американской прозе.

Юристы Ф. Колтинга пытались утверждать, что роман «60 лет спустя. Проходя через рожь» совсем не нарушает авторское право, поскольку это критическая литературная пародия, но судья Дебора Бэтс категорически отвергла этот аргумент. В связи с таким решением судьи Фредрик Колтинг написал в Интернете, что он потрясен, поскольку никогда не думал, «что в Соединенных Штатах могут запрещать книги» (35). А его юрист Эдвард Розенталь заявил, что такое решение не позволяет читателям ознакомиться с книгой и самим определить, добавляет ли роман Колтинга-Калифорнии что-либо к их пониманию писателя Дж. Д. Сэлинджера и его художественного творчества. Юрист Сэлинджера Марсия Паул вообще отказалась комментировать решение судьи Д. Бэтс.

Подлинный Дж. Д. Сэлинджер дважды обращался к органам американской юстиции за защитой своего авторского права: по поводу книги Я. Гамильтона «В поисках Дж. Д. Сэлинджера» (51) и по поводу продолжения романа «Ловец во ржи». Согласно «Закону об авторском праве» («Copyright Act», 1976) в США существует несколько правил «честного использования» чужого произведения. Во-первых, говорится о «цели и характере» («purpose and character») такого заимствования. Во-вторых, речь идет о том, какую часть работы используют. И, наконец, требуется сообщение об эффекте продажи на потенциальном рынке полученного произведения, т. е. его стоимости и о результатах продаж (71).

Закон также разъясняет, что разница между «честным использованием» («fair use») и нарушением авторского права может быть неясной и почти не поддающейся определению. Ведь не существует специфического набора слов, выражений или высказываний, которые можно было бы безопасно использовать без всякого на то авторского разрешения. Словом, нет абсолютной границы, разделяющей «честное использование» и нарушение авторского права (71, с. 600).

В статье, напечатанной в журнале «Американская литература», Д. Пекченино пишет, что на сайте этого закона в Интернете сказано, что защита авторского права длится на протяжении всей жизни автора плюс еще 70 лет для работ, созданных после 1 января 1978 г. В 1998 г. это правило было несколько изменено. Теперь 70 лет уменьшили до 50 лет после смерти автора (71, с. 617). Что касается продолжения романа «Ловец во ржи», то Пекченино сообщает, что апелляционный суд признал в сентябре 2009 г. решение первоначального суда полностью соответствующим закону (71, с. 619).

Обсуждая появление романа «60 лет спустя. Проходя через рожь», критик Ричард Дейвис полагает, что попытка Колтинга-Калифорнии идти по стопам Сэлинджера – это «задача чрезвычайно трудная и неблагодарная» (37). Ведь, пытаясь писать «Ловца во ржи-2», Колтинг сам поставил себя в невыигрышную ситуацию. Рецензия Р. Дейвиса была опубликована еще до обращения Сэлинджера в суд, но критик был уверен в том, что писатель-затворник Сэлинджер бросит вызов Колтингу, а все бесчисленные поклонники «Ловца во ржи» будут встревожены тем, что какой-то тип из Гётеборга осмелился оживить иконографический образ Холдена Колфилда.

Р. Дейвис считает, что Колтинг-Калифорния, видимо, надеялся, что старческая версия Холдена Колфилда получится великолепной, поэтому его текст пестрит типичными выражениями Холдена. Здесь и «всё такое прочее» («and all»), и другие выражения да словечки, употребляемые Холденом Колфилдом в романе «Ловец во ржи». Версия Колтинга-Калифорнии, по мнению Дейвиса, ошеломительно запутанная. Так, мистер К. вначале едва может ходить, а впоследствии преодолевает в Нью-Йорке значительные расстояния, хотя у него слабый мочевой пузырь, и он мочится в подъездах, на улице, в парке, даже в собственные штаны.

Согласно Дейвису, первоначально кажется, что роман «60 лет спустя. Проходя через рожь» – просто безобидная чепуха, на которую Сэлинджеру не стоило бы обижаться. Но Колтинг-Калифорния посылает мистера К. в Корниш на встречу с Сэлинджером, вводит образ писателя в текст, и тогда его продолжение романа становится и смешным, и нелепым. Неужели Колтинг воображал, что писатель-затворник, не позволяющий Голливуду и телевидению касаться своих художественных произведений, будет радоваться продолжению своего романа, удивляется критик и заключает: книга «60 лет спустя. Проходя через рожь» обречена на забвение (37).

Когда английский литературный критик Алиса Флуд печатала в газете «Гардиан» свое сообщение о выходе в свет продолжения «Ловца во ржи», она уже знала, что Сэлинджер выступил против публикации этой книги (41). Алиса Флуд вспоминает, что Сэлинджер не разрешал Голливуду создавать фильмы по его произведениям после того, как в 1950 г. киноверсия рассказа «Дядюшка Виггили в Коннектикуте» получила нелестные отзывы кинокритиков. Флуд рассуждает о том, что думает сам шведско-американский автор Джон Дэвид Калифорния о выпущенной им в маленьком издательстве «Windupbird Publishing» книге «60 лет спустя. Проходя через рожь».

Колтинг-Калифорния полагает, что персонаж его романа мистер К. все еще является Холденом Колфилдом, ведь он точно так же бродит по городу и точно так же имеет собственный взгляд на окружающую действительность. Мистер К. вроде бы уже стал старше и мудрее, но по-прежнему не знает ответов на многие загадки жизни. Созданный автором в книге Сэлинджер сравнивает Холдена Колфилда с листом бумаги, на котором начали писать рассказ, а затем положили его в коробку и глубоко закопали в землю. А теперь, спустя 60 лет, можно выкопать эту коробку и продолжать сочинять рассказ.

Дж. Д. Калифорния сообщил, что он написал продолжение «Ловца во ржи» только потому, что всегда думал о том, что же произошло с Холденом Колфилдом в его дальнейшей жизни. Он также добавил, что пытался относиться к статусу Сэлинджера и его Холдена Колфилда весьма почтительно, как к знаменитым американским иконам.

До начала суда Колтинг-Калифорния думал, что Сэлинджер будет доволен его книгой, ему очень хотелось узнать мнение писателя о том, как он изобразил Холдена Колфилда и его будущее. Алиса Флуд заключает свою статью так: «По-видимому, Калифорния вовсе не должен был молча ждать окончания этой волшебной сказки», т. е. реакции американского писателя на публикацию продолжения романа «Ловец во ржи» (41).

Вера Копылова в статье в газете «Московский комсомолец» пишет, что книга Дж. Д. Калифорнии – это плагиат, причем не только по закону, но и «по понятиям» (9). Английский текст романа «Вечером во ржи. 60 лет спустя» изобилует прямыми цитатами из «Ловца во ржи». Автор статьи считает, что история старого Холдена Колфилда, т. е. мистера К., написана замечательно, но «язык, образы, общий стиль принадлежат не Джону Калифорнии, а Джерому Сэлинджеру» (9). Если К. – это Колфилд, то о его жизнь почти с 17 и до 76 лет в романе ничего не сказано. Старик К. «остался таким же, как тот подросток, которого обожают многие поколения читателей во всех странах: прямолинейным, бесхитростным, с глубоким внутренним сознанием, которое пытается пристроиться к этому миру, но пока еще, благодаря чистоте своей юности, идет ему перпендикулярно» (9).

Старый мистер К. говорит языком подростка Колфилда, ибо Калифорния копирует текст «Ловца во ржи». «Но если ты и в старости Колфилд, то ты просто дед в маразме», – заключает В. Копылова (9). Она считает, что Фредрик Колтинг, т. е. Дж. Д. Калифорния, обожает роман Сэлинджера, но при этом персонаж его романа «Вечером во ржи. 60 лет спустя» занимается примитивным философствованием, которое всегда было чуждо Сэлинджеру.

Говоря о переводе романа Колтинга-Калифорнии на русский язык, Копылова отмечает, что переводчица Е. Петрова была вынуждена копировать перевод «Ловца во ржи», выполненный в свое время Ритой Райт-Ковалевой. Это мнение не совпадает с точкой зрения Александра Гузмана, ответственного редактора перевода книги Ф. Колтинга на русский язык. В комментарии к статье Копыловой он хвалит перевод Елены Петровой за принятие тех же стилистических решений, которые свойственны были Райт-Ковалевой.

В статье Олега Дарка в американском журнале «Русская литература» («Russian Literature») говорится, что, когда Сэлинджер подал в суд на автора продолжения «Ловца во ржи», обвинив его в плагиате и грабеже, дело слушалось много месяцев. Автору вменено было не упоминать в тексте название романа Сэлинджера и заменить имя главного героя его первой буквой – К. (Холден Колфилд) (7). Дарк также напоминает, что имя «мистер К.» в тексте у Дж. Д. Калифорнии вызывает ассоциацию с героем незаконченного романа Франца Кафки «Замок» (1922), в котором имя героя – К.

При чтении романа Колтинга-Калифорнии, замечает Дарк, не оставляет ощущение искусственности и одновременно малоизбирательности в придумывании «нового существования старому герою» (7). Так, встреча мистера К. и Стрэдлейтера, теперь двух стариков, получилась вялой, художественно маловыразительной. В романе два главных героя: мистер К. и «автор» (т. е. Сэлинджер), который согласно решению суда не имеет имени. А основной сюжет строится «на своеобразной любви-ненависти автора к герою» (7).

Самыми трогательными и трепетными страницами продолжения «Ловца во ржи» Дарк считает выделенные курсивом монологи романного Сэлинджера. Стремление мистера К. уйти из жизни критик объясняет тем, что герой постоянно ощущает в себе приток другой силы, чужого в себе, т. е. раздвоение. Встреча мистера К. с придуманным Калифорнией писателем Сэлинджером, по мнению Дарка, просто «стилизация под детективное расследование», причем стилизация нарочито нелепая, наивная и фарсовая (7). Концовка романа после встречи мистера К. со своей сестрой Фиби, впавшей в детство и слабоумие старушкой, чрезвычайно туманна. Что ждет мистера К. – санаторий, кладбище, инобытие? Дарк предлагает читателю «нужное подчеркнуть» (7).

В аннотации к русскому переводу романа Дж. Д. Калифорнии спрашивается: «Что же такое «Вечером во ржи. 60 лет спустя» – уважительное посвящение автору-легенде, объяснение в любви к его бессмертному творению или циничная эксплуатация чужого шедевра? Решать – вам». Думается, что ответ содержится в самом вопросе: это, несомненно, – эксплуатация чужого шедевра.

Мемуары Маргарет Сэлинджер «Ловец мечты»

Мемуары дочери писателя Маргарет Энн Сэлинджер выходили в американском издательстве «Washington Square Press» дважды, в 2000 и 2001 гг. Книга состоит из введения, трех частей и заключения (81). Во введении Маргарет благодарит свою мать Клэр и сестру отца Дорис за то, что они рассказали ей о событиях, происходивших в семье Сэлинджера до ее рождения. В первой части, озаглавленной «История семьи. 1900–1955», говорится о том, как ее родители познакомились, подробно описываются семьи каждого из родителей, а также излагаются факты из биографии отца. Послужной список Джерома Дэвида Сэлинджера повествует, что он стал солдатом американской армии весной 1942 г. в возрасте 23 лет. Последнее сражение, в котором участвовал старший сержант Сэлинджер, состоялось 2 мая 1945 г., а вскоре пехотный полк, в котором служил он, открыл командный пост в замке Германа Геринга. Офицеры и солдаты стали выполнять оккупационные обязанности. Старший сержант Сэлинджер попал в госпиталь, но через несколько недель поправился и продолжал работу по денацификации Германии еще много месяцев. Все это описано в одном из его рассказов, печатавшихся во время войны в нескольких толстых журналах.

Далее Маргарет рассказывает об антисемитизме в Америке, апогей которого приходился на 1939–1945 гг. Поскольку отец Сэлинджера был евреем, а его христианка-мать восприняла иудаизм, Маргарет особенно волновал этот вопрос. Она пишет, что после победы над фашизмом – а ее вместе одержали и христиане, и иудеи, воевавшие в одном строю, – расовая дискриминация в США пошла на убыль.

В ходе своей деятельности по денацификации Германии старший сержант Сэлинджер как-то арестовал молодую женщину по имени Сильвия, которая была медицинским работником в фашистской армии. К концу лета 1945 г. Джерри Сэлинджер и Сильвия сочетались браком. Маргарет знает о ней из рассказов сестры отца Дорис. Джерри вернулся в Америку с Сильвией. Однако, пишет Маргарет, такие военные браки долгосрочными не бывали. Через несколько месяцев и этот брак распался, а Сильвия уехала домой в Европу.

Сам Сэлинджер впоследствии редко рассказывал дочери о своих мыслях и ощущениях на войне и после возвращения на родину, но она находит элементы описания таких чувств в произведениях отца, в том числе в романе «Ловец во ржи». В частности, Маргарет имеет в виду ту сцену, когда Холден Колфилд (вне всякого отношения к военному времени) просит мысленно недавно умершего братика Алли спасти его, не дать ему пропасть.

Тетушка Дорис поведала Маргарет (спустя 40 с лишним лет) о том, как они с Джерри нашли в 1952 г. путь в Корниш, где он впоследствии поселился. Сэлинджер получил гонорар за роман «Ловец во ржи» и сказал, что он хочет найти место, где бы он мог жить вдали от города. Они отправились в столицу штата Нью-Гемпшир, где неподалеку от Бостона, в долине реки Коннектикут, Сэлинджер приобрел участок с домом. В день своего 34-летия, в 1953 г., Джерри поселился в купленном доме. Маргарет в связи с этим приводит мечту Холдена Колфилда о хижине неподалеку от леса, где бы он мог прожить остаток жизни.

Далее Маргарет излагает рассказы своей матери Клэр. В 1955 г. Джерри Сэлинджер и Клэр Дуглас, которая за четыре месяца до окончания колледжа бросила учебу, поехали на его стареньком джипе в город Бредфорд в штате Вермонт и вступили в брак. Они везли с собой двух свидетелей – Бэт и Майкла Митчелл (81, с. 85). Впоследствии мать рассказывала Маргарет, что до заключения брака они с Джерри часто виделись с друзьями и ездили в Нью-Йорк и Бостон. Когда же она забеременела, то после четырех месяцев беременности они больше ни с кем не встречались. Джерри потребовал, чтобы Клэр выбросила всех и всё из своей прошлой студенческой жизни. Супруги стали заниматься йогой, но после рождения Маргарет мать оставила эту практику. К тому же отец часто уезжал работать над своими произведениями в Нью-Йорк, Монреаль или какой-нибудь другой город. Когда же в 1960 г. родился сын Мэтью, Джерри позволил жене нанять женщину, чтобы та приводила в порядок дом.

Вообще, Маргарет полагает, что ее отец был «ловцом мечты», как и Холден Колфилд, который мечтал ловить детей на краю оврага. Сэлинджер рассказал дочери, когда он посетил ее летом 1997 г., что имя Маргарет Энн ей дала мать, а он хотел назвать ее так же, как в «Ловце во ржи» назвал сестренку Холдена, – Фиби. Еще он сказал, что мечтал не давать своим новорожденным детям совсем никаких имен, считая, что, когда им будет по двенадцать лет, они сами выберут себе имена. Маргарет иронично замечает, что у отца в это время было три кошки, «которых он называл Кошка-1, Кошка-2 и Кошка-3» (81, с. 107).

Вторая глава называется «Корниш: 1955–1968», в ней идет речь о рождении и жизни Маргарет в доме родителей. Отец не только запрещал ее матери общение с друзьями и другими посетителями, но и не вызывал доктора, когда дочь болела. Мать часто находилась в депрессии, а отец удалялся в построенный им в лесу «дом мечты», чтобы сочинять повести «Фрэнни» и «Зуи» (81, с. 114).

Когда Пегги (домашнее имя Маргарет) была еще совсем маленькой, мать сбежала с ней из Корниша в Нью-Йорк, где крестный отец матери снял им квартиру и договорился с няней, которая сидела с малышкой, пока Клэр ходила на прием к психиатру.

Через четыре месяца, летом 1957 г., Джерри уговорил Клэр вернуться к нему. Она потребовала, чтобы муж разрешил дочке играть с другими детьми, чтобы к ним могли приходить друзья Клэр и чтобы он вызывал доктора, когда дочка заболеет. Сэлинджер согласился на все эти условия. После «бунта Клэр» (так муж называл ее уход из дома) появился список друзей, которым разрешалось их посещать. Среди них был и патер Джон, священник, за которым отец ездил на джипе на станцию Виндзор в штат Вермонт. Когда Пегги было пять лет, патер Джон уехал на юг США, и больше она его не видела, а только получала по почте от него подарки. 13 февраля 1960 г., когда Пегги было пять лет, родился братик Мэтью, и она очень удивилась, что его привезли домой. Пегги знала, что мать поехала рожать ребенка, но не думала, что его привезут домой. Впоследствии в роли «большой сестры» она его развлекала, качала коляску, чтобы он уснул.

Мать читала детям сказки, а отец в основном сочинял для них разные истории. Пегги считала, что истории, сочиненные для нее отличались от тех. которые отец сочинял для Мэтью. Самую длинную из них он рассказывал братику Пегги несколько лет. Это была история о капитане Бруно, который со своими матросами совершал кругосветное путешествие на подводной лодке.

Когда Пегги было уже пять с половиной лет, мать посылала ее и ее подругу Виолу, дочь их уборщицы, относить отцу завтрак в его лесную хижину. Он всегда был рад их приходу и разговаривал с ними только о том, что их интересовало.

Осенью 1961 г. Пегги и ее подруга Виола поступили в первый класс начальной школы в соседнем городке Плейнфилд, где прежде всего полагалось вступить в скаутскую организацию, дать клятву верности, спеть патриотическую песню типа «Янки Дудль» и произнести детскую молитву. В это время родители Маргарет рисовали планы нового дома и советовались с архитектором о том, как перестроить их дом.

Когда Маргарет была в третьем классе, в Далласе был убит 35-й президент США Джон Кеннеди. Она вспоминает, что единственный раз в жизни видела, как отец плакал. Он сидел перед телевизором, показывавшим похоронную процессию, и слезы катились по его щекам. За год до этого Сэлинджер с супругой были приглашены в Белый дом на встречу президента с американскими писателями и художниками.

В то время, пишет Маргарет, многие известные люди в США получали анонимные угрозы. Семья Сэлинджеров не была исключением. Им угрожали украсть детей. Это совпало с распространившейся информацией о том, что знаменитый писатель Сэлинджер стал затворником. Маргарет с юных лет понимала, что она на одну четверть еврейка, поэтому могла попасть в газовую камеру в фашистской Германии. Став взрослой девушкой, она крестилась.

Когда Маргарет исполнилось восемь лет, родители начали заботиться о том, чтобы она читала как можно больше. Мать возила ее в детскую библиотеку, где давали книги на дом, а отец брал ее с собой, когда ездил в библиотеку соседнего колледжа. Он также учил Пегги играть в шашки, в шахматы и смотрел вместе с ней фильмы на кассетах, взятых в кинозале библиотеки. Частенько Маргарет с отцом ездили в Нью-Йорк, они посещали (как Холден Колфилд в «Ловце во ржи») Музей естествознания, Центральный парк, зоопарк и карусель, а также пруд, где водились утки. Иногда они навещали редактора журнала «Нью-Йоркер» Уильяма Шона, которого Сэлинджер попросил стать крестным отцом Маргарет.

Семья Сэлинджеров порой ездила отдыхать на берег Атлантического океана во Флориду, но, поскольку отец не любил, чтобы его, знаменитого писателя, узнавали, они придумывали себе другие имена. Джерри был Джоном, Клэр становилась Мэри, Пегги выбрала имя Анабелла, а Мэтью называл себя Робертом (81,с. 188)

В 1966 г. Сэлинджер начал приучать дочь играть в бейсбол, а мать возила ее один раз в неделю в манеж для обучения верховой езде, но вскоре Пегги отказалась «залазить на коня» (79, с 197). Когда ее отправили отдыхать в летний лагерь, она боялась, что там заставят не только учиться гребле на озере, но и ездить верхом. Но лошади были лишь на рекламе летнего лагеря. В связи с этим Маргарет вспоминает то место в романе «Ловец во ржи», где Холден Колфилд рассказывает, что на рекламе школы Пэнси был изображен юный всадник, который скакал на коне в ходе игры в поло. Учась в этой школе, Холден ни разу не видел лошади на спортивной площадке (81, с. 199).

По возвращении из летнего лагеря Маргарет узнала, что родители собираются развестись. В это время Пегги, как и ее подруги, стала интересоваться проблемами секса. Правда, в романе о юноше Колфилде ее отец написал, что Холден говорил, будто секс его вовсе не интересует (81, с. 213).

В 1966 г. Клэр перевела Маргарет и ее брата Мэтью в другую школу в городке Норвич в штате Вермонт, после окончания которой можно было поступать в колледж. Отец приезжал довольно часто и водил обоих детей обедать в ресторан. Маргарет считает, что в десятилетнем возрасте она совсем не была похожа на десятилетнюю Фиби, описанную в «Ловце во ржи», которая не имела ни одной отрицательной черты характера (81, с. 227).

Вторая часть мемуаров Маргарет завершается рассказом о том, как отец повез ее с братом на экскурсию в Англию и Шотландию во время каникул. В возрасте двенадцати лет её определили в школу-интернат на все оставшееся «время детства» (81, с. 270).

Третья глава мемуаров называется «За пределами Корниша», и в ней автор ведет рассказ о своей взрослой жизни, она часто цитирует роман «Ловец во ржи». Маргарет Энн Сэлинджер окончила Брандейский университет (Brandeis University) с отличием, стала бакалавром искусств, а также действительным членом философского общества «The Phi Beta Kappa». Затем Маргарет училась в Англии в Оксфордском университете, где получила звание магистра философии. После этого она какое-то время посещала лекции в Гарвардской школе богословия. Рецензенты ее книги «Ловец мечты» называют весь текст книги великолепной прозой.

Дальше остановимся на некоторых сюжетах романа «Ловец во ржи», которые цитирует дочь писателя, говоря о жизни своей семьи.

Говоря об основном сюжете романа, т. е. о ловле детей на краю обрыва, Маргарет Сэлинджер полагает, что ее жизнь в семье отца была именно такой, что она была таким ребенком, которому родители уделяли мало внимания (81, с. 275). Такое отношение ее родителей отражено (конечно, безо всякого намека на жизнь семьи писателя) в рассказанном Холденом эпизоде, когда он наблюдал, как мальчик шел не по тротуару, а по краю тротуара возле мостовой, а идущие с ним родители не обращали на это внимания.

Во время посещения Центрального парка в Нью-Йорке, где Пегги каталась на карусели, все было именно так, как за много лет до этого Сэлинджер описал катанье на карусели Фиби. Брошюру с рекламой школы-интерната, где она училась, Маргарет сравнивает с обруганной Холденом брошюрой, восхваляющей школу Пэнси.

Вспоминая, что ее отец не признавал благотворительность, которой занималась мать, Маргарет приводит рассказ Холдена Колфилда о его тетушке, которая обычно шла помогать бедным в моднейшем платье и с напомаженными губами. Во время обучения в Гарвардской школе богословия Маргарет получала воспомоществование, в связи с чем она приводит мысли Холдена, который ненавидел голоса священников, произносивших чрезвычайно фальшиво проповеди. Примерно то же Холден говорил и о юристах, имея в виду своего отца.

В завершение мемуаров Маргарет рассказывает о своем супруге Ларри и о том, что они с ним думают о малыше-сыне, желая быть для ребенка самыми заботливыми родителями. Спустя более 40 лет после опубликования «Ловца во ржи» Маргарет Сэлинджер прочла в газете «The Boston Globe» о детях, которые любят этот роман и захотели познакомиться с писателем. Журналистка пишет, что одна из девочек сказала, что попросила бы писателя быть их «ловцом во ржи» (81, с. 427).

Во втором издании мемуаров Маргарет Сэлинджер приводятся мнения о ее книге рецензентов первого издания под названием «Восхваление Маргарет Сэлинджер и “Ловца мечты”». В цитате из газеты «Нью-Йорк Таймс», что в мемуарах Маргарет содержится информация, которая помогает повысить отношение читателей к творчеству Сэлинджера. Рецензенты пишут, что мемуары дают беспрецедентное описание жизни и творчества восхитительного, уединившегося от внешнего мира писателя-затворника.

Рецензент «Нью-Йорк Пост» полагает, что мемуары дочери Сэлинджера проливают свет на автобиографические элементы творчества писателя и отличаются тончайшей психологической оценкой такового. В газете города Питтсбург говорится, что в своей потрясающей прозе дочь Сэлинджера оценивает отца, приводя отзывы о его книгах и повестях.

«Академический обзор художественного творчества писателей» приходит к выводу, что мемуары Маргарет Сэлинджер – самая лучшая работа из всех литературно-критических трудов о произведениях Дж. Д. Сэлинджера. «Ричмонд Таймс-диспетч» считает, что писателю повезло иметь такую блистательную дочь. Она мастерски интерпретирует отцовский труд, великолепно балансируя между рассказом о поведении своего отца в жизни и отображением всего этого в его творчестве.

В «Послесловии» приводится изложение работы двоюродного брата Дж. Д. Сэлинджера – Джея Голдберга «Сэлинджеры. Семейный альбом». Их дедушка Симон Сэлинджер родился в 1860 г. в Литве в еврейской семье. Когда ему было двенадцать лет, он сбежал из дому и скитался по Европе, поскольку городок, в котором жил, принадлежал Пруссии. Однажды беспризорного мальчика увидели раввин Морис Каплан и его жена и взяли в свою семью, где уже было семеро детей. В 1876 г. семейство Капланов эмигрировало в Америку.

В 1882 г. Симон Сэлинджер женился на дочери Капланов Фанни. Их сын Сол был отцом Дж. Д. Сэлинджера. Он родился в 1887 г., а в 1888 г. семейство переехало в Луисвилл в штате Кентукки. В 1907 г. все перекочевали в Чикаго, где Сол познакомился с 17-летней христианкой Мэри Джиллик. Они поженились, но долго скрывали свой брак. Она приняла имя Мириам, когда официально перешла в иудаизм, и они стали жить в Нью-Йорке, где и родился Санни – Джером Дэвид Сэлинджер (позднее его уменьшительным именем стало имя Джерри).

В конце своих воспоминаний двоюродный брат Дж. Д. Сэлинджера рассказывает, что Санни в детстве был очень дружелюбным мальчиком и «читал, читал, читал все время. У него всегда в руке была книга» (79, с. 445). А сам Джей Голдберг был всего на три месяца старше Санни Сэлинджера.

Маргарет Энн Сэлинджер считает воспоминания Джея, двоюродного брата ее отца, самым лучшим, трогательным и неожиданным подарком, который она получила вскоре после опубликования первого варианта ее мемуаров.

Заключение

Судьба знаменитого романа американского писателя Джерома Дэвида Сэлинджера «Ловец во ржи», переведенного на множество языков и получившего вопреки воле автора продолжение, написанное шведским писателем и издателем Фредриком Колтингом, взявшим псевдоним Дж. Д. Калифорния, не уникальна. Подобные примеры можно найти в мировой литературе. Зачастую продолжение известного произведения, написанное знаменитым человеком, является не более чем жалким подражанием. Но, правда, не всегда.

В 1835 г. Оноре де Бальзак написал своеобразное продолжение произведения английского писателя Чарльза Роберта Мэтьюрина (1782–1824) «Мельмот Скиталец» («Melmoth the Wanderer», 1820). Гениальным это произведение Ч. Р. Мэтьюрина считал А. С. Пушкин. В. Г. Белинский называл роман Мэтьюрина «…мрачным, фантастическим и могущественным произведением, в котором так прекрасно выражена мысль об эгоизме»[8]. «Мельмот Скиталец» – это готический роман позднего периода, которому свойственна романтическая символика.

Оноре де Бальзак написал свое продолжение романа Мэтьюрина под названием «Примиренный Мельмот» («Melmoth réconcilié»). Он сатирически переосмыслил сюжет романа «Мельмот Скиталец», вывернул этот сюжет наизнанку, и получилось не продолжение романа, а пародия на него. Но, конечно, О. де Бальзак – неповторимый мастер слова, классик, и сравнивать его пародию с продолжениями разных романов, исполненными в другие времена и другими «продолжателями», невозможно. Правда, следует сказать, что сам Ч. Р. Мэтьюрин заимствовал общие контуры сюжета в своем «Мельмоте Скитальце» из неоконченного романа Дени Дидро (1713–1784) «Монахиня» (1760). Оттуда же Мэтьюрин взял и вставную новеллу «Рассказ испанца». Неоконченный роман «Монахиня» рисует трагическую историю насильно заточенной в монастырь девушки Сюзанны.

Роман Мэтьюрина «Мельмот Скиталец» использовал и американский писатель Натаниел Хоторн (1804–1864), который взял за основу новеллу «Повесть об индийских островитянах» из романа Мэтьюрина, когда сочинял свой роман «Феншоу» («Fanshaw», 1828). Этот роман у Хоторна оказался неудачным, в литературной энциклопедии, в статье об американском писателе, роман «Феншоу» даже не упоминается.

Интересный пример использования известного художественного произведения знаменитейшим нашим поэтом «на все времена» привела Анна Ахматова в работе «Тайны ремесла» (М., 1986). Она пишет, что роман «Адольф» (1816) французского писателя Бенжамена Констана (1767–1830) использовал Александр Сергеевич Пушкин в письме Онегина «Я знаю, век уж мой измерен…» и в романтической трагедии «Каменный гость». Анна Ахматова указывает на целый ряд дословных переводов цитат из «Адольфа» в этих пушкинских текстах.

Отрицательным примером использования чужого сюжета в мировой литературе могут служить два продолжения (англ. sequel) романа «Унесенные ветром» американской писательницы Маргарет Митчелл (1900–1949). Роман «Унесенные ветром» («Gone with the Wind») вышел в свет в 1936 г., получил Пулитцеровскую премию и был переведен на несколько десятков языков. В романе «Унесенные ветром» от лица его героини Скарлетт О’Хара повествуется о горечи поражения южан в Гражданской войне в США между Севером и Югом (1861–1865), которая привела к уничтожению рабства, и о любовных отношениях героев.

Невероятная популярность романа Маргарет Митчелл, который в год выхода в свет был продан в США в количестве одного миллиона экземпляров (в настоящее время число продаж доходит почти до ста миллионов), привела к тому, что некоторые авторы написали свои собственные продолжения романа. Маргарет Митчелл об этом узнать не довелось: в 1949 г. она погибла, переходя через улицу в Атланте. Ее сбил таксомотор, внезапно выскочивший из-за поворота. Митчелл отправили в больницу, где она скончалась не дожив до 50 лет. Литературоведов, обсуждающих ее единственный роман «Унесенные ветром», утешает тот факт, что еще при жизни писательницы в 1939 г. при закрытии Всемирной выставки в Нью-Йорке роман был помещен во «временную капсулу», которую закопали на территории выставки для потомков, т. е. для жителей 6939 г.

Попытку написать продолжение «Унесенных ветром» в 1978 г. сделала литературный критик Энн Эдвардс. Ее продолжение книги Митчелл издательства отказались публиковать. Тогда Энн Эдвардс написала работу о самой Митчелл и назвала ее «Дорога в Тару» («The Road to Tara», 1983). Два следующих продолжения романа «Унесенные ветром» не только изданы в США, но и переводятся на другие языки.

В 1992 г. издательство «Художественная литература» выпустило перевод романа Александры Риплей «Скарлетт». В США это продолжение «Унесенных ветром» вышло в 1991 г., и оно было опубликовано в нескольких других англоязычных странах. Однако многие критики считают, что «Скарлетт» А. Риплей – лишь жалкое подражание «Унесенных ветром».

В 1994 г. в Одессе было переведено еще одно продолжение романа Маргарет Митчелл – «Унесенные ветром. Век ХХ». Его написал американский автор Уоллер Джеймс, и роман опять-таки переводится в различных странах. Словом, как видим, судьба «Ловца во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера не уникальна.

В завершение приведем мнение о стиле романа «Ловец во ржи» Т. Л. Морозовой. В работе «Образ молодого американца в литературе США» она пишет, что стиль прозы Сэлинджера четко сбалансирован, сравнивает его со стилистикой романов Дж. Керуака, Дж. Апдайка и С. Беллоу (13, с. 57–69).

Список литературы

1. Анастасьев Н. Миры Джерома Сэлинджера // Молодая гвардия. – М., 1965. – № 2. – С. 292–302.

2. Анджапаридзе Г. Потребитель? Бунтарь? Борец? Заметки о молодом герое западной прозы 60-х – 70-х годов. – М.: Молодая гвардия, 1982. – 190 с.

3. Борисенко А. Сэлинджер начинает и выигрывает. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/7/bo16.html.

4. Галинская И. Л. Философские и эстетические основы поэтики Дж. Д. Сэлинджера. – М.: Наука, 1975. – 109 с.

5. Галинская И. Л. Загадки известных книг. – М.: Наука, 1986 – 126 с.

6. Голденков М. А. Осторожно! Hot dog! Современный активный English. – М.: ЧеРо, Юрайт, 2002. – 272 с.

7. Дарк О. Джон Дэвид Калифорния. Вечером во ржи. 60 лет спустя. – Режим доступа: http://os.colta.ru/literature/events/details/35320/?expand=yes#expand.

8. Калифорния Дж. Д. Вечером во ржи: 60 лет спустя. – СПб.: Домино; М.: Эксмо, 2012. – 352 с.

9. Копылова В. Не над пропастью не во ржи // Московский комсомолец. – М., 2012. – № 29 (35), 10–16 февраля. – С. 20.

10. Кустова Л. С. Роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и его перевод на русский язык // Вестник МГУ. Филология, журналистика. – М., 1964. – № 1. – С. 68–81.

11. Лидский Ю. Я. Очерки об американских писателях XX века. – Киев: Наукова думка, 1968. – 267 с.

12. Медникова Э. Комментарий. Список сленговых отклонений от фонетической нормы // Salinger J. D. The Catcher in the Rye. – М.: Progress Publishers, 1968. – P. 214–248.

13. Морозова Т. Л. Образ молодого американца в литературе США (битники, Сэлинджер, Беллоу, Апдайк). – М.: Высш. школа, 1969. – 95 с.

14. Мулярчик А. Послевоенные американские романисты. – М.: Худож. лит., 1980. – 279 с.

15. Мулярчик А. Предисловие // Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи. Повести. Рассказы. – М.: Правда, 1991. – С. 3–20.

16. Орлова Р. Рецензия на книгу Сэлинджера «Выше балки, строители и Сеймур: первое знакомство» // Современная художественная литература за рубежом. – М., 1963. – № 12. – С. 59–62.

17. Петренко Д. И. Роман Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и его переводы на русский язык. – Ставрополь: Изд-во Ставроп. гос. ун-та, 2009. – 237 с.

18. Райт-Ковалева Р. К читателям // Сэлинджер Дж. Д. Повести. Рассказы. – М.: Молодая гвардия, 1965. – С. 3–8.

19. Самарин Р. М. Проблемы гуманизма в современной литературе капиталистических стран // Гуманизм и современная литература. – М., 1963. – С. 168–214.

20. Сэлинджер Дж. Д. Повести. Рассказы. – М.: Молодая гвардия, 1965. – 256 с.

21. Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи. Повести. Рассказы. – М.: Правда, 1991. – 608 с.

22. Сэлинджер Дж. Д. Обрыв на краю ржаного поля детства. Девять рассказов / Пер. с англ. С. А. Махова. – М.: Аякс Лтд, 1998. – 311 с. – (Фамилия изменена – Салинджер)

23. Сэлинджер Дж. Д. Собрание сочинений. Роман. Повести. Рассказы / Пер. с англ. М. Немцова. – М.: Эксмо, 2008. – 704 с.

24. Топоров В. Бьют часы, ядрена мать! – Режим доступа: http://www.chaskor.ru/p.php?id=1121.

25. Тугушева М. Предисловие // Salinger J. D. The Catcher in the Rye. – M.: Progress Publishers, 1968. – P. 3–21.

26. Хомяков В. А. Соотношение реализма и модернизма в повестях Дж. Д. Сэлинджера // Проблемы реализма и модернизма в русской и зарубежной литературах. – Архангельск, 1965. – С. 98–100.

27. Хомяков В. А. Сэлинджер-новеллист // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института. – Ленинград, 1966. – Т. 306. – С. 240–250.

28. Хомяков В. А. О декадентских тенденциях в творчестве Сэлинджера // Ученые записки Вологодского государственного педагогического института. – Вологда, 1967. – Т. 33, Вып. 1. – С. 63–76.

29. Alexander Ch. A. Salinger’s «The Catcher in the Rye»: (A critical commentary). – N.Y.: Twayne, 1966. – 73 p.

30. Alexander P. Salinger: A biography. – Los Angeles, Calif.: Renaissance Books, 1999. – 351 p.

31. Barr D. Saints, pilgrims and artists // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 170–176.

32. Branch E. Mark Twain and J. D. Salinger. A study in literary continuity // Grunwald Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 205–217.

33. Bratman F. Holden, 50, still catches. – Mode of access: http://www.nytimes.com/books/98/09/13/specials/salinger-holden.html.

34. California J. D. 60 years later. Coming through the rye. – Great Britain: Windupbird Publishing Ltd, 2009. – 277 p.

35. Chan S. Judge rules for J. D. Salinger in «Catcher» copyright suit. – Mode of access: http://www.nytimes.com/2009/07/02/books/02salinger.html?ref=jdsalinger.

36. Costello D. P. The language of «The Catcher in the Rye» // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 266–276.

37. Davies R. Review of 60 years later: Coming through the rye. – Mode of access: http://www.abebooks.com/books/coming-through-catcher-rye/60-years-later.shtml.

38. De Courcy A. Why did J. D. Salinger spend the last 60 years hiding in a shed writing love notes to teenage girls? – Mode of access: http://www.dailymail.co.uk/news/article-1246881.

39. Fiedler L. The eye of innocence // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 218–245.

40. Fiene D. J. D. Salinger: A bibliography // Wisconsin studies in contemporary literature. – Madison, 1963. – Vol. 4, № 1. – P. 109–149.

41. Flood A. «Catcher in the Rye» sequel published, but not by Salinger. – Mode of access: http://www.guardian.co.uk/books/2009/may/14/catcher-in-the-rye-sequel.

42. Fosburgh L. J. D. Salinger speaks about his silence. – Mode of access: http://www.nytimes.com/books/98/09/13/specials/salinger-speaks.html.

43. French W. J.D. Salinger. – N.Y.: Twayne Publishers, 1963. – 191 p.

44. French W.G. J. D. Salinger revisited. – Boston: Twayne, 1988. – XV, 147 p.

45. Galloway D. The absurd hero in American fiction. Updike. Styron. Bellow. Salinger. – Austin; L.: Univ. of Texas press, 1966. – XVII, 257 p.

46. Geismar M. The Wise child and the New Yorker school of fiction // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 87–101.

47. Green M. The image-maker // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 247–253.

48. Grunwald H. A. (ed.). Salinger. A critical and personal portrait. – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – XXIX, 287 р.

49. Gwinn F. L., Blotner J. L. The early stories // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 259–266.

50. Hagopien J. «Pretty mouth and green my eyes»: Salinger’s Paolo and Francesca in New York. // Modern fiction studies. – Lafayette, 1966. – Vol. 12, № 3. – P. 349–354.

51. Hamilton, J. In search of J. D. Salinger. – L.: Minerva Press, 1988. – 222 p.

52. Hassan J. The rare Quixotic gesture // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 138–163.

53. Hassan J. Almost the voice of silence: The later novelettes of J. D. Salinger // Wisconsin studies in contemporary literature. – Madison, 1963. – Vol. 4, № 1. – P. 5–20.

54. Heiserman A., Miller J. E., jr. Some crazy cliff // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 196–205.

55. Hicks G. The search for wisdom // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 191–194.

56. Hochman W. Review: Salinger Margaret A. Dream Catcher: A Memoir. – N.Y.: Washington Square Press. – 400 p. – Mode of access: http://wac.colostate.edu/aw/reviews/salinger_2000.htm.

57. J. D. Salinger and the critics / Ed. by W. F. Belcher and J. W. Lee. – Belmont (Calif.): Wadsworth, 1962. – VIII, 179 p.

58. J. D. Salinger biography. – Mode of access: http://www.notablebiographies.com/Ro-Sc/Salinger-J-D.html.

59. J. D. Salinger. – Mode of access: http://www.nndb.com/people/743/000022677.

60. J. D. Salinger. – Mode of access: http://topics.nytimes.com/top/reference/timestopics/people/s/j_d_salinger/index.html.

61. Kakutani M. From Salinger, a new dash of mystery. – Mode of access: http://www.nytimes.com/1997/02/20/books/from-salinger-a-new-dash-of-mystery.html.

62. Kakutani M. Of teen angst and an author’s alienation. – Mode of access: http://www.nytimes.com/2010/01/29/books/29appraisal.html?ref=jdsalinger.

63. Kazin A. «Everybody’s favorite» // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 43–52.

64. Leitch D. The Salinger myth // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 69–77.

65. Lettis R. J. D. Salinger: The Catcher in the Rye. – N.Y.: Barron’s Educational Series, 1964. – 50 p.

66. Lundquist J. J. D. Salinger. – N.Y.: Ungar, 1979. – IX, 194 p.

67. McDowell E. Visit with J. D. Salinger. – Mode of access: http://www.nytimes.com/books/98/09/13/specials/salinger-visit.html.

68. McGrath Ch. J. D. Salinger, literary recluse, dies at 91. – Mode of access: http://www.nytimes.com/2010/01/29/books/29salinger.html?pagewanted=all.

69. Mizener A. The love song of J. D. Salinger // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 23–36.

70. Parker Ch. «Why the hell not smash all the windows» // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 254–258.

71. Pecchenino D. «If you want to know the truth»: Fair use, authenticity, and J. D. Salinger // American literature. – Durham, 2011. – Vol. 83, № 3, September – P. 597–619.

72. Phillips P. Salinger’s Franny and Zooey // Mainstream. – N.Y., 1962. – Vol. 15, № 1. – P. 32–39.

73. Pinsker S. The Catcher in the Rye. Innocence under pressure. – N.Y.: Twayne Publishers, 1993. – XVI, 108 p.

74. Roemer D. M. The personal narrative and Salinger’s «Catcher in the Rye». – Mode of access: http://www.jstor.org/discover/10.2307/1499640.

75. Romano J. Salinger was playing our song. – Mode of access: http://www.nytimes.com/books/98/09/13/specials/salinger-song.html.

76. Salinger J. D. Franny and Zooey. – N.Y.: Bantam Books, 1969. – 202 p.

77. Salinger J. D. The Catcher in the Rye. – N.Y.: Bantam Books, 1969. – 214 p.

78. Salinger J. D. Nine stories. – N.Y.: Bantam Books, 1968. – 198 p.

79. Salinger J. D. Raise high the roof beam, carpenters and Seymour: An introduction. – N.Y.: Bantam Books, 1968. – 213 p.

80. Salinger J. D. Hapworth 16, 1924. // New Yorker. – N.Y., 1965. – Vol. 91, June 19. – P. 32–113.

81. Salinger M. A. Dream catcher: A memoir. – N.Y.: Washington Square Press, 2001, – XIV, 459 p.

82. Smith D. Salinger’s daughter writes of her father obsessions. – Mode of access: http://www.nytimes.com/2000/08/31/books/salinger-s-daughter-writes-of-her-father-s-obsessions.html.

83. Stevenson D. L. The mirror of crisis // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 36–41.

84. Studies in J. D. Salinger. Reviews, essays and critiques of «The Catcher in the Rye» and other fiction / Ed. by M. Laser and N. Fruman. – N.Y: Odyssey, 1963. – XI, 272 p.

85. The invisible man: A biographical collage // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 1–21.

86. Wakefield D. The search for love // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 176–191.

87. Weber M. Reading Salinger’s silence // New England review. – L., 2005. – Vol. 26, № 2. – P. 118–141.

88. Wiegand W. Seventy-eight bananas // Salinger. A critical and personal portrait / Grunwald H. A. (ed.). – N.Y.; Evanston; L.: Harper & Row, 1963. – P. 123–136.

Наследие Михаила Булгакова в современных толкованиях

Александру Пиперскому

Введение

Сочинять Михаил Булгаков стал в юном возрасте. Это были, по собственному его свидетельству, «обличительные фельетоны» на манер сказок Салтыкова-Щедрина, из-за чего их автору приходилось порой «ссориться с окружающими и выслушивать горькие укоризны». Одна из тогдашних знакомых семьи Булгаковых вспоминала, что, будучи еще совсем маленьким, Михаил поражал всех своей начитанностью и знанием музыки. Сама обстановка в семье, члены которой были историками, филологами, музыкантами, врачами, благоприятствовала становлению широких культурных и литературных интересов Булгакова – гимназиста и студента.

В материалах биографии писателя находим подробные характеристики многих его киевских гимназических и университетских наставников. Это и преподаватель древних языков П. Н. Бодянский, и преподаватели русского языка и словесности Н. А. Петров, М. И. Тростянский, Ю. А. Яворский, и учитель латинского языка А. О. Поспишиль, и преподаватель географии Н. Т. Челкунов. В старших классах гимназии курс философской пропедевтики (т. е. предварительные понятия о науке) читал профессор Г. И. Челпанов. Среди знаменитых медиков, профессоров медицинского отделения Киевского университета св. Владимира, оказавших влияние на студента Михаила Булгакова, есть много имен, память о которых живет в Киеве и сегодня. Блюстителем церковно-археологического музея при Киевской Духовной академии, где преподавал отец будущего писателя Афанасий Иванович Булгаков, был крестный Михаила – Николай Иванович Петров, автор трудов по истории украинской литературы XVIII–XIX в. Профессор Н. И. Петров также преподавал в Духовной академии, он читал теорию словесности, историю русской и иностранных литератур, и отец М. А. Булгакова был в числе его любимых учеников.

Список учителей и наставников молодого Булгакова можно было бы в какой-то мере дополнить еще одним именем, поскольку дальние истоки некоторых ассоциаций и аллюзий романа «Мастер и Маргарита» берут свое начало, на наш взгляд, в том влиянии, которое оказывали на гуманитарные интересы киевской студенческой и гимназической молодежи пользовавшиеся у нее немалой популярностью лекции и семинарские занятия по западноевропейской литературе приват-доцента Киевского университета св. Владимира графа Фердинанда Георгиевича де ла Барта (1870–1916).

Впервые об этих лекциях и семинарах мы услышали в конце 40-х годов ХХ в. (и вне связи с юношескими культурными интересами М. А. Булгакова, произведения которого начали печататься в СССР только в 60-е годы) от нашего профессора И. В. Шаровольского, преподававшего в то время в Киевском университете на филологическом факультете введение в германскую филологию и готский язык. И. В. Шаровольский, уже очень старый в ту пору человек, руководил занятиями студентов у себя на дому и здесь, оставляя своих учеников иногда для чаепития, рассказывал в числе прочего о глубоких знаниях и незаурядном лекторском и переводческом таланте Ф.Г. де ла Барта, с которым они вместе в 1900-е годы были в Киевском университете св. Владимира молодыми приват-доцентами историко-филологического факультета.

Ф.Г. де ла Барт, известный уже своим переводом «Песни о Роланде» (1897), удостоенным академической Пушкинской премии (и не утерявшим художественной ценности и поныне), жил и работал в Киеве с 1903 по 1909 г. Он преподавал в Киевском университете св. Владимира провансальский язык. В этот период в Киеве был выпущен целый ряд книг и брошюр Ф.Г. де ла Барта по истории всеобщей литературы и искусства: «Французский классицизм в литературе и искусстве» (1903), «Импрессионизм, символизм и декадентство» (1903), «Беседы по истории всеобщей литературы и искусства: Средние века и Возрождение» (1903), «Шатобриан и поэтика мировой скорби» (1905), «Литература и действительность в пору Великой французской революции» (1906), «Разыскания в области романтической поэтики и стиля» (1908). У юных киевских интеллектуалов, в круг которых входил и Михаил Булгаков, пользовались большим успехом лекции и семинарские занятия де ла Барта, где подробно комментировались средневековые провансальские литературные памятники, в том числе становившаяся в ту пору во Франции все более знаменитой эпическая поэма XIII в. «Песня об альбигойском крестовом походе». Упоминаем об этом только потому, что в свое время в работе «Загадки известных книг» (М., 1986) нам удалось показать, какую роль сыграли в романе «Мастер и Маргарита» те импульсы приобщения к богатейшей провансальской средневековой литературе, которые будущий писатель первоначально ощутил, как нам представляется, в свои гимназические и студенческие годы благодаря культурно-педагогической и литературно-просветительской деятельности в Киеве Фердинанда Георгиевича де ла Барта.

Довольно большая и, по свидетельству родных Булгакова, хорошо подобранная московская библиотека писателя была после его смерти, как пишет М. О. Чудакова, почти «полностью распродана и частично раздарена». Из обширного собрания сегодня известны лишь немногим более восьмидесяти изданий. Лидия Яновская в комментариях к дневнику Елены Булгаковой уточняет: «Небольшая часть, по-видимому, была расхищена после смерти писателя; значительная часть распродана Еленой Сергеевной в очень тяжелые для нее 40-е и 50-е годы (сделанная ею опись проданной библиотеки не найдена); часть утрачена после смерти Елены Сергеевны». Но если бы даже имелся перечень томов исчезнувшей библиотеки, то и он вряд ли бы помог обрисовать круг чтения Булгакова сколько-нибудь полно, особенно книжные интересы писателя в 1928–1939 гг., когда, создавая в числе других произведений роман «Мастер и Маргарита», он трудился нередко в государственных библиотеках, и прежде всего в Ленинской (ныне Российская Государственная Библиотека).

Сразу же оговоримся. Под словами «книжные интересы писателя» мы в данном случае подразумеваем в первую очередь не литературно-художественные аспекты чтения Булгакова (т. е. его включенность в отечественную и мировую литературную традицию), а контекст религиозный, философский и исторический. В этом плане М. О. Чудакова в 1976 г. показала, что Булгаков основательно проштудировал книгу М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом», выписки из которой он использовал при создании «демонологических» глав своего последнего романа, и что некоторые другие аксессуары из той же демонологической сферы «Мастера и Маргариты» были почерпнуты им из статей энциклопедии Брокгауза – Ефрона о демонологии, демономании, дьяволе, колдовстве и шабаше ведьм.

В 1977 г. этот список был дополнен английской исследовательницей Лесли Милн, установившей, что из статьи в Брокгаузе о чародействе писателем было взято имя служительницы Воланда – Геллы.

В 1981 г. Л. Л. Фиалкова показала, что Булгаков использовал в тексте романа опубликованную в 1923 г. в «Красной ниве» рецензию поэта Сергея Городецкого на пьесу С. М. Чевкина «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины». Городецкий пьесу раскритиковал, а Булгаков положил текст рецензии в основу разбора Берлиозом поэмы Ивана Бездомного.

В 1986 г. автору этих строк удалось показать в работе «Загадки известных книг», что одним из прототипов образа Мастера был украинский философ XVIII в. Григорий Саввич Сковорода, а эстетическая программа романа «Мастер и Маргарита» была почерпнута писателем из предисловия Владимира Сергеевича Соловьева к повести-сказке Э. Т. А. Гофмана «Золотой горшок».

Что касается книжных источников, философских начал и концептуально-исторической подосновы так называемых «древних» глав романа, то таковые и поныне находятся в стадии выявления.

Неразрешимый спор в булгаковедении

Помоги, Господи, кончить роман.

Роман нужно окончить.

Теперь! Теперь!

М. Булгаков

Вопрос о количестве редакций «Мастера и Маргариты», «последнего закатного романа»[9] Михаила Афанасьевича Булгакова, до сих пор остается в среде булгаковедов спорным и, видимо, так никогда и не будет разрешен.

Исследовательница творчества Булгакова Мариэтта Чудакова неоднократно утверждала, что в архиве писателя остались восемь редакций[10] романа «Мастер и Маргарита», причем, будучи сотрудником Отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ныне Российская Государственная Библиотека – РГБ), она впервые заявила об этом еще в 1976 г. в своих «Материалах для творческой биографии писателя».

Между тем, другая исследовательница творчества Булгакова Лидия Яновская, которая была хорошо знакома с вдовой писателя Еленой Сергеевной Булгаковой, уверена, что «восемь редакций романа», якобы «оставшиеся» после смерти Булгакова в его архиве, – это не что иное, как миф, созданный сотрудниками Отдела рукописей. Исследовательница даже иронизирует по этому поводу: «Версия показалась необыкновенно заманчивой, и уже на ней, как на постаменте, стала вырисовываться новая легенда: дескать, существует цепочка прекрасных и законченных редакций-романов «Мастер и Маргарита», из которых каждый не хуже другого, и следующую редакцию автор создавал потому, что не мог опубликовать предыдущую. Высказывались сожаления, что не изданы другие редакции романа, и обещания, что рано или поздно в свет выйдет все»[11].

Когда в 1966 г., рассказывает далее Л. Яновская, вдова писателя Елена Сергеевна Булгакова сдала в Отдел рукописей черновые тетради и машинописные копии романа, их условно разделили («раскидали», пишет исследовательница) на восемь редакций, поскольку, дескать, так было удобнее составлять опись или хранить материалы в архивных «картонах». Сделано это было, добавляет Л. Яновская, уже после смерти Елены Сергеевны, которая скончалась в 1970 г.

За основу деления рукописей Булгакова на восемь редакций, продолжает Л. Яновская, взяли в Отделе рукописей первую главу: «Если тетрадь начиналась с полностью переписанной первой главы, это считалось началом новой редакции, все прочие рассматривались как продолжения, варианты и т. д.»[12] И действительно, первая глава сохранилась даже не в восьми, а в девяти редакциях, напоминает исследовательница. А вот пятая глава «Было дело в Грибоедове» насчитывает чуть ли не одиннадцать редакций[13]. Что же касается главы второй («Понтий Пилат»), то, по подсчетам Л. Яновской, имеется лишь три ее редакции: наброски то ли 1928, то ли 1929 г., глава под названием «Золотое копье» и близкий к окончательному текст в первой полной рукописной редакции романа. «А затем еще интереснейшая правка главы при диктовке на машинку, и снова правка уже по машинописи»[14].

Если же говорить о количестве редакций «Мастера и Маргариты» в целом, то Л. Яновская насчитывает их всего шесть, отчего соответствующим образом и названа первая глава ее книги «Треугольник Воланда» – «Шесть редакций романа».

Первая редакция романа была начата в 1928 или 1929 г., пишет Л. Яновская. В ней нет Маргариты, но рассказ о Иешуа и Пилате сразу же присутствует в сцене встречи на Патриарших прудах. Так что обе темы – «роман о дьяволе» и тема Пилата – существовали вместе с самого начала работы. Первая редакция романа была автором сожжена в 1930 г., о чем сам писатель сообщил в Письме Правительству СССР: «И лично я, своими руками, бросил в печку черновик романа о дьяволе…»[15]. От сожженного в печи «романа о дьяволе», считает Л. Яновская, остались предшествующие черновые тетради, «отброшенные раньше, разорванные раньше и именно поэтому сохранившиеся»[16]. Впрочем, эти черновики автор хранил «чрезвычайно аккуратно и при жизни его они выглядели целыми, несмотря на разорванные и вырванные страницы»[17].

Границы между редакциями романа «Мастер и Маргарита», полагает Л. Яновская, иногда размыты. Во второй редакции история любви Мастера и Маргариты шла от лица Маргариты. И в тетрадях второй редакции, как и в первой, «вырезаны, вырваны, то аккуратно, то небрежно, многие листы»[18]. Во второй редакции Воланд вовсе не дьявол-искуситель, а Князь тьмы, и уже написана глава «Ночь», которая в этой редакции представляется Булгакову сначала последней, потом предпоследней. Однако вторая редакция – единственная, в которой нет «древних» глав об Иешуа и Пилате: они пока не написаны.

Третью редакцию Л. Яновская называет гипотетической. Исследовательница считает, что утрачена тетрадь, начинавшаяся с даты 1.VII.1935 г. и с главы о Маргарите. В архиве такой тетради нет, и Л. Яновская полагает, что тетрадь была уничтожена самим Булгаковым, но следы ее сохранились в четвертой редакции, поскольку там без всяких помарок и исправлений написана глава о великом бале у сатаны.

Четвертую редакцию «Мастера и Маргариты» Л. Яновская называет «первой полной», она состоит из шести тетрадей со сплошной нумерацией страниц[19]. Здесь в свите Воланда, когда он стоит на террасе высоко над городом, присутствует и Гелла: «Пятеро всадников и две всадницы поднялись вверх и поскакали»[20]. В дальнейшем Геллу из этого полета в вечность Булгаков уберет, навсегда оставив ее на земле.

В последних числах мая и по 24 июня 1938 г. Булгаков диктует пятую редакцию романа (первую и единственную машинописную) сестре жены О. С. Бокшанской. По тексту машинописи шла правка, а на обороте машинописных листов делались дополнения и замены. Правку по машинописи можно считать шестой редакцией романа, заключает Л. Яновская.

Существуют также так называемые «материалы» к роману. Отдельные тетради под таким названием Булгаков заводит в 1938–1939 гг. В этих тетрадях, одна из которых названа «Роман. Материалы», приводятся выписки из различных книг и источников по истории евреев и из ряда работ о жизни Иисуса Христа. Л. Яновская считает, что таких тетрадей было две, но в Отделе рукописей хранится лишь одна из них, хотя в конце 1966 г. Елена Сергеевна сдала в Отдел рукописей обе тетради.

В 1992 г. заведующий сектором Отдела рукописей, в котором и ныне хранится архив Булгакова, Виктор Лосев не отступает от канона, установленного сотрудниками этого отдела около тридцати лет назад. В статье, предваряющей публикацию части черновых вариантов «закатного романа» Булгакова и первой полной рукописной его редакции, он уверенно заявляет, что редакций существует восемь. Исследователь считает первой редакцией тетрадь, имеющую несколько названий, из которых ясно читается лишь одно – «Черный маг». Из других названий сохранились на оборванном первом листе лишь слова «Сны… Гастроль»…[21]

Второй редакцией В. Лосев называет тетрадь, на которой написано: «Черновики романа. Тетрадь II». Именно эту редакцию своего «романа о дьяволе» Булгаков частично уничтожил, а относится она к 1928–1931 гг.

В 1932 г. писатель вновь возвращается к «роману о дьяволе», как он сам его называл, причем на титульном листе новой тетради он наметил еще ряд названий книги: «Великий канцлер», «Сатана», «Вот и я», «Шляпа с пером», «Черный богослов», «Он появился», «Подкова иностранца». А в другом месте этой же тетради Булгаков записывает еще несколько названий: «Он явился», «Происшествие», «Черный маг», «Копыто консультанта». Эту редакцию романа «Мастер и Маргарита» В. Лосев считает третьей и именно ее публикует, взяв в качестве названия первое из намеченных писателем – «Великий канцлер». Данную редакцию В. Лосев датирует 1932–1934 гг.[22].

30 октября 1934 г. Булгаковым была начата еще одна тетрадь, которая содержит ту самую знаменитую печальную фразу: «Дописать раньше, чем умереть»[23]. В июле 1936 г. в завершение главы «Последний полет» Булгаков начертал слово «Конец». По подсчетам хранителя булгаковских рукописей, это и была четвертая редакция романа, получившего впоследствии название «Мастер и Маргарита». Из большей части глав третьей и четвертой редакций, пишет В. Лосев, образовалась «первая относительно полная рукописная редакция»[24].

Пятая редакция романа предположительно создавалась в 1937 г., считает В. Лосев. Она имеет название «Князь тьмы» и содержит всего тринадцать глав (в тексте романа, который печатается в наше время, 32 главы и эпилог). 12 ноября 1937 г. в дневнике Е. С. Булгаковой впервые зафиксировано ставшее классическим окончательное название «романа о дьяволе»: «Вечером М. А. работал над романом о Мастере и Маргарите»[25].

Так Булгаков начал работу над шестой, по мнению В. Лосева, редакцией романа, который обрел уже свое нынешнее название. Шестая редакция была закончена 22–23 мая 1938 г., и хранитель булгаковского архива называет ее второй полной рукописной редакцией романа. Под седьмой и восьмой редакциями В. Лосев разумеет коррективы, вносившиеся писателем при перепечатке текста, а также ту правку, которая производилась уже самой Еленой Сергеевной под диктовку смертельно больного писателя в последние полгода его жизни в 1939 и 1940 гг.

Б. Соколов, автор вышедшей в 1996 г. «Булгаковской Энциклопедии», упоминает о раннем варианте романа «Мастер и Маргарита» – «Мания фурибунда», сданном писателем под расписку в московское издательство «Недра» в 1929 г. Редакций же «Мастера и Маргариты» Б. Соколов насчитывает только три. Первая редакция романа, полагает он, «была уничтожена автором 18 марта 1930 г. после получения известия о запрете пьесы «Кабала святош»[26]. Вторая редакция, по версии Б. Соколова, была начата в 1931 г. и создавалась вплоть до 1936 г. Третья редакция, считает исследователь, была начата во второй половине 1936 г., и работа над ней продолжалась (с перерывами) до конца жизни писателя.

Спор о количестве редакций романа «Мастер и Маргарита», как видим, ведется уже много лет, и спору этому, видимо, нет конца. Во всяком случае, опубликование черновиков «Мастера и Маргариты» В. Лосевым хотя бы ввело в научный оборот целый корпус рукописей Булгакова, доступ к которым теперь открыт для всех интересующихся генезисом последнего булгаковского романа.

Не установлена окончательно до сих пор и точная дата начала работы над романом, ибо исследователи-текстологи расходятся и в этом вопросе. Ведь сам Булгаков датировал это время по-разному, то 1928-м, то 1929-м годом.

Хотя Булгаков работал над текстом «Мастера и Маргариты» почти до последних своих дней, роман все же остался незаконченным. Концовка его не принадлежит писателю. «Судьбу заключительной фразы романа приходилось решать после смерти писателя его вдове Е. С. Булгаковой, выбравшей самый надежный, по мнению Елены Сергеевны, вариант: “пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат”»[27].

Исчезает, как известно, в конце романа ведьма Гелла, которая на протяжении всего действия находилась в свите Воланда. В последних главах редакции, считающейся окончательной, Геллы попросту нет. Публикатор черновых рукописей «Мастера и Маргариты» В. Лосев сообщает, что вдова писателя полагала, будто Булгаков при перепечатке рукописи в 1938 г. попросту «забыл» о Гелле[28]. Но ведь Гелла прибыла в Москву в свите Воланда в ипостаси ведьмы, отчего ей и не грех неведомо куда сгинуть, а вот с земными телами Мастера и Маргариты Михаил Афанасьевич окончательно разобраться не успел, да и домработница Маргариты Наташа куда-то исчезла вместе со своим земным телом. В эпилоге, созданном в 1939 г., сказано лишь, что следствие пришло к заключению, будто Мастер, Маргарита и Наташа «похищены бандой».

В июне 1938 г. Булгаков завершил начерно последнюю главу «Мастера и Маргариты» и написал жене Елене Сергеевне, которая находилась тогда на даче в Лебедяни, пророческие слова: «Свой суд над этой вещью я уже совершил, и если мне удастся еще немного приподнять конец, я буду считать, что вещь заслуживает корректуры и того, чтобы быть уложенной во тьму ящика»[29]. Еще неполных два года писатель «продолжал править и дополнять рукопись на пороге смерти, мучительно угасая от роковой наследственной болезни – склероза почек»[30]. Но булгаковский «закатный» роман так и не был закончен и, прежде чем завоевать мир, еще много лет он пролежал во тьме ящика стола.

Список литературы

1. Булгаков М. Великий канцлер. Черновые редакции романа «Мастер и Маргарита». – М., 1992. – 544 с.

2. Булгакова Е. Дневник Елены Булгаковой – М., 1990. – 400 с.

3. Воспоминания о Михаиле Булгакове. – М., 1988. – 527 с.

4. Виленский Ю. Г. Доктор Булгаков. – Киев, 1991. – 256 с.

5. Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – 64 с.

6. Соколов Б. Булгаковская Энциклопедия. – М., 1996. – 592 с.

7. Яновская Л. Треугольник Воланда. К истории романа «Мастер и Маргарита». – Киев, 1992. – 189 с.

Ершалаим и его окрестности в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»

Камни, подайте мне весть, о, молвите, гордые зданья! Улицы, слова я жду!

И. В. Гёте. «Римские элегии»

Кого из читателей «Мастера и Маргариты» не восхищали живописность, топографическая аккуратность и богатство конкретных деталей в описании М. А. Булгаковым столицы Иудеи! Встречалось даже в этой связи утверждение, что исторический Иерусалим воспроизведен в «Мастере и Маргарите» «с археологической точностью»[31]. Другой автор объяснял столь четкое панорамное воссоздание в романе улиц, переулков, площадей, храмовых строений, дворцов, мостов, казарм, крепостных стен, башен и ворот Ершалаима тем, что передвижение в древнем граде булгаковских персонажей выверялось писателем «по карте, относящейся ко времени Иисуса Христа»[32]. Увы, в качестве сущего выдавалось в обоих случаях всего лишь желаемое, – уже хотя бы по той причине, что датированный I в.н. э. план Иерусалима обнаружить пока никому не удалось.

Не подтверждается и суждение, будто в художественном своем виде́нии топографии города Ершалаима Булгаков опирался на обобщенные им соответствующие места из Нового Завета, Талмуда и трудов Иосифа Флавия[33], ибо, даже будучи подключенной к результатам научных измерений и раскопок[34], совокупность сведений о топографии Иерусалима I в.н. э., содержащихся в Новом Завете, Талмуде и произведениях Иосифа Флавия, реконструировать истинный архитектурно-топографический облик библейского города не позволяет. Не случайно ведь и сегодня, по прошествии более чем полувека со времени написания Булгаковым его последнего, «закатного» романа, на карте Иерусалима, прилагаемой к иным изданиям Библии, остаются под вопросом места расположения Голгофы, Гаввафы (Лифостротона) и града Давидова (так называлась крепость на горе Сион), а в современных изданиях Нового Завета, которые снабжены картой «без вопросительных знаков», дается лишь один из гипотетических вариантов, т. е. одна из топографических версий города, разрушенного римлянами до основания в 70 г. нашей эры и отстроенного ими же, но по совершенно другому плану, в 130 г.

В примечаниях к «Евгению Онегину» А. С. Пушкин писал: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю»[35]. В романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» не только «время расчислено по календарю», но и налицо «местный колорит» московских и ершалаимских глав. В первом случае М. А. Булгакову ничего измышлять не нужно было, ибо он изобразил Москву по собственным впечатлениям, поскольку в его описаниях белокаменной присутствует репортерская точность. Для описания же жизни в древнем Ершалаиме М. А. Булгаков пользовался книжными источниками. Сохранившаяся тетрадь, названная писателем «Роман. Материалы», свидетельствует об этом. «В ней выписки – из Тацита (на французском языке и по-латыни); из книг Э. Ренана, Ф. В. Фаррара, А. Древса, Д. Ф. Штрауса и А. Барбюса; из “Энциклопедического словаря” Брокгауза и Ефрона; из “Истории евреев” Генриха Гретца; из книги профессора Киевской духовной академии Н. К. Маккавейского “Археология страданий Господа Иисуса Христа” и др.», – пишет Л. Яновская[36]. А еще, как заметил В. Лакшин в очерке «Булгакиада», писатель, «никогда так и не побывавший в дальних странах, питал слабость к географическим картам»[37].

Принцип «колорит места и времени», или «местный колорит» («couleur locale»), был теоретически обоснован Виктором Гюго в манифесте французского романтизма – предисловии к драме «Кромвель» (1827). Это понятие означает создание в тексте произведения словесного художественного творчества особенностей пейзажа и национального быта, которые присущи той или иной определенной местности, области или даже отдельному поселению и которые усиливают правдивость деталей, подчеркивают своеобразие речи персонажей.

Французские романтики развили и теоретически обосновали практику писателей-сентименталистов, которые посредством описания пейзажа создавали фон для раскрытия внутреннего мира героев, углубления психологического анализа. Ведь пейзаж у Ж. Ж. Руссо, Бернардена де Сен-Пьера или О. Голдсмита созвучен личным переживаниям персонажей сентименталистской прозы.

Понятие «местный колорит» было заимствовано французскими романтиками из работ теоретиков живописи XVIII в. В «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел…» (1751–1772) Дени Дидро и Жана Лерона Д’Аламбера сформулирован принцип «местного колорита» в живописи, благодаря которому полотно обретает гармонию красок и рефлексов. Дидро писал о французском художнике Жане Батисте Шардене в своей книге «Об искусстве»: «О, Шарден! Это не белая, красная и черная краски, которые ты растираешь на своей палитре, но сама сущность предметов; ты берешь воздух и свет на кончик своей кисти и прикрепляешь их к полотну… В этом колдовстве ничего непонятно. Это положенные один на другой густые слои краски, эффект которых проявляется изнутри»[38].

В 20-е годы XIX в. французские романтики широко использовали принцип «колорита места и времени» в борьбе с классицизмом, в ходе создания жанра исторического романа. Выступавшие в периодическом издании «Глобус» («Le Globe») А. Тьер, Ш. Ремюза, Ж.-Ж. Ампер во всех деталях описали принцип «локального» изображения действительности.

«Глобисты» стремились к взаимному сближению наций, к тому, чтобы одна нация воздействовала на другую, дабы таким путем образовалось своего рода содружество сходных интересов, сходных привычек, наконец, сходных литератур. А это, в свою очередь, предполагало особое функциональное значение места действия в произведении художественной литературы, причем, как считали романтики, «колорит места и времени» состоит не только в том, чтобы умело расположить сюжет во времени и в пространстве, но в значительно большей степени в том, чтобы дать нравственную характеристику действующих лиц. «Господа глобисты, – заметил Гёте в марте 1826 г., – не напишут и строчки, которая… не стремилась бы воздействовать на сегодняшние дела»[39].

В работах теоретиков французского романтизма высказывалась твердая убежденность, что именно изображение места действия, т. е. «колорит места и времени», первейшая забота прозаика, романиста.

Считается, что живописную ясность описаний видимого мира первым ввел в французскую литературу писатель и критик Теофиль Готье, который имел особый вкус к «воскрешению» далеких континентов и эпох, для чего совершил ряд путешествий по странам Европы и Ближнего Востока и даже побывал в России – от Испании до Египта и от Лондона до Нижнего Новгорода.

Теофиль Готье говорил о существовании двух видов экзотизма в искусстве слова: вкус к экзотике места и вкус к экзотике времени. Именно эти два вида экзотизма часто встречаются и в его собственных романах и новеллах. Так, действие в романе «Капитан Фракасс» происходит во Франции XVIII в., а новеллу «Ночь, дарованная Клеопатрой» Готье начинает с предуведомления: «Теперь, когда я пишу эти строки, прошло уже около тысячи девятисот лет с тех пор, как по Нилу плыла богато позолоченная и расписная ладья – она стремительно неслась, гонимая пятьюдесятью длинными плоскими веслами, которые царапали воду, словно лапки гигантского скарабея»[40]. В новелле Готье «Павильон на воде» место действия – средневековый Китай, а в новелле «Аррия Марцелла» француз XIX в. переносится во времена правления Тита, в 79 г. н. э.

Величайший мастер стиля Гюстав Флобер, начиная работу над повестью «Иродиада» (1877), действие которой происходит в Иудее в I в.н. э., хотя и сознательно ограничивал себя принципом «приблизительного соответствия действительности», тем не менее, по свидетельству современников, завалил свой письменный стол книгами, относящимися к этому периоду. Кроме того, Флобер наблюдал ландшафты Палестины собственными глазами во время своего путешествия на Восток в 1849–1851 гг.

Интересно мнение Гегеля по поводу понятия «колорит места и времени». Великий философ полагал, что воссоздание местного колорита не играет большой роли для художественного произведения: «Чисто историческая верность в изображении внешнего, как, например, местного колорита, нравов, обычаев, учреждений, играет подчиненную роль в художественном произведении, и оно должно отступать на задний план перед другой задачей последнего – дать истинное непреходящее содержание, отвечающее запросам современной культуры»[41].

М. М. Бахтин, замечая, что процесс освоения реального исторического времени, пространства и реального исторического человека в художественной литературе «протекал осложненно и прерывисто», предлагает взаимосвязь временных и пространственных отношений в литературе называть хронотопом, что в дословном переводе означает «время/пространство»[42], причем важно выражение в этом термине неразрывности пространства и времени, слияние пространственных и временных примет. «Хронотоп как формально-содержательная категория определяет (в значительной мере) и образ человека в литературе; этот образ всегда существенно хронотопичен»[43].

Первые три романных хронотопа («авантюрный роман испытания», «авантюрно-бытовой роман», «античная биография и автобиография»), т. е. три существенных типа романного единства, были созданы еще в античное время. «Авантюрный роман испытания», или «греческий» роман, относится ко II–VI вв. В нем высоко и тонко разработан «тип авантюрного времени со всеми его специфическими особенностями и нюансами»[44]. В «авантюрно-бытовом» романе («Сатирикон» Петрония и «Золотой осел» Апулея) слагается и новый тип авантюрного времени, резко отличный от греческого, и особый тип бытового времени.

Сочетание авантюрного времени с бытовым и со странствиями героя, т. е. с «реальным пространственным путем-дорогой» создает своеобразный романный хронотоп, «сыгравший громадную роль в истории этого жанра»[45]. Основа его фольклорная, а пространство становится конкретным и наделяется более существенным временем. Во главе угла «античной биографии и автобиографии» М. М. Бахтин усматривает жизненный путь индивида, ищущего истинного познания. Реальное биографическое время здесь почти полностью растворено в идеальном и даже в абстрактном времени.

В рыцарских романах превалирует авантюрное время греческого типа, хотя в некоторых из них имеется большое приближение к римскому авантюрно-бытовому апулеевскому типу. «Время распадается на ряд отрезков – авантюр, внутри которых оно организовано абстрактно-технически, связь его с пространством также технична»[46].

Плутовской роман в основном работает хронотопом авантюрно-бытового романа, т. е. дорогой по родному миру. «Для “Дон Кихота” Сервантеса характерно пародийное пересечение хронотопа “чужого чудесного мира” рыцарских романов с “большой дорогой по родному миру” плутовского романа”»[47]. В романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» фольклорные основы хронотопа характеризуются глубоко пространственным и конкретным временем, которое не отделено от земли и природы.

Искусство и литература пронизаны хронотопическими ценностями, считает М. М. Бахтин. Выделяются хронотопические ценности разных степеней и объемов, которые становятся организационными центрами основных сюжетных событий романа: хронотоп дороги, хронотоп города, хронотоп замка, хронотоп гостиной-салона, хронотоп кризиса и жизненного перелома, хронотоп мистерийного и карнавального времени, биографический хронотоп. Как материализация времени в пространстве хронотоп является центром изобразительного воплощения и для всего романа в целом. Философские и социальные обобщения, идеи, анализы причин и следствий в романе – все тяготеет к хронотопу. Впервые же принцип хронотопичности раскрыл Лессинг в «Лаокооне», установив временной характер художественно-литературного образа. Касаясь проблемы границ хронотопического анализа, М. М. Бахтин утверждает, что всякое вступление в сферу смыслов «совершается только через ворота хронотопов»[48].

Михаил Афанасьевич Булгаков, как неоднократно уже указывалось булгаковедами, использует в «древних» главах «Мастера и Маргариты» хронотопы биографический, кризиса и жизненного перелома, а также хронотоп города. Вообще же в своем описании городской жизни и быта Иерусалима I в.н. э. писатель опирался на множество источников. Когда в 1930 г. была запрещена к постановке его пьеса «Кабала святош» («Мольер»), М. А. Булгаков в обращении к Правительству СССР писал: «Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены – работа в книгохранилищах, моя фантазия…» (подчеркнуто мною – И.Г.)[49]. Работая в книгохранилищах, писатель имел возможность пользоваться самыми разнообразными источниками, которые воссоздают реалии и «время/пространство» Иерусалима в бытность Понтия Пилата римским наместником Иудеи в 26–36 гг. н. э. Так, видимо, в соответствии с указанием французского исследователя Альбера Ревиля, содержащемся в его книге «Иисус Назарянин», да и в других работах, М. А. Булгаков дает герою «древних» глав имя «Иешуа». Имя «Ieschua», пишет Ревиль, часто встречается у иудеев, как это видно из сочинений Иосифа Флавия и других авторов[50].

«Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона был у писателя дома. В соответствии со статьей словаря Булгаков называет Иерусалим Ершалаимом, опустив лишнюю, по его мнению, гласную: «Yeruschalaim», как сказано в словаре[51]. А работы Акима Олесницкого «Ветхозаветный храм в Иерусалиме» (СПб., 1889) и «Святая Земля. Отчет по командировке в Палестину и прилегающие к ней страны…» (Киев, 1873–1874) и С. Пономарева «Иерусалим и Палестина в русской литературе, науке, живописи и переводах» (СПб., 1877) М. А. Булгаков мог читать в книгохранилищах. По всей вероятности, писатель был хорошо знаком и с трудом Альфреда Эдершейма «Жизнь и время Иисуса Мессии» в переводе священника Михаила Фивейского (М., 1900), и с книгой К. Гейки «Жизнь и учение Христа» в переводе того же Михаила Фивейского (М., 1894), не говоря уже о работах И. Я. Порфирьева «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях» (Казань, 1872) и «Апокрифические сказания о новозаветных лицах и событиях, по рукописям Соловецкой библиотеки» (СПб., 1890).

Принадлежащая перу великого князя Константина Константиновича, который подписывался псевдонимом К.Р. (т. е. Константин Романов), драма «Царь Иудейский», вышедшая из печати в 1914 г., была изучена Михаилом Булгаковым досконально. В драме «Царь Иудейский» Иисус на сцене так и не появляется, а Булгаков перенес этот прием в свою пьесу «Александр Пушкин» («Последние дни»), в которой великий поэт также не показывается на сцене.

Обстановка перистиля дворца Ирода Великого (т. е. окруженного крытой колоннадой прямоугольного двора с мраморным мозаичным полом и фонтаном) описана у К.Р. в начале второго действия («У Пилата») довольно наглядно. Здесь и «ниша с мраморной статуей»[52], и мраморные ступени, и «кресла, скамьи, мраморы, бронза, вазы с цветами, курильницы, светильники, ковры, дорогие ткани»[53]. Да и в монологе Пилата в драме К.Р., возможно, содержится канва концептуального замысла булгаковского «романа в романе»:

Выхожу я к ним. Смотрю, перед возвышенным помостом

Внизу на площади шумит народ;

Первосвященник, книжники и члены

Синедриона впереди. Ко мне

По мраморным ступеням стража всходит

И узника ведет. И он предстал

Передо мной без обуви, одетый

Как нищий. Но в убогом этом виде

Величествен казался Он, как некий

Под рубищем скрывающийся царь.

Он не похож на иудея; сходства

В нем нет ни с кем из остальных людей.

С достоинством, спокойно, без движенья

Без тени робости или тревоги

Он вдумчиво и прямо мне в глаза

Смотрел. И этот строгий взор как будто

Преследует меня… Я от него

И до сих пор избавиться не в силах…[54]

В сочинении профессора Оксфордского университета, доктора богословия и философии Альфреда Эдершейма «Жизнь и время Иисуса Мессии» обсуждались все варианты имени первосвященника Каиафы – Кайяфа, Кайиафа, Кайфа и, наконец, Каифа[55]. А. Эдершейм считает, что лучший вариант этого имени – Каифа. На таком варианте останавливается и М. А. Булгаков.

Когда булгаковский Пилат читает свиток пергамента, который он взял у Левия, он с трудом разбирает корявые строчки, среди которых была и такая запись: «Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты». В книге А. Эдершейма находим пояснение этого «темного места»: «Из Сирии в Иерусалим привозились свежие плоды, биккурим»[56]. Булгаковское «Га-Ноцри», т. е. прозвище Иешуа, также, вероятно, восходит к книге А. Эдершейма, который пишет, что Иисус должен был выступать перед иудеями своего времени под отличительным наименованием «из Назарета», т. е. «Га Ноцри»[57]. Из книги А. Эдершейма автор «Мастера и Маргариты», видимо, почерпнул и сведения о том, что «в Иерусалиме было какое-то особенное слияние двух миров, не только греческого и иудейского, но также и мира благочестия и распутной жизни»[58]. Вот почему в булгаковском романе молодая гречанка Низа с Греческой улицы в отсутствие мужа (который утром уехал в Кесарию) вечером назначает свидание Иуде у себя дома, но по распоряжению Афрания увлекает его в Гефсиманию, за Кедрон, где он и будет убит (опять-таки по распоряжению Афрания, выполняющего волю Пилата). В книге А. Эдершейма писатель мог также найти подтверждение того, что имя ожидаемого Мессии было «Иегошуа или Иешуа (Иисус), как такого лица, которое спасет народ Свой»[59].

Ко времени работы Булгакова над «Мастером и Маргаритой» (1928 или 1929 гг. – 1940 г.) существовало уже достаточное число карт библейского Иерусалима. Однако создатели карт расходились не только в определении местоположения отдельных объектов, но зачастую и целых кварталов. Нижний Город (где по преданию находились улочки торговцев и золотых дел мастеров) на одних планах, например, помещен в северо-западной части иудейской столицы, а на других – в юго-восточной. Словом, писателю, вознамерившемуся рассказать о древнем Иерусалиме, не нужно было в первой половине ХХ в. трудиться над восстановлением топографии города, сопоставляя сведения из священных книг и реконструкций историков, ибо в распоряжении художника имелось несколько гипотез и иллюстрирующих их топографических планов, так что можно было выбрать любой из них.

Следя за перемещениями булгаковских персонажей по Ершалаиму, ощущаешь, что писатель знает библейский город едва ли не так же хорошо, как родной Киев или столь полюбившуюся ему Москву (которую Булгаков, как он писал, истоптал в 1921–1924 гг. вдоль и поперек). С чьей же помощью осуществлял Булгаков мысленно подобные прогулки по городу Иерусалиму I в.н. э.?

Научные историко-археологические исследования Святой Земли начались лишь во второй половине XIX в. Их вели церковные деятели, историки, археологи, живописцы, простые любители, приезжавшие в Палестину из Германии, Франции, Великобритании, США, России. Сегодня известны описания и планы Иерусалима, составленные несколькими десятками исследователей из различных стран. Естественно, что эти планы и описания древнего Иерусалима отмечены как сходствами, так и различиями. Сожженный и разрушенный римскими войсками под водительством Тита в ходе Иудейской войны 66–73 гг. Иерусалим был заново отстроен, как уже было сказано выше, совершенно по другому плану в 130 г. Как сообщает Иллюстрированная полная популярная Библейская энциклопедия архимандрита Никифора (изданная в 1891 г.), после многократных опустошений, которым подвергался Иерусалим, к сожалению, невозможно с точностью определить даже границы горы Сион[60].

В «Театральном романе» («Записках покойника») Булгаков описывает, как его герою привиделась «волшебная камера», как ему стало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь и щурясь, он убедился, что это картинка. «И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе»[61].

Как известно, «Театральный роман» («Записки покойника») создавался одновременно с «Мастером и Маргаритой», и нам представляется возможным показать, что в процессе работы над ершалаимскими главами романа Булгаков действительно имел перед глазами “коробочку”, изображавшую одну из реконструкций древнего Иерусалима.

Макет Иерусалима и его окрестностей времен Иисуса Христа был выпущен Лазаревским институтом восточных языков в Москве. Автором этой реконструкции был Юрий Францевич Виппер (1824–1890), отец академика Р. Ю. Виппера.

Ю. Ф. Виппер был известным московским педагогом, служил домашним учителем в доме С. В. Алексеева, отца К. С. Станиславского, преподавал математику и основы механики в Московской практической академии коммерческих наук, а также был учителем географии и математики в гимназических классах при Лазаревском институте. В последние годы жизни Ю. Ф. Виппер стал инспектором Училища живописи, ваяния и зодчества.

Академик Р. Ю. Виппер впоследствии вспоминал, что именно своему отцу он обязан умением «чертить карты и придумывать различные проекты и комбинации наглядного политико-географического изображения»[62]. Макет, о котором идет у нас речь, был выполнен Юрием Францевичем Виппером в 1881 г. Он представляет собой раскрашенное гипсовое рельефное изображение древнего Иерусалима и его окрестностей 45,72 см длины и 35,56 см ширины (по тогдашним меркам – 18 дюймов длины и 14 дюймов ширины). К макету прилагается его цветной рисунок-план и брошюра, содержащая подробное историко-географическое описание древнего города[63]. Второй раз макет Ю. Ф. Виппера (и его словесное описание с цветным рисунком) вышел в 1886 г. Ссылка на это второе издание випперовского макета имеется в статье «Иерусалим» в энциклопедии Брокгауза-Ефрона (т. 26, с. 656), откуда Булгаков мог узнать о его существовании, если, конечно, этого издания не было в доме его отца, профессора Киевской духовной академии.

Именно по этому, реконструированному Ю. Ф. Виппером на основании более 20 планов его предшественников, «городу в коробочке» и передвигаются, на наш взгляд, герои «древних» глав «Мастера и Маргариты». Однако обратимся к плану-рисунку макета и брошюре «Иерусалим и его окрестности времен Иисуса Христа» Ю. Ф. Виппера и сравним их с описанием ершалаимских глав у Булгакова.

Древний Иерусалим, согласно Випперу, представляет собой окруженную стеною крепость, расположившуюся на плоскогорье. Город стоит на трех возвышенностях (Сион, Акра и Мориа), разделенных долиной Тиропеон (или Сыроварная). На скалистой крутой юго-западной возвышенности, т. е. на горе Сион, высится дворец Ирода Великого. Если стоять в обращенных на восток парадных дворцовых воротах, то на северо-восточном холме Мориа поднимается вверх Иерусалимский храм. Когда Пилат стоит спиной к воротам, то он указывает Каифе «вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм»[64]. Третья гора, Акра, находится по ту же сторону Сыроварной долины, что и гора Сион, но севернее.

В соответствии с реконструкцией Виппера, на горе Сион, в юго-западной части Иерусалима, располагается Верхний Город. Что же касается Нижнего Города, то по реконструкции Виппера он находится на горе Акра, на северо-западе, тогда как на карте в энциклопедии Брокгазуа и Ефрона он расположен на юго-востоке, т. е. на той стороне Сыроварной долины, что и Иерусалимский храм.

Все передвижения героев Булгакова прослеживаются по плану Виппера не только в пространственном, но и во временном отношении.

Когда Левий Матвей решает освободить Иешуа от грядущих мучений крестной казни, убив его ударом ножа, то он выбирается из толпы, сопровождающей повозку с приговоренными на казнь, и возвращается в город, чтобы достать нож. Добежав до городских ворот и лавируя в толчее всасывавшихся в город караванов, Левий видит слева от себя раскрытую дверь лавчонки, где продают хлеб. Он крадет нож и через несколько минут вновь оказывается на Яффской дороге.

Этот эпизод помогает доказать, что Ершалаим в булгаковском романе соответствует макету Виппера.

Гладкий и круглый холм Голгофа (или Череп), т. е. место казни Иисуса Христа, находился, согласно Випперу, на дороге в Яффу неподалеку от северо-западных ворот, ведущих в Нижний Город. У этих ворот располагался внутри Иерусалима рынок. Туда-то и прибежал булгаковский Левий Матвей.

Но если бы Булгаков строил план своего Ершалаима по карте древнего Иерусалима из энциклопедии Брокгауза и Ефрона, то его герою пришлось бы бежать за ножом более километра, через весь город, до южных его ворот, и путь туда и назад, да еще вдогонку удалявшейся к Голгофе повозке, отнял бы у него не несколько минут, а гораздо больше времени.

Согласно масштабам, указанным на плане Виппера, древний Иерусалим в самой широкой своей части имел примерно 1100 м (516 саженей), а в длину достигал 1200 м (562 сажени). Верхний Город, Нижний Город, Храмовая Гора и примыкающие к ней на юге жилища священников были обнесены зубчатыми стенами с бойницами и башнями. В стене, окружавшей Верхний Город, имелось 60 башен, располагавшихся на расстоянии двухсот шагов друг от друга. Стена, окружавшая Нижний Город, имела 14 башен. По Випперу, в Иерусалим ведут более десятка ворот. Несколько внутренних ворот соединяют между собой различные части города, отделенные друг от друга не только стенами, но и Сыроварною долиною и рвами. Через долину и рвы переброшены висячие мосты.

Помимо упомянутых стен и сторожевых башен, дворца Ирода Великого и храма, в Иерусалиме на макете Виппера возвышаются Хасмонейский дворец Маккавеев, дворцы первосвященников Каифы и Анны, крепость Антония, ступени к граду Давида, ратуша, ксистус (ристалище), театр, синагоги. Древний Иерусалим, пишет Виппер, «со своими теснящимися по обрывам Сыроварной долины домами, со своими стенами, шедшими на север в три ряда, со своими замками и башнями внутри города, производил мрачное и невеселое впечатление. Чужеземцы называли Иерусалим крепостью»[65]. Вот и булгаковский Пилат, выйдя на верхнюю площадку сада дворца Ирода Великого (а дворец этот венчал вершину самой высокой из городских возвышенностей), видит панораму всего ненавистного ему Ершалаима «с висячими мостами… храмом Ершалаимским»[66].

Храм со всеми своими портиками, галереями, дворами, колоннами и окружавшей его особой стеною, был также вылеплен на макете. Описывая его в приложенной к макету брошюре, Виппер говорит, что храм был весь из белого мрамора и фасад его – золотой, «он виден был далеко в окрестностях города и представлял величественный вид»[67]. Не поддающаяся никакому описанию глыба мрамора с золотою драконовою чешуею вместо крыши – храм Ершалаимский – описан и у Булгакова[68].

Дворец Ирода Великого, с верхней садовой террасы которого булгаковский Пилат взирает на громаду Ершалаимского храма, также изображен на макете Виппера и подробно описан в брошюре. Прежде всего указывается, что обычно прокураторы Иудеи, приезжая в Иерусалим из своей резиденции Кесарии Стратоновой, останавливались во дворце крепости Антония, где и производили суд. Понтий же Пилат, замечает Виппер, во время суда над Иисусом Христом остановился во дворце Ирода Великого и судил его именно здесь[69].

Если определять размеры дворцовых построек и сада, обнесенных мраморною стеною высотой 30 футов, по масштабу Виппера, то вся усадьба Ирода Великого тянулась вдоль городской стены более, чем на 300 метров в длину, имея 100 метров ширины. Дворец был выстроен в греческом стиле. Он был украшен резными башнями, галереями и колоннадами, и представлял собою обширное здание с двумя боковыми флигелями, которые превосходили великолепием сам дворец. Колонны были выполнены из зеленоватого серпентина и розового порфира; окружавшие дом Ирода Великого дворы и сады поднимались от подножия дворцовой горы террасами[70]. Отсюда, видимо, идет и булгаковское описание дворца Ирода Великого в греческом стиле. Тут присутствуют основные атрибуты этого стиля: крытая колоннада между двумя крыльями дворца, мозаичный пол, статуи, мраморная лестница со львами, пальмы, кипарисы, розовые кусты и т. д.

После утверждения Пилатом приговора все присутствующие спускаются в романе Булгакова по мраморной лестнице к дворцовой стене, т. е. к воротам, выводящим из сада на площадь, и поднимаются на обширный царящий над площадью каменный помост[71]. На макете Виппера у ворот дворца Ирода Великого изображена «частица из мозаики», т. е. снабженный ступенями помост, на котором находится «возвышенный камень»[72]. Булгаков называет его «каменным утесом»[73]. Передние ворота, в окружающей дворец и сад Ирода Великого каменной стене, читаем у Булгакова, выводят на большую гладко вымощенную площадь, в конце которой виднеются колонны, статуи и крылатые боги ершалаимского ристалища – гипподрома. Помост и у Булгакова снабжен ступенями, настил его вымощен разноцветными шашками. На макете Виппера площадь перед дворцом также переходит в проспект, в конце которого находится иерусалимское ристалище. Виппер называет его ксистусом. Это было обширное ровное место, пишет он, окруженное галереей, и служило оно для гимнастических упражнений и народных собраний.

Булгаковский Пилат после произнесения приговора услышал «за крыльями дворца» «тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание», это выходила римская пехота, разместившаяся во флигелях «в тылу дворца»[74]. Место этих флигелей видно и на макете Виппера – между дворцовой оградой и тыльной стеной дворца оставлено пространство, где размещались различные службы.

Когда Пилат после объявления приговора повернулся и пошел по помосту к ступеням, конвой повел троих осужденных, чтобы вывести их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой горе, пишет Булгаков. Согласно плану Виппера, можно предположить, что конвой двигался вдоль дворцовой ограды и, пройдя через западную часть Нижнего Города, вышел к городским воротам, ведущим на Яффскую дорогу.

Что же касается кавалерийской алы, если проследить ее путь по макету (и помнить, что она у Булгакова выходит рысью к Хевронским воротам и далее – на перекресток, где сходятся южная дорога, ведущая в Вифлеем, и северо-западная, ведущая в Яффу), то ала выскочила к Воротам Долины (они называются также Хевронскими, Яффскими или Авраамовыми, пишет Виппер). Именно у этих ворот, видим мы на випперовском макете, что Вифлеемская дорога пересекается с Яффской, и этот путь к Голгофе, действительно, кратчайший.

Имеются и текстуальные параллели романа Булгакова со словесным описанием Иерусалима, принадлежащим перу Виппера. Улицы Иерусалима были «узки и кривы», пишет Виппер[75]; «в кривых его и путаных улицах», – вторит ему Булгаков[76]. Виппер пишет о золотых остриях, окружавших плоскую крышу храма и ярко блиставших при солнечных лучах[77]. Булгаков описывает глыбу храма «со сверкающим чешуйчатым покровом»[78]. Во дворе у храма размещались лавки и столы менял, сообщает Виппер; у Булгакова Иуда пробегает там же «мимо меняльных лавок»[79]. Виппер объясняет, что название Гефсимания означает «тиски для выжимания масла»; Булгаков описывает «масличный жом с тяжелым каменным колесом», когда Иуда попадает в Гефсиманский сад[80]. «И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим», – говорит булгаковский Пилат Каифе[81]. У Виппера этот водоем также называется «прудом Соломона»[82]. «Храмовый холм» Булгакова[83] соответствует «храмовой горе» Виппера[84]. У Булгакова речь идет о «дворце первосвященника Каифы»[85], Виппер также называет дом первосвященника «дворцом»[86]. Булгаковский Пилат хотел подвергнуть Иешуа заключению в Кесарии Стратоновой, «то есть именно там, где резиденция прокуратора»[87]. Виппер пишет, что прокураторы Иудеи «имели резиденцию свою в Caesarea Stratonis»[88] и т. д.

На наш взгляд, загадка изумительного по своей живописности и точности булгаковского описания древней столицы Иудеи решается не столь трудно. Как при описании перемещения героев своих романов по Киеву и Москве Булгаков держал в памяти всю топографию этих городов, так же, работая над «библейскими главами» «Мастера и Маргариты», он видел перед собой тот город, который реконструировал Ю. Ф. Виппер. Словом, как справедливо сказал Сергей Даниэль, «сторонники так называемого средового подхода к архитектуре найдут в текстах Булгакова, именно то, существование чего столь же реально, сколь и трудно для логических определений, – образ среды»[89].

Список литературы

1. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975. – 502 с.

2. Булгаков М. А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. – М., 1973. – 816 с.

3. Виппер Ю. Иерусалим и его окрестности времен Иисуса Христа. Историко-географическое описание с планом. – М., 1975. – 623 с.

4. Гёте И.-В. Об искусстве. – М., 1975. – 623 с.

5. Готье Т. Два актера на одну роль. – М., 1991. – 528 с.

6. Даниэль С. Архитектура в прозе Михаила Булгакова // Вопр. искусствознания. – М., 1994. – № 4. – С. 169–178.

7. Шарден Д. // Искусство. Книга для чтения по истории живописи, скульптуры, архитектуры. – М., 1961. – С. 200–201.

8. К.Р. Царь Иудейский. Драма в четырех действиях и пяти картинах. – СПб., 1914. – С. 184.

9. Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – 64 c.

10. Петровский М. Мифологическое городоведение Михаила Булгакова // Театр. – М., 1991. – № 5. – С. 14–32.

11. Пушкин А. Евгений Онегин. Драмы. – Л., 1949. – С. 567.

12. Ревиль А. Иисус Назарянин. – СПб., 1909. – Т. 1. – XIX. С. 370.

13. Тан А. Москва в романе М. Булгакова // Декоративное искусство. – М… 1987. – № 2. – С. 22–29.

14. Эдершейм А. Жизнь и время Иисуса Мессии. – М., 1900. – Т. I. – 868 c.

15. Эльбаум Г. Анализ иудейских глав «Мастера и Маргариты» М. Булгакова. – Ann Arbor, 1981. – 137 c.

16. Яновская Л. Треугольник Воланда. К истории романа «Мастер и Маргарита». – Киев, 1992. – 189 c.

17. Pope R.W.F. Ambiguity and meaning in «The Master and Margarita»: The role of Afranius // Slavic rev. – Seattle, 1977. – Vol. 36. – N 1. – P. 1–24.

Образ среды в прозе Михаила Булгакова

Исследователи творчества Михаила Булгакова постоянно отмечают репортерскую точность описания Киева и Москвы в произведениях писателя. Городские реалии в булгаковской прозе являются, можно сказать, полноправными «действующими лицами». Еще в 1923 г. в очерке «Киев-Город» Булгаков назвал его «городом прекрасным, городом счастливым», хотя описывал великую усталость города «после страшных громыхающих лет». А в раннем рассказе «Я убил» (1926) Булгаков вкладывает в уста героя доктора Яшвина слова: «Нет красивее города на свете, чем Киев».

Булгаков воспел этот Город не только в первом своем романе и первой, поставленной в театре пьесе. Он дал его живой и любовно выполненный портрет в очерке «Киев-Город», заставил грезить о нем в константинопольском пятом «сне» пьесы «Бег» генерала Чарноту, ядовито укорил в «Мастере и Маргарите» киевлянина Поплавского, который, «польстившись на московскую жилплощадь, испытал соблазн отречься от своего прекрасного города», писал Владимир Лакшин (цит. по: 1, с. 5).

В Киеве прошли детство и юность писателя, Булгаков вместе с Киевом пережил трагические годы. Много позже, уже будучи жителем Москвы, писатель не раз приезжал сюда, всякий раз вспоминая лучшую пору жизни, годы учения, первую любовь. В романе «Белая гвардия» и в пьесе «Дни Турбиных» – Киев старый, дореволюционный, Киев времен Гражданской войны, картины жизни киевской интеллигенции.

15 мая 2001 г. в день 110-й годовщины со дня рождения Булгакова в киевском музее на Андреевском спуске состоялась презентация книги Мирона Петровского «Мастер и Город» (4), в которой автор утверждает, что Киев в произведениях писателя меньше всего заключен в прозе, посвященной Киеву. «Художник пользовался Киевом как своего рода палитрой. Не только Иерусалим, Рим и Париж, которых он никогда не видел, но и Москва, которую хорошо знал, написаны с киевской натуры. Сама модель мира у Булгакова была киевоцентричной»[90].

В каждом произведении писателя воздвигался какой-нибудь Город, который являлся художественным двойником Киева, считает М. Петровский (4). Киев у Булгакова находится не в изображениях самого города и не в названиях киевских реалий, т. е. не в теме, а в самой структуре мышления, в типологии булгаковского творчества. Булгаков, заключает М. Петровский, можно сказать, мыслил Киевом, ибо он окунает свои кисти в Киев, что бы ему ни предстояло изобразить.

Еще в 1985 г. Киевское бюро путешествий и экскурсий организовало маршрут по булгаковским местам, а в 2001 г. в Булгаковском доме-музее прошла международная конференция «Булгаковский ковчег», в которой принимали участие булгаковеды из разных стран. Директор Булгаковского музея в Киеве Анатолий Кончаковский в фотоальбоме, созданном в соавторстве с Дмитрием Малаковым, рассказывая о Киеве Михаила Булгакова, упоминает о росписи художника П. А. Сведомского «Иисус перед Пилатом» в трансепте Владимирского собора в Киеве. Исследователь считает, что, работая над романом «Мастер и Маргарита», Булгаков обращался к своей зрительной памяти, и она подсказывала ему сцену из киевской панорамы «Распятие Иисуса Христа» и росписей Владимирского собора (1, с. 72–73).

В этом же Владимирском соборе есть роспись художника В. А. Котарбиньского «Христос на кресте», где изображена огромная черная грозовая туча, под «дымным брюхом» которой видны на вершине холма только «три пустых столба» (см. роман «Мастер и Маргарита, гл. 16 «Казнь»). Словом, первообраз Киева дает себя знать в иных средах. Как новый роман вбирает в себя прежний, так в образе одного города проступают черты другого.

Московские булгаковеды прежде всего ищут в прозе писателя московские реалии. Так, Б. Мягков считает, что все события «Мастера и Маргариты» разворачиваются в сравнительно небольшом секторе старой Москвы, ограниченного дугой Садового кольца и двумя радиусами – Тверской улицей и Пречистенской набережной (2). Что касается Кремля и Красной площади, то они в романе не фигурируют, хотя Маргарита с Мастером гуляли у Кремлевской стены на набережной, а затем героиня сидит на скамейке в Александровском саду спиной к Кремлю и лицом к Манежу.

Прототипом клиники профессора Стравинского, в которую увозят на излечение поэта Ивана Бездомного, явилась больница Министерства путей сообщения, корпуса которой расположились в районе Покровского-Стрешнева. Большинство адресов романа «Мастер и Маргарита» попали на его страницы из жизни самого Булгакова в Москве. Все любители творчества писателя знают дом 10 по Большой Садовой, где жил писатель в 1922–1923 гг. и где в романе поселился Воланд.

А вот «особняк Маргариты» «составлен» из двух разных зданий: для описания внутренней планировки писатель воспользовался домом Калужских, находившемся в Малом Власьевском переулке между нынешними домами 7 и 9. А внешний вид «особняка Маргариты» повторяет архитектуру красивого готического особняка в Ножовом переулке (в советское время – улица Палиашвили) (2).

Правда, Л. Паршин (3) считает «особняком Маргариты» двухэтажный, каменный дом с садом, чугунной решеткой и воротами в Малом Власьевском переулке (в советское время – улица Танеевых), хотя «особняк не готический и фонаря с трехстворчатым окном не видно»[91].

Рустам Рахматуллин, называя роман «Мастер и Маргарита» «злорадной книгой, то есть книгой сорадования злу» и «противоевангелием», приходит (в отличие от автора этих строк) к выводу, что булгаковский Ершалаим является зеркальным подобием Москвы (6, с. 3). «В череде зеркальных подобий Москвы и Ершалаима у Булгакова текстуально выявлено подобие между Пашковым домом и «бывшим дворцом царя Ирода Великого», в котором писатель поселяет Понтия Пилата (6, с. 3). Р. Рахматуллин считает, что оба здания, в Москве и в Ершалаиме, являются «параллельным чертежным переносом». Что касается Храма и Храмовой горы в Ершалаиме, то это не что иное, как Кремль и Успенский собор в нем, согласно Р. Рахматуллину. В подтверждение своей гипотезы автор приводит таксонометрию[92] Иерусалима, как он считает, якобы относящуюся ко времени Христа.

Список литературы

1. Кончаковский А., Малаков Д. Киев Михаила Булгакова. – Киев, 1990. – 283 с.

2. Мягков Б. Булгаковская Москва. – М., 1991. – 222 с.

3. Паршин Л. Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова. – М., 1991. – 207 с.

4. Петровский М. Мастер и Город: Киевские контексты Михаила Булгакова. – Киев, 2001. – 368 с.

5. Радзишевский В. Гром не грянет – музей не откроется. Булгаковский ковчег на киевском приколе // Лит. газета. – М., 2001. – 23–29 мая. – С. 9.

6. Рахматуллин Р. Небо над Москвой: Второй Иерусалим Михаила Булгакова // Ex. libris Н.Г. – М., 2001. – С 3.

Литературные источники черновых вариантов «древних» глав «Мастера и Маргариты»

Цель настоящей главы – наглядно показать, каким образом М. А. Булгаков с самого начала работы над своим «романом о дьяволе» (так он тогда называл роман «Мастер и Маргарита») использовал в «древних» главах материалы Евангелий, книг Ф. В. Фаррара и Э. Ренана, а также – Библейскую энциклопедию архимандрита Никифора и «Иудейскую войну» Иосифа Флавия.

Здесь, видимо, следует назвать имена двух отечественных булгаковедов, которые полагают, что Иисус Христос и булгаковский Иешуа – фигуры прямо противоположные. Это писатель Камил Икрамов и священник Михаил Ардов. Причем если первый полагал, что Иешуа концептуально противостоит Христу, то второй убежден. что слово и буква Евангелий в романе «Мастер и Маргарита» грубо искажаются. (Подробнее см. об этом далее в нашем материале «Древние главы «Мастера и Маргариты» в восприятии булгаковедов»).

Опубликование в 1992 г. заведующим сектором отдела рукописей Российской Государственной Библиотеки В. Лосевым черновых редакций романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» под названием «Великий канцлер» (1) ввело в научный оборот часть рукописного наследия писателя и позволило исследовать те литературные источники «романа в романе» об Иешуа и Пилате, которыми писатель пользовался в 1928–1929 гг., в 1932–1934 гг., в 1934–1936 гг., и в 1937–1938 гг., то и дело возвращаясь к работе над своим «романом о дьяволе».

Черновики 1928–1929 гг. включают рассказ о суде Пилата над Иешуа и о распятии (1, с. 216–234). Поскольку Иешуа у Булгакова охотно отвечает на вопросы, задаваемые Пилатом, а согласно трем Евангелиям Христос на допросе у Пилата произнес только два слова: «Ты говоришь», Булгаков при описании данного сюжета, считает В. Лосев, взял за основу Евангелие от Иоанна, где Иисус Христос охотно отвечает на вопросы Пилата. И далее В. Лосев пишет, что Булгаков трактовал Евангелие от Иоанна вольно, «сообразуясь со своими творческими идеями» (1, с. 517). Кроме этого, заведующий сектором рукописей сообщает, что в черновых материалах романа «Мастер и Маргарита» сохранилась короткая выписка Булгакова: «Назарет. Этот городок есть Эн-Назира, Назарет…(Фаррар, стр. 80)» (1, с. 480). Эти слова в издании труда Ф. В. Фаррара, которым мы пользовались, находятся на другой странице, а далее по тексту следует: «Этот городок… где Сын Божий, Спаситель мира, провел почти тридцать лет своей земной жизни» (10, с. 30).

Черновики 1928–1929 гг., по свидетельству В. Лосева, сохранились лишь во фрагментах. Лист текста второй главы с ее названием вырезан ножницами, отчего эту главу публикатор предлагает условно называть «Евангелием от Воланда». Текст начинается с вопроса Пилата, заданного «по-римски» (выражение «по-римски» имеется в Евангелиях, например, в Евангелии от Иоанна, гл. 19, стих 20), хотел ли Иешуа в Ершалаиме царствовать. Иешуа в черновой рукописи Булгакова также отвечает прокуратору «по-римски» (1, с. 216). В книге доктора богословия, архидиакона и каноника Вестминстерского и ординарного капеллана королевы Английской Ф. В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа», шестое издание которой в переводе с английского А. П. Лопухина вышло в Санкт-Петербурге в 1898 г., находим детальные сведения о том, какие языки знал Иисус Христос. Фаррар считал, что это были языки арамейский, греческий и сирийский. Что касается латинского языка, то Фаррар замечает, что знакомство Спасителя с латынью «гораздо более сомнительно, хотя и не невозможно» (10, с. 52). Видимо, поэтому Булгаков и пишет о говорящем «по-римски» Иешуа: «Слова он знал плохо» (1, с. 216). Далее Иешуа у Булгакова (в полном соответствии с мнением Фаррара) бегло говорит по-гречески, причем положительно отвечает на вопрос, читал ли он греческие книги. В окончательном же тексте романа Иешуа и Пилат говорят, главным образом, на латинском языке, т. е. Булгаков в этом случае опирается на тексты Евангелий.

Пилат спрашивает Иешуа, что именно тот сказал «про царство на базаре» (1, с. 217). Иешуа отвечает, что он говорил про царство истины. Слова Пилата «Что есть истина?», как известно, приведены только в Евангелии от Иоанна (гл. 18, стих 38). В книге Фаррара этот эпизод снабжен следующим комментарием: «Пилат видел в стоявшем перед ним узнике невинного, одаренного высокой душой мечтателя, и больше ничего» (10, с.

525). Таким же предстает Иешуа в мыслях Пилата в первой булгаковской черновой рукописи.

Тот факт, что в «древних» главах романа «Мастер и Маргарита» автор описывает Иешуа как идеализированного человека и отдает в связи с этим предпочтение Евангелию от Иоанна, восходит, на наш взгляд, к книге Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса» (9). Изображая Христа не божеством, а идеализированным человеком, Э. Ренан объясняет свой подход тем, что он «часто пользовался при составлении жизнеописания Иисуса четвертым Евангелием» (9, с. 331). В «Жизни Иисуса» имеется «Прибавление», которое Э. Ренан так и назвал: «О том, как следует пользоваться четвертым Евангелием при составлении жизнеописания Иисуса» (9, с. 294). На наш взгляд, Булгаков, начиная работу над своим знаменитым романом, воспользовался, по всей вероятности, советами, данными Ренаном в его «Прибавлении».

Э. Ренан считал, что последние дни Иисуса, несомненно, имеют исторический характер, отчего и отдавал предпочтение при их описании четвертому Евангелию, ибо в нем, по его словам, «поражает именно жизненность, реальность образов» (9, с. 319). Так, пишет он, разговор Пилата с Иисусом составлен «по предположениям, но с довольно точным знанием взаимных отношений обоих лиц» (9, с. 321). Словом, Евангелие от Иоанна, по мнению Э. Ренана, «в отношении правдоподобия заслуживает предпочтения перед повествованием синоптиков» (9, с. 328).

Образ Левия Матвея у Булгакова также в какой-то степени восходит к книге Э. Ренана «Жизнь Иисуса». Во введении, в котором говорится главным образом об оригинальных документах истории происхождения христианства, Ренан рассказывает, что сборник сентенций евангелиста Матфея – Logia – написан автором на семитическом диалекте еврейского языка. Сочинение Матфея, по мнению Э. Ренана, представляет собой именно изречения Иисуса, которые занимают бо́льшую часть первого Евангелия.

В черновой рукописи 1932–1934 гг. Булгаков уже, в отличие от рукописи 1928–1929 гг., рассказывает, будто Левий Матвей пишет на своей таблице то, чего Иешуа вовсе не говорил. Иешуа просит Левия Матвея сжечь эту таблицу, но тот вырвал ее у него «из рук и убежал» (1, с. 113). Этот эпизод сохранился в окончательном тексте романа, только тут уже Левий Матвей пишет на «козлином пергаменте», а не на «таблице» (2, с. 27–28). Эпизод восходит, по всей вероятности, к убежденности Э. Ренана в том, что «ни одно из изречений, передаваемых Матфеем, не может считаться буквальным» (9, с. 49), хотя Logia Матфея – это «подлинные записи живых и непосредственных воспоминаний об учении Иисуса» (9, с. 43).

Что касается булгаковского рассказа о том, как Левий Матвей вел себя во время крестной казни Иешуа, то ни у Фаррара, ни у Ренана аналогичных описаний нет, но Ренан пишет: «Можно с уверенностью утверждать, что верные друзья из Галилеи, последовавшие за Иисусом в Иерусалим и продолжавшие здесь служить ему, не покидали его» (9, с. 273). Правда, имени Левия Матфея он при этом не называет, но ссылается на первое Евангелие, автор которого, перечисляя женщин, стоявших вдали и смотревших на казнь Иисуса, тем самым подразумевает, что и он сам также находился там (Мат. гл. 27, стихи 56–57).

Описывая внешность Иешуа и его одежду, Булгаков упоминает о ветхом, многостиранном таллифе, давно уже превратившемся «из голубого в какой-то белесоватый» (1, с. 218). Аналогичное описание находим у Фаррара: «Сверху накинут большой голубой таллиф, или плащ, безукоризненной чистоты, но из самого простого материала» (10, с. 175–176).

В булгаковской рукописи 1928–1929 гг. сохранен евангельский эпизод с супругой прокуратора Понтия Пилата. Клавдия Прокула передает мужу через адъютанта просьбу «отпустить арестанта без вреда», поскольку она «видела три раза во сне лицо кудрявого арестанта» (1, с. 219). У Фаррара этот эпизод изложен следующим образом: «Его собственная жена Клавдия Прокула осмелилась послать ему открытое известие, даже когда он заседал уже в судилище, – известие, что в утренние часы, когда сны бывают истинны, она видела тревожный и мучительный сон об этом Праведнике и, будучи смелее своего мужа, просила его остерегаться от нанесения Ему какого-либо оскорбления» (10, с. 529).

Впрочем, здесь Булгаков основывается прежде всего на указании в Евангелии от Матфея, где сказано: «Между тем, как сидел он на судейском месте, жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него» (гл. 27, стих 19). В «Жизни Иисуса» Эрнеста Ренана этот эпизод описан следующим образом: «По одному преданию, правда, не очень достоверному, Иисус будто бы встретил поддержку в лице собственной жены прокуратора, которая утверждала, что видела по этому поводу зловещий сон» (9, с. 263). Вот и в окончательном тексте романа «Мастер и Маргарита», как известно, данный эпизод вообще отсутствует (2).

Сообщение о том, что резиденция Понтия Пилата находилась в Кесарии Филипповой, в черновой рукописи Булгакова совпадает с текстом Фаррара: «Таков был Понтий Пилат, которого неразлучные с большим годовым праздником торжества и опасности вызвали из его обычной резиденции в Кесарии Филипповой в столицу ненавистного ему народа» (10, с.520). Публикатор черновых рукописей «Мастера и Маргариты» В. Лосев в связи с этим свидетельствует, что Булгаков записал в тетради: «В какой Кесарии жил прокуратор? Отнюдь не в Кесарии Филипповой, а в Кесарии Палестинской или Кесарии со Стратоновой башней, на берегу Средиземного моря» (цит. по: 1, с. 519). Именно Стратоновой Башней называет этот город Иосиф Флавий (7, с. 148). Сомнения Булгакова разрешились в окончательной редакции романа, где Пилат уже думает о Кесарии Стратоновой (2, с. 33).

Когда в черновой рукописи булгаковский Пилат диктует писарю письмо первосвященнику, в котором говорится, что в случае беспорядков в Ершалаиме в город будут введены римские легионы, он мысленно повторяет слово: «Корван, корван» (1, с. 220). Объяснение этого эпизода находим в «Жизни Иисуса Христа» Ф. В. Фаррара. Пилат вспомнил историю с устройством в Ершалаиме водопровода, посредством которого вода могла бы доставляться из «прудов Соломоновых». Считая это предприятие делом общественной пользы, пишет Фаррар, Пилат «употребил на него часть денег из «корвана», или церковной сокровищницы, но народ тотчас же яростно заволновался и восстал против употребления священных денег на гражданское дело» (10, с. 519). Этот текст Ф. В. Фаррара восходит к «Иудейской войне» Иосифа Флавия. Вот почему Пилат у Булгакова думает: «Корван, корван», опасаясь волнений в городе.

Булгаковский Пилат в черновой рукописи задает Иешуа еще один вопрос: «Почему о тебе пишут – «египетский шарлатан»? (1, с. 220). На это арестованный отвечает, что «ездил в Египет с Бен-Перахая три года тому назад» (1, с. 220). В Евангелиях подобная информация отсутствует, но Ф. В. Фаррар замечает, что это есть не что иное, как «крайне нелепое и несоответствующее по времени уверение трактата «Синедрион»[93], будто бы Иисус Христос был отлучен раввином Иошуа Бен Перахиа за принесение Им черной магии из Египта» (10, с. 504). В Талмуде же рассказывается, пишет В. Лосев, комментируя этот эпизод, что Иешуа Назарет и Иешуа Бен-Перахая ездили вместе в Александрию Египетскую, где Иешуа Назарет якобы научился колдовству и, вернувшись в Иудею, «свел Израиля с пути» (1, с. 480). Из окончательного текста романа «Мастер и Маргарита» этот эпизод вообще был исключен.

Сюжет в романе Булгакова, повествующий о том, как Пилату почудилось «старческое, обрюзгшее, беззубое лицо, бритое, с сифилитической болячкой, разъедающей кость на желтом лбу, с золотым редкозубым венцом на плешивой голове», т. е. страшный облик римского императора (1, с. 221), не текстуально, но тематически также восходит к книге Ф. В. Фаррара: «Ему представился Тиверий, престарелый мрачный император, который тогда жил на острове Капри, скрывая от людей свое прокаженное лицо, свои злобные подозрения, свое болезненное распутство, свою отчаянную месть» (10, с. 536).

Образ Понтия Пилата у Булгакова, в котором сочетается трусость с желанием спасти арестанта, полностью соответствует тексту Ф. В. Фаррара: «Неохотно и с негодованием произнес он роковое: “Ibis ad crucem” (Ты должен идти на крест) и предал Христа иудеям на распятие» (10, с. 537). Ведь Пилат, полагает Фаррар, «чувствовал за собою вину, а вина есть трусость, а трусость есть слабость» (10, с. 537). Конечно, во всех четырех Евангелиях сказано, что Пилат хотел отпустить Царя Иудейского, а в Евангелии от Иоанна говорится даже, что «Пилат… убоялся» (гл. 19, стих 8), но именно видение плешивой головы с редкозубым золотым венцом, навеянное текстом Фаррара, так и сохранилось до конца работы Булгакова над романом «Мастер и Маргарита» (2, с. 33).

Согласно Евангелию от Луки, иудеи обвиняли Иисуса в том, что «Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царем» (гл. 23. стих 2). Фаррар пишет, что Пилат «обращает внимание только на третье обвинение и приступает к расследованию» (10, с. 524). У Булгакова же Пилат кричит: «Подати будут в наше время! И упоминать имени великого кесаря нельзя, нельзя никому, кроме самоубийц!» (1, с. 222). Отчего прокуратор и усматривает в действиях и словах Иешуа преступление против величества, государственную измену, пишет Булгаков.

Аналогичный текст находим в книге Ф. В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа»: «При этом страшном, мрачном имени кесаря дрогнул Пилат. Это было заклятое имя, и оно обезоружило его. Он вспомнил о том страшном орудии деспотизма, об обвинении в elaesa majestas, оскорблении величества, перед которым бледнели все другие обвинения, которое так часто приводило к конфискации и пытке и благодаря которому кровь иногда, как вода, лилась по улицам Рима» (10, с. 536).

Дальнейшая сцена на мраморном балконе, где булгаковский Пилат разговаривает с председателем Синедриона (здесь он еще назван, как в Евангелии от Матфея, Каиафой, тогда как в окончательном варианте романа он – Каифа), происходит в полном соответствии с трактовкой Эрнеста Ренана в книге «Жизнь Иисуса»: «Не Тиверий и не Пилат осудили Иисуса. Осудила его староеврейская партия, закон Моисея» (9, с. 267–268).

Когда в черновой рукописи романа булгаковский Пилат объявляет: «Сына Аввы, Вар-Раввана выпустить на свободу!», разбойника тотчас поднимают из кордегардии на лифостротон (1, с. 227). Именно такое предположение высказывает Ф. В. Фаррар: «Возможно, что Вар-Авва был также приведен сюда, и таким образом Иисус кровожадный убийца (т. е. Иисус Вар-Авва. – И.Г.) и Иисус невинный Избавитель стояли рядом перед судилищем» (10, с. 530). В Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна прозвище преступника – Варавва. Булгаков в «Мастере и Маргарите» придерживается варианта этого имени, предложенного Ренаном: «По странной случайности имя его тоже было Иисус, а прозвище Варрава или Вар-Равван» (9, с. 265). Поэтому, очевидно, писатель называет его то Варраваном, то Вар-Равваном, а в окончательном тексте романа еще и Вар-равваном (2, с. 32).

Рассказ о распятии Иешуа в черновых редакциях романа 1928–1929 гг. ведется в полном соответствии с Евангелием от Марка и с текстом «Жизни Иисуса Христа» Ф. В. Фаррара. Здесь находим сообщение о том, что Иисуса Христа и еще двоих «разбойников и мятежников низшего разбора» конвоировал отряд римских воинов «под начальством сотника» (10. с. 540). В Евангелии от Матфея он – «сотчик» (гл. 27, стих 54). В Евангелии от Иоанна речь идет о «тысяченачальнике» (гл. 18, стих 12). Но в Евангелии от Марка он – «сотник» (гл. 15, стих 39).

У Ф. В. Фаррара есть сообщение о том, что Голгофа находилась вне городских ворот, а также что «римский обычай состоял в том, что страдальцу наносился под мышку удар, который, не причиняя смерти, однако же ускорял ее» (10, с. 543). Здесь и описание мучений распятия, которые «были так жестоки, что часто сами страдальцы вынуждены были просить и умолять зрителей или исполнителей казни из простой жалости положить конец этим нестерпимым страданиям; до конца сохраняя сознание, они часто со слезами мучительного отчаяния просили у своих врагов бесценного для них дара – смерти» (10, с. 545). В тексте черновой рукописи 1928–1929 гг. один из повешенных на кресте рядом с Иешуа разбойников говорит, что и ему «сладко умереть», на что Иешуа хрипло отвечает: «Скорее проси и за другого…» (1, с. 230).

В черновой булгаковской рукописи 1928–1929 гг. Клавдия Прокула называет арестанта «кудрявым», затем в рукописи 1932–1934 гг. дан уже более детальный портрет Иешуа: «…рыжеватые вьющиеся волосы растрепаны…» (1, с. 111). Аналогичное описание Христа-Мессии находим в Иллюстрированной полной популярной Библейской энциклопедии архимандрита Никифора (М., 1891): «С середины довольно большого чела спускаются по обеим сторонам направо и налево темно-русые и почти черные и несколько курчавые на конечностях волосы; борода черная, но небольшая; брови также черные, но не совсем круглые; глаза живо блестящие и проницательные, как бы испускающие светлые лучи из себя…» (6, с. 765).

Касательно наружного вида и лица Иисуса Христа, пишет архимандрит Никифор, Священное Писание упоминает только об одежде. У Иоанна Дамаскина в Слове об иконах и в его «Точном изложении веры», пишет далее архимандрит Никифор, приведено «предание о Нерукотворенном образе Спасителя, который получил от самого Господа владелец Эдесский, Авгарь» (6, с. 765). По сказанию одного из очевидцев, якобы видевшего этот образ в Генуе в XIV в., «образ этот имеет величественный и чудный вид» (там же). Библейскую энциклопедию архимандрита Никифора М. А. Булгаков, сын преподавателя Киевской духовной академии, должен был знать с детства, ибо она вышла в том же году, когда родился будущий писатель, и во многом опиралась на Труды Киевской духовной академии середины XIX в.

Характерная особенность рукописи 1928–1929 гг. по сравнению с рукописными черновиками других лет и окончательным текстом романа «Мастер и Маргарита» состоит в том, что здесь Булгаков свободно пользуется латинскими выражениями, названиями законов и цитатами из них по-латыни, вкладывая латинский текст в уста Пилата. В дальнейшем писатель от этого приема отказывается.

В рукописи 1932–1934 гг. булгаковская история Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата рассказана в главе «Золотое копье» в начале книги. У Булгакова действие происходит рано утром, поскольку речь у него идет о «невысоком солнце» (1, с. 112). «Утром» происходит допрос Иисуса в Евангелии от Матфея (гл. 28, стих 1), «поутру» – в Евангелии от Марка (гл. 15, стих 1). «Было утро», сказано у Иоанна (гл. 18, стих 28). «Было, вероятно, около семи часов утра», – пишет Ф. В. Фаррар и далее рассказывает, что в «палату суда, куда приведен был Иисус Христос», Пилат вышел «встревоженный в такой ранний час» (10, с. 522). Булгаков следует за Евангелиями и текстом Фаррара, говоря о времени допроса.

Левий Матвей присутствует в этой редакции романа (и в предыдущей) пока только в рассказе Иешуа о том, как Левий был сборщиком податей, как Иешуа встретил его на дороге и разговорился с ним. «Любвеобильный глас Господа коснулся его сердца в то самое время, когда он находился, так сказать, в самом разгаре его мытарской деятельности», говорится в Библейской энциклопедии архимандрита Никифора (6, с. 461). Булгаков интерпретирует этот пассаж так: «Он послушал, деньги бросил на дорогу… шел мимо старичок, нес сыр. Он ему сказал: подбирай» (1, с. 113).

Иешуа говорит Пилату, что он – сириец. В книге Э. Ренана «Жизнь Иисуса» читаем следующий пассаж: «Население Галилеи было очень смешанное, на что указывает и самое ее название (Gelil haggoyim – «круг язычников»). Во времена Иисуса в числе ее жителей насчитывалось много неиудеев (финикияне, сирийцы, аравитяне и даже греки)» (9, с. 650). Вообще же, известно, что греческие и римские писатели называли «сирийцами» всех жителей Палестины и прилегающих стран (7, с. 491).

Прозвище Иуды, предавшего Иисуса Христа, Булгаковым в разных редакциях романа «Мастер и Маргарита» звучит по-разному. Во всех же четырех Евангелиях это прозвище – Искариот. В Евангелии от Марка – Иуда Искариотский (гл. 3, стих 19), в Евангелии от Матфея – Иуда Искариот (гл. 26, стих 14), в Евангелии от Луки – это «Иуда, прозванный Искариотом» (гл. 22, стих 3). В Евангелии от Иоанна – «Иуда Симонов Искариот» (гл. 6, стих 71).

В черновой булгаковской рукописи 1928–1929 гг. предатель зовется «Иудой из Кариот», либо просто «Искариотом» (1, с. 222). В книге Ф. В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа» (на стр. 142, 404, 457, 516) находим такое же употребление: Иуда Искариот или «Иуда, человек из Кариота» (10, с. 142–143).

В рукописи романа 1932–1934 гг. Булгаков уже пишет: «Кто этот из Кериота?» (1, с. 117). Аналогичное написание имеется и в черновой рукописи 1934–1936 гг. Здесь, видимо, Булгаков следует уже за Э. Ренаном, в «Жизни Иисуса» которого находим написание «Иуда из Кериота» (9, с. 251).

В рукописи 1937–1938 гг. Булгаков изменяет название города, из которого происходил Иуда, и пишет: «Иуда из Кериафа» (1, с. 423), а в окончательном тексте мы уже встречаемся с «Иудой из Кириафа» (2, с. 34). Именно такое название города находим в Библейской энциклопедии архимандрита Никифора: «Кириаф – из южных городов колена Иудина к югу от Хеврона» (6, с. 394), хотя самого Иуду Никифор называет Искариотским, причем добавляет, что он из города Кариота (6, с. 370). Словом, путаница вполне в духе Булгакова, который множество раз менял имена и фамилии персонажей своего романа «Мастер и Маргарита».

В рукописи 1934–1936 гг. рассказ о крестной казни Иешуа озаглавлен «На Лысой Горе». В Евангелиях Голгофа именуется еще и «Лобным местом». В Евангелии от Матфея сказано: «И пришедши на место, называемое Голгофа, что значит «Лобное место» (гл. 27, стих 33). Аналогичен текст и в Евангелии от Марка: «И привели его на место Голгофу, что значит: «Лобное место» (гл. 15, стих 22). В Евангелии от Луки говорится: «И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, другого по левую сторону» (гл. 23, стих 33). Наконец, в Евангелии от Иоанна читаем: «И неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа» (гл. 19, стих 17).

Таким образом, название «Лысая Гора» Булгаков взял не из Евангелий, а из другого источника, каковым, на наш взгляд, была книга Э. Ренана «Жизнь Иисуса». Ренан пишет: «Место это находилось на Голгофе, расположенной вне города, но близ его стен. Слово “Голгофа” означает “череп”; по-видимому, он соответствует нашему “Лысая Гора”, французскому “Chaumont” и, вероятно, означает обнаженный холм, имеющий форму лысой головы. Место нахождения этого кургана с точностью неизвестно. Наверно, он находился где-нибудь к северу или северо-западу от города, на высоком неправильном плоскогорье…» (9, с. 270). И далее: «Нет решительно никаких оснований помещать Голгофу в то определенное место, на котором, со времен Константина, все христианство привыкло ее чтить» (9, с. 270).

Ф. В. Фаррар в книге «Жизнь Иисуса Христа» пишет, что неизвестно, почему место казни Христа называлось Голгофой, или Лобным местом. «Возможно, что это было обычное место казни, или быть может получило свое название от обнаженного, круглого, лобообразного возвышения. Принято называть его “горой Голгофой”, но евангелисты просто называют его “местом”, а не “горой”» (10, с. 543).

Касательно местоположения Голгофы, напоминает Фаррар, написаны целые тома, но определенного ничего не известно. Для более или менее достоверного определения, продолжает он, совершенно нет никаких данных. И, по всей вероятности, действительное место Голгофы погребено и забыто под грудами развалин много раз разорявшегося города. «Скалистая и обрывистая гора, изображаемая обыкновенно на картинах, есть просто плод воображения, равно как и череп или голова Адамова, часто изображаемая у подножия креста. Как самое изумительное и потрясающее событие в истории человечества, распятие Христа, естественно, вызвало множество разных сказаний; но все, что мы знаем о Голгофе, что будем всегда знать и что Богу было угодно открыть нам, это то, что она находилась вне городских ворот», – заканчивает этот пассаж Ф. В. Фаррар (10, с. 543).

В окончательном тексте романа «Мастер и Маргарита» Булгаков пользуется названиями «Лысый Череп» и «Лысая Гора» (2, с. 37, 44, 45, 46, 290, 292).

В черновых рукописях 1928–1929 гг. и 1932–1934 гг., как и в окончательном тексте романа «Мастер и Маргарита», Иешуа мгновенно вылечивает Пилата от гемикрании, безумной головной боли, мигрени: «Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?» (2, с. 30). Как пишет киевский врач Ю. Г. Виленский в книге «Доктор Булгаков», «Иешуа приданы черты опытного проницательного врача» (3, с. 188). Здесь мы подходим к вопросу о том, как рассматривать чудеса, совершаемые Иисусом Христом.

В Евангелиях «все четыре повествователя о жизни Иисуса единогласно восхваляют его чудеса», пишет Э. Ренан (9, с. 192). Он даже считает, что чудеса эти «утомительно» перечисляются в Евангелиях (9, с. 188). Ф. В. Фаррар полагает, что чудеса Христа соединяют «в себе все отличительные черты милосердия, знамения и пророчества» (10, с. 97).

В романе Булгакова, по мере рассмотрения этого эпизода в черновых рукописях и в окончательном тексте, находим переход от толкования чудес Э. Ренаном к толкованию их Ф. В. Фарраром. Э. Ренан, который, как уже было сказано выше, рисует Иисуса Христа не божеством, а идеализированным человеком, отмечает, что «Иисус был чудотворцем и заклинателем лишь поневоле… он скорее подчинялся чудесам, которых от него требовало общественное мнение, нежели совершал их. Обыкновенно чудо является делом публики, а не того, кому оно приписывается» (9, с. 193). В черновых рукописях 1932–1934 гг. Булгаков четко указывает на то, что Иешуа не вылечивает прокуратора от мигрени, что боль проходит сама по себе:

– «Ты как это делаешь? – вдруг спросил прокуратор… Он поднес белую руку и постучал по левому желтому виску.

– Я никак не делаю этого, прокуратор, – сказал… арестант» (1, с. 116–117).

В рукописи 1928–1929 гг. арестант, как опытный врач, объясняет прокуратору, что мигрени у него происходят потому, что он слишком много сидит во дворце, мало гуляет на свежем воздухе, отчего он и предлагает Пилату пойти с ним прогуляться на луга. Здесь, собственно, ни о каком чуде нет и речи.

В окончательном тексте «Мастера и Маргариты» Иешуа опять-таки отрицает, что он великий врач, чудотворец, а Пилат соглашается с тем, что это можно «держать в тайне» (2, с. 31). Но весь эпизод подспудно внушает читателю мысль, четко выраженную Фарраром, что чудо «знаменует таинственный союз Христа с церковью», «что Он воистину был Бог… что Он делал на земле такие дела, которые могут быть совершаемы только силою Божией» (10, с. 96–97).

В «Прибавлении» к книге «Жизнь Иисуса» Э. Ренан пишет: «В четвертом Евангелии пропущено землетрясение и прочие феномены, которыми, по словам наиболее распространенной легенды, сопровождалась смерть Иисуса» (9, с. 323). Рассказывая в книге о крестной казни, Э. Ренан ограничивается замечанием, что «небо было сумрачно» и что облако скрыло от Иисуса «лик его Отца» (9, с. 275).

Ф. В. Фаррар сообщает о «страшном потемнении полуденного солнца», которое «окуталось неестественной мглой» (10, с. 553–554). Однако три Евангелия единодушно именуют это явление «тьмой». В Евангелии от Матфея читаем: «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого» (гл. 27, стих 45). Аналогичное описание находим в Евангелии от Марка: «В шестом же часу настала тьма по всей земле, и продолжалась до часа девятого» (гл. 15, стих 33). В Евангелии от Луки картина еще более грозная: «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого; и померкло солнце, и завеса в храме раздралась по середине» (гл. 23, стихи 44, 45). В четвертом Евангелии, как уже было сказано выше, эта картина отсутствует.

Булгаков описывает данное явление как в черновых рукописях 1928–1929 гг., 1934–1936 гг., 1937–1938 гг., так и в окончательном тексте романа «Мастер и Маргарита». В черновой рукописи 1928–1929 гг. речь идет о черной туче, которая начала застилать окрестности Ершалаима (1, с. 230). «Исчезло солнце, потемнело сразу, пробежал ветер, шевельнув чахлую растительность меж камней», – читаем в рукописи 1934–1936 гг. (1, с. 302). В главе «Погребение» в рукописи 1937–1938 гг. гроза описана Булгаковым более подробно: «Громадный город исчез в кипящей мгле. Пропали висячие мосты у храма, ипподром, дворцы, как будто их не было на свете… Гроза переходила в ураган» (1, с. 415). И, наконец, в окончательном тексте романа рассказ о тьме, пришедшей со Средиземного моря, занимает целую страницу главы «Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа» (2, с. 290), причем описание это стоит в одном ряду с лучшими описаниями природы в истории русской классической литературы.

Таким образом, как видно из вышеизложенного, М. А. Булгаков, начиная и продолжая затем с перерывами работу над своим «закатным» романом, опирался, кроме Евангелий, во многом и на книги Э. Ренана «Жизнь Иисуса» и Ф. В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа».

Список литературы

1. Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – 544 с.

2. Булгаков М. Избранное. Роман «Мастер и Маргарита». Рассказы. – М., 1988. – 479 с.

3. Виленский Ю. Г. Доктор Булгаков. – Киев, 1991. – 256 с.

4. Галинская И. Л. Загадки известных книг. – М., 1986. – 126 с.

5. Галинская И. Л. Ключи даны! // Булгаков М. Мастер и Маргарита. – М., 1989. – С. 270–301.

6. Иллюстрированная полная популярная Библейская энциклопедия архимандрита Никифора. – М., 1891. – 902 с. – (Репринтное издание. – М., 1990).

7. Иосиф Флавий. Иудейская война. – М., 1991. – 512 с. (Репринт 1900 г.).

8. Кончаковский А., Малаков Д. Киев Михаила Булгакова. – Киев, 1990. – 284 с.

9. Ренан Э. Жизнь Иисуса. – М., 1990. – 336 с. (Репринт 1906 г.).

10. Фаррар Ф. В. Жизнь Иисуса Христа. – СПб., 1893. – 586 с. – (Репринтное издание. – М., 1991).

11. Христианство // Соколов Б. Булгаковская Энциклопедия. – М., 1996. – С. 490–511.

Михаил Булгаков и его время глазами нового поколения

Преподаватели Гарвардского университета в США Александр Бабенышев (пишет под псевдонимом С. Максудов) и его коллега Наталия Покровская в 1988–1990 гг. изучали со своими студентами повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце». В их распоряжении оказалось около 40 сочинений молодых американцев о том, как следует относиться к словам героя повести профессора Преображенского: «Да, я не люблю пролетариата» (3, с. 313). В сочинениях речь шла не о художественных достоинствах повести и не о культурных и социальных особенностях русско-советской жизни 30-х годов ХХ в. Студентов волновали тогда общечеловеческие проблемы, отчего они высказывали в своих сочинениях суждения о моральном облике героя этой булгаковской повести. Детям обеспеченных родителей, которыми были студенты А. Бабенышева и Н. Покровской в конце 80-х годов ХХ в., профессор Преображенский не нравился, он раздражал молодых людей, «обычно довольно терпимых, скорее склонных поверить в добрые намерения литературного героя, чем вступить с ним в пререкания» (7, с.3).

Десять лет спустя, в 1999 г., авторы статьи повторили свой эксперимент. Сочинения студентов Гарвардского университета, написанные в этом учебном году, свидетельствуют о том, что они прочли повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце» с лучшим пониманием как ее литературных особенностей, так и советской жизни 30-х годов: «Столкновение Преображенского и его оппонентов студенты рассматривают в реальной обстановке как борьбу старого и нового мира в послереволюционном российском обществе» (7, с. 3). Различие между профессором Преображенским и Швондером с Шариковым представляется нынешним американским студентам не столкновением благородства с низостью, а лишь противостоянием хороших манер и невоспитанности. «Но главное, чем поразительны современные студенческие работы, – это отсутствием социальных эмоций» (7, с. 3). Н. Покровская и А. Бабенышев (С. Максудов) считают, что на смену поколению, стремившемуся к установлению социальной справедливости на земном шаре, пришли люди, решающие только свои собственные личные задачи.

Леонид Карасев, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований РГГУ, предлагает свое прочтение текста знаменитого романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Анализ романа он производит в рамках так называемой «онтологической поэтики», когда текст понимается как «живое существо», как персона, рассказывающая о себе лишь тогда, когда сама того пожелает (5, с. 11). Л. Карасев полагает, что «новое прочтение текста – это на самом деле не столько “прочтение”, сколько совместное предприятие, в которое пускаются и сам знаменитый сюжет, и его истолкователь» (5, с. 11). Так, в XIX в. о бесконечном количестве толкований одного и того же художественного предмета писал Фридрих Вильгельм Шеллинг.

В статье «Масло на Патриарших…» Л. Карасев называет «эмблемами» художественного текста наиболее прославленные сцены или фразы, способные, как визитные карточки, представлять сразу весь сюжет. «Эмблемы обладают неким “знанием” обо всем тексте, о его “тайне” или скрытой символике. Знают они кое-что о самом авторе» (5, с.11). Вопрос о том, что именно в тексте является эмблемой, не всегда легко разрешим. Но кое-что оказывается вне полемики. «Опыт прочтения знаменитого текста, его жизнь в культуре с достаточной точностью укажут на эмблемы, во всяком случае на многие из них» (5, с. 11).

В романе «Мастер и Маргарита» Л. Карасев считает эмблематическим его начало с сидением на Патриарших прудах и с ужасной смертью Берлиоза. В рамках этого «мини-сюжета» слова Воланда о том, что «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила» (2, с. 21), сами являются эмблематическими, полагает автор статьи.

Подсолнечное масло Аннушки; розовое масло, ненавидимое Пилатом; крем Азазелло, которым намазалась Маргарита, – все эти вещества являются, по мысли Л. Карасева, эмблемами. «Масло и мазь – вещи родственные», пишет он, добавляя, что буква «м» есть и в имени Маргариты, и в словах «масло», «мазь». Даже в эпизоде с «осетриной второй свежести» (2, с. 202) Л. Карасев усматривает намек на масло. «Прямого упоминания масла здесь нет, однако достаточно лишь представить жирную, лоснящуюся осетрину, ту, что “первой свежести”, чтобы почувствовать, что и эта эмблема не случайна» (5, с. 11). Этой осетрине «вторит», по мнению Л. Карасева, балык, унесенный Арчибальдом Арчибальдовичем из горящего ресторана. К эмблеме «масло» автор статьи относит и холодную курицу, которой Азазелло ударил на лестнице гражданина Поплавского. Ведь курица была вынута из «промаслившейся газеты» (2, с. 198). «Что касается гастрономии в целом, то у Булгакова вообще преобладают лакомства жирные, лоснящиеся, промасленные», – заключает Л. Карасев (5, с.11).

Имена в романе Булгакова также являются, по мысли Карасева, эмблемами. «Мазь – масло» почему-то притаилось, считает он, в имени Азазелло; с букв «М.А.» начинаются и имя, и отчество Берлиоза; «мессир Воланд» также имеет букву «м», а булгаковская аббревиатура МАССОЛИТ демонстрирует слово «масло» почти в незамаскированном виде, не говоря уж об именах главных героев, – Мастер и Маргарита. Что касается Мастера, то Карасев полагает, что он «вообще чем-то напоминает масленку с крышечкой, на которой для верности написана буква «М» (5, с. 11), поскольку на герое романа был засаленный халат и «совершенно засаленная черная шапочка» с вышитой на ней же желтым шелком буквой «М» (2, с. 136). В звучании имени «Маргарита» Л. Карасев усматривает маргариновый привкус, а имя Гелла вызывает в его памяти загустевшее масло или гель, а, вернее, желатин. Масло и жир суть вещества жизни. Масло – это даже всеобщее мировое вещество, но оно способно «поворачиваться» в разные стороны и играть совершенно различные роли, замечает Л. Карасев. Вот почему текст главы «Погребение» в «Мастере и Маргарите» «пропитан» запахом миртов и акаций, т. е. напоминает об оливковом масле.

Еще две эмблемы романа «Мастер и Маргарита» – огонь и гроза. Огонь, пишет автор статьи, «появляется здесь столь же часто, как и масло» (5, с. 11). Поясняя, что масло – идеальное горючее, Л. Карасев переходит к вопросу о цветовой гамме романа. «Повсюду – идет ли речь о смерти или огне – мы видим один и тот же набор цветов: черное, белое, красное – и желтое» (5, с. 11). Так, тема грозы из главы «Казнь» содержит именно эти цвета. Гроза сближает казнь Иешуа и гибель Иуды, ибо нож за спиной Иуды «взлетел, как молния». Общий «грозовой сюжет» присутствует и во время первой встречи Мастера и Маргариты, поскольку любовь поразила их обоих, как молния. Все цвета грозы упоминаются и в сцене гибели Берлиоза. Если вспомнить, что в романе «Мастер и Маргарита» луна постоянно сравнивается с лампадой, пишет далее автор статьи, то «общая картина масляно-огненного сюжета станет еще более объемной» (5, с.11).

В эмблематическом выражении «рукописи не горят», по мнению Л. Карасева, наиболее важный элемент не слово «рукописи», а сообщение о том, что они «не горят», поскольку это может быть понято как указание на исходную чистоту истинного слова (если учесть, что в романе Мастера речь шла о Христе). Цитируя наше предположение[94] о том, что историческим прототипом огнестойкости рукописи Мастера была рукопись Доминика де Гусмана, которая выдержала подобное же испытание огнем, Л. Карасев считает здесь решающей логику противопоставления преходящего и вечного. Сгорает земное и подземное, но «не может сгореть то, что изначально чисто и непорочно, то, что уже само есть горение и свет» (5, с.11). Такова логика булгаковского романа, полагает автор статьи.

Вопрос о том, что именно сделало масло таким важным веществом для Булгакова, Л. Карасев объясняет профессией писателя, которому, как врачу, часто приходилось иметь дело с камфарой, отчего он якобы и выделил «масло» из всего арсенала врачебных средств. Если Достоевского притягивала медь, а Платонова – железо и вода, то Булгаков, по мысли автора статьи, «особым образом ощущал, чувствовал масло – его тягучесть, консистенцию, цвет, запах» (5, с. 11).

Е. А. Яблоков исследует в книге «Мотивы прозы Михаила Булгакова» заимствованные сюжеты в булгаковских текстах, показывает взаимодействие языческих и христианских символов, раскрывает роль подтекстовых тематических пластов, которые присутствуют в прозе Булгакова, – античность, Киевская Русь, эпоха Наполеоновских войн (13). Как пишет автор книги она, главным образом, посвящена «связям творчества писателя с художественно-культурным интертекстом в двух его разновидностях: в аспекте мифопоэтической традиции и в аспекте влияния старших писателей-современников» (13, с. 5).

В булгаковской повести «Роковые яйца» Е. А. Яблоков усматривает следующие мотивы: 1) фамилия «Рокк» вводит античную идею неотвратимости судьбы, рока; 2) подмена куриных яиц змеиными означает традиционное представление о близости петуха и змеи; 3) наполеоновские ассоциации связаны с тем, что змеи идут на Москву теми же дорогами, которыми шли французы в 1812 г. Судьба Москвы соотнесена в повести «Роковые яйца» не только с «наполеоновским мифом», но прежде всего, как считает автор монографии, с «мифом змееборческим в его житийных, былинных и сказочных вариациях» (13, с. 37). Мифопоэтические пародийные мотивы Е. А. Яблоков прослеживает в финальных главах повести, где битва со змеями обретает значение последнего и решительного боя – Армагеддона, причем от змей Москву спасает только «неслыханный, никем из старожилов никогда еще не отмеченный мороз» (3, с. 292).

Присутствует в «Роковых яйцах», по мнению автора монографии, и «мотив кинематографа», который распространяется на всю художественную реальность повести. Москва в повести оказывается освещенной тем же «страстным кинематографическим» светом, что и «змеиное царство» в оранжерее, ибо события в «Роковых яйцах» разворачиваются по законам «дьявольского кинематографа» (13, с. 43).

Основная тема «Собачьего сердца», считает Е. А. Яблоков, – «волчье-собачья», а героя повести Шарикова он определяет не как гибрид «собаки и человека», а как существо, которое находится «между собакой и волком» (13, с. 64). По мере развития сюжета в Шарикове становится все больше волчьего, а собачье начинает восприниматься как атавизм. Именно изменение облика главного героя в повести «Собачье сердце» вводит мотив оборотничества, ибо Шариков больше всего напоминает волкодлака, вовкулака (укр.), вурдалака (Пушкин), предания о котором известны у всех индоевропейских народов. Впрочем, мотив волка-оборотня у Булгакова есть и в других произведениях, например в «Батуме».

Полагая, что в творчестве писателя заметно влияние «близнецового мифа», Е. А. Яблоков напоминает, что в повести «Дьяволиада» основным событием становится то, что «близнецы погубили делопроизводителя» (3, с. 178). Этот факт вызывает у автора монографии прямые мифопоэтические ассоциации с древнеиндийскими Ашвинами и древнегреческими Диоскурами. Мифо-поэтические близнецы обнаруживают связь с волками, выступая их покровителями или, напротив, защищая от них. Появление близнецов в произведениях Булгакова ассоциируется с неблагоприятным исходом событий или предвещает таковой.

Мотив «декапитации» (т. е. отделения головы от туловища) реализован не только в «Мастере и Маргарите», но и в «Дьяволиаде». Наряду с мотивом «декапитации», важное значение, считает Е. А. Яблоков, имеет в творчестве Булгакова образ головы изуродованной, деформированной, окровавленной («Красная корона», «Собачье сердце», «Китайская история»). Мотив «потерянной головы» и мотив «черепа-чаши» также присущи произведениям писателя.

Наибольшее число мифопоэтических ассоциаций вызывает в творчестве Булгакова мотив астральной символики. Если в ранних его произведениях образы солнца и луны находятся в целом в «равновесном» отношении, пишет Е. А. Яблоков, то в позднем творчестве отношения между образами солнца и луны складываются предпочтительнее в сторону луны. А в последнем «закатном» булгаковском романе антитеза двух светил, оппозиция солнца и луны «приобретает вполне систематический характер» (13, с. 110). Ведь героиня «Мастера и Маргариты», по мнению автора книги, явственно соотносится с луной с момента превращения ее в ведьму.

Е. А. Яблоков считает, что наиболее существенное влияние на Булгакова оказали произведения Леонида Андреева и Ивана Бунина. Так, ряд структурных особенностей сближает творчество Булгакова с андреевским рассказом «Красный смех». Это прежде всего «композиционный прием фрагментарности, имитация торопливо записанного или плохо сохранившегося текста» (13, с. 129). Из драматургических произведений Леонида Андреева наиболее ощутимо откликнулась в булгаковском творчестве трилогия «К звездам», «Савва» и «Жизнь человека». Неоконченный роман Андреева «Дневник Сатаны» Е. А. Яблоков сопоставляет с «Мастером и Маргаритой», хотя и допускает, что сходства этих двух произведений «объясняются установкой их авторов на одинаковую литературную традицию: прежде всего – традицию Достоевского» (13, с. 146).

Мироощущению Михаила Булгакова, убежден Е. А. Яблоков, особенно созвучны произведения Ивана Бунина «эсхатологической» направленности, «воплотившие идею исторического катаклизма глобальных масштабов» (13, с. 149). Прежде всего автор монографии имеет в виду рассказ И. Бунина «Господин из Сан-Франциско», а также рассказ «Конец», написанный в 1921 г. и опубликованный в одной парижской газете под названием «Гибель». Впрочем, Е. А. Яблоков не настаивает на том, что Булгаков был знаком с вышеупомянутым рассказом Бунина. Он просто находит связь между рассказом «Конец» («Гибель») и «Господином из Сан-Франциско», который Булгаков прекрасно знал.

Существенные «переклички» Е. А. Яблоков усматривает между «Ханским огнем» Булгакова и рассказом Бунина «Несрочная весна», который был опубликован в 1924 г. в парижском журнале «Современные записки». Хотя оба рассказа, и бунинский, и булгаковский, были опубликованы почти в одно время, автор монографии все же полагает, что Булгаков «успел прочитать “Несрочную весну”» (13, с. 156). Где Булгаков мог найти в Москве в 1924 г. только что вышедший парижский журнал, Е. А. Яблоков не сообщает. Его поражает то, что в бунинском и булгаковском текстах «в центре событий – бывший княжеский дворец, чудом уцелевший в годы Гражданской войны и превращенный в музей» (13, с. 156). Так и не объяснив, каким образом Михаил Булгаков смог познакомиться с бунинскими рассказами, опубликованными в периодической печати русского эмигрантского зарубежья, Е. А. Яблоков тем не менее заключает, что «присутствие» данных из бунинских рассказов в произведениях Булгакова «представляется вполне закономерным» (13, с. 164).

Книга литературоведа и историка-архивиста Марины Черкашиной посвящена, по ее словам, «творчеству и биографическим связям Михаила Булгакова, а также деятелям русской культуры и искусства XIX – ХХ веков» (12). В первой части книги («Параллели судеб») жизнь Булгакова соотносится с биографиями Маяковского, Есенина, Вертинского, Гоголя, Шкловского и Станиславского. Автор монографии считает, будто Булгаков не поверил в самоубийство Маяковского, что и отразилось в романе «Мастер и Маргарита». «Так же, как Понтию Пилату не надо было отдавать прямого приказания, чтобы убрали Иуду (начальник тайной полиции Афраний прекрасно понял невысказанное желание шефа), – так же и Сталину было достаточно намекнуть Ягоде ли, Агранову ли о своем недовольстве “горланом-главарем”, как всемогущая и бесконтрольная “охранка” исполнила то, что от нее ожидал хозяин» (12, с. 14).

Булгаков и Маяковский – два антипода и в человеческом, и в литературном плане. Маяковский воспевал то, что Булгаков отказывался принимать душой и сердцем. В «Бане» Маяковский иронично называет пьесу «Дни Турбиных» – «Дядей Турбиных», а в «Клопе», давая «словарь умерших слов», поминает фамилию Булгакова: «Бюрократизм, богоискательство, бублики, богема, Булгаков». «Маяковский пинал лежачего, Булгакова не печатали, и все пьесы были сняты» (12, с.6). Однако Булгаков выдерживал светский тон и даже играл с Маяковским на бильярде.

Когда же Булгаков узнал о смерти своего всегдашнего оппонента, он сказал, что здесь должно быть что-то другое, а не любовная лодка, разбившаяся о быт. Спустя полгода он написал: «Почему твоя лодка брошена / Раньше времени на причал» (12, с. 7). Автор монографии напоминает, что в тот роковой день, 14 апреля 1930 г. левша Маяковский якобы взял зачем-то в правую, весьма неудобную для себя руку, револьвер, который ему подарил чекист Агранов, и якобы нажал на спуск. «Кстати, в папке уголовного дела вместо маузера № 312045, записанного в милицейском протоколе, биограф поэта Валентин Скорятин обнаружил уже другое оружие – браунинг № 268979» (12, с. 9). Что же касается чекиста Агранова, то он печально известен тем, что лично расстрелял Николая Гумилёва, не считая сотен других жертв на его совести.

В главе «Чем прогневал поэт вождя» М. Черкашина пишет, что в пьесе «Баня» Сталин легко мог узнать себя в образе Победоносикова, а также мог усмотреть намек на самоубийство своей жены в том эпизоде, когда Победоносиков отдает жене револьвер, просит быть осторожной и тут же объясняет, как снять предохранитель.

В доме на Садовом кольце, где Михаил Булгаков получил свою первую комнату в Москве, Сергей Есенин познакомился в мастерской художника Георгия Якулова с американской танцовщицей Айседорой Дункан. Именно в квартиру Якулова Есенин в конце декабря 1925 г. забрел перед роковым своим отъездом в Ленинград. «Последние изыскания говорят о том, что поэт был арестован либо в поезде, либо на Московском вокзале, откуда его и препроводили в чекистский дом близ “Англетера”… Теперь ни для кого не секрет, что Есенина избили до смерти, после чего мучители произвели контрольный выстрел в голову, а уж потом бездарно инсценировали самоубийство» (12, с. 25). Смешные поначалу события, происходящие в пьесе Булгакова «Зойкина квартира» в доме на Садовой, кончаются тоже кровопролитием. Эту пьесу Булгаков закончил писать в конце 1925 г., а в театре Вахтангова ее читали в январе 1926 г., сразу же после Нового года и похорон Сергея Есенина. «Искусствоведы» с Лубянки присутствуют в этой пьесе, обозначенные как «неизвестные» персонажи.

Параллели судеб Булгакова и Вертинского отражены в романе «Белая гвардия» и пьесе «Бег». В Киеве Булгаков и Вертинский встречались и даже (вспоминает первая булгаковская жена Татьяна Лаппо) ходили вместе в польское кафе и затем на спектакли Вертинского, шедшие «в каком-то интимном театре на Крещатике» (12, с. 27). Прототип генерала Хлудова из пьесы «Бег» – генерал Яков Слащов предложил Вертинскому приехать к нему из Крыма в Константинополь, а описания Хлудова у Булгакова и Слащова у Вертинского оказываются аналогичными.

Одна из неразгаданных загадок булгаковской «Белой гвардии» – образ прапорщика Шполянского. «Очень странны в этом авантюрном персонаже биографические черты вполне благообразного и маститого литературоведа Виктора Борисовича Шкловского», пишет автор монографии (12, с. 31). Насмешник Булгаков дает своему герою созвучную Шкловскому фамилию – Шполянский. Суть иронии заключалась в том, что Булгаков знал стихи реально существовавшего Аминада Петровича Шполянского, писавшего под псевдонимом «Дон-Аминадо». Булгаковский сарказм не прошел ему даром, В. Б. Шкловский не преминул обрушиться на повесть Булгакова «Роковые яйца», обвинив писателя в том, что он передал («похитил») сюжет романа Герберта Уэллса «Пища богов». «Успех Михаила Булгакова – это успех вовремя приведенной цитаты», – писал В. Б. Шкловский (цит. по: 12, с. 37). В литературном наследии писателя и литературоведа В. Б. Шкловского можно обнаружить немало других ядовитых реплик, адресованных Булгакову.

В книге «Михаил Булгаков: в строках и между строк» М. Черкашина рассказывает о конфликте Булгакова и Станиславского в связи с постановкой пьесы “Дни Турбиных”. Булгаков требовал признания благородства своих героев и боролся за них не только с Реперткомом, «но и с конформистом Станиславским, который пытался смягчить острые углы пьесы» (12, с. 41).

Параллели судеб Гоголя и Булгакова отражаются в зеркалах творчества и истории. Ведь чтобы убедиться, горят ли рукописи, их надо бросить в огонь. Автор «Мастера и Маргариты» не раз называл себя учеником своего великого земляка Гоголя. Наряду с Салтыковым-Щедриным, Булгаков любил Гоголя больше всего из плеяды классиков русской литературы. Вот почему страницы книг Гоголя и Булгакова «дышат одним и тем же чувством любви к своей земле, к своим избранным героям, к своим неведомым читателям» (12, с. 48). Одним и тем же горьким смехом пронизаны и «Мертвые души», и «Мастер и Маргарита». В главном булгаковском романе мы встречаем тоже немало мертвых душ. Ученик и учитель «оставили сей мир в расцвете сил и таланта. Судьба отмерила им век куда как скупо. Но оба они успели в нем так много» (12, с. 48), – заключает М. В. Черкашина. Далее в главах, посвященных трем женам Булгакова – Татьяне, Любови и Елене, рассказываются истории знакомства писателя с ними и подробности их совместной жизни. Впрочем, как отмечала еще в начале 80-х годов известный булгаковед Лидия Яновская, архив писателя (видимо, в связи с его тремя женитьбами) делится на три неравные части. «До 1929 года сохранилось мизерно мало. С 1929-го – значительно больше. С 1932 года, когда Елена Сергеевна стала женой писателя, сохранилось почти все: рукописи, черновики, варианты, деловые бумаги, письма…» (14, с. 286).

Б. В. Соколов, автор «Булгаковской Энциклопедии» (11) полагает, что нашел прототип образа полковника Най-Турса из романа Булгакова «Белая гвардия». Сам писатель говорил своему другу П. С. Попову, что образ полковника Най-Турса – «отдаленный, отвлеченный идеал русского офицерства, каким должен быть в моем представлении русский офицер» (цит. по:10, с. 16). П. С. Попов впоследствии, анализируя творческий процесс Булгакова в статье «Творчество» и явно пользуясь консультациями самого писателя, заключал, что автопортретный образ Алексея Турбина в романе «Белая гвардия» Булгакова, слившись с фигурой Най-Турса, дал в позднейшем тексте «Дней Турбиных» новый комбинированный образ более сложный и структурный, что явствует из сличения текста романа с пьесой (цит. по:10, с. 389).

Слова Булгакова о Най-Турсе и утверждения П. С. Попова легли в основу твердого убеждения исследователей-булгаковедов, будто у полковника Най-Турса из «Белой гвардии» не могло быть прототипов. Между тем, Б. В. Соколов, ознакомившись с «Биографическим справочником высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России», составленным парижским историком Николаем Рутычем и вышедшим в 1997 г. в Москве, пришел к выводу, что биография генерал-майора Николая Всеволодовича Шинкаренко (литературный псевдоним – Николай Белогорский) (1890–1968) во многих деталях совпадает с биографией булгаковского полковника Най-Турса. Совпадают, по мнению Б. В. Соколова, обстоятельства гибели Най-Турса и ранения Шинкаренко: «Оба с пулемётом прикрывали отступление своих» (10, с. 16).

Б. В. Соколов считает, что поскольку Булгаков находился на Северном Кавказе с осени 1919 г. и до весны 1920 г., то он мог узнать о существовании Николая Шинкаренко, хотя неизвестно, «был ли тогда Шинкаренко вместе со своей дивизией» (10, с. 16). Впрочем, в одном из своих романов, написанном уже после Второй мировой войны, Н. Белогорский-Шинкаренко рассказывает об антисоветском восстании в конце 20-х годов, происшедшем как раз в тех районах, где доктор Михаил Афанасьевич Булгаков находился осенью 1920 г. «Может быть, Шинкаренко все же побывал там в ту пору?» – спрашивает автор статьи и отвечает, что писатель мог, конечно, знать Шинкаренко лично, либо мог услышать о нем через знакомых офицеров Сводно-Горской дивизии Добровольческой армии.

Б. В. Соколов утверждает также, что описанный Булгаковым полковник Най-Турс и реальный генерал-майор Шинкаренко обладали портретным сходством. «Оба брюнеты (или темные шатены), среднего роста и с подстриженными усами» (10, с. 16). Фото Николая Шинкаренко было напечатано в 1939 г. в парижском эмигрантском журнале «Часовой».

В 1929 г. имена Булгакова и Белогорского-Шинкаренко появились на страницах журнала «Часовой». Бывший офицер Добровольческой армии Евгений Тарусский рецензировал роман Белогорского-Шинкаренко «Тринадцать щепок крушения» и роман Булгакова «Белая гвардия». Одна рецензия была написана в ноябре, а другая – в декабре 1929 г., но параллель «Най-Турс – Шинкаренко» автору рецензий в голову не пришла. Эту параллель предлагает спустя 70 лет после публикации рецензий Евгения Тарусского московский булгаковед Б. В. Соколов. Он высказывает еще одну гипотезу, на сей раз касающуюся фамилии полковника Най-Турса. Б. В. Соколов полагает, что эту фамилию можно прочесть и как «Найт Урс», и напоминает, что «найт» (knight) по-английски означает «рыцарь», а «Урс» – по-латыни «медведь». Следовательно, заключает Б. В. Соколов, Най-Турс – это «рыцарь Медведь» (10, с. 16).

Живущий в США булгаковед С. Иоффе в статье о тайнописи в романе М. А. Булгакова «Собачье сердце» утверждает, что под «говорящей фамилией» Чугункин писатель «закамуфлировал сатиру на Сталина» (4, с. 260). Профессор Преображенский – это опять-таки «закамуфлированный» Ленин, а его ассистент доктор Борменталь, в сущности, не кто иной как Лев Давыдович Троцкий. Что касается Сталина, то он прообраз не только трактирного балалаечника Чугункина, некоторые органы которого, когда он умер, были использованы профессором Преображенским для пересадки псу Шарику, но и сам пёс Шарик.

Итак, полагает С. Иоффе, в конце «Собачьего сердца», написанного в январе-марте 1925 г., речь идет о последних месяцах активности Преображенского-Ленина вплоть до 10 марта 1923 г., «в которые Шарик-Сталин достаточно прочно закрепился в пречистенско-кремлевской квартире Преображенского-Ленина» (4, с. 263). Эта точка зрения на образ профессора Преображенского, прототипом которого, дескать, является Ленин, была высказана до С. Иоффе американской исследовательницей творчества Булгакова Эллендеей Проффер в ее статье в том томе 10-томного собрания сочинений Булгакова, изданного в США на русском языке, где как раз напечатано «Собачье сердце». «Аллегория, с которой Булгаков имеет дело, весьма щекотлива, – пишет Эллендеа Проффер. – В образе блестящего хирурга, предпринимающего рискованную операцию, легко узнать Ленина, представителя интеллигенции с присущим ему ученым видом» (цит. по: 4, с. 266).

Иван Арнольдович Борменталь, по мнению С. Иоффе, это именно Троцкий-Бронштейн, хотя имя и фамилия у булгаковского персонажа «не такие прямо говорящие, как у Сталина-Чугункина» (4, с. 268). Далее исследователь замечает, что к Троцкому Булгаков, видимо, относился неплохо, поскольку «Борменталь – фигура довольно симпатичная» (4, с. 268). Но эта симпатия продлилась недолго, ибо в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» Троцкий уже выведен «под именем глупого Лиходеева» (4, с. 68).

Тот факт, что в романе «Собачье сердце» Борменталь не смог уничтожить Шарика-Шарикова окончательно, что тот оказался жив и здоров и прочно устроился в квартире Преображенского, С. Иоффе поясняет следующим образом: «Объяснение простое. Попытки Ленина и Троцкого остановить рвущегося к власти Сталина увенчались временным успехом, но затем Ленин и Троцкий потерпели поражение, а Сталин обосновался в Кремле» (4, с. 271).

Другие персонажи «Собачьего сердца» также имеют прототипы в Московской политической жизни 20-х годов, считает С. Иоффе. Кухарка Дарья Петровна Иванова, по мнению автора статьи, – это не кто иной как Дзержинский, а машинистка Зинаида Бунина – это Зиновьев-Апфельбаум. Большая квартира на Пречистенке представляет собой кремлевскую резиденцию Ленина; чучело совы со стеклянными глазами изображает Крупскую; портрет профессора Мечникова, учителя Преображенского, – это намек на портрет Карла Маркса, учителя Ленина.

С. Иоффе находит «кто есть кто» и в образах пациентов профессора Преображенского. В молодящейся старухе он видит Александру Коллонтай. Толстый и рослый человек в военной форме – это С. С. Каменев, полковник царской армии, который в 1919–1924 гг. был главнокомандующим вооруженными силами республики. Домоуправ Швондер, по мнению С. Иоффе, есть не кто иной, как «закамуфлированный» Л. Б. Каменев-Розенфельд, советский партийный и государственный деятель. А в пьесе «Бег» фамилия главного героя «Голубков» является анаграммой фамилии «Булгаков», если учесть, что в первом слоге фамилии «Голубков» слышится звук «а». С. Иоффе убежден также, что события пьесы «Бег» в действительности отражают не положение в Крыму в 1921 г., а события в Москве, и прототипами основных персонажей пьесы являются Ленин, Троцкий, Сталин и Бухарин (15, с. 81).

Изложенные выше гипотезы нужны С. Иоффе, чтобы по-новому поставить вопрос о содержании всех произведений Михаила Афанасьевича Булгакова. Американский булгаковед заканчивает свою статью следующей сентенцией: «Литературоведы и историки должны понять, что перед нами не просто художественные произведения Булгакова, но целый мемуарный сатирический цикл, в который не вошли разве только фельетоны. Основная задача сейчас – дать каждому тайному произведению Булгакова первичную расшифровку» (4, с. 274).

Этот призыв С. Иоффе прозвучал на страницах американского журнала «The New review» в 1987 г., но откликнулись на него отечественные булгаковеды лишь более десяти лет спустя.

Вышедшие в последнем году ХХ века биографически-литературоведческие книги Всеволода Сахарова «Михаил Булгаков: писатель и власть» (9) и Виктора Петелина «Жизнь Булгакова. Дописать раньше, чем умереть» (8) получили весьма нелестные оценки рецензентов.

О книге В. Петелина: «Итак, получилась совершенно советская биография писателя. По гениальному выражению политического деятеля, сформировавшегося именно в советское время, получилось как всегда. Получился даже не бронзовый, а чугунный бюст мастера, унылый как утюг» (1, с. 2).

О книге В. Сахарова: «Никаких кардинальных открытий на почве взаимоотношений писателя и власти по прочтении не обнаруживается: все в той или иной степени давно и хорошо известно (6, с. 4).

Список литературы

1. Березин В. Возвращение булгаковщины: Чугунный бюст Мастера // Ex libris Н.Г. – М., 2000. – 23 ноября. – С. 2.

2. Булгаков М. Избранное. Мастер и Маргарита. Рассказы. – М., 1988. – 479 с.

3. Булгаков М. Ранняя проза. Рассказы, повести. – М., 1990. – 478 с.

4. Иоффе С. Тайнопись в «Собачьем сердце» Булгакова // Новый журн. – New rev. – Нью-Йорк, 1987. – Кн. 11–12. – С. 260–274.

5. Карасев Л. В. Масло на Патриарших, или Что нового можно вычитать из знаменитого романа Булгакова // Ex libris Н.Г. – М., 1999. – 5 июля. – С. 11.

6. Кузнецов И. Дело М. // Литерат. газ. – М.,2000. – 1–7 ноября. – Книжный развал. – С. 4.

7. Покровская Н., Максудов С. Десять лет спустя. «Собачье сердце» глазами студентов Гарварда в 1989 и в 1999 // Ex libris Н.Г. – М., 2000. – 20 июля. – С. 3.

8. Петелин В. Жизнь Булгакова: Дописать раньше, чем умереть. – М., 2000. – 665 с.

9. Сахаров В. Михаил Булгаков: Писатель и власть. – М., 2000. – 446 с.

10. Соколов Б. В. Кто вы, полковник Най-Турс? // Ex libris Н.Г. – М., – 1999. –19 авг. – С. 16.

11. Соколов Б. В. Булгаковская Энциклопедия. – М., 1996. – 592 с.

12. Черкашина М. В. Михаил Булгаков: в строках и между строк. – М., 1999. – 109 с.

13. Яблоков Е. А. Мотивы прозы Михаила Булгакова. – М., 1997. – 198 с.

14. Яновская Л. Творческий путь Михаила Булгакова. – М., 1983. – 320 с.

15. Joffe S. Art as memoire // Слово – Word. – N.Y., 1988. – N 8. – P. 80–83.

«Древние» главы романа «Мастер и Маргарита» в восприятии булгаковедов

Рассуждая о восприятии отечественными и зарубежными булгаковедами «древних» ершалаимских глав романа «Мастер и Маргарита» (гл. 2, 16, 25, 26), следует, видимо, ранее всего остановиться на книге Генриха Эльбаума, анализирующей именно «роман в романе». Тех исследователей «закатного» булгаковского романа, которые специально писали об иудейских главах до него, Г. Эльбаум делит на три группы. В. Завалишин и Л. Ржевский (в «Новом журнале»), и А. Краснов (в «Гранях») прямо отождествляют Га-Ноцри с евангельским Иисусом Христом. С другой стороны – Е. Стенбок-Фермор (в «Slavic and East European Journal») и Э. Эриксон-мл. (в «Russian Review») обращают внимание на расхождения между фигурой Иешуа Га-Ноцри в булгаковском романе и каноническим образом Иисуса Христа. Впрочем, как замечает далее критик, сами эти исследователи не осознают глубинного смысла данных расхождений, хотя и обнаружили их (21, с. 2).

В третью группу Г. Эльбаум включает Р. Плетенева, Д. Дж. Б. Пайпера, В. Лакшина, К. Симонова, И. Бэлзу и Н. Утехина, которые хотя и рассматривают соотношение между новозаветными текстами Библии и их интерпретацией в «Мастере и Маргарите», но не приходят при этом к четким выводам (21, с. 3).

Сам же Генрих Эльбаум видит близость «древних» иудейских глав романа к толстовской этике. Влияние Льва Толстого на Михаила Булгакова сказывается, по его мнению, прежде всего в том, «как Булгаков тщательно старается подчеркнуть человеческую сущность Иешуа» (21, с. 43). Работы Льва Толстого «Исследования догматического богословия», «Ответ на декрет Синода», «В чем моя вера», «Царство Божие внутри нас», считает критик, самым непосредственным образом повлияли на концепцию иудейских, ершалаимских глав «Мастера и Маргариты». Причем мужество Иешуа, пожертвовавшего жизнью ради проповедуемых им идеалов, полагает Г. Эльбаум, еще ярче оттеняется трусостью Понтия Пилата.

Называя литературные и исторические источники «древних» глав «Мастера и Маргариты», исследователь напоминает нам не только о тех трудах Иосифа Флавия, Тацита, Плиния Старшего, Э. Ренана, которые также перечисляют другие булгаковеды (3, 4, 5, 23), но и вводит в оборот (как один из источников булгаковского романа) драматургию римского комедиографа Тита Макция Плавта (ок. 250–184 г. до н. э.), ибо именно у него встречается персонаж по прозвищу Крысобой. (У Булгакова, как известно, это прозвище получил кентурион Марк).

«Полное имя первосвященника – Иосиф Каифа (Каиафа), – пишет Г. Эльбаум, – несомненно взято у Иосифа Флавия, а транскрипция «Каифа» вместо евангельского «Каиафа», вероятнее всего, – французский вариант написания имени первосвященника, заимствованный у Ренана (Caiphe)» (21, с. 73).

Сравнивая «роман в романе» Булгакова с первоисточниками, исследователь утверждает, что при воссоздании картины древнего Иерусалима, писатель в основном опирался на «Иудейскую войну» Иосифа Флавия, а также частично использовал некоторые топографические детали, содержащиеся в Новом Завете и Талмуде.

Конкретизируя обстановку дворца Ирода Великого, пишет далее критик, Булгаков использует описание не только этого дворца, но и других сооружений Ирода, о которых говорит Иосиф Флавий. Однако местоположение «гипподрома», находившегося, по свидетельству Иосифа Флавия, с южной стороны храма, показано у Булгакова весьма необычно: к юго-востоку от дворца Ирода Великого, в Нижнем Городе (21, с. 101).

Особую роль, полагает Г. Эльбаум, играют в «Мастере и Маргарите» розы, появление которых в романе далеко не случайно. Ведь, согласно Талмуду, со времен первых пророков в Иерусалиме существовала плантация роз, розовый цветник. Как сообщает Мишна (то есть свод морально-этических предписаний, которыми правоверный иудей должен руководствоваться в жизни), «из розового экстракта делалось масло, употреблявшееся в косметических целях» (21, с. 111).

В конечном итоге Г. Эльбаум приходит к выводу, что булгаковский Иешуа Га-Ноцри – это молодой галилейский проповедник, вступивший в нравственный бой и с римской тиранией, и с иудейским жречеством. Булгаков, критически перерабатывая новозаветный материал, смело счищает с евангельского рассказа налет агиографии и апологетики, подчеркивая человеческую сущность своего героя. Таким образом, булгаковский Иешуа Га-Ноцри, по мысли Г. Эльбаума, не мессия (ни в иудейском, ни в традиционном смысле этого слова), а бунтарь, «мужественно и бескомпромиссно отстаивающий свои убеждения» (21, с. 123).

Другой булгаковед – А. Зеркалов считает, что одним из источников «древних» глав «Мастера и Маргариты», является вероисповедная книга иудаизма Талмуд, причем он убежден, что Булгаков не только воспользовался Талмудом, создавая биографию Иешуа, но и заимствовал из этого источника прозвище для своего героя – Га-Ноцри (8, с. 47).

Иешуа ведет себя совершенно иначе, чем Иисус Христос, убежден А. Зеркалов. Из евангельской проповеди, показывает он, Булгаковым оставлено лишь нравственное положение, согласно которому «все люди добрые». Писатель, по мнению критика, кратко обобщает те призывы к добру, которые содержатся в Нагорной проповеди, создавая как бы логическое завершение этой проповеди. При этом А. Зеркалов называет булгаковского Иешуа «псевдо-Иисусом», поскольку он никого не осуждает и не предрекает Страшного суда. Булгаковский Иешуа для А. Зеркалова – просто «нищий бродяга», «философ». Отец его отнюдь не Бог, и даже не плотник из рода Давидова, а никому не известный сириец; мать Иешуа – не дева Мария, а женщина сомнительного поведения. Поскольку же Иешуа не помнит своих родителей, то в исторической реальности это ставило его вне закона, заключает А. Зеркалов.

По мнению исследователя, Булгаков опротестовал и божественное происхождение своего «псевдо-Иисуса», и предначертанность его смерти, и сам принцип божественного предопределения. В сцене, в которой Иешуа излечивает Пилата от мучительной головной боли, писатель ведь не забыл показать, что проницательность Иешуа отнюдь не сверхъестественного происхождения. Словом, Булгаков отчетливо дает понять, что, будь Га-Ноцри действительно подобен Иисусу из Назарета, Пилат не пытался бы его помиловать, полагает А. Зеркалов.

В сцене утверждения смертного приговора Пилатом и его ходатайства о помиловании Иешуа перед первосвященником Каифой, а также в описании событий, предшествовавших суду, Булгаков, по мысли А. Зеркалова, намеренно допускает неполноту изложения, что позволяет читателю «мысленно подставить на место Га-Ноцри Иисуса из Назарета», а ведь подсудимый в начале суда сам признается, что он родом из города Гамалы на севере Палестины, а вовсе не из Назарета (8, с. 50).

В конечном итоге А. Зеркалов приходит к выводу, что «Мастер и Маргарита» вовсе не религиозное произведение, причем он не усматривает в романе даже налета мистики – то ли христианского, то ли языческого толка, то ли любой другой мистической подоплеки. Булгаков писал не о богах и демонах, но о своем времени, о делах московских, о проблемах морали. Возможно, последние казались ему вневременными, вечными. «И в этих целях он использовал образы, канонизированные не религией – литературой» (8, с. 52).

Югославский русист Миливое Йованович в статье «Евангелие от Матфея как литературный источник “Мастера и Маргариты”» придерживается прямо противоположной точки зрения, о чем говорит само название его работы (11). Прежде всего М. Йованович считает, что имя «Левий Матвей» Булгаков заимствовал из статьи об этом евангелисте в энциклопедии Брокгауза-Ефрона. И далее указывает, что в булгаковедении сложились два взгляда касательно использования писателем евангельских текстов в «Мастере и Маргарите». Согласно первому из них, разделяющемуся почти всеми исследователями, источниками романа служили как канонические Евангелия, так и апокрифические сказания. Самыми категорическими толкователями этого взгляда являются Б. Бити и Ф. Пауэлл, утверждающие, будто явные намеки Булгакова на апокрифы внушают мысль о том, что четыре канонических Евангелия суть апокрифические, а апокрифы – подлинные (24). Иного взгляда, пишет М. Йованович, придерживается Б. Гаспаров в своей статье о мотивной структуре последнего булгаковского романа, поскольку считает, что весь этот роман в целом следует признать апокрифом, вызывающим ассоциацию с апокрифическим Евангелием Иуды, хотя канонический текст в «Мастере и Маргарите» все же скрыто присутствует (6).

Сам М. Йованович полагает, что Булгаков выбрал для своего романа нечто третье, – а именно прием «апокрифизации» канонического текста. Впрочем, эта точка зрения была высказана задолго до М. Йовановича в статье американки Патриции Блейк «Сделка с дьяволом», напечатанной после выхода в свет в 1967 г. двух переводов «Мастера и Маргариты» на английский язык – в США, исполненного Миррой Гинзбург, и в Великобритании, выполненного Майклом Гленни (1927–1990) (26, 27).

Статью П. Блейк мы находим в ряду первоначальных англоязычных откликов на булгаковский роман, причем в ней дан сравнительный анализ двух переводов романа. Статья эта не утратила своего значения и сегодня. Во-первых. П. Блейк заявила в ней, что страдания Иешуа даны Булгаковым в трактовке, свойственной апокрифам, а, во-вторых, она полагает, что утверждение, будто «Мастер и Маргарита» – сатирический роман, не более содержательно, чем утверждение, будто «Преступление и наказание» Достоевского – детектив (25).

Канадский булгаковед Ричард У. Ф. Поуп в работе о роли Афрания в ершалаимских главах булгаковского романа замечает, что писатель не «просто так» создал сложнейшую систему параллелей между иудейскими и московскими главами, но проводил аналогию намеренно. Этот роман, по мнению Р. У. Ф. Поупа, которое он высказал в статье «Двусмысленность и значение в “Мастере и Маргарите”: Роль Афрания» (28), выстроен писателем очень четко топографически, поскольку можно проследить путь передвижения Афрания по Ершалаиму так, будто перед глазами карта города.

Тут, видимо, стоит сказать, что в англоязычном литературоведении роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» давно приобрел статус «современной классики». Этот роман принадлежит к тем произведениям русской литературы, которые, как и «Раковый корпус» А. Солженицына и «Доктор Живаго» Б. Пастернака, не просто интересуют литературоведов, а изучаются едва ли не во всех университетах и колледжах, где есть филологическая специализация (7).

В отечественном булгаковедении принято проводить параллель между изображением в «Мастере и Маргарите» двух городов – Москвы и Ершалаима. Так, А. Тан, говоря о картине Москвы в последнем булгаковском романе, считает, что с точки зрения топографии «Мастер и Маргарита» – прежде всего повесть о двух городах, т. е. «книга отражений» (18). На противоположных полюсах действия в романе как бы установлены два зеркала, которые то загораются, то гаснут по мановению руки Воланда и в которых то вспыхивает «над черной бездной времени» изображение города «с царствующими над ним сверкающими идолами», то разбивается вдребезги закат в стеклах, обращенных на запад, к пряничным башням монастыря (18, с. 22).

Одно и то же солнце сжигает своими лучами колонны древнего дворца в Ершалаиме и каменную террасу Пашкова дома в Москве. «Одна и та же луна разваливается на куски в предсмертном видении Берлиоза и развертывает бесконечный сияющий путь перед сидящим в кресле прокуратором. Одна и та же небывалая, космическая гроза одновременно рокочет и над Воробьевыми горами, и над Лысою горой» (18, с. 22).

Десять часов утра в древнем городе, считает А. Тан, «рифмуются» с десятью часами вечера на Бронной, а Иван Бездомный, мечущийся по Москве, повторяет бег Левия Матвея по улочкам Нижнего Города в Ершалаиме, причем оба «ученика» воплощают в своем беге «запоздалое, бесполезное действие, оба совершают по дороге кражу, тоже запоздалую и бесполезную» (18, с. 22). Вообще же, по мнению А. Тана, передвижение действующих лиц в романе Михаила Булгакова создает целостный образ городского «пространства/времени», т. е. хронотопа, если пользоваться определением М. М. Бахтина. Бежит по Яффской дороге Левий Матвей; появляется и исчезает Афраний; «танцующей походкой» проходит по улицам Ершалаима красавица Низа; вторит ее «танцу» Иуда. А на улицах Москвы герои романа исполняют «па» сатанинского танца, поставленного Воландом (18, с. 26). А. Тан убежден, что исторический Иерусалим I в.н. э. нарисован в романе Булгакова «с археологической точностью» (18, с. 28).

В конце романа «оба города приобретают вид апокалиптического небесного града». Сопоставление же Ершалаима и Москвы понадобилось Булгакову, по мнению критика, «не только для того, чтобы в современности высветились вечные пласты». Ведь современность сама вторгается в рассказ об Иешуа и Пилате, завершая судьбы участников этой истории (18, с. 28).

Б. В. Соколов, автор многочисленных работ о творчестве М. А. Булгакова, в том числе и Булгаковской Энциклопедии (15, 16, 17), склонен полагать, что «угаданный Мастером Ершалаим во многом оказывается реальнее, чем город, где он живет, – Москва» (15, с. 45). Что же касается источников исторической линии романа, то Б. В. Соколов называет, помимо тех, что уже признаны в булгаковедении, еще и поэму Георгия Петровского «Пилат», которая была издана в Орше в 1893–1894 гг. за счет автора несколькими отдельными выпусками, три из которых «хранятся в Ленинской библиотеке» (15, с. 66).

Б. В. Соколов, как и большинство булгаковедов, отечественных и зарубежных, опираясь на выписки, сохранившиеся в архиве М. А. Булгакова (да и на собственные изыскания) одним из важнейших исторических источников «Мастера и Маргариты» называет энциклопедию Брокгауза – Ефрона, из статей которой «Легион», «Когорта», «Центурион», «Чародейство», «Бог», «Никодимово евангелие», «Турма», «Шабаш ведьм», «Аква Тофана», «Алхимия», «Пилат» и др. писатель почерпнул множество сведений для своего романа. Словом, приходит к выводу Б. В. Соколов, «из мозаики разнообразных деталей Булгаков создал исторически достоверную, живописно-рельефную, можно сказать, кинематографичную… панораму жизни людей другой эпохи, которые вместе с тем оказываются так близки и понятны нам сегодня» (15, с. 97).

Впрочем, еще задолго до того, как Б. В. Соколов начал печатать свои статьи о творчестве Булгакова, шведский булгаковед Ларс Клеберг заметил, что события и люди Москвы в «Мастере и Маргарите» фантастичны и гротескны, тогда как то, что мы узнаем об Ершалаиме, кажется исторически и психологически достоверным (12, с. 114).

Камил Икрамов в опубликованной посмертно статье, посвященной вопросу трансформации источников в «Мастере и Маргарите», иронично напомнил, что в 1968 г. В. Лакшин писал, будто булгаковский Иешуа – это на редкость точное прочтение основной легенды христианства, прочтение в чем-то гораздо более глубокое и верное, чем евангельские ее изложения. Сам же К. Икрамов считал, что Иешуа у Булгакова только по внешним признакам соответствует образу, созданному евангелистами, что его сходство с Христом чисто внешнее. Иешуа у Булгакова прощает сильных мира сего, а в первую очередь – палачей. Что же до слабых людей, то они его просто не интересуют. К слабым Иешуа строг, а вот жестокий кентурион Марк Крысобой для него – «добрый человек» (10, с. 5).

Отказ Иешуа в романе Булгакова от родителей и от той родословной, которую христианская традиция приписывает Иисусу, по мнению критика, восходит к ортодоксальной иудейской версии, т. е. к талмудистскому трактату «Авода хара», ибо именно талмудисты называли одним из возможных отцов Христа сирийца, солдата селевкидской армии. Поэтому булгаковский Иешуа заявляет, что ему говорили, будто его отец был сириец.

К. Икрамов отметил и словоохотливость Иешуа в противоположность Иисусу Христу, который в Евангелиях подчеркнуто молчалив. Это также важный элемент трансформации образа Христа у Булгакова. Характерное отличие Иешуа от Христа состоит в том, что ему приходят в голову «кое-какие новые мысли». У Христа «новых мыслей» не было, он явился лишь свидетельствовать об истине. Поскольку Пилат понравился изувеченному Иешуа, это, по мнению К. Икрамова, говорит о неразвитости нравственного чувства у Га-Ноцри. Ведь такая симпатия к жестокому прокуратору противоестественна. Словом, критик полностью отрицает тождество Иешуа и Христа (10, с. 5).

Знание истории и жизненный опыт, заметил К. Икрамов, должны были бы подсказать Булгакову, что поведение Га-Ноцри на допросе у Пилата – не что иное, как донос на Левия Матвея: «Иешуа называет палачам его имя и утверждает, что самые крамольные мысли принадлежат не учителю, а ученику». Кроме того, что Иешуа назвал имя ученика, искажающего его слова, он еще и сообщил Пилату, что Левий Матвей совершил должностное преступление, т. е., будучи податным инспектором, бросил деньги на дорогу и отправился путешествовать с Иешуа (10, с. 5).

К. Икрамов обвинил Иешуа в желании понравиться Пилату в сцене, когда Га-Ноцри предлагает игемону прогуляться и сообщает, что с удовольствием сопровождал бы его. Критик увидел противоестественную симпатию Иешуа Га-Ноцри к своему судье – жестокому прокуратору Иудеи – отнюдь не в проявлении исключительной доброты и святого доверия к силам зла, а кое в чем другом, хотя и не уточнил, в чем именно. Дело в том, что К. Икрамов полагал, что автор «романа в романе» испытывал тот же род недуга, те же чувства, что и его герой и проявлял их не менее откровенно. Мастер в своем романе рисует Пилата с тем же трепетным преклонением и «сладким замиранием сердца, готовым перейти в любовь, с каким Маргарита смотрит на Воланда» (10, с. 5).

Трансформация евангельского первоисточника в романе М. А. Булгакова, осуществленная по законам авторского видения, по мнению К. Икрамова, говорит об убежденности писателя, что ответственность за зло, совершаемое в мире, несут не сильные и всемогущие, а слабые и ничтожные. Так, длинный ряд смертных грешников, предстающих перед Маргаритой на балу у Воланда, несколько однообразен по сравнению с «Божественной комедией» Данте, да и не всегда указываются причины, по которым те или иные персонажи считаются смертными грешниками.

В трансформации евангельского первоисточника «несомненно виден атеизм Мастера, а может быть, и атеизм самого Булгакова, но это атеизм особый, очень личный». Роман «Мастер и Маргарита» – мечта слабого человека о справедливости, даже о справедливости любой ценой, заключил К. Икрамов. Ведь тут действуют силы, которые исторически всегда были направлены против человека, против его личности, т. е. силы, которые во все века насаждали шпионаж и поощряли предательство. Чего стоят лишь эпизоды, когда прокуратор Иудеи принимает начальника тайной полиции Афрания! А когда в конце романа описывается, как прокуратор по долгожданной лунной дороге бросился к тому, кого сам послал на лютую смерть, то К. Икрамов прокомментировал этот эпизод как художественное обоснование возникновения самого страшного из всех союзов, союза жертвы с палачом.

Эпиграф к первой части «Мастера и Маргариты» открывает, по мнению К. Икрамова, причину деформации М. А. Булгаковым библейского сюжета: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Ведь упование на то, что зло наперекор своей природе может и будет вечно творить добро – это извращение, жажда подвергнуться насилию, считал К. Икрамов. «Нас чарует дьявольская путаница добра и зла в романе, она неотразима для каждого, кто смертельно устал от власти мелочной, ежеминутной, рассеянной в бюрократизме домовых книг и в подлости коммунальных соседей» (10, с. 5).

Камил Икрамов создавал свою статью в 1975–1981–1986 гг., но опубликовать ее смогла лишь его вдова О. Икрамова-Седельникова в 1993 г. Интересно, что критик впервые соотнес чувства Маргариты на балу у Воланда с гениальным финалом сна Татьяны Лариной. В 1994 г. М. О. Чудакова развила далее этот сюжет в статье «Евгений Онегин, Воланд и Мастер» (20, с. 5–10).

Дерек Дж. Ханнс пишет, что среди многих сложных вопросов в романе М. А. Булгакова нет более загадочного, чем истолкование образа Иешуа (19). Он видит в романе у Иешуа три роли. Первая роль – Иешуа отнюдь не библейский Иисус, даже само его имя является данью «древнееврейскому реализму иерусалимских глав». Вторая роль – Иешуа стремится стать библейским Иисусом. Третья роль Иешуа в «Мастере и Маргарите» состоит в отождествлении его с обещанным во Второзаконии пророком-мессией, ибо его предсказания рисуют будущее человечества. «Иешуа – булгаковское утверждение земного и небесного бытия Иисуса Христа, обещание вечной жизни для верующего и гарантия, что царство Божие придет однажды, будучи возвещенным для счастья всего человечества», – заключает Дерек Дж. Ханнс (19, с. 82, 90).

Мирон Петровский в статье «Мифологическое городоведение Михаила Булгакова» (14) выдвигает предположение о «киевской натуре» булгаковского Ершалаима. «Древний Ершалаим Булгаков писал с киевской натуры», замечает он и продолжает: «Как из-под новых строк палимпсеста проглядывают старые, в кривоватых, путанных улочках древнего города легко прочитывается Подол, а сияющий над Ершалаимом храм написан, несомненно, поверх Андреевской церкви… Так что в известном смысле можно сказать, что Михаил Булгаков, никогда не видавший Иерусалима, видел его непрерывно на протяжении всей своей киевской юности». Киевские ландшафты, история и топография города шли навстречу желанию видеть идеологизированный образ Киева-Иерусалима: в расположенном на холмах Киеве, как и в холмистом Иерусалиме, были Золотые ворота, пещеры, Нижний и Верхний город (14, с. 22, 23, 24).

Даже хорошо знакомую ему Москву Булгаков в «Мастере и Маргарите» описывал, по мнению М. Петровского, с «киевской натуры», а что касается Иерусалима, то тут критик ссылается на описания древнего города в трудах паломников из Киева, которые неоднократно сравнивали топографию этих двух городов. «Представление о сходстве двух городов Булгаков воспринял в качестве киевлянина из самой атмосферы городской культуры и разделял его со всеми киевлянами», – считает М. Петровский (14, с. 23).

А. Н. Барков напоминает, что у булгаковедов нет единого мнения относительно идейной нагрузки евангельских глав (2, с. 64). Критик убежден, что Булгаков создал пародию на искажение Евангелия в работе Л. Н. Толстого «Соединение и перевод четырех Евангелий». Булгаковский «роман в романе», по убеждению А. Н. Баркова, пародирует названное произведение Л. Н. Толстого, а булгаковский образ Иешуа «является пародией на тот образ Христа, который получился в результате работы великого романиста над евангельскими текстами» (2, с. 68).

Прообразом Левия Матвея выступает Лев Толстой, а образ Иешуа прямо связан с творческим наследием Толстого, поскольку повторяет сентенцию последнего – «люди добры», т. е. основу концепции непротивления злу насилием. Кроме пародирования при помощи образа Иешуа текстов Л. Н. Толстого, критик находит, что Га-Ноцри еще и является пародией на творческое наследие Максима Горького. Дело в том, что Христос и Антихрист у Горького часто меняются местами, считает А. Н. Барков, и именно эта ситуация описана в романе «Мастер и Маргарита», где Воланд творит добро, а всепрощенчество Иешуа приводит к глобальной трагедии (2, с. 72).

В статье «О концепции личности в романе «Мастер и Маргарита» М. В. Колтунова утверждает, что Иешуа у Булгакова – это «очищенный» образ Христа, т. е. проступающий, «как при реставрационном снятии позднейших изображений», и что булгаковский Христос – мессия, «несущий людям великую истину, которая каждому открывает путь к свободе» (13, с. 60).

Е. А. Яблоков в поисках мифопоэтического подтекста произведений Михаила Булгакова соотносит с образом Иешуа идею «света». «Однако положительное значение имеет здесь свет не солнечный, а лунный – отраженный свет вечного пути к Истине по голубой дороге». При этом в романе подчеркивается, замечает критик, что Иешуа «сторонится от солнца», «заслоняется от солнца», «видимо, потому, что солнце для него несет близкую гибель» (22, с. 111). «Луна у Булгакова – солнце мертвых, – писал за несколько лет до Е. А. Яблокова Игорь Золотусский. – Ее свет – свет тревоги, раздражающий свет, свет болезни… Свет луны – это свет обманов, свет игры света, который не может признать за истинный свет Булгаков» (9, с. 165).

Наиболее категоричным следует признать мнение об ершалаимских главах романа «Мастер и Маргарита» священника Михаила Ардова. В предуведомлении редакции журнала «Столица», где его статья была опубликована, сказано: «Сегодня, когда Булгаков в России напечатан многомиллионным тиражом, которым изданы сотни книг о нем и его заветном романе, когда ежегодно собираются булгаковские научные конференции, мы полагаем себя не только вправе, но обязанными опубликовать этот короткий, жесткий и прямодушный текст, смысл которого – гораздо шире заданной темы: любое кумиротворчество опасно не только для творца и предмета его возвышенной любви, но в целом для нравственной духовной атмосферы общества» (1, с. 55).

Священник Михаил Ардов пишет в своей статье «Прочтение романа» о большом разочаровании, которое постигло его после знакомства с «Мастером и Маргаритой». М. Ардов отвергает «всю ту богохульную часть вещи, где отвратительным образом искажаются евангельские события», ибо эти страницы «оскорбляют и унижают божественное достоинство Спасителя». Опровергая всех четырех евангелистов, пишет далее М. Ардов, сочинитель «романа в романе» выдвигает собственную версию последних дней земной жизни Господа Иисуса Христа. Поскольку «претенциозную эту прозу» наизусть знает сатана, а самому Иешуа это сочинение неизвестно, М. Ардов называет этот уровень романа «Мастер и Маргарита» «богословско-демонологическим» и даже – «кощунственной Понтиадой» (1, с. 55).

Здесь уместно вспомнить слова о. Александра Меня, который в свое время говорил, что роман «Мастер и Маргарита» имеет к Евангелию весьма отдаленное отношение, что это не трактовка и не интерпретация, а просто другое о другом.

Список литературы

1. Ардов М. Прочтение романа // Столица. – М., 1992. – № 42 (100). – С. 55–57.

2. Барков А. Н. Религиозно-философские аспекты романа «Мастер и Маргарита» // Возвращенные имена рус. лит. Аспекты поэтики, эстетики, философии. – Самара, 1994. – С. 64–72.

3. Блажеев Е. Роман Булгакова как опыт русской бездны // Грани – Grani.-Frankfurt am Main, 1994. – Т. 49, № 174. – S. 109–125.

4. Боборыкин В. Михаил Булгаков. Книга для учащихся старших классов. – М., 1991. – 208 с.

5. Брикер Б. Наказание в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: Типология мотива // Russ. lit. – Amsterdam, 1994. – Vol. 35. – N 1. – P. 1–38.

6. Гаспаров Б. Из наблюдений над мотивной структурой романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Slavica Hierosolymitana. – Jerusalem, 1978. – Vol. 3. – P. 198–251.

7. Галинская И. Л. Рецепция творчества М. А. Булгакова в англоязычной критике // Михаил Булгаков: современные толкования. К 100-летию со дня рождения. 1891–1991. – М., 1991. – С. 184–209.

8. Зеркалов А. Иисус из Назарета и Иешуа Га-Ноцри // Наука и религия. – М., 1986. – № 9. – С. 47–52.

9. Золотусский И. Заметки о двух романах Булгакова // Лит. учеба. – М., 1991. – № 2. – С. 147–165.

10. Икрамов К. Трагедия затаенного стыда. К вопросу о трансформации источников // Независимая газета. – М., 1993. – 3 марта. – С. 5.

11. Йованович М. Евангелие от Матфея как литературный источник «Мастера и Маргариты» // Зб. за славистику. – Нови Сад, 1980. – № 8. – С. 109–123.

12. Клеберг Л. Роман Мастера и роман Булгакова // Slavica ludensia. – Lund, 1977. – P. 113–125.

13. Колтунова М. В. О концепции личности в романе «Мастер и Маргарита» // Возвращенные имена рус. лит. Аспекты поэтики, эстетики, философии. – Самара, 1994. – С. 55–64.

14. Петровский М. Мифологическое городоведение Михаила Булгакова. Театр. – М., 1991. – № 5. – С. 14–32.

15. Соколов Б. В. Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита». – М., 1991. – 175 с.

16. Соколов Б. В. Михаил Булгаков: (100 лет со дня рождения). – М., 1991. – 64 с.

17. Соколов Б. Булгаковская Энциклопедия. – М., 1996. – 586 с.

18. Тан А. Москва в романе Булгакова // Декоративн. искусство. – М., 1987. – № 2 (37). – С. 22–29.

19. Ханнс Д. Дж. Роль Иешуа в романе «Мастер и Маргарита» // Возвращенные имена рус. лит. Аспекты поэтики, эстетики, философии. – Самара, 1994. – С. 74–90.

20. Чудакова М. О. Евгений Онегин, Воланд и Мастер // Там же, с. 5–10.

21. Эльбаум Г. Анализ иудейских глав «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова. – Анн Арбор, 1981. – 137 с.

22. Яблоков М. В. Мотивы прозы Михаила Булгакова. – М., 1997. – 198 с.

23. Яновская Л. Треугольник Воланда. К истории романа «Мастер и Маргарита». – Киев, 1992. – 189 с.

24. Beatie B. A., Powell Ph.W. Story and symbol: Notes toward a structural analysis of Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Russ. lit. triquart. – Ann Arbor, 1978. – N 15. – P. 219–232.

25. Blake R. A bargain with the Devil // New York Times book rev. – N.Y., 1967. – Oct. 22. – P. 1, 71.

26. Bulgakov M. The Master and Margarita / Transl. by Ginsburg M. – N.Y., 1967. – VIII, 402 р.

27. Bulgakov M. The Master and Margarita / Transl. by Glenny M. – L., 1967. – (3), 445 p.

28. Pope R.W.F. Ambiguity and meaning in «The Master and Margarita»: The role of Afranius // Slavic rev. – Stanford, 1977. – Vol. 36, N 1. – P. 1–24.

Этика, эстетика, поэтика, философия произведений М. А. Булгакова

Исследуя этико-философскую и мифопоэтическую концепцию человека и бытия в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», болгарский литературовед Николай Звезданов прежде всего рассматривает взаимоотношения Булгакова и Сталина, приведшие, по мнению автора книги, к реальным трагическим последствиям для писателя. В письме Правительству СССР, написанном 28 марта 1938 г., Булгаков «с завидной прямотой и смелостью» описал не только свою творческую судьбу, но и свою идейную позицию в литературе. Автор книги убежден, что по дерзости булгаковское письмо не имело аналогов в сталинскую эпоху (9, с. 13).

На протяжении всего творчества Булгаков писал одну книгу, считает Н. Звезданов, – «Книгу своей жизни» (9, с. 60). Но одновременно это и завершенная художественная картина мира. Что же касается запрещенной булгаковской пьесы «Батум», то это «искупительная жертва творца» (9, с. 61), а отнюдь не творческое поэтическое грехопадение, поскольку пьеса «показывает действительную силу системы» (9, с. 62).

Называя роман «Мастер и Маргарита» гениальным творением русского духа, Н. Звезданов утверждает, что роман этот вобрал огромную часть культурно-исторической, мифологической и философской памяти человечества. В нем «в странном сожительстве» соседствует античная мениппея, средневековая мистерия и модернистский гротеск. Христианское повествование разворачивается на фоне драматической современности, а фольклорно-демонологическая традиция подкрепляется древней масонской легендой о Великом Мастере (9, с. 64).

«Роман в романе» об Иешуа и Понтии Пилате и социально-сатирический рассказ о миссии Воланда в Москве представляют собой «гомогенный сплав», причем каждое из составляющих «тотально двоемерно», ибо в них слиты реальное и магическое, земное и трансцендентное, история и метаистория (9, с. 65). Солнце и Луна являются в романе космическими немыми свидетелями двух катастроф, одна из которых разразилась в древнем Ершалаиме, а другая – в современной писателю Москве.

В главе «Что есть истина?» Н. Звезданов показывает, что в романе об Иешуа и Пилате образы подсудимого и прокуратора предельно обобщены, являются носителями огромного духовного заряда. Поведение Иешуа Га-Ноцри свидетельствует о том, что у него отсутствует страх за свою жизнь. Сердце Иешуа богато любовью, любовь дает ему свободу. Такова тайна духовного величия Иешуа Га-Ноцри.

В романе «Мастер и Маргарита» Иешуа пребывает в двух ипостасях: как реальный образ земного человека, очутившегося в необычных житейских обстоятельствах, и как эманация трансцендентного образа богочеловека, как символ идеального вневременного бытия, соответствующий евангельскому сказанию (9, с. 82). Любовь, Свобода и Истина возвышаются для Иешуа над любыми обстоятельствами, над всякой властью и, следовательно, над всякой иерархией в человеческих отношениях. Однако главным героем романа «Мастер и Маргарита» является, по мнению Н. Звезданова, не Иешуа, а пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Образ Пилата – типичный пример такого состояния, когда в душе человека борются инерция привычки и неосознанная тяга к новому. Читатель романа становится свидетелем борьбы между долгом прокуратора и чувством человека в нем, между старой и новой истинами, между трагической судьбой и личной трагической виной, между старым моральным законом «око за око» и бесконечным милосердием и всепрощением. Жажда искупления, горесть и страдание – вот характеристики душевного мира Пилата после суда над Иешуа, считает Н. Звезданов.

«Роман в романе» построен как симфоническая поэма о душе человека, о величии и падении человеческого духа. При помощи М. А. Булгакова само время избрало Пилата главным героем трагедии. Ведь слово «несправедливость» было ключевым в сознании жителей страны, когда писатель создавал свой роман. В «Мастере и Маргарите» тема справедливости тесно переплелась с темами предательства и страха. И страх этот как бы нависает над Пилатом.

В булгаковском романе имеются две концепции человеческой судьбы, убежден Н. Звезданов: с точки зрения смерти (Берлиоз) и с точки зрения вечности (Воланд). Реальность и фантастика меняются местами, ибо московская действительность в романе является более фантастической, нежели любой вымысел. Московский мир оказывается во власти иллюзорного, мнимого, нереального. Картина социальной жизни нэпмановской Москвы подчеркнуто парадоксальна в романе, и это позволяет писателю наглядно показать подлинное лицо каждого из персонажей, воплощающего пошлость и порок, враждебного истине и добру. Москва в романе Булгакова – это мир без веры, мир псевдоистины, т. е. антихристианский антимир. И в Ершалаиме, и в Москве, показывает писатель, людям свойственно двоемыслие, двойная жизнь – явная и тайная. В сущности речь идет о двойной ценностной системе, двойной морали и о двойной отчетности за свои поступки, полагает Н. Звезданов.

Между миром Мастера и идеологическим кодом эпохи, в которой он существует, пролегает зияющая бездна. Мастер становится жертвой атеистического массового психоза, сломившего его душевные силы. Изначальная «вина» булгаковского героя состоит в том, что он талантлив.

Образ Воланда (как и образы Иешуа и Пилата) – это гениальное художественное открытие Булгакова, «его новое слово в мировой демонологической традиции» (9, с. 122). Воланд не подчинен случаю, его действия закономерны. Истиной для него является не убеждение, что все люди добры (как для Иешуа), а подчинение моральному закону, уверенность в том, что люди могут стать и добрыми, и умными. Ведь булгаковский Воланд умеет видеть в человеке не только зло, но и добро. Миссия Воланда и его свиты в Москве, считает Н. Звезданов, – срывание всех и всяческих масок. И именно благодаря этой миссии восстанавливается поруганная истина реальной жизни. Впрочем, Воланд не уничтожает зло, а только временно разоблачает его. После исчезновения Воланда московские жители (за небольшим исключением) продолжают жить по-старому. Миссия Воланда и его свиты в Москве, по глубокому убеждению Н. Звезданова, есть не что иное, как «гротескная редакция Страшного суда», о котором говорится в Откровении Святого Иоанна Богослова (9, с. 131).

Говоря о любви Мастера и Маргариты, Н. Звезданов склонен полагать, что это печальное повествование о великой любви написано воистину с шекспировской силой. В буквальном смысле слова, пишет он, «любовь между Мастером и Маргаритой бессмертна» (9, с. 135). Любой жест, любая мысль Маргариты оценивается по высшим морально-этическим критериям. Учитываются все виды и степени проявления честолюбия и самолюбия, возможности самопознания, умение творить добро, способность к самоотречению, доброжелательность. Ведь наивысшая ценность в мире, согласно нравственному критерию самого Булгакова, – это человеческое милосердие и сострадание. «Без них жизнь в мире нескончаемой трагедии была бы лишена смысла» (9, с. 144).

Для романа «Мастер и Маргарита» характерна уникальная композиция, возможно, самая сложная во всей мировой литературе, пишет Н. Звезданов. Трудно найти в литературе другой роман, в котором композиция в такой степени влияла бы на проблематику всего произведения в целом. Известно высказывание А. С. Пушкина о том, что само построение «Божественной комедии» Данте является доказательством гениальности ее создателя. В такой же степени, считает Н. Звезданов, данную оценку можно отнести и к роману «Мастер и Маргарита». Если говорить языком семиотики, то это «текст в тексте», которые объединяет история одного этико-философского учения и судьба его создателя Христа – Иешуа.

Такой композиционный прием – роман в романе, пьеса в пьесе, картина в картине – использовался в литературе и искусстве множество раз до Булгакова («Гамлет», картина Веласкеса «Менины» и др.), так что в подобном подходе нет ничего нового. Новаторство же Булгакова состоит в том, что его «текст в тексте» получает авторитетное свидетельство надвременного героя Воланда, подтверждающего истинность описываемых событий, в результате чего создатель «текста в тексте» Мастер может вступить в непосредственный контакт с отделенной девятнадцатью веками от современности реальностью, чтобы самому решить судьбу Пилата, позволив ему перейти из царства Тьмы в царство Света (9, с. 157–159).

В представлении Булгакова мир есть текст, а творчество есть воспоминание о последнем. Мастер же выступает медиатором, посредником между древним текстом и современностью. Мастер актуализирует вечные законы Пратекста, представляющего собой парадигму для всех времен. Ценность этого Пратекста состоит в доказательстве учения, гибели и воскресения Иешуа Га-Ноцри. Герои романа «Мастер и Маргарита» делятся на тех, кто знает этот Пратекст, и тех, кто не помнит о нем или разрушает его. Так, в сцене спора между Воландом и Берлиозом писатель скрещивает две диаметрально противоположные точки зрения на бытие Пратекста.

«Мастер и Маргарита», по мнению Н. Звезданова, – это история (а точнее, метаистория) двух городов: Ершалаима и Москвы. Аналогия эта имела решающее значение для идейной концепции булгаковского романа в целом. Писатель накладывает два города один на другой, чем превращает Москву во второй Ершалаим (9, с. 167). Аналогия между двумя мирами романа делает очевидным процесс мифологизации действительности. Согласно Булгакову, линейное историческое время обречено на вечное повторение, а история становится метаисторией. Преодоление линейно-исторического времени означает для писателя победу над смертью, т. е. второе бесконечное бытие.

Пространственные координаты у Булгакова, как и временные, строятся по законам мифопоэтической логики, когда граница между реальным и магическим твердо не установлена, а герои легко переходят от действительности к мнимости. Однако пространственный космос у Булгакова – это космос этический, его экзистенциальный диапазон исключительно широк и адекватен многоликому человеческому бытию, в котором существуют предательство, страх и малодушие, раскаяние, любовь и сострадание, способность к нравственному воскрешению, подвиг верности, т. е. все пороки и добродетели, которые еще великий Данте поместил в различные круги Ада, Чистилища и Рая. Одним словом, заключает Н. Звезданов, роман «Мастер и Маргарита» – энциклопедическое произведение, содержащее огромную часть художественной и культурной памяти человечества. Определяя границы и координаты булгаковского романа, Н. Звезданов использует данные обширной «булгакианы», хотя и не всегда, к сожалению, ссылается на авторов, впервые открывших и указавших генетические источники булгаковских образов, сюжетов и эпизодов.

В сборнике «Возвращенные имена русской литературы» (7), выпущенном Самарским государственным педагогическим институтом, нащупываются новые пути литературоведческих подходов и есть попытки переосмысления уже известных фактов, пишет ответственный редактор сборника В. И. Немцов. Творчеству М. А. Булгакова посвящена первая часть сборника. М. О. Чудакова, сопоставляя в своей статье испытание героини романа «Мастер и Маргарита» с «чудным сном» Татьяны из «Евгения Онегина», пишет: «У Пушкина Татьяна – потенциальная добыча гостей на дьявольском сборище, и только грозный возглас Онегина ее защищает. У Булгакова Маргарита с самого начала приглашена как королева бала – и также под защитой его хозяина» (7, с. 7). Евгений Онегин из сна Татьяны, считает исследовательница, «расслоился» на Воланда и Мастера.

М. О. Чудакова подвергает сомнению уверенность американского булгаковеда С. Иоффе в том, что жена Булгакова, как и ее сестра, были любовницами Сталина (7, с. 10), но при этом она согласна с тем, что еще мало исследованы многочисленные случаи маниакальной уверенности женщин, будто они были любовницами Сталина.

Б. С. Мягков рассказывает о творчестве М. А. Булгакова с 1923 по 1924 г., когда писатель работал в газете «Гудок» и создавал роман «Белая гвардия». Малая проза Булгакова (его фельетоны), считает Б. С. Мягков, плохо изучена. Целый ряд произведений бездоказательно приписываются Булгакову, включаются в его сборники, выпускаемые солидными издательствами, и эти ошибки утверждаются затем в корпусе трудов писателя.

Итальянская исследовательница Рита Джулиани рассматривает в своей статье демонический элемент в булгаковских «Записках на манжетах». До нас не дошел полный текст этого произведения, написанного в 1922–1923 гг. и опубликованного в урезанном цензурой виде. Однако и в неполной форме «Записки на манжетах» содержат важные сведения о жизни Булгакова на Кавказе и о первых месяцах его пребывания в Москве. «Посредством волшебных появлений и исчезновений, колдовства, фокусов и тому подобного Булгаков передает очевидную нелепость и настоящую иррациональность многих аспектов социального устройства» (7, с. 27). Рита Джулиани считает, что центральным элементом булгаковской поэтики является «магическое», а что касается «дьявольского», то это не что иное, как «подкласс магического».

В. П. Скобелев, говоря о функции архаико-эпического элемента в романной структуре «Белой гвардии», сравнивает булгаковский роман с пушкинской «Капитанской дочкой», ибо считает, что зона семейных отношений и связей, описанная в «Капитанской дочке», повторяется в изображении семьи Турбиных в «Белой гвардии».

Рассмотрев образ императора Николая I в пьесе «Александр Пушкин», образ Ивана Грозного в пьесах «Блаженство» и «Иван Васильевич», образ Николая II в пьесе «Батум» и образ Петра I в либретто оперы «Петр Великий», И. Ерыкалова приходит к выводу, что эти образы царей затрагивают глубокие мировоззренческие и эстетические черты творчества Булгакова. «Кроме того, сопоставление известных фактов из жизни русских царей с текстами писателя позволяет в некоторой степени приоткрыть способ шифровки мыслей, которые он хотел запечатлеть в своих произведениях, но не высказывать прямо» (7, с. 45).

М. В. Колтунова формулирует концепцию личности в романе «Мастер и Маргарита» следующим образом: «Человек ответственен прежде всего перед собой за тот выбор, который он сделал. Ответственность эта начинается с момента осознания истины. Истина же в том, что человек бессмертен, а потому должен быть совершенно свободен от страха, лжи и жажды власти над себе подобными. Тогда исчезнет почва для ненависти и вражды. Ибо ненависть порождает ненависть, а любовь умножает любовь» (7, с. 63).

Согласно статье А. Н. Баркова о религиозно-философских аспектах романа «Мастер и Маргарита», прототип Воланда – это В. И. Ульянов-Ленин, ибо в образе Воланда переплетается сатанинское с божественным (7, с. 73). В книге же Александра Эткинда «Толкование путешествий» Воланд – это американский посол в СССР Уильям С. Буллит и одновременно Владимир Маяковский, на собрании сочинений которого стояла анаграмма «WM».

Английский булгаковед Дерек Дж. Ханнс, оценивая роль Иешуа в романе «Мастер и Маргарита», утверждает, что номера четырех библейских глав романа (гл. 2, 16, 25, 26) означают буквы еврейского алфавита, которые составляют выражение: «Смотрите, этот человек любит Яхве» (7, с. 96).

Автор нью-йоркского «Нового журнала» Мария Шнеерсон в статье «Лучший слой в нашей стране. Заметки о Булгакове» (16) напоминает, что в своем письме Правительству СССР от 28 марта 1930 г. Михаил Булгаков указал, что в пьесах «Дни Турбиных» и «Бег», а также в романе «Белая гвардия» он упорно изображает русскую интеллигенцию как «лучший слой в нашей стране». Булгаков также указал в этом письме, что изображение интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной исторической судьбы брошенной в годы Гражданской войны в лагерь Белой гвардии, осуществляется им в традициях «Войны и мира», что такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией.

Мария Шнеерсон показывает, что тема эта определяет пафос основных произведений писателя. Уже в «Записках юного врача» (1927) возникает образ России – темной, нищей страны и образ одинокого интеллигента-подвижника, призванного нести людям свет (16, с. 275). Метафоры мрака и света пронизывают все повествование рассказов.

Параллельно с «Записками юного врача» Булгаков пишет цикл рассказов о Гражданской войне, в которых «интеллигент, поставленный в экстремальные условия, не изменяет идеалам добра» (16, с. 276). В рассказах «Необыкновенные приключения доктора», «В ночь на 3-е число», «Красная корона» и др. Булгаков утверждает, что интеллигент полностью ответственен за то, что происходит в стране. В рассказе «Я убил» показано, что интеллигент способен совершать решительные поступки: доктор Яшвин убивает петлюровца-истязателя.

В «Белой гвардии» Булгаков выступает не только как адвокат интеллигенции, но и как прокурор. Псевдоинтеллигенты типа Шполянского, Тальберга и Лисовича сыграли, по мнению писателя, «роковую роль в истории российской смуты» (16, с. 277). Роль народа в этом романе также неоднозначна: с одной стороны людские массы сравниваются с «Черным морем», с «черной рекой», а с другой стороны, Булгаков отражает на страницах «Белой гвардии» извечные чувства справедливости и доброты народа. Так, убитый на Первой мировой войне вахмистр Жилин предстает во сне Алексея Турбина как «светозарный рыцарь» (16, с. 279).

В повести-антиутопии «Роковые яйца» (1924) возникает тема интеллигенции и народа. Мария Шнеерсон считает, что Булгакову была известна антиутопия Е. Замятина «Мы», опубликованная за границей также в 1924 г., хотя она и не приводит никаких доказательств такого предположения. Она только замечает, что в обеих антиутопиях «материальное процветание страны сочетается с деспотизмом» (16, с. 279). Что касается Булгакова, то Мария Шнеерсон склонна полагать, что в процветающей Москве (имеется в виду нэп) писателю видится та же «тьма египетская», что и в российской глуши, где за несколько лет до этого оказался его герой «Записок юного врача».

В «Собачьем сердце» (1925), как и в «Роковых яйцах», в центре повествования находится гениальный ученый. Профессор Преображенский, подобно профессору Персикову, ненавидит бескультурье, невежество, «тьму египетскую» во всех их проявлениях. Будучи истинным интеллигентом, Преображенский уважает и ценит людей труда. Однако толпа, по Булгакову, – тупая и страшная сила, а человек толпы Шариков предстает как носитель самых отвратительных ее пороков.

«Шариковы» появляются и в ряде булгаковских фельетонов, и в очерках о Москве 1920-х годов. Основной характеристикой «Шариковых» является ненависть к интеллигенции. «Шариковы» немыслимы в человеческом обществе – к такому выводу приходит писатель.

После того, как в 1929 г. произведения Булгакова перестали печатать и ставить на сцене, «тема интеллигенции в его творчестве предстала в новом ракурсе», – пишет Мария Шнеерсон (16, с. 283). Теперь интеллигенции противопоставляется деспотическая власть, причем как в ретроспективном, так и в футурологическом планах (пьеса и роман о Мольере, пьеса о Пушкине, фантастическая драма «Адам и Ева»).

Будучи истинным гуманистом, Булгаков в пьесе «Адам и Ева» (1931) вступает в конфликт с военной доктриной советского государства. Пьеса «Блаженство» (1934), по мнению Марии Шнеерсон, составляет вместе с пьесой «Адам и Ева» некую дилогию, ибо в ней изображается идеальное общество будущего, причем общество коммунистическое, возникшее якобы через несколько веков после победы над капитализмом. Однако и это общество XXIII в. – тоталитарное, ибо хотя герои переносятся в 2222, конфликт интеллигента с государством продолжается и там. Словом, конфликт интеллектуальной элиты с властью, согласно Булгакову, неразрешим.

Начиная с «Записок на манжетах», показывает далее Мария Шнеерсон, сквозной темой в творчестве Булгакова становится проблема отношения писателя и власти. С «Записок на манжетах» и рассказа «Богема» (1925) начинается противопоставление не поступившихся писательской честью художников и приспособленцев, продающих свое перо. Незавершенное мемуарное повествование «Тайному другу» (1929) и пьеса-памфлет «Багровый остров» (1927) посвящены именно этой теме. Но с особой силой она звучит в «Записках покойника» («Театральный роман») и в «Мастере и Маргарите». Протагонисты этих произведений – Максудов и Мастер – прежде всего романтические герои, ибо теориям «социального заказа», разговорам об утилитарной функции искусства и его классовой сущности Булгаков (в противовес Маяковскому) противопоставляет свое романтическое понимание художественного творчества, заключает Мария Шнеерсон (16, с. 293).

Во франкфуртском журнале «Грани» в статье московского литературоведа Рашита Янгирова идет речь об оценке творчества М. А. Булгакова «глазами первой русской эмиграции» (17). Последующие волны эмиграции дали немало глубоких исследований творчества писателя, но тема судьбы прижизненных зарубежных публикаций произведений Булгакова изучена недостаточно. Р. Янгиров восполняет этот пробел. Цензурный вакуум, с конца 20-х годов «полностью накрывший литературную работу Булгакова в СССР и не пропускавший никаких откликов на нее извне, чрезвычайно тяготил его, заставлял искать выход в завесе заговора молчания» (17, с. 79–80). Об этом свидетельствуют письма М. А. Булгакова к брату Николаю, жившему в Париже и ставшему добровольным литературным агентом старшего брата. Впрочем, материалы относительно того, признала ли Булгакова «своим» русская эмиграция, не столь очевидны и однозначны, как это может показаться на первый взгляд.

Как писал историк русской зарубежной литературы И. Тхоржевский, «образовалась своя партийная белая библиотека – у эмигрантов; и такая же, красная, библиотека – в Советской России» (цит. по: 17, с. 82). Позиция Булгакова-художника, сознательно вставшего «между двумя флагами», вызывала столкновение непримиримых позиций. «Определяющим для эмиграции было то обстоятельство, что писатель физически находился во враждебном лагере, а его стремление встать “поверх барьеров” многим казалось совершенно неприемлемым» (17, с. 82).

И тем не менее, по итогам одного из опросов, проведенного в 1929 г. среди посетителей тургеневской библиотеки в Париже, М. А. Булгаков попал в число двадцати семи самых читаемых писателей вслед за Пушкиным, Толстым, Чеховым и Буниным (17, с. 83). Зарубежный русский читатель узнал и оценил Булгакова прежде всего как автора сатирической прозы. Еженедельники и газеты в Париже, Берлине и Риге печатали «Похождения Чичикова» (1922), «Роковые яйца», «Дьяволиаду» (1924) и пр.

Рижский критик Петр Пильский назвал повесть «Роковые яйца» превосходным сочинением. Его поддержал в парижской газете «Иллюстрированная Россия» Георгий Адамович. Столь же высоко была оценена зарубежными русскими изданиями и повесть «Дьяволиада». О травле и репрессиях против Булгакова эмиграция своевременно узнавала из газет.

Павел Милюков в своей академической работе по истории русской культуры оценил роман «Белая гвардия» как одно из вершинных достижений русской литературы 20-х годов ХХ в. Когда публикация булгаковского романа на родине была прервана, «Белая гвардия» была напечатана в Риге и в Париже. Литературный обозреватель Лев Максим в газете «Сегодня» от 3 октября 1927 г., напоминает Р. Янгиров, безоговорочно зачислил булгаковский роман в ряд литературной классики, назвав Булгакова талантливым русским писателем (17, с. 89). В Париже тираж романа «Белая гвардия», выпущенного издательством «Конкорд», разошелся в считанные дни. Законодатели литературной моды русского зарубежья Г. Адамович и В. Ходасевич откликнулись на «Белую гвардию» весьма благожелательно. Единственным негативным отзывом на роман была статья Александра Яблоновского, который назвал Булгакова «человеком подсоветским, живущим в рабстве», и обвинил его в том, что писатель не заметил русскую элиту, бежавшую от большевиков, а приклеил на всех беглецов ярлык «сволочь» (цит. по: 17. с. 92–93).

Политическая тенденциозность А. Яблоновского получила отповедь у других рецензентов булгаковского романа. Так, 3 октября 1927 г. Михаил Осоргин написал пространную рецензию на «Белую гвардию» в газете «Последние новости», признав Булгакова крупным явлением в литературе 20-х годов (17, с. 97). Юлий Айхенвальд в свойственной ему импрессионистической манере писал о романе «Белая гвардия»: «…легка его постройка, и как прихотливо ни разбросаны его части, прерываясь одна другой, все-таки они собираются сами собою во внутреннее целое» (цит. по: 17, с. 98). Однако Ю. Айхенвальду довелось прочесть только первую часть «Белой гвардии». Когда в апреле 1929 г. вышел второй том романа с финалом, заново написанным Булгаковым для парижского издания, Ю. И. Айхенвальда уже не было в живых. Он скончался 17 декабря 1928 г. в Берлине (Ю. И. Айхенвальд погиб в результате несчастного случая, попав под трамвай).

Известный литературовед-пушкинист Модест Гофман, познакомившись с романом «Белая гвардия» (в парижском издательстве роман вышел под двойным названием «Дни Турбиных. Белая гвардия»), отметил, что Булгакову удались прежде всего «самая стихия жизни и ее тревожный пульс» (цит. по: 17, с. 102).

«История русской литературы сложилась так, что роман Михаила Булгакова о Гражданской войне остался вершинным его созданием на эту тему. Тем многограннее и весомее кажется ныне восприятие “Белой гвардии” эмигрантами, сполна воздавшими ее автору, обреченному на немоту в России», – завершает свою статью Рашит Янгиров (17, с. 109).

Автор франкфуртского журнала «Грани» Евгений Блажеев рассмотрел роман «Мастер и Маргарита» как «опыт русской бездны» (1). Считая главными героями романа не Мастера и не Маргариту, он выдвигает на первый план образ Иешуа Га-Ноцри, прототипом которого, пишет Е. Блажеев, послужил писателю Иисус Христос. Е. Блажеев полагает, что Спаситель превращается у Булгакова в нечто весьма и весьма далекое от оригинала. Сохранив лишь половину имени (Иешуа-Иисус), Булгаков, по мнению Е. Блажеева, «лишает героя Божественной природы и предназначения» (1, с. 109). Подмена же в главном продиктовала с роковой неизбежностью «ход дальнейших метаморфоз». Обвиняя во лжи записи Левия Матвея, Иешуа тем самым лишает достоверности все свидетельства евангелистов, а история начинает зиять множеством черных дыр и пустот, «заполняемых малоубедительной житейской психологией» (1, с. 110). Так, предавший Га-Ноцри Иуда отнюдь не терзается угрызениями совести и не кончает жизнь самоубийством, его по наущению Пилата заманивают в ловушку и там убивают. Таким образом, суд совести в романе Булгакова подменен даже не судом земным, а тайной расправой, считает Е. Блажеев.

Впрочем, самые катастрофические потери претерпевает в романе центральная фигура истории – Иисус Христос. Он представлен слабым, беспомощным, растерянным и суетливым. «Весь напрягаясь в желании убедить, – такова доминанта поведения Иешуа Га-Ноцри перед судом Понтия Пилата», – пишет Е. Блажеев (1, с. 111). Можно, хотя и с трудом, представить себе Михаила Булгакова прогуливающимся под ручку со Сталиным, продолжает автор, но Христа с Пилатом, хоть убейте, – нет!

Одним словом, Е. Блажеев приходит к выводу, что Иешуа Га-Ноцри в романе Булгакова – всего лишь один из многих, т. е. добрый человек, выдающий себя за пророка. Если евангельский Христос был невинной жертвой, то в случае с булгаковским Иешуа Га-Ноцри «слишком человеческое» лишает его невиновности. И сам того не желая и не ведая о том, он совершает все апостольские грехи. «Как Иуда, он доносит и предает; как Петр, он отрекается и, как все они, он трусит и малодушничает» (1, с. 112).

«Слишком человеческое» делает смерть Га-Ноцри на Лысой горе бессмысленной. «Слишком человеческое» продолжается и за последним жизненным пределом, «превращаясь в гегелевскую дурную бесконечность» (1, с. 112). Свою инвективу Е. Блажеев заканчивает следующей сентенцией: «Только в обществе, свихнувшемся на почве оголтелого атеизма, подобный текст могли расценить как апологию Иисуса Христа» (1, с. 113).

Далее Е. Блажеев переходит к описанию тяжелого жизненного пути Михаила Булгакова и задает два вопроса. Какая неодолимая сила двигала писателем, когда он задумал роман на столь опасный в те времена сюжет? Каким образом мог увидеть и запечатлеть историю Страстей Господних современник ГУЛАГа? На первый вопрос автор статьи отвечает следующим образом: «Рожденный и сформировавшийся как личность в лоне прежней… христианской культуры, Булгаков в годы отчаяния и тьмы не мог не обратиться к той фигуре, что являлась несущей осью потопленного в крови мира. Больше в антимире победившей утопии, где все призрачно, изменчиво, враждебно, опереться было не на что» (1, с. 114–115).

Отвечая на второй вопрос, Е. Блажеев утверждает, что трактовка Булгаковым Страстей Господних вполне вписывается в рамки богоборческой традиции, насчитывавшей к моменту написания романа не менее двух столетий, в течение которых теологи и библеисты принялись очищать канонический текст Библии от искажений, ошибок, переделок и ложных истолкований, стремясь восстановить первоначальный образ Христа. Но этот путь бесперспективен, убежден Е. Блажеев, поскольку «научный метод познания Христа совершенно бесплоден» (1, с. 116). Далее Е. Блажеев отождествляет Иешуа Га-Ноцри с самим Булгаковым и с героем романа – Мастером.

Переходя к образу Воланда, Е. Блажеев утверждает, что все черты Воланда уже обитали в глубинах современной западноевропейской культуры, отчего явление «отца лжи» для московского люда становится «моментом истины» (1, с. 117). Личный экзистенциальный опыт Булгакова «ставит его перед проблемой общечеловеческого звучания, в связи с чем литературный путь писателя приобретает характер религиозно окрашенной аскезы» (1, с. 118).

С момента появления Воланда на Патриарших прудах в романе «Мастер и Маргарита» разыгрывается тема безумия, как на фоне шумных и скандальных эксцессов, спровоцированных Воландом, так и в тихой каморке Мастера. Ужас Мастера, считает Е. Блажеев, с зеркальной точностью отражает ужас самого Булгакова. «Булгаковский Мастер и есть классический еретик, герой и автор современного апокрифа» (1, с. 121). Что же касается знаменитой фразы «Рукописи не горят», то это крылатое изречение, вложенное в уста Воланда, следует рассматривать в сугубо метафизическом плане. Ничто не забывается, ничто не проходит бесследно, ничто не остается без воздаяния, но все «заносится в неподвластную временную книгу Бытия», – заключает Е. Блажеев (1, с. 122).

Борис Брикер из Ратгерского университета (США) полагает, что сюжетные функции Воланда и его свиты в булгаковском романе «Мастер и Маргарита» можно свести к двум основным положениям: 1) черти «выступают как помощники Мастера и Маргариты»; 2) черти «наказывают московских граждан» (2, с. 1). Мотив наказания, по мнению Б. Брикера, является основным сюжетным стержнем, вокруг которого формируются эпизоды романа. Каждый эпизод наказания можно представить в виде простого предложения, где есть субъект – черти или те, кто временно выполняют их функции; объект в каждом эпизоде – советские люди-жертвы, а предикат выражен разными вариантами понятия «наказывать». Различным наказаниям подвергаются не только «московские грешники», но также Иешуа, Пилат, Иуда, кот Бегемот, Коровьев, Мастер и Маргарита. Сюжет наказания проходит через ряд временных и пространственных планов и попадает в разные контексты, считает Б. Брикер. Он усматривает четыре контекста, в которых в романе «Мастер и Маргарита» присутствует мотив наказания.

1. Контекст, в котором наказания осуществляются волшебными средствами.

2. Контекст, в котором реалистическая мотивировка наказаний очевидна, но при их описании используется словарь (сюжетный и стилистический), обычный при описании фантастических действий.

3. Контекст, который одновременно может допускать как фантастическую, так и реалистическую мотивировку.

4. Метонимический контекст, при котором фамилии умерших писателей, композиторов, философов попадают в такое языковое высказывание, при котором они являются жертвами наказания, «причем наказания, осуществленного средствами современной Булгакову Москвы» (2, с. 3). Сценическое оформление наказаний, их постоянные декорации – дом-квартира, документы, одежда. Все наказания, которым Воланд подвергает москвичей в романе, принимают форму «фокусов с разоблачениями» и включают элементы театрального массового зрелища. «Разоблачение» является синонимом другого слова, часто встречающегося в романе, – «разъяснение». На языке того времени и в контексте романа оба эти слова обозначают «арестовать, допросить, судить, казнить» (2, с. 5).

Описание дома принимает у Булгакова, пишет Б. Брикер, «хронотопическую характеристику фантастического замкнутого пространства (enclosure) – традиционного топоса фантастической литературы, особенно в его готическом варианте» (2, с. 6). Два самых важных здания в романе – помещение МАССОЛИТА и дом на Садовой – используются в духе волшебной фантастики (например, расширение берлиозовской квартиры). Образ квартиры как фантастического «замкнутого пространства» сочетается у Булгакова с образом коммунальной квартиры – новым топосом советской литературы 20-х и 30-х годов. В контексте романа посягательство на квартиру человека и лишение жилой площади «осуществляется в одном ряду с такими видами наказания москвичей, как донос, арест, перевод в другое измерение», т. е. смерть, пишет Б. Брикер. Опознавательным знаком наказания путем лишения жилплощади становится печать на дверях.

«Все отношения воландовской компании и москвичей в романе осуществляются через разного рода проверку документов и письменно оформленные соглашения», – отмечает Б. Брикер (2, с. 9). Функции документов, которые заключаются между гражданами и нечистой силой, восходят к архетипической функции пакта, согласно которому душа закладывается дьяволу. Этот архетипический мотив проецируется на темы 20-х годов, а именно на тему мандата, обладающего особой силой. Фраза «нет документа – нет человека» не только является афоризмом, а используется на протяжении всего сюжета романа (зачастую в пародийно-сниженном плане). Здесь Б. Брикер проводит параллель с рассказом Ю. Тынянова «Подпоручик Киже», в котором обыгрывается фраза «есть документ – есть человек». Основной документ в романе Булгакова, определяющий соглашение между Воландом и Мастером, – «роман в романе» о Понтии Пилате и Иешуа.

Различные похищения одежды с тела человека – также распространенный способ наказания в «Мастере и Маргарите». «Одежда, так же, как и документ, привязывает москвичей к их эпохе и является удостоверением личности: лишение одежды лишает москвичей их социального статуса», – замечает Б. Брикер (2, с. 12). Мотив похищения одежды как способ наказания приобретает особое значение в романе благодаря свойству одежды принимать черты или образ человека. Сюжетная трансформация – оживление одежды – это распространенный мотив фантастической литературы и фольклора. У Булгакова оживление костюма является видом вселения беса в человека.

Пропажа вещей, как способ наказания, напоминает исчезновение, пропажу человека. Булгаков ставит их в один ряд в таком примере, пишет Б. Брикер: «Выяснилось, что похищено не только второе, но и первый, т. е. сам бородач». Речь идет, как помнят читатели романа «Мастер и Маргарита», о бородаче, который на берегу реки украл одежду Ивана Бездомного.

Мотив исчезновения вещи и казнь через отсечение головы обладают также в романе синонимическими признаками. Б. Брикер считает, что сцена наказания Варенухи, с которого слетела кепка и бесследно исчезла в отверстии сиденья, «включает в себя как мизансценическое подобие декапитации Бенгальского, так и момент бесследного исчезновения головы Берлиоза, только роль головы в этом случае играет головной убор» (2, с. 15).

Б. Брикер приходит к выводу, что все три категории – квартира, документы, одежда – могут выступать в сюжете наказания как подмена человека. Лишение квартиры равнозначно переводу человека в другое измерение, а лишение удостоверения личности означает исчезновение самой личности.

В романе «Мастер и Маргарита», по мысли Б. Брикера, форма наказаний, которым Воланд подвергает других персонажей, уже намечается стилистическими возможностями, содержащимися в языке, оживлением подходящего рода языковых фигур. Фантастический процесс превращения языкового оборота Воландом и другими чертями в сюжет наказания Б. Брикер называет «кровавыми каламбурами». «Кровавые каламбуры – это сюжетные схемы наказаний в романе, и в них отражен главный композиционный принцип романа – соединение в сюжете различных временных и пространственных уровней» (2, с. 18). Так, когда Прохор Петрович в сердцах вскричал: «Вывести его вон, черти б меня взяли», Коровьев исполняет этот возглас буквально: «Черти чтоб тебя взяли? А что же, это можно».

Эпизод наказания Степы Лиходеева также построен по принципу «кровавого каламбура». Азаззелло говорит: «Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы». В контексте времени 30-х годов ХХ в. эта фраза синонимична выражению «отправить в удаленные места» (2, с. 20). «Кровавым каламбуром» Б. Брикер считает и эпизод с «оторванием» головы у конферансье в театре Варьете.

Схема этого «кровавого каламбура» возвращает нас к архетипической древней казни – «к отрублению» голов в сказках. В тексте романа «Мастер и Маргарита» пророчество Воланда Берлиозу («Вам отрежут голову») организует вокруг себя «сюжетное поле, в которое попадают мифы о казни, нашедшие отражение в многоплановом сюжете романа» (2, с. 26). «Кровавые каламбуры» включаются в общую для всего романа тему смерти и бессмертия и являются важным аргументом в споре между Воландом и московскими писателями о том, кто может управлять смертью, жизнью и временем. Б. Брикер приходит к выводу, что «самая главная функция Воланда в романе – показать, кто управляет словом, и тем самым заставить слово, которое древнее государственного устройства и политического управления, повиноваться, т. е. реализоваться в действие» (2, с. 29–30).

Вячеслав Вс. Иванов в статье «Чёрт у Набокова и Булгакова» (10), опубликованной в одиннадцатой книжке журнала «Звезда» за 1996 г., которая была полностью посвящена творчеству В. В. Набокова, напоминает читателям тот эпизод из романа Булгакова «Мастер и Маргарита», в котором Воланд демонстрирует свою нечистую силу, предрекая гибель председателя Массолита Берлиоза под колесами трамвая. Аналогичный эпизод за несколько лет до того, как Булгаков задумал свой роман, появился в рассказе Владимира Набокова «Сказка» (11), подписанном псевдонимом В. Сирин. Герой рассказа Эрвин встречает в кафе пожилую даму, которая говорит ему, что ее зовут госпожа Отт и что она – чёрт. Госпожа Отт демонстрирует Эрвину свое могущество, повелевая идущему мимо трамваю наскочить на господина в черепаховых очках, переходящего улицу. Предсказание сбывается, и чёрт в обличье госпожи Отт объясняет: «Я сказала: наскочить, могла сказать: раздавить» (11, с. 217). Второй вариант, набоковским чёртом только намеченный, в повествовании Булгакова осуществлен, приходит к выводу Вяч. Вс. Иванов.

Автор статьи «Чёрт у Набокова и Булгакова» считает, что случайность совпадений этих двух историй кажется исключенной. Одинакова ситуация встречи героев с чёртом, одинаков способ, которым чёрт проявляет свое могущество. Совпадает и роль трамвая. Существуют две возможности знакомства М. А. Булгакова с рассказом В. В. Набокова «Сказка». Впервые рассказ был напечатан в берлинской эмигрантской газете «Руль» 27 и 29 июня 1926 г. В то время, пишет Вяч. Вс. Иванов, Булгаков много общался с эмигрантами – «сменовеховцами», вернувшимися, как и его вторая жена Л. Е. Белозерская-Булгакова, из Парижа или из Берлина в Советскую Россию. «Не исключено, что номера “Руля” с набоковским рассказом через одного из знакомых могли попасть к Булгакову” (10, с. 147).

Вторая возможность относится к 1930 г., когда сборник рассказов и стихов Сирина-Набокова «Возвращение Чорба» мог быть прислан Булгакову его братом, который на гонорар за роман «Белая гвардия», изданный за границей, покупал и пересылал Булгакову новые русские эмигрантские книги.

Характер фабулы рассказа В. Набокова «Сказка» и всего повествования – игровой, полусерьезный. Последняя встреча героя с чёртом в виде госпожи Отт происходит «на улице Гофмана». И это название, и само заглавие рассказа «Сказка», считает Вяч. Вс. Иванов, указывают «на родословную, ведущую к немецким романтикам» (10, с. 147).

Творчество Э. Т. А. Гофмана сыграло важную роль в подготовке того литературного движения, в котором участвовал М. А. Булгаков вместе с «Серапионовыми братьями» и А. П. Платоновым и которое можно назвать термином «фантастический реализм», пишет Вяч. Вс. Иванов. «И в генеалогическом древе этого дивного порождения отечественной словесности видное место будет отведено Гофману. А на той ветке, которая от автора “Эликсира сатаны” протянется к создателю “Мастера и Маргариты”, между ними мы должны поместить Набокова» (10, с. 148)[95].

Хотя дьявола можно считать архетипической идеей, продолжает Вяч. Вс. Иванов, которая всплывает со дна подсознания писателя, чаще всего ему помогает «всплыть» прочитанное этим писателем сочинение другого автора. И если мы знаем, как в литературе был распространен образ чёрта, то вправе ли мы «каждое отдельное явление чёрта в литературе выводить из непосредственно ему предшествовавших», – спрашивает Вяч. Вс. Иванов и отвечает, что теория вероятности склоняет нас к признанию заимствования булгаковского сюжета с трамваем на Патриарших прудах в Москве из «Сказки» Набокова. Однако, «если уж живописать нечистую силу, то, наверное, лучше в духе Набокова, показывая ее забавы, но не упиваясь и не восторгаясь ими» (10, с. 149). Хотелось бы надеяться, что, прощаясь с ХХ в., мы расстанемся навсегда с этими персонажами и их возможными жизненными прототипами, заключает Вяч. Вс. Иванов.

О творчестве А. Платонова и М. Булгакова в соотнесении с социально-политическими процессами России 20–30-х годов ХХ в., когда писатели, преодолевая утопические иллюзии, становились в оппозицию тоталитарной общественной системе, идет речь в книге О. Н. Николенко «От утопии к антиутопии» (12). Авторы русских утопий, считает О. Н. Николенко, как и их предшественники В. Одоевский, Г. Данилевский, Н. Чернышевский и др., «устанавливают прямую зависимость между перспективами развития общества и состоянием личности»(12, с. 180.). Утопиями автор книги также считает повесть В. Я. Брюсова «Республика Южного Креста» и роман А. Богданова «Красная звезда». Что касается антиутопии, то к таковой О. Н. Николенко однозначно относит роман Е. Замятина «Мы». А. Платонов же и М. Булгаков, считает О. Н. Николенко, только шли от утопии к антиутопии.

В главе «Настоящее и будущее в антиутопиях М. Булгакова» О. Н. Николенко называет писателя явлением чрезвычайным в мировой литературе, явлением пророческим, поскольку Булгаков сумел предсказать развитие общества на много лет вперед. Однако произведения Булгакова с момента их опубликования «всегда представляли некую загадку, тайну, вокруг которой велись и ведутся бесконечные споры» (12, с. 109). Множество книг посвящены самому загадочному произведению писателя роману «Мастер и Маргарита», пишет О. Н. Николенко и называет в этой связи книги Б. Соколова (1991), А. Вулиса (1991), И. Галинской (1986), Л. Яновской (1992) и др.

Творчество М. Булгакова все же далее рассматривается О. Н. Николенко сквозь призму жанра антиутопии, который «предполагает столкновение идеала с антиидеалом, с жестокой действительностью» (12, с. 110). Впервые признаки антиутопии появляются в ранней булгаковской повести «Дьяволиада» (1924), основной темой которой, как в любой антиутопии, становится конфликт личности и государства.

В повести «Роковые яйца» (1924) развивается тема рока, предчувствие апокалипсиса, считает О. Н. Николенко. Действие в ней перенесено в недалекое будущее, в 1928 г., «что усиливает прогнозирующий характер повести» (12, с. 120). В композиции повести «Роковые яйца» О. Н. Николенко выделяет предчувствие катастрофы, катастрофу и ее последствия, причем главным виновником катастрофы является тоталитарное государство. Хотя повесть «Роковые яйца» обычно соотносят с романом Г. Уэллса «Пища богов» (1904), ибо и у английского писателя последствия научного открытия выходят из-под контроля ученых и приобретают непредсказуемый характер, но О. Н. Николенко полагает, что «Роковые яйца» ближе к жанру антиутопии, чем к жанру научной фантастики.

Б. Соколов высказал предположение, что образ главного героя повести «Роковые яйца» профессора Персикова – это своеобразная пародия на Ленина, но О. Н. Николенко считает, что содержание повести Булгакова «гораздо шире и многозначнее» (12, с. 126). Эту повесть, по мнению О. Н. Николенко, можно рассматривать «как некую аллегорию насильственной трансформации русского общества» (12, с. 128).

Повесть «Собачье сердце» (1925) воспринимается «как антиутопия, осуществившаяся в реальной действительности. Здесь присутствует традиционное изображение государственной системы, а также противопоставление ей индивидуального начала» (12, с. 148). По мысли О. Н. Николенко, «Собачье сердце» ассоциируется с гоголевской «Ночью перед Рождеством» и своеобразно интерпретирует тему романа Э. Т. А. Гофмана «Эликсир дьявола». Центральной проблемой повести «Собачье сердце» становится изображение человека и мира в сложную переходную эпоху. Элементы в ней антиутопии, возможности фантастики, пародии и пр. «помогают писателю раскрыть психологические и социальные процессы, происходящие в обществе, предсказать их эволюцию» (12, с. 155).

Признаки антиутопии О. Н. Николенко находит и в пьесе М. Булгакова «Багровый остров» (1927), основной принцип построения которой – пародия на общественно-политические процессы в Советской России 20-х годов. Прием карнавализации «помогает писателю создать мир наоборот» (12. с. 164), причем для этого используются ассоциации с гоголевским «Ревизором» и грибоедовским «Горем от ума».

Рассматривая роман «Мастер и Маргарита», О. Н. Николенко в основном излагает содержание идей перечисленных выше авторов книг об этом романе. В результате О. Н. Николенко приходит к выводу, что «прогнозирующая сила антиутопии в творчестве Булгакова стала неиссякаемым источником комедийности» (12, с. 201).

Игорь Сухих в статье «Евангелие от Михаила» (14) называет «закатный» роман Булгакова «романом-лабиринтом». Скорее, он даже находит в «Мастере и Маргарите» «три романа, три лабиринта, временами пересекающиеся, но достаточно автономные. Так что идти по этому “саду расходящихся тропок” можно в разных направлениях. Но оказаться в результате в одной точке» (14, с. 213). Имеются в виду ершалаимские главы (гл. 2, 16, 25, 26), московская дьяволиада и роман о Мастере. В булгаковской истории о Иешуа и Пилате растягивается и тщательно пластически разрабатывается каждое мгновение и получается «бесконечно длинный день, поворотный день человеческой истории», – считает И. Сухих (14. с. 216). Булгаковский Иешуа, по мнению автора статьи, отнюдь не Сын Божий и даже не Сын человеческий. Он – человек без прошлого, сирота, и гибнет, ибо попадает между жерновами духовной (Каифа и синедрион) и светской (Пилат) власти. В булгаковском ершалаимском романе читатель видит всё происходящее на Лысой Горе глазами Левия Матвея, роль которого в чем-то аналогична роли Мастера, полагает И. Сухих. Булгаковский Пилат, по мнению критика, являет собою «не торжество силы, а ее слабость» (14, с. 217).

Если ершалаимская история строится, в сущности, по законам новеллы, ибо в ней и ограниченное число персонажей, и налицо концентрация места, времени и действия, то в московском пространстве фактически сосуществуют два романа. В московской дьяволиаде есть много перекличек с ершалаимской мистерией. Ершалаим и Москва «не только зарифмованы», но и противопоставлены в структуре «большого романа», считает И. Сухих (14, с. 219).

Еще больше, чем образ Иешуа, далек от канонической, культурно-исторической традиции образ Воланда. Ведь булгаковский сатана не столько творит зло, сколько обнаруживает его, играя роль чудесного помощника из волшебной сказки или благородного мстителя из народной легенды, т. е. «бога из машины», который спасает героев в безнадежной ситуации. Впрочем, в инфернальном слое романа Булгаков отнюдь не тайный сектант или проповедник, а прежде всего художник слова, пишущий в гоголевских традициях.

Подлинная дьяволиада разыгрывается в Москве рядом с Воландом, пишет И. Сухих. Здесь налицо, по его мнению, «конкретность места при размытости художественного времени» (14, с. 220). Роман-миф становится для Булгакова единственным способом избежать принципиального выяснения отношений с современностью, попыткой подняться над ней.

Московский и ершалаимский сюжеты связывает, считает И. Сухих, образ «толпы». Соединительным звеном между «той» и «этой» толпой оказываются гости большого бала у сатаны. Принимая участие в московской дьяволиаде, Маргарита в то же время является одной из главных героинь третьей сюжетной линии романа, причем эта линия осложнена темой творчества. Ведь книга об Иешуа – дело Мастера, которое Маргарита также считает и своим делом.

«Книга Мастера» не просто полемически противопоставлена современной тематике, полагает И. Сухих. Он убежден, что «Книга Мастера» позволяет Булгакову «раскрыть собственные хождения по мукам, связанные с “Белой гвардией” и постановкой драм» (14, с. 222). Автобиографические ассоциации запрограммированы и неизбежны для образа Мастера точно так же, как и привычны сопоставления Маргариты с Е. С. Булгаковой. Это приводит к тому, что стилистической доминантой «третьего» романа, т. е. повествования о любви Мастера и Маргариты, оказываются не эпическое спокойствие и живописность, не сатирическое буйство, а высокая патетика и лиризм, считает И. Сухих. Он также полагает, что в центре всего романа («большого» романа, пишет И. Сухих) стоят не Пилат, не Мастер с Маргаритой, не Бездомный, но – Автор, который все время находится за кадром и при этом связывает, сшивает разные планы книги.

Что касается афоризма о свете и покое, который вызывает разнообразные трактовки, то И. Сухих объясняет его при помощи ряда цитат из Библии (14, с. 223).

«Закатный» роман Булгакова стал сразу всем – мифом, мистерией, новым евангельским апокрифом, московской легендой, сатирическим обозрением, историей любви, романом воспитания, философской притчей, метароманом, заканчивает И. Сухих свою статью.

Опубликование Виктором Лосевым черновых редакций романа «Мастер и Маргарита» в 1992 г. (3) вызвало гневную отповедь автора выходящей в Париже газеты «Русская мысль» Ю. Уфимцева (15). Между тем, во вступительной статье к книге «Великий канцлер» В. Лосев вовсе не называет публикуемые им материалы «неизвестными», он пишет, что «остается неопубликованной большая часть редакций и вариантов почти всех произведений Булгакова» (15, с. 4). Ведь первые наброски, варианты и редакции произведений писателя, как известно, представляют не меньший творческий интерес, чем тексты, которые по дате их написания принято считать каноническими. «Для восполнения существенного пробела в издании творческого наследия Булгакова и подготовлена эта книга – “Великий канцлер”», – пишет В. Лосев (3). Что касается выбора названия, то по свидетельству заведующего сектором Отдела рукописей бывшей Ленинской библиотеки, каковым является Виктор Лосев, «так озаглавлен первый достаточно полный и завершенный автором рукописный текст, значительно отличающийся по структуре и содержанию как от первоначальных черновых вариантов 1928–1929 годов, так и от последующих редакций романа» (3, с. 5).

Ю. Уфимцев напоминает, что эта публикация была предотвращена британской исследовательницей Лесли Милн в 1991 г., когда В. Лосев предложил книгу британским и итальянским издателям, поскольку Л. Милн «расценила этот проект как недобросовестный, спекулятивный и ненаучный» (15, с. 81). Но В. Лосев подробно излагает историю написания «Мастера и Маргариты» и рассказывает о том, какие рукописи имеются в хранении бывшей Ленинской, ныне Российской Государственной Библиотеки (РГБ). В свое время об этом писала М. Чудакова (которая в 1976 г. также была сотрудником Отдела рукописей), причем В. Лосев отнюдь не скрывает факта этой публикации М. Чудаковой в «Записках отдела рукописей» (3, с. 9). Так что он не претендует на роль «первооткрывателя» рукописей Булгакова, но книга «Великий канцлер», на наш взгляд, свою полезную роль сыграла.

Игорь Сухих справедливо напомнил слова Воланда о том, что роман Мастера «принесет еще сюрпризы» (14, с. 225). К произведениям российской псевдоклассики 90-х годов ХХ в. относится эксплуатация классического наследия современными российскими писателями. «Заимствуются названия, имитируется стиль», – пишет Марина Адамович в статье «Юдифь с головой Олоферна»[96]. Это и детективная драма Бориса Акунина-Чхартишвили «Чайка», и «Пятнашки, или Бодался теленок со стулом» братьев Катаевых, и «Повесть о любви и суете» Нодара Джина (где настойчиво поминается чеховская «Дама с собачкой»), и многотомное продолжение «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкиена, принадлежащее перу петербургского писателя Ника Перумова (впрочем, сам он утверждает, что к творчеству Толкиена его романы никакого отношения не имеют), и «современный» парафраз «Идиота» Ф. Михайлова, в котором слова «падшая женщина» заменены ненормативной лексикой, и «Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева» С. Солоуха, где фамилией чеховского героя локализуется место действия.

«Даже у читателя, знакомого с постмодернистскими экскрементами “переведенных” классиков, привыкшего к переписыванию Чехова и Достоевского, вскипают страсти от совершенного святотатства», – пишет Лариса Гагарина в рецензии на продолжение ставшего уже культовым романа Булгакова «Мастер и Маргарита», выпущенное в 2001 г. «Издательством Захарова». «Действие сиквелла начинается там, где завершают свой путь герои Булгакова, – Мастер и Маргарита решают покинуть Вечный приют, дабы вернуться на землю, исправить ошибки и заслужить Свет. Влюбленные получают новую жизнь, родившись в России. Сюда же с деликатным заданием попадают Воланд и свита, слегка изменившие имена и внешность: ведь и реальность тоже изменилась» (8, с. 4). Впрочем, автор рецензии считает, что роману Булгакова повезло больше, чем другим прошедшим горнило десемантизации бородатым классикам.

Список литературы

1. Блажеев Е. Роман Булгакова как опыт русской бездны // Грани = Grani. – Fr. am Main, 1994. – Г. 49, Т. 174. – С. 109–125.

2. Брикер Б. Наказание в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Типология мотива // Rus. lit. – Amsterdam, 1994. – Vol. 35. N 1. – P. 1–38.

3. Булгаков М. Великий канцлер. Черновые редакции романа «Мастер и Маргарита». – М., 1992. – 544 с.

4. Булгаков М. Избранное. – М., 1988. – 480 с.

5. Булгаков М. Под пятой. Мой дневник. – М., 1990. – 48 с.

6. Булгаков М. Ранняя проза. – М., 1990. – 479 с.

7. Возвращенные имена русской литературы. Аспекты поэтики, эстетики, философии. – Самара, 1994. – 197 с.

8. Гагарина Л. Воланд снова в Москве. На прилавках продолжение «Мастера и Маргариты» // Exlibris Н. Г. – М., 2001. – 28 июня – 4 июля. – С. 4.

9. Звезданов Н. В свете на «Майстора и Маргарита». – С., 1993. – 211 с.

10. Иванов Вяч. Вс. Чёрт у Набокова и Булгакова // Звезда. – СПб., 1996. – N. 4. – С. 146–149.

11. Набоков В. Сказка // Набоков В. Истребление тиранов. – М., 1991. С. 216–224.

12. Николенко О. Н. От утопии к антиутопии: О творчестве А. Платонова и М. Булгакова. – Полтава, 1994. – 210 с.

13. Померанц Г. Проблема Воланда // Померанц Г. Выход из транса. – М., 1995. – С. 146–202.

14. Сухих И. Евангелие от Михаила (1928–1940). («Мастер и Маргарита» М. Булгакова) // Звезда. – СПб., 2000. – N. 6. – С. 213–225.

15. Уфимцев Ю. Публикация второй свежести // Русская мысль. – Париж, 1993. – 19 февр. – С. 13.

16. Шнеерсон М. «Лучший слой в нашей стране». Заметки о Булгакове // Новый журн. = New rev. – Нью-Йорк, 1993. – Кн. 192–193. – С. 274–298.

17. Янгиров Р. Михаил Булгаков глазами русской эмиграции // Грани=Grani. – Fr. am Main, 1995. – Г. 50, Т. 176. – С. 79–109.

Рецепция творчества М. А. Булгакова в англоязычной критике

Ванглоязычных странах знакомство широкого читателя с творчеством М. А. Булгакова началось в 1967 г., когда в США и Великобритании вышли два перевода «Мастера и Маргариты»: в США – выполненный Миррой Гинзбург[97], а в Великобритании – Майклом Гленни (1929–1990)[98] и перевод «Театрального романа» (последнему переводчик М. Гленни дал название «Черный снег»[99]). Поскольку М. Гинзбург перевела сокращенный вариант «Мастера и Маргариты» из журнала «Москва», а М. Гленни, – текст, полученный лондонским издательством в результате переговоров с советской стороной, американских издателей обвинили в том, что они опубликовали роман самовольно, воспользовавшись отсутствием конвенции с СССР об авторском праве. М. Гинзбург, указала на ряд ошибок и неточностей в переводе М. Гленни. И, правда, насчитано таковых было впоследствии около трехсот – при сравнении перевода М. Гленни с советским изданием «Мастера и Маргариты» 1973 г., которое считается каноническим (хотя в действительности канонического текста романа – из-за разночтений в рукописях – не существует). В англоязычной прессе раздавались призывы к осуществлению нового перевода «Мастера и Маргариты». Дональда Фини, первым поставившего этот вопрос, поддержал, в частности, Энтони Баррет (Новая Зеландия). Так что Воланд был прав, предупреждая Мастера, что его роман «принесет еще сюрпризы».

В 1968 г. в Великобритании вышла в двух переводах (опять-таки – М. Гинзбург[100] и М. Гленни[101]) повесть «Собачье сердце». В 1970 г.

М. Гинзбург перевела «Жизнь господина де Мольера»[102]. В 1971 г. с послесловием Виктора Некрасова вышла по-английски «Белая гвардия» (в переводе М. Гленни)[103]. Англоязычный сборник «Дьяволиада и другие рассказы» содержит тринадцать переведенных Карлом Проффером (США) повестей и новелл[104]. Ранние пьесы Михаила Булгакова перевели Карл и Эллендеа Проффер. Это издание включает «Дни Турбиных», «Зойкину квартиру», «Бег», «Багровый остров» и «Кабалу святош»[105]. В 1975 г. были опубликованы «Записки юного врача» в переводе М. Гленни[106].

Как видим, англоязычный читатель получил довольно полное представление о прозе и драматургии Булгакова. Но репутацию «современной классики», как уже было сказано выше, приобрел пока только роман «Мастер и Маргарита», принадлежащий к тем творениям русской литературы, которые вместе с «Раковым корпусом» А. Солженицына и «Доктором Живаго» Б. Пастернака в равной степени привлекают внимание и профессиональных критиков, и читателей, ибо изучаются не только филологамирусистами во всем мире.

Еще в 1967 г. М. Гленни предсказывал, что роман «Мастер и Маргарита» станет «славой русской литературы» (22, с. 13). Если бы М. Булгаков был известен только своими ранними произведениями, заметил позднее Макс Хейворд (Великобритания), его считали бы одаренным сатириком, но не более того. Роман «Мастер и Маргарита» сделал Булгакова великим русским писателем (25).

Поэтому неудивительно, что публикации, посвященные «Мастеру и Маргарите», составляют более 80 % от общего числа англоязычных работ о М. А. Булгакове. Характерный пример. За 30 лет существования «Слэвик энд Ист-Юропеан джорнел» (1957–1987)[107] в нем было напечатано шесть материалов, посвященных творчеству М. А. Булгакова: пять о «Мастере и Маргарите» и один – о «Собачьем сердце» (37, с. 115). Общее же число англоязычных работ о «Мастере и Маргарите» давно перевалило за сотню (13; 25; 30;

31; 34; 35; 36; 43; 44; 55, 57 и др.). Их география – Великобритания, Индия, Канада, Новая Зеландия, США.

В англоязычном булгаковедении можно выделить два подхода к толкованию романа «Мастер и Маргарита» – социально-политический и философско-эстетический.

Социально-политическая трактовка сводится к убеждению, что этот роман представляет собою аллегорическое сатирическое повествование о десятилетии сталинского режима (1928–1938) или вообще об истории России. Характерный пример первого варианта социально-политической трактовки романа – интерпретация Д. Дж. Б. Пайпера (Великобритания) (39). Д. Дж. Б. Пайпер ассоциирует, например, убийство Иуды из Кириафа с убийством С. М. Кирова, хотя М. Чудакова в своем исследовании творческой истории «Мастера и Маргариты» показала, что эпизод этот был написан до 1 декабря 1934 г. Д. Дж. Б. Пайпер далее конструирует триаду, включая в нее и жену писателя, Е. С. Булгакову: «Мастер – Маргарита – Воланд», полагает он, читается как «Булгаков – Елена Сергеевна – Сталин» (39, с. 136). Свита Воланда ассоциируется критиком с приспешниками Сталина – Молотовым, Ворошиловым и Кагановичем (39, с. 144–146). Судьба Семплеярова и Бенгальского, по его мнению, повторяет судьбу Зиновьева и Енукидзе (39, с. 150), а появление Степы Лиходеева в Ялте есть не что иное, как ссылка Троцкого в Алма-Ату (там же).

Ричард У. Ф. Поуп (Канада) считает попытку отождествлять героев романа с реальными людьми, предпринятую Д. Дж. Б. Пайпером, «иногда убедительной, но часто фривольной» (40, с. 19), хотя сам не сомневается в том, что тайная полиция Афрания адекватна секретной службе Сталина конца 20-х – начала 30-х годов.

Для Элен Н. Малоу (США) роман «Мастер и Маргарита» – широкомасштабная аллегория: Маргарита являет собою образ царской России; Мастер есть воплощение традиций русской интеллигенции; Фрида символизирует предреволюционный русский пролетариат; Пилат репрезентует идею диктатуры пролетариата; Иешуа отождествляется и с пролетариатом, и с «человеком» вообще; Левий Матвей, до встречи с Иешуа, есть дореволюционная русская социоэкономическая система капитализма, а после своего обращения становится олицетворением истории СССР (31). Строго говоря, все это не что иное, как бессмыслица, нелепость.

Философско-эстетический анализ романа «Мастер и Маргарита» содержат работы Э. К. Райта, Т. Р. Н. Эдвардса, Э. Эриксона-мл., Эллендеи Проффер, Надин Натов, Джули Кертис, Д. М. Бизи, Э. Барретта и др. (56; 57; 58; 15; 16; 42; 44; 35; 36; 13; 4; 8; 9).

С точки зрения Э. Колин Райта (Канада), выпустившего в 1978 г. первую подробную биографию М. А. Булгакова на английском языке, идея романа – в изображении конфликта между духовным миром индивида и действительностью (57). Человек стремится освободиться от тирании знания добра, и этот процесс ведет к гностицизму и к поклонению силе зла, а «отсюда один шаг до манихейской ереси с ее дуалистическим взглядом на добро и зло» (56, с. 1165).

Т. Р. Н. Эдвардс (Великобритания) находит идею романа в утверждении трансцендентной духовности человека (15). Эдвард Эриксон-мл. (США) склонен полагать, что, несмотря на неортодоксальный апокрифический образ Христа-Иешуа, Булгаков пребывает в рамках христианской традиции, ибо роман о Пилате и Иешуа принадлежит перу Мастера, писателя же Михаила Булгакова никоим образом не стоит отождествлять с Мастером (как нельзя, например, Джонатана Свифта отождествлять с Гулливером) (16).

Только потому, что М. А. Булгаков создал неортодоксальный апокрифический образ Христа, многие критики выводят мировоззрение писателя за пределы христианской ортодоксии. Между тем, полагает Э. Эриксон-мл., дело обстоит не совсем так. «Мастер представляет человечество, созданное по образу и подобию Божьему, самого Создателя – страдающего Христа и, наконец, – автора романа Булгакова. Маргарита отождествляется с Девой Марией, Церковью, человечеством и женой Булгакова Еленой» (16, с. 35). Все эпизоды появления в Москве Воланда, по мнению критика, символизируют Ад. Бал сатаны и роль на нем Маргариты пародируют Евхаристию и всё, что таковая означает. Это не что иное, как черная месса, которая всегда была пародией на христианскую мессу (16, с. 32). Сцена в Грибоедове – пародия на Тайную Вечерю, а сатана – инструмент, при помощи которого Бог добивается своих целей на Земле. «В этом контексте мы должны понимать эпиграф к роману», – считает Э. Эриксон-мл. (16, с. 23).

Существует мнение, что эпилог «Мастера и Маргариты» – искусная пародия на Откровение св. Иоанна (16; 8;9). Дэвид Бизи (США) высказал мысль, что форму повествования булгаковского романа определяет форма исторического воображения. А поскольку он убежден, что у Булгакова история отождествлялась с гипподромом, то и считает, что иначе, чем как порочный круг, воспринимать историю писатель не мог. Изображая же этот порочный круг, Булгаков, согласно Д. Бизи, почти идеально следует апокалиптической модели (9).

Неправильно было бы рассматривать последний роман М. А. Булгакова как аллегорию сталинской России, доказывает Эллендеа Проффер (США). Те критики, которые об этом пишут, сослужили писателю плохую службу (44). «Мастер и Маргарита», по ее мысли, является убедительным свидетельством связи постреволюционной русской литературы с традициями русской литературы XIX в. (44, с. 564). Идея же романа, полагает Э. Проффер, состоит в том, что «существуют моральные абсолюты, концепции, которые не подлежат влиянию революций и тираний», что справедливость, «которой нет в этой жизни, может прийти в другой жизни» (44, с. 565). Роман «Мастер и Маргарита» роднит с «Белой гвардией» общая идея – «двусмысленная роль государственной религии в тот критический момент, когда нация заменяет одну религию иной» (44, с. 540).

О «метафоре ада» говорит и Надин Натов[108]: в ее книге «Мастеру и Маргарите» посвящена небольшая глава (36). Эта метафора появляется «на всех уровнях романа путем противопоставления различных сегментов экзистенции во времени и в пространстве, открывая во всем присутствие зла» (36, с. 96). Еще один вид ада, наличествующий в романе, – «ад угрызений совести и воспоминаний о прошлых грехах» (там же). Вводя фантазию и фантасмагорию в нарративную ткань романа, Булгаков «дает реальности новое измерение», поскольку и фантазия, и фантасмагория вплетаются в реальную повседневную жизнь (36, с. 97). Что же касается связи «Мастера и Маргариты» с «Фаустом», то бессмертная поэма Гёте пронизывает роман скорее своим духом, нежели существует конкретное сродство этих произведений, «которое было прослежено в многочисленных статьях» (там же). Вечный мотив человеческого существования – искушение и сопротивление злу – нашел новую интерпретацию в романе Булгакова.

В «древних» главах, отмечает Н. Натов далее, писатель ставил перед собой две задачи: 1) опровергнуть тезис Берлиоза о том, что Иисус никогда не существовал, и 2) показать, что дух Иисуса, воплотившись в образе бродячего философа Иешуа, как и грех Пилата, живут вечно (36, с. 104).

С помощью романа Мастера, который «несет основную этическую нагрузку» (там же), Булгаковым были вновь поставлены проблемы 2000-летней давности – борьба Добра и Зла, жестокость казни невиновного, угрызения совести после совершения преступления, бессмысленность предательства и попытка искупить его актом милосердия (36, с. 104). Эта трактовка Н. Натов не нова: еще в 1971 г. именно так анализировал роман «Мастер и Маргарита» Леонид Ржевский (47).

Поясняя причину создания неканонического, секулярного «Евангелия от Булгакова», Н. Натов относит этот феномен за счет религиозности писателя: он, дескать, не позволил себе переписывать и перефразировать Библию, но с помощью художественного воображения описал события такими, какими они могли бы быть. Вот почему Булгаков «написал версию хорошо известного сюжета и создал свой собственный апокриф» (36, с. 108).

Считается, что М. А. Булгакова как художника можно отнести к европейской романтической традиции (52;15;13). В 1973 г. Ева М. Томпсон назвала Булгакова писателем-философом в том смысле, в котором были «философами великие романтики» (52, с. 64).

Джули Кертис (Великобритания) уточняет: «Булгаков – поздний романтик» (13). Главной же идеей романа «Мастер и Маргарита» она считает тему возмездия, которое ждет художника, отказывающегося творить (13, с. 128). Относя Булгакова к романтической школе, исследовательница отмечает при этом, что его романтизм во многом отличается от подходов большинства постромантиков ХХ в. и, в частности, символистов. С последними Булгакова роднит высокая оценка личности художника и искусства, но ему не присущи ни эмоциональный мистицизм символистов, ни их ранний интровертный эстетизм и всеобъемлющая озабоченность красотой. Глубокая пропасть пролегает, согласно Кертис, между Булгаковым и символистами, особенно в области поэтической структуры и языка М. А. Булгаков стоит ближе к акмеистам и О. Э. Мандельштаму, чем к символистам и Андрею Белому (13, с. 180). Однако при этом он остается глубоко (почти до анахронизма) укорененным в романтической традиции (13, с. 193).

Какие же элементы романтизма присутствуют в творчестве Булгакова? Во-первых, это знаменитая «романтическая ирония», во-вторых, включение в текст героя – писателя, чьи суждения и опыт совпадают с авторскими. В-третьих, изображение героя, стоящего на пороге смерти, а следовательно, – Суда Божьего (13, с.202). Что же касается непосредственно романа «Мастер и Маргарита», то Дж. Кертис считает его «уникальным шедевром, равного которому трудно найти в русской литературе или в любой из западноевропейских литератур» (13, с. 129).

Идея подхода к Булгакову как к художнику, которого можно отнести к европейской романтической традиции, содержится также и в книге Т. Р. Н. Эдвардса «Три русских писателя и иррациональное: Замятин, Пильняк, Булгаков» (15). Т. Р. Н. Эдвардс относит М. Булгакова (вместе с Е. Замятиным и Б. Пильняком) к тем русским писателям, которые в традициях Достоевского отрицают «технологическую утопию». Что же касается конкретно Булгакова, то ему вдобавок свойственно, по мнению Эдвардса, «имплицитное и фундаментальное отрицание советского настоящего» (15, с. 146). Писатель утверждает в романе «Мастер и Маргарита», что повседневная реальность Москвы столь абсурдна, что бессмысленно воспринимать ее рационально, она непременно должна встретиться с другим видом абсурда. Центральная идея романа, по Эдвардсу, – утверждение трансцендентной духовности человека, и к ней сходятся все нити повествования. При помощи «романа Мастера» Булгакову удалось исследовать значение событий, сопровождавших распятие Христа. Это представляет собою развитие темы, наиболее важной для русских писателей XIX в. – Достоевского и Льва Толстого (15, с. 146).

Все прочтения «Мастера и Маргариты» в качестве социально-политической аллегории, пишет Э. Барретт, в лучшем случае частичны, ибо предлагают несколько интригующих разрозненных деталей, не давая убедительной интерпретации романа в целом (4). Идея же романа состоит, по Барретту, в том, что любовь и искусство, трагически разъединенные в земном мире, сливаются в совершенном симбиозе в мире сверхъестественном.

В 1974 г. М. О. Чудакова написала о пометах писателя на страницах брошюры П. А. Флоренского «Мнимости в геометрии» (1922). Исследовательнице представляется «едва ли не бесспорным», что страницы книги дали «художественный толчок мысли писателя. И уж во всяком случае без них не могут быть достаточно полно поняты особенности художественного времени-пространства заключительных глав»[109]. Булгаков подчеркнул слова Флоренского о том, что, «разрывая время, “Божественная Комедия” неожиданно оказывается не позади, а впереди нам современной науки»[110], и поставил на полях восклицательный знак. После публикаций М. О. Чудаковой булгаковеды (особенно зарубежные) начали искать зависимость концепции романа «Мастер и Маргарита» от разработки П. А. Флоренским возможных применений его теории мнимостей.

В «Мнимостях в геометрии» Флоренский по-новому освещает и обосновывает «Дантово миропредставление, которое наиболее законченно выкристаллизовалось в “Божественной Комедии”»[111]. В § 9 «Мнимостей в геометрии» философ, по его собственным словам, предложил «математический анализ и использование в геометрии поэтических образов как выражение некоего психологического фактора», предвосхитив тем самым и математическую поэтику, и прикладную психоэстетику, и современную философско-психологическую эстетику[112]. Открытие же Флоренского состоит в доказательстве того, что Данте символическим образом выразил чрезвычайно важную мысль о природе и о неэвклидовом пространстве.

Напомнив, что в комментариях на «Божественную Комедию» обычно приводится чертеж «Дантова пути», Флоренский показывает, что этот чертеж нисколько не соответствует ни повествованию Данте, ни основам Дантовой космологии, поскольку поверхность, по которой движется Данте во время нисхождения по кругам Ада, есть поверхность односторонняя, а Дантово пространство построено по принципу эллиптической геометрии.

О том, что теория П. А. Флоренского «эстетически привлекательна», в 1978 г. писали Брюс Бити и Филис Пауэлл (6, с. 253). Спустя несколько лет Дж. Кертис уже утверждает, что Булгаков «вдохновился книгой Флоренского для создания общей концепции “Мастера и Маргариты”» (13, с. 150). Э. Барретт также признает, что прочтение «Божественной Комедии» П. А. Флоренским имело «зародышевое» влияние на метафизическую концепцию последнего булгаковского романа (4, с. 301)[113].

Два мира «Мастера и Маргариты» – земной и космический – предлагают схему, считает исследователь, весьма схожую с той, которую очертил Флоренский. Однако тут же добавляет, что читатель, обратившийся к книге Флоренского за прямыми ответами на те сложные вопросы, которые заключены в эпилоге булгаковского романа, «должен приготовиться к разочарованию» (4, с. 301). Словом, возможность применения теологической схемы «Божественной Комедии» для разрешения «остаточных трудностей» «Мастера и Маргариты» Э. Барреттом категорически отрицается (там же).

По мнению новозеландского булгаковеда, наиболее продуктивна при выявлении литературных источников романа «Мастер и Маргарита» генетическая связь этого произведения с «Фаустом» Гёте, хотя Мастер, пишет он, – это «несомненно Фауст для бедных» (4, 301), а встреча его с Воландом в целом значительно менее величественна и трагична, чем противостояние Фауста Мефистофелю. И тем не менее встреча Мастера с Воландом «вызывает глубокое чувство жалости к миру, в котором фаустианское в человеке редуцировано до такого жалкого состояния, что роль дьявола в нем – разжечь пламя, дабы этот мир исчез навсегда» (4, с. 301–302).

На вопрос, принадлежит ли «закатный» булгаковский роман к советской литературе, Э. Барретт отвечает утвердительно, хотя с оговоркой, что частично это произведение можно отнести к русской литературе XIX в., ибо оно восходит к Гоголю и Достоевскому, прочтенным и воспринятым сквозь призму символизма. «Мастер и Маргарита», считает он, – постсимволистский религиозный роман, ибо оппозиция «двух миров» является в нем источником смеха, а не страха, как это было в «Серебряном голубе» Андрея Белого и в «Мелком бесе» Федора Сологуба.

Булгаковеды неоднократно писали об апокрифических гностических и манихейских истоках романа «Мастер и Маргарита» (10; 16; 27; 45; 46; 53; 55). Гностические идеи занимали, как известно, важное место и в символистской традиции, отчего неудивительно, что они наличествуют в романе символистской ориентации, каковым является «Мастер и Маргарита».

Называя «Мастера и Маргариту» «двойным романом» (4 с. 104), Э. Барретт подразделяет его интерпретации на «монистические», т. е. находящие в тексте две вариации одной и той же темы, и «плюралистические», ставящие во главу угла эстетический анализ (4, с. 112). Впрочем, возможен, по мнению исследователя, и «срединный подход» (4, с. 116), т. е. нахождение основного связующего звена между двумя повествовательными рядами, каковым считается параллель «Воланд – Иешуа», а точнее – появление в каждом из повествований «таинственного незнакомца» из иного мира и его столкновение с представителями мира земного (4, с. 170). Загадочная связь между Воландом и Иешуа, в свою очередь, сопоставляется с центральными фигурами христианства – Иисусом и сатаной.

Прежде всего Э. Баррет стремится ответить на вопрос, кто же такой Воланд в романе – «иностранный профессор», Мефистофель, дьявол или «инструмент возмездия» (4, с. 156), одновременно являющийся «пятым евангелистом» (4, с. 160). Отвергая затем каждый из вышеназванных вариантов, исследователь заявляет, что «аллюзия на конвенциональный образ дьявола служит для установления идентичности Воланда только в негативном смысле: Воланд не является сатаной из Откровения св. Иоанна» (4, с. 170). Действия Воланда в «Мастере и Маргарите» показывают, что речь идет о «гностическом вестнике», т. е., согласно учению гностиков, о сверхъестественном существе, периодически появляющемся на Земле с посланием, которое обещает (если будет верно расшифровано) «возможность божественного просветления» (4, с. 171).

«Роман в романе» имеет трехчастную структуру – рассказ Воланда (гл. 2), сон Бездомного (гл. 16) и роман Мастера (гл. 25, 26). Однако эти три компонента идентичны «продукту единого нарративного акта – роману Мастера» (4, с. 197). Если рассмотреть каждую из трех частей «романа в романе» в отдельности, окажется, что речь в них идет о трусости Пилата, об агонизирующем бессилии Левия Матвея и, наконец, о сомнительном выполнении Афранием своего долга. В жанровом смысле мы здесь имеем дело с «трагической драмой» (гл. 2), с насыщенной черным юмором трагикомедией (гл. 16) и с «неразрешенной двусмысленностью» (гл. 25, 26) (4, с. 198). Так что «роман о Понтии Пилате», как именует его сам Мастер, – название, хотя, возможно, «подходящее, но неточное», поскольку совсем не отражает сюжета о Левии Матвее (4, с. 220). Что же касается образа Иешуа, то трансцендентное его значение остается скрытым, и задача Воланда – только приподнять вуаль, поскольку в соответствии с гностической традицией высшая вселенская истина всегда находится за семью печатями и даже самые посвященные из смертных полностью ее осознать не могут.

Подлинная цель прибытия Воланда в Москву – бал сатаны и события, за ним последовавшие. Мастер и Маргарита – объекты «тайного послания», принесенного «гностическим вестником» Воландом (4, с. 234). Впрочем, только после своей физической смерти Мастер может понять, что именно должен сообщить ему Воланд, поскольку, согласно учению гностиков, конец физического существования освобождает индивида от пут земной сферы, «позволяя ему приблизиться к постижению высшей мудрости» (4, с. 259). Пройдя серию испытаний, уготованных ей Воландом и его присными, Маргарита также вступает в сверхъестественный мир, полностью осознавая грандиозный моральный порядок, где она должна будет продолжать играть роль носительницы любви и самопожертвования. Любовь и искусство, трагически разъединенные в земном мире, сливаются в совершенном симбиозе в мире сверхъестественном.

Э. Барретт не склонен рассматривать эпиграф к роману как «сконденсированную констатацию значения», а предлагает поиск «риторического взаимоотношения» между эпиграфом и романом (4, с. 296). Это, с одной стороны, ведет к раскрытию тайны Воланда как «гностического вестника», а с другой – «усложняет простую идентификацию Воланда и Мефистофеля» (4, с. 297).

Эпилог «Мастера и Маргариты» имеет явную анти-апокалиптическую направленность и является важной импликацией общей «метафизической схемы» (4, с. 305). Посредством пародийного «обратного хода» Булгаков показывает, что его мировоззрение не эсхатологично, что путь в надмирские сферы отнюдь не сопряжен с концом земного мира. Но, с другой стороны, читателя приглашают посмеяться и над желанием принять «научное» объяснение сверхъестественного, и над убогой ментальностью, исключающей даже возможность приятия такового (там же).

Интерпретация романа в монографии Э. Барретта «Между двумя мирами: Критическое введение к “Мастеру и Маргарите”» (4), на наш взгляд, наиболее примечательна во всей англоязычной «булгакиане» 1967–1989 гг.

Содержательна трактовка творчества Михаила Булгакова и в книге Эллендеи Проффер «Булгаков: жизнь и творчество» (44). Здесь следует сказать, что именно Эллендеа Проффер стала инициатором выпуска (с 1982 г.) десятитомного собрания сочинений М. А. Булгакова на русском языке в принадлежащем ей издательстве «Ардис» (г. Анн-Арбор, США). Анализ «символического пласта» ранней прозы Булгакова («Записки на манжетах», публикации в газете «Накануне» и в ее «Литературном приложении», фельетоны для «Гудка», «Записки юного врача» и др.) позволяет Э. Проффер сказать, что вся проза эта о том, почему революция «была нужна» (44, с. 95). Аллегория снежной бури, изображение мрачного хаоса за окнами уютной комнаты (символизирующей цивилизацию) напоминает исследовательнице поэму Блока «Двенадцать», значение которой, по ее мнению, «столь же двусмысленно», как и значение ранней прозы Булгакова (44, с. 95).

Достоинство ранней «полу-автобиографической прозы» писателя видится автору книги «Михаил Булгаков» Надин Натов главным образом в выразительно-изобразительной силе, ибо его ранняя проза помогает «воссоздать исторический и социальный фон, а также психологическую и эмоциональную атмосферу», в которой он жил (36, с. 22).

«Дьяволиада», «Роковые яйца», «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна», «Похождения Чичикова», «Китайская история» одними исследователями рассматриваются как блестящая сатира (44, с. 121; 14). Другие булгаковеды считают, что в этих произведениях писатель продемонстрировал упрощенное понимание действительности. Э. К. Райт, например, полагает, что Булгаков видит вокруг себя только беспорядок, всеобщее смятение и бессмысленную суету (57). Фантастическим гротеском, призванным подчеркнуть абсурдность новой нестабильной буржуазии, Н. Натов называет «Дьяволиаду» и «Похождения Чичикова» (36, с. 39).

Сравнительная легкость, с которой произведения Булгакова могут быть разделены на фантастические и те, в которых область фантастического только затрагивается, пишет Т. Р. Н. Эдвардс, показывает, что, несмотря на очевидное восхищение «экстраординарным, иррациональным и сверхъестественным», писатель не позволяет себе увлекаться фантастическим ради фантастического, а «входит в эту сферу намеренно и с определенной целью» (15, с. 138). Повесть «Роковые яйца», убежден Т. Н. Р. Эдвардс, во многом демонстрирующая влияние на М. А. Булгакова романа Г. Уэллса «Пища богов», все же произведение более зрелое, чем «Дьяволиада», хотя и в ней наука и техника находятся под подозрением не только с точки зрения бытовой, но и политической (автор считает, что, говоря о «западном» немецком происхождении аппарата профессора Персикова, писатель имел в виду немецкое происхождение марксизма)[114].

Э. Проффер полагает, что «Собачье сердце» – лучшая сатирическая повесть советской эпохи (44, с. 123). «Конечно, – пишет исследовательница, – никто никогда не сможет точно сказать, каковы были намерения писателя, но, судя по всему… в “Собачьем сердце” Булгаков в первый и последний раз неоднозначно высказал то, что накопилось у него на душе» (44, с. 131).

Для Т. Р. Н. Эдвардса профессор Преображенский из «Собачьего сердца», как и профессор Персиков из «Роковых яиц», – предшественники Воланда. Хотя «Собачье сердце», по его мнению, имеет аналогом «Остров доктора Моро» Г. Уэллса, подход Булгакова, использующего сочетание ужасающего и комического, конечно, более своеобразен (15, с. 146). Вторит Т. Р. Н. Эдвардсу и Н. Натов, когда пишет, что структура «Собачьего сердца» предвосхитила структуру «Мастера и Маргариты» (36, с. 44).

В англоязычном булгаковедении считается, что ведущая тема «Белой гвардии» – «человек и история». Э. К. Райт называет этот роман «Войной и миром» в миниатюре (57, с. 71). «Литературным предшественником» «Белой гвардии» числят обычно «Голый год» (1922) Б. Пильняка, но Э. Проффер замечает, что сходство здесь чисто внешнее, ибо «Белая гвардия» содержит минимум самоцензуры, да к тому же Булгаков «умеет позволить своим героям быть одновременно неправыми и симпатичными» (44, с. 189). Писатель совершил невероятное – «его ошибающиеся герои живут, и хотя страдание изменяет их, они все равно остаются достойными людьми» (44, с. 181). И, наконец, Н. Натов пишет, что символика, зловещие предчувствия, видения и сны, которыми насыщена «Белая гвардия», «позволяют автору трансцендировать реальность и события действия в историческом и профетическом контекстах, одновременно раскрывая сущность морали протагонистов» (36, с. 54).

Пристальное внимание некоторых англоязычных критиков привлекает булгаковская «Мольериана»: «Жизнь господина де Мольера», «Кабала святош (Мольер)», «Полоумный Журден (Мольериана в трех действиях)» и перевод «Скупого» (12; 13; 36; 44). Так, например, Дж. Кертис прослеживает параллельные места в «Жизни господина де Мольера» и в «Жизни Мольера» Ж.-Л. Галлуа Гримаре (Париж, 1705). В ряде случаев, показывает Дж. Кертис, речь идет о дословном переводе, хотя, цитируя почти дословно некоторые страницы книги Гримаре, Булгаков добавляет собственные психологические характеристики и детали (13, с. 54–55). Проанализировав литературные и биографические источники «Мольерианы»[115], исследовательница приходит к выводу, что читатель не сможет оценить все нюансы булгаковской интерпретации биографии Мольера, если он недостаточно хорошо знаком с темой (13, с. 60). Здесь все же следует напомнить, что М. О. Чудакова сообщила еще в 1974 г., что М. А. Булгаков пользовался репринтным парижским изданием книги Гримаре, выпущенным в 1930 г., когда работал над «Мольерианой». Книга же Дж. Кертис вышла в свет в 1987 г.

Интерес Булгакова к жизни и творчеству Мольера Н. Натов объясняет следующими причинами: 1) Булгаков ценил у Мольера гротескную «карнавализацию», которая была близка его собственному творчеству[116]; 2) писатель желал глубже вникнуть в блестящую сценическую технику мольеровских пьес и найти общее в судьбе французского драматурга со своей жизнью; 3) Мольер стал для Булгакова символом вечной силы подлинного искусства (36, с. 81).

«Мольериана» М. А. Булгакова освещена и в книге Э. Проффер (44, с. 342–343, 363–364, 367–372, 421–444 и др.). Это не жизнеописание великого художника, с каковыми мы часто встречаемся во второстепенной биографической литературе (особенно советской), пишет она, а портрет Мольера-профессионала, которому «удается преодолеть миллион препятствий, стоящих на пути подлинного таланта, который упорно продолжает творить и в конце концов побеждает» (44, с. 372). И Мольер, и Булгаков понимали, что живут для того, чтобы творить, а если и прибегали к самоцензуре, то лишь чтобы смягчить отношение к себе власть предержащих и литературных критиков.

«Театральный роман», по определению Э. Проффер, – шутка, «роман с ключом» о литературном и театральном московском мире 20–30-х годов, насыщенный свежими образами и комическими деталями, роман, для которого характерна «обычная булгаковская комбинация элегантности и неожиданной приземленности» (44, с. 460). Если бы писатель, считает исследовательница, завершил роман, тот не стал бы шедевром, но «открытая концовка» делает «Театральный роман» вообще не поддающимся художественной оценке (44, с. 471).

Э. К. Райт (57) видит в «Театральном романе» комбинацию плохо склеенных комических эпизодов, которые далеки от реальной действительности и не имеют определенной цели, хотя и признает роман достойным предшественником «Мастера и Маргариты». Н. Натов находит в этом романе лишь «драму человека, который не получил признания и чья мечта посвятить всю жизнь театру рухнула, так и не осуществившись» (36, с. 47).

Несколько слов о рецепции драматургии М. А. Булгакова в англоязычной критике. Наиболее интересны трактовки «Батума», тогда как «Дни Турбиных», «Бег», «Зойкина квартира», «Последние дни (Пушкин)» и другие пьесы оцениваются весьма традиционно (1;30; 33; 44; 52; 57). Что же касается «Батума», то Э. Проффер, в частности, объясняет появление этой темы тем, что «Булгакова вообще интересовали тираны, а Сталин был не кем иным, как булгаковским Людовиком XIV и Николаем I в одном лице». Но ведь нельзя надеяться, что в то время писатель «мог бы написать честную пьесу о тиране в облике молодого революционера» (44, с. 516).

* * *

Читатель настоящей книги, возможно, задается вопросом, почему мы отказались от определения «достоверности» либо «недостоверности» тех или иных интерпретаций произведений М. А. Булгакова или отдельных их эпизодов. Позиция эта избрана сознательно. Дело в том, что интерпретация произведения литературы зачастую является оригинальным текстом, к которому целиком и полностью подходит изречение средневековых схоластиков «de gustibus et coloribus non est disputandum» (о вкусах и цветах не спорят). Иными словами, истолкование шедевра словесного художественного творчества (в целом или его частностей) – это сочинение на предложенную тему, отражающее внутренний мир интерпретатора.

И еще вопрос: «Какой из представленных выше двух подходов в рассмотрении художественного произведения – социально-политический или философско-эстетический – предпочтительнее, плодотворнее?» Ответ позаимствуем у М. М. Бахтина, который писал, что овеществление, т. е. освещение текста не другими текстами, а внетекстовой вещной действительностью, неизбежно приводит к исчезновению бесконечности и бездонности значения. Раскрыть же, прокомментировать и углубить смысл можно лишь при помощи других смыслов (т. е. посредством философско-художественной интерпретации), отчего истолкование символических структур уходит в бесконечность символических значений.[117]

Список литературы

1. Amory M. Inland story // Spectator. – L., 1982. – Vol. 249, N 8041. – P. 27–28.

2. A pictorial biography of Mikhail Bulgakov / Ed. by Proffer E. – Ann Arbor, 1984. – 150 p.

3. Barratt A. Apocalypse or revelation?: Man and history in Bulgakov’s «Belaya gvardia» // New Zealand Slavonic j. – Wellington, 1985. – N 1. – P. 105–132.

4. Barratt A. Between two worlds: A crit. introd. to «The Master and Margarita». – Oxford, 1987. – VIII, 347 p.

5. Beatie B. A., Powell Ph. W. Story and symbol: Notes toward a structural analysis of Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Russ. lit. triquart. – Ann Arbor, 1978. – N 15. – P. 219–238.

6. Beatie B. A., Powell Ph. W. Bulgakov, Dante and relativity // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 250–270.

7. Beaujour E. The uses of witches in Fedin and Bulgakov // Slavic rev.

Stanford, 1974. – Vol. 33, N 4. – P. 695–707.

8. Bethea D. M. The shape of Apocalypse in modern Russian fiction. – Princeton (N.J.), 1989. – XIX, 307 p.

9. Bethea D. M. History as hippodrome: The apocalyptic horse and rider in «The Master and Margarita» // Russ. rev. – Stanford, 1982. – Vol. 41, N 4. – P. 373–399.

10. Blake P. A bargain with the Devil // New York Times book rev. – 1967. – Oct. 22. – P. 1, 71.

11. Burgin D. Bulgakov’s early tragedy of the scientist-creator: An interpretation of «The heart of a dog» // Slavic & East Europ. j. – Tucson, 1978. Vol. 22. – N 4. – P. 494–508.

12. Chambers T. Bulgakov’s Molieriana // Essays in poetics. – Keele, 1977. – Vol. 2. – P. 1–26.

13. Curtis J.A.E. Bulgakov’s last decade: The writer as hero. – Cambridge etc., 1987. – XI, 256 p.

14. Doyle P. Bulgakov’s satirical view on revolution in «Rokovye iaitsa» and «Sobach’e serdtse» // Canad. Slavonic papers. – Toronto, 1978. – Vol. 20, N 4. – P. 467–482.

15. Edwards T.R.N. Three Russian writers and the irrational: Zamyatin, Pil’nyak, and Bulgakov // Cambridge etc., 1982. – 220 p.

16. Ericson-jr.E.E. The Satanic incarnation: Parody in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Russ. rev. – Stanford, 1974. – Vol. 33, N 1. – P. 20–36.

17. Fiene D. A comparison of the Soviet and «Possev» editions of «The Master and Margarita» with a note on interpretation of the novel // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 330–354.

18. Fiene D. A note on May eve, Good Friday, and the full Moon in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Slavonic & East Europ. j. – Tucson, 1984. – Vol. 28, N 1/3. – P. 533–537.

19. Fleming S. Bulgakov’s use of the fantastic and grotesque // New Zealand Slavonic j. – Wellington, 1977. – N 2. – P. 29–42.

20. Frank M. The mystery of the Master’s final destination // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 287–294.

21. Ginsburg V. Letter to the editor // New York Times book rev. – 1968. – Jan.14. – P. 36–37.

22. Glenny M. Mikhail Bulgakov // Survey. – L., 1967. – Vol. 65. – N 10. – P. 3–14.

23. Glenny M. Existential thought in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Canad.-Amer. Slavic studies. j. – Vol. 15, N 2/3. – P. 238–249.

24. Haber E. S. The mythic structure of Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Russ rev. – Stanford, 1975. – Vol. 34, N 4. – P. 382–409.

25. Hayward M. Writers in Russia: 1917–1978. – N.Y., 1983. – LXXVI, 340 p.

26. Hoisington S. Fairy-tale elements in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Slavic & East Europ. j. – Tucson, 1981. – Vol. 25, N 1. – P. 44–55.

27. Hunns D. J. Soviet acceptance of Biblical Jesus Christ? // Time. – L., 1975. – March 1. – P. 14.

28. Kejna-Sharratt B. Narrative techniques in «The Master and Margarita» // Canad. Slavonic papers. – Toronto, 1974. – Vol. 16. – P. 1–12.

29. Kejna-Sharratt B. The tale of two cities: The unifying function of the setting in Mikhail Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Forum for modern language studies. – Edinburgh, 1980. – Vol. 14. – P. 331–340.

30. (M. Bulgakov) // Russ. lit. triquart. – Ann Arbor, 1978. – N 15. – P. 1–340.

31. Mahlow E. N. Bulgakov’s «The Master and Margarita»: The text as a cipher. – N.Y., 1975. – 202 p.

32. Mason J. H. Dramatists on stage // Times lit. suppl. – L., 1982. – Aug. 27. – N 4143. – P. 922.

33. Milne L. M. A. Bulgakov and «Dead souls»: The problem of adaptation // Slavonic & East Europ. rev. – L., 1974. – Vol. 52, N 128. – P. 420–440.

34. Milne L. The Master and Margarita: A comedy of victory. – Birmingham, 1977. – /4/, 55 p.

35. Natov N. A bibliography of works by and about Mikhail A. Bulgakov // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 457–465.

36. Natov N. Mikhail Bulgakov. – Boston, 1985. – VII, 144 p.

37. Nemec-Ignashev D. Soviet Russian and East European postmodernism // Slavic & East Europ. j. – Tucson, 1987. – Vol. 32, N 1. – P. 110–126.

38. Pearce C. A closer look at the narrative structure in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Canad. Slavonic papers. – Toronto, 1980. – Vol. 22, N 4. – P. 358–371.

39. Piper D.J.B. An approach to «The Master and Margarita» // Forum for modern language studies. – Edinburgh, 1971. – Vol. 7. – P. 134–157.

40. Pope R. W. F. Ambiguity and meaning in «The Master and Margarita»: The role of Afranius // Slavic rev. – Stanford, 1977. – Vol. 36, N 1. – P. 1–24.

41. Pritchett V. S. Surgical spirit // New statesman. – L., 1975. Vol. 89, N 2309. – P. 807.

42. Proffer E. «The Master and Margarita» // Major Soviet writers. – L. etc., 1973. – P. 388–411.

43. Proffer E. An international bibliography of works by and about Mikhail Bulgakov. – Ann Arbor, 1976. – 133 p.

44. Proffer E. Bulgakov: Life and work. – Ann Arbor, 1984. – XVI, 670 p.

45. Pruitt D. St. John and Bulgakov: The model of a parody of Christ // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 312–320.

46. Rosenthal R. Bulgakov’s sentimental Devil // New leader. – N.Y., 1967. – Nov. 20. – P. 18–19.

47. Rzhevsky L. Pilate’s sin: Cryptography in Bulgakov’s novel «The Master and Margarita» // Canad. Slavonic papers. – Toronto, 1971. – Vol. 13, N 1. – P. 1–19.

48. Sahni K. Mikhail Bulgakov’s place in Soviet literature // J. of the School of language. – New Delhi, 1974–1975. – Vol. 2, N 2. – P. 56–64.

49. Stafford J. A masterpiece // Book world. – Wash., 1967. – Oct. 15. – P. 3, 20–21.

50. Stenbock-Fermor E. Bulgakov’s «The Master and Margarita» and Goethe’s «Faust» // Slavic & East Europ. j. – Tucson, 1969. – Vol. 13, N 3. – P. 309–325.

51. Taranovski-Johnson V. The thematic function of the narration in «The Master and Margarita» // Canad. Slavonic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 271–286.

52. Thompson E. The artistic world of Mikhail Bulgakov // Russ. lit. – The Hague; Paris, 1973. – Vol. 2, N 5. – P. 54–64.

53. Tikos L. Some notes on the signifi cance of Gerbert Aurillac in Bulgakov’s «The Master and Margarita» // Canad.-American Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 15, N 2/3. – P. 321–329.

54. Weeks L. Hebraic antecedents in «The Master and Margarita» // – Slavic rev. – Stanford, 1984. – Vol. 43, N 1/3. – P. 224–241.

55. Williams G. Some diffi culties in the interpretation of Bulgakov’s «The Master and Margarita» and the advantages of a Manichean approach, with some notes on Tolstoi’s infl uence on the novel // Slavonic & East Europ. rev. – L., 1990. – Vol. 68, N 2. – P. 234–256.

56. Wright A. C. Satan in Moscow: An approach to Bulgakov’s «The Master and Margarita» // PMLA. – N.Y., 1973. – Vol. 88, N 5. – P. 1162–1172.

57. Wright A. C. Mikhail Bulgakov: Life and interpretations. – Toronto etc., 1978. – VIII, 324 p.

58. Wright A. C. Mikhail Bulgakov’s developing world view // Canad.-Amer. Slavic studies. – Montreal, 1981. – Vol. 25, N 2/3. – P. 151–166.

Михаил Булгаков и Надежда Крупская

Кдвум датам – рождения и смерти Надежды Константиновны Крупской, которые обе по воле судьбы пришлись на февраль месяц, газета «Московская правда» 5 марта 1999 г. опубликовала заметку Владимира Приходько «Была ли Крупская хунвейбинкой?», в которой рассказывалось, как вдова Ульянова-Ленина, дочь поручика русской армии Крупского трудилась на ниве народного просвещения. Автор заметки вспоминает лишь о двух эпизодах – о ее запрете, а затем и о ее разрешении на переиздание сказки Корнея Чуковского «Крокодил» и о статье Крупской по случаю выхода в свет романа «Земля» американской писательницы Перл Бак. Крупская затеяла в своей статье спор с автором предисловия к этому роману, прозаиком Сергеем Третьяковым, чей вульгарно-социологический пафос возмутил вдову Ульянова. «Людей нельзя бранить за то, что не знали того, что мы знаем. Уважим в ней (Крупской – И. Г.) стремление к идеалу и надежды, которые не сбылись», – заканчивал Владимир Приходько свою заметку (6).

О том, как Крупская помогла Михаилу Булгакову в тяжелейший, можно сказать даже критический, момент его жизни, писатель поведал в небольшом рассказе «Воспоминание…», написанном в 1924 г. в связи со смертью Ленина. «У многих, очень многих, есть воспоминания, связанные с Владимиром Ильичом, – пишет Булгаков, – и у меня есть одно. Оно чрезвычайно прочно, и расстаться с ним я не могу. Да и как расстаться, если каждый вечер, лишь только серые гармонии труб нальются теплом и приятная волна потечет по комнате, мне вспоминается и желтый лист моего знаменитого заявления, и вытертая кацавейка Надежды Константиновны…» (2, с. 144).

27 января 1924 г. Михаил Булгаков опубликовал очерк «Часы жизни и смерти», написанный, как отметил сам автор, «с натуры». В очерке шла речь о том, что «рабочая Москва идет поклониться праху великого Ильича» (1, с. 569). Булгаков пишет: «Лежит в гробу на красном постаменте человек. Он желт восковой желтизной, а бугры лба его лысой головы круты. Он молчит, но лицо его мудро важно и спокойно… Все ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда» (1, с. 570–571).

У М. А. Булгакова имелась личная причина скорбеть о смерти Ленина, причина, о которой он написал в упомянутом выше рассказе «Воспоминание…», опубликованном в 1–2 номере журнала «Железнодорожник» за 1924 г.

В 20-х числах сентября 1921 г. Булгаков приехал в Москву. «Два часа ночи. Куда же идти ночевать? Домов-то, домов-то! Чего проще… В любой постучать. Пустите переночевать. Вообража-аю!», вспоминал писатель в «Записках на манжетах» (2, с. 121). Два дня Булгаков походил по Москве и нашел работу. 30 сентября 1921 г. он пишет заявление: «Прошу о зачислении меня на должность секретаря Лито. Михаил Булгаков». Лито – это был Литературный отдел Главполитпросвета Наркомпроса. Приказом от 1 октября 1921 г. Михаил Афанасьевич Булгаков был зачислен на искомую должность и начал служить. Работа в Лито была нетрудной. В обязанности секретаря Лито вменялось «общее руководство всей письменной работой, направление бумаг, ведение протоколов коллегии Лито, деловая переписка с лицами и учреждениями, проведение в жизнь постановлений заседаний коллегии, доклады заведующему или заместителю о текущей работе и общее наблюдение за работой канцелярии» (7, с. 151). Кроме того сотрудники Лито составляли лозунги о помощи голодающим Поволжья и готовили к выпуску сборники стихов поэтов-классиков. Председателем Главполитпросвета, куда входил Лито, с 1920 г. была Надежда Константиновна Крупская.

«И тут в безобразнейшей наготе передо мной стал вопрос… о комнате», – вспоминал писатель. Он отправился в жилотдел, простоял в очереди шесть часов, и в конце концов ему сказали, что он может получить комнату через два месяца. «В двух месяцах приблизительно 60 дней, и меня очень интересовал вопрос, где я их проведу. Пять из этих ночей, впрочем, можно было отбросить: у меня было 5 знакомых семейств в Москве». Пять ночей Булгаков, действительно, провел у знакомых: спал на кушетке в передней, на стульях, а один раз – на газовой плите. На шестой день он пошел ночевать на Пречистенский бульвар. «Он очень красив, этот бульвар, в ноябре месяце, но ночевать на нем нельзя больше одной ночи в это время. Каждый, кто желает, может в этом убедиться». Поняв после ночевки на бульваре, что Москву придется покинуть, Булгаков отправился на Брянский вокзал, чтобы уехать в Киев, к родным. Но у самого Брянского вокзала случилось чудо: Булгаков встретил своего приятеля, у которого была отдельная комната в Москве. Тот сказал: «Ночуй. Но только тебя не пропишут».

И начались мытарства с пропиской «на совместное жительство», как тогда говорили. Председатель домового управления «медными глазами» смотрел на дыры булгаковского полушубка и в прописке ему отказывал. Так продолжалось больше пяти дней, а на шестой явился какой-то человек и заявил, что если Булгаков не уйдет из комнаты приятеля сам, его уведет милиция. В отчаянии он ночью при восковых свечах написал нечто, начинавшееся словами: «Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину». На службе утром все хохотали, увидев лист, писанный при восковых свечах. «Вы не дойдете до него, голубчик, – сочувственно сказал мне заведующий», – вспоминал Булгаков. Но он дошел до нее, до Надежды Константиновны, и она написала сбоку красными чернилами: «Прошу дать ордер на совместное жительство». И подписала: «Ульянова».

«Я живу. Все в той же комнате с закопченным потолком. У меня есть книги, и от лампы на столе лежит круг. 22 января он налился красным светом, и тотчас вышло в свете передо мной… лицо с бородой клинышком и крутые бугры лба, а за ним в тоске и отчаянье седоватые волосы, вытертый мех на кацавейке и слово красными чернилами – Ульянова». Самое главное, Булгаков забыл тогда ее поблагодарить: «Вот оно неудобно как… Благодарю вас, Надежда Константиновна». Так Михаил Булгаков откликнулся на смерть зятя поручика Крупского – Владимира Ильича Ульянова-Ленина (2, с. 148).

Об этом эпизоде в жизни М. А. Булгакова вспоминала и первая жена писателя Татьяна Николаевна Кисельгоф, и машинистка И. С. Раабен, печатавшая роман «Белая гвардия» (5, с. 94).

Список литературы

1. Булгаков М. Избранные произведения. – Киев, 1990. – 703 с.

2. Булгаков М. Ранняя проза. – М., 1991. – 479 с.

3. Булгаков М. «Я хотел служить народу…» – М. 1991. – 735 с.

4. Галинская И. Запоздалая благодарность // Московская правда. – М., 1999. – 24 мая. – С. 2.

5. Паршин Л. Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова. – М., 1991. – 207 с.

6. Приходько В. Была ли Крупская хунвейбинкой? // Московская правда, 1999. – 5 марта. – С. 4.

7. Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. – М., 1988. – 670 с.

Примечания

1

Краткая литературная энциклопедия. – М.: Советская энциклопедия, 1972. – Т. 7. – С. 426.

2

Литературная энциклопедия терминов и понятий. – М.: НКП «Интелвак», 2001. – С. 752.

3

Акр – примерно 0,4 гектара.

4

Salinger J. D. The Complete uncollected short stories of J. D. Salinger. Vols. 1, 2. – Пиратское издание.

5

Salinger M. A. Dream catcher: A memoir. – N.Y.: Washington Square Press, 2000. – 400 p.

6

«Coming through the rye» – «Вечером во ржи».

7

Иностранная литература. – М., 1960. – № 11.

8

Краткая литературная энциклопедия. – М., Советская энциклопедия, 1968. – Т. 5. – С. 44.

9

Слова из письма М. А. Булгакова жене Елене Сергеевне: «… тебе издалека не видно, что с твоим мужем сделал после страшной литературной жизни последний закатный роман». (Яновская Л. Треугольник Воланда. К истории романа «Мастер и Маргарита» – Киев.

10

Чудакова М. О. Архив М. А. Булгакова: Материалы для творческой биографии писателя // Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина. Отдел рукописей. Записки. – М., 1976. – Вып. 37. – С. 25–151.

11

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 7.

12

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 8.

13

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 8.

14

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 8.

15

Булгаков М. А. Правительству СССР // Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – С. 59.

16

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 16.

17

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 18.

18

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 25.

19

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 44.

20

Яновская Л. Треугольник Воланда. – С. 49.

21

Лосев В. Рукописи не горят // Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – С. 13–18.

22

Лосев В. Рукописи не горят // Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – С. 14–15.

23

Лосев В. Рукописи не горят // Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – С. 16.

24

Лосев В. Рукописи не горят // Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – С. 16.

25

Дневник Елены Булгаковой. – М., 1990. – С. 174.

26

Соколов Б. Булгаковская Энциклопедия. – М., 1996. – С. 303.

27

Яновская Л. Указ. соч. – С. 117, 56–57.

28

Булгаков М. Великий канцлер. – М., 1992. – С. 306.

29

Цит. по: Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – С. 11.

30

Цит. по: Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – С. 11.

31

Тан А. Москва в романе М. Булгакова // Декоративное искусство. – М., 1987. – № 2. – С. 26.

32

Pope R. W. F. Ambiguity and meaning in «The Master and Margarita»: The role of Afranius // Slavic review. – Seattle, 1977. – Vol. 36, N 1. – P. 4.

33

Эльбаум Г. Анализ иудейских глав «Мастера и Маргариты» М. Булгакова. – Ann Arbor, 1981. – С. 93.

34

Они производились в Палестине непрерывно, начиная с XIX в., когда святые места были открыты для ученых и художников христианского мира.

35

Пушкин А. Евгений Онегин. Драмы. – Л., 1949. – С. 221.

36

Яновская Л. Треугольник Воланда. К истории романа «Мастер и Маргарита». – Киев, 1992. – С. 57.

37

Лакшин В. Булгакиада. – Киев, 1991. – С. 7.

38

Дидро Д. Шарден // Искусство. Книга для чтения по истории живописи, скульптуры, архитектуры. – М., 1961. – С. 200.

39

Гёте И.-В. Об искусстве. – М., 1975. – С. 558.

40

Готье Т. Два актера на одну роль. – М., 1991. – С. 149.

41

Гегель Г. В. Ф. Соч. – М., 1938. – Т. 12. – C. 277.

42

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975. – С. 234.

43

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 235.

44

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 237.

45

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 271.

46

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 301.

47

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 314.

48

Бахтин М. М. Указ. соч. – С. 406.

49

Булгаков М. А. Правительству СССР // Лакшин В. Булгакиада. – С. 59.

50

Ревиль А. Иисус Назарянин. – СПб., 1909. – Т. 1. – С. 271.

51

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. – СПб., 1894. – Т. XIIIA(26). – С. 652.

52

К.Р. Царь Иудейский. Драма в четырех действиях и пяти картинах. – СПб, 1914. – С. 54.

53

К.Р. Царь Иудейский. Драма в четырех действиях и пяти картинах. – СПб, 1914. – С. 54.

54

К.Р. Царь Иудейский. Драма в четырех действиях и пяти картинах. – СПб, 1914. – С. 79–80.

55

Эдершейм А. Жизнь и время Иисуса Мессии. – М., 1900. – Т. I. – С. 333.

56

Эдершейм А. Жизнь и время Иисуса Мессии. – М., 1900. – Т. I. – С. 10. Об этом см.: Соколов Б. Булгаковская Энциклопедия. – С. 506.

57

Эдершейм А. Указ. соч. – С. 281.

58

Эдершейм А. Указ. соч. – С. 165.

59

Эдершейм А. Указ. соч. – С. 197.

60

Иллюстрированная полная Библейская Энциклопедия. – М., 1990 (Репринтное издание). – С. 332.

61

Булгаков М. А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. – М., 1973. – С. 307.

62

Сафронов Б. Г. Историческое мировоззрение Р. Ю. Виппера и его время. – М., 1976. – С. 10.

63

Виппер Ю. Иерусалим и его окрестности времен Иисуса Христа. Историко-географическое описание с планом. – М., 1881. – 42 с. – Описание и план прилагаются к рельефным гипсовым изображениям, исполненным по модели Юрия Виппера.

64

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 453.

65

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 12.

66

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 450.

67

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 31.

68

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 450.

69

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 26, 40.

70

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 40.

71

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 455.

72

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 42.

73

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 456.

74

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 435.

75

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 10.

76

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 727.

77

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 3.

78

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 715.

79

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 731.

80

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 732.

81

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 453.

82

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 15.

83

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 728.

84

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 28.

85

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 728.

86

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 41.

87

Булгаков М. А. Указ. соч. – С. 445.

88

Виппер Ю. Указ. соч. – С. 26.

89

Даниэль С. Архитектура в прозе Михаила Булгакова // Вопросы искусствознания. – М., 1994. – № 4. – С. 169.

90

Радзишевский В. Гром не грянет – музей не откроется. Булгаковский ковчег на киевском приколе // Лит. газета. – М., 2001. – 23–29 мая. – С. 9.

91

Паршин Л. Чертовщина в Американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова. – М., 1991. – С. 145–146.

92

Таксонометрия – способ изображения предметов на чертеже при помощи параллельных проекций.

93

«Синедрион» – трактат Вавилонского Талмуда.

94

Галинская И. Л. Загадки известных книг. – М., 1986. – С.112; Галинская И. Л. Ключи даны! Шифры Михаила Булгакова // Булгаков М. Мастер и Маргарита. – М., 1989. – С. 295–296.

95

О влиянии творчества Э. Т. А. Гофмана на роман «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова см. также: Галинская И. Л. Загадки известных книг. – М., 1986. – С. 89–94.

96

Адамович М. Юдифь с головой Олоферна // Новый мир. – М., 2001. – № 7. – С. 165.

97

Bulgakov M. The Master and Margarita / Transl. by Ginsburg M. – N.Y., 1967. – VIII, 402 p.

98

Bulgakov M. The master and Margarita / Transl. by Glenny M. – L., 1967. – /3/, 445 p.

99

Bulgakov M. Black snow: Theatrical novel / Transl. by Glenny M. – L., 1967. – 224 p.

100

Bulgakov M. Heart of a dog / Transl. by Ginsburg M. – N.Y., 1968. – 123 p.

101

Bulgakov M. The heart of a dog / Transl. by Glenny. M. – L., 1968. – 128 p.

102

Bulgakov M. Life of Monsieur de Molière / Transl. by M. Ginsburg. – N.Y., 1970. – XII, 259 p.

103

Bulgakov M. The white guard / Transl. by M. Glenny. – N.Y., 1971. – 319 p.

104

Bulgakov M. Diaboliad and other stories / Transl. by C. Proffer. – Bloomington, 1972. – XX, 236 p.

105

The early plays of Mikhail Bulgakov / Transl. by C. and E. Proffer. – Bloomington, 1972. – XXVII, 418 p.

106

Bulgakov M. A country doctor’s notebook / Transl. by M. Glenny. – L., 1975. – XI, 177 p.

107

Slavic a. East Europ. j. – Tucson, 1957.

108

Н. Натов – профессор университета Дж. Вашингтона (США), она родилась в Ташкенте, училась вначале в Москве, а затем в ФРГ, Франции и США (36; 61).

109

Чудакова М. Условие существования // В мире книг. – М., 1974. – С. 80.

110

Флоренский П. Мнимости в геометрии: Расширение области двухмерных образов геометрии: Опыт нового истолкования мнимостей. – М., 1922. – С. 45.

111

Флоренский П. Мнимости в геометрии: Расширение области двухмерных образов геометрии: Опыт нового истолкования мнимостей. – М., 1922. – С. 45.

112

Флоренский П. В Политотдел // Лит. газета. – М., 1989. – 5 июля. – № 27. – С. 4.

113

Пространственную структуру романа Булгакова «Мастер и Маргарита» в связи с работой П. А. Флоренского «Мнимости в геометрии» рассмотрел Х. Гюнтер (ФРГ). См. также: Абрагам П. Павел Флоренский и Михаил Булгаков // Филос. науки. – 1990. – № 7. – С. 95–100.

114

О влиянии Г. Уэллса на М. А. Булгакова см.: Rydel Ch. Bulgakov and H. G. Wells // Russ. lit. triquart. – Ann Arbor, 1978. – № 15. – P. 2–5.

115

Вступительные статьи и примечания к изданиям произведений Мольера на русском языке, «Век Людовика XIV» А. Славина (М., 1913), книгу М. Барро «Мольер – его жизнь и литературная деятельность» (СПб., 1891), многочисленные издания на французском языке и др.

116

О том, что творчеству Булгакова присущ «карнавальный характер» (М. Бахтин), впервые написал А. Вулис в послесловии к публикации первой части «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва» (1966, № 11, с. 127–130).

117

Бахтин М. М. К методологии литературоведения // Контекст. 1974. – М., 1975. – С. 207, 209.

Content

Ирина Галинская
Дж. С. Сэлинджер и М. Булгаков в современных толкованиях

Судьба романа Дж. Д. Сэлинджера «Ловец во ржи»

Введение

Писатель-затворник Дж. Д. Сэлинджер

Холден колфилд – незаменимый герой

Лингвостилистический анализ романа «Ловец во ржи»

О русских переводах «Ловца во ржи»

Спустя шестьдесят лет

Мемуары Маргарет Сэлинджер «Ловец мечты»

Заключение

Список литературы

Наследие Михаила Булгакова в современных толкованиях

Введение

Неразрешимый спор в булгаковедении

Ершалаим и его окрестности в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»

Образ среды в прозе Михаила Булгакова

Литературные источники черновых вариантов «древних» глав «Мастера и Маргариты»

Михаил Булгаков и его время глазами нового поколения

«Древние» главы романа «Мастер и Маргарита» в восприятии булгаковедов

Этика, эстетика, поэтика, философия произведений М. А. Булгакова

Рецепция творчества М. А. Булгакова в англоязычной критике

Михаил Булгаков и Надежда Крупская

Примечания